Ричард К. Морган

Видоизмененный углерод

Такеси Ковач: Видоизмененный углерод. Сломленные ангелы. Пробужденные фурии

Видоизмененный углерод

Эта книга посвящается моим отцу и матери.

ДЖОНУ

за железное терпение и необыкновенную твёрдость духа перед лицом невзгод.

МАРГАРЕТ

за раскалённую добела ярость, в которой находилось место как состраданию, так и несгибаемой стойкости

Пролог

За два часа до рассвета я сидел на обшарпанной кухне и курил позаимствованную у Сары сигарету, прислушивался к буре и ждал. Миллспорт давно обезлюдел и затих, но один из потоков Предела по-прежнему накатывал на мелководье. Шум прибоя разносился по пустынным улицам. Ветер гнал со стороны водоворота густой туман, капли воды ниспадали на город складками муслина и покрывали окна кухни мутной пеленой.

Возбужденный нейрохимией, я в пятидесятый раз за ночь осмотрел снаряжение, разложенное на поцарапанном деревянном столе. Сарин осколочный пистолет «Хеклер-Кох» тускло блестел в полумраке, готовый принять обойму в зияющее отверстие рукоятки. Оружие убийцы, компактное и полностью бесшумное. Рядом лежали обоймы. Чтобы различать боеприпасы, Сара обмотала их изолентой: зелёной – усыпляющие пули, чёрной – с паучьим ядом. Большинство обойм на столе – с чёрной изолентой. Почти все зелёные Сара израсходовала вчера ночью на охранников биокорпорации «Джемини».

Мой оружейный запас не столь изысканный. Огромный серебристый «Смит-Вессон» и четыре последние гранаты с галлюциногенным газом. Узкие алые полоски на металлических боках поблескивают так, словно желают соскользнуть со стального корпуса гранаты и поплыть по воздуху в компании струек сигаретного дыма. Смещение визуальных образов – побочный эффект дозы тетрамета, принятой сегодня утром на причале. В нормальном состоянии я не курю, но по какой-то причине тетрамет вызывает у меня тягу к табаку.

Внезапно я услышал новый звук, перекрывающий рёв водоворота. Торопливый шум несущих лопастей, рассекающих ночной воздух.

Удивляясь своему спокойствию, я загасил сигарету и прошел в спальню. Сара спала: плавные изгибы тела виднелись под тонкой простыней. Прядь чёрных как смоль волос скрывала лицо, рука с длинными пальцами вытянута вдоль кровати. Я стоял и смотрел на неё, когда ночь за окном взорвалась. Станция орбитальной защиты планеты Харлан сделала пробный залп по Пределу. От раскатов грома задрожали стёкла в окнах. Лежащая на кровати женщина зашевелилась и смахнула волосы с лица. Её глаза, напоминающие жидкий хрусталь, отыскали меня и остановились.

– Что ты разглядываешь?

Голос не проснувшегося до конца человека. Я улыбнулся.

– Не обманывай меня. Признавайся, что ты разглядывал?

– Просто смотрел на тебя. Пора идти.

Оторвав голову от подушки, Сара уловила шум вертолета. Её сон как рукой сняло. Она уселась в кровати.

– Где оружие?

Первый вопрос, который задаст боец Корпуса чрезвычайных посланников. Я улыбнулся, будто встретил старого друга, и указал на ящик в углу комнаты.

– Принеси мой пистолет.

– Слушаюсь, мэм. Чёрные или зелёные?

– Чёрные. Я доверяю этому сброду не больше, чем презервативам из изоленты.

Я вернулся на кухню, вставил обойму в осколочный пистолет и, бросив взгляд на своё оружие, оставил его на столе. Вместо этого я сгрёб одну Г-гранату. Остановившись в дверях спальни, я взвесил в руках пистолет и гранату, словно определяя, что тяжелее.

– Мэм желает ещё что-нибудь, помимо фаллоимитатора?

Сара бросила на меня взгляд из-под чёрных волос, свешивающихся на лоб дугой. Она натягивала шерстяные чулки на ноги.

– У тебя всё равно самый длинный ствол, Так.

– Размер не главное…

Этот звук мы услышали одновременно. Сдвоенное металлическое «щёлк» из коридора. Наши взгляды встретились, и на четверть секунды в глазах Сары отразился мой собственный ужас. Опомнившись, я швырнул ей осколочный пистолет. Сара протянула руку и поймала его в воздухе в тот самый момент, когда стена спальни с оглушительным грохотом обвалилась внутрь. Взрывной волной меня сбило с ног, отбросив в угол.

Судя по всему, наше местонахождение установили с помощью датчиков, регистрирующих тепло человеческого тела. Заминировали всю стену целиком: наши противники не хотели рисковать. Первый из коммандос ворвался в пролом в стене. Коренастый, в противогазе и защитном снаряжении похожий на насекомое, он держал в руках, затянутых в перчатки, короткоствольный «Калашников».

Оглушённый взрывом и распростёртый на полу, я бросил в него Г-гранату. Граната была без запала и в любом случае не смогла бы справиться с противогазом.

Но у коммандос не было времени определять характер брошенного в него устройства. Он отбил гранату прикладом автомата и отшатнулся назад, от испуга широко раскрыв глаза под стёклами противогаза.

– Сейчас рванет!

Сара сидела на полу рядом с кроватью, обхватив руками голову, все ещё оглушённая взрывом. Услышав мой крик, она воспользовалась секундным смятением и вскочила, поднимая осколочный пистолет. В просвет стены я увидел фигуры, пригнувшиеся в ожидании взрыва гранаты. Послышался комариный писк мономолекулярных осколков, и три пули вонзились в грудь первого коммандос. Не оставляя заметных отверстий, они пробили бронежилет и впились в живую плоть. Коммандос крякнул, словно напряг все силы, чтобы поднять тяжесть. Паучий яд вонзил когти в его нервную систему. Усмехнувшись, я начал подниматься с пола.

Сара перевела пистолет на другие тела за разрушенной стеной, но тут в дверях кухни встал второй «воин ночи» и окатил её очередью из автомата.

Стоя на коленях, я с отчётливостью, вызванной нейрохимией, увидел, как Сара умерла. Всё происходило, будто в замедленной съёмке. Коммандос целился низко, уперев «Калашников» в плечо, чтобы совладать с отдачей, которой славится этот гиперскорострельный автомат. Сначала пули обрушились на кровать, разлетевшуюся облаком белого гусиного пуха и клочьев ткани. Затем огненный дождь захлестнул Сару, запоздало обернувшуюся к двери. У меня на глазах её нога ниже колена превратилась в кровавое месиво; потом пули вонзились в тело, вырывая бледно-розовые клочки мяса.

Как только автомат умолк, я вскочил на ноги. Сара перекатилась на живот, словно в попытке скрыть раны от выстрелов. Я выскочил из угла, и коммандос не успел навести на меня «Калашников». Ударив его в область паха, я отбил автомат и вытолкнул бойца назад, на кухню. Автомат зацепился стволом за дверной косяк, и коммандос разжал руки. Рухнув вместе с ним на пол, я услышал стук упавшего «Калашникова». С быстротой и силой тетрамета я уселся на коммандос верхом. Отбив неловкий выпад, я схватил обеими руками его голову и ударил о каменные плиты пола, будто кокос.

Глаза коммандос, скрытые маской противогаза, помутнели. Я опять треснул его черепом об пол, чувствуя, что кости затылка проваливаются внутрь, словно мокрый картон. Не удовлетворившись этим, я колотил снова и снова. В ушах у меня ревел водоворот, и откуда-то издалека доносился мой собственный голос, выкрикивающий ругательства. После четвёртого или пятого удара меня толкнули между лопаток, и тут же – магия! – в лицо брызнули щепки разбитой ножки стола. Две из них больно ужалили меня в щёку.

Необъяснимо, но моя ярость мгновенно испарилась. Нежно опустив голову коммандос на пол, я удивлённо поднес руку к торчащим из лица щепкам. И только в этот момент я понял, что в меня выстрелили, а пуля, пробив тело насквозь, вылетела из груди и расщепила ножку стола. Ещё не до конца осознавая, что произошло, я опустил взгляд и увидел тёмно-красное пятно, расплывающееся на рубашке. Никаких сомнений. Выходное отверстие такого размера, что в него войдет шар для гольфа.

С осознанием того, что я ранен, пришла боль. Показалось, как кто-то быстро протащил через мою грудную полость стальную щеточку для чистки курительных трубок. Не отдавая отчёта в том, что делаю, я поднял руку, нащупал рану и вставил в неё два пальца. Кончики пальцев наткнулись на острый конец треснувшей кости, за которым пульсировало нечто шершавое. Пуля не задела сердце. Проворчав что-то нечленораздельное, я попытался встать. Ворчание перешло в мокрый кашель, и я ощутил во рту привкус крови.

– Не двигайся, мать твою!

Этот крик, искаженный страхом, вырвался из юной глотки. Согнувшись пополам, я бросил взгляд через плечо. В дверях, у меня за спиной, стоял молодой мужчина в полицейской форме. Он сжимал в руках пистолет, из которого только что выстрелил. Было заметно, как оружие дрожит. Задыхаясь от кашля, я отвернулся к столу.

«Смит-Вессон» был у меня прямо перед глазами, сверкая серебром, на том самом месте, где я оставил его меньше двух минут назад. Возможно, меня подтолкнуло именно осознание того, как мало времени прошло с момента, когда Сара была ещё жива и всё было в порядке. Меньше двух минут назад я мог бы взять пистолет. Так почему бы не сделать это сейчас? Стиснув зубы, я крепче зажал рану в груди и, шатаясь, шагнул вперед. В горле забулькала тёплая кровь. Ухватившись свободной рукой за стол, я оглянулся на полицейского, чувствуя, как мои губы раздвигаются скорее в усмешке, чем в гримасе боли.

– Не вздумай, Ковач!

Сделав ещё шаг, я прижался к столу бедром. Дыхание со свистом вырывалось между зубами, клокоча в горле. «Смит-Вессон» золотой обманкой блестел на изрезанном дереве. Где-то над Пределом с орбиты сорвался пучок энергии, озаривший кухню голубым свечением. Я слышал зов водоворота.

– Я сказал, не…

Закрыв глаза, я протянул руку к лежащему на столе пистолету.

Часть 1

Прибытие

(Выгрузка после гиперкосмического пробоя)

Глава первая

Возвращение из мёртвых может быть очень мучительным.

В Корпусе чрезвычайных посланников учат полностью расслабляться перед тем, как тебя поместят на хранение. Отключиться от всего и свободно плавать. Это самый первый урок, и учителя вдалбливают его прочно.

Вирджиния Видаура – пронзительный жёсткий взгляд, изящное тело танцовщицы, скрытое мешковатым форменным комбинезоном. Я отчётливо представил, как она расхаживает перед нами в классе. «Ни о чем не беспокойтесь, – повторяла Вирджиния, – и всё будет в порядке». Десять лет спустя я встретил её в тюрьме, принадлежащей Управлению правосудия Новой Канагавы. Видауре грозил срок от восьмидесяти до ста лет: вооруженное ограбление и нанесение органических повреждений. Когда её выводили из камеры, она сказала: «Не беспокойся, малыш, всё будет в порядке». Затем Видаура закурила, глубоко затянувшись и набирая дым в лёгкие, до которых ей теперь не было никакого дела, и пошла по коридору с таким видом, будто направлялась на нудное совещание. Я смотрел ей вслед, пока мне позволяла решетка камеры, как заклинание шепча прощальные слова Видауры.

Не беспокойся, всё будет в порядке. Многозначительная шутка, едкая уличная сатира. В этих словах были и неверие в эффективность системы наказаний, и ключ к тому неуловимому состоянию рассудка, которое необходимо, чтобы благополучно преодолеть подводные скалы психоза. Что бы ты ни чувствовал, о чем бы ты ни думал, кем бы ты ни был в момент, когда тебя помещают на хранение, ты будешь испытывать то же самое, когда выйдешь назад. Тревога и беспокойство могут создать значительные проблемы. Так что надо полностью расслабиться. Отключиться. Забыться и свободно плавать.

Если на это есть время.

Я вынырнул из резервуара, барахтаясь, держа одну руку на груди и зажимая несуществующие раны, а другой нащупывая несуществующее оружие. Вес собственного тела обрушился на меня, как тяжелый молот, и я рухнул назад в плавательный гель. Взмахнув руками, больно ударился локтем о стенку резервуара и вскрикнул. Комки прозрачной массы забились в нос и в горло. Закрыв рот, я ухватился за рукоятку люка, но гель был везде: в глазах, в носу, он обжигал глотку, скользил между пальцев. Сила тяжести разжала мою ладонь, вцепившуюся в рукоятку люка, и навалилась на грудь многократной перегрузкой, вжимая в дно. Тело судорожно забилось в тесном резервуаре. Плавательный гель? Да я тонул!

Вдруг я почувствовал, как меня подхватили чьи-то сильные руки и вытащили на поверхность. Пока я, отфыркиваясь, ощупывал грудь и убеждался, что ран нет, мне довольно грубо вытерли полотенцем лицо. Теперь я мог видеть. Впрочем, я оставил это удовольствие на потом, а для начала решил исторгнуть содержимое резервуара из носа и горла. Где-то полминуты я сидел, опустив голову и выкашливая гель, пытаясь понять, почему всё такое тяжелое.

– Ну вот, никакая подготовка не помогла. – Жёсткий мужской голос. Из тех, что можно услышать только в исправительных учреждениях системы правосудия. – И чему вас учат в Корпусе чрезвычайных посланников, Ковакс?

Только теперь я все понял. На планете Харлан Ковач – фамилия распространенная. Все знают, как произносить её правильно. А этот мужчина не знал. Он говорил на амеранглике, растягивая гласные, не так, как на Харлане. Но даже с поправкой на это мою фамилию он изуродовал, произнеся на конце твердое «кс» вместо мягкого славянского «ч».

И здесь всё очень тяжелое.

Это откровение проникло в моё затуманенное сознание, как кирпич, вдребезги разбивающий матовое стекло.

Я на другой планете.

Итак, Такеси Ковача (а точнее, его оцифрованный мозг) переправили куда-то очень далеко. А поскольку Харлан является единственной обитаемой планетой в системе Глиммера, это означает межзвездный скачок…

Куда?

Я огляделся вокруг. Простые неоновые трубки, подвешенные к бетонному потолку. Я сидел в открытом люке цилиндрического резервуара из тусклого металла, напоминая древнего авиатора, забывшего одеться перед тем, как залезть в кабину биплана. Цилиндр оказался одним из двадцати, установленных в ряд вдоль стены. Напротив находилась массивная стальная дверь. Запертая. Воздух был сырой и прохладный, бетонные стены не покрашены. На Харлане помещения выдачи оболочки, по крайней мере, радуют глаз мягкими тонами, а обслуживающий персонал любезен и учтив. В конце концов, считается, что ты отплатил долг обществу. И самое меньшее, что тебе могут дать, – солнечный старт в новую жизнь.

Однако в стоящей передо мной фигуре ничего солнечного не было. Под два метра ростом, мужчина выглядел так, будто всю сознательную жизнь сражался с болотными пантерами, пока ему не попалась эта вакансия. Мышцы вздувались на руках и груди, как бронежилет, а на коротко остриженной голове красовался шрам, он пересекал череп зигзагом, молнией, и скрывался за левым ухом. Мужчина носил свободную чёрную одежду с погонами и круглым значком на груди. Глаза, не уступавшие одежде по цвету, следили за мной с ожесточённым спокойствием. Мужчина помог мне сесть и тотчас отступил назад, чтобы я не смог до него дотянуться, – точно по инструкции. Судя по всему, он давно занимался этим делом.

Зажав одну ноздрю, я высморкал из другой гель.

– Вы не собираетесь сказать, где я нахожусь? Зачитать мои права и тому подобное?

– Ковакс, пока что у тебя нет никаких прав.

Подняв взгляд, я увидел мрачную усмешку, разрезавшую пополам лицо мужчины. Пожав плечами, я высморкал вторую ноздрю.

– Но вы хотя бы скажите – куда я попал?

Поколебавшись, мужчина взглянул на пересечённый полосками неона потолок, как бы проверяя информацию перед тем, как сообщить ее мне. Он пожал плечами, повторяя мой жест.

– Скажу. А почему бы и нет? Ты в Бей-Сити, приятель. В Бей-Сити, на планете Земля. – Мрачная усмешка вернулась на его лицо. – В колыбели человеческой расы. Добро пожаловать в древнейший из цивилизованных миров, ха-ха-ха!

– Слушай, если ты здесь только по совместительству, не отказывайся от предложений о переходе на основную работу, – угрюмо заметил я.

Женщина-врач вела меня по длинному белому коридору. Резиновые колеса каталок заштриховали пол чёрными полосками. Она шла довольно быстро, и я почти бежал, чтобы не отстать. На мне по-прежнему не было ничего, кроме полотенца и оставшегося кое-где геля. Движения женщины казались подчёркнуто профессиональными, однако в них сквозила какая-то тревога. Под мышкой врач держала пачку бумажной документации. Мне захотелось узнать, сколько оболочек она загружает в сутки.

– В течение следующего дня вам надо как можно больше отдыхать. – Женщина повторяла заученные наизусть фразы. – Возможно, вы будете испытывать лёгкое недомогание, но это нормально. Все проблемы разрешит сон. Если почувствуете боль в…

– Я всё знаю. Мне уже приходилось делать это.

Мне вдруг стало не до человеческого общения. Я вспомнил Сару.

Мы остановились перед дверью с надписью «Душ», выведенной на матовом стекле. Врач предложила зайти внутрь и задержалась в дверях, разглядывая мою оболочку.

– В душе мне тоже приходилось мыться, – заверил её я.

Она кивнула.

– После того как вымоетесь, идите до конца коридора. Там лифт. Выписка этажом выше. Да, и ещё с вами хочет переговорить полиция.

В инструкции предписано (по возможности) оберегать обладателей новой оболочки от сильных потрясений, так как прилив адреналина может привести к неприятным последствиям. Но врач, судя по всему, ознакомилась с досье и решила, что встреча с полицией при моём образе жизни будет чем-то совершенно нормальным. Я постарался отнестись к этому так же.

– И что ей от меня нужно?

– Полицейские не сочли нужным поставить меня в известность. – В этих словах прозвучали печальные нотки, которые женщина должна была бы скрыть. – Похоже, ваша репутация вас опережает.

– Похоже на то. – Повинуясь внезапному порыву, я заставил мышцы своего нового лица изобразить улыбку. – Доктор, я никогда здесь не был. То есть на Земле. Я никогда не имел дела с местной полицией. Скажите, у меня должны быть причины для беспокойства?

Она взглянула на меня, и я увидел, как в её глазах смешиваются страх, любопытство и презрение.

– Имея дело с таким человеком, как вы, – наконец ответила женщина, – полагаю, это полицейские должны беспокоиться.

– Да, наверное, – тихо промолвил я.

Поколебавшись, она показала рукой на дверь.

– Зеркало там, в раздевалке.

С этими словами врач ушла.

Я посмотрел на дверь, сомневаясь, что уже готов познакомиться с зеркалом.

В душе, водя намыленными руками по новому телу, я фальшиво насвистывал, пытаясь унять нарастающую тревогу. Моей оболочке было лет сорок с небольшим, по стандарту Протектората. Телосложение пловца, в нервную систему вмонтировано армейское оснащение. Скорее всего, нейрохимические ускорители. Когда-то и у меня были такие. Тяжесть в лёгких указывала на пристрастие к никотину, левую руку покрывали шрамы, но в остальном я не нашел причин жаловаться. Мелкие недостатки замечаешь потом, а мудрые люди приучаются не обращать внимания. У каждой оболочки есть свое прошлое. Если кому-то это не нравится, можно встать в очередь за «синтетой» или «фабриконом». Я не раз носил искусственные оболочки; их часто выдают освобожденным условно-досрочно. Дёшево, но очень напоминает жизнь в одиночестве, в доме, пронизанном сквозняками. К тому же цепи, отвечающие за вкусовые ощущения, никогда не удаётся настроить, как надо. Поэтому вся еда напоминает приправленные острым соусом опилки.

Войдя в раздевалку, я нашёл на скамейке тщательно сложенный летний костюм. На стене висело зеркало. Поверх стопки одежды и простого белого конверта – с моим аккуратно выведенным именем – лежали дешёвые стальные часы. Глубоко вздохнув, я подошёл к зеркалу.

Это самое трудное. Мне приходилось проделывать такое почти двадцать лет, и всё же я до сих пор вздрагиваю, когда в первый раз смотрюсь в зеркало и вижу там незнакомое лицо. Очень похоже на извлечение образа из глубин аутостерограммы. В первое мгновение кажется, что сквозь зеркало на тебя смотрит чужой человек. Затем, фокусируя взгляд, ты быстро оказываешься за этой маской, проникая внутрь, испытывая осязаемый шок. Как будто перерезается невидимая пуповина. Но только при этом вы с незнакомцем не отделяетесь друг от друга, а наоборот, он насильственно проникает в тебя. И вот уже в зеркале твоё собственное отражение…

Я стоял перед зеркалом, вытирался насухо и привыкал к новому лицу. Тип европейский, что для меня в новинку. Кроме того, у меня сложилось стойкое впечатление, что прошлый обладатель этого лица не выбирал путей наименьшего сопротивления, если они и были. Несмотря на бледность – результат длительного пребывания в резервуаре, – черты, которые я видел в зеркале, сохранили обветренный, закалённый вид. Повсюду морщины и складки. В густых, чёрных, коротко остриженных волосах кое-где белела седина. Глаза ярко-голубые, и над левым красовался едва заметный неровный шрам. Подняв левую руку, я сравнил шрамы, гадая, есть ли между ними какая-нибудь связь.

В конверте под часами лежал лист бумаги, отпечатанный на принтере. Подпись неразборчива.

Итак, я на Земле. В древнейшем из цивилизованных миров.

Пожав плечами, я пробежал взглядом письмо, затем оделся и убрал его в карман пиджака. Бросив прощальный взгляд в зеркало, я застегнул на запястье часы и отправился к ожидавшим меня полицейским.

Часы показывали пятнадцать минут пятого. По местному времени.

Врач ждала меня за овальным столиком, заполняя какие-то документы на компьютере. У неё за спиной стоял худой суровый мужчина в чёрном костюме. Больше в комнате никого не было.

Посмотрев вокруг, я обратился к мужчине.

– Вы из полиции?

– Они снаружи. – Он указал на дверь. – Сюда им доступ запрещен. Нужно специальное разрешение. У нас собственная служба безопасности.

– А вы кто?

Мужчина посмотрел на меня с тем же смешанным чувством, что и врач внизу.

– Надзиратель Салливан, начальник Центральной тюрьмы Бей-Сити. Заведения, которое вы сейчас покидаете.

– Похоже, вы не слишком огорчены тем, что расстаётесь со мной.

Салливан прошил меня взглядом насквозь.

– Вы рецидивист, Ковакс. Я никогда не видел смысла в том, чтобы тратить здоровую плоть и кровь на таких, как вы.

Я пощупал письмо в нагрудном кармане.

– К счастью для меня, мистер Банкрофт с вами не согласен. Он должен был прислать за мной лимузин. Машина уже ждет?

– Я не смотрел.

Где-то на столе звякнул протокольный сигнал, возвестивший о конце процедуры. Врач закончила вводить данные. Оторвав закрутившийся лист, она расписалась в двух местах и протянула его Салливану. Склонившись над бумагой, надзиратель прищурился, читая. Наконец, черкнув подпись, он отдал документ мне.

– Такеси Лев Ковакс, – сказал Салливан, делая ошибку в моей фамилии с тем же мастерством, что и его подчиненный в зале с резервуарами. – Властью, вверенной мне Советом правосудия Объединенных Наций, я освобождаю вас под опеку Лоренса Дж. Банкрофта на период до шести недель, по прошествии которых условия вашего досрочного освобождения будут пересмотрены. Пожалуйста, распишитесь вот здесь.

Взяв ручку, я вывел чужим почерком свою фамилию рядом с указательным пальцем Салливана. Надзиратель разделил копии и вручил мне красную. Врач протянула ему второй лист.

– Это медицинское заключение, свидетельствующее, что оцифрованный мозг Такеси Ковакса получен в целости и сохранности от Администрации правосудия планеты Харлан. После чего он был заключен в оболочку этого тела. Засвидетельствовано мной и монитором внутреннего наблюдения. К свидетельству прилагается диск с копией полученной информации и сведениями о резервуаре. Пожалуйста, подпишите декларацию.

Я поднял голову, тщетно разыскивая камеры наблюдения. Впрочем, спорить не из-за чего. Я подписался второй раз.

– Это копия соглашения об опеке, которой вы связаны. Пожалуйста, прочтите её внимательно. Невыполнение любого из пунктов может привести к тому, что вы будете незамедлительно помещены на хранение для полного отбытия срока здесь или в другом исправительном заведении по выбору администрации. Вы согласны с этими пунктами и обязуетесь их выполнять?

Взяв бумагу, я быстро пробежал её взглядом. Стандартная форма. Чуть изменённая версия соглашения об опеке, которое мне приходилось раз десять подписывать на Харлане. Язык был довольно корявым, но смысл тот же. Одним словом, чушь собачья. Не моргнув глазом, я подписал соглашение.

– Что ж, в таком случае, Ковакс, можете считать себя счастливым человеком. – На мгновение сталь из голоса Салливана исчезла. – Не упустите свой шанс.

Неужели эти люди не устают повторять подобные глупости?

Я молча сложил листы бумаги и убрал их в нагрудный карман. Когда я собрался уходить, врач, привстав, протянула мне маленькую белую визитную карточку.

– Мистер Ковакс!

Я остановился.

– У вас не должно быть никаких серьёзных проблем с привыканием, – сказала она. – Это здоровое тело. Но если всё же что-то случится, позвоните по этому номеру.

Протянув руку, я взял маленький прямоугольник картона с механической точностью, которой раньше не замечал. Начала действовать нейрохимия. Моя рука отправила визитную карточку в карман, к остальным бумагам, и я, не сказав ни слова, пересёк комнату регистратуры и толкнул дверь. Быть может, не слишком учтиво, но в этом здании ничто не пробудило моё чувство благодарности.

«Вы можете считать себя счастливым человеком, Ковакс». Это точно. В ста восьмидесяти световых годах от дома, в чужом теле, выпущенный под соглашение об опеке на шесть недель. Переправленный сюда, чтобы заняться тем, к чему местная полиция боится подойти и на пушечный выстрел. А в случае прокола назад, на хранение. Выходя из регистратуры, я чувствовал себя таким счастливым, что мне хотелось петь.

Глава вторая

Огромный пустынный зал напомнил железнодорожный вокзал в Миллспорте. Стеклянный пол светился, как янтарь в лучах вечернего солнца, проникавших через длинные прозрачные панели крыши. У выхода какие-то ребятишки баловались с автоматическими дверями; возле стены фырчал одинокий уборочный робот. Больше ничего не двигалось. В сиянии полированного дерева скамеек застыли группки людей. Они молчаливо дожидались возвращения друзей и родственников из ссылки видоизменённого углерода.

Центр выгрузки.

Эти люди не угадают своих близких в их новых оболочках. Радость свидания оставлена только тем, кто возвращается домой. Встречающие настороженно ждут, какое новое лицо и тело предстоит полюбить. А может быть, это далекие потомки, разделённые несколькими поколениями, встречают родственников, оставшихся в смутных детских воспоминаниях, а то и просто превратившихся в семейное предание. Один мой знакомый, парень из Корпуса чрезвычайных посланников по фамилии Мураками, ждал возвращения своего прадеда, помещенного на хранение больше ста лет назад. Он отправился встречать его в Ньюпест, захватив в качестве подарка на возвращение литровую бутылку виски и бильярдный кий. Мураками хорошо запомнил рассказы о том, как славно проводил время его предок в бильярдных залах Канагавы. Хотя поместили прадедушку на хранение задолго до рождения правнука…

Спустившись по лестнице в зал, я сразу отыскал взглядом тех, кто встречал меня. Три высокие фигуры стояли возле скамейки, возбуждённо переминаясь с ноги на ногу. Пыль облаком поднималась в воздух и сверкала в косых лучах солнца. Четвёртый человек восседал на скамье, сложив руки на груди и вытянув ноги вперед. Все они были в зеркальных очках, так что на расстоянии их лица казались одинаковыми масками.

Поскольку я уже направился к выходу, у меня не возникло никакого желания поворачивать к ним. Когда я прошел половину зала, до них наконец дошло. Двое двинулись наперехват с небрежным спокойствием только что накормленных крупных представителей семейства кошачьих. Широкоплечие, зловещие, с одинаковыми алыми волосами, торчащими гребнем. Они преградили мне путь, встав в паре метров, вынуждая или остановиться, или резко повернуть. Я остановился. Только что с хранения, в новой оболочке, я был не в том виде, чтобы ссориться с местной полицией. Во второй раз за день я постарался изобразить улыбку.

– Чем могу служить?

Старший из «ирокезов» небрежно махнул полицейским значком и тотчас же его убрал, словно тот мог потемнеть на открытом воздухе.

– Полиция Бей-Сити. Лейтенант хочет с вами поговорить.

Предложение получилось обгрызенным, будто полицейский боролся с непреодолимым желанием закончить его крепким словечком. Я сделал вид, что всерьёз обдумываю, идти ли с ними. Но я был у них в руках, и они это прекрасно понимали. Выйдя из резервуара всего час назад, я знал новое тело недостаточно, чтобы ввязываться в драку. Прогнав из головы картину смерти Сары, я послушно направился к сидящему полицейскому.

Лейтенант оказался женщиной лет тридцати. Под золотистыми дисками солнцезащитных очков выступали широкие скулы, выдававшие, что среди предков у неё были индейцы. Широкий рот искривляла язвительная усмешка. Очки сидели на таком остром носу, что им можно было открывать консервные банки. Короткие неопрятные волосы, обрамлявшие лицо, спереди торчали острыми пучками. Лейтенант куталась в не по размеру большую боевую куртку, но длинные ноги, обтянутые чёрным, свидетельствовали о гибком и упругом теле. Скрестив руки на груди, женщина с минуту молча разглядывала меня.

– Вы Ковач, так?

– Да.

– Такеси Ковач? – Её произношение было безукоризненным. – С планеты Харлан? Прибыли из Миллспорта через хранилище Канагавы?

– Знаете, вы говорите, а если что будет не так, я вас остановлю.

Последовала длинная пауза, наполненная блеском зеркальных очков. Лейтенант расплела руки и уставилась на свою ладонь.

– Ковач, у вас есть лицензия на подобные шутки?

– Виноват, оставил дома.

– А что привело вас на Землю?

Я нетерпеливо махнул рукой.

– Вам это прекрасно известно. В противном случае вы бы сюда не заявились. У вас есть что мне сказать, или вы пригласили сюда этих ребят с познавательными целями?

Я почувствовал, как чья-то ладонь схватила и сжала моё предплечье. Лейтенант едва заметно повела головой, и полицейский за моей спиной отпустил руку.

– Остыньте немного, Ковач. Я приехала сюда только поговорить. Да, мне известно, что вас освободил Лоренс Банкрофт. Кстати, могу подбросить до его поместья. – Резко подавшись вперед, она поднялась. Стоя она была почти одного роста с моей новой оболочкой. – Меня зовут Кристина Ортега. Я из отдела по расследованию органических повреждений. Я занималась делом Банкрофта.

– Занимались?

Лейтенант кивнула.

– Дело закрыто, Ковач.

– Это предостережение?

– Нет, просто факт. Обычное самоубийство. Дело закрыто и сдано в архив.

– Похоже, Банкрофт так не считает. Он утверждает, что его убили.

– Да, слышала. – Ортега пожала плечами. – Это его право. Полагаю, такому человеку трудно поверить, что он собственноручно размозжил себе голову.

– Какому такому человеку?

– О, ну же… – Умолкнув, она рассеянно улыбнулась. – Извините, я всё время забываю.

– О чем?

Новая пауза. На этот раз Кристина Ортега, похоже, впервые за наше недолгое знакомство была в растерянности. Когда она снова заговорила, в её голосе прозвучала неуверенность:

– Что вы нездешний…

– И что с того?

– А то, что здесь всем известно, что за человек Лоренс Банкрофт.

Зачарованный тем, что кому-то понадобилось так неумело врать незнакомому человеку, я попытался успокоить лейтенанта Ортегу.

– Человек богатый, – предположил я. – Влиятельный.

Она слабо улыбнулась.

– Сами всё увидите. Так вы хотите, чтобы мы вас подбросили?

В письме, лежащем в кармане, говорилось, что меня заберёт шофер, дожидающийся у терминала. Банкрофт ни словом не обмолвился о полиции. Я пожал плечами.

– Я никогда не отказывался от предложения бесплатно прокатиться.

– Хорошо. В таком случае пошли?

Окруженный полицейскими со всех сторон, точно телохранителями, я прошёл к выходу, а они, откинув головы, оглядывали всё вокруг сквозь тёмные стекла очков. Мы с Ортегой шагнули вперед, и мне в лицо ударило тепло солнечных лучей. Прищурив свои новые глаза от яркого света, я осмотрелся по сторонам. На противоположной стороне неухоженной автостоянки угловатые здания за оградой из настоящей проволоки. Всё стерильное, белое, построенное, вероятно, ещё в прошлом тысячелетии. В просвете между двумя однотонными стенами – секции серого стального моста, возвышаются далеко впереди. На стоянке скопились видавшие виды полицейские наземные и воздушные машины. Налетел резкий порыв ветра, и я уловил слабый аромат каких-то сорняков, растущих в щелях покрытия стоянки. Издалека доносился знакомый гул транспорта, но всё остальное напоминало декорации к историческому фильму.

– …а я говорю вам, что есть только один судья! Не верьте учёным, уверяющим…

Хрипящий голос из неисправного громкоговорителя настиг нас, как только мы спустились по лестнице. Обернувшись, я увидел рядом со стоянкой толпу, а в центре – мужчину в чёрном одеянии, забравшегося на контейнер. Над головами слушателей реяли голографические плакаты.

«НЕТ РЕЗОЛЮЦИИ НОМЕР 653!»

«ТОЛЬКО БОГ МОЖЕТ ВОСКРЕШАТЬ!»

«ОЦИФРОВКА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РАЗУМА – ЭТО СМЕРТЬ!»

Голос оратора потонул в бурных овациях.

– Что это?

– Католики, – презрительно скривив губу, объяснила Ортега. – Старинная религиозная секта.

– Да? Никогда о них не слышал.

– Неудивительно. Они не верят в возможность оцифровать человеческое существо, не потеряв при этом душу.

– В таком случае, эта вера не имеет широкого распространения.

– Последователи католицизма есть только на Земле, – угрюмо заметила Ортега. – Кажется, Ватикан – это их главный центр – финансировал отправку двух криокораблей на Старфолл и Латимер…

– Мне приходилось бывать на Латимере, но ничего подобного я не видел.

– Корабли стартовали в начале столетия, Ковач. К месту назначения они прибудут не раньше, чем через двадцать лет.

Мы стали обходить сборище стороной, но молодая женщина с решительно зачёсанными назад волосами попыталась вручить мне листовку. Её движение оказалось настолько неожиданным, что я не успел совладать с рефлексами новой оболочки и поставил блок. Отпрянув назад, женщина остановилась, сверля меня жёстким взглядом, сжимая в протянутой руке листовку. Фальшиво улыбнувшись, я взял бумагу.

– Они не имеют права… – начала женщина.

– Да, я совершенно с вами согласен.

– Только Господь Бог может спасти душу.

– Я…

Но тут Кристина Ортега решительно увела меня прочь, схватив под руку движением, в котором чувствовался профессионализм. Я вежливо, но не менее решительно стряхнул с себя её руку.

– Мы куда-нибудь спешим?

– Полагаю, и нас, и вас ждут более приятные занятия, – не разжимая губ, процедила она, разглядывая своих подчиненных, которые отбивались от митингующих с листовками.

– А что, если я хотел поговорить с этой женщиной?

– Да? А мне показалось, вы собирались свернуть ей шею.

– Это моя оболочка. По-моему, над ней поработали нейрохимики, и женщина непроизвольно задела какую-то струну. Видите ли, большинству людей после выгрузки позволяют полежать несколько часов. Так что я немного не в себе.

Я посмотрел на зажатый в руке листок. «МОЖЕТ ЛИ МАШИНА СПАСТИ ДУШУ?» – гласил риторический вопрос. Слово «машина» напечатали шрифтом, который должен был напоминать об архаичных компьютерных дисплеях. «Душа» была выведена переливающимися стереографическими буквами, плясавшими по всему листу. Я перевернул его, желая узнать ответ.

«НЕТ!!!»

– Значит, против криогенной подвески они ничего не имеют, но переправка людей в оцифрованном виде им не по душе. Любопытно. – Я оглянулся, задумчиво глядя на транспаранты. – А что такое резолюция номер 653?

– Это одно дело, которое в настоящее время разбирает суд Объединенных Наций, – объяснила Ортега. – Прокурор Бей-Сити хочет допросить католичку, находящуюся на хранении. Она главный свидетель. Ватикан утверждает, что она уже умерла и находится в руках Господа. Католики считают подобный допрос святотатством.

– Понятно. Можно не спрашивать, на чьей стороне ваши симпатии.

Остановившись, она посмотрела мне прямо в глаза.

– Ковач, я ненавижу этих проклятых извращенцев. Они издевались над нами в течение двух с половиной тысяч лет. Ни одна другая организация в истории человечества не повинна в стольких страданиях. Представляете себе, католики даже не позволяют последователям своей религии планировать рождаемость, чёрт побери! За последние пять столетий они выступали против всех медицинских открытий. Единственное, что можно сказать в их пользу: эта зараза не может распространиться на человечество из-за того, что они не принимают оцифровку сознания.

Как выяснилось, мне предстояло путешествовать в видавшем виды, но бесспорно быстроходном транспорте «Локхид-Митома», выкрашенном, насколько я мог понять, в полицейские цвета. Мне приходилось летать в «Лок-Митах» на Шарии, но там они были матово-чёрными, невидимыми для радаров. По сравнению с ними машины в красные и белые полосы казались кричащими. В кабине неподвижно сидел пилот в солнцезащитных очках, таких же, как и у остальных из группы Ортеги. Люк уже был открыт. Когда мы поднялись на борт, Ортега постучала по крышке люка, и турбины тихонько зашелестели, пробуждаясь к жизни.

Я помог одному из «ирокезов» закрыть дверь, после чего, кое-как справляясь с перегрузкой на взлёте, пробрался к иллюминатору. Транспорт взмыл по спирали вверх, и я выкрутил шею, провожая взглядом собравшуюся перед терминалом толпу. Набрав метров сто, аппарат выровнялся в полёте и чуть опустил нос. Упав в объятия кресла, автоматически принимающего форму тела, я поймал на себе пристальный взгляд Ортеги.

– Вижу, вас они очень заинтересовали, да? – спросила она.

– Я чувствую себя туристом. Можете ответить на один вопрос?

– Если смогу, обязательно отвечу.

– Так вот, если эти ребята не признают контроля за рождаемостью, их должна наплодиться целая туча, правда? А Землю никак нельзя сравнить с кипучим ульем… Почему они до сих пор не прибрали всё к рукам?

Переглянувшись со своими людьми, Ортега неприятно ухмыльнулась.

– Хранение, – сказал «ирокез», сидящий слева от меня.

Я хлопнул себя по затылку и тотчас подумал, используется ли на Земле такой жест. Вообще-то это стандартное выражение недоумения, но на разных планетах его могут толковать по-разному.

– Хранение. Ну конечно. – Я вгляделся в лица полицейских. – И для них нет никаких исключений?

– Никаких.

Почему-то этот небольшой обмен фразами сделал нас приятелями. «Ирокезы» расслабились. Ответивший мне заговорил снова, объясняя:

– Для них что десять лет, что три месяца – всё одно. Каждый раз это равносильно смертному приговору. Они не возвращаются со склада. Здорово, правда?

Я кивнул.

– Очень аккуратно. А что происходит с телами?

Полицейский напротив меня неопределенно махнул рукой.

– Выкупаются родственниками, расчленяются для трансплантаций. Всё зависит от семьи.

Отвернувшись, я уставился в иллюминатор.

– Что-нибудь случилось, Ковач?

Я повернулся к Ортеге, натянув на лицо свежую улыбку. Похоже, у меня это начинало получаться.

– Нет, ничего. Я просто подумал, что попал на незнакомую планету.

Полицейские расхохотались.

Вилла «Закат»

2 октября

Такеси-сан!

Получив это письмо, вы, несомненно, будете сбиты с толку. Приношу вам свои искренние извинения, но я уверен, что навыки, полученные в Корпусе чрезвычайных посланников, позволят вам наилучшим образом справиться с происходящим. Одновременно заверяю, что я бы ни за что не втянул вас в это дело, если бы мое положение не было столь безвыходным.

Меня зовут Лоренс Банкрофт. Поскольку вы вернулись из колоний, это имя, скорее всего, ничего для вас не значит. Достаточно сказать, что здесь, на Земле, я считаюсь человеком богатым и влиятельным, вследствие чего нажил себе врагов. Полтора месяца назад меня убили, однако полиция, по каким-то своим соображениям, предпочла рассматривать случившееся как самоубийство. Поскольку убийцы в конечном счете не достигли своей цели, я имею все основания считать, что они предпримут новые попытки, и, глядя на подход полиции к делу, можно предположить, что добьются успеха.

Естественно, у вас возникнет мысль, какое это имеет отношение к вам и почему вас извлекли из хранения и перетащили через сто восемьдесят шесть световых лет, раз речь идёт о событии местного характера. Мои адвокаты посоветовали мне нанять частного сыщика, но, принимая в расчёт мое положение в здешнем обществе, я не могу доверять никому из местных. Вас мне порекомендовала Рейлина Кавахара, для которой, насколько я понял, восемь лет назад вы выполнили одно деликатное поручение на Новом Пекине.

Корпус чрезвычайных посланников смог обнаружить вас на Канагаве через двое суток после моего запроса о вашем местонахождении. Но, поскольку вы уволились со службы и занимались собственными делами, мне не дали никаких гарантий относительно вашей профессиональной пригодности. Однако я понял, что в настоящее время вы совершенно независимый человек.

Условия, согласно которым вы были освобождены, следующие.

Вы обязуетесь работать на меня в течение шести недель, причем за мной остаётся право по истечении срока продлить контракт, если возникнет такая необходимость. В течение этого времени я обязуюсь оплачивать в разумных пределах все ваши расходы, связанные с проведением расследования. Кроме того, я полностью оплачиваю аренду оболочки на этот период. В случае успешного завершения расследования оставшийся срок вашего хранения на Канагаве – сто семнадцать лет и четыре месяца – будет аннулирован и вы будете переправлены назад, на планету Харлан, с последующим немедленным освобождением в оболочке по вашему выбору. Если же вы изъявите желание остаться на Земле, я выплачу закладную за вашу нынешнюю оболочку, и вы сможете стать натурализованным гражданином ООН. В любом случае на ваш счет будет переведена сумма в сто тысяч долларов ООН или её эквивалент в любой валюте по вашему желанию.

На мой взгляд, условия более чем привлекательные, однако должен добавить, что со мной лучше не шутить. В случае, если ваше расследование закончится неудачей и меня убьют, или вы предпримете попытку скрыться, или другим способом нарушите условия контракта, аренда оболочки будет немедленно аннулирована и вас вернут на хранение – отбывать оставшуюся часть срока на Земле. К этому сроку могут быть добавлены дополнительные наказания за ваши возможные проступки. Если вы сразу же откажетесь от контракта, вас немедленно вернут на хранение, хотя в этом случае я не смогу обеспечить переправку обратно на Харлан.

Надеюсь, вы заинтересуетесь моим предложением и согласитесь работать на меня. Рассчитывая на положительный ответ, присылаю своего водителя, чтобы он встретил вас у терминала. Его зовут Кёртис, и он один из моих самых преданных слуг. Кёртис будет ожидать вас в зале прибытия.

С нетерпением жду нашей встречи на вилле «Закат».

С уважением,

Лоренс Дж. Банкрофт

Глава третья

Вилла «Закат» не зря получила такое название. Из Бей-Сити аппарат полчаса летел на юг вдоль берега моря, пока изменившийся рёв двигателей не сообщил о том, что мы приближаемся к цели. К этому времени правые иллюминаторы тёплым золотом раскрасило клонящееся в море солнце. Мы начали спускаться. Прильнув к иллюминатору, я увидел внизу волны цвета расплавленной меди, а воздух светился чистым янтарем. Казалось, мы опускаемся в банку с мёдом.

Транспортное средство накренилось, делая поворот, и я увидел поместье Банкрофта. От берега моря отходили аккуратно ухоженные зелёные газоны, расчерченные дорожками из щебня. Дорожки вели к приземистому особняку с черепичной крышей – достаточно просторному, чтобы вместить небольшое войско. Стены особняка были белые, крыша – кораллово-красная, а войска, если оно существовало, нигде не было видно. Охранные системы, применённые Банкрофтом, не поднимались на большую высоту. Когда мы опустились совсем низко, я разглядел неприметное марево силового забора, окружающего поместье с внешней стороны. Почти не портит вид из окон особняка. Очень мило.

Менее чем в десяти метрах над одной из безукоризненных лужаек пилот надавил на посадочный тормоз – как мне показалось, излишне резко. Аппарат содрогнулся от носа до кормы, и мы немного ударились о землю, подняв облака пыли.

Я неодобрительно посмотрел на Ортегу, но та не обратила никакого внимания. Открыв люк, она первой сошла на землю. Через секунду я присоединился к ней, спрыгнул на изуродованный газон. Ткнув ногой вывороченный комок дёрна, я крикнул, перекрывая рёв турбин:

– Зачем всё это? Вы в обиде на Банкрофта, потому что он не поверил в собственное самоубийство?

– Нет. – Ортега осмотрела стоящий перед нами особняк так, словно подумывала о том, чтобы в него войти. – Нет, мы в обиде на него не за это.

– Не хотите открыть мне, в чём дело?

– Вам вести расследование.

Из-за дома показалась молодая женщина с теннисной ракеткой в руке. Она направилась к нам прямо через газон. Метров за двадцать женщина остановилась и, взяв ракетку под мышку, сложила ладони рупором.

– Вы Ковач?

В ней воплотилась красота солнца, моря и песка; теннисные шорты и майка самым выгодным образом подчеркивали это. Золотистые волосы ниспадали до самых плеч; крикнув, женщина на мгновение показала молочно-белые зубы. На руках у неё были напульсники, на голове повязка, а капли пота на лбу показывали, что это не для красоты. Ноги у женщины выглядели точёными и мускулистыми, а поднимая руки, она продемонстрировала внушительные бицепсы. Пышная грудь распирала ткань майки. Мне захотелось узнать, её ли это тело.

– Да! – крикнул я в ответ. – Я Такеси Ковач. Меня выпустили сегодня.

– Вас должны были встретить у хранилища.

Фраза прозвучала, как обвинение. Я развёл руками.

– Вот меня и встретили.

– Не полиция. – Женщина шагнула вперёд, пристально глядя на Ортегу. – Вы? Я вас знаю.

– Лейтенант Ортега, – представилась женщина, словно мы были на пикнике. – Полиция Бей-Сити, отдел по расследованию органических повреждений.

– Да, теперь вспомнила. – Голос женщины оставался откровенно враждебным. – Насколько я понимаю, это вы подстроили так, чтобы нашего водителя задержали под каким-то надуманным предлогом.

– Нет, это сделала дорожная полиция, – вежливо поправила её лейтенант. – Это не в моей юрисдикции.

Стоявшая перед нами женщина презрительно усмехнулась.

– О, не сомневаюсь, лейтенант. Уверена, у вас в дорожной полиции нет друзей. – Её голос стал снисходительным. – Знайте, мы сделаем так, что ещё до захода солнца наш человек окажется на свободе.

Я украдкой взглянул на Ортегу, желая узнать, какое это произвело на неё впечатление. Однако орлиный профиль был непроницаемым. Меня заинтересовала усмешка женщины с ракеткой – отвратительная, принадлежащая старому лицу.

Рядом с особняком маячили двое широкоплечих мужчин с автоматами за спиной. Стоя под навесом, они с самого начала следили за происходящим, но лишь теперь, выйдя из тени, направились к нам. По тому, как едва заметно расширились зрачки молодой женщины, я догадался, что она вызвала их с помощью вживленного микрофона. Ловко. На Харлане люди без воодушевления относятся к тому, что в их тела засовывают провода и микросхемы, но, похоже, на Земле всё обстоит иначе.

– Лейтенант, ваше присутствие здесь нежелательно, – ледяным голосом произнесла молодая женщина.

– Мы уже уходим, мэм, – недовольно буркнула Ортега.

Неожиданно хлопнув меня по плечу, она не спеша направилась обратно к транспорту, но на полпути вдруг обернулась.

– Эй, Ковач, чуть не забыла. Вам это понадобится.

Сунув руку в нагрудный карман, она бросила мне небольшой предмет. Машинально поймав, я посмотрел на упаковку. Сигареты.

– Увидимся.

Вскочив в машину, Ортега хлопнула крышкой люка. Я увидел, как она прильнула к иллюминатору, наблюдая за мной. Рванув с места, аппарат пропахал глубокую борозду по всей лужайке и, взмыв вверх, полетел на запад, к океану. Мы проводили его взглядом.

– Очаровательно, – пробормотала стоявшая рядом со мной молодая женщина.

– Миссис Банкрофт?

Она резко обернулась. Судя по выражению её лица, мне здесь были рады не больше, чем Ортеге. От женщины не укрылся панибратский жест лейтенанта, и она неодобрительно скривила губы.

– Мой муж прислал за вами машину, мистер Ковач. Почему вы её не дождались?

Я достал письмо Банкрофта.

– Здесь говорится, что машина должна ждать у терминала. Её там не было.

Женщина попыталась взять письмо, но я вовремя убрал руку. Она стояла напротив меня, с раскрасневшимся лицом, учащенно дыша. Грудь у неё поднималась и опускалась. Когда тело помещают в резервуар, в организме происходит выделение гормонов, почти как во сне. Я почувствовал, что между ног начинает подниматься пожарный шланг.

– Вы должны были дождаться машины.

Я вспомнил, что на Харлане сила притяжения составляет приблизительно 0,8 единицы. На меня почему-то снова навалилась тяжесть. Я вздохнул.

– Миссис Банкрофт, если бы я остался ждать, то ждал бы до сих пор. Быть может, нам лучше пройти в дом?

Она на мгновение широко раскрыла глаза, и по ним я вдруг понял, сколько ей на самом деле лет. Быстро потупившись, женщина взяла себя в руки. Когда она заговорила, голос прозвучал мягче:

– Простите, мистер Ковач. Я забылась. Как вы могли заметить, полиция не проявляет никакого сочувствия. Случившееся выбило нас из колеи, мы до сих пор не пришли в себя. Полагаю, вы можете представить…

– Можете не объяснять.

– Поймите, мне очень неудобно. Такое бывает со мной очень редко. То же самое можно сказать про всех нас. – Она махнула рукой на двух вооруженных телохранителей, словно желая сказать, что в нормальной обстановке у них вместо автоматов на шее висели бы венки из цветов. – Пожалуйста, примите мои извинения.

– Ничего страшного.

– Мой муж ждёт вас на веранде, она выходит на море. Я сейчас же провожу вас к нему.

В доме было светло и просторно. Встретившая нас у входной двери горничная без слов забрала у миссис Банкрофт теннисную ракетку. Мы прошли по выложенному мрамором коридору, на стенах – картины, на мой непросвещённый взгляд, старинные. Портреты Юрия Гагарина и Нила Армстронга, эмфатические образы Конрада Харлана и Ангины Чандры. В конце этой своеобразной галереи, на невысоком цоколе, стояло что-то вроде вытянутого вверх дерева, сделанного из красного камня. Я задержался перед ним, и миссис Банкрофт, уже свернувшей налево, пришлось вернуться.

– Вам нравится? – спросила она.

– Очень. Это ведь с Марса, правда?

Краем глаза я увидел, как изменилось её лицо. Теперь она думала обо мне иначе. Обернувшись, я посмотрел женщине в глаза.

– Я поражена, – призналась миссис Банкрофт.

– Бывает. Это ещё я сальто не делал.

Она пристально взглянула на меня.

– А вы действительно знаете, что это такое?

– Если честно, нет. Когда-то я интересовался искусством и архитектурой. Камень узнал по снимкам, но…

– Это Поющая ветвь.

Шагнув мимо меня, миссис Банкрофт провела пальцами по одной из верхних веток. Камень еле слышно вздохнул, испуская слабый аромат вишни и горчицы.

– Она живая?

– Никто не знает. – Её голос неожиданно ожил, за что я проникся к ней ещё большей симпатией. – На Марсе они вырастают до ста метров, у корня бывают охватом с этот дом. Их песни слышно на несколько километров. Запах тоже разносится очень далеко. Судя по характеру эрозии, им должно быть около десяти тысяч лет. Вот эта ветка, например, ровесник Римской империи.

– Должно быть, это стоило больших денег. Я имею в виду, доставка на Землю.

– Деньги не главное, мистер Ковач.

Маска вернулась на место. Пора двигаться дальше.

Повернув в коридор налево, мы ускорили шаг, вероятно, чтобы наверстать время, потраченное на незапланированную остановку. При каждом шаге грудь миссис Банкрофт подпрыгивала под тонкой тканью майки, а я с мрачной сосредоточенностью разглядывал картины на противоположной стене. Опять работы последователей эмфатизма – Ангина Чандра, положившая изящную руку на вздыбленный фаллос ракеты. И здесь нет успокоения.

Веранда с видом на море находилась в самом конце западного крыла. Миссис Банкрофт провела меня через непритязательную с виду деревянную дверь, и нам в глаза ударил яркий солнечный свет.

– Лоренс, это мистер Ковач.

Я поднял руку козырьком, прикрывая глаза, и увидел, что у веранды был второй уровень. Наверху устроен балкон, отгороженный стеклянными дверями. Там, у парапета, стоял мужчина. Должно быть, он услышал, как мы вошли; впрочем, он точно слышал, как приземлился полицейский транспорт, и понял, что это означает. Тем не менее, мужчина не тронулся с места, продолжая смотреть на море. Иногда такое настроение возникает при возвращении из мертвых. А может быть, всё объяснялось простым высокомерием. Миссис Банкрофт кивком предложила мне идти вперед, и мы поднялись по лестнице со ступенями, сделанными из той же породы дерева, что и обшивка стен. Только сейчас я обратил внимание, что стены во всю высоту заполнены полками с книгами. Заходящее солнце окрасило корешки ровным оранжевым светом.

Мы вышли на балкон, и Банкрофт повернулся лицом. В руке он держал книгу, заложив пальцем место, на котором остановился.

– Здравствуйте, мистер Ковач. – Он переложил том, чтобы пожать мне руку. – Рад наконец встретиться с вами. Как вы находите свою новую оболочку?

– Замечательная. Очень удобная.

– Да, хотя я и не вдавался в подробности, но мои адвокаты получили указание подобрать что-нибудь… подходящее. – Он оглянулся, словно отыскивая на горизонте транспорт Ортеги. – Надеюсь, полиция действовала не слишком официально.

– Пока жаловаться не на что.

Банкрофт выглядел, как Человек Читающий. На Харлане есть кинозвезда по имени Ален Мариотт, больше всего известный по роли мужественного молодого философа-куэллиста, бросившего вызов жестокой тирании начала Эпохи Поселений. Не знаю, насколько достоверно передано восстание куэллистов, но в целом фильм хороший. Я смотрел его дважды. Так вот, Банкрофт чем-то напоминал Мариотта из этого фильма. Только постаревшего. Он был изящным и стройным, с густой седой шевелюрой, забранной сзади в хвостик. А книга в руке и библиотека казались естественным окружением для могучего ума, светившегося в жёстких чёрных глазах.

Банкрофт тронул жену за плечо, небрежно и как бы случайно, и от этого движения мне, в моем теперешнем состоянии, захотелось плакать.

– Опять та же женщина, – сказала миссис Банкрофт. – Лейтенант Ортега.

Банкрофт кивнул.

– Не бери в голову, Мириам. Полиция просто принюхивается. Я предупреждал, что поступлю так, но на меня не обратили внимания. Что ж, теперь, когда мистер Ковач прибыл, ко мне будут относиться серьёзно. – Он повернулся в мою сторону. – В этом деле полиция не пожелала сотрудничать со мной.

– Да. Насколько я понял, именно поэтому я здесь.

Мы посмотрели друг на друга. Я пытался решить, злюсь ли я на этого человека. Он перетащил меня на другой конец обитаемой вселенной, засунул в новое тело и предложил сделку, обставив так, что я не мог отказаться. Подобные выходки характерны для богачей. У них есть власть, и они не видят причин ею не пользоваться. Для богатых люди – товар, как и всё остальное. Их можно поместить на хранение, переправить, выгрузить. «Пожалуйста, распишитесь внизу».

С другой стороны, на вилле «Закат» ещё никто не исказил мою фамилию, да и выбора у меня не было. Опять же, не надо забывать о деньгах. Сто тысяч долларов ООН. Эта сумма в шесть-семь раз превосходила то, что мы с Сарой рассчитывали получить, обчистив винный склад на Миллспорте. Доллары ООН, самая твердая валюта во вселенной. Свободно обмениваются на всех обитаемых планетах Протектората.

Ради этого можно и потерпеть.

Банкрофт снова коснулся тела жены – на этот раз за талию, показывая, что ей пора уходить.

– Мириам, ты не могла бы ненадолго оставить нас вдвоем? Не сомневаюсь, у мистера Ковача масса вопросов, и мне бы не хотелось, чтобы ты скучала.

– На самом деле у меня есть несколько вопросов и к миссис Банкрофт.

Она уже направлялась к двери, и мои слова вынудили её остановиться на полпути. Склонив голову набок, миссис Банкрофт перевела взгляд с меня на мужа и обратно. Банкрофт беспокойно заёрзал. Я понял, что ему не хотелось разговаривать в присутствии жены.

– Наверное, будет лучше, если мы с вами поговорим попозже, – поспешил исправиться я. – Отдельно.

– Да, разумеется. – Встретившись со мной взглядом, её глаза тотчас же, словно танцуя, убежали в сторону. – Лоренс, я буду в библиотеке карт. Когда закончите, пришли мистера Ковача ко мне.

Мы проводили её взглядом. Как только закрылась дверь, Банкрофт предложил мне сесть в удобное кресло на балконе. Рядом пылился старинный телескоп, нацеленный на горизонт. Посмотрев под ноги, я увидел, что половицы стерты от времени. На меня опустилось ощущение старины, будто покрывало. Неуютно поморщившись, я сел в кресло.

– Пожалуйста, мистер Ковач, не считайте меня шовинистом. После почти двухсот пятидесяти лет брака наши отношения с Мириам более чем уважительные. Честное слово, будет лучше, если вы переговорите с ней наедине.

– Понимаю.

В этом случае у меня не будет гарантии, что она скажет правду. Но выбирать не приходилось.

– Не желаете чего-нибудь выпить? Спиртное?

– Нет, благодарю вас. Если можно, фруктовый сок.

Меня не покидала дрожь – последствие выгрузки; к этому добавился неприятный зуд в пальцах ног – как я понял, результат никотиновой зависимости. Если не считать сигарет, которые я время от времени «стрелял» у Сары, последние две оболочки я вёл здоровый образ жизни. И не имел желания отходить от этого правила. А сейчас алкоголь, добавившись ко на всему остальному, прикончил бы меня.

Банкрофт сложил руки на коленях.

– Разумеется. Я распоряжусь, чтобы вам принесли сок. Итак, с чего бы вы хотели начать?

– Вероятно, будет лучше, если вы объясните, чего ожидаете от меня. Я не знаю, что обо мне рассказала Рейлина Кавахара, и что представляет собой Корпус чрезвычайных посланников у вас на Земле, но предупреждаю сразу: не ждите чуда. Я не волшебник.

– Это я понимаю. Я тщательно изучил литературу о Корпусе посланников. А Рейлина Кавахара сказала лишь то, что вы человек надежный, хотя и излишне разборчивый.

Я вспомнил методы Кавахары и свое отношение к ним. Разборчивый. Точно.

Тем не менее, я принялся расписывать себя Банкрофту. Я чувствовал себя странно, хвастаясь перед клиентом, уже взявшим меня на работу. Перечислил то, что умею делать. Преступное сообщество не отличается излишней скромностью, и чтобы получить серьёзное предложение, приходится до предела раздувать репутацию. Я ощущал себя так, словно вернулся назад, в Корпус посланников. Длинные полированные столы, и Вирджиния Видаура разносит в пух и прах нашу команду.

– Корпус чрезвычайных посланников был создан в рамках колониальных частей специального назначения ООН. Это не значит…

Это не значит, что каждый посланник является бойцом спецназа. Но с другой стороны, а что такое солдат? Какая часть подготовки бойца спецназа высечена в физическом теле, а какая – в сознании? И что происходит, если одно отделить от другого?

Космос, если воспользоваться расхожей фразой, бесконечен. Ближайший из обитаемых миров находится в пятидесяти световых годах от Земли. Самые отдаленные – вчетверо дальше. Некоторые корабли с первопоселенцами до сих пор в пути. Если какой-нибудь маньяк начнет размахивать тактической ядерной бомбой или другой игрушкой, угрожающей существованию биосферы, как ему помешать? Данные передаются посредством гиперкосмического пробоя практически мгновенно, настолько быстро, что учёные всё ещё спорят по поводу подходящей терминологии, но, цитируя Куэллкрист Фальконер, «дивизии таким способом не переправишь, чёрт побери». Даже если отправить корабль с войсками в минуту, когда заварушка началась, десантники прибудут на место, чтобы допросить внуков победителей.

Не лучший способ управлять Протекторатом.

Ладно, можно переслать оцифрованное сознание бойцов отряда быстрого реагирования. Давно прошли те времена, когда самым главным в армии была численность. Последнюю половину тысячелетия победы одерживали компактные, подвижные войска чрезвычайного назначения. Можно загрузить оцифрованный разум в оболочку, прошедшую боевую подготовку, с усовершенствованной нервной системой и накачанную стероидами. Ну а что дальше?

Солдаты окажутся в незнакомых телах, на незнакомой планете. Им предстоит сражаться на стороне совершенно чужих людей против других совершенно чужих людей ради целей, о которых они, скорее всего, не слышали и которые точно не понимают. Климат другой, язык и культура другие, растительность и животный мир другие, атмосфера другая. Проклятие, даже притяжение другое. Солдаты ничего не знают. Если же загрузить в их сознание сведения о местных реалиях, объём информации будет настолько большим, что они не успеют его обработать. А ведь уже через несколько часов после выгрузки в новых оболочках им придется вступить в смертельную схватку с врагом.

И вот тут приходит очередь Корпуса чрезвычайных посланников. Нейрохимическая стимуляция, кибер-вживленные интерфейсы, наращивание тканей – это физические усовершенствования. Большинство из них не имеют никакого отношения к сознанию, а пересылается именно рассудок в чистом виде. Вот с чего начался Корпус посланников. Были взяты духовно-психологические приемы, больше тысячи лет применявшиеся на Земле у народов Востока. На их основе создали систему подготовки, настолько совершенную, что в большинстве миров прошедшим полный курс тотчас же законодательно запретили занимать любые политические и военные должности.

Нет, это не солдаты. Не совсем солдаты.

– Мой метод работы заключается в абсорбции, – закончил я. – Я стараюсь впитывать в себя всё, с чем сталкиваюсь, и только после этого двигаюсь дальше.

Банкрофт заёрзал. Он не привык слушать лекции. Что ж, пора начинать.

– Кто обнаружил ваш труп?

– Наоми. Моя дочь.

Внизу раскрылась дверь. Банкрофт умолк. На лестнице, ведущей на балкон, появилась горничная, которую я уже видел. Она несла поднос с запотевшим графином и высокие стаканы. Похоже, у Банкрофта тоже была вживленная система связи.

Поставив поднос, горничная в механическом безмолвии наполнила стаканы и, дождавшись едва заметного кивка хозяина, удалилась. Он проводил её рассеянным взглядом.

Возвращение из мёртвых. Это не шутка.

– Наоми, – мягко подсказал я.

Банкрофт заморгал.

– Ах да. Она ворвалась сюда. Ей было что-то нужно – вероятно, ключи от одного из лимузинов. Возможно, я чересчур великодушный отец, но Наоми – моя младшенькая.

– Сколько ей?

– Двадцать два.

– У вас много детей?

– Да, много. Очень много. – Банкрофт слабо улыбнулся. – Когда есть время и деньги, растить детей становится ни с чем не сравнимым удовольствием. У меня двадцать семь сыновей и тридцать четыре дочери.

– Они живут с вами?

– Наоми в основном живёт со мной. А остальные только заглядывают в гости. Почти у всех уже есть свои семьи.

– Что с Наоми?

Я чуть понизил голос. Найти отца с размозженной головой – не самое приятное начало дня.

– Сейчас она в психохирургии, – коротко ответил Банкрофт. – Идёт на поправку. Вам нужно будет с ней переговорить?

– Не сейчас. – Встав с кресла, я подошёл к двери в комнату. – Вы сказали, она вбежала сюда. Смерть произошла именно здесь?

– Да. – Банкрофт присоединился ко мне. – Кто-то проник сюда и разнёс мою голову зарядом частиц из бластера. На стене видны следы от выстрела. Вон там, рядом с письменным столом.

Войдя внутрь, я спустился вниз по лестнице. Крышка массивного письменного стола была из зеркального дерева – судя по всему, генетический код переправили на Землю с Харлана, и растение прижилось. Стол показался мне такой же экстравагантностью, как и Поющая ветвь в коридоре, но только более безвкусной. На Харлане леса зеркальных деревьев покрывают три континента, и почти во всех забегаловках на берегу канала в Миллспорте стойка бара сделана из этой древесины. Подойдя к столу, я осмотрел след на оштукатуренной стене. Белая поверхность съёжилась и обуглилась, бесспорно свидетельствуя о попадании луча заряженных частиц. Выжженное место находилось на уровне головы, небольшой изгиб уходил вниз. Банкрофт остался на балконе. Я посмотрел на его силуэт.

– Это единственный след огнестрельного оружия в комнате?

– Да.

– Больше ничего не сломано, не испорчено, не переставлено?

– Нет. Ничего.

Было очевидно, что он хочет ещё что-то сказать, но ждёт, пока я закончу с расспросами.

– И полиция нашла бластер рядом с вашим трупом?

– Да.

– У вас есть оружие подобного типа?

– Да. Это мой бластер. Я храню его в сейфе под письменным столом. Закодирован на отпечатки пальцев. Сейф был обнаружен раскрытым, больше из него ничего не пропало. Хотите заглянуть внутрь?

– Нет, благодарю, пока что не хочу.

По своему опыту я знал, как трудно двигать мебель из зеркального дерева. Я подошёл к углу тканого ковра, лежащего под столом. На полу виднелся едва различимый шов.

– Чьи отпечатки открывают сейф?

– Мои и Мириам.

Последовала многозначительная пауза. Банкрофт вздохнул, достаточно громко, чтобы звук разнёсся по помещению.

– Ну же, Ковач, не стесняйтесь. Высказывайте всё, что думаете. Остальные именно так и поступили. Или я покончил с собой, или меня убила моя жена. Других разумных объяснений нет. Я выслушиваю это с того самого момента, как меня вытащили из резервуара в «Алькатрасе».

Я заставил себя обвести взглядом комнату и лишь затем посмотрел Банкрофту в глаза.

– Что ж, вы должны признать, это значительно упрощает работу полиции, – сказал я. – Всё предельно чисто и аккуратно.

Банкрофт фыркнул, но в презрительном звуке прозвучал смех. Я поймал себя на том, что помимо воли проникаюсь симпатией к этому человеку. Поднявшись обратно наверх, я вышел на балкон и прислонился к перилам. На лужайке перед домом расхаживал взад и вперёд человек, облачённый в чёрное, с висящим на плече оружием. Вдалеке переливалось силовое ограждение. Какое-то время я стоял, уставившись в одном направлении.

– Нелегко поверить, что кто-то проник сюда, преодолев охранные системы, взломал сейф, доступ к которому есть только у вас и вашей жены, и убил вас, оставив всё на своих местах. Хотя вы человек рассудительный, и, следовательно, у вас есть основания так думать.

– О, можете не сомневаться. Оснований достаточно.

– Однако полиция не приняла их в расчет.

– Да.

Я повернулся к Банкрофту.

– Хорошо. Давайте их выслушаем.

– Одно из оснований у вас перед глазами, мистер Ковач. – Он тоже повернулся ко мне лицом. – Я здесь. Я вернулся. Меня нельзя убить, просто уничтожив память больших полушарий.

– Ваша память хранится на внешнем носителе. Это очевидно, в противном случае сейчас вы бы не стояли передо мной. И как часто происходит обновление?

Банкрофт улыбнулся.

– Каждые сорок восемь часов. – Он похлопал себя по затылку. – Прямая пересылка отсюда в защищённый банк данных центра хранения психической информации на острове Алькатрас. Мне не нужно даже задумываться над этим.

– Кроме того, в холодильнике хранится ваш замороженный клон.

– Да. И не один.

Гарантированное бессмертие. Какое-то время я молчал, размышляя, как к этому относиться.

– Наверное, это очень дорого, – наконец заметил я.

– Вовсе нет. Центр хранения принадлежит мне.

– О…

– Так что, Ковач, как видите, ни я, ни моя жена не могли нажать спусковой крючок бластера. Нам обоим известно: чтобы меня убить, этого недостаточно. Каким бы невероятным это ни казалось, убийство должен был совершить кто-то посторонний. Не знающий о внешнем носителе.

Я кивнул.

– Хорошо, а кто ещё о нем знает? Давайте сузим круг.

– Помимо моей семьи? – Банкрофт пожал плечами. – Мой адвокат, Оуму Прескотт. Ещё два-три юриста, её помощники. Директор центра хранения психической информации. Наверное, это всё.

– Однако, – сказал я, – самоубийство – поступок не для нормального человека.

– Именно так и сказала полиция. Этим же утверждением она попыталась объяснить остальные неувязки в своей теории.

– Какие, например?

Вот о чём хотел рассказать мне Банкрофт. Слова хлынули потоком.

– Например, то, что я предпочёл пройти последние два километра до дома пешком, проник незамеченным на территорию, а перед тем, как покончить с собой, сверил внутренние часы.

Я недоуменно заморгал.

– Прошу прощения?

– Полиция обнаружила следы приземления воздушного транспорта на поляне в двух километрах от наружного ограждения виллы, за пределами системы охранного наблюдения. И, кстати, именно в этот момент наверху не было спутника слежения.

– Полиция проверила такси?

Банкрофт кивнул.

– Проверила, только толку от этого немного. Законы Западного побережья не требуют от компаний, занимающихся пассажирскими перевозками, хранить данные о местонахождении машин в каждый момент времени. Разумеется, солидные фирмы регистрируют передвижения своего парка, но есть и те, кто этого не делает. Наоборот, кое-кто так даже завлекает клиентов. Делает упор на конфиденциальность услуг. – По лицу Банкрофта пробежала мимолетная тень. – В некоторых случаях и для некоторых клиентов это является большим преимуществом.

– Вам в прошлом приходилось пользоваться услугами подобных фирм?

– Да, время от времени.

Следующий по логике вещей вопрос повис в воздухе. Я не стал озвучивать его вслух, дожидаясь, когда Банкрофт сам ответит. Если он не собирался делиться со мной причинами, побуждающими его пользоваться конфиденциальным транспортом, то и я не буду давить – до тех пор, пока не обозначу ещё кое-какие вехи. Наконец Банкрофт кашлянул.

– В любом случае, есть основания считать, что данный транспорт не относился к такси. Как сказала полиция, рисунок следов на земле характерен для более крупного аппарата.

– Всё зависит от того, на какой скорости совершено приземление.

– Знаю. Тем не менее, от места приземления ведут мои следы, и, насколько я понял, состояние обуви соответствует пути в два километра, пройденному по пересечённой местности. И, наконец, ночью, когда меня убили, в три часа с небольшим, из этой комнаты был сделан телефонный звонок. Проверка времени. Не было сказано ни одного слова. Просто дыхание в трубке.

– И полиции это тоже известно?

– Естественно.

– И как там это объясняют?

Банкрофт едва заметно усмехнулся.

– Никак. По мнению полицейских, пешая прогулка в одиночестве под дождём вполне соответствует духу самоубийства. Никому не показалось странным, что человек, перед тем как размозжить себе голову, сверяет внутреннюю микросхему времени. Как вы сами сказали, самоубийство нельзя считать нормальным поступком. В истории масса подобных случаев. Похоже, на свете полно недоумков, налагающих на себя руки и просыпающихся на следующий день в новой оболочке. Мне это долго и пространно объясняли. Недоумки забывают о том, что память больших полушарий можно считать. Или же в момент самоубийства это кажется им несущественным. Наша любимая система здравоохранения возвращает их к жизни, невзирая на предсмертные записки и просьбы. По-моему, это вопиющее нарушение прав личности. У вас на Харлане такие же порядки?

Я пожал плечами.

– Более или менее. Если просьба нотариально оформлена, самоубийц не оживляют. В противном случае неоказание медицинской помощи считается уголовным преступлением.

– Полагаю, это разумная предосторожность.

– Да. Она не дает убийцам выдавать дело своих рук за самоубийство.

Облокотившись на ограждение, Банкрофт посмотрел мне прямо в глаза.

– Мистер Ковач, мне триста пятьдесят семь лет от роду. Я пережил войну корпораций, последовавшее затем крушение моих промышленных и торговых интересов, настоящую смерть двоих сыновей и, по крайней мере, три крупных экономических кризиса. Но я до сих пор здесь. Я не тот человек, который будет лишать себя жизни. Однако если бы я решился на такое, то не допустил бы подобных глупых ошибок. Если бы я вознамерился умереть, вы бы сейчас со мной не разговаривали. Это понятно?

Я выдержал взгляд его жёстких чёрных глаз.

– Да. Понятно.

– Хорошо. – Он отвернулся. – Продолжим?

– Мы говорили о полиции. Она вас не слишком-то жалует, так?

Банкрофт улыбнулся, но в его улыбке не было веселья.

– У меня с полицией проблемы перспективы.

– Перспективы?

– Именно. – Банкрофт направился к двери. – Пойдемте, я вам покажу, что имею в виду.

Следуя за ним, я задел рукой телескоп, развернув его наверх. Шок загрузки требовал выхода. Двигатель позиционирования телескопа, недовольно взвизгнув, вернул оптический прибор в исходное положение, нацелив на горизонт. На старинном цифровом дисплее замигали значения высоты и приближения. Я задержался, наблюдая за тем, как телескоп восстанавливает настройки. Клавиатуру покрывал многолетний слой пыли.

Банкрофт или не заметил мою неловкость, или вежливо промолчал.

– Это ваш? – спросил я, ткнув указательным пальцем в оптический прибор.

Банкрофт рассеянно взглянул на телескоп.

– Когда-то это было моим увлечением. В те времена, когда на звёзды стоило смотреть. Вам не понять эти чувства. – Это было произнесено мимоходом, без какого-либо намерения оскорбить или унизить. Голос Банкрофта лишился жёсткости, словно затухающее сообщение. – Последний раз я смотрел в эти линзы почти два столетия назад. Тогда многие корабли ещё летели к своим колониям. Мы до сих пор не знаем, что с ними стало. Ждём, когда вернутся сквозные лучи. Так ждут свет маяка.

Он забыл обо мне. Я вынужден был вернуть его к действительности.

– Проблемы перспективы, – мягко напомнил я.

– Ах да, проблемы перспективы. – Кивнув, Банкрофт махнул рукой в сторону поместья. – Видите вон то дерево? За теннисным кортом?

Не заметить такое дерево невозможно. Тень от раскидистого старого чудовища высотой с дом была больше теннисного корта. Я кивнул.

– Этому дереву больше семисот лет. Купив поместье, я нанял архитектора, и тот сразу же предложил выкорчевать дерево. Он собирался строить дом выше по склону, и тогда дерево портило бы вид на море. Я уволил архитектора.

Банкрофт повернулся, убеждаясь, что до меня доходит смысл его слов.

– Видите ли, мистер Ковач, архитектору было лет тридцать с небольшим, и для него это дерево представляло всего лишь мелкое неудобство. Оно ему мешало. Его не волновало, что дерево прожило на свете в двадцать раз дольше, чем он. У него не было чувства уважения.

– Значит, вы – дерево.

– Именно так, – ровным голосом произнес Банкрофт. – Я дерево. Полиция хочет меня выкорчевать. Совсем как тот архитектор. Я представляю для них неудобство, и у них нет уважения.

Я вернулся на место, пережёвывая услышанное. Наконец мне стало понятно поведение Кристины Ортеги. Если Банкрофт полагает, что волен не подчиняться требованиям, предъявляемым к добропорядочным гражданам, у него вряд ли будет много друзей в форме. Бессмысленно объяснять, что Ортега охраняет другое дерево, именуемое Законом, и с её точки зрения Банкрофт ломает ему ветви и вбивает в него гвозди. Мне приходилось наблюдать за подобными столкновениями и с той и с другой стороны, и единственное решение предложили мои предки.

Если тебе не нравятся законы, отправляйся туда, где они тебя не достанут.

После чего создай собственные законы.

Банкрофт остался у ограждения балкона. Быть может, он беседовал с деревом. Я решил на время отложить эту линию расследования.

– Каково ваше последнее воспоминание?

– Вторник, четырнадцатое августа, – быстро ответил Банкрофт. – Ложусь спать около полуночи.

– Тогда было произведено последнее обновление копии памяти?

– Да, сброс данных произошёл где-то около четырёх часов утра, но, судя по всему, я в этот момент спал.

– Значит, до вашей смерти прошло почти сорок восемь часов.

– Боюсь, вы правы.

Хуже некуда. За сорок восемь часов может произойти всё что угодно. За это время Банкрофт мог слетать на Луну и вернуться обратно. Я снова почесал шрам над глазом, рассеянно гадая, где его получил.

– И вы не помните ничего, что позволило бы узнать, почему с вами хотят расправиться?

Банкрофт по-прежнему стоял, облокотившись на ограждение, глядя вдаль. Я увидел, что он улыбается.

– Я сказал что-нибудь смешное?

У него хватило вежливости вернуться в кресло.

– Нет, мистер Ковач. Смешна сама ситуация. Кто-то желает моей смерти, и это довольно неприятно. Но вы должны понять – для человека моего положения вражда и угрозы – часть повседневной жизни. Мне завидуют, меня ненавидят. Такова цена успеха.

Вот это новости. Меня ненавидели на дюжине различных миров, но я никогда не считал, что добился успеха.

– В последнее время было что-то из ряда вон выходящее? Я имею в виду угрозы.

Банкрофт пожал плечами.

– Возможно, и было. У меня нет привычки их просматривать. Это делает мисс Прескотт.

– Вы не считаете, что угрозы в ваш адрес заслуживают внимания?

– Мистер Ковач, я предприниматель. Возможности предоставляются, кризисы случаются, вот с чем я имею дело. Жизнь идёт своим чередом. Я нанимаю специальных людей, чтобы они разбирались с мелочами.

– Очень удобно. Однако не могу поверить, что после случившегося ни вы, ни полиция не заглядывали в архивы мисс Прескотт.

Банкрофт неопределенно махнул рукой.

– Разумеется, полиция проводила расследование. Оуму Прескотт повторила им то же, что сказала мне. За последние шесть месяцев не приходило ничего необычного. Я доверяю ей достаточно, чтобы ограничиться её словом. Хотя, вероятно, вы захотите лично взглянуть на эти архивы.

При мысли о том, чтобы разматывать сотни метров бессвязных язвительных насмешек и злобных угроз, мою новую оболочку снова захлестнула волна усталости. Я понял, что мне становится глубоко наплевать на проблемы Банкрофта. Я переборол себя, сделав усилие, которое заслужило бы похвалу Вирджинии Видауры.

– Ну, в любом случае мне обязательно потребуется переговорить с Оуму Прескотт.

– Я немедленно договорюсь о вашей встрече. – Взгляд Банкрофта стал рассеянным, обращенным внутрь. – Во сколько вас устроит?

Я поднял руку.

– Наверное, будет лучше, если я возьму это на себя. Просто предупредите мисс Прескотт, что я с ней свяжусь. И мне надо будет заглянуть в центр загрузки новых оболочек.

– Разумеется. Если честно, я сам хотел попросить мисс Прескотт отвезти вас туда. Она лично знакома с проктором. Что-нибудь ещё?

– Кредитная линия.

– Естественно. Мой банк уже открыл счет на вашу ДНК. Насколько я понимаю, у вас на Харлане система та же.

Облизнув большой палец, я вопросительно поднял его вверх. Банкрофт кивнул.

– Так и у нас. Вы обязательно увидите, что в Бей-Сити есть места, где наличные до сих пор остаются единственным платежным средством. Будем надеяться, вам не придётся проводить в подобных районах много времени, но, если что, вы сможете снять со счёта наличные в любом отделении банка. Вам необходимо оружие?

– Пока что нет.

Одно из основополагающих правил Вирджинии Видауры гласило: «Перед тем как выбирать инструмент, определи характер предстоящей работы». Одинокое пятно копоти на штукатурке выглядело слишком изящным для того, чтобы впереди меня ждал фестиваль перестрелок.

– Хорошо.

Казалось, Банкрофт озадачен моим ответом. Он уже потянулся к карману рубашки, и ему пришлось завершить это движение, довольно неуклюже.

– Это мой оружейник, – сказал он, протягивая визитную карточку. – Я предупрежу, чтобы он ждал вас.

Я взял карточку и мельком взглянул на неё. Надпись затейливым шрифтом: «Маркин и Грин – оружие с 2203 года». Внизу – одинокая строчка цифр. Я убрал карточку в карман.

– Возможно, это и пригодится, – признался я. – Позже. Но мне хотелось бы начать с мягкой посадки. Подождать, пока не уляжется пыль, оглядеться вокруг. Полагаю, вы меня понимаете.

– Да, разумеется. Действуйте, как считаете нужным. Полностью полагаюсь на вас. – Перехватив взгляд, Банкрофт заглянул мне в глаза. – Однако не забывайте об условиях договора. Я плачу за работу. И я не люблю, когда не оправдывают моё доверие, мистер Ковач.

– Не сомневаюсь в этом, – устало заметил я.

Я вспомнил, как поступила с двумя подчиненными, предавшими её, Рейлина Кавахара. Их звериные крики долго преследовали меня в кошмарных снах. Рассуждения Рейлины, чистившей яблоко под такой аккомпанемент, сводились к тому, что, поскольку сейчас никто по-настоящему не умирает, истинным наказанием может быть лишь страдание. Я почувствовал, как при воспоминании об этом моё новое лицо поморщилось.

– Что бы ни наговорили обо мне в Корпусе чрезвычайных посланников, это всё чушь собачья. Мое слово по-прежнему крепко. – Я встал. – Вы не могли бы посоветовать, где остановиться в городе? Что-нибудь тихое, среднего уровня.

– Такие гостиницы есть на улице Миссий. Я попрошу кого-нибудь отвезти вас туда. Кёртиса, если его к тому времени выпустят. – Банкрофт тоже поднялся на ноги. – Насколько я понял, теперь вы собираетесь побеседовать с Мириам. Ей действительно известно о моих последних сорока восьми часах гораздо больше, чем мне. Так что ваш разговор будет долгим.

Я подумал о древних старушечьих глазах и молодом накачанном теле. После этого мысль о беседе с глазу на глаз с Мириам Банкрофт потеряла для меня всякую привлекательность. Одновременно с этим холодная рука прошлась по натянутым струнам под желудком, а член резко налился кровью. Классно.

– Да, – без воодушевления произнес я. – Наш разговор будет долгим.

Глава четвертая

– Похоже, вы чем-то смущены, мистер Ковач. Я права?

Оглянувшись на горничную, которая привела меня сюда, я снова посмотрел на Мириам Банкрофт. Тела женщин были приблизительно одного возраста.

– Нет, – произнес я более резко, чем намеревался.

На мгновение скривив губы, миссис Банкрофт свернула карту, которую изучала, когда я пришел. Сзади громко хлопнула дверь, закрываясь за горничной. Банкрофт не посчитал нужным проводить меня к жене. Возможно, сейчас супруги могли позволить себе не больше одного свидания в день. Как только мы спустились с балкона, на веранде с видом на море, будто по волшебству, появилась горничная. Банкрофт обратил на неё столько же внимания, сколько и в предыдущий раз.

Когда я уходил, он стоял перед столом из зеркального дерева, уставившись на след от бластера.

Миссис Банкрофт ловко скатала карту в трубку и убрала её в длинный тубус.

– Ну, – сказала она, не поднимая взгляда, – в таком случае, задавайте свои вопросы.

– Где вы находились, когда всё произошло?

– В своей кровати. – Она посмотрела на меня. – Пожалуйста, не продолжайте: я была одна.

Картохранилище представляло собой длинное просторное помещение под сводчатым потолком, в котором кое-где вмонтированы иллюминационные плитки. Застеклённые полки высотой по пояс выстроились ровными рядами, словно ящики с экспонатами в музее. Я зашагал по центральному проходу, и мы с миссис Банкрофт оказались разделены одним рядом. Так я чувствовал себя хоть под какой-то защитой.

– Миссис Банкрофт, давайте сразу определимся: я не из полиции. Я хочу установить истину, а не найти виновного.

Убрав тубус, Мириам Банкрофт прислонилась к полке, сложив руки за спиной. Пока я разговаривал с её мужем, она сняла пропотевший молодёжный теннисный костюм. Сейчас на ней были облегающие чёрные слаксы и что-то, родившееся от союза смокинга и трико. Рукава небрежно закатаны почти до локтей; запястья без украшений.

– Мистер Ковач, я похожа на виновную? – спросила она.

– Мне кажется, вы чересчур озабочены тем, чтобы доказать совершенно постороннему человеку верность мужу.

Миссис Банкрофт рассмеялась. У неё был приятный грудной смех, при этом плечи красиво поднимались и опускались. Такой смех я смог бы полюбить.

– Какой вы уклончивый.

Я посмотрел на карту, разложенную на полке передо мной. В верхнем левом углу проставлена дата: за четыре столетия до моего рождения. Надписи выполнены незнакомым языком.

– Там, откуда я прибыл, миссис Банкрофт, прямота не считается особой добродетелью.

– Вот как? А что же считается?

Я пожал плечами.

– Учтивость. Самообладание. Стремление не задеть заинтересованных лиц.

– По-моему, это скучно. Полагаю, на Земле вас ждут сильные потрясения, мистер Ковач.

– Миссис Банкрофт, я не говорил, что дома отличался примерным поведением.

– О… – Она перестала опираться на полку и шагнула ко мне. – Да, Лоренс кое-что рассказал о вас. Судя по всему, на Харлане вас считали человеком опасным.

Я снова пожал плечами.

– Это по-русски.

– Извините?

– Я про язык. – Обойдя полку, она остановилась рядом со мной, глядя на карту. – Это составленная компьютером русская карта посадочных площадок на Луне. Очень редкая. Я купила её на аукционе. Вам нравится?

– Очень мило. В котором часу вы легли спать в ночь, когда был убит ваш муж?

Мириам Банкрофт пристально посмотрела мне в глаза.

– Я легла спать рано. Как я уже говорила, я была одна. – Сделав над собой усилие, она сдержала резкость в голосе, и он снова стал почти любезным. – Мистер Ковач, если мои слова и похожи на признание вины, это не так. Скорее, это признание неизбежности. С некоторой долей обиды и раздражения.

– Вы обижены на своего мужа?

Она улыбнулась.

– Кажется, я говорила о признании неизбежного.

– Ваш тон был более красноречив.

– Вы хотите сказать, это я убила своего мужа?

– Пока что я ничего не говорю. Но такая возможность существует.

– Да?

– Вы имели доступ к сейфу. В тот момент, когда всё произошло, вы находились в доме, за пределами охранной сигнализации. А теперь кажется, что у вас могли быть какие-то личные причины.

Продолжая улыбаться, она сказала:

– Мистер Ковач, неужели вы строите обвинение?

Я спокойно выдержал её взгляд.

– Да, если сердечко трепещет.

– Какое-то время и полиция прорабатывала эту версию. Затем отказалась от неё. Пришла к выводу, что сердечко не трепещет. И я буду очень признательна, если вы не будете здесь курить.

Я посмотрел на свои руки и обнаружил, что они сами достали пачку Кристины Ортеги. Я уже наполовину вытряс из пачки сигарету. Нервы.

У меня возникло странное ощущение, будто новая оболочка меня предала. Я смущенно убрал сигареты.

– Извините.

– Ничего страшного. Речь идёт о поддержании микроклимата. Многие из хранящихся здесь карт очень чувствительны к загрязнению воздуха. Впрочем, вам это наверняка известно.

Миссис Банкрофт произнесла последние слова так, будто только полный кретин может не знать о подобных вещах. Я почувствовал, что безнадёжно теряю контроль над ходом разговора.

– А на каком основании полиция…

– Спросите у них. – Повернувшись ко мне спиной, она отошла, словно приняв какое-то решение. – Мистер Ковач, сколько вам лет?

– Субъективно? Сорок один. На Харлане год длится чуть дольше, чем земной. Но разница небольшая.

– Ну а объективно? – спросила она, передразнивая мой тон.

– Я провёл в разных резервуарах около столетия. Постепенно начинаешь терять счёт времени.

Это была ложь. Я помнил с точностью до дня все сроки хранения. Подсчитал их как-то бессонной ночью, и теперь числа прочно засели в памяти. Каждый раз, отправляясь в резервуар, я добавлял новый срок.

– Представляю, как вам сейчас одиноко.

Вздохнув, я принялся разглядывать ближайшую полку. На каждом тубусе с картой имелась бирка. Археологические изыскания. Малый Сырт, восточная четверть, третьи раскопки. Бредбери; руины первопоселенцев. Я вытащил одну из карт.

– Миссис Банкрофт, мои чувства никого не интересуют. А у вас нет никаких мыслей на тему того, почему ваш муж мог бы покончить с собой?

Миссис Банкрофт стремительно развернулась, не успел я договорить. Её лицо стало красным от гнева.

– Мой муж не убивал себя, – ледяным тоном произнесла она.

– Похоже, вы в этом абсолютно убеждены. – Я оторвал взгляд от карты и улыбнулся. – Я имею в виду, странно слышать такую уверенность от человека, крепко спавшего в тот момент.

– Положите карту на место! – воскликнула она, шагнув ко мне. – Вы понятия не имеете, сколько она стоит…

Миссис Банкрофт умолкла, а я поспешно задвинул карту назад. Глубоко вздохнув, она попыталась справиться с прилившей к лицу краской.

– Мистер Ковач, вы стараетесь вывести меня из себя?

– Я пытаюсь привлечь к себе внимание.

Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза. Миссис Банкрофт первая отвела взгляд.

– Я уже сказала, в тот момент, когда это произошло, я спала. Что ещё вы хотите услышать?

– Куда ездил в ту ночь ваш муж?

Она прикусила губу.

– Точно не могу сказать. Днём он был в Осаке на совещании.

– Осака – это где?

Мириам Банкрофт удивлённо посмотрела на меня.

– Я нездешний, – терпеливо напомнил я.

– Осака – это город в Японии. Я полагала…

– Да, Харлан освоен японцами и наёмниками из Восточной Европы. Но это было очень давно, и я при этом не присутствовал.

– Извините.

– Ничего страшного. Вероятно, и вы мало что можете сказать про то, чем занимались триста лет назад ваши предки.

Миссис Банкрофт как-то странно посмотрела на меня. Я осёкся. Только через мгновение я осознал смысл собственных слов. Последствия недавней выгрузки. Мне необходимо выспаться в самое ближайшее время, пока я не сказал и не сделал ничего действительного глупого.

– Мне больше трёхсот лет, мистер Ковач. – На лице миссис Банкрофт мелькнула едва заметная усмешка. Она снова перехватила инициативу. – Внешность обманчива. Это моё одиннадцатое тело.

Её поза недвусмысленно предлагала мне хорошенько присмотреться. Я скользнул взглядом по широким славянским скулам, по вырезу декольте и далее, по прикрытым тонкой тканью стройным ногам, изображая безразличие, на которое моя возбуждённая оболочка не имела никаких прав.

– Очень мило. Правда, на мой вкус чересчур молодое, но, как уже говорилось, я не здешний. Однако давайте вернёмся к вашему мужу. Весь день он провел в Осаке, но к вечеру вернулся. Насколько я понимаю, мистер Банкрофт делал это не физически?

– Разумеется. У него там в холодильнике хранится транзитный клон. Муж должен был вернуться часов в шесть вечера, но…

– Да?

Переступив с ноги на ногу, миссис Банкрофт пожала плечами. Мне показалось, она с трудом удерживает себя в руках.

– В общем, вовремя он не вернулся. Лоренс часто задерживается после заключения сделок.

– И никто не может сказать, куда он отправился в тот раз? Например, Кёртис?

Напряжение не уходило, и скрыто было плохо, как острые пики скал под лёгким снежком.

– Лоренс не посылал за Кёртисом. Вероятно, с терминала загрузки оболочек он уехал на такси. Я не обязана следить за своим мужем, мистер Ковач.

– Это совещание имело очень большое значение? То, что состоялось в Осаке?

– Мм… нет, не думаю. Мы с мужем уже говорили на эту тему. Разумеется, он ничего не помнит, но мы просмотрели бумаги и выяснили, что совещание было запланировано уже давно. Речь идёт о компании, занимающейся строительством морских объектов. «Пасификон», управление находится в Японии. Восстановительные работы. Как правило, Лоренс решает все проблемы в Бей-Сити, но в данном случае речь шла о внеочередном заседании совета инспекторов. Такими вещами лучше заниматься лично.

Я кивнул с умным видом, хотя понятия не имел, что собой представляет инспектор компании строительства морских объектов. И обратил внимание, что миссис Банкрофт несколько успокоилась.

– Значит, рутинное мероприятие?

– Можно и так сказать. – Она вымученно улыбнулась. – Мистер Ковач, уверена, вся эта информация имеется у полиции.

– Я в этом не сомневаюсь, миссис Банкрофт. Но у неё нет никаких оснований делиться со мной информацией. Я не имею официального статуса.

– Я успела заметить, что вы с полицейскими в хороших отношениях. – В её голосе внезапно проступила ядовитая желчь. Я посмотрел ей в глаза, и она первая отвела взгляд. – В любом случае, уверена, Лоренс сможет достать вам всё необходимое.

Эта дорога вела в тупик. Я сдал назад.

– Наверное, мне нужно будет поговорить с ним об этом. – Я обвёл взглядом хранилище карт. – Какая коллекция! Вы давно её собираете?

Судя по всему, миссис Банкрофт почувствовала, что разговор подходит к концу, потому что напряжение вытекло из неё, словно масло из треснувшего маслопровода.

– Почти всю жизнь, – сказала она. – Пока Лоренс таращился на звезды, кое-кто не отрывал взгляда от земли.

Я почему-то подумал про заброшенный телескоп на балконе. Представил себе его унылый угловатый силуэт на фоне темнеющего неба. Немое свидетельство минувших времён и устремлений, никому не нужная реликвия. Вспомнил, как он вернулся в исходное положение после того, как я случайно сбил наводку. Аппарат, преданный программе, заложенной в него столетие назад, на мгновение пробуждённый к жизни. Так же Мириам Банкрофт пробудила к жизни Поющую ветвь, погладив её.

Древность.

Внезапно я ощутил удушающее давление. Древность была повсюду; казалось, её источали камни виллы «Закат». Старина. Я уловил её дуновение от невозможно молодой и красивой женщины, стоявшей напротив, и к моему горлу подступил комок. Что-то внутри захотело бежать, выбраться на свободу, вдохнуть свежего воздуха, уйти от этих существ, чья память простиралась дальше исторических событий, о которых мне рассказывали в школе.

– Вам нехорошо, мистер Ковач?

Последствия выгрузки.

Я сделал над собой усилие и мысленно собрался.

– Всё в порядке. – Прочистив горло, я посмотрел Мириам Банкрофт в глаза. – Что ж, не буду вас больше задерживать, миссис Банкрофт. Благодарю за то, что уделили мне время.

Она шагнула ко мне.

– Не хотите…

– Нет-нет, не беспокойтесь. Я сам найду дорогу назад.

Путь обратно по хранилищу карт показался бесконечно долгим. Звуки шагов отдавались гулким эхом в моём черепе. Делая шаг за шагом, проходя мимо разложенных на полках карт, я затылком чувствовал пристальный взгляд древних глаз.

Мне очень захотелось курить.

Глава пятая

К тому времени, когда шофер Банкрофта повёз меня обратно в город, небо приняло оттенок старинного серебра. Повсюду в Бей-Сити начали зажигаться огни. На скорости, по моему мнению значительно выше благоразумной, мы зашли в город по дуге со стороны моря, пролетели над древним подвесным мостом ржавого цвета и оказались среди нагромождённых на холмистый полуостров зданий. Шофёр Кёртис никак не мог отойти после общения с полицией. Не прошло и двух часов, как его выпустили на свободу, а Банкрофт уже попросил отвезти меня в город. Всю дорогу Кёртис оставался мрачен и неразговорчив. Это был молодой парень спортивного телосложения, по-мальчишески симпатичный. Я предположил, что слуги Лоренса Банкрофта не привыкли, чтобы правительственные чиновники мешали выполнять их работу.

Я не жаловался. Моё собственное настроение мало чем отличалось от настроения шофёра. Перед глазами ещё стояли картины гибели Сары. Это произошло лишь вчера вечером. Субъективно.

Мы затормозили в небе над широкой улицей. Достаточно резко, чтобы кто-то близко над нами переслал на комсет лимузина протестующий гудок. Кёртис оборвал сигнал, хлопнув ладонью по приборной консоли, и недовольно задрал голову, выглядывая в окно на крыше. Мы опустились вниз с едва ощутимым толчком и влились в поток транспорта, тотчас же свернув налево в узкий переулок. Я начал обращать внимание на происходящее вокруг.

Городская жизнь повсюду одинакова. На всех планетах, где мне довелось побывать, я видел одно и то же: хвастовство и обман, куплю и продажу; человеческая суть как она есть просачивается из-под любой системы, которую громыхающая политическая машина вздумает построить. Бей-Сити, город на Земле, древнейшей из цивилизованных планет, не стал исключением. Все, от нематериальных голографических плакатов, висящих на фасадах старинных зданий, до уличных торговцев с коммуникационными устройствами на плече, похожими на механических ястребов или огромные раковые опухоли, все что-то продавали. У тротуаров останавливались машины, и к ним устремлялись щедрые доступные тела, вальяжно прислоняющиеся к дверям и начинающие торговлю. Так, наверное, происходило с тех самых пор, как появились машины, к дверцам которых можно прислоняться. Над тележками со съестным поднимались струйки дыма и пара. Салон лимузина был изолирован от звука и коммуникационных передач, но даже сквозь стекло чувствовался шум города, пронзительные голоса зазывал и модулированная музыка, насыщенная инфранизкими частотами, воздействующими на подсознание покупателя.

В Корпусе чрезвычайных посланников учат преодолевать человеческую природу. Сначала нужно увидеть сходство, скрытую перекличку, что позволит хоть как-то сориентироваться на новом месте; ну а потом можно искать отличия, изучая мелкие детали.

На планете Харлан население состоит из потомков славянской и японской рас, хотя при желании и за соответствующую сумму можно получить любую этническую вариацию, выращенную в резервуаре. Здесь же были лица всех цветов кожи и разных генотипов: я встречал высоких, угловатых африканцев, широколицых узкоглазых монголоидов, бледных скандинавов. Один раз даже увидел девушку, похожую на Вирджинию Видауру, но она быстро затерялась в толпе. Все торопились, спешили по своим делам.

Неуклюже.

Эта характеристика мелькнула в сознании, словно та девушка в толпе. Нахмурившись, я ухватился за неё и присмотрелся повнимательнее.

На Харлане уличная жизнь обладает каким-то обнаженным изяществом: бережная экономия движений и жестов кажется непривычному взгляду своего рода хореографией. Я вырос на Харлане, поэтому вспоминал об этой особенности толпы только на других мирах.

На Земле я не видел ничего подобного. Бурлящая человеческая активность за окнами лимузина напоминала чем-то пенистую струю, возникающую между двумя близко идущими лодками. Прохожие проталкивались и протискивались вперед, резко замирали на месте и пятились назад, пытались обходить скопления людей, но слишком поздно, когда уже не оставалось времени для манёвра. То и дело внутреннее напряжение вырывалось наружу, взлетали вверх подбородки, распрямлялись мускулистые тела. Два или три раза я видел признаки зарождающейся потасовки, правда, их мгновенно смывал непрерывный, клокочущий людской поток. Казалось, на улицы щедро брызнули феромональным[1] раздражающим средством.

– Кёртис, – сказал я, бросив взгляд на бесстрастный профиль водителя. – Вы не могли бы на минуту отключить блокировку коммуникаций?

Посмотрев на меня, он едва заметно скривил губы.

– Разумеется.

Откинувшись назад, я снова сосредоточил взгляд на том, что происходило на улицах.

– Я не турист, Кёртис. Наблюдая, я зарабатываю себе на жизнь.

Каталоги уличных торговцев обрушились потоком бредовых галлюцинаций, слегка искаженных отсутствием прямой связи. Они быстро наползали друг на друга по мере того, как мы скользили вперед, но всё равно оставались невыносимо настойчивыми и, по меркам Харлана, слишком громкими. Самыми навязчивыми были предложения плотских утех: меняющаяся череда половых актов во всевозможных позах, цифровая корректировка изображений, добавляющая воздушного блеска грудям и мускулатуре. Имена шлюх нашёптывались томным голосовым сопровождением вместе с краткими характеристиками: «застенчивая девочка», «властная садистка», «необъезженный жеребец» и другими из совершенно чуждого культурного пласта. В эти сообщения вплетались более скромные списки химических препаратов и заманчивые обещания торговцев наркотиками и имплантатами. Среди них я уловил пару религиозных обращений – картинки духовного спокойствия на фоне гор, – но они напоминали тонущих в океане товаров.

Постепенно голоса стали обретать смысл.

– Что значит «из Домов»? – спросил я Кёртиса, в третий раз выудив эту фразу из обращений.

Кёртис презрительно усмехнулся.

– Своеобразный знак качества. «Дома» – это картель, высококлассные и дорогие публичные дома по всему побережью. Если девушка «из Домов», она обучена делать то, о чем большинство людей не смеет даже мечтать. – Он кивнул на улицу. – Не покупайтесь на красивые фразочки; из этих шлюх никто никогда не работал в «Домах».

– А «труп»?

Кёртис пожал плечами.

– Уличный жаргон. Бетатанатин. Подростки применяют его для того, чтобы попробовать смерти. Это гораздо дешевле, чем самоубийство.

– Надо полагать.

– А у вас на Харлане бетатанатина нет?

– Нет.

В Корпусе чрезвычайных посланников я пару раз применял этот препарат, но только за пределами планеты. На Харлане бетатанатин запрещён.

– Зато у нас есть самоубийства, – добавил я. – Вас не затруднит снова включить блокировку?

Нежное прикосновение образов резко оборвалось, и у меня в голове на мгновение воцарилась полная пустота, словно в необставленной комнате. Я подождал, когда ощущение пройдет.

– Это улица Миссий, – сказал Кёртис. – Следующие два квартала одни отели. Хотите, чтобы я высадил вас здесь?

– Можете что-нибудь порекомендовать?

– Смотря что вы хотите.

Я ответил его же фирменным пожатием плеч.

– Что-нибудь светлое. Просторное. С обслуживанием в номере.

Он задумчиво прищурился.

– Если хотите, попробуйте «Хендрикс». Там есть башня-пристройка, и шлюхи у них чистые.

Лимузин чуть ускорился, и мы молча проехали два квартала. Я решил не объяснять, что имел в виду обслуживание другого рода. Пусть Кёртис думает, что хочет.

Тут у меня перед глазами непрошено явился застывший образ Мириам Банкрофт с бусинками пота, блестящими в ложбинке на груди.

Лимузин плавно остановился перед ярко освещенным фасадом здания в незнакомом стиле. Выйдя из машины, я уставился на огромное голографическое изображение чернокожего музыканта, с лицом, искаженным экстазом от музыки, которую он извлекал из гитары, держа её, как левша. Картинка была не совсем естественной: судя по всему, её получили из двухмерных фотографий, что говорило о возрасте изображения. Надеюсь, это говорит не столько о дряхлости отеля, сколько о традиции качественного обслуживания. Я поблагодарил Кёртиса и, захлопнув за собой дверь, проводил взглядом удаляющийся лимузин. Он почти сразу взмыл вверх, и вскоре задние габаритные огни потерялись в потоке воздушного транспорта. Я повернулся к дверям из зеркального стекла, и они, дёрнувшись, раздвинулись, впуская меня внутрь.

Если по вестибюлю можно о чем-то судить, то «Хендрикс» определённо удовлетворял моему второму требованию. Кёртис мог бы поставить здесь в ряд три или даже четыре лимузина Банкрофта, и всё равно осталось бы место для проезда робота-мойщика. Относительно первого требования у меня такой уверенности не было. Стены и потолок покрывал неровный узор осветительных плиток, чей срок службы несомненно подходил к концу. Тусклому сиянию удавалось лишь сгрести полумрак в середину помещения. Самым ярким здесь был свет, проникающий с улицы.

В вестибюле – ни одной живой души, но от стойки у противоположной стены исходило слабое голубое сияние. Пройдя мимо невысоких кресел и скучающих по полировке столов с металлическими крышками, я обнаружил экран встроенного в стойку монитора.

По экрану неслась снежная пороша отсутствия соединения. В нижнем углу мигала надпись на английском, испанском и японском:

ГОВОРИТЕ

Оглянувшись, я снова посмотрел на экран.

Никого.

Я кашлянул, прочищая горло.

Надпись погасла и сменилась на новую:

ВЫБЕРИТЕ ЯЗЫК

– Я хочу снять номер, – попробовал я по-японски, из чистого любопытства.

Экран ожил так неожиданно, что я непроизвольно отступил назад. Блуждающие разноцветные точки быстро сложились в смуглое лицо азиатского типа над чёрной рубашкой и галстуком. Улыбнувшись, лицо преобразовалось в девушку европейского типа, чуть состарилось, и в конце концов передо мной засветилась светловолосая тридцатилетняя женщина в строгом деловом костюме. Выбрав идеальный облик для общения, отель одновременно пришёл к выводу, что я не умею говорить по-японски.

– Добрый день, сэр. Добро пожаловать в отель «Хендрикс», основанный в 2087 году и существующий поныне. Чем мы можем вам помочь?

Я повторил просьбу, перейдя на амеранглик.

– Благодарю вас, сэр. Можем предложить несколько номеров, они полностью подключены к информационной и развлекательной системе города. Будьте добры, укажите ваши пожелания относительно размеров и этажа.

– Мне бы хотелось номер в башне, с окнами на запад. Самую большую комнату, какая у вас только есть.

Лицо отъехало в угол экрана, и его место заняла изометрическая проекция отеля. Быстро пройдясь по номерам, селектор остановился в углу, вытащил увеличенное изображение выбранного номера и покрутил его со всех сторон. Сбоку появилась бегущая колонка текста.

– Номер люкс в башне, три комнаты, спальня размером тринадцать целых восемьдесят семь сотых метра на…

– Отлично, беру.

Изометрическая проекция исчезла словно по мановению волшебной палочки, и весь экран снова заняло женское лицо.

– Сколько суток вы у нас пробудете, сэр?

– Пока сказать не могу.

– Необходимо внести залоговый депозит, – робко сказал отель. – Для проживания на срок более четырнадцати суток требуется сумма в шестьсот долларов ООН. В случае преждевременного отбытия до истечения вышеуказанного срока соответствующая часть депозита будет возвращена.

– Отлично.

– Благодарю вас, сэр. – По тону голоса я заподозрил, что клиенты, расплачивающиеся за проживание, для отеля «Хендрикс» в диковинку. – В какой форме вы собираетесь платить?

– Код ДНК. Счёт в Первом колониальном банке Калифорнии.

По экрану побежали подробности оплаты счета, и тут я почувствовал холодное металлическое колечко, прижатое к моему затылку.

– Это именно то, о чём ты подумал, – произнес тихий голос. – Одно неверное движение – и фараоны будут несколько недель соскребать со стен твои размазанные полушария. Я говорю о настоящей смерти, дружок. Ну-ка, подними руки повыше.

Я подчинился, чувствуя, как по спине, от того места, где к затылку приставлено дуло пистолета, разливается непривычный холодок. Мне довольно давно не угрожали настоящей смертью.

– Вот и хорошо, – продолжил тот же тихий голос. – А сейчас моя помощница тебя ощупает. Стой спокойно, никаких резких движений.

– Пожалуйста, введите свой код ДНК с помощью клавиатуры под экраном.

Отель связался с базой данных Первого колониального банка. Я терпеливо ждал, пока стройная женщина в чёрном, с лицом, скрытым горнолыжными очками, обойдет меня со всех сторон и ощупает с ног до головы ворчащим серым сканером. Пистолет, приставленный к затылку, не шелохнулся. Дуло уже не было холодным. Тепло моего тела нагрело его до более интимной температуры.

– Он чист. – Другой, резкий, профессиональный голос. – Основы нейрохимии, но пока не действуют. Железа нет.

– Вот как? Значит, путешествуешь налегке, Ковач?

Моё сердце рухнуло из груди куда-то в район желудка. До этих слов я надеялся, что имею дело с обыкновенными грабителями.

– Я вас не знаю, – осторожно сказал я, поворачивая голову на пару миллиметров.

Пистолет дёрнулся, и я замер.

– Точно, не знаешь. А теперь слушай, что будет дальше. Мы выйдем на улицу…

– Время ожидания запроса кредита истечет через тридцать секунд, – терпеливо сказал отель. – Пожалуйста, введите свой код ДНК.

– Мистеру Ковачу не понадобится забронированный номер, – сказал стоявший за спиной мужчина. Он положил руку мне на плечо. – Пошли, Ковач, мы тебя прокатим.

– Без внесения депозита я не могу разместить вас в отеле, – произнесла женщина с экрана.

Я уже начал разворачиваться, но что-то в её голосе меня остановило. Поддавшись внезапному порыву, я разразился хриплым кашлем.

– Какого…

Нагнувшись вперед в приступе кашля, я поднес руку ко рту и облизал большой палец.

– Какого черта ты задумал, Ковач?

Резко распрямившись, я хлопнул ладонью по клавиатуре. На матово-чёрном приёмнике появились брызги свежей слюны. Через долю секунды ребро мозолистой ладони врезалось слева в мой череп, и я свалился на четвереньки. Получив ботинком в лицо, я сполз на пол.

– Благодарю вас, сэр, – сквозь звон в ушах услышал я голос отеля. – Ваш запрос обрабатывается.

Я попытался встать, но получил второй удар ногой – на этот раз по ребрам. Расплата за причинённое беспокойство. Кровь из носа брызнула на ковер. В затылок снова упёрлось дуло пистолета.

– Зря ты решил умничать, Ковач. – Голос прозвучал чуть менее спокойно. – Если надеешься, что полиция выследит, куда мы тебя отвезем, значит, оцифровка стёрла твои мозги. А теперь вставай, живо!

Он попытался поднять меня на ноги, как вдруг началось светопреставление.

Почему кто-то счёл нужным оснастить систему безопасности «Хендрикса» двадцатимиллиметровыми автоматическими пушками, осталось выше моего понимания, но работа была выполнена с убийственной тщательностью. Краем глаза я успел увидеть спускающуюся змеей из-под потолка сдвоенную автоустановку, и тут же первый из нападавших получил трехсекундную очередь. Достаточная огневая мощь, чтобы сбить небольшой самолет. Грохот выстрелов оглушал.

Женщина в очках бросилась к двери. Не обращая внимания на гул в ушах, я поднял взгляд и убедился, что установка поворачивается вслед за ней. Женщина успела пробежать шагов десять, прежде чем полумрак вестибюля озарился ярко-красным лучом лазера, упавшим ей на спину. Замкнутое помещение снова огласилось громом канонады. Я стоял на коленях, зажимая руками уши, и смотрел, как снаряды разрывают тело женщины. Она рухнула на пол бесформенной грудой плоти.

Огонь прекратился.

В наступившей тишине, пропитанной запахом пороха, ничего не двигалось. Автоустановка снова задремала, опустив стволы орудий вниз. Из дул тонкими струйками вился дымок. Опустив руки, я поднялся и осторожно ощупал лицо и нос, проверяя характер повреждений. Похоже, кровотечение остановилось, и во рту я не смог найти ни одного расшатанного зуба. В том месте, куда пришелся второй удар ногой, болели рёбра, но, кажется, все они целы. А посмотрев на ближайший труп, я тотчас пожалел о брошенном взгляде. Пол придется долго отмывать.

Слева от меня с тихим звоном открылись двери лифта.

– Ваш номер готов, сэр, – сказал отель.

Глава шестая

Кристина Ортега здорово опаздывала.

Она вошла в двери отеля, шагая столь широко, что один карман её пиджака, наполненный чем-то тяжелым, хлестал по бедру. Остановившись посреди вестибюля, лейтенант оглядела последствия кровавой бойни.

– Ковач, вы часто устраиваете подобное?

– Я уже давно вас жду, – мягко напомнил я. – И сейчас у меня нет настроения шутить.

Отель связался с полицией Бей-Сити приблизительно в то время, когда автоустановка открыла огонь, но прошло добрых полчаса, прежде чем первые полицейские машины спустились вниз из потока воздушного транспорта. Я решил не подниматься в номер, так как знал, что меня всё равно вытащат из кровати; а после того, как появилась полиция, не было и речи о том, чтобы уйти, не дождавшись лейтенанта Ортеги. Полицейский медик бегло осмотрел меня и убедился, что сотрясения мозга нет, после чего оставил в покое, брызнув в нос суспензию для остановки кровотечения. После этого я устроился в вестибюле отеля и позволил своей новой оболочке выкурить несколько сигарет, подаренных лейтенантом. Я сидел на одном месте уже целый час, когда наконец приехала Ортега.

Лейтенант неопределенно махнула рукой.

– Да, прошу прощения. Вечером город стоит.

Я предложил лейтенанту её же сигареты. Она посмотрела на пачку так, словно я поставил запутанный философский вопрос, затем взяла её и вытряхнула сигарету. Не обращая внимания на зажигательную полоску сбоку пачки, Ортега порылась в карманах, достала массивную бензиновую зажигалку и раскрыла её с громким щелчком. Казалось, она действовала на автопилоте – отступила в сторону, пропуская экспертов-криминалистов, проносивших новое оборудование, затем убрала зажигалку не в тот карман, откуда достала. Вестибюль вокруг нас вдруг заполнился специалистами, и все они сосредоточенно занимались своим делом.

– Итак, – сказала Ортега, выпуская дым тонкой струйкой, – вы знаете этих людей?

– Слушайте, мать вашу, перестаньте же наконец!

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что вышел из хранения шесть часов назад, а то и меньше. – Я словно со стороны слышал, как мой голос начинает повышаться. – Я хочу сказать, что с тех пор, как мы с вами расстались, я говорил ровно с тремя людьми. Я хочу сказать, что до настоящего времени никогда не бывал на Земле. Я хочу сказать, что вам всё это хорошо известно. Так что или вы будете задавать умные вопросы, или я пойду спать.

– Ну ладно, успокойтесь. – Внезапно Ортега показалась мне очень уставшей. Она опустилась в кресло напротив. – Вы сказали сержанту, что это были профессионалы.

– И это действительно так.

Я решил, что подобной информацией можно и поделиться с полицией. Ведь полисмены и так всё узнают, как только проверят трупы по своей базе данных.

– Эти люди называли вас по фамилии?

Сделав усилие, я наморщил лоб.

– По фамилии?

– Да. – Ортега нетерпеливо махнула рукой. – Называли вас Ковачем?

– Не припоминаю.

– А другие имена они называли?

Я вопросительно поднял бровь.

– Какие, например?

Пелена усталости, застилавшая её лицо, внезапно рассеялась. Ортега пристально посмотрела на меня.

– Не обращайте внимания. Мы заглянем в память отеля и сами всё увидим.

Ого!

– На Харлане для этого требуется ордер на обыск, – постарался произнести я как можно небрежнее.

– И у нас на Земле тоже. – Ортега стряхнула пепел на ковер. – Но с этим не возникнет никаких проблем. «Хендрикс» не впервые обвиняется в нанесении органических повреждений. Конечно, с предыдущего раза прошло уже много лет, но в архивах отыщется вся информация.

– И как же у него не отобрали лицензию?

– Я сказала «обвинялся», а не «был признан виновным». Суд отмахнулся от этого дела. Доказуемая самооборона. Потому что, – лейтенант кивнула на дремлющую автоустановку, с которой два криминалиста снимали следы облучения, – в тот раз речь шла о поражении электрошоком. Ничего похожего на случившееся.

– Да, я как раз собирался спросить: кто оснастил отель таким оборудованием?

– За кого вы меня принимаете, за начальника строительства? – Неожиданно взгляд Ортеги наполнился враждебностью, которая мне совершенно не понравилась. Так же внезапно она и успокоилась, пожимая плечами. – В выдержке из архива, которую я пробежала по дороге сюда, говорится, что это произошло больше двух столетий назад, в самый разгар корпоративных войн. В таком случае оснащение имеет смысл. Когда начался тот ад, многие здания перестроили так. Большинство компаний прекратило существование во время торгового кризиса, поэтому никто и не потрудился издать закон об обязательном разоружении. «Хендрикс» добился статуса искусственного интеллекта и уцелел.

– Мудро.

– Да. Насколько я слышала, в те времена ИскИны были единственными, кто мог реально влиять на происходящее на рынке. Тогда многим удалось разбогатеть в одночасье. В этом квартале почти все отели имеют статус ИскИна. – Ортега усмехнулась, глядя на меня сквозь табачный дым. – Вот почему в них никто не останавливается. А жаль, если честно. Я где-то читала, что в таких отелях на аппаратном уровне зашито желание иметь клиентов, сравнимое с сексуальным. Представляете, каково им сейчас приходится?

– Представляю.

К нам подошёл один из полицейских. Ортега бросила на него взгляд, красноречиво приказывающий оставить нас в покое.

– Мы провели анализ ДНК, – почтительно произнес полицейский, протягивая лейтенанту пластинку видеофакса.

Пробежав её взглядом, Ортега повернулась ко мне.

– Подумать только! Ковач, вам довелось побывать в чудесной компании. – Она указала на труп мужчины. – Оболочка в последний раз зарегистрирована на Дмитрия Кадмина, известного также как Дима Близнец. Профессиональный убийца из Владивостока.

– А женщина?

Ортега переглянулась со своим подчиненным.

– Регистрация в Улан-Баторе?

– Так точно.

– Конец ублюдку! – Ортега с новой силой вскочила на ноги. – Извлекайте у них память больших полушарий и тащите её на Фелл-стрит. Я хочу, чтобы Диму ещё до полуночи загрузили на хранение. – Она опять повернулась ко мне. – Ковач, похоже, вы оказали нам большую услугу.

Сунув руку за пазуху двубортного пиджака, полицейский небрежно, словно пачку сигарет, достал нож мясника с длинным лезвием. Вместе с Ортегой они подошли к трупу и присели рядом. Другие полицейские в форме, охваченные любопытством, столпились вокруг. Послышался чавкающий треск разрезаемых хрящей. Подождав немного, я присоединился к ним. Никто не обратил на меня внимания.

То, что я увидел, едва ли можно было назвать тонкой биотехнической операцией. Полицейский вскрыл участок позвоночника, чтобы добраться до основания черепа, и стал ковырять внутри острием ножа, пытаясь определить местонахождение памяти больших полушарий. Кристина Ортега крепко держала голову трупа обеими руками.

– Они повадились закапывать её глубже, чем раньше, – заметила она. – Посмотри, сможешь ли ты вытащить спинной мозг до самого конца, там она и будет.

– Я стараюсь, – проворчал полицейский. – Похоже, здесь какая-то дополнительная защита. Судя по всему, противоударная прокладка, о которой говорил Ногучи в последний раз, когда он у нас был… Чёрт!!! Мне показалось, я уже её достал.

– Слушай, подожди, ты подходишь не с той стороны. Дай я попробую.

Забрав у помощника нож, Ортега положила голову себе на колено.

– Чёрт возьми, шеф, я уже почти достал её.

– Да-да, но только я не собираюсь торчать здесь всю ночь и смотреть, как ты ковыряешься в чужих мозгах.

Подняв взгляд, она увидела меня и, кивнув, сунула в разрез лезвие. Резко надавив на рукоятку ножа, лейтенант довольно усмехнулась. Послышался хруст.

– Слышал?

Просунув в разрез руку, она вытащила двумя пальцами память – испачканную кровью маленькую противоударную коробочку размером с окурок, с торчащими из одного конца спутанными проводами микроразъемов. Я понял, почему католики упрямо отказываются верить, что память больших полушарий является хранилищем человеческой души.

– Вот я тебя и достала, Дима.

Осмотрев память, Ортега передала её и нож своему помощнику. Затем вытерла руки об одежду убитого.

– Отлично, теперь достанем вторую из женщины.

Полицейский стал повторять процедуру со вторым трупом. Нагнувшись к уху Ортеги, я шепнул:

– А кто она, вам тоже известно?

Лейтенант резко обернулась, то ли удивленная, то ли разозленная тем, что я стою рядом.

– Да, это тоже Дима Близнец. Оболочка зарегистрирована в Улан-Баторе. К вашему сведению, азиатской столице чёрного рынка загрузки. Видите ли, нашего Диму никак нельзя назвать человеком открытым. Он предпочитает иметь дело только с теми, в ком полностью уверен. А в тех кругах, где вращается Дима, абсолютно доверять можно только себе самому.

– Мне это знакомо. У вас на Земле легко получить свою копию?

Ортега недовольно поморщилась.

– Становится всё проще и проще. При нынешних технологиях программатор загрузки оболочек можно разместить в квартире. Скоро он будет иметь размер комнаты, потом – чемодана. – Она пожала плечами. – Плата за прогресс.

– На Харлане есть только один действующий способ. Надо забронироваться на межзвёздную пересылку, получить страховочную копию на время путешествия, и в самый последний момент отказаться от передачи. Подделать транзитный сертификат, затем потребовать временной загрузки страховочной копии в связи с чрезвычайными обстоятельствами. Например, заявить, что без личного участия принадлежащую этому человеку фирму ждёт крах. Загрузиться с оригинала на станции межзвёздных передач, а затем через страховую компанию где-нибудь в другом месте. Копия номер один выходит со станции на совершенно законных основаниях. Человек просто передумал путешествовать. Такое случается сплошь и рядом. Копия номер два не возвращается в страховую компанию на хранение. Правда, подобная махинация стоит очень больших денег. Для того чтобы её провернуть, нужно дать бесчисленное количество взяток самым разным чиновникам и украсть много машинного времени.

У полицейского, возившегося с трупом женщины, сорвался нож, и он порезал себе большой палец. Закатив глаза, Ортега сдержанно вздохнула и снова повернулась ко мне.

– У нас все гораздо проще, – заметила она.

– Да? И как же это сделать?

– Для начала… – Ортега заколебалась, словно пытаясь понять, почему она разговаривает со мной. – А зачем вам это нужно?

Я ухмыльнулся.

– Наверное, природное любопытство.

– Ну хорошо, Ковач. – Ортега схватила обеими руками кружку кофе. – Сделать это можно вот как. В один прекрасный день мистер Дмитрий Кадмин заходит в какую-нибудь крупную страховую компанию, занимающуюся восстановлением и загрузкой оболочек. Я имею в виду действительно солидную компанию, что-нибудь вроде «Ллойд» или «Картрайт Солар».

– Это происходит здесь? – Я указал на освещённый яркими огнями мост за окнами номера. – В Бей-Сити?

Когда полиция наконец собралась уезжать из «Хендрикса», Ортега заявила, что остаётся со мной. Изумленный помощник молча уставился на начальницу, но она выпроводила его, ещё раз строго напомнив, что необходимо как можно быстрее считать память больших полушарий Кадмина. После этого мы поднялись в номер. Ортега даже не взглянула на отъезжающие полицейские машины.

– В Бей-Сити, на Восточном побережье или в Европе. – Пригубив кофе, Ортега поморщилась от привкуса виски, хотя «Хендрикс» добавили в кружку по её просьбе. – Не имеет значения. Главное – это компания. Какая-нибудь солидная, хорошо известная. Занимающаяся страховкой с того времени, когда начала широко практиковаться загрузка сознания. Мистер Кадмин выясняет особенности процедуры восстановления и загрузки и после долгих торгов по поводу страховой премии покупает полис. Понимаете, всё должно выглядеть безупречно. Заключается долгосрочный контракт, но главное – оставляете вы там не только деньги, понимаете?

Я прислонился к оконной раме. Из трёх комнат номера люкс в башне открывался вид на город и водную гладь за ним, на север и запад. Площадка у окна, занимающая около пятой части номера, была застелена удобными подушками психоделических тонов. Мы с Ортегой сидели лицом к лицу в метре друг от друга.

– Ну хорошо, это первая копия, – сказал я. – А что дальше?

Ортега пожала плечами.

– Несчастный случай со смертельным исходом.

– В Улан-Баторе?

– Именно. Дима на большой скорости налетает на энергетический пилон, выпадает из окна гостиницы или делает ещё что-нибудь в том же духе. Агент улан-баторского отделения страховой компании извлекает память больших полушарий и за щедрое вознаграждение изготавливает копию. В дело вступает «Картрайт Солар», «Ллойд» или кто там ещё и в соответствии с условиями страхового договора переправляет оцифрованный мозг Димы в банк клонов. Там его выгружают в заблаговременно припасенную оболочку. Большое спасибо, сэр. Было очень приятно иметь с вами дело.

– А тем временем…

– А тем временем улан-баторский агент покупает на чёрном рынке оболочку: летальный исход кататонии[2] из местной больницы или жертву преступных разборок, не получившую серьёзных повреждений. Полиция Улан-Батора разбогатела на незаконной торговле таким товаром. Агент стирает сознание оболочки, в подпольном центре загружает в неё копию Димы, и копия номер два спокойно выходит на улицу. После чего суборбитальный полёт на противоположный конец земного шара – и можно приступать к работе в Бей-Сити.

– Полагаю, такие ребята попадают к вам в руки нечасто.

– Крайне редко. Дело в том, что требуется захватить с поличным сразу обе копии – или как сейчас мертвыми, или задержать за преступление, подлежащее преследованию по линии ООН. Без санкции ООН законодательно запрещено выгружать сознание из живого тела. В безвыходном положении двойник просто уничтожает память больших полушарий выстрелом в затылок. Такое несколько раз происходило у меня на глазах.

– Весьма сурово. И каково же наказание?

– Стирание.

– Стирание? У вас и это практикуется?

Ортега кивнула. Вокруг рта у неё заиграла едва уловимая мрачная усмешка, не тронувшая сами губы.

– Да, практикуется. Вас это шокирует?

Я задумался. В Корпусе чрезвычайных посланников некоторые преступления карались стиранием. В первую очередь дезертирство и неподчинение приказу в боевой обстановке. Но мне ни разу не приходилось видеть стирание в действии. Беспрекословное повиновение было неотъемлемой частью нашей подготовки. А на Харлане стирание отменили за десять лет до моего рождения.

– Довольно старомодный подход, вы не находите?

– Вас так глубоко трогает то, что произойдет с Димой?

Я провёл языком по ранкам во рту. Вспомнил кружок холодного металла, прижатый к затылку, и покачал головой.

– Нет. Но разве это останавливает таких людей, как он?

– Существует ещё несколько тяжких преступлений, за которые предусмотрена высшая мера. Однако сейчас в этих случаях стирание, как правило, заменяют двумя-тремя столетиями хранения.

Выражение лица Ортеги говорило, что лично она не приветствует подобную гуманность.

Поставив кружку, я потянулся за сигаретой. Движение было машинальным, и я слишком устал, чтобы с ним бороться. Ортега махнула рукой, отказываясь от протянутой пачки. Прикоснувшись кончиком сигареты к зажигательной полоске, я прищурился, глядя на лейтенанта.

– Ортега, сколько вам лет?

Она подозрительно посмотрела на меня.

– Тридцать четыре. А что?

– Гм, и вас ни разу не оцифровывали?

– Почему? Несколько лет назад у меня была психохирургическая операция, и я пару дней провела на хранении. Но если не считать этого, то не оцифровывали. Я не преступник и у меня нет денег на космические путешествия.

Я выпустил облачко дыма.

– Вы относитесь к этому чересчур чувствительно. Или я не прав?

– Я же сказала, что никогда не совершала преступлений.

– Понимаю. – Я вспомнил последнюю встречу с Вирджинией Видаурой. – Иначе вы бы не считали, что выпасть из жизни на двести лет – это легко.

– Я этого не говорила.

– А и не надо было ничего говорить.

Не знаю, что заставило меня забыть о том, что Ортега представляет закон, но что-то определенно было. Это что-то зародилось в пространстве между нами подобно статическому заряду. Я наверняка бы разобрался в этом, если бы мои подсознательные навыки чрезвычайного посланника не были притуплены новой оболочкой. Но что бы это ни было, оно уже исчезло. Расправив плечи, я сделал глубокую затяжку. Мне просто необходимо выспаться.

– Кадмин стоит очень дорого, так? Высокие накладные расходы, большой риск, он должен брать за работу очень много.

– В среднем двадцать тысяч за дело.

– В таком случае Банкрофт не покончил с собой.

Ортега подняла брови.

– Шустрая работа для человека, только что прибывшего сюда.

– О, не надо. – Я выдохнул в её сторону облако дыма. – Если бы это было самоубийство, кому, чёрт побери, понадобилось бы платить двадцать тысяч, чтобы меня пришить?

– Вас очень любят, да?

Я подался вперед.

– Нет, меня терпеть не могут во многих местах, но только не люди, у которых есть такие связи и такие средства. Я не столь крупная птица, чтобы нажить себе влиятельных врагов. Тот, кто натравил на меня Кадмина, знает, что я работаю на Банкрофта.

Ортега хитро усмехнулась.

– Кажется, вы говорили, что по имени вас не называли?

«Устал, Такеси. – Я буквально увидел Вирджинию Видауру, с укоризной грозящую пальцем. – Чрезвычайный посланник не должен попадаться в ловушки простого полицейского».

Я постарался как можно аккуратнее выбраться из капкана.

– Убийцы знали, кто я такой. Такие люди, как Кадмин, не шатаются по отелям, надеясь обчистить зазевавшегося туриста. Ну же, Ортега, согласитесь, что я прав.

Я умолк, не зная, что сказать дальше. Ортега ответила не сразу.

– Значит, Банкрофт также был убит? Возможно. И что с того?

– А то, что вы должны провести повторное расследование.

– Вы меня не слушаете, Ковач. – Она изогнула губы в улыбке, призванной останавливать вооружённых грабителей. – Дело закрыто.

Бессильно уронив плечи, я откинулся назад, глядя на неё сквозь облако дыма. Наконец я сказал:

– Знаете, когда сюда прибыла группа быстрого реагирования, один из полицейских показывал значок так долго, что я успел его разглядеть. При ближайшем рассмотрении он весьма любопытен. Орел, щит. И надпись вокруг.

Ортега знаком предложила мне продолжать, и я, затянувшись, вонзил в неё острый шип.

– Кажется, там написано «Служить и защищать»? Полагаю, к тому времени, как становишься лейтенантом, уже перестаешь в это верить.

Попадание. У Ортеги под глазом дернулась жилка, щёки втянулись, словно она проглотила что-то горькое. Лейтенант пристально посмотрела на меня. Какое-то время казалось, что я переборщил. Затем она вздохнула, уронив плечи.

– Ладно, валяйте. Вы всё равно ни хрена не понимаете. Банкрофт и ему подобные не похожи на нас. Он – маф, мать его.

– Маф?

– Да, маф. Знаете, «всех же дней Мафусаила было девятьсот шестьдесят девять лет». Он старый. Я хочу сказать, очень старый.

– Разве это преступление, лейтенант?

– Это должно считаться преступлением, – мрачно заметила Ортега. – Когда живёшь так долго, с тобой многое происходит. Начинаешь придавать самому себе слишком большую ценность. Всё кончается тем, что ты принимаешься мнить себя Господом Богом. И мелкие людишки, которым от роду тридцать-сорок лет, перестают тебя волновать. На твоих глазах возникало, крепло и увядало не одно общество, и ты начинаешь чувствовать, что стоишь надо всем этим. Подобные пустяки больше не имеют для тебя никакого значения. И возможно, ты начнёшь топтать этих мелких людишек, путающихся под ногами, – просто так, от нечего делать, как прохожий сбивает ногой головки полевых цветов.

Я внимательно посмотрел на неё.

– Вы ловили Банкрофта на чём-то подобном? Да?

– Я не имею в виду Банкрофта, – нетерпеливо отмахнулась Ортега. – Я говорю о подобном типе людей. Они чем-то напоминают ИскИнов. Превратились в обособленную породу. В них уже нет ничего человеческого, а к остальным людям они относятся так, как мы с вами относимся к насекомым. Так вот, когда имеешь дело с управлением полиции Бей-Сити, подобное отношение может выйти боком.

Вспомнив выходки Рейлины Кавахары, я подумал: а так ли сильно преувеличивает Ортега? На Харлане большинство людей может сменить оболочку хотя бы один раз. Но дело в том, что всем, за исключением очень богатых, приходится полностью проживать отведённый срок, а даже с препаратами против старения это очень утомительно. Второй раз всё становится гораздо хуже, потому что человек знает, что его ждёт впереди. Мало у кого хватает духу повторить это больше двух раз. Большинство добровольно отправляется на хранение, лишь время от времени загружаясь в оболочку для каких-нибудь особо важных семейных дел. И разумеется, с годами и эти перезагрузки становятся всё более редкими, так как новые поколения прекрасно обходятся без своих отдалённых предков.

Далеко не каждый хочет продолжать жить, меняя жизнь за жизнью, оболочку за оболочкой. Нужен особый подход, чтобы не задумываться о том, чем ты станешь через несколько столетий.

– Значит, Банкрофта никто не стал слушать, потому что он маф. «Извини, Лоренс, ты заносчивый ублюдок, зажившийся на этом свете. У полиции Бей-Сити есть дела поважнее, чем проверка твоих фантазий», – что-нибудь в таком духе.

На этот раз Ортега не заглотила наживку. Отпив кофе, она неопределённо махнула рукой.

– Послушайте, Ковач, Банкрофт остался жив, и какими бы ни были обстоятельства дела, у него достаточно средств, чтобы обеспечить необходимые меры безопасности и не допустить повторения. Никто не пострадал от ошибок правосудия. А департаменту полиции не хватает средств, не хватает людей. Работы у нас по горло, и мы не можем бесконечно гоняться за призраками.

– А если это не призраки?

Ортега вздохнула.

– Ковач, я трижды облазила весь дом с бригадой криминалистов. Мы не смогли обнаружить никаких следов борьбы, никаких признаков проникновения через наружные заграждения, никаких данных о нарушителях в архивах системы безопасности. Мириам Банкрофт добровольно вызвалась пройти самые совершенные тесты на детекторе лжи и ни разу не дрогнула. Она не убивала своего мужа, и никакой посторонний человек не проникал на виллу и не убивал Лоренса Банкрофта. Он покончил с собой по причинам, известным ему одному, и к этому больше нечего добавить. Мне очень жаль, что вам предложено доказать обратное. Увы, одного желания и упорства тут недостаточно. Дело всесторонне изучено и закрыто.

– Ну а телефонный звонок? Тот факт, что Банкрофт не мог не помнить про копию своей памяти на внешнем носителе? Тот факт, что кто-то посчитал меня настолько серьёзной угрозой, что прислал сюда Кадмина?

– Ковач, я не собираюсь спорить с вами. Мы допросим Кадмина и выясним всё, что ему известно. А относительно остального скажу, положа руку на сердце: я всё проверила и перепроверила, и это начинает мне надоедать. В Бей-Сити полно тех, кому мы нужны больше, чем Банкрофту. Жертвы настоящих убийств, у которых не было припасено копии на внешнем носителе в момент, когда им размозжили память больших полушарий. – Взгляд Ортеги затянуло туманом усталости. – Жертвы органических повреждений, не имеющие денег на новую оболочку, и надеющиеся на то, что преступление против них будет раскрыто, а власти возложат расходы на виновных. Я вынуждена копаться в этом дерьме по десять часов в день, а то и больше. Так что, извините, у меня не осталось сочувствия к Лоренсу Банкрофту с его замороженными клонами, влиятельными покровителями на самом высшем уровне и крючкотворами-адвокатами, которых он натравливает на нас, когда кто-нибудь из членов его семьи или прислуги сбивается с прямой дорожки.

– А такое часто случается?

– Весьма часто, не удивляйтесь. – Ортега слабо улыбнулась. – Не забывайте, Банкрофт маф, мать его. А они все одинаковые.

Она показывала себя со стороны, которая мне не нравилась, вела спор, который я не хотел вести, и рисовала образ Банкрофта, который мне был не нужен. Моя нервная система вопила, требуя сна.

Я загасил сигарету.

– Лейтенант, буду вам очень признателен, если вы уйдете. От ваших предубеждений у меня разболелась голова.

У неё во взгляде что-то сверкнуло – что-то такое, в чём я не смог разобраться. Оно задержалось лишь на мгновение и тотчас исчезло. Пожав плечами, Ортега поставила кружку и скинула ноги с полки. Встав на пол, она потянулась так, что хрустнули позвонки, и, не обернувшись, направилась к двери. Я остался на месте, провожая взглядом её отражение в оконном стекле на фоне огней города.

В дверях Ортега остановилась и оглянулась.

– Эй, Ковач.

Я обернулся.

– Вы что-то забыли?

Кивнув, она поджала губы, словно признавая очередное пропущенное очко в игре, которую мы вели.

– Хотите получить наводку? Отправную точку? Что ж, вы дали мне Кадмина, так что, наверное, я перед вами в долгу.

– Вы мне ничего не должны, Ортега. Это сделал «Хендрикс», а не я.

– Лейла Бегин, – сказала лейтенант. – Назовите это имя адвокатам Банкрофта и посмотрите, куда вас это заведёт.

Дверь скользнула и закрылась, и в комнате не осталось ничего, кроме городских огней за окном. Я зажёг новую сигарету и долго смотрел на них, докуривая до фильтра.

Банкрофт не совершал самоубийства, это очевидно. Я занимался делом меньше суток, а на меня успели надавить с двух сторон. Сначала воспитанные громилы Кристины Ортеги в исправительном учреждении, затем этот владивостокский убийца и его запасная оболочка. Не говоря уже про двусмысленное поведение Мириам Банкрофт. Слишком много мутной воды, чтобы всё обстояло так, каким казалось на первый взгляд. Ортега явно чего-то хочет; чего-то хочет и тот, кто заплатил Дмитрию Кадмину.

И, судя по всему, хотят они, чтобы дело Банкрофта оставалось закрытым.

Такой вариант меня не устраивал.

– Ваш гость покинул здание, – сказал «Хендрикс», нарушив моё задумчивое оцепенение.

– Спасибо, – рассеянно поблагодарил я, загасив окурок в пепельнице. – Вы можете запереть дверь и блокировать остановку лифта на этом этаже?

– Естественно. Вы хотите, чтобы вас предупреждали о каждом посетителе отеля?

– Нет. – Я зевнул, словно змея, собирающаяся заглотить яйцо. – Просто не пускайте их сюда. И никаких звонков в течение следующих семи с половиной часов.

Внезапно я почувствовал, что могу думать только о том, чтобы раздеться, прежде чем меня захлестнет волна сна. Повесив костюм Банкрофта на спинку подвернувшегося стула, я забрался в просторную кровать, застеленную алым бельём. Поверхность матраса чуть-чуть пружинила, подстраиваясь под размеры и вес тела, после чего подхватила меня, словно вода. От белья исходил слабый аромат благоуханий.

Я предпринял унылую попытку заняться мастурбацией, вяло призывая образы соблазнительных форм Мириам Банкрофт, но перед глазами стояла картина бледного тела Сары, изуродованного огнём «Калашникова».

А затем сон поглотил меня.

Глава седьмая

Вокруг руины, тонущие в темноте, а за далёкими холмами садится кроваво-красное солнце. Над головой мягкобрюхие облака в панике несутся к горизонту, словно киты, спасающиеся от гарпуна, а ветерок, не переставая, шевелит ветвями деревьев, растущих вдоль улицы.

Инненининненининненин…

Мне хорошо знакомо это место.

Я пробираюсь между развалинами, стараясь не задеть стены, потому что каждый раз, когда я это делаю, они издают приглушенные звуки выстрелов и криков, будто бы побоище, уничтожившее город, впиталось в груды камней. В то же время я перемещаюсь быстро, так как меня что-то преследует, нечто такое, что без смущения прикасается к руинам. Его продвижение можно отследить по приливам звуков – канонады и пронзительных криков за спиной. Оно настигает меня. Я пытаюсь идти быстрее, но сдавило грудь, а в горле стоит комок.

Из-за полуобвалившейся башни выходит Джимми де Сото. Я не слишком удивлен, встретив его здесь, хотя меня до сих пор коробит его изуродованное лицо. Джимми улыбается тем, что осталось от глаз и губ, и кладет руку мне на плечо. Я делаю усилие, чтобы не вздрогнуть.

– Лейла Бегин, – говорит Джимми, кивая в сторону, откуда я только что пришел. – Назови это имя адвокатам Банкрофта.

– Обязательно назову, – обещаю я, проходя мимо.

Но рука Джимми остаётся на моем плече, значит, она растягивается, словно нагретый воск. Я останавливаюсь, смущенный тем, что причинил ему боль, но он по-прежнему у меня за спиной. Я снова трогаюсь вперед.

– Не собираешься развернуться и сразиться? – как бы мимоходом спрашивает Джимми, обходя меня без каких-нибудь заметных усилий, не переступая ногами.

– Чем? – говорю я, разводя руками.

– А надо бы вооружиться, дружок. Давно пора.

– Вирджиния учила нас не искать силы в оружии.

Джимми де Сото презрительно фыркает.

– И посмотри, чем закончила эта глупая сучка. От восьмидесяти до ста лет, без права на досрочную выгрузку.

– Ты не можешь этого знать, – рассеянно замечаю я, так как моё внимание поглощено звуками преследования. – Ты умер за много лет до того, как это произошло.

– О, не надо, кто сейчас умирает по-настоящему?

– Попробуй сказать это католику. К тому же ты действительно умер, Джимми. Необратимо, насколько я помню.

– А что такое «католик»?

– Расскажу как-нибудь потом. У тебя сигареты не найдется?

– Сигареты? А что случилось с твоей рукой?

Разорвав спираль нелогичных заключений, я смотрю на свою руку. Джимми прав. Шрамы на запястье превратились в свежую кровоточащую рану. Конечно же…

Я прикасаюсь к левому глазу и чувствую влагу. Отнимая пальцы, я вижу на них кровь.

– Повезло, – рассудительно замечает Джимми де Сото. – Глазница не задета.

Кому же ещё разбираться в таких вещах. У самого Джимми левая глазница представляет собой жуткое кровавое месиво – всё, что осталось после того, как на Инненине он вытащил пальцами глазное яблоко. Никто так и не узнал, какие галлюцинации виделись ему тогда. К тому времени, когда Джимми и остальных, высаженных на Инненин в составе передового отряда, переслали на психохирургию, вирус успел внести в их сознание неисправимые искажения. Программа была настолько заразной, что врачи даже не рискнули взять остатки памяти больших полушарий для исследований. Обрывки сознания Джимми де Сото, записанные на запечатанный диск с красной предостерегающей надписью «ОПАСНАЯ ИНФОРМАЦИЯ», хранятся где-то в подвале штаб-квартиры Корпуса чрезвычайных посланников.

– Мне надо что-то предпринять, – говорю я, и в моем голосе звучит отчаяние.

Звуки, высвобождаемые из стен преследователем, опасно приближаются. Последний луч солнца скрылся за холмами. Кровь хлещет из ран на руке и лице.

– Чувствуешь запах? – спрашивает Джимми, подставляя лицо прохладному ветру. – Он меняется.

– Что?

Переспрашивая, я уже ощутил запах. Свежий, бодрящий аромат, чем-то похожий на тот, что исходил от «Хендрикса», но едва уловимо отличающийся. Не совсем то ударяющее в голову благоухание, в объятиях которого я заснул всего…

– Пора идти, – говорит Джимми. Я собираюсь спросить у него, куда он уходит, но вдруг понимаю, что он имеет в виду меня, а я…

Проснулся.

Открыв глаза, я увидел перед собой стену отеля, расписанную психоделическими картинами. Наводящие на мысли о беспризорниках худощавые силуэты в кафтанах рассыпались по зелёному полю, усеянному белыми и жёлтыми цветами. Нахмурившись, я пощупал огрубевшие ткани шрама на руке. Крови нет. Только теперь я полностью очнулся от сна и уселся в просторной кровати, застеленной алым бельем. Изменение запахов, которое меня и разбудило, свелось к появлению ароматов кофе и свежего хлеба. Будильник «Хендрикса» воздействовал на обоняние. Через поляризованное стекло окна в полумрак комнаты проникал свет.

– К вам гость, – деловитым тоном произнёс «Хендрикс».

– Сколько сейчас времени? – хрипло спросил я. Показалось, будто глотка изнутри смазана чем-то клейким.

– Поясное время – десять часов шестнадцать минут. Вы проспали семь часов сорок две минуты.

– А кто пожаловал?

– Оуму Прескотт, – сказал отель. – Завтракать будете?

Встав с кровати, я направился в ванную.

– Да. Кофе с молоком, кусок хорошо прожаренной курицы и какой-нибудь фруктовый сок. Пригласите Прескотт сюда.

К тому времени как раздался мелодичный звонок в дверь, я успел выйти из душа и уже шлёпал по полу босиком, накинув переливчатый голубой халат, отделанный золотым шитьем. Я взял завтрак из служебного люка в одну руку и открыл дверь.

Оуму Прескотт оказалась высокой импозантной женщиной африканского типа, ростом сантиметра на два выше моей новой оболочки. Волосы у неё были заплетены в косички, зачёсаны назад и украшены десятками овальных стеклянных бусинок разного цвета. Щёки украшала какая-то абстрактная татуировка. Оуму Прескотт стояла на пороге, одетая в бледно-серый костюм и длинный чёрный плащ с поднятым воротником, с сомнением разглядывая меня.

– Вы мистер Ковач?

– Да, заходите. Не хотите позавтракать вместе со мной?

Я поставил поднос на незаправленную кровать.

– Нет, благодарю вас. Мистер Ковач, я представляю контору «Прескотт, Форбс и Эрнандес» и являюсь старшим юридическим поверенным Лоренса Банкрофта. Мистер Банкрофт сообщил, что…

– Да, знаю.

Я взял с подноса поджаренный до золотистой корки окорочок.

– Видите ли, мистер Ковач, у нас договоренность с Деннисом Найманом из центра хранения психической информации. Он будет ждать нас… – её взгляд на мгновение дёрнулся, сверяясь с часами на сетчатке глаз, – через тридцать минут.

– Понятно, – сказал я, принимаясь неторопливо жевать. – Я этого не знал.

– Я звонила, начиная с восьми утра, но отель отказывался соединить с вами.

Я улыбнулся, впиваясь зубами в цыплёнка.

– В таком случае, должен сказать, вы не владеете всей информацией. Я только вчера был выгружен в новую оболочку.

Прескотт недовольно поморщилась, но профессиональное хладнокровие взяло верх.

– Что ж, значит, мы опоздаем, – сказала она. – Полагаю, вам необходимо позавтракать.

Посреди залива было холодно.

Я выбрался из автотакси под яркий солнечный свет и пронизывающий ветер. Всю ночь шёл дождь, и над островом до сих пор кружили серые кучевые облака и упрямо сопротивлялись попыткам свежего морского бриза разогнать их. Подняв воротник легкого пиджака, я мысленно отметил, что нужно купить одежду потеплее. Ничего серьёзного, что-нибудь длиной до середины бедра, с воротником и большими карманами, куда можно спрятать руки.

Я не мог спокойно смотреть на Прескотт, уютно укутавшуюся в тёплый плащ. Изящным движением большого пальца она расплатилась с такси, и мы проводили взглядом поднимающуюся в воздух машину. Руки и лицо обдало приятным теплом из сопел турбины. Я заморгал, спасаясь от миниатюрной песчаной бури, и краем глаза увидел, как Прескотт с той же целью поднесла к лицу тонкую кисть. Такси влилось в оживленный поток машин над материком. Прескотт сдержанным жестом ткнула пальцем в здание у нас за спиной.

– Сюда.

Засунув руки в крохотные карманы пиджака, я последовал за ней. Чтобы справиться с дующим в лицо ветром, мы наклонились вперед и стали подниматься по извилистой лестнице, ведущей в центр хранения психической информации «Алькатрас».

Я ожидал увидеть заведение, оборудованное самыми совершенными системами защиты, и «Алькатрас» меня не разочаровал. Он размещался в нескольких приземистых двухэтажных зданиях, вытянутых в длину, напоминающих военный командный бункер с узкими, глубоко утопленными в стену окнами. Выбивался только одинокий купол на западной окраине, в котором, как я решил, находилось оборудование спутниковой связи. Все здания комплекса были сложены из бледно-серого гранита, а в окнах розовело дымчатое зеркальное стекло. Здесь не было ни голографического дисплея, ни рекламы в эфире. Ничего не говорило о том, что мы прибыли в нужное место, если не считать строгой таблички на наклонной каменной стене у входа с надписью, выгравированной лазером:

ЦЕНТР ХРАНЕНИЯ

ПСИХИЧЕСКОЙ ИНФОРМАЦИИ

ХРАНЕНИЕ ОЦИФРОВАННОГО

ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО МОЗГА

ЗАГРУЗКА СОЗНАНИЯ В КЛОНЫ

Над табличкой чернел небольшой глаз автоматического охранника с двумя прикрытыми толстой решеткой громкоговорителями по бокам. Оуму Прескотт помахала рукой, привлекая внимание.

– Добро пожаловать в центр хранения психической информации «Алькатрас», – произнёс резкий механический голос. – Пожалуйста, назовите себя до истечения пятнадцатисекундного интервала.

– Оуму Прескотт и Такеси Ковач к доктору Найману. Мы заранее договорились о встрече.

Тонкий зелёный луч сканирующего лазера обежал нас с ног до головы, после чего секция стены бесшумно скользнула на петлях назад и вниз, открывая вход. Радуясь, что можно спастись от пронизывающего ветра, я торопливо шагнул в открывшуюся нишу и, ориентируясь по оранжевым огонькам указателей, пошёл по короткому коридору. Прескотт замыкала шествие. Как только мы очутились в приемной, массивная каменная дверь поднялась и встала на место. Безопасность на высшем уровне.

Мы попали в круглое помещение, залитое тёплым светом, с низкими столиками и рядами стульев, расставленных по поверхности пола, как по сторонам компаса. На севере и востоке стояли небольшие группки людей, вполголоса велись разговоры. В центре стоял круглый стол, заваленный канцелярским хламом, за которым сидел секретарь. Здесь уже не было ничего искусственного. Живое человеческое существо – стройный молодой мужчина лет двадцати – поднял на нас взгляд.

– Вы можете проходить к доктору Найману, мисс Прескотт. Его кабинет вверх по лестнице, третья дверь направо.

– Благодарю вас.

Прескотт пошла первой. Как только мы отдалились от секретаря на достаточное расстояние, она обернулась и шепнула:

– С тех пор как Найман стал директором этого центра, он считает себя большой шишкой. Но в целом человек он хороший. Постарайтесь не обращать на него особого внимания.

– Разумеется.

Следуя указаниям секретаря, мы подошли к нужной двери, и мне пришлось сделать усилие, чтобы сдержать смешок. Дверь в кабинет Наймана, несомненно, по последней земной моде, была вся, сверху донизу, из зеркального дерева. После навороченной системы безопасности и секретаря из плоти и крови это выглядело так же ненавязчиво, как вагинальные тампоны в урнах борделя мадам Ми. Заметив моё веселье, Прескотт нахмурилась. Она постучала в дверь.

– Войдите.

Сон оказал чудодейственное воздействие на связь между моим рассудком и новой оболочкой. Натянув серьёзное выражение на взятое напрокат лицо, я шагнул следом за Прескотт в кабинет.

Найман сидел за письменным столом, уставившись на серо-зелёный голографический дисплей, делая вид, что поглощен работой. Худой серьёзный мужчина строгого вида, носивший наружные линзы в стальной оправе. Он был одет в дорогой чёрный костюм хорошего покроя; короткие волосы аккуратно расчёсаны. Глаза за стёклами линз казались недовольными. Найман очень возмущался, когда Прескотт позвонила ему из такси и предупредила, что мы задерживаемся. Однако, судя по всему, Банкрофт постоянно был с ним на связи. В итоге Найман согласился на перенос встречи с натянутой покорностью воспитанного ребёнка.

– Поскольку вы хотите ознакомиться с нашим хозяйством, мистер Ковач, почему бы нам сразу не перейти к делу? На ближайшие два часа я отменил все дела ради вас, хотя у меня действительно много клиентов.

Что-то в поведении Наймана вызвало у меня в памяти надзирателя Салливана, только этот был более прилизанным и менее озлобленным. Я внимательно осмотрел лицо и костюм Наймана. Возможно, если бы Салливан делал карьеру в области хранения богачей, а не преступников, из него бы вышло нечто похожее.

– Замечательно.

После чего стало довольно скучно. Центр хранения психической информации, подобно большинству архивов оцифрованного сознания, представлял собой складское помещение с бесконечным множеством полок. Мы спустились в подвал, где поддерживалась температура от 7 до 11 градусов по Цельсию, рекомендованная производителями видоизмененного углерода, осмотрели ряды больших тридцатисантиметровых дисков расширенного формата и восхитились роботами, деловито разъезжающими по широким рельсам вдоль стен.

– Вся система хранения дублирована, – с гордостью пояснил Найман. – Каждый клиент хранится на двух дисках, которые находятся в разных зданиях центра. Размещение определяется по случайному закону. Только центральный процессор может найти сразу оба диска, но система оснащена блокировкой, не позволяющей одновременно обращаться к двум копиям. Для того чтобы нанести действительно невосполнимый ущерб, необходимо взломать систему безопасности дважды.

Я издал подобающе вежливый звук.

– Наша спутниковая связь действует через сеть из восемнадцати защищённых орбитальных станций, выбираемых по случайному закону.

Найман увлекся, рекламируя товар. Казалось, он забыл о том, что ни я, ни Прескотт не собирались воспользоваться услугами его центра.

– Связь с каждой орбитальной станцией длится не больше двадцати секунд. Информация на резервное хранение передается через гиперкосмический пробой, так что невозможно заранее предсказать путь, по которому это будет происходить.

Строго говоря, это не совсем так. Имея в своём распоряжении искусственный интеллект достаточного объёма с соответствующими склонностями, проблему можно решить рано или поздно. Но подобные рассуждения сродни попыткам ухватиться за соломинку. Тому, кто мог бы расправиться с врагом с помощью ИскИна, нет необходимости стрелять ему в голову из бластера. Это ложный путь.

– Могу я получить доступ к клонам Банкрофта? – вдруг спросил я, оборачиваясь к Прескотт.

– С юридической точки зрения? – Прескотт пожала плечами. – Насколько мне известно, мистер Банкрофт дал вам карт-бланш.

Карт-бланш? Прескотт всё утро швырялась этим словом, успевшим набить оскомину. Такую фразу мог произнести герой Алена Мариотта из фильма о времени первых поселений.

«Что ж, сейчас ты на Земле». Я повернулся к Найману. Тот неохотно кивнул.

– Для этого придётся совершить кое-какие процедуры, – сказал он.

Мы поднялись на первый этаж и прошли по коридорам, совершенно не похожим на центральное хранилище Бей-Сити. Никаких следов от тележек на резиновых колёсах – оболочки перевозят транспортёры на воздушной подушке. Стены выкрашены в мягкие тона. Оконные ниши, снаружи походившие на амбразуры, изнутри оформлены в стиле Гауди[3]. Мы прошли мимо женщины, мывшей карнизы вручную. Я удивлённо поднял брови. Похоже, излишествам нет предела.

Найман перехватил мой взгляд.

– Есть виды работ, с которыми роботы просто не могут справиться, – пояснил он.

– Не сомневаюсь.

Хранилище клонов оказалось слева, за массивной, плотно закрытой стальной дверью, которая резко контрастировала с вычурными окнами. Мы остановились, и Найман припал глазами к устройству, сканирующему сетчатку. Дверь – из вольфрамовой стали толщиной не меньше метра – плавно отворилась. За ней – камера глубиной четыре метра, с такой же дверью в противоположном конце. Мы прошли внутрь, и наружная дверь плотно закрылась с тихим глухим стуком, от которого у меня зазвенело в ушах.

– Это герметическая камера, – не сдержавшись, похвастался Найман. – Сейчас мы пройдем очистку ультразвуком, чтобы исключить попадание заразы в банк клонов. Ничего не бойтесь.

Под потолком замигала фиолетовая лампочка, сигнализирующая о процессе дезинфекции. Наконец открылась внутренняя дверь, так же бесшумно, как и наружная. Мы прошли в фамильный склеп Банкрофтов.

Мне уже приходилось видеть нечто подобное. Рейлина Кавахара имела на Новом Пекине небольшое хранилище транзитных клонов, и, разумеется, у Корпуса чрезвычайных посланников их было предостаточно. Но такого я всё же не встречал.

Овальное помещение венчал куполообразный потолок, поднимавшийся, судя по всему, до самого верха двухэтажного здания. Комната огромна, размером с храм у меня на родине. От неяркого оранжевого освещения клонило в сон; воздух имел температуру человеческого тела. Повсюду были сумки с клонами – пронизанные жилками мешочки такого же оранжевого оттенка, что и освещение, подвешенные к потолку на тросах, с подходящими к ним питательными трубками. С трудом можно было различить сами клоны – зародышевые комки с поджатыми руками и ногами, но только уже совершенно взрослые. Точнее, взрослыми были большинство клонов. Под самым сводом я различил несколько маленьких мешочков, в которых выращивалось пополнение. Ёмкости сделаны из органических тканей – более прочных, чем человеческий зародышевый мешок; им предстоит расти вместе с эмбрионом и превратиться в полутораметровые кули, как в нижней части склепа. Они висели, как причудливые затаившиеся заросли, словно ожидая, когда налетевший ветерок приведёт их в движение.

Найман кашлянул, и мы с Прескотт стряхнули оцепенение, налетевшее на пороге хранилища.

– Вероятно, размещение клонов может показаться беспорядочным, но на самом деле оно рассчитано компьютером.

– Знаю. – Кивнув, я подошел к одному из нижних мешков. – Он получен из фрактали, верно?

– Что?.. Да.

Казалось, Найман недоволен моими познаниями.

Я приблизился к одной из сумок вплотную, разглядывая клон. В нескольких сантиметрах от моего лица под полупрозрачной оболочкой дремала Мириам Банкрофт, погружённая в околоплодные воды. Она обхватила руками грудь, сжав кулачки под подбородком. Волосы были заплетены в толстую змею, свернувшуюся кольцами на макушке и прикрытую тонкой сеткой.

– Здесь вся семья, – пробормотала у меня за спиной Прескотт. – Муж, жена и шестьдесят один ребёнок, все до одного. У большинства по одному или два клона, но у Банкрофта и его жены их по шесть. Впечатляет?

– Да.

Я машинально протянул руку и прикоснулся к плёнке над лицом Мириам Банкрофт. Ткани оказались тёплыми и чуть поддались нажатию. Вокруг трубок, по которым подводились питательные вещества и отводились отходы жизнедеятельности, поднимались маленькие бугорки; тут и там на плёнке торчали пупырышки – проколы игл, через которые забирались образцы тканей или вводились внутривенные препараты. Ткани разрывались, пропуская инородное тело, и снова зарастали.

Отвернувшись от спящей женщины, я посмотрел на Наймана.

– Всё это очень хорошо, но вы вряд ли берёте один из клонов каждый раз, когда к вам заглядывает Банкрофт. У вас должны быть резервуары.

– Сюда, пожалуйста.

Найман предложил следовать за собой. Мы прошли в дальнюю часть помещения, где в стене была ещё одна герметическая дверь. Нижние сумки закачались от возмущения воздуха, вызванного движением, и мне пришлось несколько раз пригнуться, чтобы не задеть их. Пальцы Наймана исполнили короткую тарантеллу на клавиатуре перед дверью, и мы вступили в комнату с невысоким потолком. Яркое освещение операционной ослепило после тусклого полумрака основного зала. Вдоль одной стены стояло восемь металлических цилиндров, похожих на тот, в котором вчера проснулся я сам. Однако место моего последнего перерождения последний раз красили в незапамятные времена, а его поверхность от частого использования покрылась миллионом крошечных царапин. Эти устройства покрывал толстый слой сверкающей кремовой краски с жёлтыми ободками вокруг прозрачного иллюминатора и многочисленных функциональных выступов.

– Камеры полного поддержания жизни, – сказал Найман. – По сути дела, та же среда, что и в зародышевых мешках. Именно здесь происходит загрузка оболочек. Мы приносим свежие клоны и помещаем в резервуары, не вынимая из мешков. В жидкость добавляется специальный фермент, растворяющий стенки мешка, так что переход происходит совершенно безболезненно. Чтобы избежать риска заражения, всю работу проводит медицинский персонал в синтетических оболочках.

Краем глаза я увидел, как Оуму Прескотт закатила глаза, начиная терять терпение. Уголки моих губ тронула усмешка.

– Кто имеет доступ в эту камеру?

– Я, а также специальный обслуживающий персонал по коду, меняющемуся ежедневно. И, разумеется, владельцы.

Я прошёлся вдоль ряда цистерн, наклоняясь, чтобы прочесть выведенную внизу информацию. В шестом резервуаре лежал клон Мириам, а в седьмом и восьмом два клона Наоми.

– Дочь вы поместили в холодильник дважды?

– Да. – Сначала Найман удивился, но затем снисходительно посмотрел на меня. Это был его шанс вернуть инициативу, утраченную после моих слов о фрактали. – Разве вам не сообщили, в каком она сейчас состоянии?

– Да, Наоми проходит психохирургическое лечение, – проворчал я. – Но это не объясняет, почему она у вас в двух экземплярах.

– Ну…

Найман оглянулся на Прескотт, показывая, что дальнейшую информацию он может раскрыть только с юридической санкции. Адвокат прочистила горло.

– Центр хранения психической информации получил от мистера Банкрофта распоряжение: постоянно держать по одному клону его самого и его ближайших родственников полностью готовыми к загрузке. Пока мисс Банкрофт проходит лечение в психиатрическом центре Ванкувера, обе её оболочки находятся здесь.

– Банкрофтам нравится чередовать оболочки, – со знанием дела произнёс Найман. – Так поступают многие наши клиенты; это бережное отношение к оболочкам. При правильных условиях хранения человеческое тело способно на значительную регенерацию. Кроме того, мы предоставляем полный набор клинического лечения для серьёзных повреждений. За очень умеренную цену.

– Не сомневаюсь. – Отвернувшись от последнего резервуара, я усмехнулся. – И всё же, голову, размозженную выстрелом из бластера, вы восстановить не сможете, не так ли?

Наступила неловкая пауза. Прескотт стояла, уставившись в потолок, а Найман стиснул губы чуть ли не в точку.

– Я нахожу ваше замечание нетактичным, – наконец сказал директор центра. – У вас есть ещё какие-нибудь вопросы по существу, мистер Ковач?

Я задержался перед резервуаром с Мириам Банкрофт и заглянул в него. Даже сквозь толстое стекло и мутный гель проступающие нечёткие формы излучали чувственность.

– Только один вопрос. Кто принимает решение, когда менять оболочки?

Найман бросил взгляд на Прескотт, словно опять испрашивая санкции.

– Я получаю указание о перезагрузке лично от мистера Банкрофта. Это происходит каждый раз после того, как оцифровывается его мозг – если обратное не оговаривается особо. В последний раз такого распоряжения не было.

Чуткие антенны моего подсознания, воспитанного в Корпусе чрезвычайных посланников, уловили нечто: какую-то мелочь, зацепившуюся за другую мелочь. И всё же пока рано говорить о выводах. Я огляделся вокруг.

– Система наблюдения отслеживает всех, кто заходит в центр?

– Естественно, – холодно подтвердил Найман.

– В тот день, когда Банкрофт ездил в Осаку, здесь было много народу?

– Не больше, чем обычно. Мистер Ковач, полиция уже просмотрела записи. Честное слово, я не вижу смысла…

– Будьте добры, уважьте мою прихоть, – произнес я, не глядя на него. Прозвучавшие в моем голосе интонации чрезвычайных посланников остановили Наймана, как щелкнувший рубильник.

Два часа спустя я пялился в иллюминатор другого автотакси, которое оторвалось от взлётно-посадочной площадки «Алькатраса» и поднялось над заливом.

– Вы нашли то, что искали?

Я посмотрел на Оуму Прескотт, гадая – ощущает ли она переполняющее меня отчаяние? Мне казалось, я научился сдерживать внешние проявления чувств своей новой оболочки. Однако мне доводилось слышать, что адвокаты вживляют себе самые чуткие датчики, которые регистрируют малейшие изменения в состоянии ближнего своего и получают ключи к состоянию ума свидетеля на суде. И здесь, на Земле, я бы не удивился, узнав, что в прекрасную чёрную голову Оуму Прескотт вставлен полный набор инфракрасных и ультразвуковых сенсоров анализа тела и речи. В четверг, шестнадцатого августа, в склепе Банкрофтов подозрительного было не больше, чем во вторник днём на рынке Мисимы. В восемь часов утра Банкрофт пришёл в сопровождении двух работников центра, разделся и забрался в подготовленный резервуар. Сотрудники удалились с его одеждой. Через четырнадцать часов из соседнего резервуара вылез сменный клон, покрытый гелем, взял полотенце у другого сотрудника и зашёл в душ. За это время не было произнесено ничего, кроме пустых любезностей. И всё. Я пожал плечами.

– Не знаю. Я ещё не могу точно сказать, что именно ищу.

Прескотт зевнула.

– «Полная абсорбция», да?

– Вы совершенно правы. – Я пристально посмотрел на неё. – Вы знакомы с Корпусом чрезвычайных посланников?

– Немного. Я занималась системой судопроизводства ООН. Нахваталась терминологии. И что вы уже успели абсорбировать?

– Только то, что очень много дыма поднимается там, где, по словам властей, нет никакого огня. Вам приходилось встречаться с лейтенантом полиции, ведущей это дело?

– С Кристиной Ортегой? Разумеется. Вряд ли я когда-нибудь её забуду. Мы целую неделю, каждый день до хрипоты орали друг на друга.

– И какие у вас впечатления?

– Относительно Ортеги? – Похоже, Прескотт была удивлена. – Насколько я могу судить, она хороший полицейский. У неё репутация крутого человека. Отдел по расследованию нанесения органических повреждений – самые твёрдые ребята в полиции, а заслужить подобную репутацию весьма непросто. Ортега вела расследование достаточно профессионально.

– Вот только Банкрофту это не понравилось.

Пауза. Прескотт осторожно посмотрела на меня.

– Я сказала профессионально. Я не говорила, что она действовала настойчиво. Ортега сделала своё дело, но…

– Но она терпеть не может мафов, так?

Снова пауза.

– А вы любите слушать сплетни, мистер Ковач.

– Да нет, просто нахватался терминологии, – скромно ответил я. – Как вы полагаете, Ортега закрыла бы дело, если бы Банкрофт не был мафом?

Прескотт задумалась.

– Это довольно распространенное предубеждение, – медленно произнесла она. – Но, по-моему, Ортега закрыла дело не из-за этого. На мой взгляд, она пришла к выводу, что её труды принесут очень небольшую пользу. В департаменте полиции система продвижения по службе частично зависит от числа расследованных дел. В данном случае быстрым завершением и не пахло, мистер Банкрофт остался жив, поэтому…

– Лейтенант Ортега нашла себе другое занятие, так?

– Да, что-то в этом духе.

Некоторое время я снова смотрел в окно. Такси летело над крышами вытянутых многоэтажных зданий, разделённых ущельями с потоками транспорта. Я чувствовал, как во мне вскипает старая ярость, не имеющая никакого отношения к нынешним проблемам. Что-то накопившееся за годы, проведенные в Корпусе чрезвычайных посланников, эмоциональный хлам, который перестаешь видеть, когда он слоем ила оседает на дне души. Вирджиния Видаура, Джимми де Сото, умирающий у меня на руках на Инненине, Сара… С какой стороны ни посмотри, сплошные неудачи. Я решительно оборвал подобные мысли. Шрам над глазом нестерпимо чесался, кончики пальцев зудели от никотинового голода. Я почесал шрам. Но не потянулся за сигаретами, лежащими в кармане. Сегодня утром в какой-то момент я решил бросить курить.

Внезапно мне пришла в голову одна мысль.

– Прескотт, это вы выбрали для меня эту оболочку, так?

– Прошу прощения? – Она изучала какие-то данные, проецируемые на сетчатку глаза, и ей потребовалось некоторое время, чтобы сосредоточить взгляд. – Что вы сказали?

– Оболочка. Её выбрали вы, да?

Прескотт нахмурилась.

– Нет. Насколько мне известно, отбор производил лично мистер Банкрофт. Мы только подготовили несколько кандидатур в соответствии с его требованиями.

– Нет, Банкрофт сказал, что этим делом занимались адвокаты. Он выразился категорично.

– О! – Хмурое выражение слетело с её лица, сменившись бледной улыбкой. – На мистера Банкрофта работает много адвокатов. Возможно, это распоряжение проходило через другую контору. А что?

Я неопределенно хмыкнул.

– Да так, ничего. Тот, кому принадлежало это тело, был заядлым курильщиком. А я не курю. Это причиняет большие мучения.

Улыбка на лице Прескотт окрепла.

– Вы намерены бросить курить?

– Если у меня будет время. По соглашению с Банкрофтом, если я раскрою покушение, мне предоставят любую оболочку, сколько бы она ни стоила. Так что, по большому счету, наплевать на нынешние привычки. Просто очень мерзко просыпаться по утрам со ртом, полным дерьма.

– Вы полагаете, у вас получится?

– Бросить курить?

– Нет. Раскрыть покушение.

Я невозмутимо посмотрел ей в глаза.

– У меня нет выбора, советник. Вы читали условия соглашения?

– Да. Это я их составляла.

Прескотт так же невозмутимо выдержала мой взгляд. Но в глубине её глаз я разглядел следы смущения. Это и остановило меня от того, чтобы прямо в такси одним хорошим ударом вбить ей переносицу в мозг.

– Что ж, хорошо, хорошо, – пробормотал я, отворачиваясь к окну.

…И ЗАСУНУ СВОЙ КУЛАК ТВОЕЙ ЖЕНЕ ВО ВЛАГАЛИЩЕ ПРЯМО У ТЕБЯ НА ГЛАЗАХ, ДОЛБАНЫЙ МАФ, МАТЬ ТВОЮ, ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ…

Сняв шлемофон, я заморгал. Текст сопровождался неумелыми, но очень выразительными рисунками и инфразвуковым гулом, от которого у меня затрещала голова. Прескотт, сидевшая за столом напротив, посмотрела понимающе, с сочувствием.

– И всё остальное в таком же духе? – спросил я.

– Ну, далее становится ещё более бессвязно. – Она махнула на голографический дисплей, плавающий над письменным столом. На дисплее холодными зелёными и синими тонами переливались запрошенные мной файлы. – Мы называем это ЯБ. Яростный бред. Если честно, у этих людей крыша съехала так далеко, что они не представляют никакого вреда. И всё же неприятно сознавать, что они где-то рядом.

– Ортега задерживала кого-либо из них?

– Этим занимается не её департамент. Отдел по борьбе с преступлениями в области связи время от времени ловит кого-то, если мы поднимаем слишком громкий шум. Однако в настоящее время незаконное проникновение в эфир приняло такие масштабы, что это напоминает ловлю дыма сетями. Если кто-то и попадается, самое большее, что он может получить, – несколько месяцев хранения. Так что это пустая трата времени. Мы просто накапливаем подобный мусор, пока Банкрофт не даёт распоряжения его уничтожить.

– А за последние полгода не было ничего новенького?

Прескотт пожала плечами.

– Быть может, более активными стали религиозные фанатики. Возрос поток сообщений от католиков по поводу резолюции номер 653. Мистер Банкрофт пользуется большим влиянием в суде ООН, и это обстоятельство широко известно. О, и ещё секта марсианских археологов подняла крик по поводу той Поющей ветви, что держит у себя дома мистер Банкрофт. Судя по всему, в прошлом месяце отмечалась какая-то круглая годовщина мученической смерти основателя секты в разгерметизированном скафандре.

Но ни у кого из этих фанатиков нет средств, чтобы преодолеть систему защиты виллы «Закат».

Откинувшись на стуле, я уставился в потолок. Стая серых птиц над головой летела на юг, выстроившись клином. Птицы перекликались друг с другом, и их крики порождали слабые отголоски. Кабинет Прескотт был оформлен в стиле, намекающем на близость к живой природе. На все шесть внутренних поверхностей выводились виртуальные изображения. В настоящий момент металлический письменный стол представлял собой чужеродное пятно густого луга под лучами клонящегося к закату солнца. Вдалеке паслось небольшое стадо коров; звучали громкие голоса птиц. Столь качественного разрешения картинки мне ещё не доводилось видеть.

– Прескотт, что вы можете рассказать о Лейле Бегин?

В наступившей тишине я был вынужден опустить взор на землю. Оуму Прескотт сидела, уставившись на край лужайки.

– Полагаю, это имя назвала Кристина Ортега, – медленно произнесла она.

– Да. – Я сел прямо. – Она сказала, это позволит мне лучше понять Банкрофта. Если точнее, Ортега посоветовала пощекотать этим именем вас и посмотреть, как вы отреагируете.

Прескотт повернулась в крутящемся кресле.

– Не представляю, какое это может иметь отношение к нашему делу.

– А вы всё же расскажите.

– Ну, хорошо. – В её голосе прозвучали резкие нотки, во взгляде сверкнула решимость. – Лейла Бегин была проституткой. Возможно, до сих пор продолжает торговать своим телом. Пятьдесят лет назад Банкрофт был одним из её клиентов. Окольными путями это стало известно Мириам Банкрофт. Две женщины встретились на каком-то приёме в Сан-Диего, отправились вместе в туалетную комнату, и там Мириам Банкрофт избила Лейлу Бегин до потери сознания.

Я удивленно смотрел на Прескотт.

– И это всё?

– Нет, не всё, Ковач, – устало произнесла адвокат. – В тот момент Бегин была на шестом месяце беременности. В результате побоев она потеряла ребёнка. Поскольку в зародыш нельзя вживить память больших полушарий, это означало настоящую смерть. За подобное преступление полагается хранение. От тридцати до пятидесяти лет.

– Это был ребёнок Банкрофта?

Прескотт пожала плечами.

– Вопрос спорный. Бегин отказалась давать разрешение на генетический анализ зародыша. Заявила, что не имеет значения, кто отец ребёнка. Возможно, она рассудила, что для шумихи в прессе неопределенность лучше безоговорочного «нет».

– А может быть, она слишком сильно переживала случившееся?

– Не надо, Ковач, – раздражённо махнула рукой Прескотт. – Мы ведь говорим об оклендской шлюхе.

– Мириам Банкрофт отправилась на хранение?

– Нет, и вот куда старается засунуть нож Ортега. Банкрофт купил всех и вся. Свидетелей, прессу, даже Бегин в конце концов получила свою долю. Она отозвала из суда заявление. Денег ей хватило на то, чтобы получить страховой полис на клон в «Ллойде» и начать новую жизнь. Последнее, что мне о ней известно, – она изнашивала вторую оболочку где-то в Бразилии. Но это произошло полстолетия назад, Ковач.

– Вы имели к этому какое-то отношение?

– Нет. – Прескотт навалилась на крышку стола. – Как и Кристина Ортега. Поэтому мне тошно слушать, как она скулит по поводу тех событий. О, я вдоволь наслушалась её в прошлом месяце, когда шло расследование. Ортега в глаза не видела Бегин.

– Полагаю, это вопрос принципа, – мягко заметил я. – Банкрофт до сих пор пользуется услугами проституток?

– Меня это не интересует.

Я ткнул пальцем в голографический дисплей, глядя, как инородный предмет искажает разноцветное изображение.

– А должно интересовать, советник. В конце концов, ревность является очень серьёзным мотивом для убийства.

– Позвольте вам напомнить, что Мириам Банкрофт ответила на этот вопрос отрицательно, и её показания проверялись на детекторе лжи, – резко заявила Прескотт.

– Я имею в виду не миссис Банкрофт. – Прекратив играть с дисплеем, я повернулся лицом к сидящей напротив женщине. – Я имею в виду миллион других женщин, а также кровных родственников и друзей, без удовольствия взирающих на мафа, трахающего всех подряд. Среди этих людей наверняка найдется несколько специалистов по незаметному преодолению систем защиты, а также пара-тройка психопатов. Короче говоря, тех, кто мог бы проникнуть домой к Банкрофту и спалить ему мозги.

Где-то вдали печально замычала корова.

– Скажите вот что, Прескотт. – Я снова махнул рукой через голографическое изображение. – Здесь есть что-нибудь, начинающееся приблизительно так: «ЗА ТО, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С МОЕЙ ДЕВУШКОЙ, ДОЧЕРЬЮ, СЕСТРОЙ, МАТЕРЬЮ…» (ненужное удалить)?

Мне не нужен был ответ Прескотт. Я прочел его у неё на лице.

На столе солнце исчертило поле косыми полосами; в деревьях на краю луга пели птицы. Оуму Прескотт склонилась над клавиатурой, вызывая на голографический дисплей пурпурный луч. На глазах луч раскрылся, и было похоже на орхидею, изображенную последователями кубизма. Где-то далеко ещё одна корова пожаловалась на жизнь.

Я снова надел шлемофон.

Глава восьмая

Городок назывался Эмбер. Я нашёл его на карте. Примерно в двухстах километрах к северу от Бей-Сити, на прибрежном шоссе. В море, напротив города, был проставлен асимметричный жёлтый знак.

– «Поборник свободной торговли», – пояснила Прескотт, выглянув у меня из-за плеча. – Авианосец. Это последний боевой корабль, самый большой из всех, что были когда-либо построены. В начале эпохи колоний какой-то идиот посадил его здесь на мель, и на берегу возник целый город, обслуживающий туристов.

– Туристов?

– Это очень большой корабль.

Я взял напрокат древнюю наземную машину у потрепанного торговца, чья стоянка размещалась в двух кварталах от конторы Прескотт, и поехал на север по подвесному мосту цвета ржавчины. Мне требовалось время на размышление. Прибрежное шоссе оказалось совсем неухоженным, но зато здесь почти не было движения. Поэтому я выехал на центральную жёлтую полосу дорожной разметки и покатил вперед, держа ровные сто пятьдесят в час. Радио предложило широкий выбор станций, чья эстетическая самонадеянность была выше моего понимания. Впрочем, в конце концов мне удалось отыскать неомаоистскую пропаганду, зашитую в память какого-то старинного спутника, который просто поленились снять с орбиты. Смесь глубоко политизированных сентенций и слащавого караоке была неотразимой. В открытое окно проникал запах моря, впереди разворачивалась ровная лента дороги, и я на время забыл о Корпусе чрезвычайных посланников, Инненине и всём, что случилось после.

Когда я спустился к Эмберу по изогнутой дороге, солнце спряталось за наклонённую палубу «Поборника свободной торговли», и последние лучи оставили еле заметные розовые размывы на поверхности моря по обе стороны от тени полузатонувшего авианосца. Прескотт была права. Это действительно очень большой корабль.

Я сбавил скорость из уважения к появившимся впереди зданиям, рассеянно подумав, у кого могло хватить ума подвести такое огромное судно близко к берегу. Возможно, это знал Банкрофт. Вероятно, тогда он уже жил на этом свете.

Главная улица Эмбера проходила вдоль берега моря через весь городок и отделялась от пляжа цепочкой величественных пальм и кованой чугунной оградой в неовикторианском стиле. К стволам пальм крепились голографические плакаты, на которых было изображено одно и то же женское лицо, окруженное венком слов: «ГИБКОСТЬ И ЛОВКОСТЬ – АНЧАНА САЛОМАО И ТЕАТР ПОЛНОГО ВЛАДЕНИЯ ТЕЛОМ – ИЗ РИО». На плакаты глазели кучки людей.

Я медленно катил по улице, внимательно изучая фасады домов, и наконец нашел то, что искал, ближе концу города. Я проехал мимо нужного здания и, не привлекая к себе внимания, поставил машину метрах в пятидесяти. Посидел некоторое время, проверяя, будет ли какая-то реакция на моё появление. Ничего не дождавшись, вышел из машины и вернулся назад пешком.

Контора информационно-связного центра Элиотта находилась в узком здании, втиснутом между химическим заводом и пустой площадкой с обломками выброшенного оборудования, среди которого чайки, громко крича, дрались за объедки. Раскрытая дверь была подперта неисправным плоским монитором; сразу за ней находилось операционное помещение. Я вошёл внутрь и осмотрелся. За длинным пластмассовым столиком стояло две пары консолей, прислонённых задом друг к другу. За ними дверь, ведущая в кабинет со стеклянными стенами. На месте дальней стены располагался блок из семи мониторов, по которым быстро бежали непонятные строчки. Зияющая в ряду экранов брешь указывала, где раньше была другая дверь. На краске сохранились шрамы от упорно державшихся петель. Ближайший к бреши экран часто моргал, словно то, что уничтожило его собрата, оказалось заразным.

– Чем могу помочь?

Из-за стойки оборудования высунулся тощий мужчина неопределенного возраста с нездорово бледной кожей. Во рту болталась незажжённая сигарета, а от интерфейса за правым ухом тянулся длинный проводок.

– Да. Я ищу Виктора Элиотта.

– Он на берегу. – Тощий мужчина махнул туда, откуда я только что пришёл. – Видите старика у перил? Который смотрит на обломки? Это он.

Я выглянул за дверь и отыскал в вечернем полумраке одинокий силуэт на смотровой площадке.

– Это заведение принадлежит ему, не так ли?

– Да. Наказание за грехи. – Информационная крыса ухмыльнулась, обводя рукой убогое помещение. – Дела идут так, что его присутствия особо и не требуется.

Поблагодарив собеседника, я вышел на улицу. Уже темнело, и голографическое лицо Анчаны Саломао приобрело в сгущающихся сумерках дополнительную выразительность. Пройдя под плакатом, я приблизился к пожилому мужчине на смотровой площадке и облокотился рядом с ним на чёрные чугунные перила. Он обернулся на меня и приветственно кивнул, а потом снова уставился на горизонт, словно пытался отыскать трещину в сварном шве между морем и небом.

– По-моему, чересчур мрачное место для вечной стоянки, – заметил я, махнув в сторону обломков.

Перед тем как ответить, старик задумался.

– Говорят, это сделали террористы. – Его голос был пустым, безразличным, будто Элиотт использовал его чересчур активно и что-то сломал. – А может, отказал сонар в шторм. Возможно, и то и другое.

– Быть может, это ради страховки? – предположил я.

Элиотт пригляделся ко мне пристальнее.

– Вы нездешний? – спросил он, и на этот раз в голосе прозвучала тень любопытства.

– Да. Я здесь проездом.

– Из Рио? – Старик махнул на плакат Анчаны Саломао. – Вы артист?

– Нет.

– Хм. – Он задумался над моим ответом. Казалось, Элиотт успел порядком подзабыть искусство поддерживать беседу. – У вас движения, как у артиста.

– Близко, но не совсем. Это военная нейрохимия.

Тут старик понял всё, но потрясение отразилось лишь в дрогнувшем на мгновение взгляде. Медленно осмотрев меня с ног до головы, он опять повернулся к морю.

– Вы приехали за мной? От Банкрофта?

– Можно сказать и так.

Старик облизал губы.

– Вы приехали, чтобы убить меня?

Я достал из кармана бумажную копию и протянул ему.

– Я хочу задать несколько вопросов. Вы передавали вот это?

Он стал читать, беззвучно шевеля губами. Я мысленно слышал слова, которые старик повторял, осознавая вновь: «…за то, что ты отнял у меня дочь… сожгу дотла твою голову… не будешь знать ни дня, ни часа… в этой жизни нигде не найдешь спокойствия…» Тут не было ничего особенно оригинального, хотя каждое слово было написано от всего сердца. Причем так чётко, что это беспокоило меня гораздо больше всех тех ядовитых издевок, что показала Прескотт из архива «Яростный бред». Кроме того, здесь была конкретно указана смерть, которой умер Банкрофт. Бластер, стреляющий заряженными частицами, прожёг Банкрофту череп насквозь, после чего разбросал его раскалённое содержимое по комнате.

– Да, это моих рук дело, – тихо признал Элиотт.

– Вам известно, что в прошлом месяце на Лоренса Банкрофта совершили покушение?

Старик протянул обратно лист бумаги.

– Вот как? А я слышал, ублюдок сам спалил свою голову.

– Что ж, такая возможность тоже существует, – согласился я, скомкав бумагу и бросив её в контейнер с мусором внизу на пляже. – Но мне платят за то, чтобы я не относился к ней серьёзно. К несчастью для вас, причина смерти чересчур напоминает ту, о которой упоминалось в вашей прозе.

– Я не имею к этому никакого отношения, – спокойно ответил Элиотт.

– Я предполагал, что вы это скажете. Быть может, я бы даже поверил вам. Вот только тот, кто убил Банкрофта, преодолел очень сильную систему охранных заграждений, а вы служили сержантом в тактическом подразделении морской пехоты. У себя на Харлане мне приходилось встречаться с морпехами, и я знаю, что их готовят к подобного рода операциям.

Элиотт с любопытством посмотрел на меня.

– Так вы кузнечик?

– Кто?

– Кузнечик. Пришелец.

– Да.

Если Элиотт и испугался сначала, то эффект быстро прошел. Я подумал о том, чтобы разыграть карту чрезвычайных посланников, но решил, что дело того не стоит. Старик продолжал говорить.

– Банкрофту незачем приглашать мускулы с другой планеты. Каким боком вы впутались в это дело?

– Частный контракт, – сказал я. – Я должен найти убийцу.

Элиотт фыркнул.

– И вы решили, это сделал я.

У меня и в мыслях такого не было, но я не стал возражать. Заблуждение давало старику чувство определённого превосходства, и это способствовало разговору. В глазах Элиотта появилось что-то похожее на искру.

– Вы считаете, я мог бы проникнуть в дом Банкрофта? А я знаю точно, что не мог. Потому что всё тщательно изучил. Если бы существовал хоть какой-то способ туда попасть, я бы воспользовался им ещё год назад, и Банкрофта пришлось бы собирать по кусочкам с травы на лужайке.

– Вы поступили бы так из-за того, что случилось с вашей дочерью?

– Да. – Элиотт распалялся, давая выход гневу. – Из-за того, что случилось с моей дочерью и со многими другими. Она была ещё ребёнком.

Умолкнув, он уставился в море. Через какое-то время старик махнул рукой в сторону «Поборника свободной торговли». Там, на сцене, установленной на наклонной палубе, засверкали яркие огоньки.

– Вот чего она хотела. К чему стремилась. Попасть в театр полного владения телом. Стать похожей на Анчану Саломао и Риану Ли. Она отправилась в Бей-Сити, потому что услышала про кого-то, кто мог бы…

Осёкшись, Элиотт повернулся ко мне лицом. Информационная крыса назвал его стариком, и теперь я увидел, почему. Элиотт до сих пор сохранил выправку бывшего сержанта морской пехоты и упругий, мускулистый живот, но у него было лицо старика, изборожденное глубокими морщинами от долгих страданий. Я почувствовал, что сейчас он вот-вот расплачется.

– И у неё это могло бы получиться. Она была очень красивой.

Элиотт принялся рыться в карманах. Достав пачку сигарет, я угостил его. Он машинально взял одну, прикурил от зажигательной полоски на пачке, но продолжил копаться, пока не достал миниатюрный кристалл «Кодак». Если честно, я не хотел смотреть, но Элиотт включил кристалл прежде, чем я успел что-либо сказать. В воздухе появилось небольшое объёмное изображение.

Старик сказал правду. Элизабет Элиотт действительно была очень красивой девушкой. Светловолосой, атлетического телосложения, и всего на несколько лет моложе Мириам Банкрофт. Снимок не мог показать, обладала ли она несгибаемым упорством и лошадиной выносливостью, необходимыми для полного владения телом, но, по крайней мере, задатки у неё были.

На голографической карточке девушка была заснята между Элиоттом и другой женщиной, чуть повзрослевшей копией Элизабет. Все трое стояли на траве, освещенные ярким солнцем, и изображение портила лишь тень от дерева, падавшая на лицо женщины. Женщина хмурилась, словно запоздало осознав, что снимок не будет безупречным. На самом деле недовольство на её лице сводилось к неглубоким складкам на лбу. В остальном семья буквально светилась счастьем.

– Её не стало, – сказал Элиотт, словно догадавшись, на ком сфокусировано моё внимание. – Четыре года назад. Вы знаете, что такое «погружение»?

Я покачал головой. «Местный колорит, – шепнула мне на ухо Вирджиния Видаура. – Впитывай его».

Элиотт поднял взгляд – на секунду показалось, что на голографический плакат Анчаны Саломао. Но затем я понял – глаза устремлены в небо над ним.

– Там, наверху, – сказал он и снова умолк, как в тот момент, когда заговорил о дочери.

Я ждал.

– Там, наверху, кружатся спутники связи, передающие потоки информации. Это можно видеть на некоторых виртуальных картах; Земля выглядит так, словно кто-то вяжет ей шарф. – Элиотт снова посмотрел на меня, и его глаза сверкнули. – Так говорила Ирена: «Кто-то вяжет Земле шарф». И часть этого шарфа – люди. Оцифрованные богачи, направляющиеся из одного тела в другое. Мотки памяти, мыслей и чувств, превращённые в последовательности чисел.

Теперь я понял, к чему он клонит, но продолжал молчать.

– Если обладать определёнными способностями, и у Ирены они были, а ещё иметь необходимое оборудование, можно перехватывать эти сигналы. Это называется «ловить крошки мозга». Переживания принцессы дома моделей, мысли учёного, занимающегося теорией элементарных частиц, детские воспоминания монарха. Такие вещи пользуются спросом. Светские журналы публикуют отредактированные выдержки из сознания знаменитостей, но все это подчищено, подкорректировано. Прилизано для широкой публики. Как будто никто не теряет самоконтроль, ничего такого, чего можно бы стыдиться или что могло бы повредить популярности. Одни лучезарные фальшивые улыбки. Но людям нужно не это.

Тут я был готов с ним поспорить. Журналы, публикующие проникновение в сознание знаменитостей, популярны и на Харлане. Потребители такого рода продукции жалуются, когда их кумиры оказываются застигнутыми врасплох, в минуты слабости. Самый большой резонанс вызывают супружеская неверность и ненормативная лексика. И это понятно. Жалкие людишки, которым хочется проводить столько времени в чужом сознании, не хотят видеть человеческие недостатки в позолоченных головах тех, кем они восторгаются.

– Перехватывая «крошки мозга», можно найти все что угодно, – произнес Элиотт с неожиданным воодушевлением, порожденным, как я решил, точкой зрения его супруги. – Сомнение, внутреннюю нечистоплотность, подлость. Люди готовы заплатить за это бешеные деньги.

– Подобные действия противозаконны.

Элиотт указал на вывеску над своей конторой.

– На рынке передачи информации наступил спад. Слишком много предложений. Произошло перенасыщение. А нам нужно было выплачивать страховку за клоны и перезагрузку. За нас двоих и Элизабет. Моей армейской пенсии едва хватало на жизнь. Что же оставалось делать?

– Сколько она получила? – мягко спросил я.

Элиотт отвернулся в море.

– Тридцать лет.

Некоторое время он молчал, затем, не отрывая взгляда от горизонта, сказал:

– Шесть месяцев я крепился, а затем включил экран и увидел какую-то крупную финансовую шишку в теле Ирены. – Повернувшись ко мне, он прокашлял что-то похожее на смешок. – Корпорация, которую она возглавляет, купила его в департаменте хранения Бей-Сити. Заплатила в пять раз больше, чем смог бы предложить я. Говорят, сучка меняет оболочки каждый месяц.

– Элизабет это знала?

Элиотт кивнул один раз – словно топор упал.

– Я вывалил ей всё как-то вечером. Я тогда был сам не свой. Весь день искал работу, но тщетно. И вот не выдержал и проговорился. И знаете, что мне ответила Элизабет?

– Нет, – пробормотал я.

Старик меня не слышал. Костяшки его пальцев побелели на чугунном поручне.

– Она сказала: «Не беспокойся, папа, когда я стану богатой, мы вернем мамочку».

Я почувствовал, что он не на шутку завёлся.

– Послушайте, Элиотт, я сожалею по поводу вашей дочери, но, насколько мне известно, она работала не в тех заведениях, которые посещает Банкрофт. «Закуток Джерри» всё-таки нельзя назвать «Домом», вы согласны?

Бывший морской пехотинец без предупреждения развернулся и набросился на меня. В его глазах горела бешеная ярость. Я не мог ни в чем винить Элиотта. Он видел перед собой лишь одного из прислужников Банкрофта.

Но чрезвычайного посланника невозможно застать врасплох – нас не зря готовят. Я разглядел надвигающийся выпад ещё до того, как Элиотт сам осознал, что собирается его сделать. Через долю секунды отреагировала нейрохимия моей временной оболочки. Старик нанёс удар снизу, намереваясь пройти кулаком под блоком, который, как он предполагал, я поставлю, и сломать рёбра. Блока не оказалось, как и меня самого. Вместо этого я шагнул навстречу ударам, вывел Элиотта из равновесия своим весом и зацепил ногой его ногу. Пошатнувшись, он отлетел к перилам, а я нанес жестокий удар локтем в солнечное сплетение. Лицо Элиотта стало серым от боли. Нагнувшись, я прижал его к ограждению и ткнул в горло большим и указательным пальцами.

– Всё, достаточно, – чуть дрогнувшим голосом объявил я.

Нейрохимия и вспомогательные цепи оказались более грубыми, чем системы Корпуса чрезвычайных посланников, которыми я пользовался в прошлом. У меня возникло ощущение, будто я заключен в подкожный мешок из мелкой металлической сетки.

Я посмотрел на Элиотта.

Его глаза были рядом с моими, и, несмотря на удушающий захват, они по-прежнему горели яростью. Дыхание со свистом вырывалось изо рта, и он отчаянно пытался вырваться и применить какой-нибудь болезненный приём.

Оторвав старика от ограждения, я предусмотрительно отстранил его на расстояние вытянутой руки.

– Послушайте, я не собираюсь сплетничать. Я просто хочу знать. Почему вы решили, что Банкрофт имеет к ней какое-то отношение?

– Потому что она сама мне это сказала, козёл! – злобно прошипел Элиотт. – Она сказала, что он с ней сделал.

– И что же?

Старик часто заморгал; не нашедшая выхода ярость выплеснулась в слёзы.

– Страшные вещи, – выдавил он. – Элизабет сказала, ему это нужно. Настолько, что он вернулся. Настолько, что он был готов хорошо заплатить.

Бедняжка решила, что нашла дойную корову. «Не беспокойся, папа, когда я стану богатой, мы вернём мамочку». В молодости такие ошибки совершаются на каждом шагу. Но ничто не даётся просто.

– Вы полагаете, она умерла поэтому?

Повернувшись, Элиотт посмотрел так, словно я был очень ядовитой разновидностью паука, заползшей к нему на кухню.

– Она не умерла, мистер. Её убили. Кто-то взял бритву и разрезал её на части.

– В материалах дела говорится, что это сделал клиент. Не Банкрофт.

– Откуда им знать? – безучастно произнес он. – Полиция назвала тело, но кто был в нём? Кто заплатил за всё?

– Его нашли?

– Убийцу шлюхи из биокабины? А вы как думаете? Она ведь не работала на «Дома», так?

– Я имел в виду не это, Элиотт. Вы говорите, Элизабет развлекала Банкрофта в заведении Джерри, и я готов вам поверить. Но вы должны признать, что это не похоже на Банкрофта. Я с ним встречался. Чтобы он ходил по трущобам? – Я покачал головой. – По-моему, это не в его духе.

Элиотт отвернулся.

– Плоть, – сказал он. – Что вы хотите прочесть по плоти мафа?

Уже почти стемнело. В море, на покосившейся палубе затонувшего авианосца, началось представление. Какое-то время мы с Элиоттом смотрели на огни, слушая доносившиеся обрывки музыки. Они походили на передачи из мира, от которого нас отделили навечно.

– Память больших полушарий Элизабет до сих пор на хранении, – тихо заметил я.

– И что с того? Страховой полис пропал четыре года назад, когда мы вбухали все деньги в одного адвоката. Он уверял, что вытащит Ирену из-под суда. – Элиотт неопределенно махнул на тускло освещённый фасад своей конторы. – Я произвожу впечатление человека, способного заработать огромные деньги?

После этого говорить было не о чем. Оставив его на смотровой площадке, я вернулся к машине. Элиотт по-прежнему стоял там, когда я проезжал мимо, покидая городок. Он даже не обернулся.

Часть 2

Ответное действие

(Конфликт вторжения)

Глава девятая

Я позвонил Прескотт из машины. Её лицо возникло на крошечном запылённом экране, вмонтированном в приборную панель, и показалось мне чем-то недовольным.

– Это вы, Ковач? Ну как, нашли то, что искали?

– Я до сих пор не знаю, что именно ищу, – радостно ответил я. – Как вы думаете, Банкрофт посещает биокабины?

Адвокат скорчила гримасу.

– О, пожалуйста, не надо.

– Хорошо, тогда другой вопрос. А Лейла Бегин когда-либо промышляла в биокабинах?

– Понятия не имею, Ковач, честное слово.

– Что ж, в таком случае проверьте. Я подожду.

Мой голос прозвучал твёрдо, как камень. Высокомерное отвращение Прескотт произвело на меня очень неприятное впечатление после переживаний Виктора Элиотта за судьбу дочери.

Лицо адвоката исчезло с экрана. Я принялся нетерпеливо барабанить пальцами по рулю, бормоча какой-то ритмичный речитатив в стиле миллспортских рыбаков. Мимо меня в ночи скользил берег океана, но звуки и запахи моря вдруг стали казаться неестественными. Слишком приглушёнными; в воздухе ни намека на аромат водорослей.

– Так, готово. – Прескотт снова устроилась в зоне действия сканера видеотелефона. Она заметно нервничала. – В оклендском архиве есть данные, что Бегин успела поработать в двух заведениях, прежде чем её пригласили в один из «Домов» Сан-Диего. Судя по всему, её устроили туда по знакомству. Хотя, может быть, и приметил какой-нибудь очень наблюдательный вербовщик…

Банкрофт мог устроить кого угодно куда угодно. Я едва сдержал желание высказаться на этот счет.

– У вас есть картинка?

– Бегин? – Прескотт пожала плечами. – Только двумерная. Вам переслать?

– Будьте добры.

Древний видеотелефон в машине затрещал, подстраиваясь к изменившемуся входному сигналу, и наконец на экране сквозь рябь помех появились черты лица Лейлы Бегин. Я наклонился вперед, всматриваясь в них в поисках правды. На это потребовалось какое-то время, но конечный результат не вызывал сомнений.

– Хорошо. А теперь назовите мне точный адрес заведения, где работала Элизабет Элиотт. «Закуток Джерри». Где-то на улице Марипоза.

– На пересечении Марипозы и Сан-Бруно, – донёсся из-за призывно надутых губок Лейлы Бегин бестелесный голос Прескотт. – Господи, прямо под старой автострадой! Грубейшее нарушение правил безопасности.

– Вы не могли бы прислать схему улиц, обозначив дорогу от моста через залив?

– Хотите съездить туда? Прямо сейчас? Вечером?

– Прескотт, днем в заведениях подобного типа жизнь замирает, – терпеливо сказал я. – Разумеется, я еду туда прямо сейчас.

Адвокат ответила не сразу.

– Ковач, этот район пользуется дурной репутацией. Вы должны быть очень осторожны.

На этот раз я даже не пытался сдержать весёлый смешок. С таким же успехом можно перед операцией посоветовать хирургу быть осторожным и не испачкать руки кровью. Похоже, Прескотт все поняла.

– Посылаю схему, – ледяным тоном произнесла она.

Лицо Лейлы Бегин, помигав, исчезло, и вместо него на экране стала быстро вырисовываться сетка улиц. Впрочем, в фото больше не было необходимости. Волосы Лейла выкрасила в ярко-алый цвет, её шею душило стальное ожерелье, подведённые глаза выражали изумление, но я увидел то, что скрывалось под косметикой. Те же самые черты, что смутно проступали на кристалле «Кодака» со снимком дочери Виктора Элиотта. Сходство не слишком бросающееся в глаза, но тем не менее бесспорное.

Мириам Банкрофт.

Когда я вернулся в Бей-Сити, начался дождь. Через тёмное небо прорвалась нудная морось. Припарковав машину напротив заведения Джерри, я смотрел на мигающую неоновую вывеску сквозь капли и струйки воды на лобовом стекле. Во мраке, под бетонным скелетом автострады, маячило голографическое изображение женщины, танцующей в высоком бокале. Проектор был неисправен, и объёмная картинка то и дело подёргивалась рябью.

Я беспокоился, что наземный автомобиль привлечёт внимание, но, как оказалось, для этого района я использовал самое подходящее транспортное средство. Почти все машины, окружавшие заведение Джерри, не могли летать. Единственным исключением были автотакси. Время от времени они спускались по спирали вниз, чтобы выгрузить или забрать пассажиров, и тотчас с нечеловеческой точностью и стремительностью взмывали вверх, вливаясь в поток воздушного транспорта. Светящиеся красными, синими и белыми навигационными огнями такси выглядели пришельцами из другого мира, украшенными драгоценными камнями. Машины лишь на мгновение касались растрескавшейся мостовой, усеянной мусором, позволяя пассажирам сойти на землю или подняться на борт.

В течение часа я наблюдал за заведением. В «Закутке Джерри» царило оживление; посетители заходили один за другим. В основном мужчины. У дверей их проверял робот-охранник, напоминающий сложенного гармошкой осьминога. Он висел под потолком у входа. Кое-кому из гостей приходилось расставаться со спрятанными под одеждой вещами, скорее всего – с оружием; двое или трое вынуждены были уйти несолоно хлебавши. Никто не возмущался – спорить с роботом бесполезно. На улице постоянно останавливались машины, кто-то что-то продавал и покупал – нечто небольших размеров (что именно, с такого расстояния я разглядеть не мог). Двое затеяли поножовщину в тени между опорами автострады, но всё завершилось очень быстро. Один из участников убежал, прихрамывая и зажимая окровавленную руку; другой вернулся в заведение с таким видом, будто просто выходил помочиться.

Выбравшись из машины, я убедился, что она на сигнализации, и не спеша пересёк улицу. Двое спекулянтов сидели, подобрав под себя ноги, на капоте автомобиля. От дождя их защищало статическое отталкивающее устройство. При моём приближении спекулянты оживились.

– Приятель, не хочешь купить диск? Горячая порнушка из Улан-Батора, высшего качества.

Окинув их взглядом, я неторопливо покачал головой.

– А «труп»?

Я снова покачал головой. Подойдя к роботу, я остановился, позволив его многочисленным рукам-щупальцам ненавязчиво обыскать меня. Я попытался шагнуть в дверь, услышав слово «порядок» – голос был синтезирован дешёвым вокодером. Но меня остановила рука, нежно перехватив на уровне груди.

– Вы хотите посетить кабинки или бар?

Я ответил не сразу, притворившись, что взвешиваю варианты.

– А что может предложить бар?

– Ха-ха-ха!

Какой-то шутник запрограммировал в роботе смех. Подобный звук мог бы издать грузный толстяк, тонущий в сиропе. Смех резко оборвался.

– В баре смотрят, но не трогают. Денег нет – не распускай руки. Правило заведения. Относится ко всем посетителям.

– Кабинки, – сказал я, торопясь поскорее уйти от фальшивых шуток механического цербера.

В сравнении с ним уличные торговцы казались куда более человечными.

– Вниз по лестнице и налево. Возьмите полотенце из стопки.

Я спустился по короткой лестнице с металлическими перилами и повернул налево в коридор, освещенный вращающимися красными лампами. Они напоминали сигнальные огни автотакси. Воздух содрогался от примитивного и монотонного музыкального ритма, и мне показалось, что я попал в желудочек огромного сердца, накачанного тетраметом. Как и было обещано, на полочке в нише лежала стопка свежих белых полотенец.

Дальше начинались дверцы в кабинки. Я прошёл мимо первых четырех, из которых две были заняты, и заглянул в пятую.

Она оказалась небольшой, метра два на три. Пол обтянут блестящим атласом. Если на нём и была грязь, я её не заметил, потому что единственным источником света служила одинокая вращающаяся лампа-вишенка, такая же, как в коридоре. Воздух в кабинке был душным и спертым. Мечущееся пятно красноватого света вырывало из темноты видавшую виды кассу в углу – на чёрной матовой ножке стоял цифровой дисплей на красных светодиодах. В кассе проделаны щели для кредитных карточек и наличных. Клавиатура для кредита по ДНК отсутствовала. Дальняя стенка кабинки была из запотевшего стекла.

Предвидя нечто подобное, я по дороге разжился в автобанке пачкой банкнот. Выбрав пластиковую купюру крупного достоинства, вставил её в щель. Нажал клавишу. Номинал введённой купюры высветился на дисплее. У меня за спиной бесшумно захлопнулась дверь, заглушая звуки музыки, и за запотевшим стеклом появилась неясная фигура. Я вздрогнул от неожиданности. Дисплей ожил. Пока что затраты минимальные. Я осмотрел тело, прижавшееся к запотевшей перегородке. Пышная грудь, расплющенная о стекло, женский профиль и смутные очертания бёдер и талии. Из спрятанных громкоговорителей донеслись тихие стоны. Томный голос произнес:

– Ты хочешь увидеть меня, увидеть меня, увидеть меня…

Дешёвая установка искусственного эхо, подключенная к вокодеру.

Я снова нажал клавишу. Стекло мгновенно очистилось, и стала видна находящаяся за ним женщина. Она переминалась с ноги на ногу, демонстрируя себя, покачивала телом, выпячивала грудь, затем подалась вперед и лизнула стекло кончиком языка. При этом стекло опять запотело от её дыхания. Женщина посмотрела мне в глаза.

– Ты хочешь прикоснуться ко мне, прикоснуться ко мне, прикоснуться ко мне…

Не знаю, использовался ли в кабинке инфразвук, но моё тело определённо откликнулось на всё это. Член налился и начал шевелиться. Усилием воли я унял пульсацию и заставил кровь отхлынуть назад, приливая к нужным мышцам, как это делается перед боем. Для предстоящей сцены мне требовалось быть невозбужденным. Я ещё раз нажал клавишу. Стеклянная перегородка скользнула в сторону, и женщина шагнула вперед, словно выходя из душа. Она направилась ко мне, призывно протягивая руку.

– Скажи мне, что ты хочешь, милый, – донеслось откуда-то из глубины горла.

Её голос без поддержки вокодера прозвучал неожиданно резко. Я кашлянул.

– Как тебя зовут?

– Анемона. Хочешь узнать, почему меня так зовут?

Её рука, проникнув за мой пояс, начала работать. За спиной тихо щёлкал счётчик.

– Ты помнишь одну девушку, работавшую здесь? – спросил я.

Она уже возилась с ремнём.

– Милый, ни одна девушка, работавшая здесь, не сделает для тебя то, что сделаю я. Итак, что ты хочешь…

– Её звали Элизабет. Это её настоящее имя. Элизабет Элиотт.

Женщина резко отдёрнула руки, и маска вожделения соскользнула, словно стаяла изнутри лица.

– Какого чёрта тебе нужно, твою мать? Ты фараон?

– Кто?

– Фараон. Легавый. – Перейдя на крик, она отпрянула от меня. – У нас есть всё, что нужно…

– Нет.

Я шагнул к ней, и женщина приняла умелую боевую стойку. Отступив назад, я тихо произнес:

– Нет, я её мать.

Напряжённая тишина. Женщина злобно смотрела.

– Чушь собачья. Мамаша Лиззи до сих пор на хранении.

– Нет. – Схватив её за руку, я заставил пощупать мою промежность. – Чувствуешь? Там ничего нет. Меня загрузили в эту оболочку, но я женщина. Я не могу, не хочу…

Девушка распрямилась, неохотно засовывая руку мне в штаны.

– Что-то у вас оболочка чересчур хороша, – усомнилась она. – Вы ведь только что с хранения. Условно-досрочно освобождённых обычно загружают в высохшее тело какого-нибудь наркомана.

– Я освободилась не досрочно.

Всё, что в нас вдолбили в Корпусе чрезвычайных посланников, пронеслось у меня в голове эскадрильей реактивных штурмовиков, оставляя следы правдоподобной лжи на правдивых подробностях.

– Ты ведь знаешь, за что я отправилась на хранение?

– Лиззи говорила про воровство «крошек мозга»…

– Да. Погружение. А ты знаешь, в чьё сознание я погрузилась?

– Нет. Лиззи никогда об этом не распространялась…

– Элизабет не знала. И в прессе об этом не упоминалось.

Грудастая девица подбоченилась.

– Так в чьё же?..

Я одарил её снисходительной усмешкой.

– Тебе лучше не знать. Это очень влиятельный человек. Достаточно влиятельный, чтобы вытащить меня и дать вот это.

– Недостаточно влиятельный, чтобы вернуть тебя в оболочку без краника.

В голосе Анемоны ещё чувствовалось сомнение, но доверие к моему рассказу поднималось стремительно, как коралловый риф из воды во время отлива. Она хотела поверить в маму из сказки, ищущую заблудшую дочь.

– Как получилось, что вам при загрузке сменили пол? – спросила она.

– Мы заключили договор, – сказал я, скользя по грани правды. – Этот… человек… он вытаскивает меня из хранения, а я выполняю для него кое-какую работу. Такую, для которой требуется мужское тело. Если всё пройдет успешно, я получу новые оболочки для себя и для Элизабет.

– Вот как? Поэтому вы и пришли сюда?

В голосе Анемоны появилась горечь, говорящая о том, что её собственные родители ни за что не станут её искать. А также о том, что она мне поверила. Я выложил последнюю ложь.

– С новой оболочкой для Элизабет возникли кое-какие проблемы. Кто-то ставит палки в колёса. И я хочу узнать, кто и почему. Ты знаешь, кто её зарезал?

Опустив лицо, Анемона покачала головой.

– У нас с девушками частенько происходят разные неприятности, – тихо произнесла она. – Но Джерри всем выплачивает страховку. Он очень заботится о нас. Даже помещает на хранение, если лечение занимает много времени. Только тот, кто расправился с Лиззи, не был постоянным клиентом.

– А у Элизабет были постоянные клиенты? Люди влиятельные? Кто-нибудь со странностями?

Анемона посмотрела на меня, и в уголках её глаз появилось сострадание. Я понял, что сыграл роль Ирены Элиотт безукоризненно.

– Миссис Элиотт, все, кто приходит в наше заведение, со странностями. В противном случае они бы сюда не приходили.

Я заставил себя поморщиться.

– Ну а насчет важных шишек?

– Не знаю. Послушайте, миссис Элиотт, Лиззи мне очень нравилась. Пару раз, когда мне было плохо, она помогала, но близки мы не были. Лиззи дружила с Хлоей и… – Осекшись, она поспешно добавила: – Ничего такого вы не подумайте. Просто они с Хлоей, и ещё Мак, они одалживали друг другу вещи, делились тайнами, понимаете?

– Я могу с ними поговорить?

Анемона испуганно метнула взгляд в угол кабинки, словно услышала какой-то необъяснимый звук. У неё на лице появилось затравленное выражение.

– Знаете, лучше этого не делать. Джерри… Понимаете, он не любит, когда мы разговариваем с клиентами. Если он застанет нас…

Я вложил в позу и голос всю силу убеждения, которую приобрел в Корпусе.

– Ну, может быть, ты их попросишь…

Анемона в страхе огляделась по сторонам, но голос её окреп.

– Конечно. Я поговорю с ними. Но только… только не сейчас. А вам лучше уйти. Приходите завтра в то же время. В эту же кабинку. Я буду свободна. Скажите, что у вас договоренность.

Я схватил её руку и пожал.

– Спасибо, Анемона…

– Меня зовут не Анемона, – резко отозвалась она. – Меня зовут Луиза. Пожалуйста, зовите меня Луизой.

– Спасибо, Луиза. – Я задержал её ладонь в своих руках. – Спасибо за всё…

– Послушайте, я вам ничего не обещаю, – остановила меня Анемона, делая попытку говорить жёстко. – Как я уже сказала, я поговорю. Пока это всё. А теперь уходите. Пожалуйста.

Она показала, как отменить оставшуюся часть платежа, введённого в кассу, и дверь немедленно распахнулась. Я не сказал больше ни слова. Даже не попытался ещё раз прикоснуться к девушке. Вышел в коридор, оставив её стоять в кабинке, обхватив руками грудь и уставившись на вытертый пол – так, будто она видела его впервые в жизни.

Тускло горели красные лампочки.

На улице ничего не изменилось. Два спекулянта сидели там же, увлечённые горячим спором с огромным типом монголоидного вида. Громила стоял, облокотившись на капот их машины, и разглядывал что-то, зажатое в руках. Осьминог поднял руки, пропуская меня, и я шагнул под моросящий дождь. Монгол взглянул в мою сторону. На лице мелькнула тень.

Я остановился и резко обернулся, и он, потупив взгляд, что-то сказал торговцам. Нейрохимия обдала меня изнутри потоком холодной воды. Я направился прямо к машине, и троица тотчас же умолкла. Руки скользнули в карманы. Меня что-то толкало вперед, что-то почти не имеющее отношения ко взгляду, который бросил монгол. Беспросветное отчаяние кабинки породило нечто мрачное, расправившее сейчас свои чёрные крылья, нечто не подвластное контролю. То, за что Вирджиния Видаура строго бы отчитала меня. Я услышал, как на ухо нашептывает Джимми де Сото.

– Ты меня ждёшь? – спросил я, обращаясь к спине монгола. У него тотчас же напряглись мышцы.

Вероятно, один из спекулянтов почувствовал неладное. Он протянул руку, показывая, что она пуста.

– Послушай, дружище… – неуверенно начал спекулянт.

Я бросил на него косой взгляд, и он умолк.

– Я спросил…

И тут словно прорвалась плотина. Монгол с рёвом спрыгнул с капота и обрушил на меня руку размером со свиной окорок. Удар – мимо, но, отражая его, я вынужден был отступить назад. Спекулянты обнажили оружие – маленькие пластинки чёрного и серого металла, которые злобным тявканьем выплюнули смертоносные заряды. Я увернулся от выстрелов, прикрывшись тушей монгола, и нанес удар пятерней в узкоглазое лицо. Хрустнула кость, и я отбросил его на машину, пока спекулянты соображали, где я. Нейрохимия сделала их движения для меня медленными, как льющийся вязкий мёд. Ко мне потянулся один кулак, сжимающий пистолет, и я раздробил его пальцы о металл, выбросив ногу навстречу. Владелец кулака взвыл, а тем временем ребро моей ладони врезалось второму спекулянту в висок. Оба свалились с машины: один – продолжая стонать, другой – потеряв сознание или мертвый. Я принял боевую стойку.

Монгол, развернувшись, бросился наутек. Не раздумывая, я перескочил через крышу машины и побежал за ним. Бетон здорово врезал по ступням, когда я приземлился, и по голеням разлилась резкая боль. Но нейрохимия практически мгновенно её подавила, я оказался всего в дюжине метров позади монгола. Расправив грудь, я припустил во весь опор.

Монгол впереди метался, как реактивный истребитель, пытающийся увернуться от неприятельского огня. Для человека таких габаритов он оказался на удивление проворным. Протиснувшись между бетонными опорами автострады, монгол метнулся в тень, увеличивая расстояние между нами до двадцати метров. Я прибавил скорость, морщась от острой боли в груди. Дождь хлестал в лицо.

Ох уж эти сигареты, мать их!

Выбежав из-под опор, мы оказались на пустынном перекрестке с покосившимися, словно пьяными, светофорами. Когда монгол пробегал мимо одного из них, тот ожил. Старческий голос робота захрипел: «Переходите. Переходите. Переходите». Я уже давно бежал на другой стороне улицы, а отголоски команды упрямо преследовали нас.

Мы бежали. Мимо допотопных туш машин, уже долгие годы не покидавших своих мест у обочины. Мимо зарешеченных и закрытых ставнями витрин, которые, может быть, открывались днём, а может быть, и нет. Из решётки у тротуара поднимался пар, похожий на живое существо. Мостовая под ногами скользила от дождевой воды и серой жижи, вытекающей из переполненных мусорных баков. Ботинки, доставшиеся мне от Банкрофта вместе с костюмом, были на тонкой подошве и не обеспечивали достаточного сцепления. Лишь безупречное действие нейрохимии позволяло удерживать равновесие.

Пробегая возле двух груд хлама у обочины, монгол оглянулся и увидел, что я не отстаю от него, так что сразу за второй машиной метнулся налево. Я попытался поменять траекторию и пересечь улицу под острым углом, до этих брошенных автомобилей, но мой противник великолепно рассчитал манёвр. Я едва успел поравняться с первой машиной, как меня занесло. Наткнувшись на ржавый капот, я отлетел на закрытую жалюзи витрину. Металл лязгнул и зашипел; меня ужалил заряд низкого напряжения, предназначенный для отпугивания грабителей. Монгол тем временем перебежал через дорогу, увеличив разделяющее нас расстояние еще на добрый десяток метров.

Над головой мелькали огни воздушных транспортных средств. Заметив убегающую фигуру, я оторвался от обочины, проклиная себя за глупый порыв, из-за которого я отказался от предложенного Банкрофтом оружия. На таком расстоянии лучевой бластер без труда оторвал бы монголу ноги. А так мне пришлось бежать за ним, пытаясь выжать из легких всё, чтобы сократить дистанцию между нами. Может быть, удастся его напугать, вынудить споткнуться.

Произошло не совсем то, хотя и очень похожее. Здания слева закончились, уступив место пустырю, обнесенному покосившимся забором. Ещё раз обернувшись, монгол допустил первую ошибку. Он остановился и бросился на забор, проломившийся под его тяжестью, и побежал в темноту.

Усмехнувшись, я последовал за ним. Наконец у меня появилось преимущество.

Вероятно, монгол рассчитывал, что я потеряю его в темноте, или надеялся, что я подверну ногу на неровной поверхности. Но закалка чрезвычайных посланников мгновенно расширила до предела мои зрачки, приспосабливая зрение к условиям недостаточной освещённости, и с молниеносной быстротой проложила путь по ухабам и рытвинам. Нейрохимия позволила переставлять ноги не менее стремительно. Поверхность растворялась подо мной, как это было во сне с участием Джимми де Сото. Не более чем через сто метров я должен был настичь своего «приятеля», если только и он не усовершенствовал зрение.

Как выяснилось, пустырь заканчивался раньше, чем мне хотелось бы, но к моменту, когда мы добежали до противоположного забора, между нами уже не было и первоначальных десяти метров. Монгол забрался на проволочное ограждение, спрыгнул на землю и побежал по улице, пока я ещё лез наверх. Вдруг он резко остановился. Я перебрался через проволоку и легко соскочил вниз. Должно быть, монгол услышал звук прыжка, потому что он обернулся, распрямляясь и щёлкая на ходу собираемым оружием. Увидев дуло, я упал на землю.

Я врезался в мостовую со всего размаха, ободрав ладони, и перекатился набок. Молния вспорола ночь там, где я только что стоял. Запах озона; треск разорванного воздуха ударил по барабанным перепонкам. Я покатился дальше, и бластер выпустил новую порцию раскалённых заряженных частиц, пронесшихся рядом с моим плечом. Мокрый бетон зашипел, покрываясь паром. Я тщетно пытался найти укрытие, которого нигде не было.

– БРОСАЙ ОРУЖИЕ!

Этот робот-божество: громкоговоритель гаркнул в ночную темноту откуда-то сверху, и луч света упал с неба под прямым углом. Вспыхнувший прожектор затопил морем белого огня. Лёжа на мостовой, прищуриваясь, я поднял взгляд и с трудом разглядел полицейский транспорт в положенных пяти метрах над улицей, с мигающими огнями. Миниатюрная буря, поднятая ревущими турбинами, смела к стенам соседних зданий трепещущие крылья бумажных обрывков и пластика и пригвоздила их к бетону, словно умирающих мошек.

– НЕ ДВИГАЙСЯ С МЕСТА! – снова прогремел громкоговоритель. – БРОСАЙ ОРУЖИЕ!

Монгол вскинул бластер, и полицейский транспорт метнулся в сторону, вслед за командой пилота, пытающегося вывести машину из-под огня. Из турбины, зацепленной лучом, брызнул сноп искр; аппарат опасно накренился.

Пулемет в носовой части ответил очередью, но к этому моменту монгол успел перебежать через улицу, прожечь бластером дыру в стене и скрыться в дымящемся отверстии.

Где-то внутри здания послышались крики.

Я медленно поднялся с мостовой. Аппарат опустился вниз и застыл в метре над землёй. На дымящемся двигателе ожил, вспучиваясь, баллон огнетушителя; полетели хлопья белой пены. За иллюминатором пилота с визгом поднялся люк, и в проёме показалась Кристина Ортега.

Глава десятая

Транспорт оказался такой же машиной, на которой меня подбросили на виллу «Закат», только подешевле, и в кабине было довольно шумно. Ортеге приходилось кричать, чтобы перекрыть рёв двигателей.

– Мы вызовем ищеек, но если у этого типа есть связи, ещё до рассвета он сможет достать препарат, полностью меняющий химическую сигнатуру тела. А после этого всё сведется к опросу свидетелей. Каменный век. В этой части города…

Тут машина сделала вираж, и она махнула на паутину улиц внизу.

– Только посмотрите. Район прозвали «Городом утех». А когда-то давно он назывался Потреро. Говорят, считался очень престижным.

– И что случилось?

Ортега, сидящая на стальной решетке сиденья, пожала плечами.

– Экономический кризис. Вы же знаете, как это бывает. Сегодня у человека есть собственный дом, он выплачивает страховку за новую оболочку, а завтра он на улице и думает только о том, как прожить хотя бы одну жизнь.

– Да, порой судьба обходится с людьми круто.

– Всякое бывает, – небрежно заметила детектив. – Ковач, а какого хрена вы делали в заведении Джерри?

– У меня зачесалось одно место, – буркнул я. – Что, есть какие-нибудь законы, запрещающие это?

Она пристально посмотрела на меня.

– Но к Джерри вы ходили не за тем, чтобы смазать это место. Вы не пробыли там и десяти минут.

Пожав плечами, я виновато улыбнулся.

– Если вас когда-нибудь загрузят в мужское тело, только что вынутое из резервуара, вы поймете. Гормоны. Они ждать не могут. А в таких местах, как у Джерри, главное не процесс, а результат.

Губы Ортеги изогнулись в чем-то приближенном к улыбке. Она подалась вперед.

– Чушь собачья, Ковач. Чушь. Собачья. Я запросила то, что имелось на вас в Миллспорте. Психологический профиль. Так называемый градиент Кеммериха. У вас он вздымается так круто, что взобраться по нему можно только с полным альпинистским снаряжением. Чем бы вы ни занимались, для вас главное – процесс.

Вытряхнув из пачки сигарету, я прикурил от зажигательной полоски.

– Что ж, вы должны знать, как много можно успеть с женщиной за десять минут.

Закатив глаза, Ортега отмахнулась от замечания так, словно это была надоедливая муха, кружащаяся вокруг неё.

– Верно. И вы хотите сказать, что, имея полученный от Банкрофта кредит, не можете позволить себе ничего получше заведения Джерри?

– Тут дело не в цене, – возразил я, гадая: а что действительно приводит таких людей, как Банкрофт, в «Город утех»?

Прижавшись лицом к стеклу иллюминатора, Ортега уставилась на дождь. На меня она не смотрела.

– Вы проверяете версии, Ковач. К Джерри вы отправились для того, чтобы разузнать подробнее, чем там занимался Банкрофт. Дайте время, и я обязательно выясню, что именно привело вас туда. Но будет лучше, если вы расскажете сами.

– Зачем? Вы же заверили меня, что дело Банкрофта закрыто. В чём ваш интерес?

Ортега снова повернулась ко мне, и в её глазах сверкнул огонь.

– Мой интерес в том, чтобы поддерживать спокойствие и порядок. Вероятно, вы не обратили внимания, но каждая наша встреча происходит под аккомпанемент крупнокалиберных пулемётов.

Я развёл руками.

– Я безоружен. Я только задаю вопросы. Кстати, о вопросах… Как получилось, что вы оказались у меня за спиной, едва началось самое интересное?

– Наверное, просто совпадение. Для вас – счастливое.

Я не стал спорить. Ортега следила за мной, в этом можно не сомневаться. А это, в свою очередь, означало то, что она рассказала о деле Банкрофта далеко не всё.

– Что будет с моей машиной? – спросил я.

– Нам придется её забрать. Известить агентство проката. Пусть пришлют кого-нибудь, чтобы перегнать её с полицейской стоянки. Если, конечно, она вам больше не нужна.

Я покачал головой.

– Ковач, скажите вот что. Почему вы взяли наземную машину? На деньги, что вам платит Банкрофт, вы запросто могли позволить себе что-нибудь такое.

Она похлопала по переборке.

– Предпочитаю передвигаться по земле, – сказал я. – Так лучше представляешь расстояние. К тому же у нас на Харлане по воздуху почти никто не летает.

– Неужели?

– Истинная правда. Послушайте, тот тип, который только что чуть не поджарил вас прямо в небе…

– Прошу прощения? – Ортега изогнула одну бровь. Я успел прийти к заключению, что это её любимый жест. – Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, мы только что спасли вашу оболочку. Это вы смотрели в дуло бластера.

Я небрежно махнул рукой.

– Да без разницы, главное, что он меня ждал.

– Ждал вас? – Что бы там ни думала Ортега, её лицо выразило недоумение. – Если верить торговцам «трупом», которых мы только что упекли, тот тип покупал у них товар. Они сказали, их постоянный клиент.

Я покачал головой.

– Он ждал меня. Я подошёл, чтобы с ним поговорить, и он задал стрекача.

– А может быть, ему просто не понравилось ваше лицо. Один из спекулянтов, кажется, тот, которому проломили череп, утверждает, что у вас был вид человека, собирающегося кого-нибудь убить. – Ортега снова пожала плечами. – По их словам, это вы начали драку. Всё указывает на это.

– В таком случае, почему вы не предъявляете обвинение?

– А в чём? – Она выпустила воображаемую струйку дыма. – Органические повреждения, устраняемые хирургическим путем, которые были нанесены двум торговцам «трупом»? Причинение ущерба полицейскому имуществу? Беспорядки в «Городе утех»? Ковач, дайте отдохнуть. Перед заведением Джерри такие вещи происходят каждую ночь. Я слишком устала, чтобы впустую марать бумагу.

Полицейский транспорт накренился, и я увидел в иллюминатор тусклый силуэт «Хендрикса». Я принял предложение Ортеги подбросить меня домой по той же причине, по которой согласился лететь вместе с полицейскими на виллу «Закат», – чтобы узнать, куда это приведет. Мудрость Корпуса чрезвычайных посланников. Отдайся на волю течения и смотри, куда оно тебя принесет. У меня не было причин сомневаться в том, что Ортега сдержит слово насчет места прибытия, и всё же какая-то частица моей души изумилась при виде башни отеля. Посланники не отличаются излишней доверчивостью.

После спора с «Хендриксом» по поводу разрешения на посадку пилот опустил транспорт на мрачную площадку на крыше башни. Я чувствовал, как лёгкий летательный аппарат борется с сильным боковым ветром. Как только люк поднялся, холод заполнил салон. Я встал, собираясь выходить. Ортега не двинулась с места, искоса глядя на меня. Это выражение пока что было мне незнакомо. Заряд, который я ощутил прошлой ночью, вернулся. Я чувствовал, что её тянет высказаться – и это стремление неудержимо, как позыв чихнуть.

– Эй, как у вас продвигаются дела с Кадминым?

Повернувшись, Ортега вытянула длинную ногу и положила ботинок на кресло, которое я освободил. У неё на лице появилась тонкая усмешка.

– Машина скрипит, – сказала она. – Мы к этому ещё вернёмся.

– Хорошо. – Я выбрался на ветер и дождь, поэтому пришлось повысить голос. – Спасибо, что подвезли.

Угрюмо кивнув, лейтенант повернула голову назад, обращаясь к сидящему за спиной пилоту. Рёв турбин стал нарастать, и я поспешно пригнулся, избегая закрывающегося люка. Я отступил назад, полицейский транспорт оторвался от площадки и поднялся в воздух, мигая огнями. Лицо Ортеги проглянуло в покрытый сеткой дождя иллюминатор. Затем ветер унес маленький аппарат, словно опавший лист, опускающийся вниз по спирали к улице. Через несколько мгновений он затерялся среди тысячи других летающих машин, среди ряби из световых пятен на ночном небе. Я развернулся и, борясь с пронизывающим ветром, направился к входу на лестницу. Мой костюм промок насквозь. Я ума не приложу, что побудило Банкрофта снабдить меня летней одеждой, хотя погода в Бей-Сити отличается крайним непостоянством. Когда на Харлане наступает зима, она длится достаточно долго, чтобы можно было принять решение насчет гардероба.

Верхние этажи «Хендрикса» тонули в темноте, лишь кое-где оживленной тусклыми усилиями умирающей осветительной плитки. Но отель прилежно освещал дорогу неоновыми лампами, оживавшими прямо передо мной и гаснувшими позади. Эффект получался странный: как будто я нёс свечу или факел.

– К вам гость, – беззаботно объявил отель, когда я сел в лифт и двери кабины с ворчанием закрылись.

Я со всего размаху ударил ладонью по кнопке экстренной остановки и тотчас же поморщился от жгучей боли. Успел забыть, что содрал кожу при падении на мостовую.

– Что?

– К вам го…

– Да, я слышал. – Мелькнула мысль: а не может ли ИскИн обидеться на мой тон. – Кто это и где?

– Эта женщина идентифицировала себя как Мириам Банкрофт. Поиски, проведённые в городском архиве, подтвердили личность оболочки. Я позволил ей подождать в вашем номере, поскольку она без оружия, а вы, уходя сегодня утром, не оставили на этот счет никаких распоряжений. Кроме прохладительных напитков, миссис Банкрофт больше ни к чему не притронулась.

Чувствуя нарастающую ярость, я сосредоточил внимание на маленькой щербинке в двери лифта, пытаясь успокоиться.

– Очень любопытно. Вы так вольно обращаетесь со всеми клиентами?

– Мириам Банкрофт является супругой Лоренса Банкрофта, – с укором возразил отель, – который, в свою очередь, оплачивает ваш номер. Учитывая данные обстоятельства, я счёл разумным не создавать дополнительной напряженности.

Я поднял взгляд на крышу лифта.

– Вы меня проверили?

– Внимательное изучение прошлого клиентов является частью контракта, в соответствии с которым осуществляется моя деятельность. Разумеется, полученная информация остается строго конфиденциальной, если только не подпадает под действие части четыре директивы ООН номер 231.4.

– Да? И что ещё вы обо мне узнали?

– Лейтенант Такеси Лев Ковач, – сказал отель. – Также известен как Лев Мамба, Отрыватель рук и Ледоруб. Родился в Ньюпесте, планета Харлан, 35 мая 187 года по колониальному летосчислению. Завербован в силы Протектората ООН 11 сентября 204 года. Выбран для дальнейшего прохождения службы в Корпусе чрезвычайных посланников 31 июня 211 года в ходе обычной проверки…

– Хорошо, достаточно.

Я был удивлён тем, как глубоко копнул ИскИн. Следы большинства людей высыхают, едва они покинут свой мир. Межзвёздные пробои стоят очень недёшево. Если, конечно, «Хендрикс» не проник в архивы надзирателя Салливана, что явилось бы нарушением закона. Я вспомнил замечание Ортеги относительно прошлых обвинений против отеля. Кстати, а какие преступления может совершить искусственный интеллект?

– Я также подумал о том, что миссис Банкрофт находится здесь в связи с расследованием обстоятельств смерти её супруга, которое вы проводите. Я предположил, что вы пожелаете встретиться с ней, а она вряд ли согласилась бы ждать в вестибюле.

Вздохнув, я оторвал руку от кнопки остановки лифта.

– Уверен, не согласилась бы.

Мириам Банкрофт сидела у окна, нянча в руках высокий стакан со льдом и наблюдая за огнями уличного движения далеко внизу. Темнота в номере нарушалась только мягким свечением служебного люка и трёхцветным неоновым обрамлением бара с напитками. Миссис Банкрофт была одета в нечто похожее на шаль, которую накинули поверх трико, облепившего тело. При моем появлении она не обернулась. Поэтому мне пришлось пройти вперёд, чтобы оказаться в её поле зрения.

– Отель предупредил, что вы здесь, – сказал я. – Это я говорю на случай, если вы вдруг станете гадать – почему я от неожиданности не вывалился из оболочки.

Смерив меня взглядом, Мириам Банкрофт смахнула с лица прядь волос.

– Очень плоская шутка, мистер Ковач. Вы ждете аплодисментов?

Я пожал плечами.

– Могли бы поблагодарить за выпивку.

Задумчиво посмотрев на зажатый в руках стакан, она снова подняла глаза на меня.

– Спасибо за выпивку.

– Не стоит.

Подойдя к бару, я оглядел бутылки. Мой взгляд как-то сам собой остановился на виски пятнадцатилетней выдержки. Откупорив её, я понюхал горлышко и взял стакан. Плеснул виски, не отрывая взгляда от бутылки.

– Давно ждёте?

– Где-то с час. Оуму Прескотт сказала, что вы отправились в «Город утех». Поэтому я полагала, что вы вернетесь нескоро. Случились какие-то неприятности?

Задержав первый глоток во рту, я почувствовал острое жжение в ранках, оставшихся после удара ботинком Кадмина, и поспешно проглотил виски. Поморщившись.

– А с чего вы так решили, миссис Банкрофт?

Она изящно махнула рукой.

– Да так просто. У вас нет желания об этом говорить?

– В общем-то, нет.

Я опустился в огромный мешок-шезлонг у застеленной алым бельём кровати и уставился на гостью. Наступила тишина. Со своего места я видел силуэт Мириам Банкрофт, освещённый светом из окна. Её лицо оставалось в глубокой тени. Я остановил взгляд на слабом отблеске, который мог быть левым глазом. Наконец она чуть повернулась, зазвенев кубиками льда в стакане.

– Ну, – кашлянув, произнесла Мириам Банкрофт, – а о чем бы вам хотелось поговорить?

Я махнул стаканом.

– Давайте начнем с того, почему вы здесь.

– Я хочу узнать о ваших успехах.

– Полный отчёт о моих действиях вы получите завтра утром. Перед тем как уйти отсюда, я направлю его Оуму Прескотт. Ну же, миссис Банкрофт, уже поздно. Придумайте что-нибудь получше.

Мириам так дёрнулась, что на мгновение я подумал – сейчас она уйдет. Но затем миссис Банкрофт сжала стакан обеими руками, склонила над ним голову, словно ища вдохновения в кубиках льда, а затем опять посмотрела на меня.

– Я хочу, чтобы вы остановились.

Я дал возможность словам утонуть в тёмных углах комнаты.

– Почему?

Я увидел, как её губы приоткрылись в улыбке, услышал звук, который они при этом издали.

– А почему бы и нет? – спросила она.

– Ну… – Я отхлебнул виски, полоща алкоголем порезы во рту, чтобы унять гормоны. – Начнём с вашего мужа. Он ясно дал понять, что попытка выйти из игры и сбежать может серьёзно повредить моему здоровью. Далее, не нужно забывать о ста тысячах долларов. Ну а затем мы переходим к эфемерной вселенной моих слов и обещаний. И, если честно, мне самому любопытно.

– Сто тысяч – не такие большие деньги, – осторожно произнесла Мириам Банкрофт. – А Протекторат огромен. Я могла бы дать вам деньги. И подыскать такое местечко, где Лоренс вас никогда не найдёт.

– Верю. Но все равно остаются моё слово и любопытство.

Она подалась вперед.

– Мистер Ковач, давайте говорить начистоту. Лоренс не заключал с вами контракт, он притащил вас сюда за шкирку. Навязал сделку, от которой вы не могли отказаться. Никто не упрекнет вас в том, что пострадает ваша честь.

– По-прежнему остаётся любопытство.

– Возможно, я смогу его удовлетворить, – тихо промолвила Мириам Банкрофт.

Я сделал большой глоток виски.

– Вот как? Все же это вы убили своего мужа, миссис Банкрофт?

Она нетерпеливо махнула рукой.

– Я имею в виду не вашу глупую игру в сыщиков. Вас ведь… интересует другое, не так ли?

– Прошу прощения? – Я посмотрел на неё поверх стакана.

Мириам Банкрофт соскочила с подоконника и встала, прижимаясь к нему спиной и бёдрами. С преувеличенной осторожностью поставив стакан, она опёрлась руками о подоконник, поднимая плечи. При этом её грудь зашевелилась под тонкой тканью трико, слегка изменив форму.

– Вам известно, что такое «девятое слияние»?

– Эмпатин[4]?

Я выкопал это название сам не знаю откуда. Какая-то банда вооружённых грабителей, которых я знавал на Харлане, друзья Вирджинии Видауры. «Голубые жучки». На дело они отправлялись, накачавшись «девятым слиянием». Якобы это позволяло им чувствовать себя сплочёнными. Сброд психопатов, мать их.

– Да, эмпатин. Производная эмпатина, усиленная «сатироном» и «гедином». Эта оболочка… – Она указала на своё тело, неторопливо проведя растопыренными пальцами по изгибам фигуры. – Это новейшее слово биохимических технологий, производство лаборатории Накамуры. Я способна выделять «девятое слияние» в моменты сексуального возбуждения. Потовыми железами, слюнными железами… и половыми органами, мистер Ковач.

Она выпрямилась, и шаль, соскользнув с плеч, упала на пол и растеклась под ногами шёлковой лужицей. Перешагнув через неё, Мириам Банкрофт подошла ко мне.

Конечно, есть Ален Мариотт, непоколебимый и доблестный во всех своих бесчисленных ролях; и есть жизнь. В реальной жизни существуют вещи, от которых не отворачиваешься.

Я встретил Мириам Банкрофт посреди комнаты. «Девятое слияние» уже чувствовалось в воздухе, в аромате её тела и влажном дыхании. Вобрав его полной грудью, я почувствовал, как в желудке начинают звучать, словно задетые струны, химические рецепторы. Мой стакан с виски исчез, остался где-то, и рука, сжимавшая его, стиснула выпирающую грудь Мириам Банкрофт. Обхватив за голову, она привлекла меня к себе, и я ощутил «девятое слияние» в бисеринках пота, усыпавших ложбинку на груди. Я потянул за шов трико, освобождая зажатую грудь, и нащупал губами налившийся сосок.

Я почувствовал, как Мириам Банкрофт ахнула, судорожно раскрывая рот, и понял, что эмпатин начал воздействие на мой мозг, пробуждая спящие телепатические инстинкты. Очнувшиеся рецепторы жадно впитывали сильный аромат сексуального возбуждения, выделяемый женщиной. Понял также, что она сама начинает получать удовольствие от прикосновения губ к её груди. Эмпатин разливался по нашим телам со скоростью теннисного мяча, стремительно перелетающего с одной половины корта на другую. Он набирал силу, касаясь воспламенённых нервных окончаний… Слияние достигло апогея невыносимо скоро.

Мириам Банкрофт тихо застонала. Мы опустились на пол, и я стал двигаться взад и вперед по её грудям, лицом ощущая их упругое сопротивление. Мириам жадно вцепилась ногтями в мои бёдра, усиливая ноющую, распухающую боль в паху. Наши губы дрожали от неутолимого голода. Мы яростно содрали друг с друга одежду, и прикосновение ковра к обнажённым телам показалось обжигающим. Я устроился на Мириам Банкрофт верхом, шурша отросшей щетиной по гладкой, нежной коже её живота, скользя вниз и оставляя ртом по пути влажные круги. Наконец мой язык ощутил что-то терпкое и солёное. Проникнув в складки влагалища, пропитанные соками женского тела и «девятым слиянием», он вернулся на поверхность и надавил на крошечный бутончик клитора. Где-то далеко, на другом конце вселенной, мой член пульсировал в руке Мириам Банкрофт. Затем она обхватила губами головку и принялась нежно её сосать.

Наше возбуждение стремительно нарастало. Скоро я уже не мог различать сигналы, поступавшие от союза, порожденного «девятым слиянием», для меня сливались ощущения мучительного напряжения члена, зажатого в пальцах Мириам Банкрофт, и прикосновения моего собственного языка к какой-то недостижимой точке у неё в чреве. Она стиснула бёдрами мне голову. Послышалось сдавленное рычание, но я уже не различал, из чьего горла оно вырвалось. Обособленность, разделявшая нас, расплавилась во взаимной перегрузке чувственных рецепторов. Напряжение нарастало слой за слоем, вершина за вершиной, и вдруг Мириам Банкрофт рассмеялась, получив в лицо и руку обжигающий солоноватый фонтанчик. В это же мгновение я оказался стиснут закрученными штопором бёдрами: она тоже достигла наивысшего блаженства.

Наступил миг облегчения, наполненного дрожью. Малейшее движение, скольжение плоти по плоти отзывалось судорожными спазмами. Затем – последствия длительного пребывания моей оболочки в резервуаре и сладостных воспоминаний об Анемоне, прижавшейся к стеклу биокабины, – член зашевелился и начал снова наливаться кровью. Мириам Банкрофт потёрлась о него носом, провела кончиком языка, слизнула скользкую влагу, и он, гладкий и отвердевший, упёрся ей в щеку. Развернувшись, Мириам оседлала меня верхом, откинувшись назад для равновесия. Она опустилась вниз, с протяжным стоном насаживаясь на мой жезл. Затем Мириам Банкрофт склонилась надо мной, раскачивая грудью, и я, выгнув шею, жадно впился губами в нежные, упругие купола. Мои руки, поднявшись, обхватили её бедра в месте, где они расходились по обе стороны моего тела. А потом было движение.

Второй раз длился дольше, и эмпатин сделал его не столько сексуальным, сколько эстетическим. Руководствуясь сигналами, которые щедро отдавали мои органы чувств, Мириам Банкрофт начала двигаться медленно, покачиваясь из стороны в сторону, а я с каким-то отрешённым вожделением наблюдал за её упругим животом и вздыбленной грудью. По непостижимой причине «Хендрикс» завёл в одном из углов номера неторопливый, размеренный, ритмичный рэгги, а потолок над нами озарился кружащимися красными и багровыми пятнами. Мечущиеся звезды расползлись по стенам и покрыли танцующими узорами наши тела, и я почувствовал, что острота сознания покидает меня. Осталось только ощущение скользящих бёдер Мириам Банкрофт и разрозненные образы её лица и тела в разноцветных отблесках. Когда я пришел в себя, то почувствовал отдалённый взрыв, казалось, имеющий отношение к женщине, застывшей в дрожи верхом на мне, а не к моей собственной оболочке.

Затем, когда мы лежали рядом, лениво работая руками и подводя друг друга к уже не столь впечатляющим пикам, Мириам Банкрофт сказала:

– Ну, что ты обо мне думаешь?

Скользнув взглядом по своему телу и задержавшись на том, что проделывала её рука, я кашлянул, прочищая горло.

– Это вопрос с подвохом?

Она рассмеялась грудным покашливанием, которое произвело на меня такое впечатление в картохранилище виллы «Закат».

– Нет, я просто хочу знать.

– А тебя это так волнует?

Это было произнесено без резкости, и «девятое слияние» полностью лишило вопрос грубых интонаций.

– Ты думаешь, «Вот каково это – быть мафом»? – Слово прозвучало в её устах как-то странно, будто Мириам Банкрофт говорила о ком-то другом. – Ты полагаешь, ничто молодое нас не волнует?

– Не знаю, – искренне признался я. – Мне уже приходилось слышать такую точку зрения. Когда проживёшь на свете триста лет, отношение к жизни обязательно должно измениться.

– И это действительно так. – Мои пальцы проникли внутрь неё, и у Мириам Банкрофт перехватило дыхание. – Да, что-то в таком духе. Но это не порождает безразличия. Ты видишь, как всё проходит, скользит мимо. И тебе хочется ухватиться, вцепиться во что угодно, чтобы остановить. Не дать уплыть, увянуть, засохнуть.

– Правда?

– Да, правда. Так что ты обо мне думаешь?

Склонившись над ней, я посмотрел на тело молодой женщины, в котором она обитала, на безукоризненные черты лица и на старые-престарые глаза. Я до сих пор находился под воздействием «девятого слияния» и не мог найти никаких изъянов. Мириам Банкрофт была самым восхитительным созданием, какое мне только доводилось видеть. Отказавшись от борьбы за объективность, я нагнулся и поцеловал её в грудь.

– Мириам Банкрофт, ты чудо из чудес, и я с готовностью продал бы душу, чтобы обладать тобой.

Она фыркнула.

– Я серьёзно. Я тебе нравлюсь?

– Что за вопрос…

– Повторяю, я говорю серьёзно.

Слова проникли глубоко, глубже эмпатина. Взяв себя в руки, я посмотрел ей в глаза.

– Да, – просто сказал я. – Нравишься.

– Тебе понравилось, что было между нами? – понизив голос, продолжала Мириам Банкрофт.

– Да, мне понравилось то, что было между нами.

– Ты хочешь продолжения?

– Да, хочу.

Она уселась, повернувшись ко мне лицом. Её рука зашевелилась, повторяя требовательные движения, выжимая меня.

– Повтори ещё раз, – она сказала твёрже.

– Я тебя хочу.

Положив ладонь на грудь, Мириам Банкрофт опрокинула меня и склонилась сверху. Я снова приблизился к полной эрекции. Движения её руки стали размеренными и неторопливыми.

– Здесь в море, – прошептала она, – на западе, совсем недалеко, часах в пяти, есть один островок. Он принадлежит мне. Доступ туда закрыт. Над ним пятидесятикилометровый защитный зонт, контролируемый со спутника. Островок очень красив. Я построила там целый комплекс, с банком клонов и устройством загрузки оболочек. – Её голос дрогнул. – Время от времени я выпускаю клоны. Делаю свои копии. Ради потехи. Ты понимаешь, что я тебе предлагаю?

Я издал нечленораздельный звук. Образ, нарисованный Мириам Банкрофт, – быть в центре внимания целого гарема таких тел, управляемых единым рассудком, – довел моё затвердевшее естество до грани экстаза. Её рука продолжала двигаться сверху вниз, словно заведенная.

– Что ты сказал?

Она склонилась надо мной, пощекотав сосками грудь.

– И надолго? – выдавил я, бессознательно сжимая и разжимая мышцы брюшного пресса, с головой, затуманенной зовом плоти и «девятым слиянием». – На какой срок приглашение в этот парк развлечений?

Мириам Банкрофт похотливо усмехнулась.

– Ограничений никаких. Это место принадлежит мне. Островок, море вокруг него – это все моё. Сможешь гостить там столько, сколько захочешь. До тех пор, пока тебе не надоест.

– Быть может, это произойдет очень нескоро.

– Нет. – Покачав головой, она отвела взгляд, и в голосе прозвучала тень печали. – Нет, ты ошибаешься.

Сдавливающая хватка чуть ослабла. Застонав, я дёрнул Мириам Банкрофт за руку, заставляя возобновить движение. Казалось, это несколько её успокоило, и она с воодушевлением принялась за работу, то ускоряясь, то замедляясь, нагибаясь ко мне, чтобы «покормить» грудью, и подкрепляя движения руки языком и губами. Ощущение времени исчезло, сменившись бесконечно нарастающим чувством, вздымающимся вверх, медленно приближающимся к вершине. Я словно со стороны слышал свой заплетающийся от дурмана голос, который доносился издалека, умоляя не останавливаться.

Чувствуя неумолимо надвигающийся оргазм, я смутно увидел через связь «девятого слияния», как Мириам Банкрофт погрузила пальцы в себя и принялась тереть с неудержимой страстью. Это совершенно не вязалось с холодным расчетом, с которым она манипулировала мной. Эмпатин позволил подстроить время с точностью до секунды. Мириам дошла до верха экстаза всего за несколько мгновений до того, как я начал кончать. Она обильно сбрызнула выделениями моё мечущееся в судорогах тело.

Затмение.

Когда я пришел в себя, много времени спустя, придавленный свинцовым последействием «девятого слияния», Мириам Банкрофт уже не было. Она исчезла без следа, словно образ, явившийся в лихорадочном бреду.

Глава одиннадцатая

Когда у тебя нет друзей, а женщина, с которой ты переспал, ушла, не сказав ни слова, и оставила тебя с раскалывающейся головой, то выбор, чем бы заняться, небольшой. В молодости я в таких случаях шатался по улицам Ньюпеста, ввязываясь в грязные драки. После того как в одной из драк двоих пырнули ножом (я не был среди пострадавших), я попал послушником в одну из банд Харлана (ньюпестовский филиал). Позднее я усовершенствовал эту форму бегства от действительности, поступив на службу в армию. Драки приобрели смысл, в них использовалось современное оружие, но, как выяснилось, они остались такими же жалкими. Наверное, удивляться нечему – в конце концов, вербовщиков корпуса морской пехоты интересовало только то, в скольких потасовках я одержал верх.

В настоящее время я нашел чуть менее разрушительный ответ на общее биохимическое недомогание. Выяснив, что сорокаминутный заплыв в подземном бассейне «Хендрикса» не смог рассеять ни тоску по бурному обществу Мириам Банкрофт, ни ломку после «девятого слияния», я сделал единственное, что оставалось в моём распоряжении. Заказав отелю болеутоляющее, я отправился по магазинам.

К тому времени, когда я выбрался на улицу, жизнь в Бей-Сити уже била ключом, и торговый центр города задыхался от пешеходов. Постояв пару минут в стороне, я нырнул в толпу и стал разглядывать витрины.

Ходить по магазинам меня научила на Харлане светловолосая сержант морской пехоты Карлайл, которая носила совершенно не идущее ей имя Безмятежность. До того я неизменно пользовался технологией, которую можно назвать «прицельные покупки». Определяешь необходимый объект, заходишь, получаешь его и быстро отваливаешь. Если требуемый объект недоступен, разворачиваешься и тоже уходишь – не менее быстро. Всё то время, что мы провели вместе, Безмятежность пыталась отучить меня от такого подхода, приобщив к своей философии потребительского пастбища.

– Ты пойми, – сказала она как-то раз, когда мы сидели пьяными в кафе в Миллспорте, – хождение за покупками – настоящее, физическое хождение по магазинам – исчезло бы ещё несколько столетий назад, если бы этого захотели.

– Кто захотел?

– Люди. Общество. – Безмятежность нетерпеливо махнула рукой. – Называй как хочешь. Возможности для этого появились давно. Заказ по почте, виртуальные супермаркеты, автоматические дебетовые системы. С торговлей в магазинах могло быть покончено, однако этого не произошло. О чём это говорит?

Мне тогда исполнилось двадцать два года. Зелёному новичку корпуса морской пехоты, прошедшему школу уличных банд Ньюпеста, подобные слова ни о чем не говорили. Перехватив мой недоумённый взгляд, Карлайл вздохнула:

– Это говорит о том, что людям нравится ходить по магазинам. Таким образом мы удовлетворяем основополагающую потребность делать приобретения, заложенную на генетическом уровне. Унаследованную от наших далёких предков, первобытных охотников и собирателей. Да, есть автоматизированная служба продажи товаров первой необходимости, есть системы механизированного распределения продовольствия среди бедных. Но при этом существует великое множество торговых мегаульев и специализированных магазинов, торгующих продовольствием и промышленными товарами, куда необходимо физически зайти. Так вот скажи, зачем людям так поступать, если они не получают от этого удовольствия?

Вероятно, я пожал плечами, сохраняя юношескую невозмутимость.

– Хождение за покупками является формой физического взаимодействия, проявлением способности принимать решения, насыщением страсти приобретать и толчком к дальнейшим приобретениям. И ты тоже должен научиться получать от этого удовольствие, Таки. Я хочу сказать, можно пролететь над архипелагом на вертолете, ни разу не замочив ноги. Но ведь люди не перестали получать наслаждение от плавания, не так ли? Таки, учись делать покупки правильно. Стань гибким. Наслаждайся неопределенностью.

Чувство, которое я испытывал в данный момент, вряд ли можно было назвать неопределённостью. Но я прочно держался за него, сохраняя гибкость в строгом соответствии с заветами Безмятежности Карлайл. Начал я с поисков теплой водоотталкивающей куртки, но в итоге обрёл всепогодные ботинки. За ботинками последовали свободные чёрные брюки и теплонепроницаемый свитер с застёжками на энзимах, до талии, с глухим воротом. На улицах Бей-Сити я уже успел увидеть сотни различных вариаций на подобную тему. Ассимиляция с окружающей средой. То, что нужно. Наркотическое похмелье ещё давало о себе знать, и после недолгого размышления я повязал голову вызывающей красной шёлковой банданой, в духе ньюпестских банд. Этот предмет одежды нельзя было назвать ассимилирующим, но он соответствовал смутному бунтарскому раздражению, нараставшему во мне со вчерашнего дня. Летний костюм Банкрофта я бросил в мусороприемник на улице, поставив рядом элегантные туфли.

Перед тем как расстаться с костюмом, я прошёлся по карманам и нашел две визитные карточки: врача из центра хранения Бей-Сити и оружейника Банкрофта.

Как выяснилось, Ларкин и Грин были не фамилиями двух оружейников, а улицами, которые пересекались на склоне лесистого холма, названного Русской горой. Автотакси попробовало рассказать мне о достопримечательностях, но я грубо его оборвал. Фасад магазина, «торговавшего оружием с 2203 года», выходил на обе улицы и тянулся по пять метров в каждую сторону. К нему примыкали неприметные строения без окон – судя по всему, подсобки. Толкнув ухоженную деревянную дверь, я оказался в прохладном помещении, пахнувшем машинным маслом.

Оно чем-то напоминало картохранилище на вилле «Закат». Просторный зал освещался естественным светом через два ряда высоких окон. Вместо второго этажа вдоль четырёх стен проходили широкие галереи с видом на товарный зал. Стены были увешаны плоскими витринами, а под нависающими галереями стояли массивные тележки со стеклянным верхом, и тоже с товаром. В воздухе чувствовался резковатый привкус старого дерева и оружейной смазки; пол, который я попирал новыми ботинками, оказался застелен ковром.

Над ограждением галереи появилось чёрное стальное лицо. На месте глаз вспыхнули зелёные фотоэлементы.

– Я могу вам чем-нибудь помочь, сэр?

– Меня зовут Такеси Ковач. Я от Лоренса Банкрофта, – сказал я, откидывая голову, чтобы встретиться взглядом с глазами мандроида. – Мне нужно кое-какое снаряжение.

– Разумеется, сэр. – Приятный мужской голос, лишённый инфразвуковых интонаций профессиональных торговцев. – Мистер Банкрофт предупредил о вашем приходе. В настоящее время я занимаюсь с клиентом, но скоро освобожусь. Слева от вас кресла и бар с прохладительными напитками. Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее.

Голова исчезла, и возобновился разговор вполголоса, который я смутно уловил, ещё когда входил в зал. Отыскав бар, я обнаружил, что он заставлен алкогольными напитками, и поспешно его закрыл. Болеутоляющие частично справились с последствиями ломки после «девятого слияния», но всё же я был не в том состоянии, чтобы злоупотреблять спиртным. Одновременно я с удивлением поймал себя на том, что с утра обходился без сигарет. Я подошёл к ближайшей витрине и осмотрел коллекцию самурайских мечей. К ножнам были прикреплены бирки с датами. Некоторые из мечей оказались старше меня.

В следующем ящике лежало коричневое и серое огнестрельное оружие, которое казалось скорее выращенным, чем сделанным. Стволы ростками пробивались из органической защитной оплетки, которая по плавной дуге переходила в рукоятку. Это оружие также датировалось прошлым столетием. Я пытался разобрать затейливую вязь, вырезанную на одном из стволов, когда на лестнице послышались металлические шаги.

– Сэр нашел что-нибудь интересное?

Я обернулся к приближающемуся мандроиду. Его тело было изготовлено из полированной воронёной стали в форме взрослого мускулистого мужчины. Отсутствовали только половые органы. Лицо выглядело продолговатым и худым, достаточно привлекательным, чтобы задержать внимание, несмотря на неподвижные черты. Глубокие борозды на голове изображали густые волосы, зачёсанные назад. На груди виднелась полустёртая надпись «Марс – Экспо 2076».

– Нет, я просто глазел, – сказал я, махнув рукой на оружие. – Оно из дерева?

Зелёные фотоэлементы мрачно смотрели на меня.

– Совершенно правильно, сэр. Приклады из гибрида бука. Образцы ручного производства. «Калашников», «Перди» и «Беретта». У нас представлены все ведущие европейские производители. Что именно вас интересует?

Я оглянулся на витрину. В изысканных формах была какая-то странная поэзия – единство прямолинейной функциональности и природного изящества. Я почувствовал, что мне хочется прикоснуться, погладить их. Воспользоваться ими.

– На мой вкус, это чересчур затейливо. Я бы предпочел что-нибудь более практичное.

– Разумеется, сэр. Могу я предположить, что сэр не является новичком в данном вопросе?

Я ухмыльнулся.

– Можете.

– В таком случае, вероятно, сэр расскажет о своих прежних предпочтениях.

– «Смит и Вессон» под патроны «Магнум» калибра 11 миллиметров. Пистолет «Ингрэм-40» для стрел. Метатель заряженных частиц «Санджет». Но подобное оружие не для этой оболочки.

Зелёные рецепторы вспыхнули. Никаких замечаний. Возможно, мандроид не был запрограммирован на светскую беседу с чрезвычайным посланником.

– А что ищет сэр для этой оболочки?

Я пожал плечами.

– Метательное оружие. Что-нибудь не очень приметное. И кое-что потяжелее, похожее на «Смит-Вессон». Ещё лезвие.

Мандроид застыл на месте. Я буквально услышал жужжание процессора, обрабатывающего полученную информацию. В голове мелькнул вопрос: а как такая машина попала в это место? Несомненно, её спроектировали не для торговли. На Харлане мандроиды встречаются нечасто. В производстве они дороги, если сравнивать с синтетикой и даже с клонами; а когда требуется человекоподобная внешность, лучше прибегать к органическим моделям. Правда в том, что робот в человеческом обличье представляет собой бессмысленное столкновение двух разнородных функций. Искусственный интеллект работает гораздо эффективнее, будучи спрятан в корпус компьютера, а износостойкие, долговечные тела большинство киберинженерных фирм разрабатывает под решение конкретных и специфических задач. Последним роботом, которого я видел на Харлане, был крабообразный садовник.

Фотоэлементы вспыхнули чуть ярче, и механическое существо переменило позу.

– Сэр, если вы готовы пройти за мной, уверен, мы подыщем искомое сочетание.

Я последовал за машиной в дверь, так искусно спрятанную в интерьер помещения, что я её не увидел. Мы прошли по короткому коридору в длинное помещение с низким потолком. Вдоль некрашеных отштукатуренных стен стояли простые фибергласовые ящики. Тут и там тихо работали люди. Воздух был наполнен деловым позвякиванием оружия в умелых руках. Мандроид подвел меня к невысокому седовласому мужчине в замасленном комбинезоне, разбиравшему электромагнитный молниемет так, словно это жареный цыпленок. При нашем приближении мужчина поднял голову.

– Чип? – кивнул он машине.

– Клайв, это Такеси Ковач. Он друг мистера Банкрофта, ищет оборудование. Я бы хотел, чтобы ты показал «Немекс» и пистолет «Филипс», а затем проводил к Шейле. Чтобы она выбрала для него холодное оружие.

Кивнув, Клайв отложил молниемет.

– Прошу сюда.

Мандроид прикоснулся к моей руке.

– Сэр, если вам ещё что-нибудь понадобится, я буду в демонстрационном зале.

Склонив голову, он ушел. Я направился следом за Клайвом вдоль рядов из ящиков, где среди куч пенопластового конфетти разложено самое разнообразное оружие. Выбрав один пистолет, он повернулся ко мне.

– «Немезида-Икс» второго поколения, – сказал Клайв, протягивая оружие. – Мы его называем «Немекс». Изготовлен по лицензии фирмы «Манлихер-Шонауэр». Стреляет пулей в оболочке, в качестве кастомизированного боезаряда используется реагент «Друк-31». Очень мощное и очень точное оружие. Обойма на восемнадцать патронов, расположенных в шахматном порядке. Немного громоздкий, но в бою весьма эффективен. Попробуйте, насколько он лёгок.

Взяв пистолет, я покрутил его в руках. У него был длинный толстостенный ствол, чуть длиннее, чем у обычного «Смит-Вессона», но в целом оружие оказалось хорошо сбалансировано. Я покидал его из руки в руку, привыкая к ощущению, затем, прищурившись, прицелился. Клайв терпеливо ждал рядом.

– Хорошо, – наконец сказал я, возвращая пистолет. – А теперь что-нибудь покомпактнее.

– Выжимной пистолет «Филипс». – Он сунул руку в один из ящиков и порылся в конфетти, затем достал маленький серый пистолет, вдвое меньше «Немекса». – Пуля из сплошной стали. Для заряда используется электромагнитный ускоритель. Абсолютно бесшумный, прицельная дальность выстрела – около двадцати метров. Отдачи никакой. Есть возможность изменить ориентацию электромагнитного поля на обратную: после выстрела генератор извлекает пули из цели. В обойме десять выстрелов.

– Аккумуляторы?

– Есть модификации на сорок и на пятьдесят выстрелов. После этого начальная скорость пули будет уменьшаться с каждым выстрелом. В цену входят два сменных аккумулятора, а также зарядное устройство, совместимое с бытовой энергетической сетью.

– У вас есть тир, чтобы я мог проверить оружие в деле?

– Да, в подвале. Но обе эти крошки поставляются с диском симуляции боевой практики, реальное действие оружия полностью совпадает с виртуальным. Это входит в гарантийные обязательства производителя.

– Отлично.

Судебные разбирательства по поводу гарантийных обязательств бывают очень хлопотными. Особенно если какой-нибудь шустрый умник воспользуется возникшими проблемами и всадит тебе пулю в голову. Поди узнай, когда посчастливится получить новую оболочку – и посчастливится ли вообще. Но в мою голову боль начинала проникать через заслон болеутоляющих. Быть может, посещение тира будет не лучшим занятием. О цене я не стал спрашивать. В конце концов, я трачу не свои деньги.

– Как насчет боеприпасов?

– Запасные обоймы поставляются в коробках по пять штук. Для обоих пистолетов. Но с «Немексом» вы получите одну обойму бесплатно. Что-то вроде рекламной кампании новой модели. Этого достаточно?

– Не совсем. Добавьте по две коробки для каждого пистолета.

– То есть по десять обойм?

В голосе Клайва прозвучало сомнение, к которому примешивалась доля уважения. Десять обойм на пистолет – это уйма патронов. Но я давно обнаружил, что порой для дела полезнее просто наполнить воздух пулями, чем действительно во что-либо попасть.

– И, кажется, вам нужно лезвие?

– Именно.

– Шейла!

Обернувшись, Клайв окликнул высокую женщину с коротко остриженными светлыми волосами, сидевшую на ящике нога на ногу, с руками на коленях. Её лицо скрывала маска виртуального устройства. Услышав своё имя, она повернулась и, вспомнив про маску, сняла её и заморгала. Клайв махнул рукой. Женщина отсоединилась от ящика и нетвёрдо направилась к нам, слегка покачиваясь, – следствие резкого возвращения к действительности.

– Шейла, этому парню нужна сталь. Ты не поможешь?

– Разумеется. – Женщина протянула худую руку. – Меня зовут Шейла Соренсон. Какое именно оружие ищете?

Я ответил на крепкое рукопожатие.

– Такеси Ковач. Мне нужно что-нибудь такое, что можно быстро метнуть. Только небольшое. Чтобы прикрепить к запястью.

– Хорошо, – дружелюбно улыбнулась Шейла. – Не желаете пройти со мной? Вы здесь уже закончили?

Клайв кивнул.

– Я передам это Чипу, он всё упакует. Возьмёте с собой или вам с доставкой на дом?

– Возьму с собой.

– Я так и думал.

Владения Шейлы ограничивались небольшой квадратной комнатой с двумя пробковыми силуэтами-мишенями у одной стены и целым арсеналом холодного оружия от стилетов до мачете, развешанным на трёх остальных. Блондинка выбрала плоский чёрный нож с лезвием из серого металла, сантиметров пятнадцать длиной.

– Нож «Теббит», – сказала она. – Очень мерзкая штучка.

Развернувшись, Шейла с деланной небрежностью метнула нож в левую мишень. Крутанувшись в воздухе, словно живой, нож по рукоятку погрузился в пробковую голову.

– Лезвие из сплава стали с танталом, эфес из углеродных волокон. В рукоятку для балансировки вмонтирован кусок кремня – если ничего не получится с острием, можно огреть противника по голове.

Подойдя к мишени, я вытащил нож. Лезвие было узким, заточенным с обеих сторон. В центре – неглубокая выемка, обозначенная тонкой красной линией, на которой выгравировали крошечные затейливые символы. Я покрутил лезвие перед глазами, пытаясь разобрать надпись, но обозначения были незнакомы. Серый металл тускло сиял в ярком свете.

– Что это?

– Что? – Шейла подошла ко мне и встала за спиной. – А, это. Кодировка биооружия. Канавка покрыта составом Ц-381. При контакте с гемоглобином образует цианиды. От краёв достаточно далеко. Поэтому при случайном порезе ничего страшного не произойдет. Но вот если погрузить лезвие в ткань с кровеносными сосудами…

– Очаровательно.

– Я же сказала, мерзкая штучка – разве не так? – В её голосе прозвучала гордость.

– Беру.

На улицу я вернулся, нагруженный покупками, и вдруг подумал, что куртка всё же пригодится – хотя бы для того, чтобы спрятать только что приобретенный арсенал. Я поднял взгляд в небо, ища автотакси, но пришёл к выводу, что яркое солнце оправдает небольшую прогулку пешком. Мне показалось, что в конце концов и наркотическое похмелье начнёт отступать.

Я прошел три квартала вниз по холму, прежде чем заметил слежку.

Меня предупредила подготовка чрезвычайных посланников, лениво пробуждающаяся к жизни сквозь туман «девятого слияния». Обострённое ощущение близости, лёгкая нервная дрожь, фигура, слишком часто мелькающая на краю поля зрения. Этот человек знал своё дело. В более людном районе города я бы его не заметил, но здесь пешеходы попадались слишком редко, чтобы обеспечить хорошую маскировку.

Нож «Теббит» был закреплен на левом запястье в мягких кожаных ножнах с подпружиненной защёлкой, соединенной с нервными окончаниями. Однако пистолет я достать не мог, не выдав, что обнаружил слежку. Я подумал, не оторваться ли от «хвоста», но практически сразу отказался от этой идеи. Город я не знал, химические препараты сделали мои движения вялыми и замедленными, и, кроме того, я слишком нагружен. В конечном итоге я позволил провожатому ходить по магазинам вместе со мной. Чуть ускорив шаг, я спустился с холма в торговый центр, где нашел дорогую шерстяную куртку до бедра, красную с белым. Её украшали вышитые фигурки, срисованные с эскимосского тотемного столба. Если честно, я думал не совсем о такой, но куртка была тёплая, с вместительными карманами. Расплачиваясь перед стеклянной витриной магазина, я успел заметить мелькнувшее отражение своего преследователя. Молодой, европейские черты, тёмные волосы. Я его не узнал.

Мы с «хвостом» пересекли площадь Юнион-сквер и задержались перед очередной демонстрацией протеста против резолюции номер 653. Толпа, перегородившая угол, быстро редела. Люди расходились, размахивая плакатами; металлический лай громкоговорителя приобретал жалобные нотки. Я мог бы затеряться в толпе, но к этому времени мне уже было всё равно. Если «хвост» собирался заниматься чем-нибудь более серьёзным, чем слежка, он мог это проделать на малолюдных улицах лесистого холма. Здесь же толклось слишком много народу. Я пробрался через остатки демонстрации, отмахиваясь от предлагаемых листовок, и направился на юг, к улице Миссий и отелю «Хендрикс».

Идя по улице Миссий, я случайно попал в радиус вещания уличного торговца. Голова наполнилась картинками. Я будто шёл по аллее, заполненной женщинами, чья одежда демонстрирует больше, чем её отсутствие. Сапоги, превращавшие ногу выше колена в оковалок мяса, бёдра, перетянутые лентами со стрелками, указывающими кое-какое направление; лифчики, подпирающие и выпячивающие грудь; тяжёлые, округлые броши, поселившиеся в покрытых бусинками пота ложбинках на груди. Мелькали высунутые язычки, облизывающие губы, выкрашенные в вишнёво-красные или могильно-чёрные цвета; вызывающе скалились зубы.

Меня захлестнула холодная волна, стирая потную похотливость и превращая соблазнительные тела в абстрактные женские образы. Я поймал себя на том, что почти машинально рассчитываю окружности талии и объёмы груди, вычисляю геометрию живой плоти так, словно эти женщины были какими-то растениями.

Бетатанатин. «Потрошитель».

Последний отпрыск обширного семейства химических препаратов, созданных в начале тысячелетия в ходе работ по имитации ощущения смерти. Бетатанатин подводил человеческое тело к состоянию полного прекращения жизненных процессов настолько близко, насколько это возможно без необратимого разрушения клеток. В то же время стимуляторы внутри молекулы «Потрошителя» побуждали интеллект к беспристрастной работе. Бетатанатин позволяет исследователям пройти через ощущения искусственно воссозданной смерти, не испытав при этом непреодолимых любопытства и страха, которые могли бы повлиять на восприятие информации. В небольших дозах «Потрошитель» порождал бездну холодного безразличия к таким вещам, как боль, сексуальное влечение, радость и горе. Мужчины столько столетий пытались разыграть перед обнажённой женщиной отчуждённое безразличие, а теперь это стало достижимо с помощью одной капсулы. Можно подумать, препарат создан специально для юношей, проходящих через половое созревание.

Кроме того, бетатанатин оказался идеальным средством для военных. Приняв дозу «Потрошителя», монах, отрекшийся от учения Господа, мог спалить деревню с женщинами и детьми, восхищаясь, как элегантно пламя отделяет мягкие ткани от кости.

В последний раз я употреблял бетатанатин во время уличных боев на Шарии. Принимал полную дозу, чтобы опустить температуру тела до комнатной и замедлить частоту пульса до двух-трех ударов в минуту. Такими способами мы боролись с детекторами живой силы, установленными на шарианских танках-пауках. Только так можно приблизиться к ним, не будучи обнаруженным инфракрасными датчиками, взобраться по ноге и взорвать люк термитной гранатой. После чего с экипажем, оглушенным ударной волной, расправлялись так же просто, как с новорожденными котятами.

– Дружище, есть «труп», – произнёс хриплый голос. Заморгав, я оторвался от вещания и увидел бледное европейское лицо, полускрытое серым капюшоном. Передающее устройство размещалось у торговца на плече, подмигивая мне крошечными красными лампочками, похожими на глаза летучей мыши. На Харлане непосредственная передача из сознания в сознание регулируется очень жёсткими законами. Даже случайно перехваченное вещание может вызвать такой же бурный скандал, как и выплеснутое на грудь пиво в кабаке на набережной. Выбросив вперед руку, я с силой ткнул торговца в грудь. Тот отшатнулся, налетев на витрину магазина.

– Эй…

– Не мочись мне на башку, приятель. Мне это не нравится.

Заметив, как рука торговца змеёй метнулась к устройству на поясе, я догадался, что будет дальше. Сменив направление главного удара, я упёрся растопыренными пальцами торговцу в глазные яблоки…

И оказался лицом к лицу со злобно шипящей грудой мокрой пористой плоти высотой под два метра. Меня обвили щупальца, а рука погрузилась в источающее слизь углубление, обрамлённое густыми чёрными ресницами. К горлу подступил клубок тошноты. Подавив рвотный позыв, я просунул руку сквозь трепещущие ресницы, чувствуя, как слизистая плоть поддается.

– Если не хочешь лишиться зрения, отключи эту дрянь, – сурово произнес я.

Груда пористой плоти исчезла, и я снова остался наедине с торговцем, продолжая с силой давить пальцами ему на глазные яблоки.

– Ну хорошо, дружище, хорошо. – Он поднял руки вверх. – Не хочешь – не покупай. Я просто пытаюсь хоть чем-нибудь заработать на жизнь.

– Там, откуда я, залезать в голову незнакомым людям на улице не принято, – как бы объясняя свои действия, сказал я.

Но торговец, почувствовав, что я не собираюсь продолжать ссору, сделал жест пальцем – судя по всему, оскорбительный.

– А какое мне дело до того, откуда ты, мать твою! Ах ты долбаный кузнечик! Убери грабли с моего лица!

Я отошёл от него, рассеянно гадая, есть ли какое-нибудь моральное отличие между этим торговцем и генными инженерами, вживившими «девятое слияние» в оболочку Мириам Банкрофт.

Я остановился на углу и пригнулся, закуривая сигарету. Середина дня.

Сегодня это первая.

Глава двенадцатая

Одеваясь вечером перед зеркалом, я никак не мог избавиться от обострившегося ощущения, что мою оболочку надел кто-то другой, а меня низвели до роли пассажира в туристической кабинке.

Это называется психоцелостным отторжением. Или попросту расслоением. Даже опытного человека, сменившего немало оболочек, порой охватывает неприятная дрожь. Я же мучился так, как не приходилось мучиться много лет. Какое-то время я в буквальном смысле боялся думать, опасаясь, что человек в зеркале обнаружил моё присутствие. Застыв в ужасе, я смотрел, как он закрепил нож «Теббит» в ножнах с нейрозащелкой, взял «Немекс» и «Филипс» и убедился, что оба пистолета заряжены. Огнестрельное оружие продавалось в дешёвых фибергриповых кобурах, при нажатии они приклеивались энзимами к одежде в любом месте. Незнакомец в зеркале закрепил «Немекс» под пиджак, под мышкой левой руки, а «Филипс» убрал сзади за пояс. Он проверил, насколько свободно оружие достаётся из кобуры, целясь в своё отражение в зеркале, хотя в этом и не было необходимости. Клайв не обманул: диски виртуального обучения – то, что нужно. Незнакомец был готов убивать из обоих пистолетов.

Я поёжился от его взгляда.

Неохотно отстегнув ножны и кобуры, он положил оружие на кровать. Затем постоял немного, дожидаясь, когда пройдет необъяснимое ощущение наготы.

Вирджиния Видаура называла это «слабостью к оружию», и с первого дня обучения в Корпусе чрезвычайных посланников считалось смертным грехом подпасть под действие этого недуга.

«Оружие – любое оружие – является лишь инструментом, – говорила наша наставница, ласково поглаживая метатель заряженных частиц „Санджет“, – сконструированным для выполнения определённой работы, как и любой другой инструмент, и пригодным только для неё. Вы назовете дураком человека, таскающего с собой силовой молоток только потому, что он инженер. А то, что справедливо в отношении инженеров, вдвойне справедливо в отношении чрезвычайных посланников».

Джимми де Сото, стоявший в строю, кашлянул, выражая своё веселье. Тогда он высказывался от лица большинства. Девяносто процентов новобранцев Корпуса чрезвычайных посланников поступили из регулярных вооруженных сил Протектората, в которых оружие было чем-то между игрушкой и личным фетишем. Морские пехотинцы ООН не расставались с оружием никогда, даже отправляясь домой на побывку.

Услышав кашель, Вирджиния Видаура остановила взгляд на Джимми.

– Мистер де Сото, кажется, вы не согласны.

Джимми переступил с ноги на ногу, немного смущённый тем, как легко его обнаружили.

– Если быть честным, мэм… мой опыт говорит, чем больше оружия носишь, тем уважительнее к тебе относятся.

По строю пробежала рябь согласия. Вирджиния Видаура дождалась, когда она утихнет.

– Действительно, – сказала она, поднимая метатель обеими руками, – это… устройство способно наносить удары. Будьте добры, подойдите ко мне и возьмите его.

Поколебавшись немного, Джимми вышел из строя и взял метатель. Вирджиния Видаура отступила назад, чтобы Джимми находился в центре внимания выстроившихся новобранцев, и расстегнула форменный китель. В комбинезоне без рукавов и мягких туфлях для палубы космолета она выглядела хрупкой и беззащитной.

– Как вы можете убедиться, – громко произнесла она, – устройство переведено в тестовый режим. Даже если вы в меня попадете, всё окончится небольшим ожогом первой степени, и только. Я нахожусь приблизительно в пяти метрах от вас. Я безоружна. Мистер де Сото, не хотите попытаться попасть в меня? Стреляйте без предупреждения.

Несколько опешив, Джимми тем не менее послушно взял «Санджет» и проверил установку переключателя, опустил метатель и посмотрел на стоящую перед ним женщину.

– Стреляйте без предупреждения, – повторила Вирджиния Видаура.

– Стреляю! – резко воскликнул Джимми.

Проследить за движением было практически невозможно. Не успело грозное слово слететь с уст Джимми, как он уже вскинул «Санджет» и, как и полагается мастеру стрельбы, выпустил заряд прежде, чем ствол принял горизонтальное положение. Воздух сердито затрещал от потока заряженных частиц. Сверкнул луч. Но только Вирджинии Видауры на месте не было. Каким-то образом ей удалось точно предсказать направление луча и пригнуться, увернувшись от него. Ей даже удалось сократить более чем вдвое расстояние между ней и Джимми. Куртка, зажатая в правой руке Видауры, пришла в движение. Одежда обернулась вокруг ствола «Санджета» и дёрнула его в сторону. Не успел Джимми сообразить, в чем дело, как Вирджиния набросилась на него и выбила метатель заряженных частиц. Тот с грохотом упал на пол зала. Повалив Джимми, она нежно поднесла кулак к носу новобранца.

Наступило полное оцепенение. Его нарушил мой сосед, вытянувший губы трубочкой и испустивший долгий негромкий свист. Повернувшись на звук, Вирджиния Видаура легко вскочила на ноги и помогла Джимми подняться с пола.

– Оружие является инструментом, – чуть задыхаясь, произнесла она. – Инструментом, предназначенным для того, чтобы убивать и уничтожать. И вам на службе в Корпусе чрезвычайных посланников придётся и убивать, и уничтожать. Тогда вы будете подбирать себе инструмент в соответствии со стоящими перед вами задачами. Но помните о слабости оружия. Оно является лишь приспособлением – на самом деле убиваете и уничтожаете вы сами. Всё зависит именно от вас, вооружены вы или нет.

Натянув куртку, украшенную эскимосским орнаментом, незнакомец ещё раз встретился взглядом с глазами в зеркале. Лицо, смотревшее на него, было таким же безучастным, как и стальное лицо мандроида из оружейного магазина «Ларкин и Грин». Незнакомец некоторое время равнодушно разглядывал его, затем поднял руку и потёр шрам над левым глазом. Последний беглый взгляд сверху донизу, и я вышел из номера, чувствуя, как по нервам холодной волной разливается новообретённое самообладание. Войдя в кабину лифта, я отвернулся от зеркала и с трудом ухмыльнулся.

«Вирджиния, у меня мандраж».

«Дыши ровно, – ответила она. – Двигайся. Держи себя в руках».

И мы вышли на улицу. Когда я шагнул через парадную дверь, «Хендрикс» любезно пожелал приятно провести вечер. «Хвост», выйдя из чайной на противоположной стороне улицы, не спеша побрел за мной. Я прошёл пешком пару кварталов, наслаждаясь вечером и раздумывая, стоит ли отрываться от слежки. Слабое солнце, упорствовавшее большую часть дня, умудрилось разогнать тучи, но по-прежнему было прохладно. Если верить карте, подготовленной отелем, «Город утех» находился в добрых двенадцати с половиной кварталах к югу. Задержавшись на углу, я подал знак, приглашая автотакси спуститься из верхнего эшелона, где оно медленно тащилось в поисках клиента. Забираясь в машину, я отметил, что «хвост» последовал моему примеру.

Он начинал действовать на нервы.

Поднявшись в воздух, автотакси полетело на юг. Подавшись вперед, я нажал на панель рекламной службы.

– Благодарим за то, что вы воспользовались услугами «Урбанлайн», – произнес приятный женский голос. – Вы подключены к центральной базе данных компании. Пожалуйста, сообщите, какую информацию желаете получить.

– В «Городе утех» есть особо опасные места?

– Весь район, именуемый «Городом утех», считается небезопасным, – бесстрастно ответил компьютер. – Однако «Урбанлайн» гарантирует доставку пассажира в любую точку в пределах городской черты Бей-Сити и…

– Хорошо. Вы не могли бы назвать место в «Городе утех», где зафиксирован самый высокий уровень насильственных преступлений?

Последовала короткая пауза. Считывающая головка спустилась к областям информации, которую запрашивали крайне редко.

– В течение прошлого года на Девятнадцатой улице, в квартале между улицами Миссури и Висконсин, зарегистрировано пятьдесят три случая нанесения органических повреждений. Сто семьдесят семь задержаний за незаконное владение собственностью, сто двадцать два случая мелких органических повреждений, двести…

– Замечательно. Как далеко от этого места до «Закутка Джерри», пересечение Марипозы и Сан-Бруно?

– Расстояние по прямой составляет приблизительно один километр.

– Карта есть?

Консоль зажглась, покрывшись сеткой улиц. Красный крест обозначил заведение Джерри, названия улиц были надписаны зелёным. Я пару секунд внимательно изучал карту.

– Хорошо. Высадите меня там. На пересечении Девятнадцатой и Миссури.

– В соответствии с кодексом обслуживания клиентов я должна предупредить вас о том, что посещение района не рекомендуется.

Откинувшись назад, я позволил усмешке вернуться на лицо. На этот раз без какого-либо насилия.

– Благодарю.

Автотакси высадило меня на пересечении Девятнадцатой улицы и Миссури. Выбираясь из машины, я огляделся по сторонам и снова усмехнулся. Как всегда, электронный мозг выразился слишком мягко.

В то время как улицы, по которым я вчера ночью гонялся за монголом, были пустынны, в этой части «Города утех» жизнь била ключом. Если сравнивать здешних обитателей с завсегдатаями Джерри, то вторые казались чуть ли не образцом здорового образа жизни. Когда я расплачивался с автотакси, в мою сторону обернулось не менее дюжины голов, ни одна из которых не была полностью человеческой. Я чувствовал взгляд механических фотоумножительных глаз, цепко ухватившихся за пачку банкнот в моих руках; видел шевелящиеся ноздри с вживленными собачьими рецепторами, унюхивающие запах геля для душа. Сброд, толпившийся на улице, улавливал модифицированными органами чувств сигналы богатства, как видит отмель на экране сонара штурман судна, приближающегося к Миллспорту. За спиной плавно спустилось на землю второе автотакси. Впереди, меньше чем в десяти метрах, был манящий тёмный переулок.

Но не успел я сделать и двух шагов, как здешние аборигены вступили в игру.

– Эй, турист, ты что-то потерял?

Их было трое. Солистом выступил гигант двух с половиной метров роста, голый по пояс. Его обнаженный торс дыбился искусственно нарощенными мышцами. Кожа была покрыта красной светящейся татуировкой, так что казалось, будто на груди тлеет костер, а на упругих мышцах живота, начиная от талии, поднималась разъярённая кобра. Руки гиганта заканчивались острыми когтями, заточенными напильником. Лицо покрывали рубцы шрамов, полученных в бесчисленных драках, в которых ему не пришлось торжествовать победу, а в один глаз была вкручена дешёвая увеличительная линза. Но голос гиганта прозвучал на удивление мягко и печально.

– Наверное, он хочет поглазеть на трущобы, – злобно произнесла фигура, стоявшая справа от гиганта.

Это был молодой парень, щуплый и бледный, с длинными густыми волосами, закрывающими лицо. В его движениях сквозила беспокойная резкость, выдававшая дешёвую нейрохимию. Он окажется самым расторопным.

Третий член комитета, решившего устроить торжественную встречу гостю, промолчал, но приоткрыл рот, обнажая в пасти трансплантированные зубы хищника и длинный омерзительный язык. Увеличенная хирургическим путем голова венчала мужское человеческое тело, затянутое в чёрную кожу.

Времени было в обрез. Сейчас «хвост» расплатится с такси и сориентируется. Если у него хватит духу последовать за мной.

Я кашлянул.

– Я просто прохожу мимо. Если у вас хватит ума, вы меня пропустите. Следом приземляется ещё один гражданин, разобраться с ним будет гораздо проще.

Троица опешила. Затем гигант, опомнившись, шагнул ко мне. Отбив его руку, я отступил назад и обозначил в воздухе серию стремительных смертоносных ударов. Громилы застыли на месте. Из собачьей пасти донеслось злобное рычание. Я шумно выдохнул.

– Как я уже сказал, будет лучше, если вы меня пропустите.

На изуродованном лице гиганта я прочитал, что он согласен. Ему явно довелось участвовать во многих драках, и он сразу же понял – перед ним опытный боец. Опыт всей жизни подсказывал, куда склонится чаша весов. Однако его приятели были моложе и ещё не привыкли к поражениям. Прежде чем гигант успел что-либо сказать, бледный парень, накачанный нейрохимией, выбросил вперед что-то острое, а Псиная морда попытался схватить меня за правую руку. Моя собственная нейрохимия, судя по всему, гораздо более дорогая и уже на боевом взводе, оказалась расторопнее. Перехватив руку юнца, я сломал её в локте, и, развернув взвывшего от боли парня, швырнул прямо в его дружков. Псиная морда увернулся, но я со всей силы ударил ногой, попав ему в нос и рот. Громкий крик – и он повалился на землю. Юнец упал на колени, причитая и ощупывая искалеченную руку. Гигант ринулся было вперед и застыл как вкопанный, увидев распрямлённые пальцы моей правой руки в сантиметре от своих глаз.

– Не надо, – тихо промолвил я.

Юнец стонал на земле. Псиная морда валялся там, куда его отбросил пинок, слабо вздрагивая. Гигант присел между приятелями, пытаясь их подбодрить. Он поднял на меня взгляд, и на его лице появилось выражение немого осуждения.

Пятясь, я отступил в переулок, развернулся и припустил что есть сил. Пусть «хвост» разберется с тем, что я оставил после себя, и попытается меня догнать.

Пустынный переулок изогнулся под прямым углом и упёрся в другую многолюдную улицу. Завернув за угол, я сбавил скорость и пошел быстрым шагом. Повернув налево, я затесался в толпу и стал искать взглядом дорожные указатели.

Голографическая женщина перед заведением Джерри по-прежнему танцевала, запертая в высоком стакане. Вывеска горела, и дела в клубе, похоже, шли ещё оживленнее, чем вчера вечером. Группки клиентов сновали туда-сюда под извивающимися руками робота у дверей, а на смену торговцам, которых я покалечил во время драки с монголом, пришли новые.

Я пересёк улицу и остановился перед роботом, пока тот ощупывал меня. Синтезированный голос произнес:

– Порядок. Вы хотите посетить кабинки или бар?

– А что может предложить бар?

– Ха-ха-ха, – последовал полагающийся по протоколу смешок. – В баре смотрят, но не трогают. Денег нет – не распускай руки. Правило заведения. Это относится ко всем посетителям.

– Кабинки.

– Вниз по лестнице и налево. Возьмите полотенце из стопки.

Вниз по лестнице, по коридору, освещённому вращающимися красными лампочками, мимо полочки с полотенцами и четырёх кабинок с закрытыми дверьми. В воздухе давящий на нервы размеренный ритм. Закрыв за собой дверь пятой кабинки, я для вида скормил кассе несколько банкнот и подошел к заиндевевшей стеклянной перегородке.

– Луиза!

Тело прислонилось к стеклу, прижимаясь грудью. Вращающаяся вишнёвая лампочка отбрасывала на него полоски багрового света.

– Луиза, это я, Ирена. Мать Лиззи.

Сквозь мутное стекло я разглядел на груди какой-то тёмный подтек. Встрепенувшись, ожила нейрохимия. Но слишком поздно. Стеклянная дверца скользнула в сторону, и тело девушки, лишенное опоры, сползло мне в руки. Из-за её плеча появилось большое дуло, нацеленное точно в голову.

– Ни с места, долбаный козёл, – произнёс зловещий голос. – Это хорошая горелка. Один неверный шаг – и она снесет твою голову с плеч, превратив память полушарий в горстку пепла.

Я застыл как вкопанный. В голосе прозвучала настойчивость, граничащая с паникой. Очень опасно.

– Вот и отлично.

Дверь открылась, впустив в кабинку порыв пульсирующей в коридоре музыки, и мне в спину упёрлось второе дуло.

– А теперь опусти её на пол. Медленно и бережно. И стой спокойно.

Я осторожно положил обмякшее тело на покрытый атласом пол и выпрямился. В кабинке вспыхнул яркий белый свет, а вращающаяся вишенка, моргнув пару раз, погасла. Дверь захлопнулась, отрезая музыку, и мне навстречу шагнул высокий светловолосый мужчина в облегающей чёрной одежде. Он с такой силой сжимал бластер, что от напряжения побелели костяшки пальцев.

Рот был стиснут в узкую полоску, а белки глаз горели, подчеркивая расширенные от стимуляторов зрачки. Уткнувшийся в спину пистолет подтолкнул меня вперёд, и блондин тоже продолжал надвигаться – до тех пор, пока дуло его бластера не прижало мои губы к зубам.

– Кто ты такой, мать твою? – прошипел он.

Я чуть повернул голову в сторону, чтобы иметь возможность открыть рот.

– Я Ирена Элиотт. В свое время моя дочь работала здесь.

Блондин шагнул вперёд, прочертив дулом бластера линию мне по щеке и вниз – под подбородок.

– Ты лжешь, – тихо произнес он. – У меня есть друг в управлении правосудия Бей-Сити, и он сказал, что Ирена Элиотт по-прежнему на хранении. Как видишь, мы проверили лапшу, что ты навешал на уши этой шлюхе.

Он пнул безжизненное тело, распростёртое на полу. Я краем глаза взглянул на несчастную девушку. В резком белом свете были отчётливо видны следы истязаний.

– А теперь я хочу, чтобы ты очень хорошо подумал, перед тем как ответить на следующий вопрос. Кем бы ты ни был, почему тебя интересует Лиззи Элиотт?

Я скользнул взглядом вдоль ствола бластера и упёрся в суровое лицо. Лицо человека, который вынужден заниматься неприятным делом. И очень испуганного.

– Лиззи Элиотт – моя дочь, кусок дерьма. А если твой дружок в городском хранилище действительно имеет доступ к информации, ты поймешь, почему в архивах значится, что я до сих пор на хранении.

Пистолет, уткнувшийся в спину, резко подтолкнул меня вперед, но блондин, как это ни странно, несколько успокоился. Покорно усмехнувшись, он опустил бластер.

– Ну хорошо. Дийк, сходи пригласи Октая.

Один из стоявших за спиной выскользнул из кабинки. Блондин махнул бластером.

– Садись в угол.

Он произнес это рассеянно, словно через силу.

Почувствовав, что пистолет сзади исчез, я послушно сел в угол. Опускаясь на застеленный атласом пол, я взвесил все «за» и «против». Даже после ухода Дийка их осталось трое. Блондин. Женщина, как мне показалось, в синтетической оболочке азиатского типа, сжимающая в руке второй бластер, чей отпечаток я до сих пор ощущал на спине. Чёрнокожий верзила с единственным оружием – обрезком стальной трубы. Безнадёжно. Мне противостояли не уличные громилы, как на Девятнадцатой улице. Здесь чувствовалась хладнокровная сила, эдакая дешёвая версии Кадмина, с которым я столкнулся в «Хендриксе».

Я внимательно посмотрел на синтетическую женщину, но в конце концов отбросил внезапно пришедшую в голову мысль. Даже если Кадмину и удалось каким-то образом избежать обвинений, о которых упоминала Кристина Ортега, он знал, что к чему. Ему было известно, кто его нанял, и кто я. На лицах, разглядывавших меня сейчас, красноречиво написано полное неведение.

Пусть так и будет дальше.

Я перевел взгляд на изуродованную оболочку Луизы. Судя по всему, ей сделали надрезы на бедрах, а затем растянули раны так, чтобы они лопнули. Просто, жестоко и очень действенно. Наверняка заставили смотреть на то, что делают, усугубив боль страхом. Ничто не сравнится с ужасом, который испытываешь, наблюдая, как уродуют твоё тело. На Шарии это широко практиковалось религиозной полицией. Для того чтобы оправиться от душевной травмы, Луизе потребуется пройти курс психохирургии.

Перехватив мой взгляд, блондин мрачно кивнул, словно я был его соучастником.

– Не хочешь узнать, почему у неё до сих пор голова на месте, а?

Я угрюмо посмотрел на него.

– Нет. Ты производишь впечатление человека занятого, но, полагаю, ещё займёшься этим.

– Нет необходимости, – медленно произнёс блондин, с наслаждением растягивая слова. – Старушка Анемона у нас католичка. В третьем или четвертом поколении, как мне сказали девочки. У нас есть диск с её заявлением под присягой. Клятва полного воздержания, заверенная Ватиканом. Мы охотно берём таких. Порой это очень полезно.

– Ты говоришь слишком много, Джерри, – заметила женщина.

Сверкнув белками глаз, блондин посмотрел на неё. Какая бы отповедь ни зарождалась под изгибом его губ, она затихла, потому что в крошечную комнату под новую волну дешёвого ритма втиснулись ещё двое мужчин из коридора. Предположительно Дийк и Октай. Смерив взглядом Дийка, я отнес его к той же категории, что и сварщика труб – мускулы. Затем я посмотрел на спутника, который пристально меня разглядывал. И тут моё сердце ёкнуло. Октаем оказался вчерашний монгол.

Джерри указал на меня кивком.

– Это он?

Октай тоже кивнул, и его плоское лицо растянулось в злобной торжествующей ухмылке. Он принялся сжимать и разжимать огромные лапищи, разжигая в душе такую испепеляющую ненависть, что она грозила задушить его самого. Я разглядел у Октая на лице бугор в том месте, где кто-то пытался исправить сломанный нос сваркой живых тканей, и это не оправдывало ту ярость, что я сейчас наблюдал.

– Ладно, Райкер. – Блондин подался вперед. – Не пора ли сменить пластинку? Не хочешь рассказать, какого черта тебе нужно в моем заведении?

Он обращался ко мне. Дийк сплюнул в угол.

– Понятия не имею, – отчётливо произнес я, – о чем вы говорите, мать вашу. Вы сделали из моей дочери проститутку, а затем убили. И за это я убью вас всех до одного.

– Сомневаюсь, чтобы тебе представилась такая возможность, – сказал Джерри, присаживаясь на корточки рядом. Он уставился в пол. – Твоя дочь была глупой шлюшкой, одержимой мыслью о богатом покровителе. Ей вздумалось ставить свои условия и…

Осекшись, он удивленно покачал головой.

– О чем это я, мать твою? Своими глазами вижу тебя перед собой и всё равно принимаю дерьмо, которым ты пытаешься нас кормить. Должен признаться, Райкер, у тебя получается очень неплохо. – Блондин шмыгнул носом. – А сейчас я в последний раз спрошу по-хорошему. Посмотрим, быть может, нам удастся о чем-нибудь договориться. До того, как я отправлю тебя в гости к своим опытным друзьям. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Я медленно кивнул.

– Хорошо. Итак, вот мой вопрос, Райкер. Что ты делаешь в «Городе утех»?

Я посмотрел ему прямо в глаза. Мелкая сошка, мнящая себя человеком с большими связями. Тут я ничего не узнаю.

– Кто такой Райкер?

Блондин снова опустил голову и уставился в пол. Казалось, он очень переживал из-за того, что произойдет дальше. Наконец, облизнув губы, он тряхнул головой, будто споря с собой, и, проведя ладонью по колену, встал.

– Ну хорошо. Раз ты упрямишься… Но хочу, чтобы ты запомнил: выбор у тебя был. – Он повернулся к синтетической женщине. – Забери его отсюда. Я хочу, чтобы не осталось никаких следов. И передай нашим друзьям – он до самых ушей накачан нейрохимией. Поэтому пока он в этой оболочке, они ничего не вытянут.

Кивнув, женщина бластером приказала мне встать. Она пнула носком труп Луизы.

– А что делать с этим?

– Избавьтесь. Мило, Дийк, отправляйтесь с ней.

Сварщик, засунув оружие за пояс, нагнулся и подхватил тело с такой лёгкостью, будто это был мешок тряпья. Дийк, подойдя сзади, любовно похлопал по обнаженной ягодице, покрытой шрамами.

Монгол издал гортанный звук. Джерри посмотрел на него с плохо скрытым отвращением.

– Нет, без тебя обойдутся. Ребята отправятся в такое место, которое тебе лучше не видеть. Не беспокойся, всё запишут на диск.

– Точно, дружище, – оглянувшись, оскалился Дийк. – Как только вернёмся с того берега, мы все тебе покажем.

– Хватит болтать, – грубо оборвала его женщина, поворачиваясь ко мне. – Давай уясним следующее. Райкер. У тебя нейрохимия, и у меня тоже. Но у меня отличная противоударная оболочка. Такой пользуются пилоты-испытатели «Локхид-Митомы». Ты со мной ни хрена не сделаешь. А я с радостью спалю тебе кишки, если только косо посмотришь. Там, куда мы направляемся, никого не волнует, в каком состоянии тебя доставят. Это понятно, Райкер?

– Моя фамилия не Райкер, – раздражённо заметил я.

– Вот и договорились.

Мы шагнули через дверь из заиндевевшего стекла в крошечную комнатку, где стоял небольшой гримёрный столик перед зеркалом и душевая кабинка, и прошли по коридору, параллельному тому, что для гостей. Освещение здесь было непритязательным, и музыка не звучала. В коридор выходили гримёрные комнаты, загороженные занавесками. В них сидели, бессильно обмякнув, молодые мужчины и женщины. Они рассеянно курили или просто тупо смотрели перед собой, словно незагруженные синтетические оболочки. Если кто-либо из них и увидел проходившую мимо процессию, то не подал виду. Первым шёл Мило с трупом Луизы. Дийк занял место у меня за спиной, а синтетическая женщина замыкала шествие, небрежно сжимая в руке бластер. Я успел мельком увидеть Джерри, сложившего руки на бёдра, в коридоре у нас за спиной. Затем Дийк ткнул мне кулаком в лицо, и я снова был вынужден смотреть прямо перед собой. Следуя за болтающимися, изуродованными ногами Луизы, я вышел на тускло освещённую стоянку, где нас ждал чёрный ромбовидный воздушный транспорт.

Открыв багажник, синтетическая женщина махнула бластером.

– Места достаточно. Устраивайся поудобнее.

Я забрался в багажник и обнаружил, что она права. Сюда же Мило швырнул труп Луизы и захлопнул крышку, оставив нас вдвоём в кромешной темноте. Послышался глухой стук закрывающихся дверей, мягко зашептали двигатели транспорта, и мы с едва ощутимым толчком оторвались от земли.

Путешествие оказалось быстрым и гораздо более плавным, чем по наземной дороге. Приятели Джерри вели транспорт аккуратно – не очень-то приятно совершить вынужденную посадку за неправильное перестроение из одного эшелона в другой по требованию скучающего дорожного полицейского, когда у тебя в багажнике пассажиры. Быть может, я бы даже нашёл темноту, похожую на материнскую утробу, приятной, если бы не слабое зловоние испражнений, исходящее от трупа. Судя по всему, во время пытки Луиза рассталась с содержимым мочевого пузыря и кишечника.

Большую часть пути я переживал по поводу несчастной девушки, обсасывая католическое безумие подобно собаке, нянчащейся с костью. Память полушарий Луизы совершенно нетронута. Если отбросить финансовые соображения, девушку можно вернуть к жизни, лишь крутанув диск. На Харлане Луизу обязательно загрузили бы для судебного разбирательства во временную оболочку, хотя бы и в синтетическую. А после вынесения приговора к той страховке, что имелась в её семье, добавилась бы государственная выплата от фонда поддержки жертв преступлений. В девяти случаях из десяти денег хватило бы на новую оболочку. Смерть, ну где же твое жало?

Я не знал, есть ли что-нибудь похожее на Земле. Если судить по сердитому монологу, произнесенному Кристиной Ортегой два дня назад, то нет. Но возможность оживить бедную девушку, по крайней мере, существовала. Вот только на этой долбаной планете какой-то гуру распорядился так не делать, и Луиза, она же Анемона, пополнит длинный список тех, кто поддался на это безумие.

Человеческие существа. Их никогда не понять.

Транспорт накренился, заходя на посадку, и труп уткнулся в мои ноги. Одна штанина намокла. Я поймал себя на том, что начинаю потеть от страха. Меня выгрузят в какую-нибудь плоть, не могущую сопротивляться боли, как моя нынешняя оболочка. И пока я буду находиться в ней, со мной можно будет делать всё, что угодно. Можно даже физически убить.

А потом начать сначала. Но только со свежей оболочкой.

Или, если приятели Джерри действительно люди опытные, моё сознание можно загрузить в виртуальную матрицу, подобную тем, что используются в психохирургии. И проделать всё то же самое с помощью электроники. По большому счету, никакой разницы нет. Только то, на что в реальной жизни потребуются дни, электроника сделает за считаные минуты.

С трудом сглотнув комок в горле, я с помощью нейрохимии – пока она ещё оставалась – попытался подавить страх. Как можно осторожнее освободился от ледяных объятий Луизы и постарался не думать о том, почему она умерла.

Коснувшись земли, транспорт немного прокатился и встал. Когда багажник открылся, я увидел лишь крышу другой стоянки, унизанную осветительными полосками.

Мои похитители действовали с профессиональной осторожностью: женщина стояла на безопасном отдалении, Дийк и Мило держались в стороне, не перекрывая линию огня. Неуклюже перебравшись через тело Луизы, я спрыгнул на чёрный бетонный пол. Исподтишка оглядевшись вокруг, я увидел ещё с десяток машин, ничем не примечательных с виду. Разобрать с такого расстояния регистрационные штрих-коды невозможно. Короткий пандус в дальнем углу стоянки поднимался, судя по всему, к взлётно-посадочной площадке. Место, неотличимое от миллиона подобных. Вздохнув, я выпрямился и снова почувствовал ногой мокрое. Осмотрев штаны, я нашел на бедре какое-то тёмное пятно.

– Ну и куда мы прибыли? – спросил я.

– Для тебя это конечная остановка, – проворчал Мило, вытаскивая Луизу из багажника. Он посмотрел на синтетическую женщину. – Её туда же, куда обычно?

Та кивнула, и Мило, кряхтя, направился через стоянку к двустворчатым дверям. Я собрался последовать за ним, но меня остановил бластер в руке женщины.

– Тебе не туда. Это мусороприемник – простой выход. Перед тем, как сбросить тебя туда, мы поговорим. Давай вот сюда.

Ухмыльнувшись, Дийк достал из заднего кармана брюк маленький пистолет.

– Совершенно точно, легавый. Тебе сюда.

Меня провели через другие двери в большой грузовой лифт, опустившийся, если верить мигающему светодиодному индикатору, на двенадцать этажей ниже. Всю дорогу Дийк и синтетическая женщина стояли в противоположных углах кабины, держа оружие наготове.

Не обращая на них внимания, я следил за цифровым индикатором.

Когда двери лифта открылись, нас уже ждала команда санитаров с каталкой, оборудованной ремнями. Мои инстинкты завопили, требуя, чтобы я бросился на них. Но я остался неподвижен, позволив двоим мужчинам в бледно-голубых халатах взять меня за руки. Женщина-врач брызнула в шею гипноспреем. Ледяной укус, по телу стремительно разлился холод, и перед глазами всё заволокло серой паутиной.

Напоследок я отчётливо увидел лицо врача, внимательно следившего за тем, как я теряю сознание.

Глава тринадцатая

Я очнулся от призыва к намазу, звучавшего где-то поблизости. Мелодичный голос муэдзина приобрел в многочисленных глотках громкоговорителей у мечети зловещие металлические нотки. Последний раз я слышал эти звуки в небе над Зихикком на Шарии, и вслед за ними воздух сразу же наполнился пронзительным воем авиационных бомб, несущих смерть. Сквозь ажурную решётку проникали лучи света. В паху чувствовалось неприятное вздутие.

Усевшись на деревянном полу, я оглядел себя. Меня загрузили в женское тело, молодое, лет двадцати, не больше, с блестящей кожей медного цвета и тяжёлым колоколом чёрных волос. Я поднёс к жирным, висящим сосульками волосам руки, похоже, у меня скоро должны были начаться месячные. Тело казалось грязным на ощупь, и я почему-то понял, что эта оболочка давно не мылась. На мне была грубая рубашка цвета хаки, на несколько размеров больше, чем нужно, и больше ничего. Набухшая грудь болезненно реагировала на малейшее прикосновение. Я был босиком.

Встав, я подошел к окну. Не застеклено. Окно находилось под самым потолком, и мне пришлось подтянуться на прутьях решетки, чтобы выглянуть. Вокруг простиралась залитая солнцем равнина убогих черепичных крыш, над которыми, словно деревья, высились покосившиеся антенны-рецепторы и допотопные спутниковые тарелки. Слева в небо врезалась рощица минаретов, а за ней взмывающий воздушный корабль оставлял белый реактивный след. Проникающий в окно воздух был жарким и влажным.

Мои руки заныли от напряжения, поэтому я опустился назад на пол и зашлёпал босиком к двери. Как и следовало ожидать, она оказалась запертой.

Муэдзин умолк.

Виртуальность. Те, в чьи руки я попал, заглянули ко мне в память и вытащили вот это. На Шарии я повидал самые страшные картины человеческого страдания. А в программном обеспечении для ведения допросов тема шарианской религиозной полиции пользовалась такой же популярностью, как и Ангина Чандра в порнографических боевиках. И вот сейчас меня поместили на жёстокую виртуальную Шарию, загрузив в женскую оболочку.

Как-то раз Сара, напившись почти до бесчувствия, сказала: «Такеси, женщины – это особый вид. Тут не может быть двух мнений. Мужчина – просто мутация, имеющая больше мускулов и вдвое меньше нервов. Машина, умеющая только драться и трахаться». Мой личный опыт перекрестнополой загрузки подтверждал эту теорию. Быть женщиной – испытание чувств, невыносимое для мужчины. Осязание, прикосновение значат гораздо больше, это целый канал связи с окружающим миром, который мужская плоть инстинктивно стремится наглухо закрыть. Для мужчины кожа – защитный барьер. Для женщины – орган общения.

В этом есть свои недостатки.

Возможно, именно поэтому у женщин болевой порог гораздо выше, чем у мужчин. Однако раз в месяц менструальный цикл низвергает женщин на самое дно.

Нейрохимии у меня не было. Я проверил.

Ни боевой подготовки, ни рефлекса агрессии.

Ничего.

На молодой коже не было даже мозолей.

Дверь с грохотом распахнулась, и я подскочил от неожиданности. Меня прошиб холодный пот. В комнату вошли двое бородатых мужчин с чёрными горящими глазами. Оба из-за жары были одеты в свободные льняные балахоны. Один держал в руках рулон клейкой ленты, другой – небольшую газовую горелку. Я бросился на них лишь для того, чтобы перебороть леденящую душу панику и попытаться унять чувство полной беспомощности.

Мужчина с рулоном клейкой ленты без труда отбил мои слабые руки и наотмашь ударил по лицу. Я повалился на пол. Застыл, ощупывая языком онемевшую скулу, чувствуя во рту кислый привкус крови. Один из бородачей дёрнул меня за руку, поднимая на ноги. Я словно в тумане увидел лицо другого, того, кто нанес удар, и попытался сосредоточить на нём взгляд.

– Итак, – сказал он, – приступим к делу.

Я выбросил вперед свободную руку, пробуя выцарапать ему глаза. Подготовка чрезвычайных посланников сделала движения быстрыми, позволила ногтям стремительно выпрыгнуть в сторону цели, но точности мне не хватило. Я промахнулся. Всё же два ногтя впились бородачу в щеку, оставляя кровавые полосы. Вскрикнув, он отскочил назад.

– Ах ты мерзкая сучка! – выругался он, ощупав рукой щёку и увидев на ладони следы крови.

– О, пожалуйста, не надо, – с трудом выдавил я, двигая неонемевшей стороной скулы. – Неужели вы собираетесь придерживаться этого глупого сценария? Лишь потому, что на мне надето вот это…

Я испуганно осёкся. Лицо бородача расплылось в довольной ухмылке.

– Значит, ты не Ирена Элиотт, – заявил он. – Что ж, начинаем делать успехи.

На этот раз он ударил меня под ребра: перехватило дыхание и лёгкие парализовало. Я беспомощно перевесился через его руку, словно упавшее с вешалки пальто, а затем сполз на пол, пытаясь сделать вдох. Мне удалось испустить лишь сдавленный хрип. Я корчился на полу, а где-то высоко надо мной бородач забрал у напарника клейкую ленту и отмотал кусок длиной четверть метра. Лента издала омерзительный треск, напоминающий звук отдираемой от плоти кожи. Оторвав кусок зубами, бородач присел на корточки и прилепил моё правое запястье к полу. Я стал извиваться и дёргаться, словно лягушка под действием гальванического разряда. Бородачу потребовалось какое-то время, чтобы поймать вторую руку и повторить процесс. Появилось непреодолимое желание кричать, к которому я не имел никакого отношения. Я его подавил. Бесполезно. Лучше сберечь силы.

Жёсткий пол неуютно давил на нежную кожу локтей. Услышав скрежет, я повернул голову. Второй бородач придвинул из дальнего конца комнаты два табурета. Пока тот, что бил меня, раздвигал мои ноги и приклеивал их лентой к полу, второй, внимательный зритель, уселся на табурет, достал пачку сигарет и вытряс одну. Широко усмехнувшись, он сунул сигарету в рот и взял газовую горелку. Его напарник отошёл в сторону, наслаждаясь проделанной работой. Первый бородач предложил ему пачку. Тот отказался. Пожав плечами, курильщик зажёг горелку и склонил голову, прикуривая.

– Ты расскажешь нам, – начал он, размахивая сигаретой и оставляя в воздухе дымный след, – всё, что тебе известно о «Закутке Джерри» и Элизабет Элиотт.

В тишине комнаты негромко шипела и потрескивала горелка. В окно проникал солнечный свет, принося с собой бесконечно тихие звуки многолюдного города.

Крик все продолжается и продолжается, становится громче и пронзительнее, выходя за границы того, что я считал возможным для человека, разрывая мой слух. Красные подтёки застилают взор.

Инненининненининненин…

Шатаясь, ко мне приближается Джимми де Сото. «Санджет» куда-то пропал, руки прижаты к окровавленному лицу. Вопли исходят от качающейся фигуры, и сперва кажется, что их издает аварийная система оповещения. Я машинально проверяю показания наплечного датчика, затем сквозь агонизирующий крик прорывается полуразличимый обрывок слова, и я понимаю, что это Джимми.

Он стоит, выпрямившись во весь рост, прекрасная мишень для снайпера даже в хаосе бомбардировки. Я бросаюсь вперед, сбиваю Джимми с ног и тащу под прикрытие обвалившейся стены. Переворачиваю на спину, чтобы узнать, что с его лицом, а он продолжает кричать. С огромным усилием я отрываю его руки от лица, и в полумраке на меня таращится пустая левая глазница. Пальцы Джимми испачканы липкой слизью раздавленного глазного яблока.

– Джимми! ДЖИММИ! В чем дело, мать твою…

Раздирающий душу крик не затихает. Мне приходится приложить все силы, чтобы не дать Джимми вырвать уцелевший правый глаз, дико вращающийся в глазнице. Постепенно до меня доходит, в чем дело, и спина покрывается холодным потом.

Вирусная атака.

Оставив Джимми в покое, я оборачиваюсь к нашим и ору что есть мочи:

– Санитара! Санитара! Поражена память полушарий! Вирусная атака!

И мир проваливается, пока мой голос разносится эхом по побережью Инненина.

Через какое-то время тебя оставляют в покое, истерзанного и израненного. Так бывает всегда. Это дает время подумать о том, что с тобой уже сделали и, что гораздо важнее, ещё не сделали. Лихорадочный бред, наполненный картинами того, что ждёт впереди, является почти таким же действенным орудием в руках мучителей, как острые ножи и раскалённое железо.

Услышав шаги, возвещающие о возвращении, ты извергаешь те немногие остатки рвоты, что ещё сохранились в желудке.

Представьте снимок крупного города, сделанный со спутника, в масштабе 1:10 000, разбитый на квадраты. Он займет почти всю стену комнаты, так что отойдите подальше. Некоторые очевидные вещи вы сможете определить с первого взгляда. Этот город строился по единому плану или разрастался стихийно, столетиями приспосабливаясь к меняющейся жизни? Был ли он когда-либо укреплён? Есть ли в нем морской порт? Приглядевшись внимательнее, можно определить гораздо больше подробностей. Где проходят главные транспортные артерии, есть ли в городе межпланетный космодром, где разбиты парки и скверы. Если вы опытный картограф, возможно, вам удастся определить основные пути перемещения жителей. Где излюбленные места отдыха горожан, на каких магистралях больше всего заторов, бомбардировали ли город и как давно, не было ли в нём крупных беспорядков.

Но есть вещи, которые определить по такому снимку невозможно. Как ни увеличивай масштаб изображения, как подробно ни изображай детали, никто никогда не сможет определить: поднимается или опускается кривая уровня преступности или когда жители города ложатся спать. Никакой снимок не позволит узнать, собирается ли мэр сносить квартал старой застройки, коррумпирована ли полиция и какие странные события происходят в доме номер пятьдесят один по Ангельской набережной. И не важно, что есть возможность разбить мозаику на отдельные клетки, перенести их в другое место и собрать общую картину там. Некоторые вещи можно узнать, лишь попав в город и пообщавшись с жителями.

Оцифровка и хранение человеческого сознания не отправили в отставку искусство допроса. Оно вернулось к основам. Оцифрованное сознание – это лишь снимок. Передающий мысли человеческого индивидуума в той же мере, в какой снимок со спутника передает жизнь города. По модели Эллиса психохирург определяет основные психические травмы и намечает основы лечения, но для исцеления больного ему придётся генерировать виртуальное окружение и погружаться туда вместе с пациентом. Те, кто ведет допросы, решают гораздо более специфические задачи, и поэтому им приходится труднее.

Однако что оцифрованное хранение действительно дало, так это возможность замучить человека пытками до смерти, а затем начать всё сначала. С появлением этой возможности вышли из моды допросы с применением гипноза и психотропных препаратов. Слишком просто обеспечить необходимыми химической и психологической защитой тех, чья профессия связана с риском допросов.

Но на свете нет защитных средств, которые могли бы подготовить к тому, что тебе сожгут дотла ноги. Вырвут ногти. Будут гасить сигареты о грудь. Будут засовывать раскалённое железо во влагалище. Нельзя подготовить к боли.

К унижению.

К истязаниям тела.

Обучение основам психодинамики и целостности личности

Введение

В условиях крайнего стресса человеческий рассудок способен на кое-что любопытное. Галлюцинации, уход в себя, бегство от действительности. Здесь, в Корпусе чрезвычайных посланников, вас научат пользоваться всем этим. Причём это будет не слепая реакция на неблагоприятные факторы, а сознательные ходы в игре.

Раскалённый докрасна металл погружается в тело, прожигая кожу, словно полиэтилен. Боль невыносимая, но гораздо страшнее наблюдать за происходящим. Твой собственный крик, которому ты ещё совсем недавно не мог поверить, теперь стал привычен слуху. Ты понимаешь, что этим не остановить мучителей, но всё равно кричишь, умоляешь…

– Это какая-то игра, приятель, мать твою?

Мёртвый Джимми де Сото ухмыляется, глядя на меня. Вокруг нас по-прежнему Инненин, хотя этого не может быть. Джимми все ещё кричал, когда его забирали санитары. В действительности…

Его лицо резко меняется, становится строгим.

– Лучше не трогай действительность, в ней для тебя ничего нет. Оставайся отстранённым. Твоей оболочке уже причинены необратимые органические повреждения?

Я морщусь.

– Ноги. Девчонка больше никогда не сможет ходить.

– Ублюдки, мать их, – рассеянно замечает Джимми. – Почему бы нам просто не сказать им, что они хотят узнать?

– Нам не известно, что они хотят узнать. Им что-то нужно от этого типа, Райкера.

– От Райкера? Кто это такой, твою мать?

– Понятия не имею.

Джимми пожимает плечами.

– Тогда вываливай всё про Банкрофта. Или ты до сих пор чувствуешь себя связанным словом?

– Мне кажется, я уже и так всё вывалил. Только они не купились на признания. Они хотят услышать не это. Дружище, это любители, мать их. Мясники.

– А ты продолжай вопить. Рано или поздно тебе поверят.

– Джимми, да дело не в этом, мать твою. Когда все закончится, никого не будет волновать, кто я такой, – мне просто пустят луч бластера в память полушарий, а затем распродадут тело в виде отдельных органов.

– Кажется, ты прав. – Джимми засовывает палец в пустую глазницу и рассеянно чешет спёкшуюся кровь. – Понимаю, что хочешь сказать. Что ж, в данной ситуации тебе необходимо каким-нибудь образом перейти к следующему кадру. Я правильно говорю?

Во время периода в истории Харлана, известного, как у нас мрачно шутят, под названием «Период обратного заселения», повстанцам из куэллистских «Чёрных бригад» хирургическим путем имплантировалось полкилограмма взрывчатки, приводимой в действие ферментами человеческого организма. По желанию человек превращал всё в радиусе пятидесяти метров в пепел. Подобная тактика имела весьма сомнительный успех. Фермент вырабатывался в минуты гнева, и условия, в которых сработает взрывное устройство, получались довольно неопределенными. Среди повстанцев довольно часто случались самопроизвольные взрывы.

И тем не менее, никто больше не желал допрашивать бойца «Чёрных бригад». По крайней мере, после первой пленной. Её звали…

Ты думаешь, хуже уже некуда, но вот в тебя вставляют железо и нагревают его медленно, предоставляя возможность осмыслить происходящее. Твой крик переходит в булькающий плач…

Её звали Ифигенией Деми. Иффи – для тех из друзей, с кем ещё не успели расправиться войска Протектората. Последние слова, которые она произнесла, распятая на столе в комнате допросов в доме номер восемнадцать по бульвару Шимацу, говорят, были: «Хватит, мать вашу!»

Взрыв сровнял с землей всё здание.

Хватит, мать вашу!

Я стремительно пришёл в себя. В голове ещё звучит мой последний пронзительный вопль, руки судорожно ощупывают тело, пытаясь прикрыть свежие раны. Вместо этого я нашёл под хрустящей простыней свежую, не испорченную пытками плоть, ощутил плавное покачивание и услышал убаюкивающий плеск волн. Над головой наклонный потолок, обшитый деревом, и иллюминатор, в который пробиваются косые лучи солнца. Я уселся на узкой койке, простыня свалилась с груди. Медно-красная кожа гладкая, без шрамов. Соски нетронуты.

Всё сначала.

Рядом с кроватью, на простой деревянной табуретке, лежали аккуратно сложенные белая футболка и парусиновые брюки. На полу стояли плетёные сандалии. В крошечной каюте не было ничего интересного, кроме второй койки с небрежно откинутым одеялом – близняшки той, на которой лежал я. И двери. Немного грубовато, но общий смысл понятен. Быстро одевшись, я вышел на залитую солнцем палубу небольшой рыбачьей шхуны.

– Ага, соня.

Сидящая на носу женщина при моем появлении сложила руки в замок. Она была лет на десять старше оболочки, в которой я сейчас находился. Смуглая, красивая, в костюме из той же ткани, что и мои брюки, сандалиях на босую ногу и больших солнцезащитных очках. У неё на коленях лежал этюдник с наброском городского пейзажа. Увидев меня, женщина отложила этюдник и встала. Движения изящные, уверенные. Рядом с ней я чувствовал себя неуклюжим чурбаном.

Перегнувшись через борт, я посмотрел на голубую воду.

– Что на этот раз? – с деланной небрежностью спросил я. – Кормежка акул?

Женщина рассмеялась, демонстрируя идеально ровные белоснежные зубы.

– На данном этапе в этом нет необходимости. Я хочу лишь поговорить.

Я стоял, глядя на неё.

– Что ж, давайте поговорим.

– Вот и хорошо. – Женщина снова грациозно опустилась в шезлонг на носу шхуны. – Судя по всему, вы ввязались не в свое дело, и в результате вам пришлось страдать. Насколько я понимаю, в настоящий момент мои интересы полностью совпадают с вашими. То есть мы оба хотим избежать дальнейших неприятностей.

– В настоящий момент я больше всего хочу вас убить.

Лёгкая улыбка.

– Да, не сомневаюсь. Даже моя виртуальная смерть, вероятно, доставит вам несказанное удовольствие. Так что позвольте сразу же предупредить – в числе моих навыков пятый дан карате, боевая школа шотокан.

Женщина протянула руку, показывая мозолистые бугры на костяшках пальцев. Я пожал плечами.

– Далее, мы всегда можем вернуться к тому, что происходило раньше.

Она указала вдаль, и я, проследив взглядом за её рукой, увидел на горизонте город, который был нарисован в этюднике. Прищурившись, я различил в отраженном от воды свете силуэты минаретов. Мне даже удалось улыбнуться. Какая дешёвая психология! Шхуна. Море. Бегство. Эти ребята купили программное обеспечение для допросов на толкучке.

– У меня нет желания возвращаться туда, – честно признался я.

– Отлично. В таком случае расскажите, кто вы такой.

Я едва сдержался, чтобы не выдать выражением лица удивление. Во мне пробудилась пустившая глубокие корни подготовка. Я снова начал плести паутину лжи.

– По-моему, я уже все сказал.

– Ваши признания получились довольно сбивчивыми, а затем вы оборвали допрос, остановив сердце. Одно можно сказать определённо: вы не Ирена Элиотт. Похоже, вы и не Элиас Райкер, если только он не прошел специальную переподготовку. Вы утверждаете, что связаны с Лоренсом Банкрофтом, а также что прибыли на Землю из другого мира. И ещё, по вашим словам, вы – член Корпуса чрезвычайных посланников. Это не совсем то, что мы ожидали.

– Не сомневаюсь в этом, – пробормотал я.

– Мы не хотим ввязываться в то, что нас не касается.

– Вы уже ввязались. Вы похитили и подвергли пыткам чрезвычайного посланника. Сами можете представить, что с вами за это сделает наш Корпус. Вас будут травить по всей обитаемой вселенной, а затем содержимое вашей памяти полушарий сотрут. Так поступят со всеми. Потом настанет черед ваших родственников, знакомых, далее их родственников и вообще тех, кто имел к вам хоть какое-то отношение. Когда всё будет кончено, о вас не останется даже воспоминаний. Тем, кто сыграл подобную шутку с чрезвычайным посланником, не суждено прожить долгую жизнь, слагая об этом песни. Вас просто вырвут с корнем.

Это был чудовищный блеф. Мы с Корпусом не поддерживали отношений не меньше декады моей субъективной жизни и уже более ста лет объективного времени. Но по всему Протекторату Корпус чрезвычайных посланников – это пугало, которым можно стращать кого угодно, вплоть до президентов планет с той же гарантией успеха, с какой в Ньюпесте детей пугают Лоскутным человеком.

– Насколько мне известно, – тихо промолвила женщина, – Корпусу чрезвычайных посланников запрещено осуществлять какую-либо деятельность на Земле без мандата ООН. Быть может, если информация о вашем присутствии здесь станет достоянием гласности, вы сами пострадаете больше всех, а?

«Мистер Банкрофт пользуется большим влиянием в суде ООН, и это обстоятельство достаточно широко известно». В памяти всплыли слова Оуму Прескотт, и я поспешил нанести ответный удар.

– Быть может, вы захотите обсудить это с Лоренсом Банкрофтом и судом ООН? – предложил я, скрестив руки на груди.

Женщина задумчиво посмотрела на меня. Ветер взъерошил мне волосы, принеся с собой отдаленные звуки городской жизни.

– Вы понимаете, что мы можем стереть вашу память полушарий и расчленить оболочку на такие мелкие части, что не останется никаких следов. То есть никто ничего не найдет.

– Найдут вас, – заявил я с уверенностью, которую обеспечивает прожилка правды, проходящая через ложь. – От Корпуса не спрятаться. Вас найдут везде, куда бы вы ни сбежали. Сейчас вам остается надеяться только на то, что мы сможем договориться.

– Договориться о чем? – деревянным голосом переспросила женщина.

За кратчайшую долю секунды перед тем, как я заговорил, мой мозг совершил стремительный рывок вперед, измерив угол и силу падения каждого слога, который мне предстояло произнести. Открылось окошко к спасению. И другой возможности не будет.

– На Западном побережье проводится операция против биопиратов, промышляющих краденым армейским имуществом, – сказал я, тщательно подбирая слова. – Пираты действуют под ширмой таких заведений, как «Закуток Джерри».

– И ради этого вызвали чрезвычайных посланников? – презрительно поинтересовалась женщина. – Из-за каких-то биопиратов? Ну же, Райкер, неужели нельзя придумать что-нибудь получше?

– Я не Райкер, – оборвал её я. – Эта оболочка – лишь прикрытие. Послушайте, вы совершенно правы. В девяти случаях из десяти подобные вещи нас не касаются. Корпус не предназначен для борьбы с преступностью такого низкого уровня. Но в данном случае эти люди взяли такое, чего не должны были трогать. Биооружие быстрого дипломатического реагирования. Такие вещи посторонним нельзя даже видеть. Кто-то проболтался о случившемся – я хочу сказать, на уровне президиума ООН, – поэтому вызвали нас.

Женщина нахмурилась.

– Так о чем мы можем договориться?

– Ну, во-первых, вы немедленно меня освобождаете, и никто ни о чем не говорит ни слова. Назовем это профессиональным недопониманием. Затем вы откроете несколько каналов. Назовете кое-какие имена. В подпольных клиниках, подобных вашей, говорят о самых разных вещах. Возможно, какая-либо информация окажется полезной.

– Как я уже сказала, мы не желаем ввязываться в…

Я оторвался от поручня, приоткрывая выход ярости.

– Подруга, не шути со мной. Вы уже вляпались по самые уши. Нравится вам или нет, вы откусили кусок не по зубам. Сейчас вам нужно или прожевать, или выплюнуть его. Что выбираете?

Тишина. Лишь слабое дуновение морского бриза и покачивание шхуны.

– Мы подумаем над вашими словами, – наконец сказала женщина.

Вдруг что-то начало происходить с бликами на воде. Я перевёл взгляд за спину женщины и увидел, что яркое переливающееся свечение, оторвавшись от волн, поднялось в небо и становится ярче и ярче. Город на горизонте побелел, словно озарённый вспышкой ядерного взрыва, контуры шхуны расплывались, будто тая в тумане. Женщина, стоявшая напротив меня, исчезла. Стало очень тихо.

Я поднимаю руку, чтобы пощупать туман в том месте, где заканчивается окружающий мир, но она движется невозможно медленно. Появляется монотонный шелест, похожий на усиливающийся за окном дождь. Кончики пальцев становятся прозрачными, затем белеют, как минареты, подвергнутые ядерной бомбардировке. Я теряю способность двигаться, а белизна поднимается по рукам. Дыхание спирает в горле, сердце останавливается на середине удара. Я был…

И вот меня уже нет.

Глава четырнадцатая

Я проснулся снова, на этот раз на поверхности кожи – грубое онемение. Такое чувство возникает, когда отмываешь руки растворителем или уайт-спиритом, но только сейчас оно разлилось по всему телу.

Возвращение в мужскую оболочку! Неприятное ощущение быстро исчезало по мере того, как сознание приспосабливалось к новой нервной системе. Приятная прохлада кондиционера на обнаженном теле. Я был раздет догола. Подняв левую руку, я пощупал шрам под глазом.

Меня вернули обратно.

Белый потолок наверху был увешан мощными лампами. Приподнявшись на локтях, я огляделся вокруг. Новый холодок, на этот раз внутри, пробежал по телу, когда я понял, что нахожусь в операционной. В противоположном конце помещения стоял операционный стол из полированной стали, оснащенный лотками для стока крови. Над ним пауком застыл подвешенный к потолку автохирург. Все системы были отключены, но экраны на стене и на мониторе мигали надписью: «РЕЖИМ ОЖИДАНИЯ». Наклонившись к дисплею, я изучил пробегающий по экрану перечень функций. Автохирург был запрограммирован на то, чтобы расчленить меня.

Не успел я соскочить с каталки на пол, как дверь со скрипом открылась, и вошла синтетическая женщина, за которой следовали два медика. У женщины на поясе висел бластер, а в руках она держала знакомый свёрток.

– Одежда. – Ухмыльнувшись, она швырнула сверток. – Одевайся.

Один из медиков взял её за руку.

– Правила требуют…

– Да, – оскалившись, оборвала его женщина. – Быть может, он подаст на нас в суд. Но если вы считаете, что ваша клиника – это нечто большее, чем просто заведение по загрузке и выгрузке сознания, я поговорю насчет того, чтобы подыскать нам другого партнера.

– Он имел в виду не загрузку оболочки, – заметил я, натягивая брюки. – Он хочет проверить, не оставил ли допрос психической травмы.

– А тебя кто спрашивал?

Я пожал плечами.

– Как тебе будет угодно. Куда мы направляемся?

– Поговорить кое с кем, – коротко бросила женщина и повернулась к медикам. – Если он тот, за кого себя выдает, травмы можно не опасаться. А если он лжет, ему в любом случае предстоит вернуться сюда.

Я старался одеваться как можно спокойнее. Значит, опасность ещё не миновала. Мои брюки и куртка были в порядке, но бандана исчезла. Это почему-то сильно меня разозлило. В конце концов, я купил её лишь несколько часов назад. Часов тоже не было. Решив не заострять на этом внимание, я закрепил ботинки и встал.

– Так с кем мы должны встретиться?

Женщина презрительно посмотрела на меня.

– С тем, кто знает что к чему и сможет разобраться в твоей брехне. После чего, как я думаю, мы вернем тебя сюда для полного уничтожения.

– Когда всё будет позади, – спокойно произнес я, – надеюсь, я смогу уговорить один из наших взводов заглянуть к тебе в гости. Я имею в виду, к твоей настоящей оболочке. Тебе выразят благодарность за неоценимую помощь.

Бластер покинул кожаную кобуру и очутился у меня под подбородком. Я едва успел заметить, как это произошло. Мои недавно загруженные в оболочку чувства среагировали запоздало. Синтетическая женщина склонилась к моему лицу.

– Не смей угрожать, кусок дерьма, – тихо прошипела она. – Ты напугал этих паяцев, и они наделали в штаны, думая, что ты сможешь их потопить. Со мной это не пройдет. Понял?

Я посмотрел на неё краем глаза – максимум, что удалось сделать с прижатым к скуле бластером.

– Понял.

– Вот и хорошо, – выдохнула женщина, убирая бластер. – Если Рей удовлетворится твоими ответами, я вместе со всеми принесу тебе извинения. Но до тех пор ты лишь ещё один потенциальный кандидат на стирание, изворачивающийся, чтобы спасти память полушарий.

Мы быстрым шагом прошли по коридорам, расположение которых я попытался запомнить, к лифту, в точности похожему на тот, в котором меня доставили в клинику. Я снова сосчитал этажи, и когда мы поднялись на уровень автостоянки, мой взгляд непроизвольно метнулся к двери, через которую забрали Луизу. Я смутно отдавал себе отчёт, сколько продолжались пытки, – подготовка чрезвычайных посланников помогла отгородиться от воспоминаний, чтобы избежать травмы. Но даже если это длилось пару дней, реального времени прошло всего минут десять. Вероятно, я пробыл в клинике не больше часа, максимум – два, и тело Луизы скорее всего до сих пор ждет за этой дверью скальпеля, а её сознание находится в памяти полушарий.

– Садись в машину, – коротко приказала женщина.

На этот раз нам предстояло ехать в большом элегантном транспорте, чем-то напоминающем лимузин Банкрофта. В передней кабине, отделенной перегородкой, сидел водитель в ливрее. На его бритой голове над левым ухом был отпечатан штрихкод нанимателя. Я уже встречал подобное на улицах Бей-Сити, и мне хотелось узнать, как можно согласиться на такое унижение. На Харлане никто, кроме военных, не позволит нанести на себя эти полоски, чересчур напоминающие рабство первых лет Эпохи Заселения.

Ещё один мужчина стоял у двери задней кабины, небрежно держа в руке автоматический пистолет устрашающего вида. У него на голове также красовался штрихкод. Смерив его взглядом, я прошел мимо и забрался в заднюю кабину. Синтетическая женщина нагнулась, обращаясь к водителю, и я напряг нейрохимию, пытаясь подслушать разговор.

– …голова в облаках. Я хочу попасть туда до полуночи.

– Без проблем. Сегодня вечером береговая охрана отдыхает…

Один из медиков захлопнул дверь, и металлический грохот, самый громкий из возможного, едва не порвал барабанные перепонки. Я молча откинулся назад, приходя в себя. Наконец женщина и автоматчик, открыв двери каждый со своей стороны, забрались в кабину и сели рядом со мной.

– Закрой глаза, – приказала женщина, доставая мою бандану. – Я на несколько минут завяжу тебе глаза. Вдруг тебя отпустят, а эти ребята не хотят, чтобы ты знал, где их найти.

Я посмотрел на стекла.

– По-моему, они всё равно поляризованные.

– Ты прав, но кто может сказать, насколько совершенна твоя нейрохимия, а? Так что сиди спокойно.

Она умелым движением завязала мне глаза красной тканью, поправив её, чтобы полностью закрыть обзор. Я снова откинулся назад.

– Всего пару минут. Сиди тихо и не пытайся подсматривать. Я скажу, когда можно будет снять повязку.

Машина поднялась вверх и, судя по всему, покинула ангар, так как послышался стук дождя по крыше. Исходящий от обивки салона легкий аромат кожи был гораздо приятнее запаха фекалий, с которыми я ехал в клинику; сиденье приняло мои формы, уютно облегая тело. Похоже, мой статус повысился.

«Всего на какое-то время, дружище». Я слабо улыбнулся, услышав в глубине черепа голос Джимми де Сото. Он прав. О человеке, к которому мы направляемся, уже сейчас можно определенно сказать две вещи. Во-первых, он не захотел приезжать в клинику сам. Не захотел даже показываться рядом с ней. Это говорит о респектабельности и одновременно – о могуществе и власти. То есть о возможности достать информацию из других миров. Очень скоро станет известно, что угрозы насчет Корпуса чрезвычайных посланников – пустые слова, и практически сразу после этого я умру. Умру по-настоящему.

«Приятель, это определяет характер твоих действий».

«Благодарю за совет, Джимми».

Через несколько минут женщина сказала, что я могу снять повязку с глаз. Я натянул бандану на лоб и повязал привычном способом. Сидевший рядом со мной громила с автоматическим пистолетом ухмыльнулся.

Я недоуменно взглянул на него.

– Я сделал что-то смешное?

– Да, – заговорила женщина, не отрывая взгляда от огней города, раскинувшегося за иллюминатором. – Ты стал похож на придурка, мать твою.

– Только не там, откуда я прибыл.

Она с сожалением посмотрела на меня.

– Сейчас ты не там, откуда прибыл. Ты на Земле. Постарайся вести себя подобающим образом.

Я поочередно посмотрел на них – автоматчик продолжал ухмыляться, на лице синтетической женщины витала презрительная гримаса – и, пожав плечами, поднял обе руки, чтобы развязать бандану. Женщина снова отвернулась к иллюминатору. Дождь, похоже, кончился.

Я резко, что есть силы рубанул руками влево и вправо. Мой левый кулак врезался в висок автоматчика, ломая кость, и громила, сдавленно вскрикнув, повалился вперед. Он так и не увидел удар, сразивший его. Правая рука ещё не достигла цели.

Синтетическая женщина стремительно обернулась, вероятно быстрее, чем я смог бы нанести удар, но она не угадала мои намерения. Женщина подняла руку, защищая голову, а я проник под блоком. Пальцы сомкнулись на рукоятке бластера у неё на поясе, сбили рычажок предохранителя и нажали на спусковой крючок. Луч ожил с шипением, стреляя вниз, и правая нога женщины развалилась на куски. Вступили в действие защитные цепи, останавливая поток заряженных частиц. Женщина взвыла не столько от боли, сколько от ярости, а я поднял дуло бластера, вторым зарядом рассекая по диагонали её тело. Оружие прожгло полосу шириной в ладонь и опалило обивку кресла. Во все стороны брызнула кровь.

Бластер умолк, яркий луч погас, и в салоне вдруг стало темно. Рядом со мной булькала и хрипела синтетическая женщина, та часть её торса, на которой держалась голова, отвалилась от левой стороны тела. Женщина упёрлась лбом в иллюминатор, словно разглядывая город под нами. Казалось, она пытается охладить разгорячённый лоб, прижимаясь к исчерченному струями дождя стеклу. Остальное тело продолжало сидеть неестественно прямо. Края страшной раны оплавились под действием луча и больше не кровоточили. В воздухе стоял удушливый запах палёного мяса и горелых синтетических компонентов.

– Трепп! Трепп?! – заквакало переговорное устройство. Вытерев с лица кровь, я посмотрел на экран, вмонтированный в перегородку.

– Она мертва, – сообщил я водителю, и его лицо тотчас же исказилось от ужаса. Я поднял бластер. – Они оба мертвы. И ты станешь следующим, если немедленно не посадишь машину на землю.

Водитель попытался отшутиться.

– Дружище, мы в пятистах метрах над заливом, и за штурвалом машины нахожусь я. Что будешь с этим делать, а?

Отключив защитные цепи бластера, я прикрыл лицо рукой и прицелился в перегородку между кабинами.

– Эй, что ты собираешься…

Я в упор выпустил луч в водительскую кабину. Поток заряженных частиц расплавил отверстие диаметром около сантиметра.

Несколько мгновений броня, зашитая в пластик перегородки, держалась, отбивая дождь искр обратно в салон. Затем искры погасли, луч пробился сквозь перегородку, и послышался треск замыкаемых электрических цепей в водительской кабине. Я отпустил спусковой крючок.

– Следующий выстрел пройдет через спинку твоего сиденья, – пообещал я. – Мои друзья перегрузят меня в новую оболочку, когда нас вытащат из моря. А тебя я разрежу через эту стенку на мелкие кусочки, и даже если не удастся попасть в память полушарий, медикам придется долго возиться, определяя, в какой из частей она находится. А сейчас живо садись на землю, мать твою!

Лимузин резко дёрнулся в сторону, теряя высоту. Я отодвинулся от перегородки и вытер рукавом кровь с лица.

– Вот и прекрасно, – произнёс я уже спокойнее. – Высади меня где-нибудь неподалеку от улицы Миссий. Но если думаешь о том, чтобы позвать на помощь, хорошенько уясни следующее: если начнется перестрелка, то умрёшь первым. Понял? Умрёшь первым. И я имею в виду настоящую смерть. Я позабочусь о том, чтобы спалить твою память полушарий, даже если это будет последним, что мне удастся сделать в жизни.

Побледневшее лицо водителя глядело с экрана. Напуган, но напуган недостаточно. А может быть, он боится кого-то другого. Те, кто помечает работников штрихкодом, не склонны прощать ошибки, да ещё рефлекс покорности так глубоко сидит в сознании, что его, как правило, достаточно, чтобы преодолеть страх смерти в бою. В конце концов, именно так и ведутся войны: солдаты больше боятся сбиться с ноги, чем умереть на поле боя.

Я сам был таким же.

– А как ты относишься к такому плану? – торопливо предложил я. – Высаживая меня, ты нарушаешь протокол дорожного движения. Появляется полиция, тебя хватают. Ты молчишь о случившемся. Меня уже нет, а тебя можно обвинить только в создании аварийной ситуации на дороге. Ты говоришь, что просто водитель, твои пассажиры перессорились в салоне, и я приказал совершить вынужденную посадку. А тем временем тот, на кого ты работаешь, быстро вносит за тебя залог, и ты ещё получаешь премию за то, что держал язык за зубами.

Я пристально посмотрел на экран. Лицо водителя дрогнуло, он с трудом перевел дыхание. С пряником мы разобрались, теперь вернемся к кнуту. Включив защитную цепь бластера, я поднял оружие так, чтобы водитель увидел, и приставил дуло к затылку Трепп.

– По-моему, я предлагаю очень выгодную сделку.

Выпущенный в упор бластерный луч превратил в пар позвоночник, память полушарий и всё вокруг. Я снова посмотрел на экран.

– Твой ответ.

У водителя перекосило лицо. Транспорт начал стремительно терять высоту. Выглянув в иллюминатор, я подался вперёд и постучал по экрану.

– Не забудь нарушить дорожный протокол, хорошо?

Судорожно сглотнув, водитель кивнул. Лимузин рухнул вертикально вниз сквозь плотно забитые транспортом уровни и жёстко ударился о землю под аккомпанемент гневных гудков от соседних машин, предупреждающих об опасности. Посмотрев в иллюминатор, я узнал улицу, по которой вчера вечером ехал с Кёртисом. Мы резко сбросили скорость.

– Открывай левую дверь, – приказал я, пряча бластер под курткой.

Ещё один судорожный кивок, и левая дверь, щелкнув, приоткрылась, затем чуть поднялась. Развернувшись, я пнул её ногой, раскрывая до конца. Где-то над нами послышались полицейские сирены. Я на мгновение встретился взглядом с глазами водителя на экране и усмехнулся.

– Вот и умница, – сказал я, вываливаясь из приземлившегося лимузина.

Плечо и спина больно врезались в мостовую. Я перекатился набок под испуганные крики прохожих. Я перевернулся пару раз и с силой налетел на каменное ограждение, потом осторожно поднялся на ноги. Проходившая мимо парочка изумлённо уставилась на меня, и я оскалил зубы в улыбке, которая заставила их поспешить дальше, переведя внимание на витрины магазинов.

Я почувствовал поток горячего воздуха. Машина дорожного полицейского шла вниз, преследуя нарушителя. Я не двигался с места, спокойно отвечая на удивлённые взгляды горстки прохожих, ставших свидетелями моего необычного появления. Интерес ко мне быстро таял. Один за другим взгляды терялись, привлечённые мигающими огнями полицейской машины, которая зловеще застыла чуть выше и позади стоящего лимузина.

– Заглушите двигатели и не двигайтесь с места, – прохрипел громкоговоритель.

Вокруг лимузина быстро собиралась толпа. Люди спешили протиснуться мимо, толкаясь и любопытствуя, что происходит. Я прижался к стене дома, проверяя, чем обернулось для меня падение. Онемевшие плечо и спина быстро перестали болеть, и я понял, что на этот раз всё прошло достаточно благополучно.

– Поднимите руки над головой и отойдите от машины, – донёсся металлический голос полицейского.

Поверх моря качающихся голов я разглядел водителя, который выбрался из лимузина и принял предписанную позу. Похоже, он был несказанно рад, что остался в живых. Я мимолётно подумал о том, почему подобный способ избавиться от противников не так популярен в кругах, куда я попал.

Наверное, слишком многие хотят со мной расправиться.

Пятясь, я отделился от толпы, развернулся и скрылся, используя ярко освещенную анонимность вечера в многолюдном городе.

Глава пятнадцатая

Личное – как все любят говорить это слово, мать их – это политика. Так что если какой-нибудь идиот-политик, облечённый властью, попытается претворить в жизнь решение, причиняющее страдания тебе или тем, кто тебе дорог, ПРИНИМАЙ ЭТО КАК ЛИЧНОЕ ОСКОРБЛЕНИЕ. Злись. Заводись. Машина правосудия тебе не поможет – она холодная и неповоротливая и принадлежит сильным мира сего, как железом, так и программным обеспечением. От рук правосудия страдают лишь маленькие люди; те, в чьих руках власть, с улыбкой ускользают от неё. Если хочешь добиться правосудия, вырви его у них из рук. Пусть это станет твоим ЛИЧНЫМ делом. Причиняй как можно больше разрушений. ГРОМКО ЗАЯВИ О СЕБЕ. Только в этом случае у тебя появится надежда, что в следующий раз к тебе отнесутся серьёзно. Посчитают опасным. И пойми правильно: это ЕДИНСТВЕННОЕ, что отличает в глазах политиков игрока от мелкой сошки. С игроками надо договариваться. Мелочь устраняют с дороги. И снова и снова твою ликвидацию, твои мучения и жестокую смерть политики будут страшно оскорблять, они будут утверждать, что это высокая политика, что так устроен мир, что жизнь у нас суровая и не надо принимать случившееся как ЛИЧНУЮ ОБИДУ. Так вот, посылай их ко всем чертям. Пусть это станет личным.

Куэллкрист Фальконер,

То, что я уже должна была понять. Том II

Когда я вернулся в «Город утех», над Бей-Сити уже поднимался холодный голубой рассвет, и улица была влажной и переливалась стальным блеском после недавно прошедшего дождя. Я остановился в тени под опорами автострады и провёл так несколько минут, глядя на пустынную улицу, пытаясь обнаружить малейшее движение. Мне нужно настроить себя соответствующе, но в прохладном свете нарождающегося дня сделать это непросто. Голова раскалывалась от необходимости быстро обработать большой поток данных, а где-то на задворках сознания плавал образ Джимми де Сото, неугомонного демона.

«Куда ты направляешься, Так?»

«Нанести кое-кому органические повреждения».

«Хендрикс» ничем не смог помочь относительно клиники, в которую меня отвезли. Дийк пообещал Октаю показать диск, когда они вернутся «с того берега», и я заключил, что клиника находится на противоположной стороне залива. Вероятно, в Окленде. Но сама по себе эта информация не имела никакой ценности даже для ИскИна. Как оказалось, всё побережье залива кишело подпольными заведениями, где занимаются незаконной биотехнической деятельностью. Поэтому мне пришлось восстанавливать путь с самого начала.

«Закуток Джерри».

Тут от «Хендрикса» было больше прока. Отель недолго повозился с дешёвой системой защиты и вывел на экран моего номера подробное описание клуба. Поэтажный план, служба охраны, распорядки дежурств и смены. Я несколько мгновений изучал описание, разжигая задремавшую ярость, вызванную допросом. Как только небо за окном начало бледнеть, я нацепил кобуры с «Немексом» и «Филипсом», прикрепил нож «Теббит» и отправился задавать кое-какие вопросы.

Возвращаясь в отель, я не заметил признаков «хвоста»; когда я уходил, его тоже не было. Наверное, для него так будет лучше.

«Закуток Джерри» при свете дня.

Какой бы налет дешёвой эротической мистики ни окружал заведение ночью, сейчас от него не осталось и следа. Неоновые и голографические вывески на фасаде здания поблекли, превратились в кричащие безвкусные украшения на старом платье. Взглянув на танцовщицу, так и не выбравшуюся из стакана, я подумал о Луизе-Анемоне, замученной пытками до смерти, из которой ей не позволяет вернуться религия.

«Пусть это станет личным делом».

«Немекс» в правой руке превратился в символ принятого решения. Подходя к дверям клуба, я снял пистолет с предохранителя и передернул затвор. В утренней тишине металлический лязг прозвучал громко. Во мне начинала медленно подниматься холодная ярость. При моем приближении робот у дверей зашевелился, преграждая дорогу щупальцами.

– Мы закрыты, дружище, – произнес синтезированный голос.

Наведя «Немекс» на перемычку дверного косяка, я выстрелил роботу в мозговой купол. Возможно, оболочка купола и остановила бы пули меньшего калибра, но здоровенные плюшки «Немекса» разнесли электронный мозг на куски. На мгновение взвился сноп искр, и синтезированный голос пронзительно вскрикнул. Многочисленные щупальца судорожно задёргались и обмякли. Из разбитого корпуса потянуло дымом.

Осторожно отстранив качающееся щупальце, я шагнул внутрь и столкнулся лицом к лицу с Мило, поднимавшимся по лестнице на шум. Увидев меня, он широко раскрыл глаза от изумления.

– Это ты… Какого…

Я выстрелил ему в горло. Упав, Мило скатился по лестнице и попытался подняться на ноги. Я выстрелил в лицо. Спустившись вниз к распростёртому телу, я увидел второго тяжеловеса, тот вышел из полумрака впереди. Взглянув на труп напарника, охранник неуклюже потянулся за бластером к поясной кобуре. Я вколотил ему пули в грудь до того, как он коснулся оружия.

У лестницы я остановился, достал левой рукой из кобуры «Филипс» и постоял, прислушиваясь, давая возможность отголоскам выстрелов затихнуть у меня в ушах. Убойный и монотонный бит Джерри, как я и ожидал, не заглох, но выстрелы из «Немекса» тоже были не из тихих. Налево уходил пульсирующий красным светом коридор, ведущий к кабинкам, справа виднелась голографическая паутина с застрявшими в ней трубками и бутылками. Яркая надпись «Бар» освещала плоские чёрные двери. Информация, полученная от «Хендрикса» и прочно засевшая в голове, говорила, что в такое время суток охраны в кабинках мало – максимум трое, но скорее всего в такой ранний час ещё меньше – двое. Считая Мило и безымянного тяжеловеса внизу лестницы, возможно, остался ещё один. Бар изолирован от других комнат и оснащен собственной звуковой системой. В нём могло находиться от двух до четырех вооруженных охранников, по совместительству работающих барменами.

Джерри, скряга.

Я прислушался, напрягая нейрохимию. Из коридора, уходящего налево, донеслось осторожное поскрипывание двери, затем – приглушенное шарканье человека, ошибочно рассчитывающего, что так он произведет меньше шума, чем если бы просто шёл. Не отрывая взгляда от двери бара, я высунул «Филипс» за угол и небрежно выпустил в озаренный красным светом коридор вереницу бесшумных пуль. Казалось, оружие просто выдохнуло их, словно дерево шевелило ветвями на ветру. Послышался сдавленный крик, глухой удар упавшего тела, грохот покатившегося по полу оружия. Двери бара оставались закрытыми. Я высунул голову из-за угла и в полосках красного света от вращающихся ламп разглядел плотную женщину в камуфляжной форме, одной рукой она зажимала бок, другой пыталась подобрать выпавший пистолет. Я быстро приблизился к оружию и ногой отшвырнул его прочь, после чего опустился на колени рядом с женщиной. Судя по всему, я зацепил её несколько раз; ноги были в крови, а рубашка промокла насквозь. Я приставил дуло «Филипса» ей ко лбу.

– Ты работаешь охранником у Джерри?

Она кивнула, широко раскрывая глаза.

– Даю тебе один шанс. Где он?

– В баре, – выдавила женщина сквозь стиснутые зубы, пытаясь совладать с паникой. – За столиком. В дальнем углу.

Кивнув, я поднялся и тщательно прицелился ей между глаз.

– Послушайте, я же…

«Филипс» вздохнул.

Повреждения.

Я уже шагнул в голографическую паутину и протянул руку к дверям бара, когда они распахнулись и я очутился лицом к лицу с Дийком. У того было ещё меньше времени, чтобы среагировать на появление призрака, чем у Мило. Отвесив Дийку самый малый и самый официальный поклон – едва скосив голову, – я дал выход переполняющей ярости и принялся палить ему в грудь из обоих пистолетов. От множества пуль он отлетел назад в дверь, и я последовал за ним, не прекращая стрелять.

Бар был достаточно просторным, тускло освещённым из разноцветных прожекторов. Приглушенные оранжевые лампы подсвечивали сцену, в настоящий момент – пустую. Вдоль стены за стойкой бара мерцал холодный голубой свет, намечающий смутные очертания лестницы в небеса. На полках стояли ряды трубок, бутылок и ингаляторов. Хозяин райского закутка, увидев Дийка, пятящегося назад с рукой на окровавленном животе, попытался нырнуть в потайную дверцу за стойкой, но своей резвостью он сильно уступал небожителям.

Услышав звон разбитого стекла, я вскинул «Немекс» и пригвоздил бармена к полкам, совершив почти распятие. Он очень изящно завис на стене на долю секунды, затем развернулся и повалился на пол, увлекая за собой бутылки и трубки. Дийк тоже наконец упал, корчась в судорогах, а со стороны сцены ко мне метнулась неясная громоздкая фигура, достающая из-за пояса оружие. Держа «Немекс» нацеленным на бар – нельзя терять время на то, чтобы повернуться и прицелиться, – я начал поднимать «Филипс» и выстрелил ещё до того, как ствол достиг горизонтального положения. Вскрикнув, фигура пошатнулась, выронила пистолет и попятилась к сцене. Я выпрямил до конца левую руку и выстрелил охраннику в голову, отбросив его на сцену.

Отголоски выстрелов «Немекса» постепенно затихали по углам.

К этому моменту я заметил Джерри. Он был в десяти метрах от меня, поднимался из-за маленького столика. Я навёл на него «Немекс». Джерри застыл.

– Вот и умница.

Нейрохимия пела натянутой струной, моё лицо исказилось в безумной усмешке, вызванной приливом адреналина. Я мысленно подвел итоги: в «Филипсе» остался один патрон, в «Немексе» шесть.

– Руки подними выше, а сам садись назад, – сказал я. – Пошевелишь пальцем – и я отстрелю его.

Джерри безвольно опустился на стул, скорчив гримасу. Периферийным зрением я отметил, что в комнате больше нет ничего движущегося. Осторожно переступив через Дийка, свернувшегося эмбрионом, издававшего проникнутые агонизирующей болью стоны, я, держа «Немекс» направленным Джерри в пах, опустил вторую руку вертикально вниз и нажал на спусковой крючок. Дийк затих.

Тут Джерри не выдержал.

– Ты что, спятил, мать твою, Райкер? Прекрати! Ты не…

Я дёрнул ствол «Немекса». Это или что-то в выражении моего лица заставило его умолкнуть. Никакого движения ни за занавесом на сцене, ни за стойкой бара. Двери оставались закрытыми. Подойдя вплотную к столику Джерри, я пододвинул ногой стул и уселся на него верхом.

– Джерри, – спокойно произнес я, – следовало бы иногда прислушиваться к тому, что говорят. Сказали же тебе, я – не Райкер.

– Да кто бы ты ни был, мать твою, у меня есть связи! – Во взгляде Джерри было столько злости, что оставалось загадкой, как она его ещё не задушила. – Я в системе, ты понял? Всё. Всё это – часть системы. Тебе придётся дорого заплатить, мать твою. Пожалеешь о том…

– Что встретился с тобой, – закончил за него я, убирая разряженный «Филипс» в фибергриповую кобуру. – Джерри, я уже об этом жалею. Твои опытные друзья оказались достаточно опытными. Но, как вижу, они не предупредили о том, что я покинул их чудное заведение. Похоже, Рей уже не считает нужным извещать о подобных мелких неприятностях?

Я внимательно следил за выражением лица Джерри, но он никак не отреагировал на это имя: или он сохранял хладнокровие под шквальным огнем, или же просто был слишком мелкой рыбешкой. Я предпринял новую попытку.

– Трепп мертва, – небрежно заметил я. Взгляд Джерри едва заметно дёрнулся. – Трепп, и ещё кое-кто. Хочешь узнать, почему ты до сих пор жив?

Джерри зашевелил губами, но ничего не произнёс. Склонившись над столом, я ткнул дулом «Немекса» ему в левый глаз.

– Я задал вопрос.

– Пошел ты к чертовой матери.

Кивнув, я сел на место.

– Вот ты какой крутой, да? Ну что ж, я скажу за тебя. Мне нужно получить ответы на кое-какие вопросы, Джерри. Можешь начать с рассказа о том, что случилось с Элизабет Элиотт. Это проще всего. Я тебе помогу: по моему мнению, ты сам с ней расправился. Далее я хочу знать, кто такой Элиас Райкер, на кого работает Трепп и где находится клиника, в которую ты меня отправил.

– Да пошел ты…

– Не принимаешь меня всерьёз? Или надеешься, что полиция подоспеет вовремя и спасёт твою память полушарий?

Достав левой рукой из кармана трофейный бластер, я аккуратно прицелился и выстрелил в мёртвого охранника, валяющегося на полу перед сценой. Расстояние было маленьким, и луч мгновенно превратил его голову в пепел. Помещение наполнилось запахом палёного мяса. Краем глаза следя за Джерри, я поводил лучом из стороны в сторону, убеждаясь, что уничтожил всё выше плеч, и только после этого убрал палец со спускового крючка. Ошеломлённый Джерри не отрывал от меня взгляда.

– Ты, кусок дерьма, он ведь только работал охранником!

– Насколько я понимаю, эта профессия становится чрезвычайно опасной. С Дийком и остальными будет то же самое. Как и с тобой, если не расскажешь мне всё, что я хочу знать. – Я поднял бластер. – Даю один шанс.

– Ну хорошо. – Его голос заметно надломился. – Хорошо, хорошо. Малышка Элиотт попыталась потрясти клиента, к ней хаживал один маф. Ей втемяшилось в голову, что у неё хватит шила в заднице прижать его. Глупая сучка хотела и меня взять в долю; она думала, я смогу надавить на этого мафа. Дурочка понятия не имела, мать её, во что ввязывается.

– Да, – согласился я, бросив на него холодный взгляд. – Пожалуй, не имела.

Джерри перехватил мой взгляд.

– Эй, послушай, я не знаю, о чем ты подумал, но это не то. Я попробовал уговорить Лиззи, но она решила действовать напрямую. Попыталась сама прижать мафа. Как ты понимаешь, я не хочу, чтобы моё заведение разнесли на куски и похоронили меня под обломками. Пришлось разобраться с Элиотт. Не было другого выхода.

– Ты сам её пришил?

Джерри покачал головой.

– Я кое-кому позвонил, – подавленным тоном произнёс он. – У нас это делается просто.

– Кто такой Райкер?

– Райкер это… – Джерри сглотнул комок в горле, – один фараон. Расследовал кражи оболочек, затем его перевели в отдел органических повреждений. Он трахал стерву, что пришла тебе на помощь, когда ты столкнулся с Октаем.

– Ортегу?

– Да, Ортегу. Это всем известно. Говорят, именно поэтому Райкер и получил повышение. Вот почему мы решили, что ты… что он вернулся. Когда Дийк увидел, что ты разговариваешь с Ортегой, мы пришли к выводу, что она с кем-то договорилась.

– Вернулся? Откуда вернулся?

– Райкер серьёзно вляпался. – Полившись, ручей откровений перерос в стремительный поток. – В Сиэтле он устроил паре ребят, спекулирующих оболочками, эн-эс…

– Эн-эс?

– Да, эн-эс, – удивлённо повторил Джерри, словно я спросил у него, какого цвета небо.

– Я нездешний, – терпеливо объяснил я.

– Эн-эс. Настоящая смерть. Райкер превратил их в кровавое месиво. Ещё несколько человек остались с нетронутой памятью полушарий, поэтому Райкер дал кому-то на лапу, чтобы их зарегистрировали католиками. Что-то пошло не так, и о случившемся проведали ребята из отдела органических повреждений. Райкер влип по самые уши. Получил двести лет без права досрочного освобождения. Поговаривают, Ортега лично проводила задержание.

Вот как… Я помахал «Немексом», подбадривая Джерри.

– Вот и всё. Больше ничего не знаю. В сети этого нет. Только слухи. Послушай, Райкер никогда не тряс это заведение, даже когда расследовал кражи оболочек. У меня всё чисто. Я даже в глаза его никогда не видел.

– Ну а Октай?

Джерри яростно закивал.

– Вот-вот, Октай. Октай занимался контрабандой незаконных органов из Окленда. Ты… я хотел сказать, Райкер не давал ему прохода. Пару лет назад избил Октая до полусмерти.

– Значит, Октай прибежал к тебе…

– Именно так. Перепуганный до полусмерти, кричит, что Райкер копает под моё заведение. Тогда мы прокрутили видеонаблюдение в кабинках, увидели, как ты разговариваешь с…

Осознав, куда это ведёт, Джерри умолк. Я снова махнул пистолетом.

– Вот и всё, мать твою.

В его голосе прозвучали признаки отчаяния.

– Ну ладно. – Откинувшись на спинку стула, я похлопал по карманам в поисках сигарет и вспомнил, что у меня их нет. – Ты куришь?

– Курю? Я что, похож на идиота?

Я вздохнул.

– Ничего, не бери в голову. А как насчет Трепп? Для твоей забегаловки она чересчур хороша.

– Трепп – свободная художница. Работает на тех, кто платит. Иногда и мне оказывает услуги.

– Больше не будет оказывать. Ты видел её настоящую оболочку?

– Нет. Говорят, большую часть времени она хранится в холодильнике в Нью-Йорке.

– Это далеко отсюда?

– Час суборбитального перелета.

По моим оценкам, это ставит Трепп на одну доску с Кадминым. Громила по вызову, работает на всей территории Земли. А может быть, и на других планетах. Верхний эшелон.

– А что говорят, на кого Трепп работала сейчас?

– Не знаю.

Я с любопытством посмотрел на ствол бластера так, словно это была какая-нибудь реликвия с Марса.

– Нет, знаешь. – Подняв взгляд, я печально усмехнулся. – Трепп больше нет в живых. Ушла от нас вместе с памятью полушарий. Можешь не беспокоиться из-за того, что заложишь её. Лучше беспокойся по поводу меня.

Джерри с вызовом держал мой взгляд пару секунд, затем уставился в пол.

– Я слышал, она выполняла поручения «Домов».

– Вот и отлично. А теперь расскажи о клинике. О своих опытных друзьях.

Подготовка чрезвычайных посланников должна была сохранить мой голос ровным, но, наверное, я успел немного заржаветь, поскольку Джерри что-то в нём услышал. Он испуганно облизал губы.

– Послушай, они очень опасные люди. Ты выбрался от них, и будет лучше, если этим всё и закончится. Ты даже понятия не имеешь…

– На самом деле имею. – Я направил бластер ему в лицо. – Где клиника?

– Господи, это просто мои знакомые. Понимаешь, деловые партнеры. Им бывают нужны человеческие органы, и иногда я… – Джерри осёкся, увидев моё лицо. – Иногда они выполняют для меня кое-какую работу. Понимаешь, это бизнес.

Я вспомнил Луизу-Анемону и наше совместное путешествие. У меня под глазом задёргалась жилка, и пришлось приложить все силы, чтобы не нажать на спусковой крючок прямо здесь и сейчас. Вместо этого я «включил» голос и с трудом воспользовался им. Он прозвучал более механически, чем голос робота у дверей клуба.

– Джерри, сейчас мы кое-куда съездим. Вдвоём, лишь ты и я. В гости к твоим деловым партнерам. И не вздумай со мной шутить, мать твою. Я уже вычислил, что клиника находится на противоположном берегу залива. И у меня очень хорошая зрительная память. Попытаешься обмануть – и я сделаю тебе эн-эс на месте. Понял?

По его лицу я заключил, что он все понял.

Но на всякий случай по пути из клуба я останавливался около каждого трупа и сжигал ему голову до плеч. Тошнотворный запах палёного мяса преследовал нас в полумраке коридоров – призрак ярости.

На самом северном острове архипелага Миллспорт есть рыбацкая деревушка. Если во время шторма кому-либо из рыбаков удаётся спастись с тонущего судна, его просят добраться вплавь до невысокого рифа, торчащего из воды в полукилометре от берега, плюнуть в океан за ним и вернуться назад. Сара была родом из той деревушки. Однажды, когда мы торчали в дешёвой, убогой ночлежке, спасаясь от жары и погони, она попыталась объяснить логику своих односельчан. Тогда этот обряд показался бредовым комплексом мачо.

Но сейчас, проходя по стерильно белым коридорам клиники с дулом собственного «Филипса» у затылка, я начал понимать, какой силой духа надо обладать, чтобы вернуться в воду. С тех пор как я во второй раз спустился вниз на лифте, меня не переставая била холодная дрожь. После Инненина я успел забыть, что значит бояться по-настоящему. Если не считать виртуальности. Там от тебя ничего не зависит, поэтому может произойти в буквальном смысле что угодно.

Снова и снова.

В клинике все были встревожены. Видимо, известие о поездке, которая закончилась для Трепп настоящим барбекю, дошло сюда, и лицо охранника на экране, к которому обратился Джерри у ничем не примечательной двери, при виде меня стало бледным как смерть.

– Мы полагали…

– Забудь об этом, – отрезал Джерри. – Открывай, мать твою. Надо скорее убрать этот кусок дерьма с улицы.

Клиника находилась в старом квартале, который отстроили на рубеже тысячелетий и недавно переделали в неоиндустриальном стиле: на дверях узор из широких чёрных и жёлтых полос под наклоном, фасады домов спрятались в строительных лесах, а с балконов свисают бутафорские тросы и лебёдки. Дверь перед нами разделилась по верхней границе узора и бесшумно раскрылась. Ещё раз оглядев улицу, пустынную в столь ранний час, Джерри толкнул меня вперед.

Вестибюль, освещённый неоновыми лампами, также покрывали леса, сквозь которые проглядывала голая кирпичная кладка. В противоположном конце стояли двое охранников. При нашем приближении один шагнул вперед, поднимая руку, но Джерри презрительно отмахнулся.

– Мне не нужна ваша помощь. Это ведь вы, безмозглые козлы, упустили этого ублюдка.

Охранники переглянулись, и поднятая рука сделала примиряющий жест. Нас провели к лифту, такому же просторному, как и тот, в котором я в прошлый раз спускался с автостоянки на крыше. Когда мы вышли из кабины, нас встретил тот же самый отряд медиков, держащих наготове усыпляющие средства. Они выглядели очень уставшими и дёргаными. Самый конец ночной смены. Ко мне шагнула та же самая медсестра с гипноспреем, и Джерри снова оскалился. Он успел отточить гримасу до совершенства.

– Не трудись, мать твою. – Он сильнее вжал дуло «Филипса» мне в затылок. – Этот тип отсюда никуда не выйдет. Я хочу видеть Миллера.

– Он в операционной.

– В операционной? – пролаял Джерри. – Вы хотите сказать, он наблюдает за тем, как работает робот. Ну хорошо, тогда Чанга.

Медики застыли в неуверенности.

– Что? Только не говорите мне, что сегодня утром все ваши консультанты свалили зарабатывать на жизнь.

– Нет, просто дело в том… – Санитар, стоявший ближе всех, махнул на меня рукой. – По правилам не положено пропускать его дальше в сознании.

– Не говорите мне о правилах. – Джерри неплохо изобразил человека, готового лопнуть от ярости. – В каких правилах написано, что этому куску дерьма можно позволить сбежать, чтобы он заявился ко мне в заведение и устроил там разгром? В каких правилах это написано, мать вашу? Я спрашиваю, в каких?

Медики растерянно молчали. Я не отрывал взгляда от бластера и «Немекса», засунутых за пояс Джерри, измеряя углы. Схватив меня за шиворот, Джерри снова ткнул под подбородок мой собственный пистолет. Сверкнув глазами на медиков, он заговорил сквозь зубы, едва сдерживаясь:

– Он никуда отсюда не выйдет. Уяснили? И нет времени на ваши дурацкие глупости. Мы идем к Чангу. Ну же, шевелитесь!

Медики купились на показуху. На их месте так бы поступили почти все. Если хорошенько надавить на человека, он непременно попятится назад. Никто не станет спорить с тем, кто говорит таким повелительным тоном, при этом сжимая в руках оружие. Медики были уставшими и напуганными.

Мы быстрым шагом направились по коридорам, навёрстывая упущенное время. Прошли мимо операционной. Той, в которой я очнулся, или другой, но в точности такой же. Я успел мельком увидеть фигуры, толпящиеся вокруг операционного стола, и нависшего пауком автохирурга.

Не успели мы сделать и десяти шагов, как кто-то вышел в коридор у нас за спиной.

– Одну минуточку.

Голос был вежливый, почти спокойный, но медики и Джерри застыли как вкопанные. Обернувшись, мы увидели высокого мужчину в голубом халате, в забрызганных кровью хирургических перчатках, нанесённых распылителем, с лицом, закрытым маской, которую он осторожно снял большим и указательным пальцами. Лицо под маской оказалось очень привлекательным: голубые глаза, смуглая кожа, квадратный подбородок. Образчик мужской красоты, работа высококлассного косметического салона.

– Добрый день, Миллер, – растерянно произнес Джерри.

– Что здесь происходит? Коро, – мужчина повернулся к медсестре, – ты-то должна знать, что доступ неусыплённым пациентам сюда запрещен.

– Да, сэр. Но мистер Седака заверил, что никакого риска не будет. Он настоял на том, чтобы мы поторопились. Мы направляемся к директору Чангу.

– Мне нет никакого дела до того, куда он торопится. – Подозрительно прищурившись, Миллер перевёл взгляд на Джерри. – Ты что, спятил, Седака? У нас здесь не выставочный зал, понимаешь? У меня клиенты. Их лица хорошо знакомы. Нельзя допустить, чтобы их кто-либо видел. Коро, немедленно усыпи этого человека.

Ну да ладно, не может же везти вечно.

Я пришел в движение. Прежде чем Коро успела достать из сумочки на поясе гипноспрей, я выдернул «Немекс» и бластер из-за пояса Джерри и развернулся, открывая огонь. Коро и двое её коллег, получив множественные ранения, упали на пол. Белый антисептический пол теперь забрызган кровью. Миллер успел издать недовольный крик, но я уже выстрелил ему в раскрытый рот из «Немекса». Джерри испуганно пятился от меня, сжимая в руке разряженный «Филипс». Я поднял бластер.

– Послушай, я же сделал все, как ты сказал, мать твою! Я же…

Сверкнул луч, и его голова взорвалась. В наступившей тишине я вернулся к операционной и распахнул двери. Группа людей в безукоризненно чистых халатах – мужчины и женщины – отпрянули от стола, на котором лежала оболочка молодой женщины, и изумленно уставились на меня поверх хирургических масок. Только автохирург продолжал невозмутимо работать, делая ровные надрезы и с легким шипением оплавляя края ран. В небольших металлических поддонах, выставленных у головы оперируемой, лежали бесформенные красные куски. Безмятежная идиллия напоминала начало колдовского банкета.

Женщиной, лежавшей на столе, была Луиза.

Всего в операционной находилось пятеро медиков, и я убил всех, пока они испуганно таращились. Затем я выстрелом из бластера разбил на куски автохирурга, после чего провёл лучом по оборудованию, расставленному вдоль стен. Повсюду ожили, замигав и завыв, сигналы тревоги. Под их оглушительную бурю я обошел операционную и принес настоящую смерть всем, находящимся в ней.

В коридоре тоже завывали сирены. А двое медиков были ещё живы. Коро удалось проползти метров десять, оставляя за собой широкий кровавый след. Один из её коллег-мужчин, слишком обессиленный, чтобы бежать, пытался подняться, опираясь на стену. Пол под ним был влажным от крови, и медик постоянно соскальзывал вниз. Не обращая на него внимания, я направился к женщине. Услышав мои шаги, она замерла, оглянулась, выворачивая голову, и снова поползла вперед, отчаянно напрягая силы. Я поставил ей ногу между лопатками, заставив остановиться, а затем пинком перевернул на спину.

Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза, и я вспоминал, с каким бесстрастным лицом она усыпляла меня вчера вечером. Я поднял бластер так, чтобы она его хорошо видела.

– Настоящая смерть, – сказал я, нажимая на спусковой крючок.

Затем я вернулся к последнему оставшемуся в живых медику, он всё видел и теперь судорожно пятился от меня. Я присел перед ним на корточки. У нас над головой, то нарастая, то затихая, выли сигналы тревоги.

– Боже милосердный, – простонал медик, когда я направил бластер ему в лицо. – Боже милосердный, я же здесь только работал.

– Этого достаточно, – сказал я.

На фоне оглушительных завываний выстрел из бластера прозвучал почти неслышно.

Я быстро разобрался таким же образом и с третьим медиком, повозился несколько дольше с Миллером, а затем стащил с обезглавленного трупа Джерри куртку и сунул её под мышку. После чего я подобрал «Филипс», убрал его за пояс и ушёл. Проходя по наполненным сигналами тревоги коридорам клиники, я убивал встречных, превращая память их полушарий в пепел.

Дело стало личным.

Полицейские машины приземлились на крыше здания как раз в тот момент, когда я вышел через входную дверь и не спеша направился по улице. Кровь из отрезанной головы Миллера, зажатой у меня под мышкой, начала просачиваться сквозь подкладку куртки Джерри.

Часть 3

Альянс

(Совершенствование тактики)

Глава шестнадцатая

В садах виллы «Закат» было тихо и солнечно, в воздухе пахло свежескошенной травой. Со стороны теннисного корта доносились приглушённые удары мяча, один раз я услышал громкое восторженное восклицание Мириам Банкрофт. Загорелые ноги мелькали под порхающей белой юбкой, мяч поднял облачко розоватой пыли в том месте, где буквально вонзился в землю на половине соперника. Сидящие на трибуне зрители встретили точный удар вежливыми жидкими хлопками. Я подошёл к корту в сопровождении двух вооруженных до зубов телохранителей с непроницаемыми лицами.

Как раз в этот момент у игроков был перерыв между геймами. Они сидели, широко расставив ноги и опустив головы. Услышав шорох щебня, Мириам Банкрофт посмотрела вперёд сквозь спутанные пряди светлых волос и встретилась со мной взглядом. Она ничего не сказала, но её рука крепче стиснула рукоятку ракетки, а лицо расплылось в улыбке. Соперник миссис Банкрофт, также поднявший взгляд, оказался стройным молодым мужчиной. В нём было что-то неуловимое, говорившее, что он в действительности так же молод, как и его оболочка. Лицо показалось смутно знакомым.

Банкрофт сидел в среднем ряду парусиновых кресел, по правую руку – Оуму Прескотт, слева – незнакомые мне мужчина и женщина. Когда я подошел к Банкрофту, тот не встал и даже не взглянул в мою сторону. Он махнул рукой, указывая на место рядом с Прескотт.

– Присаживайтесь, Ковач. Сейчас будет последний гейм.

Подавив желание ударом ноги вогнать ему зубы в горло, я фальшиво улыбнулся и плюхнулся в парусиновое кресло. Нагнувшись, Оуму Прескотт зашептала, прикрывая рот рукой:

– Сегодня полиция нанесла неожиданный визит мистеру Банкрофту. Как выясняется, вы действуете не так аккуратно, как мы ожидали.

– Я просто разогреваюсь, – пробормотал я в ответ.

Предварительно оговорённое время отдыха закончилось, Мириам Банкрофт и её противник, сбросив с плеч полотенца, вернулись на корт. Устроившись поудобнее, я стал наблюдать за игрой, не отрывая взгляда от упругого женского тела, извивающегося и напрягающегося под белым хлопком. Я вспоминал, каким оно было – обнаженным, прижимающимся ко мне. Один раз перед своей подачей Мириам Банкрофт перехватила мой взгляд, и у неё на лице мелькнула мимолетная усмешка. Она до сих пор не получила ответа и вот сейчас решила, что именно за этим я и пришел.

Наконец матч закончился серией долго разыгрываемых подач, исход которых, тем не менее, не вызывал сомнения. Мириам Банкрофт, сияя, покинула корт. Я направился к ней, чтобы поздравить с победой. Она разговаривала с мужчиной и женщиной, которых я не знал, но при моем приближении повернулась, приглашая присоединиться.

– Добрый день, мистер Ковач. – Её глаза чуть приоткрылись. – Вы получили удовольствие от игры?

– Огромное, – честно признался я. – Вы были просто беспощадны.

Склонив голову набок, Мириам Банкрофт стала вытирать полотенцем мокрые от пота волосы.

– Это бывает только при необходимости, – сказала она. – Разумеется, вы не знакомы с Налан и Джозефом. Налан, Джозеф, представляю вам Такеси Ковача, чрезвычайного посланника, нанятого Лоренсом расследовать его убийство. Мистер Ковач прибыл к нам из другого мира. Мистер Ковач, познакомьтесь с Налан Эртекин, судьей Верховного суда ООН, и Джозефом Фири из Комиссии по правам человека.

– Очень рад. – Я быстро поклонился обоим. – Насколько могу предположить, вы здесь для того, чтобы обсудить резолюцию номер 653.

Чиновники переглянулись, и Фири кивнул.

– Вижу, вы прекрасно информированы, – мрачно заметил он. – Мне приходилось многое слышать о Корпусе чрезвычайных посланников, и всё же я не могу скрыть восхищения. Сколько времени вы провели на Земле?

– Около недели.

Я приврал, надеясь ослабить паранойю, которая всегда разыгрывается у чиновников, как только речь заходит о чрезвычайных посланниках.

– Хм-м, около недели. Действительно впечатляет.

Фири был коренастым чёрнокожим мужчиной лет пятидесяти, с седеющими волосами и осторожными карими глазами. Подобно Деннису Найману, он носил наружные линзы корректировки зрения. Но если у Наймана стальная оправа придавала выразительности его неказистому лицу, то Фири носил очки, чтобы не привлекать к себе внимания. Линзы, заключенные в массивную оправу, делали из него рассеянного священнослужителя. Однако от глаз, прячущихся за линзами, ничто не могло укрыться.

– И каковы успехи в расследовании?

Это уже спросила Эртекин, красивая арабка лет на двадцать моложе Фири, следовательно, носящая как минимум вторую оболочку. Я улыбнулся.

– Определить понятие «успех» очень трудно, ваша честь. Куэлл сказала: «Ко мне приходят с донесениями об успехах, но я вижу лишь перемены и обожжённые трупы».

– А, значит, вы с планеты Харлан, – вежливо заметила Эртекин. – И вы считаете себя куэллистом, мистер Ковач?

Я позволил улыбке превратиться в усмешку.

– Изредка. На мой взгляд, в этом что-то есть.

– Надо признать, мистер Ковач взялся за дело очень рьяно, – поспешно вмешалась Мириам Банкрофт. – Полагаю, им с Лоренсом нужно многое обсудить. Наверное, нам лучше не мешать.

– Да, разумеется. – Эртекин склонила голову. – Надеюсь, у нас ещё будет возможность побеседовать друг с другом.

Троица отправилась утешать соперника Мириам, подавленно убиравшего в сумку ракетку и полотенца. Несмотря на дипломатические ухищрения миссис Банкрофт, Налан Эртекин, похоже, не торопилась спасаться бегством. Я проникся к ней восхищением. Признаться сотруднику ООН – больше того, высокопоставленному чиновнику Протектората – в том, что ты куэллист, – это приблизительно то же самое, что сознаться в ритуальном убийстве на вегетарианском обеде. От того, кто это выслушивает, требуется недюжинная выдержка.

Обернувшись, я увидел Оуму Прескотт.

– Не желаете пройти в дом? – мрачно сказала она, махнув рукой в сторону особняка.

Банкрофт уже был у дверей. Мы направились следом за ним. Как мне показалось – чересчур быстрым шагом.

– Один вопрос, – запыхавшись, произнес я. – Кто этот мальчишка? Тот, которого распяла миссис Банкрофт?

Прескотт молча взглянула на меня.

– Это что, большая тайна?

– Нет, это совсем не тайна, мистер Ковач. Ни большая, ни какая бы то ни было вообще. Просто, как мне кажется, вы могли бы найти себе более полезное занятие, чем изучение гостей мистера Банкрофта. Но раз уж вам так хочется знать, вторым игроком был Марко Кавахара.

– Вот как, точно. – Помимо воли я заговорил оборотами Фири. Этот человек умеет производить впечатление на окружающих. – Значит, вот почему мне знакомо его лицо. Он пошёл в мать, да?

– Если честно, понятия не имею, – рассеянно ответила Прескотт. – Я никогда не встречалась с миссис Кавахарой.

– Вам повезло.

Банкрофт ждал нас в оранжерее с экзотическими растениями, которая прилепилась к тому крылу особняка, что выходит на море. За стеклянными стенами буйствовало царство непривычных цветов и форм, в котором я отыскал молодое зеркальное дерево и несколько побегов мученического сорняка. Банкрофт как раз стоял перед одним из побегов, тщательно посыпая его белым металлическим порошком. Про мученический сорняк мне известно только то, что он используется в охранных системах. Поэтому я не мог даже предположить, что это за порошок.

При нашем появлении Банкрофт повернулся к двери.

– Будьте добры, говорите тихо. – Его голос среди этой звукопоглощающей обстановки прозвучал неестественно безжизненно. – Во взрослом состоянии мученический сорняк очень чувствителен к любому раздражению. Насколько я понимаю, мистер Ковач, вам известно это растение.

– Да. – Я бросил взгляд на пучки листьев, отдаленно напоминающих человеческую ладонь с ярко-алыми прожилками, благодаря которым сорняк и получил название. – Вы уверены, что это взрослое растение?

– Абсолютно. На Адорасьоне можно встретить и более крупные экземпляры, но я попросил специалистов из «Накамуры», чтобы они вывели сорт для домашних условий. Под защитой этого растения я чувствую себя так же спокойно, как за каменной стеной, – он указал на три стула с металлическими каркасами, стоящие рядом с мученическим сорняком, – но при этом куда уютнее.

– Вы хотели меня видеть, – нетерпеливо спросил я. – В чём дело?

Какое-то мгновение чёрные глаза Банкрофта сверлили меня с силой всех трёх с половиной стоящих за ними столетий. Казалось, я схлестнулся взглядом с демоном. Всего на одну секунду душа мафа вышла на свет божий, и я увидел в этих глазах отражение мириада обычных человеческих жизней, прошедших перед ними бледными мошками, летящими навстречу гибели в пламени. До сих пор подобное чувство я испытывал лишь однажды. Тогда, когда столкнулся с Рейлиной Кавахарой. Я ощутил своими крылышками испепеляющий жар.

Но тотчас же все прошло, и остался лишь Банкрофт, который поставил распылитель на соседний столик и опустился на стул. Он подождал, чтобы я последовал его примеру. Увидев, что я не собираюсь это делать, Банкрофт сплёл пальцы и нахмурился. Оуму Прескотт растерянно металась между нами.

– Мистер Ковач, я не забыл, что по условиям контракта согласился оплачивать все разумные расходы, связанные с проведением расследования. Но, говоря об этом, я не предполагал, что придется иметь дело с хвостом умышленных органических повреждений, тянущимся от одного края Бей-Сити к другому. Сегодня утром я только и занимался тем, что улаживал дела с полицией Бей-Сити и триадами Западного побережья. Как вы понимаете, ни те, ни другие не были особенно расположены ко мне ещё до того, как вы устроили резню. Я хочу знать, отдаете ли вы себе отчёт, каких денег стоит просто сохранить вам жизнь и не дать попасть на хранение?

Обведя взглядом оранжерею, я пожал плечами.

– Полагаю, вы можете позволить себе это.

Прескотт вздрогнула. На лице Банкрофта появился осколок улыбки.

– Мистер Ковач, а что если у меня больше нет желания это делать?

– В таком случае, мать вашу, выдерните затычку.

От резкой перемены тона мученический сорняк заметно вздрогнул. Наплевать. Внезапно у меня пропало всякое настроение подыгрывать Банкрофту в его изящных учтивых играх. Я устал. Если отбросить непродолжительный период, когда я находился без сознания в клинике, я провел без сна больше тридцати часов. Мои нервы болели от постоянного использования системы нейрохимии. Я побывал в перестрелке. Мне пришлось выпрыгнуть из движущегося аэрокара. Я прошел через процедуры допросов, которые оставили бы у большинства людей неизгладимые психические травмы. Убил в бою несколько человек. И я уже забирался в кровать «Хендрикса», когда отель передал мне срочный вызов Банкрофта, потому что ИскИн стремился «сохранить хорошие отношения с клиентом и обеспечить статус гостя» (цитирую дословно). Настанет день, и кто-нибудь вышибет из электронного мозга отеля терминологию сферы обслуживания допотопной эпохи. Положив трубку, я подумал о том, чтобы заняться этим лично с помощью «Немекса», но раздражение от закоснелых штампов «Хендрикса» уступило место ярости, которой я проникся к самому Банкрофту. Именно эта ярость не позволила послать звонок к чёрту и завалиться спать, а отправила на виллу «Закат» одетым в мятые вещи, которые я не снимал со вчерашнего дня.

– Прошу прощения, мистер Ковач? – недоумённо начала говорить Оуму Прескотт. – Вы хотите…

– Нет, Прескотт. Я угрожаю. – Я перевёл взгляд на Банкрофта. – Я не напрашивался на участие в этой пляске, мать вашу. Это вы притащили меня сюда, Банкрофт. Выволокли из хранилища на Харлане и засунули в оболочку Элиаса Райкера, просто чтобы насолить Ортеге. Заставили действовать, снабдив лишь туманными намёками, а сами стали смотреть, как я брожу впотьмах, натыкаясь лбом на следы ваших былых похождений. Что ж, если теперь, когда стало чуточку погорячее, вы больше не желаете продолжать игру, я ничего не имею против. Мне надоело рисковать памятью полушарий ради такого куска дерьма, как вы. Можете засунуть меня назад в ящик, и я попробую начать все сначала через сто семнадцать лет. Быть может, мне повезет, и к тому времени человек, который так жаждет сжечь вам голову, сотрёт вас с лица планеты.

Мне пришлось оставить оружие у ворот виллы, но я почувствовал, как по нервам разливается опасная расслабленность боевого режима чрезвычайных посланников. Если в мафе сейчас проснётся демон, я придушу Банкрофта прямо здесь, просто ради удовольствия.

Как ни странно, мои слова, похоже, заставили его призадуматься. Выслушав меня, Банкрофт кивнул, словно соглашаясь, и повернулся к Прескотт.

– Оу, оставь нас ненадолго. Нам с мистером Ковачем надо обсудить кое-что с глазу на глаз.

Прескотт колебалась.

– Быть может, поставить охрану у дверей? – спросила она с опаской.

Банкрофт покачал головой.

– В этом нет никакой необходимости.

Прескотт вышла, не убежденная до конца, а я приложил все силы, чтобы не начать восторгаться хладнокровием Банкрофта. Он только что услышал из моих собственных уст, что я с радостью вернусь на хранение, всё утро ему пришлось изучать список трупов, оставленных мной, и всё же он считал, что разбирается в людях достаточно хорошо, чтобы определить – опасен я или нет. Я сел. Возможно, Банкрофт и прав.

– Вам нужно кое-что объяснить, – спокойным тоном произнёс я. – Можете начать с оболочки Райкера, ну а дальше – посмотрим. Итак, почему вы поступили именно так и почему скрыли это от меня?

– Скрыл? – изогнул брови дугой Банкрофт. – Ведь мы лишь вскользь упомянули об этом.

– Вы сказали, что поручили выбрать оболочку адвокатам. Постарались это подчеркнуть. А вот Прескотт настаивает на том, что оболочку выбирали лично вы. Вам следовало бы ввести её в курс той лжи, что вы собирались городить.

– Ладно, сдаюсь. – Банкрофт примирительно развел руками. – Что ж, обычная предосторожность. У меня уже выработался рефлекс. Говорить правду приходится очень немногим, так что, в конце концов, ложь входит в привычку. Но я понятия не имел, что вас это так глубоко заденет. Я хочу сказать, учитывая вашу службу в Корпусе и время, проведённое на хранении. Вы всегда проявляете повышенный интерес к прошлому оболочек, которые приходится носить?

– Нет, не всегда. Но с тех пор, как я здесь, Ортега следует за мной, словно привязанная. Сперва я считал, это потому, что ей есть что скрывать. Но, как выясняется, она просто пытается сохранить оболочку своего дружка, пока тот на хранении. Кстати, а вы не потрудились выяснить, почему Райкера отправили в холодильник?

Банкрофт нетерпеливо махнул рукой.

– Обвинение в коррупции. Неоправданное нанесение органических повреждений и попытка фальсифицировать данные о личности. Насколько я понял, за ним уже числились грехи.

– Да, вы правы. Более того, это было известно. Поэтому Райкера очень не любили. Особенно в таких местах, как «Город утех», где я провёл два последних дня, идя по следам вашего ненасытного члена. Но к этому мы ещё вернемся. Сначала я хочу узнать, почему вы так поступили. Почему я ношу оболочку Райкера?

Услышав оскорбление, Банкрофт на мгновение вспыхнул. Но он был слишком хорошим игроком, чтобы его волновали подобные мелочи. Вместо этого Банкрофт поднял правую руку, обнажив манжету, показывая, что тема исчерпана, – этот жест я знал из основ курса дипломатии.

– Честное слово, не предполагал, что доставлю вам неудобства, – Банкрофт слабо улыбнулся. – Я думал только о том, чтобы оснастить вас надлежащим образом, а эта оболочка…

– Почему именно Райкер?

Последовала короткая пауза. Мафы не привыкли, чтобы их прерывали, и Банкрофту пришлось изрядно потрудиться, чтобы пережить отсутствие должного почтения. Я вспомнил дерево у теннисного корта. Наверняка Ортега, присутствуй она при разговоре, порадовалась бы за меня.

– Это ход, мистер Ковач. Просто ход.

– Ход? Направленный против Ортеги?

– Именно так. – Банкрофт откинулся на спинку стула. – Лейтенант Ортега дала понять о своих предубеждениях против меня, как только переступила порог этого дома. От неё не было никакой помощи. Она начисто лишена уважения. Такие вещи я не прощаю По этому счету надо было обязательно заплатить. Когда я увидел в списке оболочек, подготовленных Оуму, Элиаса Райкера, с примечанием, что закладную за резервуар оплачивает Ортега, я понял, что ответ предлагает судьба. Такой ход напрашивался сам собой.

– Довольно ребяческий поступок для человека вашего возраста, вы не находите?

Банкрофт склонил голову.

– Возможно. С другой стороны, может быть, вы вспомните генерала Макинтайра из командования Корпусом чрезвычайных посланников, уроженца планеты Харлан, после побоища на Инненине найденного в личном реактивном самолете обезглавленным и с выпотрошенными внутренностями?

– Смутно.

Сделав над собой усилие, я сохранил внешнее хладнокровие. Если это по силам Банкрофту, то я уж точно должен справиться.

– Смутно? – удивлённо поднял брови Банкрофт. – А я полагал, ветеран Инненина не сможет забыть обстоятельства гибели начальника, командовавшего вами во время той резни. Человека, которого многие обвиняют в преступной халатности, повлекшей за собой столько настоящих смертей.

– Управление правосудия Протектората провело тщательное расследование, и Верховный суд снял с него обвинения, – тихо промолвил я. – На что вы намекаете?

Банкрофт пожал плечами.

– Только на то, что убийство Макинтайра было местью, совершенной вопреки оправдательному приговору. И на самом деле поступком совершенно бессмысленным, поскольку оно не могло воскресить мертвых. Среди людей ребячество – широко распространенный порок. Быть может, не следует его судить так поспешно.

– Возможно, вы правы. – Встав, я подошел к двери оранжереи и выглянул в неё. – Хорошо, в таком случае объясните, почему вы не просветили меня по поводу того, что проводите так много времени со шлюхами? Только не подумайте, я вовсе не собираюсь вас осуждать.

– А, вы имеете в виду девчонку Элиотт. Да, Оуму говорила о ней. Вы действительно полагаете, что её отец имеет какое-то отношение к моей смерти?

Я повернулся к нему лицом.

– Нет, теперь я уже так не думаю. Больше того, я твёрдо уверен, что он тут совершенно ни при чем. Но мне пришлось потратить много времени, чтобы это установить.

Банкрофт спокойно выдержал мой взгляд.

– Мистер Ковач, прошу извинить, если введение в курс дела оказалось недостаточно подробным. Да, я действительно провожу часть досуга, покупая за деньги возможность дать выход сексуальной энергии. Возможность как реальную, так и виртуальную. Или, как вы изящно выразились, «хожу по шлюхам». Я посчитал, что это не имеет существенного значения. Могу также добавить, что значительную часть времени я посвящаю азартным играм с мелкими ставками. И изредка участвую в уличных драках. Всем этим я мог нажить себе врагов, также как, надо признать, и деловой активностью. Я не счёл нужным нагружать вас в ваш первый день в новой оболочке на новой планете подробным описанием своей жизни. С чего, в таком случае, я должен был бы начать? Вместо этого я вкратце рассказал о совершённом преступлении и предложил переговорить о подробностях с Оуму. Я не ожидал, что вы пойдёте по следу первой же улики самонаводящейся боеголовкой. И не ожидал, что при этом сметёте с дороги всё, что мешало. Как мне говорили, чрезвычайные посланники славятся тонким подходом.

В чем-то он был прав. Вирджиния Видаура пришла бы в бешенство; если бы она могла, то сейчас бы стояла за спиной Банкрофта, собираясь всыпать мне по первое число за вопиющее пренебрежение утончённостью. С другой стороны, ни Видаура, ни Банкрофт не видели лица Виктора Элиотта в тот вечер, когда он рассказывал о своей семье. Сглотнув готовую сорваться с языка резкую отповедь, я быстро прошёлся по известным фактам, решая, что можно открыть.

– Лоренс?

В дверях оранжереи стояла Мириам Банкрофт, с полотенцем на шее, держа под мышкой ракетку.

– Да, Мириам.

В голосе Банкрофта прозвучало искреннее уважение, но больше я не смог обнаружить в нем никаких чувств.

– Я пригласила Налан и Джозефа на «Плот Гудзон», чтобы пообедать дарами моря. Джозеф никогда раньше не плавал с аквалангом, но мы его уговорили попробовать. – Быстро взглянув на меня, Мириам снова повернулась к мужу. – Ты не присоединишься к нам?

– Быть может, чуть позже, – ответил Банкрофт. – Где вас искать?

Мириам пожала плечами.

– Я ещё об этом не думала. Наверное, где-нибудь на палубе, у правого борта.

– Замечательно. Постараюсь выбраться. Если увидишь миногу, загарпунь её для меня.

– Есть, сэр. – Мириам Банкрофт прикоснулась ладонью к виску, пародируя отдачу воинской чести, и мы с Банкрофтом непроизвольно улыбнулись. Мириам обернулась ко мне. – Мистер Ковач, а вы любите морепродукты?

– Возможно. Я провел на Земле слишком мало времени, чтобы успеть разобраться в собственных вкусах, миссис Банкрофт. До сих пор я ел только то, что предлагает отель.

– Замечательно. Может быть, когда у вас проснётся вкус к морепродуктам, – многозначительно произнесла она, – мы увидим и вас?

– Благодарю, но сомневаюсь, что это случится в ближайшее время.

– Что ж, – беззаботно заметила Мириам, – постарайся долго не задерживаться, Лоренс. Мне одной будет трудно отваживать Марко от Налан. Кстати, он кипит от бешенства.

– Неудивительно, если учесть, как он сегодня играл, – пробурчал Банкрофт. – Мне даже какое-то время казалось, что Марко нарочно поддается.

– Только не в последнем гейме, – заметил я, не обращаясь ни к кому конкретно.

Банкрофты повернулись ко мне: его лицо осталось непроницаемым; она же склонила голову набок, широко улыбнувшись, почти по-детски открыто. Я спокойно выдержал её взгляд, и она смущенно подняла руку, приглаживая волосы неточным движением.

– Наверное, Кёртис уже подогнал лимузин, – опомнившись, произнесла Мириам. – Мне пора идти. Была рада снова увидеться с вами, мистер Ковач.

Мы с Банкрофтом смотрели, как она шла по лужайке, покачивая юбкой. Даже если учесть очевидное безразличие Банкрофта к сексуальным прелестям жены, речь Мириам была, на мой взгляд, чересчур возбуждающей. Я должен был разорвать тишину, чем угодно – всё равно чем.

– Послушайте, Банкрофт, – сказал я, не отрывая глаз от удаляющейся фигуры. – Я ни в коей мере не собираюсь вас обидеть, но скажите – почему мужчина, женатый на такой женщине, по своей воле сохранивший брак, проводит свободное время, цитирую: «покупая за деньги возможность дать выход сексуальной энергии»?

Я без умысла развернулся и увидел, что Банкрофт смотрит на меня с непроницаемым лицом. Какое-то время он молчал, а когда заговорил, в голосе не прозвучало никаких интонаций.

– Ковач, вы когда-нибудь кончали женщине в лицо?

На самом раннем этапе подготовки новобранцев чрезвычайных посланников учат ставить блок культурному шоку. Но иногда особенно сильный взрыв пробивает доспехи, и реальность рассыпается в мозаику и никак не желает собраться в цельную картину. Я начал изумлённо раскрывать глаза, но вовремя спохватился. Этот человек, чей возраст превосходил всю историю человечества на моей родной планете, задал такой вопрос. Я чувствовал себя так, будто он спросил, приходилось ли мне когда-либо играть с водяными пистолетами.

– Гм… Да. Видите ли… гм… такое происходит, когда…

– Женщине, которой вы заплатили?

– Ну, иногда. Вообще-то я не любитель… – Я осёкся, вспоминая самозабвенный хохот его жены, когда мой член взорвался у неё во рту, обдав лицо спермой, словно пеной из бутылки шампанского. – Сказать по правде, я не помню. Не могу сказать, что я стремлюсь к удовольствиям такого рода…

– Как и я, – отрезал стоявший передо мной мужчина. На мой взгляд – чересчур выразительно. – Я привёл это в качестве примера. У всех нас есть желания и страсти, которые лучше сдерживать. Или, по крайней мере, не давать им выхода в культурном обществе.

– По-моему, нельзя противопоставить культуру эякуляции.

– Вы прибыли из другого мира, – задумчиво промолвил Банкрофт. – У вас на Харлане молодое, дерзкое, колониальное общество. Вы понятия не имеете, как обтесали нас здесь, на Земле, столетия традиций. Молодые духом, те, в ком жила страсть к приключениям, покинули нашу планету всем скопом. Остались вялые, послушные, ограниченные. Это происходило у меня на глазах, и тогда я этому радовался, потому что так было проще создавать свою империю. Но теперь я начинаю задаваться вопросом: а стоило ли это цены, которую пришлось заплатить? Наше общество замкнулось в себе, стиснутое нормами поведения, перестало идти вперёд, остановилось на старом и знакомом. Непреклонная мораль, непреклонные законы. Косные декларации ООН распространились на вселенную, став, – он сделал красноречивый жест, – чем-то вроде надобщественной смирительной рубашки, и, пока межзвёздные корабли находились в пути, возник Протекторат. Так что когда первые из них приземлились на планетах, хранившиеся там люди, очнувшись, увидели вокруг себя тщательно подготовленную тиранию.

– Вы говорите так, будто находитесь вне происходящего. Обладая такой прозорливостью, неужели вы не можете освободиться от оков?

Банкрофт усмехнулся.

– Культура общества подобна смогу. Живя в ней, приходится её вдыхать. А это неизбежно ведёт к заражению. Что означает в данном случае свобода? Свобода извергать семя на лицо и грудь жене? Свобода заставлять её мастурбировать передо мной, делить её плоть с другими мужчинами и женщинами? Двести пятьдесят лет – это очень большой срок, мистер Ковач. Достаточно для того, чтобы рассудок оказался заражён самыми разнообразными грязными, похотливыми фантазиями, щекочущими гормоны каждой новой оболочки. И это при том, что более чистые чувства становятся чище и благороднее. Можете ли вы представить, что происходит с эмоциональными узами за такой долгий срок?

Я раскрыл было рот, но Банкрофт поднял руку, призывая к молчанию. Я подчинился. Не каждый день приходится выслушивать излияния души, насчитывающей несколько столетий, а из Банкрофта сейчас лились слова.

– Нет, – ответил он на свой вопрос. – Сколько вам лет? Подобно тому, как ваше общество слишком молодо, чтобы постичь жизнь на Земле, так и ваш жизненный опыт не может подсказать, что значит любить одного и того же человека в течение двухсот пятидесяти лет. В конце концов, если человек выдержит, если сможет пройти ловушки скуки и самодовольства, то, что у него останется, будет не любовью. Скорее это что-то вроде благоговения. Так как же состыковать это уважение, это благоговение с грязными желаниями, испытываемыми плотью, которую носит в данный момент этот человек? Так вот, уверяю вас, сделать это невозможно.

– И взамен вы даёте выход эмоциям, общаясь с проститутками?

Усмешка вернулась на лицо Банкрофта.

– Не хочу сказать, что я горжусь собой, мистер Ковач. Но нельзя прожить так долго, не принимая себя в каждой грани, какой бы нелицеприятной она ни была. Продажные женщины были, есть и будут. Они удовлетворяют потребность рынка и получают соответствующее вознаграждение. А я таким образом очищаюсь.

– Ваша жена знает об этом?

– Разумеется. И уже в течение долгого времени. Оуму сообщила, что вы в курсе случившегося с Лейлой Бегин. С тех пор Мириам здорово поостыла. Уверен, у неё самой тоже есть приключения.

– Насколько вы в этом уверены?

Банкрофт нетерпеливо махнул рукой.

– Разве это имеет значение? Я не слежу за каждым шагом своей жены, если вас это интересует, но я её хорошо знаю. У неё, как и у меня, есть аппетит, и она должна его удовлетворять.

– И вас это нисколько не беспокоит?

– Мистер Ковач, меня можно обвинить во многом, но только не в лицемерии. Это лишь зов плоти, и ничего больше. Мы с Мириам всё прекрасно понимаем. А сейчас, поскольку этот разговор нас никуда не приведет, давайте, пожалуйста, вернёмся к делу. Помимо полной невиновности Элиотта, что ещё у вас есть?

В один миг я принял решение, подсказанное инстинктом, находящимся за пределами сознания. Я покачал головой.

– Больше ничего.

– Но будет?

– Да. Ортегу можно списать на оболочку Райкера, однако остается Кадмин. Кадмин охотился не за Райкером. Ему был нужен именно я. Тут что-то есть.

Банкрофт удовлетворённо кивнул.

– Вы собираетесь поговорить с Кадминым?

– Если позволит Ортега.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что полиция изучит съёмки со спутников, имеющих отношение к тому, что произошло в Окленде сегодня утром. То есть, скорее всего, ей удастся идентифицировать меня с человеком, выходившим из клиники. Наверняка в этот момент что-то висело в небе. Не думаю, что в этом случае Ортега будет расположена помогать.

Банкрофт позволил себе ещё одну сдержанную усмешку.

– Вы очень проницательны, мистер Ковач. Но вам нечего опасаться с этой стороны. Клиника «Вей» – то немногое, что вы от неё оставили, – упорно не желает предоставлять ленты внутренних видеосъёмок и не собирается никого ни в чем обвинять. Она боится предстоящего расследования больше вас. Конечно, остается открытым вопрос, не попытается ли клиника свести с вами счеты лично.

– Ну а заведение Джерри?

Пожатие плечами.

– То же самое. После смерти владельца на первый план вышел коммерческий интерес.

– Очень мило.

– Рад, что вы это оценили. – Банкрофт встал. – Как я уже сказал, утро выдалось очень загруженным, и переговоры ни в коей мере нельзя считать завершившимися. Я буду очень признателен, если в будущем вы несколько умерите свои опустошительные налёты. Они обходятся весьма недёшево.

Поднявшись на ноги, я на мгновение увидел в подсознании отблески пожаров Инненина, услышал предсмертные крики, и вдруг изящный экивок Банкрофта показался мне тошнотворно-гротескным, напоминающим антисептические слова из отчётов генерала Макинтайра о потерях: «…оправданная цена за овладение побережьем Инненина…» Подобно Банкрофту, Макинтайр был человеком могущественным. А когда могущественные люди говорят об оправданных ценах, можно быть уверенным только в одном: платить будет кто-то другой.

Глава семнадцатая

Полицейский участок на Фелл-стрит располагался в непритязательном здании, выстроенном в стиле, как я предположил, марсианского барокко. Трудно определить, проектировалось ли оно с самого начала под участок, или же его переоборудовали впоследствии. Сооружение могло бы быть настоящей крепостью. В облицованных красным гранитом стенах были проделаны высокие узкие амбразуры. Окна с тонированными стёклами защищали неприметные утолщения с генераторов силовых полей. Шероховатая поверхность стен в свете утреннего солнца алела кровью. Я так и не смог прийти к заключению: ступени, ведущие к входу под аркой, специально сделаны неровными или они стёрлись от времени.

Как только я вошёл внутрь, меня тотчас же охватило странное спокойствие. Решив, что это инфразвук, я окинул взглядом отбросы человеческого общества, покорно ждущие на скамейках. Если это были арестованные подозреваемые, то вели они себя на удивление невозмутимо. Сомневаюсь, что подобное поведение объясняется воздействием безмятежных росписей на стенах. Я пересёк разноцветную полоску света, падающую из окна, прошёл мимо небольших групп людей, беседующих на пониженных тонах, более подходящих библиотеке, нежели правоохранительному учреждению, и приблизился к столику дежурного. Увидев меня, дежурный сержант мило заморгал – по-видимому, инфразвук действовал и на него.

– Мне нужна лейтенант Ортега, – сообщил я. – Из отдела органических повреждений.

– Как вас представить?

– Передайте, её спрашивает Элиас Райкер.

Краем глаза я заметил, что другой полицейский при звуках этого имени вздрогнул, но промолчал. Дежурный сержант, поговорив по телефону, выслушал ответ и повернулся ко мне.

– Сейчас она кого-нибудь пришлет. Вы вооружены?

Кивнув, я сунул руку во внутренний карман куртки, чтобы достать «Немекс».

– Пожалуйста, передавайте оружие осторожно, – благожелательно улыбнувшись, добавил сержант. – Программное обеспечение системы безопасности очень чувствительное, и если вы сделаете резкое движение, вас оглушат.

Перемещая руку с черепашьей скоростью, я достал «Немекс» и положил его на стол, затем отстегнул от руки нож «Теббит». Когда я закончил, дежурный сержант блаженно улыбнулся.

– Благодарю вас. Оружие будет возвращено при выходе из здания.

Не успел он договорить фразу, как из двери в дальнем углу зала появились двое подручных Ортеги и быстрым шагом направились к столу. Их лица искажало одинаково яростное выражение. Судя по всему, за такое короткое время инфразвук ещё не успел на них подействовать.

«Ирокезы» шагнули ко мне, намереваясь схватить за руки.

– Не надо, – предупредил я.

– Эй, послушайте, этот человек не арестован, – вмешался дежурный сержант.

Один из полицейских, бросив на него взгляд, презрительно фыркнул. Другой молчал и смотрел на меня так, будто давно не ел сырого мяса. Я безмятежно улыбнулся. После встречи с Банкрофтом я вернулся в «Хендрикс» и проспал почти двадцать часов подряд. Я отдохнул, находился на нейрохимическом взводе и испытывал сердечную неприязнь к представителям власти, которой гордилась бы сама Куэлл.

Наверное, это было заметно. «Ирокезы» отказались от попыток обыска, и мы втроём поднялись на четвёртый этаж, в тишине, нарушаемой только поскрипыванием древнего лифта.

Кабинет Ортеги был с одним из тех высоких узких окон – точнее, его нижней половиной, отсечённой потолком. По-видимому, оставшаяся часть была в помещении сверху и выглядела там, как взмывающая ракета. Наконец я увидел признаки того, что здание было перестроено. На остальных стенах-экранах кабинета отображался тропический закат над морем и островами. Сочетание тонированного стекла окна и заката наполняло кабинет мягким оранжевым светом, в котором виднелись кружащие пылинки.

Лейтенант сидела за массивным деревянным столом, словно зверь в клетке. Поставив подбородок на руку, с силой прижавшись голенью и коленом к краю стола, она изучала данные на экране допотопного переносного компьютера. Помимо компьютера, на необъятном столе были лишь видавший виды крупнокалиберный «Смит-Вессон» да пластиковый стаканчик кофе с нетронутой нагревательной полоской. При нашем появлении Ортега подняла голову и кивком отпустила сотрудников.

– Присаживайтесь, Ковач.

Оглянувшись по сторонам, я увидел у окна стул и придвинул его к письменному столу. Вечерний свет, заливавший кабинет, сильно меня смущал.

– Вы часто работаете в ночную смену?

Ортега сверкнула глазами.

– Это ещё что за шутка?

– Да ничего такого. – Я развёл руками, указывая на предзакатные сумерки. – Просто подумал, что вы поэтому так настроили стены. Знаете, на дворе десять часов утра.

– А, вот оно что, – проворчала Ортега, пробегая взглядом по изображению на стенах. Определить в свете тропического заката было трудно, но я решил, что глаза у неё серо-зелёные, как море рядом с водоворотом.

– Просто оборудование рассинхронизировалось. Управление полиции в Эль-Пасо по дешевке приобрело устройство имитации окружающей среды. Время от времени оно выкидывает подобные фокусы.

– Нелегко вам приходится.

– Да, иногда я его отключаю, но неоновые полоски… – Она вдруг резко вскинула голову. – Что со мной, мать твою? Ковач, вы отдаете себе отчёт, насколько сейчас близки к тому, чтобы отправиться на хранение?

Сблизив большой и указательный пальцы, я посмотрел на Ортегу сквозь щёлочку.

– Насколько я слышал, от этого меня отделяют только показания клиники «Вей».

– Не волнуйтесь, мы сможем обойтись и без них. Вчера утром в семь часов сорок три минуты вы вышли из дверей клиники – это зафиксировали спутники наблюдения.

Я молча пожал плечами.

– И не думайте, что ваш дружок маф сможет до бесконечности вас покрывать. Водитель лимузина клиники «Вей» рассказывает интересные вещи об угоне его машины и настоящих смертях. Быть может, он и про вас что-нибудь скажет.

– Вы конфисковали лимузин? – небрежным тоном спросил я. – Или клиника потребовала вернуть его до того, как вы успели провести тесты?

Рот Ортеги превратился в тонкую полоску. Я кивнул.

– Так я и думал. А водитель, полагаю, не скажет ни слова до тех пор, пока его не ткнет клиника.

– Послушай, Ковач. Я буду давить и давить, и рано или поздно что-нибудь треснет. Это лишь вопрос времени, ублюдок. Вбей себе в голову.

– Завидное упорство, – заметил я. – Какая жалость, что вы не подошли с ним к делу Банкрофта.

– Нет никакого дела Банкрофта, мать твою!

Вскочив на ноги, Ортега с силой ударила ладонями по столу, щурясь от бешенства и отвращения. Я ждал с натянутыми до предела нервами. Интересно, а не случаются ли в управлении полиции Бей-Сити с подозреваемыми разного рода травмы, как это происходит в некоторых других правоохранительных учреждениях, где мне довелось побывать? В конце концов лейтенант шумно выдохнула и медленно, расслабляя сустав за суставом, опустилась в кресло. Гнев схлынул с лица, но отвращение осталось, задержавшись в тонких складках у глаз и в поджатых полных губах. Ортега посмотрела на свои ногти.

– Вам известно, что мы нашли вчера в клинике «Вей»?

– Человеческие органы, предназначенные для поставки на чёрный рынок? Программы виртуальных пыток? Или вам не дали побыть там достаточно долго?

– Мы обнаружили в клинике семнадцать трупов с сожжённой памятью больших полушарий. Все эти люди были безоружны. Семнадцать убитых, умерших настоящей смертью.

Она снова посмотрела на меня. Выражение отвращения не исчезало.

– Извините за то, что я никак не отреагировал на ваши слова, – холодно произнес я. – Когда я носил форму, мне довелось видеть кое-что и похуже. Точнее, я сам совершал гораздо более страшные поступки, когда воевал от имени Протектората.

– Это была война.

– О, пожалуйста, не надо!

Ортега промолчала. Я нагнулся к ней.

– И не говорите, что вы переживаете из-за этих семнадцати человек. – Я указал на свое лицо. – Вот что вас беспокоит. Вы боитесь, как бы кто-нибудь не порезал вот это.

Ортега помолчала, погружённая в размышления, затем выдвинула ящик стола и достала пачку сигарет. Она машинально предложила и мне, но я, сделав над собой усилие, решительно покачал головой.

– Я бросил.

– Вот как? – В голосе Ортеги прозвучало искреннее удивление. Достав сигарету, она закурила. – Очень хорошо. Я приятно удивлена.

– Да, Райкер тоже будет рад, когда вернётся с хранения.

Ортега посмотрела сквозь облако дыма, затем, бросив пачку в ящик, с силой задвинула его ладонью.

– Что вы хотите? – уже спокойным тоном спросила она.

Склад предварительного задержания находился пятью этажами ниже, в подвале, где проще поддерживать постоянную температуру. По сравнению с центром хранения психической информации он напоминал общественную уборную.

– Не вижу, какой от этого может быть толк, – заметила Ортега, пока мы шли за зевающим сотрудником склада вдоль стальных стеллажей к ячейке номер 30896.– Что сможет рассказать вам Кадмин такого, о чем он ещё не говорил?

– Посмотрим.

Остановившись, я обернулся к ней, разведя руки. В узком проходе между стеллажами мы оказались неуютно близки. Произошло какая-то химия, и в геометрии позы Ортеги внезапно появилось что-то жидкое, что-то опасно тактильное. Я почувствовал, как у меня пересыхает во рту.

– Я… – начала было она.

– Номер 30896,– окликнул нас сотрудник, извлекая из ячейки большой тридцатисантиметровый диск. – Это то, что вам нужно, лейтенант?

Ортега поспешила к нему.

– Да, оно самое, Мики. Можешь устроить виртуалку?

– Разумеется. – Мики ткнул большим пальцем в сторону одной из спиральных лестниц, которые через равные промежутки разрывали ряды стеллажей. – Поднимитесь в пятую кабинку и подцепляйте электроды. Надо подождать минут пять.

– Суть дела в том, – сказал я, когда мы загремели по металлическим ступеням, – что вы из полиции. Кадмин вас знает, он постоянно натыкался на вас в течение своей профессиональной жизни. Это является частью того, чем он занимается. Я же ему незнаком. Если он не покидал пределы Солнечной системы, высока вероятность, что ему не приходилось встречаться с посланником. А там, где я побывал, о Корпусе рассказывают страшные истории.

Обернувшись, Ортега скептически посмотрела на меня.

– Вы собираетесь его запугать? Дмитрия Кадмина? Не думаю, что у вас что-либо получится.

– Он будет выведен из равновесия, а в таком состоянии люди непроизвольно выбалтывают разные вещи. Не забывайте, этот тип выполнял заказ человека, желающего моей смерти. И этот человек боится меня до смерти. По крайней мере так выглядит со стороны. Возможно, какая-то часть страха передалась и Кадмину.

– И это должно убедить меня, что Банкрофта всё-таки убили?

– Ортега, не имеет никакого значения, верите ли вы в это или нет. Мы уже всё выяснили. Вы хотите, чтобы оболочка Райкера как можно быстрее вернулась в целости и сохранности в резервуар, подальше oт опасности. Чем скорее мы выясним обстоятельства смерти Банкрофта, тем быстрее это произойдет. И я с гораздо меньшей вероятностью получу существенные органические повреждения, если не буду бродить на ощупь в темноте. То есть если вы мне поможете. Вы ведь не хотите, чтобы после следующей перестрелки эту оболочку пришлось списать в утиль?

– После следующей перестрелки?

Потребовалось почти полчаса жарких споров, чтобы вколотить в Ортегу осознание наших новых отношений, пока полицейский у неё в душе не сдался окончательно.

– Я имел в виду то, что произошло в «Хендриксе», – поспешно сымпровизировал я, проклиная химические последствия близкого контакта с Ортегой, подорвавшие моё внутреннее равновесие. – Если помните, тогда я получил несколько хороших ссадин. А могло бы быть значительно хуже.

Она окинула меня долгим взглядом через плечо.

Система виртуального допроса размещалась в нескольких кабинках в глубине подвального этажа. Мики уложил нас с Ортегой на видавшие виды автоподстраивающиеся кушетки, медленно реагирующие на наши тела, подсоединил электроды и гипнофоны и наконец включил питание, проведя по двум панелям управления движением профессионального пианиста. Затем он уставился на заморгавшие экраны.

– Все каналы забиты, – выругался Мики через некоторое время, с отвращением откашливаясь. – Поставщики впихали нам какое-то мудрёное оборудование для проведения виртуальных совещаний, и теперь оно перегружает систему. Придётся подождать, пока кто-нибудь не освободит нам место. – Он посмотрел на Ортегу. – Эй, а это случайно не имеет отношения к делу Мери-Лу Хинчли?

– Угадал. – Ортега посмотрела на меня, приглашая присоединиться к разговору. Возможно, в качестве доказательства наших новых отношений. – В прошлом году береговая охрана выудила из моря одну девочку. Мери-Лу Хинчли. От тела почти ничего не осталось, но память полушарий удалось спасти. Её поставили на вертушку, и знаете, что выяснилось?

– Католичка?

– В самую точку. Метод «полной абсорбции» в работе? Да, первым делом появляется сообщение: «Перезагрузка запрещается по соображениям вероисповедания». Обычно подобные дела на этом и заканчиваются, но Эли… – Ортега осеклась. Сделала паузу. Начала заново. – Следователь, занимавшийся этим делом, решил копнуть глубже. Семейство Хинчли жило по соседству с ним, он знал девочку. Не так чтобы очень хорошо. – Она пожала плечами. – В общем, он не остановился.

– Похвальное упорство. Это был Элиас Райкер?

Ортега кивнула.

– Он целый месяц приставал к специалистам из криминалистической лаборатории. В конце концов тем удалось найти какие-то доказательства того, что тело выброшено из аэрокара. Отдел органических повреждений тоже провёл расследование и установил, что обращение в католицизм состоялось меньше чем за десять месяцев до смерти. Причем у Мери-Лу был дружок, закоснелый католик, но при этом специалист по информационным технологиям, который мог запросто подделать обет. Родители девушки, хотя формально и христиане, католиками не являются. Семья весьма состоятельная, у них целый шкаф оцифрованных предков, которых они ставят на проигрыватель по торжественным семейным датам. Наш отдел почти целый год вёл с ними виртуальные переговоры.

– Удар по резолюции номер 653, да?

– Точно.

Мы умолкли, уставившись в потолок над кушетками. Кабинка была выдута из одного комка полимерных волокон, словно мыльный пузырь; потом в ней прорезали лазером отверстия для дверей и окон и эпоксидным клеем приклеили отделку. На выгнувшемся дугой сером потолке не было ничего достойного внимания.

– Ортега, скажите мне вот что, – через какое-то время спросил я. – Тот «хвост», которого вы прикрепили во вторник, когда я отправился по магазинам, почему он оказался настолько хуже остальных? Его заметил бы и слепой.

Она ответила не сразу. Наконец неохотно отозвалась:

– Всё, что у нас было на тот момент. После того как вы выбросили одежду, надо было действовать очень быстро.

– Одежда. – Я зажмурился. – Ну конечно же! Вы пометили костюм? Всё так просто?

– Да.

Я вытащил из памяти первую встречу с Ортегой. Отделение загрузки управления исправительных учреждений, полет к вилле «Закат». Ускоренно прокрутил воспоминания вперед. Вот мы стоим на залитой солнцем лужайке рядом с Мириам Банкрофт. Ортега садится в аэрокар…

– Есть! – Я щёлкнул пальцами. – На прощание вы хлопнули меня по плечу. Не могу поверить, что я был настолько глуп.

– Передающий маячок, закрепленный с помощью клея на основе энзимов, – рассеянно подтвердила Ортега. – Размером с глаз мухи. Как мы предполагали, осенью вы не расстанетесь с пиджаком. Разумеется, когда вы выбросили одежду в мусорный контейнер, мы решили, что вы нас засекли.

– Нет. Вы мне льстите.

– Так, готово, – внезапно объявил Мики. – Дамы и господа, держитесь крепче, мы уже в трубе.

Погружение оказалось гораздо более грубым, чем я ожидал от правительственного учреждения, но не хуже виртуальных допросов, через которые мне пришлось пройти по постановлению суда на Харлане. Сначала гипноз, пульсирующие сонокоды, и вот унылый серый потолок резко озарился пестрыми мазками яркого света, а смысл покинул вселенную, подобно грязной воде, вытекающей в раковину. И я очутился…

Где-то в другом месте.

Оно простиралось вокруг, убегая от взора во всех направлениях, похожее на увеличенную до гигантских масштабов винтовую лестницу, по которой мы поднялись из подвала хранилища. Серо-стальное, каждые несколько метров утыканное какими-то вздутиями, похожими на соски, оно уходило в бесконечность. Небо над нами было таким же серым, лишь чуть светлее, с мечущимися облаками, смутно напоминающими решётки и древние замки́. Отличный психологический прием, правда, современные преступники знали, как выглядит замо́к, разве что благодаря памяти поколений.

Передо мной из пола мягко вырисовывалась серая мебель, подобная скульптуре из ртути. Сначала простой металлический стол, затем два стула рядом и ещё один напротив. Края и поверхности оставались жидко-гладкими, пока появлялись, и потом резко приобрели чёткие геометрические формы, отделившись от пола.

Рядом появилась Ортега – сначала бледный карандашный набросок женщины, дрожащие контуры и неуверенные тона. На глазах по её телу разлились пастельные цвета, движения стали более оформленными. Ортега повернулась ко мне, сунув руку в карман куртки. Я подождал, пока её образ окончательно не наполнится красками. Она достала из кармана пачку сигарет.

– Закурим?

– Нет, спасибо, я…

Только тут до меня дошло, насколько глупо беспокоиться о здоровье виртуального изображения. Взяв у Ортеги пачку, я вытряс одну сигарету. Ортега дала прикурить от своей допотопной бензиновой зажигалки, и первый глоток дыма, обжёгший лёгкие, оказался просто блаженством.

Я посмотрел на геометрически правильные узоры на небе.

– Это стандартная процедура?

– Более или менее. – Прищурившись, Ортега устремила взор вдаль. – Правда, разрешение чуть выше обычного. Кажется, Мики решил повыпендриваться.

За столом напротив появился Кадмин. Он узнал о нашем присутствии ещё до того, как виртуальная программа успела полностью раскрасить его. Кадмин вызывающе скрестил руки на груди. Если моё присутствие в комнате допросов и вывело его из равновесия, как мы рассчитывали, внешне это никак не проявилось.

– Лейтенант, это опять вы? – недовольно пробурчал Кадмин, когда программа создала его образ целиком. – Вам ведь известно, что резолюция ООН ограничивает максимальное время виртуальных допросов на одно задержание.

– Известно, но до разрешенного предела нам ещё очень далеко, – заверила его Ортега. – Кадмин, ты не хочешь присесть?

– Нет, благодарю вас.

– Я сказала – садись, мать твою!

В голосе лейтенанта прозвучали стальные нотки, и образ Кадмина, словно по волшебству, заморгав, исчез и появился уже сидящим за столом. У него на лице мелькнула мимолетная ярость, вызванная столь бесцеремонным перемещением, но тотчас же исчезла. Кадмин снова насмешливо скрестил руки на груди.

– Вы правы, так гораздо удобнее. Не желаете присоединиться?

Мы заняли места более традиционным способом. Я не отрывал взгляда от Кадмина. Мне впервые приходилось видеть нечто подобное.

Это был настоящий Лоскутный человек.

Большинство виртуальных систем создает образ человека по тем представлениям, которые хранятся у него в памяти. Затем запускается подпрограмма проверки подсознания, не позволяющая заблуждениям вылиться во что-то существенное. Так, например, я выхожу чуть более высоким и худощавым, чем на самом деле. Но в данном случае система, похоже, перерыла мириады различных представлений о себе, сложившихся у Кадмина за время общения с бесчисленными оболочками. Мне доводилось видеть что-то похожее, но только как демонстрацию возможностей программы. Как правило, человек быстро привыкает к оболочке, в которой живёт в настоящий момент, и это стирает воспоминания о предыдущих воплощениях. Мы все, в конце концов, часть физического мира.

Однако человек, находившийся передо мной, выглядел по-другому. У него было тело европейца-северянина, выше моей нынешней оболочки сантиметров на тридцать, но лицо составили из выбранных в случайном порядке разрозненных чёрт. Основа была негроидной – широкие скулы цвета чёрного дерева, но под глазами окраска кожи заметно светлела, образуя подобие маски, разделенной линией носа: бледно-медная – слева, безжизненно белая – справа. Нос, одновременно мясистый и орлиный, устроился точно посредине, между верхней и нижней половинами лица. Правая и левая стороны губ разительно отличались друг от друга, отчего рот в целом казался перекошенным. Длинные прямые черные волосы, зачесанные назад, на одном виске белели абсолютно бесцветной прядью. Руки, неподвижно лежащие на металлическом столе, оканчивались когтями, похожими на те, что я видел у драчуна-верзилы в «Городе утех», но пальцы были длинными и изящными. У Кадмина был пышный женский бюст, никак не вязавшийся с мускулистым мужским торсом. Поразительно зелёные глаза смотрели из глубоких глазниц. Кадмин освободился от обыденных представлений о физической плоти. В прежние времена он был бы шаманом; сейчас, в век новых технологий, он стал чем-то более значительным. Электронным демоном, злым духом, поселившимся в видоизмененном углероде и появляющимся для того, чтобы овладевать плотью и сеять хаос.

Из Кадмина получился бы отличный посланник.

– Надеюсь, мне не нужно представляться, – тихо произнес я.

Кадмин ухмыльнулся, обнажая маленькие зубки и аккуратный тонкий язычок.

– Если вы приятель лейтенанта, здесь предстоит заниматься только тем, что вам нравится. Виртуальность редактируется только у грубиянов.

– Кадмин, тебе знаком этот человек? – спросила Ортега.

– Надеетесь вытянуть из меня признание, лейтенант? – откинув голову, Кадмин мелодично рассмеялся. – О, как непродуманно! Это мужчина? А может быть, это женщина? Даже собаку можно научить говорить такие слова, если, конечно, использовать нужные транквилизаторы. К сожалению, в том случае, когда собака не оправдывает надежд и от неё избавляются, она, как правило, сходит с ума. Да, это может быть и собака. Вот мы, трое, сидим тут, три силуэта из электронной измороси, и вы говорите, словно персонаж дешёвой исторической драмы. У вас ограниченное представление об окружающем мире, лейтенант. Очень ограниченное. Где тот, кто сказал, что видоизмененный углерод освободит нас от клеток нашего тела? Где тот, кто сказал, что мы станем ангелами?

– Вот ты нам всё и объяснишь, Кадмин. У тебя в таких вещах большой профессиональный опыт, – рассеянно произнесла Ортега.

Вызванная виртуальной системой, у неё в руках, словно по волшебству, появилась длинная скрученная распечатка. Ортега лениво пробежала её взглядом.

– Посредник, боевик на службе триад, специалист по виртуальным допросам в корпоративных войнах – высококачественная работа. А я просто тупая полицейская, неспособная отличить свет от тени.

– Тут я с вами спорить не буду, лейтенант.

– Здесь написано, что ты трудился на концерн, производивший археологические раскопки на Большом Сырте. В твои обязанности входило запугивание мелких старателей, чтобы те отказывались от заявок на разработку участков. В качестве доводов ты вырезал их целыми семьями. Отличная работёнка. – Ортега отшвырнула распечатку, и та исчезла, растворившись на периферии виртуального образа. – Но сейчас мы взяли тебя тёпленьким, Кадмин. Цифровая информация системы внутреннего наблюдения отеля, документально подтвержденное одновременное ношение нескольких оболочек, обе памяти полушарий сейчас на хранении. Подобное наказывается стиранием. И даже если адвокатам удастся свести всё к непредумышленному злоупотреблению сбоем компьютера, к тому времени, как тебя выпустят из холодильника, Солнце превратится в красный карлик.

Кадмин улыбнулся.

– В таком случае зачем вы вытащили меня сюда?

– Кто тебя послал? – тихо спросил я.

– Собака заговорила!

Волка ли я слышу, заявляющего о своем гордом одиночестве

Воем, возносящимся к неизведанным звездам,

Или же это услужливое самомнение,

Звучащее в лае собаки?

Сколько тысячелетий пришлось

Мучить и терзать первого,

Чтобы отнять у него чувство собственного достоинства

И превратить в орудие,

Во второе?

Втянув дым, я кивнул. Подобно большинству обитателей Харлана, я более или менее знал наизусть «Стихи и прочие кривотолки» Куэлл. Они преподавались в школе вместо её более поздних и более весомых политических работ. (Большинство из них до сих пор считаются слишком радикальными для детей.) Перевод был отвратительный, но суть передавал правильно. Однако гораздо больше меня поразило то, что человек, не бывавший на Харлане, цитирует это мало кому известное произведение.

Я закончил стихотворение за Кадмина:

– «И как измерить расстояние от души до души? И кого винить в случившемся?»

– Вы пришли сюда, чтобы искать виновных, мистер Ковач?

– В том числе и для этого.

– Какая жалость.

– Ты ждал чего-то другого?

– Нет, – снова улыбнулся Кадмин. – Ожидание – наша первая ошибка. Я хотел сказать, какая жалость для вас.

– Возможно.

Он покачал огромной пегой головой.

– Можете не сомневаться. От меня вы не услышите никаких имен. Если вы хотите непременно найти виновных, полагаю, отдуваться придётся мне.

– Ты очень великодушен, но, наверное, забыл, что говорила Куэлл о «шестёрках».

– «Убивай их, не раздумывая. Но считай пули, ибо есть более достойные цели». – Кадмин фыркнул. – Вы угрожаете задержанному в здании полицейского управления, где записывается каждое произнесённое слово?

– Нет. Просто хочу, чтобы ты взглянул на вещи в перспективе. – Я стряхнул с сигареты пепел и посмотрел, как он погас, превратившись в ничто ещё до того, как долетел до пола. – Ты только марионетка; за нитки дёргает кто-то другой. Вот этого человека я и хочу уничтожить. Ты – ничтожество. На тебя я не стал бы тратить даже плевок.

Кадмин откинул голову назад. По мерцающим линиям в небе пробежала дрожь, подобная молнии, изображённой художником-кубистом. Отразившись в тусклом блеске металлического стола, она, казалось, на мгновение прикоснулась к пальцам Кадмина. Когда он поднял на меня голову, в его глазах светилось любопытство.

– Меня попросили убить тебя только в крайнем случае, если похитить по какой-то причине не удастся, – равнодушно произнес он. – Но теперь я тебя обязательно убью.

Ортега набросилась на Кадмина, не успел последний слог слететь с его языка. Стол, подёрнувшись рябью, исчез. Ударом ноги, обутой в высокий ботинок, лейтенант свалила Кадмина со стула на пол. Тот перекатился набок и попытался подняться, но тот же самый ботинок попал ему в подбородок, снова отправляя на пол. Проведя языком по почти затянувшимся порезам на губах, я поймал себя на том, что не испытываю к Кадмину ни капли сочувствия.

Схватив Кадмина за волосы, Ортега приподняла голову. Благодаря тому же самому волшебству виртуальной системы, которая отправила в небытие стол, сигарета у неё в руке сменилась увесистой дубинкой.

– Я не ослышалась? – прошипела лейтенант. – Ты начинаешь нам угрожать, долбаный козёл?

– Жестокое обращение с подследственным…

– Ты совершенно прав, мать твою. – Ортега с силой ударила Кадмина дубинкой по скуле, рассекая кожу. – Жестокое обращение с подследственным в созданной полицией виртуальности, зафиксированное системами наблюдения. Правозащитники поднимут страшный шум, не так ли? Вот только знаешь что? Почему-то мне кажется, что эту ленту твои адвокаты постараются не трогать.

– Оставьте его в покое, Ортега.

Опомнившись, лейтенант отошла назад. У неё было перекошенное от злости лицо: она шумно вздохнула. Между нами и Кадминым, поморгав, снова появился стол; Кадмин уже сидел за ним без каких-либо следов побоев на лице.

– И ты тоже можешь считать себя трупом, – тихо произнес он.

– Да, не сомневаюсь. – В голосе Ортеги прозвучало презрение, по меньшей мере наполовину обращенное к ней самой. Постаравшись успокоить дыхание, она одёрнула куртку, хотя в этом и не было необходимости. – Как я уже говорила, к тому времени, когда у тебя появится такая возможность, в аду станет холодно. Впрочем, быть может, я тебя подожду.

– Неужели тот, кто тебя прислал, Кадмин, стоит всего этого? Ты молчишь, храня верность клиенту, или просто наложил в штаны от страха?

Вместо ответа Лоскутный человек скрестил руки на груди и посмотрел на меня так, будто я был пустым местом.

– Ковач, вы закончили? – спросила Ортега.

Я попытался встретиться глазами с устремлённым вдаль взглядом Кадмина.

– Кадмин, я работаю на очень влиятельного человека. Возможно, это твоя последняя надежда о чем-то договориться.

Ничего. Он даже не моргнул. Я пожал плечами.

– Тогда всё.

– Хорошо, – мрачно произнесла Ортега. – Потому что пребывание в обществе этого куска дерьма начинает действовать на мою обычно очень терпимую натуру. – Она помахала рукой у Кадмина перед носом. – До встречи, долбаный козёл.

Кадмин повернулся к ней, и его рот исказила едва заметная, но очень неприятная ухмылка. Мы вышли.

Мы вернулись на четвёртый этаж. Стены кабинета Ортеги были покрыты ослепительными отблесками белого песка под высоким полуденным солнцем. Я невольно зажмурился, спасаясь от яркого света, а Ортега, пошарив в ящике письменного стола, достала две пары солнцезащитных очков.

– Ну и что вы узнали?

Я поправил очки на переносице. Они были неудобными, оправа слишком маленькая.

– Почти ничего, если не считать, что у Кадмина не было приказа убивать. Кто-то хотел просто поговорить. Вообще-то я и сам дошёл до этого. Ведь в противном случае Кадмин спалил бы мою память полушарий в вестибюле «Хендрикса». То есть это означает, что кто-то хотел о чем-то со мной договориться в обход Банкрофта.

– Или кто-то хотел допросить вас с пристрастием.

Я покачал головой.

– О чём? Я только что прибыл на Землю. Это не имеет смысла.

– А если это связано с Корпусом чрезвычайных посланников? Какой-нибудь давнишний должок? – Ортега помахивала рукой, словно выдавая различные предположения. – Кто-то имеет на вас зуб?

– Нет. Через это мы прошли, ещё когда орали друг на друга у меня в номере. Есть люди, которые с радостью расправились бы со мной, но никто из них не живёт на Земле. И ни у кого нет такого влияния, чтобы выйти за пределы своей системы. А насчет Корпуса я не могу сказать ничего, чего бы не нашлось в открытых архивах. Это было бы чересчур большим совпадением. Нет, всё дело в Банкрофте. Кто-то хотел принять участие в представлении.

– Тот, кто его убил?

Опустив голову, я посмотрел на Ортегу поверх тёмных стёкол.

– Значит, вы мне верите.

– Не совсем.

– Ну же, бросьте!

Но Ортега меня не слушала.

– Я хочу узнать, – задумчиво промолвила она, – почему Кадмин в конце концов переменил свою линию. Понимаете, с тех пор, как его загрузили в воскресенье вечером, мы мурыжили его раз десять. И он впервые хотя бы косвенно подтвердил, что в тот вечер был в «Хендриксе».

– Кадмин не признался в этом даже своим адвокатам?

– Мы не знаем, о чем он с ними говорил. Его интересы представляют крупные акулы из Улан-Батора и Нью-Йорка. Заоблачные гонорары. Приносят на каждую встречу с клиентом устройство постановки помех. На лентах системы наблюдения один шум.

Я удивлённо поднял брови. На Харлане виртуальные юридические процедуры обязательно отслеживаются. Устройства для помех не разрешается использовать никому, сколько бы денег ни стояло за этим человеком.

– Кстати, раз уж речь зашла об адвокатах Кадмина – они здесь, в Бей-Сити?

– Вы хотите сказать, физически? Да, они занимаются делами округа Марин. Один из партнёров фирмы взял напрокат оболочку. – Ортега презрительно скривила губы. – В наши дни физическая встреча считается показателем класса. Лишь мелкие конторы ведут дела по проводам.

– И как зовут этот «костюм»?

Последовала короткая пауза, она не выдавала имя.

– Сейчас для нас главное – Кадмин. Не уверена, можем ли мы пойти так далеко.

– Ортега, мы пойдем до самого конца. Мы об этом договорились. В противном случае мне придётся вести расследование на свой страх и риск, подставляя прекрасное личико Элиаса под новые удары.

Ортега помолчала.

– Его фамилия Резерфорд, – наконец сказала она. – Вы хотите поговорить с ним?

– В настоящий момент я готов поговорить с кем угодно. Быть может, я выразился недостаточно ясно. Я иду по остывшему следу. Банкрофт тянул полтора месяца, прежде чем нанять частного следователя. Кадмин – всё, что у меня есть.

– Кийт Резерфорд – это пригоршня легкоплавкой смазки. От него вы добьётесь не больше, чем от Кадмина в подвале. К тому же как, чёрт побери, я должна вас представить, Ковач? «Привет, Кийт, это тот самый частный детектив, которого твой клиент пытался замочить в воскресенье. Он хочет задать тебе пару вопросов». Да Резерфорд не скажет ни слова.

Тут она была права. Я помолчал и задумчиво уставился в море.

– Ну хорошо, – наконец медленно произнес я. – Мне нужно поговорить с ним лишь пару минут. А что если вы представите меня Элиасом Райкером, вашим напарником из отдела органических повреждений? В конце концов, я ведь и так почти он.

Сняв линзы, Ортега помолчала.

– Вы шутите?

– Нет. Ищу реальный подход. Резерфорд ведь из Улан-Батора, так?

– Из Нью-Йорка, – натянуто поправила Ортега.

– Ладно, из Нью-Йорка. Так он, скорее всего, до недавнего времени даже не слышал ни про вас, ни про Райкера.

– Весьма вероятно.

– Так в чем же проблема?

– А в том, Ковач, что мне это не нравится.

Опять наступила тишина. Уставившись в пол, я тяжело вздохнул, наполовину деланно, наполовину по-настоящему. Затем, в свою очередь сняв очки, я посмотрел на Ортегу. Её чувства отображались на лице, как на дисплее. Безотчётный страх перезагрузок и всё из него вытекающее; маниакальный материализм, судорожная вера в реальность тела, загнанная в угол.

– Ортега, – тихо произнес я, – я – это не он. Я не пытаюсь быть им…

– Да ты даже близко не можешь с ним сравниться! – отрезала она.

– Мы говорим только о перевоплощении на пару часов.

– И всё?

Она произнесла это голосом, твёрдым как сталь, и быстро надела очки, чтобы я не видел навернувшиеся на глаза слезы.

– Ладно, – кашлянув, заявила Ортега. – Представлю тебя Резерфорду. Не вижу в этом смысла, но я сделаю, как ты сказал. И что дальше?

– Трудно сказать. Мне придется импровизировать.

– Как это ты делал в клинике «Вей»?

Я небрежно пожал плечами.

– Методика чрезвычайных посланников определяется окружающей обстановкой. Я не могу реагировать на событие, пока оно не произошло.

– Ковач, я не хочу новой кровавой бойни. Это портит статистические отчёты нашего управления.

– Если и будет какое-то насилие, начну его не я.

– Гарантия хилая. Ты хоть представляешь, что именно будешь делать?

– Я буду говорить.

– Только говорить? – недоверчиво посмотрела на меня Ортега. – И всё?

Я водрузил на нос неудобные очки.

– Иногда этого достаточно.

Глава восемнадцатая

Первого адвоката я встретил, когда мне исполнилось пятнадцать. Это был тщедушный человечек, специалист по защите несовершеннолетних преступников. Он представлял мои интересы в суде, и весьма неплохо. Против меня выдвинули обвинение в нанесении незначительных органических повреждений сотруднику полиции Ньюпеста. Адвокат с недальновидной терпеливостью добивался условного освобождения и одиннадцати минут принудительного виртуального психиатрического лечения. Когда мы вышли из зала суда, он взглянул на моё, судя по всему, самодовольное и наглое лицо и грустно кивнул, словно получив подтверждение худших опасений насчёт смысла жизни. После чего адвокат развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Я сразу же забыл его фамилию.

Вскоре я попал в подростковую банду Ньюпеста, и подобные знакомства были полностью исключены. Члены банд прекрасно разбирались в компьютерной сети и писали собственные программы виртуального взлома или выменивали их у малолеток вдвое моложе на низкосортную виртуальную порнуху, скачанную из «паутины». Поймать их с поличным было непросто, и правоохранительные органы Ньюпеста предпочитали не трогать банды. Междоусобные войны были опутаны множеством строгих ритуалов и исключали участие посторонних. В тех редких случаях, когда разборки выплёскивались за пределы замкнутого мира банд и задевали простых граждан, следовали быстрые и жестокие карательные рейды. После этого парочка главарей оказывалась на хранении, а остальные члены банд получали хорошую взбучку. К счастью, я не успел подняться на вершину преступной иерархии, и меня на хранение не отправляли. Поэтому в следующий раз я попал в зал суда, когда разбиралось «Дело Инненина».

У адвокатов, которых я там увидел, с тем, который защищал меня в пятнадцать лет, общего было столько же, сколько у огня из автоматического оружия с громкими звуками, издаваемыми в туалете. Хладнокровные, профессионалы до мозга костей, они настолько высоко поднялись по служебной лестнице, что, несмотря на военную форму, не подходили к настоящей перестрелке ближе чем на тысячу километров. Они акулами носились по холодному мраморному полу суда, решая единственную проблему: как провести чёткую линию между войной (массовым убийством людей, одетых в мундиры чужой армии), оправданными потерями (массовым убийством собственных солдат с существенной выгодой) и преступной неосторожностью (массовым убийством собственных солдат без ощутимой пользы). Я просидел в зале суда три недели, слушая, как адвокаты перемешивают доводы и факты в салат, и с каждым часом различия, в начале судебного разбирательства казавшиеся чёткими и ясными, становились всё более размытыми. Наверное, это говорит о том, что акулы прекрасно знали своё дело.

После такого слушание простых уголовных дел стало облегчением.

– Тебя что-то беспокоит? – спросила Ортега, искоса взглянув на меня.

Она опустила воздушный аппарат без опознавательных знаков на морскую гальку перед стеклянным фасадом конторы Прендергаста Санчеса, адвоката.

– Да так, просто задумался.

– Попробуй принять холодный душ и выпить спиртного. Мне помогает.

Кивнув, я протянул крохотную металлическую капельку, которую катал пальцами.

– Это законно?

Ортега отобрала капельку.

– Более или менее. Впрочем, жаловаться всё равно никто не будет.

– Замечательно. Теперь, для прикрытия, будет нужна твоя вступительная речь. Дальше я буду действовать сам. Ты говори, а я буду молча слушать. Начнём с этого.

– Отлично. Кстати, Райкер был таким же. Никогда не произносил два слова, если достаточно одного. А с преступниками – так вообще молча смотрел на них.

– Что-то в духе Мики Нозавы, да?

– Кого?

– Не важно.

Ортега перевела двигатели на холостой ход, и грохот гальки о днище затих. Я потянулся в кресле и откинул люк со своей стороны. Выбравшись из машины, я увидел мускулистого верзилу, решительно спускающегося по деревянным ступеням к нам. Он был в перчатках; в кобуре под мышкой болтался пистолет, словно выставленный напоказ. Наверняка это не адвокат.

– Спокойно, – вдруг произнесла Ортега. – Пока что мы действуем в рамках закона. Он нам ничего не сделает.

Спрыгнув с последней ступеньки, верзила мягко приземлился на пружинистые ноги. Ортега показала ему полицейский значок. Лицо верзилы вытянулось от разочарования.

– Полиция Бей-Сити. Мы хотим встретиться с Резерфордом.

– Машину здесь ставить запрещено.

– А я уже поставила, – спокойно ответила Ортега. – Не будем заставлять мистера Резерфорда ждать.

Наступило натянутое молчание, но она правильно оценила верзилу. Недовольно пробурчав что-то под нос, он указал на лестницу и последовал за нами, держась на почтительном расстоянии. Взбираться пришлось довольно высоко, и я с удовлетворением отметил, что Ортега, в отличие от меня, запыхалась. Мы пересекли скромную веранду, отделанную деревом той же породы, что и лестница, и прошли через стеклянные раздвижные двери в приёмную, обставленную, как гостиная. На полу лежали ковры, расшитые теми же узорами, что и моя куртка, а на стенах висели картины эмфатистов. Для посетителей стояло пять кресел.

– Чем могу вам помочь?

А вот это уже адвокат, никаких сомнений. В приёмную вошла ухоженная блондинка в свободной юбке и жакете, вальяжно засунув руки в карманы.

– Полиция Бей-Сити. Где Резерфорд?

Женщина бросила взгляд на нашего сопровождающего и, получив подтверждающий кивок, не стала требовать удостоверений.

– Боюсь, Кийт в настоящий момент занят. Он на виртуальной связи с Нью-Йорком.

– Что ж, придется его побеспокоить, – с обманчивой мягкостью произнесла Ортега. – Передайте, что с ним хочет встретиться детектив, арестовавший его клиента. Не сомневаюсь, он будет заинтересован.

– Вероятно, вам придётся подождать.

– Не придётся.

Женщины на мгновение скрестили взгляды; адвокат отвернулась первой. Она кивнула верзиле; тот с разочарованным видом вышел.

– Я посмотрю, удастся ли мне что-либо сделать, – ледяным тоном произнесла адвокат. – Будьте любезны, подождите здесь.

Мы стали ждать. Ортега подошла к окну от потолка до пола и стала разглядывать пляж; я осмотрел картины. Среди них оказались весьма неплохие. Нас обоих, в разное время и в разных местах, научили, как вести себя там, где есть системы наблюдения. Поэтому за те десять минут, пока Резерфорда извлекали из кабинета виртуальной связи, мы не обмолвились ни словом.

– Добрый день, лейтенант Ортега.

Хорошо поставленный голос напомнил Миллера из клиники «Вей». Отвернувшись от картины, висящей над камином, я увидел, что и оболочки у них чем-то похожи. Быть может, у адвоката она была чуть постарше, чем у Миллера, с более резкими патриархальными чертами лица, призванными моментально пробуждать уважение как у судей, так и у подсудимых. Но в целом то же самое атлетическое телосложение и приятная внешность.

– Чем обязан этому неожиданному визиту? – продолжал Резерфорд. – Надеюсь, вы не собираетесь тратить моё время впустую.

Ортега пропустила замечание мимо ушей.

– Это сержант Элиас Райкер, – сказала она, кивнув на меня. – Мистер Резерфорд, ваш клиент только что признался в попытке насильственного похищения и создал угрозу нанесения органических повреждений первой степени перед монитором. Не желаете взглянуть на ленту?

– Нисколько. А вы не желаете объяснить, почему находитесь здесь?

Резерфорд знал свое дело. Он едва отреагировал на слова лейтенанта, и все же я краем глаза кое-что заметил. Мой разум нырнул в пике.

Ортега облокотилась на спинку кресла.

– Для адвоката, представляющего интересы человека, которому грозит стирание, вы на удивление лишены воображения.

Резерфорд театрально вздохнул.

– Вы оторвали меня от очень важного разговора. Полагаю, у вас есть что-то существенное.

– Вам известно, что такое ретроассоциативное соучастие третьих лиц? – спросил я, не отрывая взгляда от картины.

Обернувшись, я увидел, что полностью завладел вниманием Резерфорда.

– Неизвестно, – натянуто произнес он.

– А жаль, потому что если Кадмин откинется, вы и остальные компаньоны Прендергаста Санчеса окажетесь под огнём. И, разумеется, если такое произойдет, – я пожал плечами, – охота будет разрешена без ограничений. Впрочем, возможно, она уже началась.

– Так, достаточно. – Резерфорд решительно поднёс руку к передатчику, закрепленному на лацкане пиджака, чтобы вызвать наш эскорт. – У меня нет времени, чтобы играть в дурацкие игры. Законодательного акта с таким названием нет, а вы начинаете испытывать моё терпение.

Я повысил голос.

– Я просто хотел узнать, на чьей вы будете стороне, Резерфорд, когда станет жарко. Законодательный акт есть. Преступление, караемое законом Объединённых Наций. В последний раз в суде подобное обвинение рассматривалось 4 мая 2207 года. Можете проверить сами. Мне пришлось долго копать, чтобы его найти, но в конце концов оно завалит вас всех. Кадмин это знает, поэтому и раскололся.

Резерфорд усмехнулся.

– Я так не думаю, детектив.

Я снова пожал плечами.

– И напрасно. Как я уже сказал, можете сами проверить. А потом решите, на чьей вы стороне. Нам понадобится помощь, и мы готовы за это платить. Если вы откажетесь, в Улан-Баторе полно юристов, которые за такую возможность пойдут на что угодно.

Усмешка едва заметно дрогнула.

– Вот и хорошо, подумайте на досуге. – Я кивнул в сторону Ортеги. – Вы найдете меня на Фелл-стрит, там же, где и лейтенанта. Элиас Райкер, связь с другими мирами. Обещаю вам, дело наклёвывается нешуточное, и обратного хода не будет.

Ортега подхватила мой намек так, будто занималась этим всю жизнь. Так подхватила бы его Сара. Оторвавшись от спинки кресла, она направилась к выходу.

– Ещё увидимся, Резерфорд, – лаконично бросила Ортега на прощание.

Мы вышли на веранду. Там нас ждал, скрестив руки на груди, ухмыляющийся верзила.

– А ты даже не думай об этом, – сказала Ортега.

Я ограничился тем, что кинул взгляд – такой, какой бы кинул на моём месте Элиас Райкер, – и стал спускаться следом за ней.

Когда мы вернулись в машину, Ортега включила экран и стала наблюдать за информацией, поступающей от жучка.

– Куда ты его спрятал?

– В картину над камином. В угол рамы.

– Ты же понимаешь, его сразу найдут, – буркнула Ортега. – К тому же суд всё равно не примет это в качестве доказательства.

– Знаю. Ты мне дважды говорила об этом. Главное другое. Если мы спугнули Резерфорда, он отреагирует немедленно.

– А ты полагаешь, мы его спугнули?

– Надеюсь.

– Так. – Ортега подозрительно посмотрела на меня. – А что такое это «ретроассоциативное соучастие третьих лиц», мать его?

– Понятия не имею. Я сам придумал.

Она удивлённо подняла брови.

– Не врешь?

– А ты клюнула, да? Знаешь, если бы меня, когда я это говорил, подключили к детектору лжи, я бы и его обманул. Метод посланников. Разумеется, Резерфорд быстро поймет, что его провели, но своё дело маленькая хитрость уже сделала.

– И какое же?

– Обеспечила поле деятельности. Ложь выводит противника из равновесия. Вынуждает действовать в непривычной обстановке. Резерфорд испугался, но когда я сказал о том, что Кадмин начнет говорить, он улыбнулся. – Я посмотрел через лобовое стекло машины на особняк, пытаясь сформулировать словами сигналы интуиции. – Услышав мои слова, Резерфорд испытал огромное облегчение. Вряд ли при обычном раскладе он бы это показал, но блеф сбил его с толку. А то обстоятельство, что ему известно нечто такое, чего не знаю я, явилось лучом стабильности. Это значит, что Резерфорду известно другое объяснение того, что Кадмин якобы сменил свою линию поведения. Ему известна истинная причина.

Ортега одобрительно хмыкнула.

– Весьма неплохо, Ковач. Тебе следовало бы работать в полиции. Ты обратил внимание на реакцию Резерфорда, когда я сообщила новости о поступке Кадмина? Он нисколько не удивился.

– Да. Он ждал этого. Или чего-то подобного.

– Да. – Ортега помолчала. – И вот этим ты зарабатываешь себе на жизнь?

– Время от времени. Дипломатические миссии, выполнение тайных поручений. На самом деле…

Я умолк, получив локтем в ребро. На экране монитора, подобно клубку огненно-голубых змей, раскрывались шифрованные сообщения.

– А вот и то, что нам нужно. Сеанс одновременной связи. Вероятно, Резерфорд общается с друзьями в виртуальном режиме, чтобы сэкономить время. Один, два, три – это в Нью-Йорк. Наверное, чтобы доложить своему руководству… Оп!

Экран, вспыхнув, погас.

– Кажется, наш жучок обнаружили, – заметил я.

– Ты прав. Вероятно, линия в Нью-Йорке с датчиком, проверяет жучков на том конце.

– Или та, что в Нью-Йорке, или какая-то из двух других.

– Да. – Побегав пальцами по кнопкам, Ортега вывела на экран коды вызовов. – Все три линии установлены через закрытые каналы. Потребуется какое-то время, чтобы выяснить адресатов. Не желаешь перекусить?

Ветерану Корпуса чрезвычайных посланников не подобает жаловаться на тоску по дому. Если её не выжгло обучение, с ней давно должны были расправиться долгие годы пересылки и загрузок по всему Протекторату. Чрезвычайные посланники являются гражданами призрачного государства Здесь-и-Сейчас, не терпящего двойного гражданства. Прошлое имеет значение как информация, которая может оказаться полезной.

Но я ощутил именно тоску по дому, когда мы вошли в ресторан «Летучая рыбка», и аромат соусов, которые я в последний раз пробовал в Миллспорте, опутал меня дружескими щупальцами. Терияки, поджаренный темпура и тонкий привкус мисо. Я застыл на пороге, вспоминая тот раз. Забегаловка на берегу, в которой мы с Сарой отсиживались и пережидали, пока уляжется шум от налета на биокорпорацию «Джемини». Мы не отрывали глаз от экранов с выпусками новостей и видеофона в углу, который должен был позвонить с минуты на минуту. Окна запотели, общество – молчаливые миллспортские рыбаки.

А задолго до этого были изъеденные молью бумажные фонарики у дверей заведения Ватанабе в Ньюпесте. Моя кожа скользкая и липкая от пота – из-за ветра, дующего с юга, со стороны джунглей, – а из больших зеркал на меня смотрят глаза, блестящие от тетрамета. И разговоры, более дешёвые, чем миска риса, – о былых стычках, о связях с бандами якудза, о билетах на север и дальше, о новых оболочках и новых мирах. Старик Ватанабе сидел на крыльце вместе с нами, слушая и никогда не вмешиваясь, покуривая трубку и время от времени разглядывая в зеркале своё европейское лицо – как мне казалось, всегда с некоторым удивлением.

Он никогда не рассказывал, откуда у него эта оболочка. Как и не отрицал, но и не подтверждал слухи о его похождениях в морской пехоте, в куэллистской мемориальной бригаде, в Корпусе чрезвычайных посланников. Один из взрослых членов банды утверждал, что видел, будто Ватанабе, вооруженный одной лишь трубкой, уложил на пол целую толпу Семипроцентных Ангелов. Другой, паренёк из городов на болоте, однажды притащил замусоленный обрывок ролика новостей якобы времён Войны поселений. Ролик был двумерный, поспешно снятый перед началом наступления, но сержанта, у которого корреспондент брал интервью, звали Й. Ватанабе. По тому, как он склонял голову набок, отвечая на вопросы, мы сразу решили, что это и есть наш знакомый. С другой стороны, фамилия Ватанабе распространена… К тому же парень, который рассказывал об уложенных на пол Ангелах, также утверждал, что переспал с наследницей семейства Харланов, когда та в поисках острых ощущений гуляла по трущобам. А уж в это-то точно никто не верил.

Однажды, в редкий вечер, когда я сидел у Ватанабе один и трезвый, я, сглотнув отроческую гордость, спросил у старика совета. Я несколько недель читал и перечитывал рекламные листовки вооружённых сил ООН, и мне был нужен толчок в какую-нибудь сторону.

Выслушав меня, Ватанабе усмехнулся, посасывая трубочку.

– И я должен дать тебе совет? – спросил он. – Поделиться с тобой мудростью, приведшей вот к этому?

Мы оба обвели взглядом крошечное заведение и расстилавшиеся за ним поля.

– Ну… да.

– Ну… нет, – решительно ответил старик, снова принимаясь за трубочку.

– Ковач?

Я моргнул и увидел перед собой Ортегу, она с любопытством смотрела мне в глаза.

– Ты собираешься что-то рассказать?

Печально улыбнувшись, я посмотрел на сияющие хромированной сталью столики.

– Наверное, нет.

– Кухня здесь хорошая, – заверила она, неправильно истолковав мой взгляд.

– Что ж, тогда давай поедим.

Ортега провела меня по коридорам на мостик. По её словам, «Летучая рыбка» была списанным воздушным тральщиком, купленным впоследствии каким-то океанографическим институтом. Затем институт или закрылся, или переехал на новое место, комплекс на набережной разорили, но кому-то пришла в голову мысль переоборудовать «Летучую рыбку» под ресторан и подвесить её в воздухе на высоте пятисот метров над заброшенными зданиями института. Время от времени воздушное судно аккуратно опускалось на землю, чтобы исторгнуть из чрева насытившихся посетителей и взять новых. Длинная очередь желающих выстроилась вдоль двух стен ангара, но Ортега помахала полицейским значком и, когда бывший тральщик в очередной раз опустился в ангар через открытую крышу, мы поднялись на борт первыми.

Я уселся за столик, закреплённый на полу на металлической ножке, и подобрал под себя ноги. Мостик окружало слабое мерцание силового поля, которое поддерживало температуру на терпимом уровне и укрощало шквалистый ветер до приятного бриза. Стены, выложенные шестиугольными прозрачными плитками, открывали вид на раскинувшееся внизу море. Я неуютно поёжился. От высоты у меня всегда кружилась голова.

– На нём следили за перемещениями китов, – заметила Ортега, указывая на корпус. – В те времена, когда такие учреждения ещё не могли позволить себе спутники. Разумеется, после Дня понимания всем сразу же захотелось говорить с китами. Представляешь, киты рассказали о марсианах больше, чем четыреста лет раскопок на Марсе! Господи, киты помнят, как те высадились на Землю! Так называемая «видовая память».

Ортега помолчала.

– Я родилась в День понимания, – вдруг ни с того ни с сего сказала она.

– Правда?

– Да. Девятого января. Меня назвали Кристиной в честь учёной из Австралии, специалиста по китам, работавшей в группе переводчиков.

– Здорово.

И вдруг до Ортеги дошло, с кем она разговаривает. Она небрежно пожала плечами.

– В детстве на такие вещи смотришь по-другому. Если честно, я хотела, чтобы меня назвали Марией.

– Часто сюда заглядываешь?

– Не очень. Но я решила: выходцу с Харлана тут понравится.

– Ты не ошиблась.

Подошедший официант голографическим фонариком высветил над столиком меню. Быстро пробежав взглядом перечень блюд, я выбрал наугад что-то вегетарианское.

– Ты не разочаруешься, – одобрила мой выбор Ортега. Она повернулась к официанту: – Мне того же самого. И сок. А что будешь пить?

– Воду.

Выбранные блюда на мгновение вспыхнули розовым цветом, и меню исчезло. Убрав ловким движением голографический фонарик в нагрудный карман, официант удалился. Ортега огляделась, ища нейтральную тему для разговора.

– Значит, у вас… м-м-м… на Миллспорте есть подобные заведения?

– Да, но только на земле. С летательными аппаратами у нас негусто.

– Вот как? – Она вежливо подняла бровь. – Миллспорт это ведь архипелаг, разве не так? Я полагала, воздушные корабли…

– Очевидный выход, если мало недвижимости? Конечно, в этом что-то есть, но, по-моему, ты кое-что забыла. – Я многозначительно поднял взгляд вверх. – Мы не одни.

Ортега поняла.

– Орбитальные станции? Они враждебно настроены?

– Хм… Скажем так: они капризные. Сбивают любой летательный аппарат больше вертолета. Никому не удалось ни забраться внутрь, ни приблизиться к ним, так что нет и возможности узнать, какие параметры в них запрограммированы. В общем, мы предпочитаем не рисковать и без особой необходимости в воздух не поднимаемся.

– Это значительно усложняет межпланетные перелеты.

Я кивнул.

– Ну да. Вот только межпланетных перелетов как таковых у нас нет. Других обитаемых планет в системе не существует, а мы ещё слишком поглощены изучением своего мира, чтобы заниматься освоением соседних. Правда, есть разведывательные зонды и обслуживающие челноки, летающие к орбитальным платформам. На них занимаются добычей редких элементов. К вечеру появляются два окна для запуска на экваторе, а на рассвете одна щель в районе полюса. Судя по всему, несколько станций сошли с орбиты и сгорели в атмосфере. Вот и образовались дыры. – Я помолчал. – А может быть, их кто-то сбил.

– Кто-то? Ты хочешь сказать, не марсиане?

Я развел руками.

– А почему бы и нет? Всё, найденное на Марсе, или разрушено до основания, или погребено под землёй. Или так искусно замаскировано, что мы десятилетиями смотрели и только не видели. То же самое можно сказать про большинство заселённых миров. Всё свидетельствует о том, что был какой-то конфликт.

– Но археологи утверждают, что это была гражданская война или колониальный захват.

– Да, верно. – Сложив руки на груди, я сел на место. – Археологи говорят то, что им приказывает Протекторат. В настоящий момент считается модным оплакивать трагедию марсианской цивилизации, развалившейся на части, скатившейся в варварство и полностью вымершей. Многозначительное предостережение наследникам. Ради блага всей цивилизации, не выступай против своих правителей.

Ортега беспокойно оглянулась по сторонам. Разговоры за соседними столиками затихли. Я продемонстрировал наблюдавшим лучезарную улыбку.

– Ты не против, если мы сменим тему разговора? – сухо спросила Ортега.

– Абсолютно ничего. Расскажи мне о Райкере.

Дискомфорт растворился в ледяном отчуждении. Положив руки на стол ладонями вниз, Ортега уставилась на них.

– Нет, лучше не надо, – помолчав, сказала она.

– Справедливо. – Некоторое время я не отрывал взгляда от туч, мечущихся по небу за силовым экраном, стараясь не смотреть на море под нами. – И всё же, кажется, что ты хочешь поговорить о нём.

– Как это по-мужски.

Подали заказ, и мы молча принялись за еду. Автокухня «Хендрикса» предлагала прекрасно сбалансированное питание, и несмотря на это я обнаружил, что проголодался как волк. Еда пробудила чувство голода, превышающее потребности желудка. Я выскреб содержимое тарелки до дна, когда Ортега не успела расправиться и с половиной.

– Еда ничего? – насмешливо спросила она после того, как я откинулся на спинку стула.

Я кивнул, стараясь прогнать воспоминания, связанные с блюдами из морепродуктов, но не желая пробуждать подготовку посланников – дабы не испортить ощущение сытости. Сидя здесь, глядя на чистые металлические поверхности бывшего тральщика и небо над головой, я ощущал нечто близкое к полному удовлетворению. Похожее чувство я испытал, когда Мириам Банкрофт оставила меня в полном истощении в номере «Хендрикса».

Пронзительно зазвонил телефон Ортеги. Достав аппарат из кармана, она ответила, поспешно дожевывая.

– Да? Угу. Угу, хорошо. Нет, мы пойдем. Вот как? Нет, оставь и его тоже. Так будет лучше. Да, спасибо, Зак. Я перед тобой в долгу.

Убрав телефон, Ортега вернулась к еде.

– Хорошие известия?

– Это зависит от того, с какой стороны смотреть. Наши ребята проследили два местных звонка. Один из них был сделан на ринг, здесь, в Ричмонде. Я знаю это место. Сейчас мы туда съездим.

– А другой?

Оторвав взгляд от тарелки, Ортега тщательно прожевала то, что было у неё во рту, и проглотила, запив соком.

– Второй звонок сделан домой Банкрофту. На виллу «Закат». Что скажешь по этому поводу?

Глава девятнадцатая

Ринг, про который говорила Ортега, находился на старом контейнеровозе, поставленном на прикол в северной части залива, напротив бесконечных рядов заброшенных пакгаузов. Судно имело не менее полукилометра в длину и было разделено на шесть хорошо различимых грузовых отсеков. Тот, что ближе к корме, похоже, был открыт. С воздуха корпус казался однотонно оранжевым, и я решил, что это ржавчина.

– Не верь глазам своим, – проворчала Ортега, когда мы делали круг, заходя на посадку. – Корпус покрыт слоем полимеров толщиной четверть метра. Теперь, чтобы утопить эту посудину, потребуется направленный взрыв.

– Каких же денег это стоило?!

Она пожала плечами.

– Нашлось кому помочь.

Мы приземлились на причал. Заглушив двигатели, Ортега навалилась на меня, осматривая палубу контейнеровоза, казавшуюся на первый взгляд пустынной. Я как мог подался назад, чувствуя себя неуютно и от прикосновения гибкого женского тела, и от переполненного желудка. Почувствовав моё движение, Ортега вдруг осознала, что сделала, и резко выпрямилась.

– Никого нет дома, – смущённо сказала она.

– Похоже на то. Быть может, всё же стоит зайти и взглянуть?

Мы вышли из машины, и на нас набросился ветер с залива, визитная карточка Бей-Сити. Мы поспешили к крытому алюминиевому трапу, ведущему на нос судна. Место было неуютно открытым, и я шёл, беспокойно оглядывая палубу и мостик корабля. Никакого движения. Я чуть прижал левую руку к бедру, удостоверившись, что фибергриповая кобура не соскользнула вниз, как это нередко происходит с дешёвыми моделями после двух дней носки. Нащупав «Немекс», я немного успокоился. Есть надежда, что если в нас начнут стрелять, я смогу ответить.

К счастью, не потребовалось. Мы без препятствий подошли к трапу. Вход перегораживала тонкая цепочка с прикреплённым объявлением от руки:

«РОЗА ПАНАМЫ»

БОЙ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ – 22.00

ПЛАТА ЗА ВХОД ДВОЙНАЯ

Подняв прямоугольник из тонкого металла, я с сомнением посмотрел на грубо выведенные буквы.

– Ты уверена, что Резерфорд звонил именно сюда?

– Как я уже говорила, не верь глазам своим, – сказала Ортега, снимая цепочку. – В настоящее время это особый шик. Чем проще, тем лучше. В прошлом сезоне здесь была неоновая вывеска, но сейчас и этого недостаточно. Таких крутых заведений всего три или четыре на планете. На ринге запрещено снимать – ни голосъемок, ни даже телевидения. Ну как, ты идешь?

– Странно.

Я последовал за Ортегой по трапу, вспоминая схватки, на которые ходил в молодости. На Харлане бои обязательно транслировались. Из всех развлекательных программ у них была самая большая аудитория.

– А разве у вас бои не популярны? – спросил я.

– Конечно, популярны. – Даже несмотря на искажающее гулкое эхо, я расслышал прозвучавшее в голосе Ортеги презрение. – Наоборот, такого рода зрелищ всегда маловато. Вот на этом и играют подобные забегаловки. Понимаешь, первым делом эти ребята создали «Кредо»…

– Какое «Кредо»?

– «Кредо чистоты» или что-то в таком духе. Кстати, тебе никогда не говорили, что перебивать других невежливо? Так вот, согласно этому «Кредо», если хочешь смотреть бой, его надо смотреть вживую. Никаких трансляций по сети. Это показатель класса. И поскольку количество мест в зале ограничено, спрос взлетает до небес. Билеты становятся очень соблазнительными, что делает их очень дорогими, что, в свою очередь, делает их ещё более соблазнительными. А тому, кто всё это устроил, остается только считать барыши.

– Ловко придумано.

– Да, очень ловко.

Дойдя до конца трапа, мы шагнули на открытую палубу и снова подставили себя холодному пронизывающему ветру. По обе стороны от нас возвышались крыши грузовых отсеков, похожие на гигантские стальные волдыри высотой по пояс, вскочившие на коже корабля. За дальней выпуклостью в небо вздымался мостик, казалось, не имеющий никакого отношения к палубе, на которой мы стояли. Двигались только цепи крана, слегка покачиваясь на ветру.

– Последний раз я была здесь, – сказала Ортега, повышая голос, чтобы перекрыть шум ветра, – из-за того, что тут поймали недоумка с первого канала Всемирной сети, пытавшегося пройти на поединок с имплантированным оборудованием для записи. Его выбросили в залив. Предварительно вырвав плоскогубцами имплантированную камеру.

– Очень мило.

– Как я уже говорила, это классное заведение.

– Лейтенант, вы нам льстите. Я даже не знаю, как вас благодарить. – Кашляющий голос донёсся из ржавых старинных громкоговорителей с рупором, установленных на двухметровых стойках вдоль поручней. Рука стремительно метнулась к «Немексу», а взгляд обежал периферию зрения так быстро, что стало больно. Едва заметно покачав головой, Ортега посмотрела вверх на мостик. Подсознательно договорившись действовать, мы оглядели палубу в противоположных направлениях, ища признаки жизни. Несмотря на напряжение, я ощутил прилив тепла, вызванный такой неожиданной согласованностью.

– Нет-нет, сюда, – произнес металлический голос, и на этот раз он донёсся из громкоговорителей на корме.

Я увидел, как тали одного из кормовых кранов вдруг с лязгом пришли в движение, судя по всему, поднимая что-то из открытого грузового отсека на мостик. Я крепче стиснул «Немекс». Над головой сквозь пелену облаков пробилось солнце.

Тали закончились массивным чугунным крюком, в изгибе которого стоял говоривший, сжимая в одной руке доисторический микрофон, а второй слегка придерживаясь за цепь. Одетый в не подходящий к месту серый костюм, трепещущий на ветру, мужчина свисал с цепи под опасным углом. Светлые волосы вспыхнули, поймав случайный луч солнца. Я прищурился, приглядываясь повнимательнее, чтобы быть уверенным. Оболочка синтетическая. И очень дешёвая.

Кран развернулся над изогнутой крышей грузового отсека, и синтетический мужчина легко спрыгнул на неё, улыбаясь.

– Элиас Райкер, – произнес он голосом, ничуть не смягчившимся без микрофона. Судя по всему, кто-то изрядно сэкономил на его голосовых связках. Мужчина покачал головой. – А мы-то надеялись, что больше никогда вас не увидим. Какая у нашего правосудия короткая память!

– Карнаж? – сказала Ортега, складывая руку козырьком, чтобы защитить глаза от солнечного света. – Это ты?

Отвесив поклон, синтетический мужчина убрал микрофон в карман пиджака и начал спускаться по покатой крыше отсека.

– Эмси Карнаж к вашим услугам, господа полицейские. Помилуй бог, а чем мы обидели вас сегодня?

Я молчал. Похоже, я должен был знать этого Карнажа, но пока что у меня было слишком мало информации, чтобы начать работать. Вспомнив слова Ортеги, я встретил приближающегося синтетика угрюмым отрешённым взглядом, надеясь, что достаточно похож на настоящего Райкера.

Дойдя до края крыши, синтетический мужчина спрыгнул на палубу. Вблизи я рассмотрел, что грубо сработаны не только его голосовые связки. Эта оболочка разительно отличалась от той, что была у Трепп до того, как я её спалил. Она вообще вряд ли имела право называться телом. У меня мелькнула мысль, не приобрел ли её Карнаж в какой-нибудь антикварной лавке. Жёсткие чёрные волосы походили на проволоку, силиконовая кожа лица стала дряблой и отвисла, на бледно-голубых глазах читалось клеймо изготовителя. Тело выглядело чересчур крепким, а в руках было что-то не так: они напоминали не столько конечности, сколько двух змей. Из манжет пиджака торчали гладкие безжизненные кисти. Синтетик протянул безликую руку, словно предлагая её изучить.

– Ну? – мягко спросил он.

– Обычная проверка, Карнаж, – пришла мне на помощь Ортега. – К нам поступило сообщение, что сегодня вечером на представлении будет взорвана бомба. Мы пришли посмотреть, в чем дело.

Карнаж рассмеялся дребезжащим смехом.

– Как будто вам есть до этого какое-то дело.

– Ну, как я сказала, – спокойно произнесла Ортега, – обычная проверка.

– Что ж, в таком случае приглашаю пройти внутрь. – Вздохнув, синтетик кивнул на меня. – Что с ним? Или во время хранения затерялась речевая функция?

Мы прошли на корму и оказались у глубокого колодца, образованного последним грузовым отсеком со снятой крышкой. Заглянув внутрь, я увидел круглый белый ринг, окружённый с четырех сторон идущими вверх рядами металлических и пластмассовых кресел. Вверху были подвешены гирлянды осветительного оборудования, но я не нашёл тарелок и шпилей антенн для передачи телеметрической информации. В середине площадки человек на коленях выводил рукой какой-то замысловатый узор. Услышав наши шаги, он поднял голову.

– Арабская вязь, – заметил Карнаж, перехватив мой взгляд. – Это связано с темой сегодняшнего поединка. В этом сезоне все бои называются по аналогии с карательными операциями Протектората. Сегодня будет Шария. Мученик десницы Господа против Десантника Протектората. Единоборство без оружия, ножи не длиннее десяти сантиметров.

– Другими словами, кровавая бойня, – сказала Ортега.

Синтетик пожал плечами.

– Этого желают зрители, а именно они платят деньги. Я отдаю себе отчёт, что теоретически возможно нанести смертельную рану десятисантиметровым лезвием. Но сделать это очень непросто. Как говорится, проверка боевых навыков. Сюда, пожалуйста.

Мы прошли по узкому коридору в трюм корабля. Замкнутое пространство наполнилось гулом наших шагов.

– Полагаю, сначала вы хотите осмотреть арены, – крикнул Карнаж, перекрывая эхо.

– Нет, давайте пройдем к резервуарам, – предложила Ортега.

– Вот как? – Судить по синтезированному голосу такого невысокого качества было трудно, но мне показалось, что Карнаж развеселился. – Лейтенант, вы точно ищете бомбу? По-моему, самым вероятным местом была бы арена…

– Карнаж, у тебя есть что прятать?

Обернувшись, синтетический мужчина недоумённо уставился на меня.

– Нет, что вы, детектив Райкер. В резервуары – так в резервуары. Кстати, поздравляю с возвращением дара речи. Как чувствовалось на хранении, холодно не было? Разумеется, вы, вероятно, не предполагали, что сами окажетесь там…

– Достаточно, – вмешалась Ортега. – Проводи нас к резервуарам, а болтовню оставь на вечер.

– Ну конечно. Мы рады оказать содействие правоохранительным органам. Как представители закона вы…

– Да-да. – Начиная терять терпение, Ортега оборвала словесный понос взмахом руки. – А теперь веди нас к резервуарам, мать твою.

Я вернулся к молчаливому убийственному взгляду.

Мы проехали к отсеку резервуаров в маленьком изящном вагончике с электромагнитным приводом. По пути попались ещё два переоборудованных грузовых отсека с такими же площадками, окруженными рядами кресел, но только с пластмассовым покрытием. Наконец мы прибыли на место и, выйдя из вагончика, прошли через обязательный шлюз ультразвуковой очистки. Массивная стальная дверь, гораздо более грязная, чем в центре хранения психической информации, распахнулась наружу, открывая белоснежно чистое помещение.

– Тут приходится расстаться с нашим образом, – небрежно бросил Карнаж. – Грубые примитивные технологии – это хорошо, когда речь идёт о том, чтобы ублажить публику, но за сценой… – Он обвел рукой сверкающее современное оборудование. – Как говорится, нельзя приготовить омлет, не разбив яйца.

В огромном носовом отсеке было прохладно. Освещение здесь – мрачное и тусклое, а оборудование – сделано по самому последнему слову техники. Если неярко освещённый мавзолей Банкрофтов в центре хранения психической информации мягким и воспитанным голосом говорил о богатстве, если зал загрузки оболочек центральной тюрьмы Бей-Сити стонал о минимальном финансировании, то хранилище «Розы Панамы» грубо ревело о силе. Вдоль переборок торпедами на толстых цепях висели заряженные трубы, подключённые к центральной системе наблюдения, которая располагалась в противоположном конце трюма. Толстые чёрные кабели соединений извивались по полу, словно питоны. Монитор взгромоздился на некое подобие алтаря, посвященного какому-то отталкивающему божеству в паучьем обличье. Мы прошли к нему по металлическому трапу, поднятому на четверть метра над застывшими в судорогах кабелями. Справа и слева за монитором блестели квадратными иллюминаторами два просторных резервуара, вмонтированные в дальнюю переборку. В правом резервуаре уже плавала оболочка, подсвеченная сзади, распятая на протянувшихся к ней кабелях, идущих от датчиков.

Мне показалось, что я попал в Андрический кафедральный собор в Ньюпесте. Подойдя к центральному монитору, Карнаж развернулся и раскинул руки, став похожим на оболочку в резервуаре у него за спиной.

– С чего желаете начать? Уверен, вы принесли с собой новейшее оборудование для обнаружения бомб.

Ортега пропустила слова мимо ушей. Приблизившись на пару шагов к резервуару, залитому холодным зеленоватым светом, она заглянула внутрь.

– Одна из сегодняшних потаскух?

Карнаж шмыгнул носом.

– Если отбросить словесную шелуху, то да. Но мне бы очень хотелось, чтобы вы поняли разницу между тем, что предлагают в грязных закутках на берегу, и вот этим.

– И мне тоже, – сказала Ортега, продолжая разглядывать плавающую в резервуаре оболочку. – В таком случае, где вы раздобыли вот это?

– А я откуда знаю? – Карнаж принялся демонстративно разглядывать пластиковые ногти на правой руке. – О, если вас это так уж интересует, у нас где-то должен быть торговый чек. Судя по её виду, я бы сказал, что оболочка от компании «Ниппон органикс». А что, это имеет какое-то значение?

Подойдя к стене, я тоже уставился на плавающую оболочку. Стройная, жилистая, смуглая, с раскосыми глазами, изящно приподнятыми в уголках, и пучком чёрных прямых волос, повисших в геле сгустком водорослей. Гибкие руки с длинными кистями художницы, но мускулатурой опытного бойца. Это было тело техногенного ниндзя, такое, о каком я мечтал в пятнадцать лет, трясясь от холода сырыми ньюпестскими ночами. Оно мало отличалось от той оболочки, что мне дали во время войны на Шарии. Приблизительно такую же я купил в Миллспорте с первой большой получки; в этой оболочке я познакомился с Сарой.

Я словно смотрел на себя в зеркало. На себя, которого создал где-то в сплетениях памяти, уходящих в раннее детство. Вдруг я почувствовал, что стою не с той стороны зеркала, сосланный в тело европейца.

Подойдя к резервуару, Карнаж похлопал ладонью по стеклу.

– Вы одобряете, детектив Райкер? – Я промолчал, и он продолжал: – Уверен, что одобряете. При вашей страсти к, скажем так, рукоприкладству. Но эти экземпляры особенные. Прочное шасси; кости из искусственно выращенных сплавов, соединены полимерными связками и сухожилиями, усилены стекловолокном; нейрохимия «Хумало»…

– У меня тоже есть нейрохимия, – вставил я, чтобы что-нибудь сказать.

– Про вашу нейрохимию мне известно, детектив Райкер. – Даже в голосе такого низкого качества я различил тихие, неприятные интонации злорадства. – Пока вы находились на хранении, мы всё тщательно изучили. Знаете, были даже разговоры о том, чтобы вас выкупить. Я имею в виду физическую оболочку. Были планы использовать её для показательных избиений. Разумеется, это происходило бы не по-настоящему; мы даже думать не смеем о том, чтобы устраивать в нашем заведении подобные вещи. Это ведь было бы уголовным преступлением. – Карнаж сделал драматичную паузу – Но затем мы пришли к выводу, что показательные избиения… м-м-м… не соответствуют духу заведения. Понимаете, это было бы снижением марки. У нас ведь происходят только настоящие поединки. А жаль, вы успели обзавестись таким количеством друзей, что народ бы валом валил.

Я не слушал его пустую болтовню, но вдруг до меня дошло, что настоящий Райкер был бы оскорблён подобными разговорами. Поэтому я, отвернувшись от резервуара, пригвоздил Карнажа к месту, как мне показалось, подобающим взглядом.

– Однако я отвлекся, – спокойно продолжал синтетик. – На самом деле я хотел сказать, что ваша нейрохимия рядом с тем, чем обладает эта система, всё равно что моё синтезированное кваканье по сравнению с голосом Анчаны Саломао. Здесь, – снова указал он на резервуар, – нейрохимия «Хумало», запатентованная компанией «Кейп нейроникс» лишь в прошлом году. Приближается к духовному уровню. В ней нет ни химических усилителей синаптических сигналов, ни сервомикросхем, ни вживленной логики. Эта система выращивается биологическим путем и откликается непосредственно на мысль. Только задумайтесь над этим, детектив Райкер. За пределами Земли такой ещё ни у кого нет, и Объединенные Нации подумывают о том, чтобы объявить десятилетнее эмбарго на поставки в колонии. Хотя лично я сомневаюсь в эффективности подобного…

– Карнаж, – нетерпеливо оборвала его Ортега. – А почему во втором резервуаре до сих пор нет оболочки?

– Сейчас мы этим и занимаемся.

Карнаж махнул рукой в сторону цепочки труб, идущих к левому резервуару. Оттуда донеслось ворчание каких-то мощных механизмов. Напрягая глаза в полумраке, я разглядел автоматический погрузчик, подкативший к ряду контейнеров. Машина перед нами замерла, и на крыше вспыхнул яркий прожектор. Вилки, протянувшиеся вперед, вынули из люльки в цепях одну трубу, одновременно с этим маленькие сервоустройства отсоединили кабели. Как только отделение закончилось, погрузчик чуть сдал назад, развернулся вокруг оси и покатил вдоль контейнеров к пустому резервуару.

– Процесс полностью автоматизирован, – высокомерно объяснил Карнаж. Только теперь я разглядел под резервуаром три круглых отверстия, напоминавших носовые порты для боевого огня на межпланетном дредноуте. Приподнявшись на гидравлических штангах, погрузчик аккуратно переместил привезённую трубу в среднее отверстие. Труба вошла впритык и развернулась приблизительно на девяносто градусов, после чего на ней захлопнулся стальной кронштейн. Выполнив работу, погрузчик опустился и заглушил двигатели.

Я не отрывал глаз от резервуара.

Мне показалось, прошло довольно много времени, но на самом деле операция заняла не больше минуты. В днище резервуара открылся люк, и вверх поднялась серебристая дорожка пузырьков воздуха. Следом за ними всплыло тело, свернувшееся эмбрионом. Оно покачалось, поворачиваясь в ту и в другую сторону в маленьких водоворотах, созданных пузырьками, затем с помощью тросов, закреплённых на щиколотках и запястьях, начали раскрываться руки и ноги. Тело оказалось крупнее, чем оболочка с «Хумало», более крепкое и мускулистое, но такого же цвета. К нам повернулось бесстрастное широкоскулое лицо с орлиным носом.

– Шарианский Мученик десницы Господа, – просиял Карнаж. – Разумеется, это копия, но расовый тип воспроизведен досконально, и в оболочку встроена усовершенствованная система реагирования «Господня воля». – Он кивнул на другой резервуар. – Конечно, среди десантников, действовавших на Шарии, были люди самых различных рас, но японцев среди них было достаточно много, чтобы эта оболочка выглядела достоверной.

– Какой же это честный поединок? – заметил я. – Созданная по последнему слову науки и техники нейрохимия против шарианской биомеханики столетней давности?

Гладкое силиконовое лицо Карнажа растянулось в усмешке.

– Ну, на самом деле всё зависит от борцов. Мне говорили, к системе «Хумало» ещё надо привыкнуть; к тому же, если честно, победу далеко не всегда одерживает более совершенная оболочка. Большую роль играет психика. Выносливость, терпимость к боли…

– Жестокость, – добавила Ортега. – Отсутствие сострадания.

– И это тоже, – согласился синтетик. – Естественно, это и делает поединок захватывающим. Господа, если пожелаете сегодня вечером заглянуть к нам, думаю, я смогу подыскать парочку свободных мест на задних рядах.

– А ты будешь комментировать, – высказал догадку я, мысленно представив механический голос Карнажа, ещё больше испорченный дешёвым микрофоном; залитую ярким светом арену; ревущих зрителей, скрытых темнотой; запах пота и крови.

– Разумеется. – Карнаж прищурил глаза с логотипом изготовителя. – Знаете, а вас продержали в холодильнике совсем недолго.

– Так мы будем искать эти бомбы? – громко спросила Ортега.

Нам потребовалось больше часа, чтобы осмотреть весь трюм в поисках несуществующих бомб. Карнаж следил за нашими действиями с плохо скрываемым весельем. Две оболочки, предназначенные для кровавой бойни, взирали из своих залитых зелёным светом стеклянных утроб, и их присутствие давило на нас, несмотря на их закрытые глаза и мечтательные выражения лиц.

Глава двадцатая

Ортега подбросила меня на улицу Миссий, когда на город уже опускалась ночь. Всю обратную дорогу с ринга она была погружена в раздумья и отвечала на вопросы односложными фразами; я предположил, что это сказывается постоянное напряжение, вызванное необходимостью напоминать себе, что я не Элиас Райкер. Но когда я, выходя из аэрокара, непроизвольно повёл плечами, Ортега порывисто рассмеялась.

– Посиди завтра в «Хендриксе», – сказала она на прощание. – Я хочу тебя кое с кем свести. Правда, потребуется время, чтобы всё устроить.

– Договорились.

Я развернулся, собираясь уйти.

– Ковач!

Я обернулся. Ортега высунулась из открытой двери, глядя на меня. Положив руку на крыло машины, я опустил взгляд. В наступившей затянутой паузе я ощутил, как моя кровь начинает насыщаться адреналином.

– Да?

Помявшись, она сказала:

– Карнаж ведь что-то недоговаривает, так?

– Если судить по тому, как он трепался без умолку, полагаю, да.

– Я тоже так подумала. – Ортега мягко ткнула кнопку на панели управления, и дверь начала опускаться. – До завтра.

Проводив взглядом её транспорт, поднявшийся в воздух, я вздохнул. Я почти не сомневался в том, что поступил правильно, подойдя к Ортеге в открытую; вот только я никак не ожидал, что будет так сложно. Не знаю, насколько давними были её отношения с Райкером, но химия между ними, несомненно, была сокрушительной. Я вспомнил, что читал, будто феромоны, первоначально привлекшие друг к другу особей противоположного пола, с течением времени изменяются, всё крепче связывая их. До сих пор никто из биохимиков не смог до конца объяснить подобный процесс, хотя были попытки воспроизвести его в лабораторных условиях. Ускорение и искусственное прерывание эффекта привели к неожиданным результатам, одним из которых стал эмфатин и его производные.

Химические препараты. Я до сих пор не мог прийти в себя от коктейля Мириам Банкрофт и новых приключений не хотел. Я твёрдо сказал себе, что это мне не нужно ни при каких условиях.

Впереди и вверху, над головами многочисленных вечерних прохожих, я увидел голографическое изображение гитариста-левши, играющего перед «Хендриксом». Вздохнув, я пошел вперед.

Не успел я пройти полквартала, меня обогнала громоздкая автоматическая машина, прижимавшаяся к тротуару. Она была похожа на робота-ползуна, убирающего улицы Миллспорта, поэтому я не обратил на неё внимания. Через мгновение меня с ног до головы окатил поток образов, проникающих в сознание.

– …из «Домов» из «Домов» из «Домов» из «Домов» из «Домов» из «Домов»…

Голоса томно стонали и ворковали, мужские, женские, накладываясь друг на друга, сливаясь в хор мук оргазма. Навязчивые образы показывали всю палитру сексуальных предпочтений – настоящий водоворот мелькающих чувственных ощущений.

– Настоящее…

– Нерезаное…

– Полное воспроизведение чувств…

– Подстроенное…

Словно в подтверждение последних слов, случайные образы слились в поток разнополых комбинаций. Судя по всему, этим великим разнообразием опций сканировалась моя реакция, и результат поступал непосредственно в передающее устройство. Технология высочайшего уровня.

Поток закончился телефонным номером, выведенным ярко светящимися цифрами, и возбужденным мужским членом в руках женщины с длинными чёрными волосами и алыми губами, изогнувшимися в улыбке. Она заглянула мне прямо в глаза. Я ощутил прикосновение её пальцев.

«Голова в облаках, – выдохнула женщина. – Вот на что это похоже. В жизни ты не поднимешься на небеса, но вот это ты можешь себе позволить».

Уронив голову, она провела губами по члену. Как будто это происходило со мной. Затем чёрные волосы сомкнулись с двух сторон, закрывая занавесом изображение. Я оказался на улице, шатающийся, покрытый потом. Автореклама проехала дальше. Опытные прохожие отшатывались от проезжей части, выходя из зоны действия передатчика.

Я обнаружил, что отчётливо помню номер телефона. Пот быстро остыл, и меня охватила холодная дрожь. Расправив плечи, я пошёл дальше, пытаясь не обращать внимания на понимающие взгляды прохожих. Я уже почти пришёл в себя, когда толпа впереди поредела и я увидел перед парадным входом «Хендрикса» длинный, приземистый лимузин.

Натянутые до предела нервы заставили руку дёрнуться к убранному в кобуру «Немексу», прежде чем я узнал машину Банкрофта. Шумно выдохнув, я обошёл лимузин и убедился, что за рулем никого нет. Я остановился в недоумении, но тут люк пассажирского салона открылся, и из машины выбрался Кёртис.

– Надо поговорить, Ковач, – драматичным тоном, каким говорят герои дешёвых голофильмов, произнес он, и я едва не издал истеричный смешок. – Время принимать решение.

Оглядев его с ног до головы, я по каким-то едва уловимым мелочам в осанке и поведении понял, что он усилился химией, и решил немного повеселиться.

– Согласен. Прямо в лимузине?

– Здесь много народу. Ты не хочешь пригласить меня к себе в номер?

Я прищурился. В голосе шофёра прозвучала неприкрытая враждебность, также бросающаяся в глаза, как и затвердевший член, проступающий через безукоризненно отутюженные брюки. Впрочем, и у меня самого была такая же опухоль, правда, постепенно рассасывающаяся. Но я отчётливо помнил, что лимузин Банкрофта оснащен системой защиты от уличной рекламы.

Тут дело в чём-то другом.

Я кивнул на двери отеля.

– Хорошо, пошли.

Двери открылись, впуская нас, и «Хендрикс» ожил.

– Добрый вечер, сэр. Сегодня вечером к вам нет гостей…

– Ты разочарован, да, Ковач? – фыркнул Кёртис.

– …и не было ни одного звонка после вашего ухода, – невозмутимо продолжал отель. – Вы хотите пригласить этого человека в качестве гостя?

– Да, разумеется. У вас есть бар, где мы могли бы посидеть?

– Я же сказал – к тебе в номер, – прорычал Кёртис и тотчас взвизгнул, налетев голенью на низенький столик с металлической крышкой.

– Бар «Полуночная лампа» находится на этом этаже, – неуверенно произнес отель, – но в нем уже давно не было посетителей.

– Я сказал…

– Заткнись, Кёртис. Разве тебе никто не говорил, что торопиться во время первого свидания нельзя? Хорошо, пусть будет «Полуночная лампа». Зажгите её для нас.

В противоположном конце вестибюля, рядом с консолью для автоматического заселения постояльцев, с недовольным скрежетом сдвинулась в сторону широкая секция стены, и в проёме зажёгся свет. Не обращая внимания на презрительно фыркающего у меня за спиной Кёртиса, я шагнул в проём и заглянул в бар «Полуночная лампа», к которому вела короткая лестница.

– Это устроит. Заходи.

Тот, кто оформлял интерьер в баре «Полуночная лампа», подошел к работе чересчур буквально. Стены, покрытые психоделическими завитками полуночной синевы и багрянца, были увешаны гирляндами разнообразных часов, показывающих или строго полночь, или полночь без скольких-то минут. Они переплетались со всеми известными человечеству видами ламп – от первобытных глиняных светильников до световых сосудов с распадающимися энзимами. Друг напротив друга, вдоль стен, стояли скамьи, а перед ними столики с крышками в виде циферблатов. Центральную часть помещения занимал круглый бар в виде старинных часов. У числа «двенадцать» застыл робот, составленный исключительно из часов и ламп.

Ощущения были жутковатые, сказывалось полное отсутствие других посетителей. Проходя к ожидающему нас роботу, я отметил, что Кёртис немного успокоился.

– Что будут пить джентльмены? – неожиданно произнесла машина, не имеющая видимого голосового отверстия.

Её лицо было сделано в виде древних аналоговых часов с тонкими, словно паутина, стрелками в стиле барокко и римскими цифрами. Я обернулся к Кёртису.

– Водку, – бросил тот. – Со льдом.

– Виски. Того же сорта, что в баре из номера. Комнатной температуры, пожалуйста. Оба напитка запишите на мой счет.

Лицо-циферблат кивнуло, и многосуставная рука принялась выбирать стаканы с полки наверху. Другая рука, оканчивающаяся лампой со множеством носиков, налила в стаканы заказанные напитки.

Кёртис взял стакан и плеснул щедрую порцию водки себе в горло. Шумно всосав воздух сквозь зубы, он одобрительно крякнул. Я осторожно пригубил виски, гадая, сколько времени прошло с тех пор, как эта жидкость в последний раз протекала по трубкам и кранам бара. К счастью, мои страхи оказались напрасными, поэтому я сделал уже более солидный глоток, пропуская виски в желудок.

Кёртис с грохотом поставил стакан на стойку.

– Ну а теперь ты готов говорить?

– Ладно, Кёртис, валяй, – медленно произнес я, уставившись в стакан. – Полагаю, у тебя есть для меня сообщение.

– А то как же. – Его голос натянулся, готовый вот-вот треснуть. – Дама сказала, ты должен принять её щедрое предложение, или будет хуже. Вот так. Мне было велено дать тебе время подумать, поэтому я допью водку.

Я уставился на лампу из марсианского песчаника, висящую на противоположной стене. Настроение Кёртиса начинало приобретать смысл.

– Значит, я забрался в твои владения, так?

– Ковач, не шути с огнём. – В голосе шофера прозвучало отчаяние. – Скажешь одно неверное слово, и я…

– Что?

Поставив стакан на стойку, я повернулся лицом к Кёртису. Он был вдвое моложе моего субъективного возраста, молодой и физически накачанный, к тому же заведённый химией, и ему казалось, что он непобедим. Кёртис так напоминал меня самого в этом возрасте, что я почувствовал себя неуютно. Мне захотелось встряхнуть шофёра.

– Так что ты со мной сделаешь?

– Я служил в морской пехоте Солнечной системы.

– В качестве кого, мальчика на побегушках?

Я почти ткнул его кулаком в грудь, но вовремя уронил руку. Смутившись, я понизил голос.

– Послушай, Кёртис, остановись. Так будет лучше для нас обоих.

– Ты считаешь себя таким крутым, мать твою, да?

– Тут дело вовсе не в крутости, ма… Кёртис. – Я едва не назвал его малышом. Похоже, какая-то часть меня всё же хотела драться. – Речь идёт о двух совершенно разных биологических видах. Чему тебя учили в морской пехоте? Рукопашному бою? Двадцати семи способам убить голыми руками? Внутри ты по-прежнему человек, Кёртис. А я чрезвычайный посланник. Это не одно и то же.

Он всё равно бросился, начав с прямого выпада правым кулаком, призванного меня отвлечь, за которым последовал удар ногой с замаха, нацеленный в голову. Если бы удар достиг цели, я оказался бы с проломленным черепом, но он был выполнен безнадёжно театрально. Возможно, всё дело в нейрохимии, которой Кёртис накачался вечером. В настоящей схватке никто в своём уме даже не пытается наносить ногой удары выше пояса. Одним движением отразив оба удара, я схватил Кёртиса за ногу. Резкий рывок – и он, не удержав равновесия, распластался на стойке бара. Схватив Кёртиса за волосы, я прижал его лицо к прочной поверхности.

– Теперь видишь, что я имел в виду?

Кёртис сдавленно вскрикнул, тщетно пытаясь вырваться. Автобармен с лицом-циферблатом безучастно взирал на происходящее. По стойке расплылась лужица крови из разбитого носа. Я принялся изучать образованный узор, стараясь отдышаться. Поскольку я блокировал подготовку посланников, от резких движений у меня сбилось дыхание. Схватив Кёртиса за правую руку, я выкрутил локоть к затылку. Кёртис затих.

– Вот и хорошо. А теперь стой спокойно, иначе я её сломаю. У меня сегодня плохое настроение. – Говоря, я быстро обшарил его карманы и нашел во внутреннем нагрудном кармане пиджака небольшую пластмассовую трубку. – Ага. Значит, вот какие радости возбудили твою систему сегодня вечером? Гормональные усилители, если судить по вскочившему члену. – Поднеся трубку к тусклому свету, я увидел внутри тысячи крошечных кристаллов. – Армейский формат. Где ты раздобыл эту дрянь, Кёртис? Прихватил, увольняясь из морской пехоты?

Продолжив обыск, я обнаружил средство доставки: крошечный пистолет со скользящим патронником и электромагнитной катушкой. Кристаллы насыпаются в патронник, электромагнитное поле воздействует на них, ускоритель выплевывает из дула со скоростью, достаточной для проникновения сквозь кожу. Очень похоже на осколочный пистолет Сары. Просто и надежно; недаром медики предпочитают подобные устройства гипноспрею.

Подняв Кёртиса, я отстранил его от себя. С трудом держась на ногах, он зажал ладонью окровавленный нос, сверля меня глазами.

– Хочешь запрокинуть голову назад, чтобы остановить кровь? – спросил я. – Валяй. Я не собираюсь больше тебя бить.

– Ублюдок, бать твою!

Я показал кристаллы и пистолет.

– Где ты это достал?

– Пососи свой член, Ковач! – Помимо воли Кёртис всё же закинул голову назад, пытаясь при этом смотреть на меня. Его глаза вращались в орбитах, словно у объятой паникой лошади. – Я тебе дичего де скажу, твою бать, долбадый ублюдок!

– Что ж, с разбитым носом тебе действительно говорить трудно. – Положив препараты на стойку, я окинул его мрачным взглядом. – В таком случае, позволь кое-что сказать тебе. Знаешь, что происходит, когда из человека готовят чрезвычайного посланника? В его психике выжигают все инстинкты неприятия насилия, развившиеся в процессе эволюции: опознание сигнала покорности, преданность стае. Это происходит постепенно, нейрон за нейроном; а на замену приходит сознательное желание причинять боль.

Кёртис молча смотрел мне в глаза.

– Ты не понимаешь? Мне было бы гораздо проще убить тебя прямо сейчас. Гораздо проще. Я вынужден был сделать над собой усилие, чтобы остановиться. Вот что такое чрезвычайный посланник, Кёртис. Человеческое существо, разобранное до винтика и собранное заново. Орудие.

Молчание затягивалось. Не было никакой надежды определить, понимает ли Кёртис то, что я говорю. Вернувшись на полтора столетия назад, в Ньюпест, к молодому Такеси Ковачу, я понял, что вряд ли. В возрасте Кёртиса всё это похоже на воплощение мечты о силе.

Я пожал плечами.

– На тот случай, если ты ещё не догадался, мой ответ на вопрос дамы – нет. Меня это не интересует. Ну вот, это должно тебя несказанно обрадовать, а ты всего лишь заплатил расквашенным носом за то, чтобы узнать ответ. А если бы ты не загрузился по самые уши, обошлось бы и без этого. Передай даме большое спасибо за предложение, я его по достоинству оценил, но здесь происходит слишком много интересного, чтобы я ушел просто так. Передай ей, я начинаю получать удовольствие от происходящего.

У дверей бара послышалось тихое покашливание. Обернувшись, я увидел на лестнице мужчину в костюме, с ярко-красным ирокезом на голове.

– Я не помешал? – поинтересовался полицейский. Он говорил неторопливо и спокойно. Не то что тяжеловесы с Фелл-стрит. Я взял стакан со стойки.

– Нисколько, офицер. Проходите, присоединяйтесь к нам. Что будете пить?

– Чистый ром, – сказал полицейский, приближаясь. – Если он есть. Маленькую рюмку.

Я поднял палец к лицу-циферблату. Бармен достал откуда-то небольшой стаканчик и наполнил его сочной красной жидкостью. С любопытством взглянув на Кёртиса, полицейский подошёл к стойке и протянул длинную руку за стаканчиком.

– Благодарю. – Пригубив напиток, он одобрительно склонил голову набок. – Неплохо. Мне бы хотелось поговорить с вами, Ковач. Наедине.

Мы оба посмотрели на Кёртиса. Водитель бросил на меня взгляд, полный ненависти, но появление постороннего загасило боевой задор. Полицейский кивнул в сторону выхода. Кёртис направился к лестнице, зажимая разбитый нос. Проводив его взглядом, полицейский снова повернулся ко мне.

– Ваших рук дело? – рассеянно поинтересовался он. Я кивнул.

– Он начал первым. Слово за слово, и вот пришлось применить силу. Бедолага полагал, что вступился за женщину.

– Что ж, я рад, что он не вступился за меня.

– Как я уже сказал, пришлось применить силу, и, возможно, я чуточку перестарался.

– Чёрт побери, можете не оправдываться.

Полицейский оперся о стойку и огляделся вокруг с неподдельным любопытством. Наконец я вспомнил, где видел его лицо. Тюрьма Бей-Сити. Тот, кто показал мне значок, словно боялся испачкать.

– Если парень чувствует себя обиженным, пусть подает заявление, и мы снова заглянем в память отеля.

– Значит, у вас есть ордер, да? – Я постарался придать вопросу небрежное равнодушие, которого на самом деле не испытывал.

– Можно сказать, есть. Правда, с прокуратурой всегда приходится возиться. Ох уж эти ИскИны, мать их! Послушайте, я хочу извиниться за Мерсера и Дэвидсона, за то, как они действовали в управлении. Порой эти двое совсем теряют голову, но по сути своей ребята они неплохие.

Я махнул рукой, сжимающей стакан.

– Забудем.

– Вот и отлично. Меня зовут Родриго Баутиста, я сержант следственного отдела. В основном работаю в паре с Ортегой. – Осушив стаканчик, полицейский улыбнулся. – Должен подчеркнуть, наша связь чисто служебная.

– Замечание принято. – Я подал автобармену знак, прося повторить. – Ответьте на один вопрос: вы что, ходите к одному парикмахеру, или же одинаковые прически укрепляют командный дух?

– Мы ходим к одному и тому же парикмахеру, – виновато пожал плечами Баутиста. – К старику на Фултоне. Судя по всему, когда его отправляли на хранение, «ирокезы» были последним писком моды. Никаких других причесок он делать не умеет. Но старик милый и берёт недорого. Несколько лет назад кто-то из нас впервые заглянул к нему, а теперь мы все ходим, и он делает существенную скидку. Ну, знаете, как это бывает.

– Ну а Ортега?

– Ортега стрижётся сама. – Баутиста развел руками. – Специально обзавелась трехмерным сканером, говорит, это помогает ей отрабатывать координацию движений.

– Она не такая, как вы.

– Да, она другая. – Баутиста задумчиво умолк, уставившись в пустоту. Рассеянно пригубив обновленную порцию, он печально усмехнулся. – В общем-то, я пришёл как раз из-за неё.

– Ого! Это будет дружеское предупреждение?

Баутиста скорчил гримасу.

– Ну, оно точно будет дружеским, что бы это для вас ни значило. Мне разбитый нос не нужен.

Я помимо воли рассмеялся. Баутиста присоединился с мягкой улыбкой.

– Дело в том, что она себе места не находит, видя, как вы расхаживаете с этим лицом. Они с Райкером были очень близки. Больше года Ортега выплачивала закладную за его оболочку, а с жалованьем лейтенанта это совсем не просто. Она даже подумать не могла, что этот ублюдок Банкрофт не пожалеет денег на такую оболочку. В конце концов, Райкер уже немолод, а красавцем он вообще никогда не был.

– У него есть нейрохимия, – заметил я.

– Ну да, конечно. У него есть нейрохимия. – Баутиста махнул рукой. – Вы её уже пробовали?

– Пару раз.

– Всё равно что танцевать фламенко, запутавшись в сетях, верно?

– Да, она грубовата, – подтвердил я.

На этот раз рассмеялись мы оба. Успокоившись, полицейский снова сосредоточил взгляд на стаканчике. Его лицо стало серьёзным.

– Я вовсе не пытаюсь надавить на тебя. Я только прошу, чтобы ты действовал поаккуратнее. Кристине сейчас такие переживания ни к чему.

– И мне тоже, – искренне признался я. – Это ведь даже не моя планета, мать твою.

Баутиста сочувственно посмотрел на меня – а может быть, он успел немного опьянеть.

– Как я понимаю, Харлан совсем не похож на Землю.

– Правильно понимаешь. Слушай, не хочу показаться бессердечным нахалом, но разве никто не объяснил Ортеге, что Райкер ушел так далеко, насколько это возможно? Не собирается же она ждать его двести лет, ведь так?

Прищурившись, полицейский пристально посмотрел на меня.

– Так, значит, ты уже слышал о Райкере, да?

– Мне известно, что он получил дуплетом из обоих стволов. Известно, за что он отправился на хранение.

В глазах Баутисты блеснуло что-то похожее на осколки былой боли. Нет ничего приятного в том, чтобы обсуждать коррумпированных коллег. На мгновение я пожалел о сказанном.

Местные обычаи. Впитывай их.

– Не желаешь присесть? – печальным тоном предложил полицейский, оглядываясь вокруг. Судя по всему, высокие стулья убрали от стойки давным-давно. – Может, тогда в кабинку? Рассказ будет длинным.

Мы устроились за одним из столиков с крышкой в виде циферблата, и Баутиста, порывшись в карманах, достал пачку сигарет. Я содрогнулся, но, когда он попытался угостить меня, решительно покачал головой. Как и Ортега, Баутиста был удивлен.

– Я бросил.

– В этой оболочке? – За покрывалом ароматного сизого дыма брови Баутисты уважительно поднялись вверх. – Поздравляю.

– Спасибо. Ты собирался рассказать о Райкере.

– Так вот, Райкер. – Откинувшись назад, полицейский выпустил носом две струйки дыма. – Райкер работал с ребятами, которые занимаются кражей оболочек. Это очень тонкая работа. Похитить целую оболочку, не причинив повреждений, – задача непростая. Приходится иметь дело с гораздо более ловкими и умными преступниками. Время от времени «кражи оболочек» пересекаются с «органическими повреждениями». В основном тогда, когда преступники начинают расчленять тела. В таких местах, как клиника «Вей».

– Да? – равнодушно заметил я.

Баутиста кивнул.

– Кто-то хорошенько поработал там вчера и сберёг нам кучу времени и сил. Превратил заведение в распродажу бывших в употреблении запасных частей. Но, насколько я понимаю, тебе об этом ничего не известно.

– Должно быть, это произошло, когда я выходил на улицу.

– Наверное. Ну так вот, зимой ноль девятого года Райкер шёл по следу каких-то мошенников, якобы они страховая контора. Ну знаешь, человек регулярно выплачивает страховые взносы, а когда приходит время забирать клон, выясняется, что резервуар пуст, и никто не знает, куда подевалось тело. Райкеру удалось расколоть их; выяснилось, что оболочки использовались в каком-то грязном вооруженном конфликте на юге. Коррупция на самых верхах. Волна докатилась до президиума ООН. Слетело несколько важных голов, а Райкер стал героем.

– Очень мило.

– Если не заглядывать далеко, то да. У нас по поводу героев поднимают очень много шума, и Райкер не оказался исключением. Интервью по первому каналу Всемирной сети, широко освещённая в средствах массовой информации встреча с высшим руководством Объединенных Наций и всё такое. Пока шумиха не утихла, Райкер ухватился за свой шанс. Добился перевода в «органику». Они с Ортегой уже встречались пару раз по работе; как я уже говорил, наши дела время от времени перехлестываются, поэтому Райкер знал, что к чему. Естественно, наш отдел никак не мог ему отказать. Особенно после того, как Райкер публично заявил, что собирается в корне изменить работу «органики».

– Ну и что, у него получилось? Я имею в виду изменить работу «органики»?

Баутиста надул щеки.

– Райкер был хорошим полицейским. Ты мог бы спросить об этом у Ортеги, но где-то через месяц совместной работы они втюрились друг в друга. Поэтому теперь она не может мыслить непредвзято.

– Ты не одобряешь?

– А что зависит от того, одобряю я это или нет? Если испытываешь к человеку такое чувство, что тут попишешь? Я просто хочу сказать, что об объективности надо забыть. Когда Райкер влип, Ортега пришла ему на помощь.

– Вот как? – Не переставая говорить, я отнёс стаканы к автобару и вернулся с полными. – А я слышал, это она его сдала.

– Где ты такое слышал?

– Слухи. Правда, источник не слишком достоверный. Так, значит, это неправда?

– Нет. Уличная грязь любит преподносить все в таком духе. Полагаю, при мысли о том, что мы истребляем друг друга, они делают в штаны от радости. На самом деле, Управление внутренней безопасности взяло Райкера на квартире у Ортеги.

– Ого-го!

– Да, вот какая штука. – Я протянул Баутисте стаканчик, и он смерил меня долгим взглядом. – Понимаешь, Ортега внешне ничего не показала. Просто начала работать, чтобы разбить обвинения УВБ.

– Насколько я слышал, за Райкера ухватились крепко.

– Да, тут источники тебя не обманули. – Полицейский задумчиво посмотрел в стаканчик, словно решая, продолжать ли дальше. – Ортега предположила, что Райкера подставил какой-то высокопоставленный ублюдок, которому здорово досталось в ноль девятом году. А он действительно много кому наступил на мозоль.

– Но ты в это не веришь?

– Очень хотелось бы поверить. Как я уже говорил, Райкер был хорошим полицейским. И я говорил, отдел кражи оболочек имеет дело с более сообразительными преступниками. А значит, ребятам приходится действовать крайне осторожно. Умные преступники нанимают умных адвокатов, им нельзя просто так давать в зубы, когда хочется. Отдел органических повреждений занимается всеми, от уличного сброда и до самого верха. Мы действуем более свободно. Именно этого ты… извини, Райкер и хотел, добиваясь перевода. Свободы. – Опрокинув стаканчик, Баутиста поставил его на столик и посмотрел мне в глаза. – Лично я полагаю, Райкера занесло.

– Тра-та-та?

– Что-то в таком духе. Мне несколько раз приходилось видеть, как Райкер ведёт допросы. Так вот, по большей части он ходил по краю. Один неосторожный шаг и… – В глазах Баутисты появился страх. Страх, с которым он жил каждый день. – Имея дело с этими подонками, иногда бывает непросто держать себя в руках. Очень непросто. На мой взгляд, именно это и произошло.

– Мой источник утверждает, что Райкер сделал эн-эс двоим, а ещё двоих оставил с нетронутой памятью больших полушарий. По-моему, непростительная беспечность.

Баутиста утвердительно потряс головой.

– То же самое говорит и Ортега. Только дело не так просто. Понимаешь, всё случилось в одной чёрной клинике в Сиэтле. Двое нетронутых выскочили из здания, впрыгнули в транспорт и попытались бежать. Когда их аэрокар оторвался от земли, Райкер проделал в нем сто двадцать четыре дыры. Случайно задел соседние машины. Нетронутые рухнули в Тихий океан. Один из них умер ещё в воздухе, другой – в момент удара о воду. Транспорт затонул на глубине двести метров. Райкер действовал не на своей территории, а сиэтлским фараонам очень не нравится, когда чужаки со значками открывают у них в городе пальбу средь бела дня. Поэтому спасательная команда не подпустила его к телам. Все были очень удивлены, что извлечённая память полушарий принадлежала католикам, и кто-то в управлении полиции Сиэтла заподозрил неладное. Копнул чуть поглубже и выяснил, что заявления о требованиях веры подделаны. Причем весьма небрежно.

– Или в спешке.

Щёлкнув пальцами, Баутиста ткнул меня пальцем. Определенно, он уже был в подпитии.

– Попал в точку. Как решили ребята из УВБ, Райкер испугался, что свидетели уйдут живыми, и от безысходности налепил им на память бирки «не тревожить». Естественно, когда нетронутых вернули, они в один голос заявили, что Райкер припёрся в клинику без ордера, попытался проникнуть по нахалке, а когда его не пустили, прорвался силой и начал задавать вопросы, играя плазмометателем в игру «кто следующий».

– Так всё и было?

– Ты насчет ордера? Да. Райкер не имел права действовать в Сиэтле. А вот насчёт остального никто не знает.

– А что говорил сам Райкер?

– Он сказал, что ничего подобного не делал.

– Только и всего?

– Нет, это длинная история. По словам Райкера, он якобы получил информацию о заведении от одного из осведомителей, постарался хитростью пробраться внутрь, но вдруг по нему открыли огонь. Утверждает, что тоже стрелял в ответ и, может быть, кого-нибудь и зацепил. Но только не в голову. Утверждает, что клиника пожертвовала двумя сотрудниками и сама спалила им головы. Утверждает, что понятия не имеет о фальсификации сообщений о вере. – Баутиста печально пожал плечами. – Того умельца, что проделал фокус с исправлением памяти полушарий, нашли, и он заявил, что ему заплатил Райкер. Прошёл проверку на детекторе лжи. Но он также сказал, что лично с Райкером не встречался, тот ему позвонил. Виртуальная связь.

– Что можно подделать. Запросто.

– Точно, – радостно улыбнулся Баутиста. – С другой стороны, этот тип говорит, что до этого неоднократно выполнял работу для Райкера и много раз встречался с ним лично. Это тоже было проверено на полиграфе. Райкер с ним знаком, это бесспорно. И разумеется, УВБ захотело узнать, почему Райкер пошёл в клинику один, без прикрытия. Она разыскала свидетелей, случайных прохожих, заявивших, что Райкер вёл себя как сумасшедший, палил вслепую, пытаясь сбить аэрокар. Как я говорил, полиция Сиэтла была совсем не в восторге.

– Сто двадцать четыре отверстия, – пробормотал я.

– Да. Это очень много. Райкер уж слишком рьяно стремился остановить этих двоих нетронутых.

– И всё же не исключена возможность, что его подставили.

– Да, не исключена. – Баутиста чуть протрезвел, и в его голосе прозвучали сердитые нотки. – Много чего не исключено. Но факт остается фактом, что ты… чёрт, что Райкер забрался слишком далеко, и когда ветка под ним сломалась, его никто не поймал.

– А Ортега, значит, приняла версию о подставе, вступилась за Райкера, билась с УВБ до самого конца, а когда она всё-таки проиграла… – Я кивнул, соглашаясь с собственными рассуждениями. – А когда она проиграла, стала выплачивать закладную за оболочку Райкера. И продолжила собирать доказательства, так?

– Опять попал в точку. Она уже подготовила ходатайство о пересмотре дела, но с момента вынесения приговора должно пройти не меньше двух лет до того, как диск поставят на вертушку. – Баутиста тяжело вздохнул. – А сейчас она места себе не находит.

Некоторое время мы сидели молча.

– Знаешь, – наконец сказал Баутиста, – я, пожалуй, пойду. Мне как-то не по себе разговаривать о Райкере, видя перед собой его лицо. Представляю, каково приходится Ортеге.

– Это лишь одна из сторон жизни в современную эпоху, – сказал я, опрокидывая стакан.

– Да, полагаю, ты прав. Наверное, ты думаешь, я уже должен был бы к этому привыкнуть. Половину своей жизни я провел, разговаривая с жертвами, носящими чужие лица. Я уж не говорю про преступников.

– А Райкера ты кем считаешь? Жертвой или преступником?

Баутиста нахмурился.

– Нельзя так ставить вопрос. Райкер – хороший полицейский, допустивший ошибку. Это не делает его преступником. Но и жертвой тоже не делает. Просто человек вляпался. Да я сам постоянно нахожусь в двух шагах от этого.

– Ты прав. Извини. – Я потёр лицо. Посланник не должен допускать в разговоре такие оплошности. – Мне знакомо твоё состояние. Знаешь, я что-то устал. Пожалуй, пойду спать. Если хочешь перед уходом пропустить ещё стаканчик – на здоровье. Я заплачу́.

– Нет, спасибо. – Баутиста допил то, что у него оставалось. – Старинное правило полицейского. Никогда не пить в одиночку.

– В таком случае мне тоже надо стать полицейским. – Я встал, слегка покачиваясь. Каким бы заядлым курильщиком ни был Райкер, развозило его от пары рюмок. – Надеюсь, провожать тебя не надо.

– Не беспокойся. – Поднявшись из-за столика, Баутиста нетвердой походкой направился к выходу, но, сделав шагов пять, остановился и обернулся, сосредоточенно нахмурившись. – Ах, да. Надеюсь, не надо говорить, что меня здесь никогда не было, так?

Я махнул рукой.

– Тебя здесь никогда не было.

Он довольно улыбнулся, и его лицо вдруг стало очень молодым.

– Точно. Отлично. Быть может, ещё как-нибудь увидимся.

– Увидимся.

Проводив Баутисту взглядом, я с сожалением позволил ледяному самоконтролю посланника справиться с моими путаными мыслями. Мгновенно протрезвев, что было совсем не радостно, я взял трубку с кристалликами, отнятую у Кёртиса, и отправился побеседовать с «Хендриксом».

Глава двадцать первая

– Тебе известно что-нибудь о синаморфестероне?

– Слышала о таком.

Ортега рассеянно ковыряла песок носком ботинка. Отлив начался совсем недавно, и наши следы тотчас же затягивало водой. Изогнутый плавной дугой берег выглядел пустым от края до края. Мы с Ортегой были совсем одни, если не считать чаек, кружащихся геометрически правильными узорами высоко в небе.

– Ладно, поскольку нам всё равно придется немного подождать, быть может, ты меня просветишь?

– Наркотик гарема.

Поймав мой недоуменный взгляд, Ортега нетерпеливо надула щеки. Она вела себя так, будто не выспалась.

– Я нездешний.

– Ты говорил, что бывал на Шарии.

– Да. В составе вооруженных сил. У нас не было времени на то, чтобы знакомиться с культурой и бытом местного населения. Мы были слишком заняты тем, что убивали людей.

Это была не совсем правда. После разорения Зихикка чрезвычайные посланники погрязли в рутине, насаждая политической режим, лояльный Протекторату. Вылавливали смутьянов, выявляли и сокрушали очаги сопротивления, выискивали коллаборационистов, готовых сотрудничать. Тут мы многое узнали о местной культуре.

Я подал рапорт о досрочном переводе на другую планету.

Прикрыв глаза козырьком, Ортега осмотрела берег в обе стороны. Ничего движущегося. Она вздохнула.

– Этот препарат повышает мужскую реакцию. Влияет на агрессивность, потенцию, уверенность в себе. На чёрных рынках Ближнего Востока и Европы его называют «жеребцом», на юге – «торо». У нас эта дрянь встречается нечасто, здешний народ более разборчив. Чему я несказанно рада. Если судить по тому, что мне известно об этом препарате, очень мерзкая штуковина. Ты вчера на него наткнулся?

– В каком-то смысле.

Приблизительно то же самое я вытянул вчера вечером из базы данных «Хендрикса». Только Ортега выразилась более определенно, не нагружая меня химическими формулами. Поведение Кёртиса можно было считать образцом воздействия препарата и его побочных эффектов.

– Предположим, мне захотелось попробовать эту дрянь, где я смогу её раздобыть? Я имею в виду, проще всего?

Пристально посмотрев на меня, Ортега вышла на песок посуше.

– Как я уже говорила, у нас синаморфестерон встречается нечасто, – произнесла она в такт медленным шагам. – Придётся поспрашивать. Найти человека, имеющего связи с Европой. Говорят, препарат можно получать синтетическим путем, но я точно не знаю. Однако, наверное, синтезированные гормоны дороже тех, что привозят с юга.

Остановившись на гребне дюны, Ортега снова огляделась по сторонам.

– Чёрт побери, где же она?

– А может быть, она не придёт, – угрюмо пробурчал я.

Сам я этой ночью почти не спал. После ухода Родриго Баутисты я долго сидел, пытаясь сложить воедино отдельные детали Банкрофтовского пазла и борясь с желанием покурить. Мне показалось, не успела моя голова прикоснуться к подушке, как «Хендрикс» сообщил о звонке Ортеги. Это случилось до неприличия рано.

– Обязательно придёт, – уверенно заявила Ортега. – Связь подключена к её личному адаптеру. Возможно, звонок задержали системы безопасности. Мы здесь пробыли секунд десять реального времени.

Я промолчал, поёжившись на холодном ветру с моря. Чайки над головой продолжали рисовать геометрические узоры. Дешёвая виртуальность не предназначена для долгого пребывания.

– Сигареты у тебя есть?

Глубоко затянувшись, я уселся на холодный песок, и тут справа, на самом краю залива, появилось что-то движущееся. Я выпрямился и прищурился, всматриваясь в даль, а затем прикоснулся к плечу Ортеги. Теперь уже был виден фонтан воды и песка, который поднимал скоростной надводный аппарат, несущийся к нам по кромке воды.

– Я же говорила, что она придёт.

– Она или кто-то другой, – проворчал я, поднимаясь на ноги и ощупывая бедро в поисках «Немекса», которого, разумеется, у меня не было. Редко какое устройство виртуальной связи допускает ношение огнестрельного оружия. Смахнув с одежды песок, я направился навстречу транспорту, не в силах избавиться от упрямой мысли, что мы впустую теряем время.

Теперь уже можно было разглядеть гостя – чёрную точку, позади которой поднимался высокий бурун. Послышался пронзительный вой двигателя, заглушающего меланхолические крики чаек. Я повернулся к Ортеге, стоявшей рядом и спокойно наблюдавшей за приближающимся транспортом.

– По-моему, для простого телефонного звонка это уже чересчур, ты не находишь? – язвительно спросил я.

Пожав плечами, Ортега бросила окурок в песок.

– Большие деньги – ещё не значит хороший вкус, – сказала она. Стремительно несущаяся точка превратилась в короткий одноместный реактивный кар с крыльями, выкрашенный светящейся розовой краской. Он нёсся по неглубокой полоске прибоя, разбрасывая брызги и мокрый песок. Когда между нами оставалась пара сотен метров, пилот, должно быть, увидел нас, так как крошечный транспорт свернул на глубину, описав крутую дугу и подняв бурун вдвое выше себя.

– Розовый?

Ортега снова пожала плечами.

Реактивный кар выскочил на берег метрах в десяти от нас и, дёрнувшись, застыл на месте, подняв вокруг комья мокрого песка. Как только утихла буря от его появления, крышка люка откинулся назад, и из транспорта выбралась фигура во всём чёрном, со шлемом на голове. То, что это была женщина, подчеркивал обтягивающий комбинезон, который заканчивался высокими сапогами с серебряной инкрустацией на танкетке.

Вздохнув, я направился следом за Ортегой к транспорту.

Женщина в лётном комбинезоне, спрыгнув в неглубокую воду, зашлёпала нам навстречу, расстёгивая шлем. Наконец он поддался, и на затянутые в чёрное плечи упала волна длинных медно-рыжих волос. Женщина тряхнула головой, открывая широкое лицо с большими выразительными глазами цвета искрящегося оникса, изящно изогнутым носом и щедрыми полными губами.

Призрачное воспоминание о былой красоте Мириам Банкрофт успело полностью стереться.

– Ковач, познакомься с Лейлой Бегин, – официальным тоном произнесла Ортега. – Мисс Бегин, это Такеси Ковач, частный следователь, нанятый Лоренсом Банкрофтом.

Большие глаза бесцеремонно осмотрели меня.

– Вы нездешний? – спросила Бегин.

– Точно. Я с Харлана.

– Да, лейтенант говорила об этом. – В голосе Лейлы Бегин присутствовала едва уловимая жёсткость, свидетельствующая о том, что она не привыкла говорить на амеранглике. – Надеюсь, это означает, что вы подойдете к делу непредвзято.

– То есть?

– То есть постараетесь найти правду. – Бегин выглядела удивленной – Лейтенант Ортега сказала, что вы стремитесь найти правду. Вы хотели поговорить со мной?

Не дожидаясь ответа, она пошла вдоль линии прибоя. Я бросил взгляд на Ортегу. Та кивнула, но не тронулась с места. Поколебавшись мгновение, я направился следом за Бегин.

– Так что насчет правды? – спросил я, догнав её.

– Вас наняли для того, чтобы установить, кто убил Лоренса Банкрофта, – натянуто произнесла Бегин, не оборачиваясь. – Вы хотите узнать всю правду о той ночи, когда он умер. Это так?

– Значит, вы не верите, что это было самоубийство, да?

– А вы верите?

– Я задал вопрос первым.

У неё на губах заиграла слабая улыбка.

– Нет, не верю.

– Позвольте мне высказать предположение. Вы думаете, что это сделала Мириам Банкрофт.

Остановившись, Лейла Бегин развернулась на каблуках.

– Мистер Ковач, вы надо мной издеваетесь?

В её взгляде было нечто такое, что сразу же заставило меня посерьёзнеть. Я покачал головой.

– Нет, не издеваюсь. Но я прав, так?

– Вы знакомы с Мириам Банкрофт?

– Виделся пару раз.

– Несомненно, вы нашли её очаровательной.

Я уклончиво пожал плечами.

– Временами она бывает резковата, но в целом да, её можно назвать очаровательной.

Бегин посмотрела мне прямо в глаза.

– Она психопатка, – совершенно серьёзно произнесла Лейла Бегин и пошла дальше. Постояв, я последовал за ней.

– В настоящее время термин «психопат» приобрел слишком широкое значение, – осторожно заметил я. – Мне приходилось слышать, как его применяли в отношении целых народов. Раз или два так называли даже меня. В наши дни действительность стала настолько гибкой, что трудно определить, кто с ней связан, а кто нет. Можно даже сказать, это определение стало бессмысленным.

– Мистер Ковач! – В голосе женщины прозвучали нетерпеливые нотки. – Мириам Банкрофт напала на меня, когда я была беременна, и убила моего ещё не родившегося ребёнка. Она знала, что я беременна, и тем не менее действовала сознательно. Вам когда-нибудь приходилось быть на седьмом месяце беременности?

Я покачал головой.

– Нет.

– Плохо. Каждый человек должен пройти через такое хотя бы один раз.

– Боюсь, закрепить это требование законодательно будет весьма непросто.

Бегин искоса взглянула в мою сторону.

– В этой оболочке вы похожи на человека, знающего, что такое потери, однако, может быть, это лишь внешне. Мистер Ковач, вы такой, каким кажетесь? Вы знаете, что такое потери? Мы сейчас говорим про невосполнимые потери. Вы с ними знакомы?

– Полагаю, да, – произнес я более натянутым тоном, чем намеревался.

– В таком случае вы поймете, что я чувствую в отношении Мириам Банкрофт. На Земле память больших полушарий вживляют уже после рождения.

– Там, откуда я прибыл, тоже.

– Я потеряла ребёнка. И никакие современные технологии не смогут его вернуть.

Я не мог понять, является ли нарастающая волна чувств в голосе Лейлы Бегин искренней или деланой, но уже начинал терять тему разговора. Мне пришлось вернуться в самое начало.

– Это не даёт Мириам Банкрофт мотива для убийства мужа.

– Нет, даёт. – Бегин снова одарила меня взглядом искоса, и на лице у неё опять мелькнула горькая усмешка. – Я ведь не была для Лоренса Банкрофта чем-то из ряда вон выходящим. Как, по-вашему, он со мной познакомился?

– Насколько я слышал, вы с ним встретились в Окленде.

Усмешка переросла в жёсткий смех.

– Очень уклончивое определение. Да, мы с ним определенно познакомились в Окленде. Он нашел меня в заведении, называвшемся «Мясная лавка». Нельзя сказать, что оно было высококлассным. Лоренс с радостью опускался на самое дно, мистер Ковач. Он так закалялся. Занимался этим не один десяток лет до нашей встречи, и не вижу причин, по которым бы он остановился после.

– То есть, по-вашему, Мириам решает, что с неё достаточно, и сжигает ему мозги, так?

– Она на это способна.

– Не сомневаюсь в этом. – У версии Бегин было столько же дыр, сколько в пойманном на Шарии дезертире, но я не собирался делиться с этой женщиной всем, что знал. – Полагаю, к самому Банкрофту вы не испытываете никаких чувств, да? Ни плохих, ни хороших.

Снова усмешка.

– Я была проституткой, мистер Ковач. И очень неплохой. Хорошая проститутка испытывает к клиенту те чувства, которые он от неё хочет. Ни на что другое места не остается.

– Вы хотите сказать, что можете просто так взять и отрезать все чувства?

– А вы не можете? – возразила она.

– Ну хорошо, каких чувств требовал от вас Банкрофт?

Остановившись, Бегин медленно повернулась ко мне. Я почувствовал себя так неуютно, как будто только что дал ей пощечину. Её лицо затянулось маской воспоминаний.

– Животной покорности, – наконец сказала она. – И бесконечной благодарности. Но я перестала испытывать и то и другое, как только он прекратил платить.

– А что вы испытываете в отношении него сейчас?

– Сейчас? – Лейла Бегин отвернулась к морю, словно она предлагала холодному ветру остудить то, что разгоралось в душе. – А сейчас я больше ничего не испытываю, мистер Ковач.

– Вы согласились встретиться со мной. У вас должна быть на то причина.

Бегин неопределенно махнула рукой.

– Меня попросила об этом лейтенант Ортега.

– Какая у вас высокая гражданская ответственность.

Она снова повернулась ко мне.

– Вам известно, что произошло после того выкидыша?

– Насколько я слышал, вам щедро заплатили.

– Да. Вам может показаться, я поступила очень некрасиво, не так ли? Но всё произошло именно так. Я взяла деньги Банкрофта и замолчала. Деньги были очень большие. Но я не забыла о том, откуда я. Я по-прежнему два-три раза в год приезжаю в Окленд, встречаюсь с девушками, работающими в «Мясной лавке». У лейтенанта Ортеги в таких заведениях хорошая репутация. Многие девушки перед ней в долгу. Так что можно считать, я просто расплачиваюсь за них.

– И желание отомстить Мириам Банкрофт тут никаким боком не проходит?

– О какой мести может идти речь? – Лейла Бегин снова издала жёсткий смешок. – Я разговариваю с вами потому, что меня попросила об этом лейтенант. Вы ничего не сможете сделать Мириам Банкрофт. Она маф. Неприкасаемая.

– Неприкасаемых людей нет. Это относится даже к мафам.

Бегин печально посмотрела на меня.

– Вы нездешний, – сказала она. – И это заметно.

Звонок Бегин был переправлен через оператора с Карибских островов, а виртуальное время было куплено у провайдера из китайского района Бей-Сити. «Дёшево, – объяснила мне Ортега по дороге в центр связи, – а в отношении безопасности ничуть не хуже любого другого места. Банкрофт, когда хочет пообщаться с кем-нибудь без посторонних, выкладывает полмиллиона за навороченную систему шифрования. А я просто отправляюсь туда, где никто не будет подслушивать».

Центр связи оказался тесным и убогим. Здание, втиснутое между банком в виде пагоды и рестораном с матовыми стеклами, не привлекало к себе внимания. Для того чтобы попасть на ресепшн, надо было подняться по узкой чугунной лестнице и пройти по коридору, прилепившемуся к крылу пагоды. Зал ожидания клиентов занимал щедрые семь или восемь квадратных метров пола, покрытого расплавленным песком, с естественным освещением и двумя рядами обшарпанных кресел – такого вида, будто их выдрали из списанного реактивного лайнера. Справа от кресел, за горой офисной техники, похоже выключенной, сидела древняя женщина с азиатским лицом, охраняя лестницу, ведущую в утробу здания. А там, внизу, в глубоком подземелье, пространство поделено на узкие коридоры, заполненные кабелями и трубами. Каждый коридор оканчивался дверью, за ней – тесная комнатёнка. Кушетки с электродами для экономии места установлены под острым углом к полу; со всех сторон их окружают мигающие приборные панели, покрытые толстым слоем пыли. Нам пришлось самим пристегнуться к койкам, подключиться к электродам и ввести с клавиатуры на подлокотнике код доступа, который сообщили в приёмной. После этого машина ожила и завладела нашими рассудками.

Возвращение из виртуальности пустынного берега и бескрайнего горизонта стало потрясением. Открыв глаза и увидев прямо над головой ряды приборов, я на мгновение почувствовал себя на Харлане. Тринадцатилетним пареньком, пробудившимся после первого виртуального порнофильма. Низкопробное свидание за две минуты реального времени предоставило мне полтора часа общества двух женщин с грудями, словно накачанными воздухом, похожих скорее на героев комиксов, чем на живых людей. Действие происходило в комнате, заполненной розовыми подушечками и коврами из искусственной шерсти, благоухающей ароматами дешёвых духов, с окнами, за которыми виднелась изображенная с плохим разрешением панорама ночного города. Затем, когда я связался с бандами и стал зарабатывать больше денег, качество и разрешение изображения возросли, сценарии стали более изобретательными, но суть осталась прежней. И, поднимаясь на поверхность из тесных стен гроба, я неизменно чувствовал затхлый привкус во рту и неприятный зуд от электродов.

– Ковач?

Заморгав, я принялся расстегивать крепления. Выбравшись из комнатёнки, я застал Ортегу в заполненном кабелями коридоре.

– Ну, что скажешь?

– На мой взгляд, она – полное дерьмо. – Я поднял руку, останавливая возражение Ортеги. – Нет, сначала выслушай. Я согласен, что у Мириам Банкрофт не все дома; тут мне нечего возразить. Но есть не меньше полусотни причин, по которым она не встраивается в картинку. Ортега, мать твою, ведь вы же проверили её на детекторе лжи.

– Да, я не забыла. – Ортега вышла следом за мной в коридор – И сейчас я думала об этом. Понимаешь, Мириам Банкрофт сама вызвалась пройти тест. Я хочу сказать, при допросе свидетелей эта процедура всё равно является обязательной, но миссис Банкрофт стала приставать ко мне с требованием проверки на полиграфе, едва я переступила порог особняка. Никаких истерик, ни единой слезинки – она просто ввалилась в полицейскую машину и потребовала подсоединить её к проводам.

– Ну и?

– И тут я вспомнила про то, что ты проделал у Резерфорда. Ты сказал, что если бы в тот момент тебя проверили на детекторе лжи, прибор бы ничего не зафиксировал, и…

– Ортега, в данном случае речь шла о подготовке посланников. Строжайшая дисциплина рассудка в чистом виде. Тут нет ничего физического. Такую вещь не купишь на рынке.

– Мириам Банкрофт носит лучшее творение «Накамуры». Её лицо и тело используют для рекламы продукции…

– А «Накамуре» уже удавалось сделать что-нибудь, способное обмануть полицейский полиграф?

– Официально нет.

– И что же ты хочешь…

– Не будь таким тупым, мать твою! Ты что, никогда не слышал о сделанной на заказ биохимии?

Остановившись у лестницы, ведущей наверх в приемную, я покачал головой.

– Не могу принять твою версию. Спалить мужу голову из оружия, к которому, кроме них двоих, ни у кого нет доступа? Она не настолько глупа.

Мы стали подниматься наверх. Ортега следовала за мной по пятам.

– Ковач, подумай хорошенько. Я вовсе не утверждаю, что миссис Банкрофт сделала это преднамеренно…

– А как же насчёт резервной копии памяти? Это преступление совершенно бессмысленно…

– …не утверждаю, что оно было рациональным, но ты должен…

– …его мог совершить только тот, кто не знал о…

– Твою мать! Ковач!

Голос Ортеги повысился на целую октаву.

Мы уже поднялись в приёмную. По-прежнему слева сидели два клиента, ожидающие своей очереди: мужчина и женщина с большим бумажным свёртком, поглощённые разговором. Но справа, периферийным зрением, я разглядел нечто алое, чего там не должно было быть.

Старуха-азиатка мертва. Её горло перерезали чем-то металлическим, оставившим глубокую рану на шее. Голова убитой лежала в блестящей лужице крови, скопившейся на столе.

Моя рука резко рванула к «Немексу». Рядом послышался щелчок: Ортега дослала первый патрон в «Смит-Вессон». Я стремительно развернулся к двум клиентам и их бумажному свертку.

Время растянулось, как во сне. Нейрохимия сделала всё невозможно медленным; отдельные изображения опадали на сетчатку глаз, подобно осенним листьям.

Свёрток раскрылся. Женщина держала в руках компактный «Санджет», мужчина сжимал пистолет-пулемет. Выхватив «Немекс», я начал стрелять с бедра.

Дверь в проход распахнулась, и появился ещё один человек с пистолетами в обеих руках.

У меня над ухом прогремел «Смит-Вессон» Ортеги и отшвырнул новоприбывшего обратно в проход, словно прокрутив назад плёнку с его появлением.

Мой первый выстрел разнёс подголовник кресла, в котором сидела женщина, обдав её дождём из белой набивки. Зашипел «Санджет», посылая лучи. Вторая пуля разорвала женщине голову, окрасив кружащиеся белые мошки в красный цвет.

Ортега разъярённо вскрикнула. Она продолжала стрелять, как показывало мне боковое зрение, куда-то вверх. Над нами брызнуло осколками разбитое стекло.

Пулемётчик вскочил на ноги. Успев разглядеть безликие черты синтетической оболочки, я всадил в него пару пуль. Синтетик отлетел назад к стене, продолжая поднимать оружие. Я бросился на пол.

Купол у нас над головой разлетелся вдребезги, проваливаясь внутрь. Ортега что-то крикнула, и я откатился в сторону. Рядом со мной на пол рухнуло головой вниз безжизненное тело.

Пистолет-пулемет дал очередь, нацеленную в никуда. Опять что-то крикнув, Ортега распласталась на полу.

Я приподнялся над телом убитой женщины и снова выстрелил в синтетика, три раза подряд, один за другим. Пистолет-пулемет умолк.

Тишина.

Я поводил «Немексом» влево и вправо, держа под прицелом углы приёмной и входную дверь. Разбитые края купола над головой. Ничего.

– Ортега?

– Кажется, жива.

Она лежала на полу в другом конце комнаты, приподнявшись на локте. Прозвучавшая в голосе боль опровергала слова. Шатаясь, я поднялся на ноги и направился к Ортеге, хрустя разбитым стеклом.

– Где болит? – спросил я, помогая ей сесть.

– Плечо. Долбаная сучка зацепила меня из «Санджета».

Убрав «Немекс», я осмотрел рану. Луч оставил диагональную полосу сзади на куртке Ортеги и прожег плечевую накладку. Тело под накладкой обгорело, в центре – узкой полоской – до самой кости.

– Тебе повезло, – с деланой небрежностью произнес я. – Если бы ты не пригнулась, она бы попала в голову.

– Я не пригнулась, а просто рухнула на пол, твою мать.

– Ничего, терпимо. Хочешь встать?

– А ты как думаешь? – Приподнявшись на коленях и здоровой руке, Ортега выпрямилась и тут же поморщилась. – Чёрт, больно!

– Думаю, паренёк в дверях так же сказал.

Опираясь на меня, Ортега обернулась. Наши глаза разделяли какие-то считаные сантиметры. Я спокойно выдержал её взгляд, и по лицу Ортеги восходом солнца разлилась улыбка. Она тряхнула головой.

– Господи, Ковач, ну ты и ублюдок, дьявол тебя побери! Таким шуткам учат в Корпусе или это твой личный дар?

Я повёл её к выходу.

– Мой. Пошли, надо глотнуть свежего воздуха.

У нас за спиной послышался неожиданный шорох. Молниеносно обернувшись, я увидел, что синтетическая оболочка с трудом поднимается на ноги. Последним выстрелом я снёс ей полчерепа, и на месте лица зияла отвратительная дыра. Раздробленная правая кисть безжизненно висела на онемевшей окровавленной руке, но другая рука судорожно сжималась в кулак. Синтетик качнулся, наткнувшись на стул, с трудом удержал равновесие и двинулся к нам, приволакивая правую ногу.

Я достал «Немекс» и направил его на убийцу.

– Бой окончен.

Изуродованное лицо мерзко усмехнулось. Ещё один нетвердый шаг вперед. Я нахмурился.

– Ради бога, Ковач, не тяни, – воскликнула Ортега, доставая револьвер. – Кончай скорее.

Я выстрелил, и пуля свалила синтетика на усеянный осколками пол. Дёрнувшись пару раз, он затих, тяжело дыша. Я зачарованно смотрел на него. Из изувеченного рта вырвался булькающий смешок.

– Хватит, мать вашу, – прокашлял синтетик и снова рассмеялся. – Эй, Ковач, ты слышишь? Хватит, мать вашу.

Мгновение я завороженно стоял на месте, затем, развернувшись, бросился к двери, увлекая Ортегу за собой.

– В чём…

– Живо отсюда, мать твою!

Вытолкнув её в дверь перед собой, я ухватился за перила. На полу перед нами лежал скорчившийся пулеметчик. Я снова подтолкнул Ортегу, и она неуклюже перепрыгнула через труп. Захлопнув за собой дверь, я побежал за ней.

Мы почти успели добежать до конца коридора, когда купол за спиной взлетел гейзером из стекла и стали. Я отчётливо услышал, как сорвалась с петель только что закрытая мной дверь, и тотчас же взрывная волна подхватила нас, словно упавшую с вешалки одежду, и швырнула вниз по лестнице на улицу.

Глава двадцать вторая

Ночью работа полиции выглядит более захватывающей.

Сначала показываются мигающие огоньки, и они отбрасывают драматичные отблески на угрюмые лица окружающих, расцвечивая их попеременно кроваво-красными и дымчато-голубыми тонами. Затем ночь разрывается завыванием сирен, как будто старый лифт со скрежетом спускается по уровням города, доносится треск переговорных устройств, одновременно бодрящий и таинственный, появляются снующие из стороны в сторону смутные тени, летят загадочные обрывки фраз, – на глазах у разбуженных зевак правоохранительная машина набирает обороты. На самом деле смотреть абсолютно не на что, и всё же люди стоят и часами таращатся на происходящее.

Девять часов утра в будний день – совсем другое дело. На вызов Ортеги откликнулись две патрульные машины, но их мигалки и сирены затерялись в оживлении часа пик. Полицейские в форме поставили силовые барьеры и очистили от посетителей соседние здания, а Ортега тем временем убеждала охрану банка не задерживать меня как возможного соучастника террористов.

За едва заметно мерцающими полосами барьеров скопилась пёстрая толпа, по большей части из раздражённых пешеходов, пытающихся пройти.

Всё это время я сидел на парапете тротуара, осматривая внешние последствия короткого полёта по лестнице вниз и на улицу. Преимущественно синяки и ссадины. Куполообразная приёмная направила основную энергию взрыва вертикально вверх, и туда же ушли почти все осколки. Нам с Ортегой очень повезло.

Переговорив у входа в банк с группой полицейских в форме, Ортега пересекла улицу и подошла ко мне. Она уже сняла куртку, и на плече затягивалась длинная белая полоса сварного шва, скрепившего поврежденные ткани. В руке Ортега держала наплечную кобуру. Под тонкой белой хлопчатобумажной футболкой с надписью «У тебя есть право молчать – почему бы тебе им не воспользоваться?» покачивалась её грудь.

Ортега присела на парапет рядом со мной.

– Машина с криминалистами уже в пути, – вдруг сказала она. – Как ты думаешь, среди обломков удастся найти что-нибудь полезное?

Посмотрев на дымящиеся развалины купола, я покачал головой.

– Там будут трупы. Возможно, с уцелевшей памятью полушарий, но эти ребята – обычные уличные громилы. Они в один голос заявят, что их нанял синтетик за полдюжины ампул тетрамета каждому.

– Да, они были какие-то заторможенные, так?

Я почувствовал, что на моих губах заиграла призрачная усмешка.

– В общем-то да. Но, по-моему, тот, кто их нанимал, и не надеялся, что они нас прикончат.

– Им предстояло отвлекать наше внимание, пока твой приятель не взорвется, да?

– Что-то в таком духе.

– Насколько я поняла, детонатор был подключен к системе слежения за жизненными функциями организма. Ты кончаешь этого типа, а он – бух! – забирает тебя с собой. И меня тоже. А также эту дешёвку, подручных.

– А заодно разносит на куски свою оболочку и память полушарий, – кивнув, подтвердил я. – Очень аккуратно, ты не согласна?

– Так в чем же сбой?

Я рассеянно почесал шрам над глазом.

– Синтетик меня переоценил. Он рассчитывал, что я убью его первым же выстрелом, однако я промахнулся. Вероятно, после этого он расправился бы с собой сам, но я, пытаясь остановить пистолет-пулемёт, изувечил ему правую руку. – Я снова отчётливо увидел, как оружие вываливается из раздробленных пальцев и с грохотом падает на пол. – И он уже не смог дотянуться до пулемёта. Наверное, лежал на полу, стараясь усилием воли заставить себя умереть, и тут услышал, что мы уходим. Интересно, какой конструкции у него была оболочка?

– Надеюсь, от неё что-нибудь сохранилось для наших экспертов, – весело заявила Ортега.

– Тебе же известно, кто это был, разве не так?

– Он назвал тебя Ковачем…

– Это был Кадмин.

Наступила короткая пауза. Я смотрел на дым, кружащийся над разрушенным куполом. Ортега медленно сделала вдох и выдох.

– Кадмин на хранении.

– Уже нет. – Я искоса взглянул на неё. – Угостишь сигаретой?

Она молча протянула пачку. Я вытряс одну сигарету, засунул её в уголок губ, прикоснулся к кончику зажигательной полоской и сделал глубокую затяжку. Движения следовали одно за другим – условный рефлекс, выработанный годами, ПО для удовлетворения потребности. Мне не пришлось подключать сознание. Табачный дым проник в лёгкие ароматом духов любимой женщины.

– Он меня знал. – Я выпустил дым. – И он знал историю про куэллистку. «Хватит, мать вашу», – это фраза, произнесённая повстанкой-куэллисткой Ифигенией Деми, когда её допрашивали с пристрастием во время беспорядков на Харлане. Иффи была напичкана взрывчаткой и разнесла целое здание. Это тебе ничего не напоминает? Ну а теперь скажи, кто из наших знакомых сыплет цитатами Куэлл не хуже уроженца Миллспорта?

– Он же на храпении, Ковач, мать твою! Извлечь память полушарий с хранения невозможно без…

– Без участия искусственного интеллекта. А вот с ИскИном такое возможно. И мне приходилось видеть это на практике. Центральное командование проделывало подобные штучки с нашими военнопленными на Адорасьоне. – Я щёлкнул пальцами. – Вот так, раз и готово.

– Так просто? – насмешливо спросила Ортега.

Я пропустил её слова мимо ушей, втягивая дым в лёгкие.

– Помнишь, когда мы находились с Кадминым в виртуальности, на небе мелькнуло что-то вроде молнии?

– Я ничего не заметила. Хотя нет, погоди, теперь вспоминаю. Я решила, что это сбой.

– Нет, не сбой. Молния прикоснулась к Кадмину. Отразилась на столе. После этого Кадмин пообещал меня убить. – Повернувшись к Ортеге, я слабо улыбнулся. Воспоминание о виртуальном разговоре с Кадминым было до жути отчётливым. – Не хочешь послушать настоящую легенду от первого поколения обитателей Харлана? Сказку из другого мира?

– Ковач, даже если использовать ИскИн, все равно потребуется…

– Хочешь сказочку?

Пожав плечами, Ортега поморщилась и, наконец, кивнула.

– Валяй. Только сначала верни сигареты.

Бросив ей пачку, я подождал, пока она закурит.

Ортега выпустила струйку дыма.

– Ну хорошо, давай.

– Итак, слушай. Город, в котором я родился, Ньюпест, когда-то был центром текстильной промышленности. На Харлане есть такое растение, называется белла, растёт в море и на берегу. Если его высушить и обработать химическими реактивами, получится что-то вроде хлопка. В Эпоху Поселения Ньюпест стал беллахлопковой столицей Харлана. Условия труда на текстильных фабриках были плохими ещё тогда, а после того, как куэллисты перевернули всё вверх ногами, они стали ещё хуже. Беллахлопковая промышленность пришла в упадок, началась массовая безработица, народ обнищал, а повстанцы не могли ничего с этим поделать. В конце концов они ведь были революционерами, мать их, а не экономистами.

– Та же самая старая песня, да?

– В общем, мотивчик знакомый. И тогда в трущобах, где жили рабочие текстильных фабрик, начали происходить жуткие вещи. Что-то вроде «Разбушевавшихся духов» и «Каннибалов с Китано-стрит».

Затянувшись, Ортега выразительно кивнула.

– Очаровательно.

– Что ж, неизбежные последствия тяжелых времен. А я хочу рассказать тебе историю Безумной Людмилы. У нас ею пугают детей, заставляя выполнять домашние дела и возвращаться домой с наступлением темноты. У Безумной Людмилы была небольшая беллахлопковая фабрика и трое детей, не желавших ей помогать. Всю ночь напролет они бегали по городу, играя в прятки, а потом днём отсыпались. И вот, как гласит легенда, однажды у Людмилы помутился рассудок.

– Так, значит, она не была сумасшедшей?

– Нет, просто постоянно жила в стрессе.

– Но ты назвал её Безумной Людмилой.

– Так называется легенда.

– Однако если она не была сумасшедшей с самого начала…

– Ты хочешь слушать дальше или нет?

Уголки губ Ортеги дёрнулись. Она махнула мне сигаретой.

– Продолжаю рассказ. Итак, однажды вечером, когда дети как всегда собрались уходить из дома, Людмила подсыпала что-то им в кофе. После того как они лишились возможности двигаться, – но, подчёркиваю, остались в сознании, – мать отвезла их на Митчемс-Пойнт и одного за другим бросила в мусорные баки. Говорят, крики были слышны на той стороне болота.

– М-м, да…

– Разумеется, полиция заподозрила что-то неладное…

– Неужели?

– …но не смогла ничего доказать. Детишки баловались нехорошими химическими препаратами и, по слухам, были связаны с местной якудзой. Поэтому их исчезновение никого особенно не удивило.

– Ну и какова суть этой легенды?

– Слушай дальше. Понимаешь, Людмила избавилась от своих бестолковых никчёмных детей, но это ей не помогло. Ей по-прежнему был нужен кто-то, чтобы ворочать чаны, таскать беллахлопок по лестницам и так далее, а у неё не было денег. И что же она сделала?

– Смею предположить, что-нибудь мерзкое.

Я кивнул.

– Людмила достала из мусорного бака кусочки перемолотых детей и нашила их на огромный трехметровый каркас. А затем, в ночь, отданную тёмным силам, она призвала тенгу…

– Кого?

– Тенгу. Это такой злой дух, наверное, ты бы назвала его демоном. Так вот, Людмила призвала тенгу, чтобы тот оживил каркас, и пришила его к нему.

– Что, когда он не смотрел?

– Ортега, это же сказка. Людмила пришила к каркасу душу тенгу, пообещав, что освободит её после того, как тот прослужит девять лет. Девять – священное число в харланских пантеонах. Итак, Людмила и тенгу оказались связаны этим соглашением. К несчастью…

– Ага!

– …тенгу не славятся терпением, да и старушка Людмила, полагаю, была не самым лёгким человеком. Однажды ночью, когда ещё не истекла и треть срока, тенгу набросился на Людмилу и разорвал на части. Кое-кто утверждает, что это было делом рук Кисимо-дзин, которая нашёптывала тенгу на ухо страшные вещи…

– Кисимо-джин?

– Кисимо-дзин, богини-защитницы детей. Она мстила Людмиле за смерть её ребятишек. Впрочем, это лишь одна из версий. По другой… – Поймав краем глаза возмущённое выражение лица Ортеги, я поспешно продолжил: – Ладно, так или иначе, тенгу разорвал Людмилу на части, но этим самым пленил себя в заклятии и обрёк на вечное заключение в каркасе. А после того как сотворивший заклятие умер и, того хуже, был предан, каркас начал гнить. От него стали отваливаться маленькие куски – то тут, то там, причём процесс оказался необратимым. И тенгу был вынужден бродить по улицам и фабрикам текстильного квартала в поисках свежего мяса, чтобы заменить сгнившие части тела. Он всегда убивал только детей, так как куски, которые ему требовалось заменить, тоже принадлежали детям. Однако сколько бы он ни пришивал свежей плоти к каркасу…

– Значит, он научился шить?

– Тенгу очень одарённые существа. Так вот, сколько бы раз он ни заменял части тела, через несколько дней новые куски начинали гнить, и ему приходилось опять выходить на охоту. Местные жители прозвали его Лоскутным человеком.

Я умолк. Ортега приоткрыла рот и выпустила дым колечком. Проследив, как колечко растаяло в воздухе, она повернулась ко мне.

– Эту сказку рассказала тебе мать?

– Отец. Мне тогда было пять лет.

Ортега уставилась на кончик сигареты.

– Очень милый был человек.

– Нет, не милый. Но это уже другая история. – Встав, я посмотрел вдоль улицы на толпу, собравшуюся у силового барьера. – Кадмин где-то здесь, и он стал неуправляемым. На кого бы он ни работал прежде, сейчас он работает на самого себя.

– Но как? – Ортега в отчаянии развела руками. – Хорошо, ИскИн может проникнуть в хранилище полиции Бей-Сити. В это я ещё готова поверить. Но речь может идти только о считаных микросекундах. Если вторжение затянется дольше, сигналы тревоги будут слышны до самого Сакраменто.

– А считаных микросекунд достаточно.

– Кадмин же не подключен. Для того чтобы скачать его мозг, необходимо узнать, когда его поставят на вертушку, а для этого нужно… для этого нужно…

Она умолкла, осенённая внезапной догадкой.

– Для этого нужен я, – закончил за неё я. – Для этого был нужен я.

– Но ведь ты…

– Ортега, мне нужно какое-то время, чтобы во всём разобраться. – Бросив окурок в сточную канаву, я поморщился, ощутив во рту вкус горелой резины. – Завтрашний день. Быть может, и послезавтрашний тоже. Проверь хранилище. Кадмина там больше нет. На твоём месте я бы некоторое время никуда не высовывался.

Ортега скорчила гримасу.

– Ты хочешь предложить мне прятаться в собственном городе?

– Я тебе ничего не предлагаю.

Достав «Немекс», я извлек полупустую обойму с таким же автоматизмом, с каким закурил сигарету. Обойма отправилась в карман куртки.

– Я ввёл тебя в курс дела, – продолжал я. – Нам будет нужно место для встреч. «Хендрикс» для этой цели не подойдет. Как и любое место, связанное с тобой. Ничего не говори, лучше запиши на листочке. – Я кивнул на толпу за силовым барьером. – Любой человек с приличной имплантированной техникой может запросто прослушивать сейчас наш разговор.

– Господи! – Ортега вздохнула. – Ковач, у тебя просто панический страх перед техникой.

– Видишь ли, я сам зарабатывал на жизнь чем-то подобным.

Задумавшись, Ортега достала ручку и нацарапала что-то на пачке сигарет. Вытащив из кармана новую обойму, я вставил её в «Немекс», пытливо оглядывая толпу.

– На, возьми. – Ортега бросила пачку мне. – Это закрытый код местонахождения. Вставь его в любое такси в Бей-Сити, и оно доставит тебя по назначению. Я буду там сегодня и завтра вечером. А потом придётся вернуться к обычным делам.

Поймав пачку левой рукой, я мельком взглянул на цифры и убрал её в карман. Затем, передернув затвор «Немекса», дослал патрон в патронник и убрал пистолет в кобуру.

– Свяжешься со мной, когда проверишь хранилище, – сказал я и пошел к барьеру.

Глава двадцать третья

Я шёл в сторону юга.

У меня над головой автотакси вплетались в транспортные потоки с запрограммированной гиперэффективностью и время от времени спускались вниз, к земле, пытаясь найти клиентов. Погода менялась; небо над снующими машинами затягивали серые тучи, принесённые с запада, и когда я поднимал голову, на щёки падали редкие капли. Я не связывался с автотакси. «Вернись к первобытному примитивизму», – посоветовала бы мне Вирджиния Видаура. Когда за тобой охотится искусственный интеллект, единственная надежда на спасение заключается в том, чтобы выпасть из электронной плоскости. Разумеется, на поле боя сделать это гораздо проще. Изобилие грязи и хаоса, там можно спрятаться. Но современный город, не разрушенный бомбардировкой, – кошмарное место для подобного бегства. Каждое здание, каждый транспорт, каждая улица подключены к сети, каждый шаг оставляет след, по которому тебя могут вычислить ищейки.

Отыскав самый обшарпанный банкомат, я пополнил редеющую пачку пластиковых банкнот. Затем, вернувшись на два квартала назад, я зашагал на восток, пока не нашёл общественный телефон. Порывшись в карманах, я достал нужную визитную карточку, закрепил на голове электроды и набрал номер.

Изображения не было. Не было и звука соединения. Я попал на вживленную коммуникационную микросхему. С тёмного экрана послышался отчётливый голос.

– Кто это?

– Вы дали визитную карточку, – сказал я, – на случай, если у меня возникнут какие-либо серьёзные неприятности. Так вот, доктор, похоже, нам есть о чем поговорить, мать вашу.

Послышался громкий щелчок – она сглотнула комок в горле, и снова зазвучал голос, спокойный и сдержанный.

– Мы должны встретиться. Полагаю, у вас нет желания показываться в нашем заведении.

– Вы предположили совершенно верно. Вам знаком ржавый мост?

– Он называется «Золотые ворота», – сухо поправила меня врач. – Да, знаком.

– Будьте там в одиннадцать часов. На съезде в северную сторону. Приходите одна.

Я разорвал соединение. Снова набрал номер.

– Дом мистера Банкрофта. С кем вы хотите говорить?

Женщина в строгом костюме с прической, напоминающей Ангину Чандру в роли пилота, появилась на экране через долю секунды после того, как начала говорить.

– Мне нужен Лоренс Банкрофт, пожалуйста.

– В настоящий момент мистер Банкрофт на совещании.

Это всё упрощало.

– Замечательно. Когда он освободится, пожалуйста, передайте ему, что звонил Такеси Ковач.

– Вы не хотите поговорить с миссис Банкрофт? Она оставила распоряжения…

– Нет, – быстро оборвал её я. – В этом нет необходимости. Будьте добры, передайте мистеру Банкрофту, что я отлучусь на несколько дней, но обязательно позвоню ему из Сиэтла. Это всё.

Разорвав соединение, я посмотрел на часы. У меня оставалось около одного часа и сорока минут до того времени, когда я должен быть на мосту. Я отправился искать бар.

Я скопирован, загружен, пятый дан по каратэ:

Не пугайте, мне не страшен ваш Лоскутный человек!

Глупая детская считалочка улыбнулась из далёкого прошлого.

Но на самом деле мне было страшно.

Когда мы выехали по подъездной дороге к мосту, дождь ещё не начался, хотя над головой продолжали сгущаться угрюмые тучи, и на лобовое стекло грузовика падали крупные капли дождя – правда, пока что слишком редкие, чтобы включать щётки. Я взглянул сквозь искажающий картинку слой взрывающихся дождевых капель на ржаво-бурое сооружение впереди и понял, что промокну насквозь.

На мосту не было никакого движения. Высокие опоры поднимались костями какого-то невозможно огромного динозавра над пустынными полосами асфальта и боковыми проходами, заваленными мусором.

– Сбрось скорость, – сказал я своему спутнику, когда мы проехали под первой опорой. Тяжёлый грузовик резко затормозил, хотя в этом не было необходимости. Я огляделся по сторонам. – Спокойнее, я же говорил, что тут нет никакой опасности. Мне просто нужно встретиться с одним человеком.

Шкаф Николсон, сидевший за рулем, бросил на меня затуманенный взгляд, обдав запахом винного перегара.

– Ну да, так я и поверил. Ты каждую неделю отстегиваешь простым водилам столько бабок, да? Специально выискиваешь их в кабаках «Города утех»? Благотворительностью занимаешься?

Я пожал плечами.

– Думай, что хочешь. Только не гони. Вот вылезу – и можешь нестись, как твоей душе угодно.

Николсон тряхнул лохматой головой.

– Мать твою, приятель…

– Вон там. Видишь женщину на тротуаре? Остановись рядом.

Впереди стояла одинокая фигура, опираясь на перила и, судя по всему, любуясь видом залива. Сосредоточенно нахмурившись, Николсон расправил непомерно огромные плечи, за которые, наверное, и получил прозвище. Видавший виды грузовик мирно пересёк по диагонали две полосы и, дёрнувшись, застыл на месте у ограждения.

Я выбрался из кабины и огляделся вокруг, ища случайных прохожих. Никого не найдя, я вернулся к открытой дверце.

– Отлично, а теперь слушай. Я попаду в Сиэтл не раньше чем через два дня, а то и через три. Так что ты должен зарыться в первом же отеле, который тебе предложит городская база данных, и ждать меня там. Расплатись наличными, но зарегистрируйся под моим именем. Я свяжусь с тобой между десятью и одиннадцатью утра, так что каждый день в этот промежуток будь в отеле. Ну а все остальное время можешь заниматься чем угодно. Надеюсь, я выдал достаточный задаток, чтобы ты не скучал.

Шкаф Николсон обнажил зубы в выразительной ухмылке, и я проникся состраданием ко всем сотрудникам индустрии развлечений Сиэтла, которым предстояло работать на следующей неделе.

– Обо мне не беспокойся, дружище. Старина Шкаф умеет хорошо повеселиться.

– Рад это слышать. Но только смотри, не переусердствуй. Возможно, нам потребуется спешно сматывать удочки.

– Да-да, помню. А что насчет остальных бабок, приятель?

– Я же говорил: получишь, когда всё будет сделано.

– А что если ты так и не появишься через три дня.

– Это будет означать, – мило произнес я, – что меня нет в живых. В этом случае тебе будет лучше на несколько недель залечь на дно. Тратить время на твоя поиски всё равно никто не станет. Эти люди будут рады, если найдут меня.

– Приятель, я не знаю, смогу ли…

– Всё будет в порядке. Увидимся через три дня.

Спрыгнув на землю, я захлопнул дверцу и дважды стукнул по ней. Взревел двигатель, и грузовик выехал на шоссе.

Я проводил его взглядом, гадая, доберётся ли вообще Николсон до Сиэтла. В конце концов, я выдал ему очень щедрый задаток. Даже несмотря на обещание второй выплаты за выполнение инструкций, Шкаф легко может свернуть где-нибудь на полдороге и вернуться прямиком в бар, в котором я его подобрал. И я не стал бы винить Николсона за это потенциальное предательство, так как сам не намеревался приезжать в Сиэтл. Что бы он ни сделал, я ничего не буду иметь против.

«При бегстве от системы надо постараться сбить противника с толка, – произнесла мне на ухо Вирджиния Видаура. – Ставь как можно больше препятствий, если только при этом ты не теряешь скорость».

– Это ваш друг, мистер Ковакс?

Подойдя к ограждению, врач проводила взглядом удаляющийся грузовик.

– Мы с ним познакомились в баре, – честно признался я, перебираясь к ней и направляясь к парапету.

Мне открылась панорама, которую я увидел, когда Кёртис привез меня в Бей-Сити из виллы «Закат» в самый первый день. В мрачном преддождевом полумраке транспортные потоки мерцали над зданиями, как мельтешащие светлячки. Прищурившись, я разглядел остров Алькатрас, серые стены и оранжевые окна бункера центра хранения психической информации. На противоположном берегу залива находился Окленд. У меня за спиной было открытое море, а на север и на юг по километру пустынной полосы моста. Я не без причин успокоился, решив, что здесь меня можно застать врасплох только из дальнобойной пушки. Затем повернулся к врачу.

Поймав мой взгляд, она вздрогнула.

– В чём дело? – тихо спросил я. – Вас заела врачебная этика?

– Это не моя идея…

– Знаю. Вы только подписали все бумаги и закрыли глаза. Кто это сделал?

– Не знаю, – нетвердым голосом произнесла она. – К Салливану кто-то приходил. Синтетическая оболочка. Кажется, что-то азиатское.

Я кивнул. Трепп.

– Какие указания получил Салливан?

– Установить датчик, показывающий местонахождение объекта в виртуальной сети. Между памятью больших полушарий и нервными окончаниями. – Похоже, перечисление медицинских терминов придало ей силы. Голос окреп. – Мы провели операцию за два дня до того, как вы были переправлены к нам в центр. Микрохирургическое проникновение в спинной мозг по шву первоначального вживления корковой памяти, рану зарастили зародышевой тканью. Последствия невозможно обнаружить никаким способом, за исключением виртуального. Для того чтобы найти датчик, нужно пройти полное нейроэлектрическое тестирование. Как вы догадались?

– Мне не надо было гадать. Кто-то с помощью этого оборудования установил моё местонахождение и навёл наемного убийцу, скачав его из отделения предварительного задержания полиции Бей-Сити. Это называется «соучастие в преступлении». Вы с Салливаном отправитесь минимум лет на двадцать каждый.

Женщина многозначительно обвела взглядом пустынный мост.

– В таком случае, мистер Ковакс, почему здесь нет полиции?

Представив свой послужной список и сведения о криминальном прошлом, переправленные на Землю, я подумал: интересно, что должна она испытывать сейчас, находясь наедине с человеком, сделавшим всё это. И какое мужество потребовалось ей, чтобы приехать сюда одной. Медленно, неохотно мои губы скривились в улыбке.

– Ну хорошо, я вами восхищён, – сказал я. – А теперь расскажите, как нейтрализовать проклятую штуковину.

Врач внимательно посмотрела на меня, но тут начался дождь. Крупные капли мгновенно промочили плечи её плаща. Я ощутил воду на своих волосах. Мы оба посмотрели на небо, я выругался. Вдруг женщина шагнула ближе и прикоснулась к массивной броши на лацкане своего плаща. Воздух над нами с шипением замерцал, и дождь перестал падать. Снова подняв взгляд, я увидел над головой раскрывшийся купол отталкивающего поля. Асфальт вокруг покрылся тёмными точками, быстро слившимися вместе, но волшебное кольцо вокруг наших ног оставалось сухим.

– Для того чтобы физически изъять датчик, необходима микрохирургическая операция, аналогичная той, которая была проведена при его вживлении. Разумеется, можно осуществить и её, но для этого потребуется сложное оборудование. В противном случае будет большой риск задеть интерфейс связи с нервными окончаниями или даже повредить спинной мозг.

Я переступил с ноги на ногу, смущённый нашей близостью.

– Да, я так и представлял.

– Что ж, в таком случае вы, вероятно, также представили, – сказала женщина, пародируя моё произношение, – что можно ввести в приемник памяти полушарий систему зашумления или постановщик зеркального кода, чтобы замаскировать передаваемый сигнал.

– Но для этого необходимо знать первоначальный сигнал.

– Да, для этого, как вы верно заметили, необходимо знать первоначальный сигнал. – Сунув руку в карман, женщина достала небольшой диск в пластиковой упаковке и, подержав его на ладони, протянула мне. – Что ж, теперь он у вас есть.

Взяв диск, я вопросительно посмотрел на неё.

– Он настоящий. Это подтвердит вам любая нейроэлектрическая клиника. Если сомневаетесь, могу посоветовать вам…

– Почему вы делаете это для меня?

На этот раз она уверенно выдержала мой взгляд.

– Я делаю это не для вас, мистер Ковакс. Я делаю это для себя.

Я ждал. Женщина отвернулась, уставившись на залив.

– Я знакома с коррупцией, мистер Ковакс. Нельзя, долго проработав в исправительном учреждении, не научиться распознавать бандитов. На этой синтетической женщине клейма ставить негде. Надзиратель Салливан общается с такого рода людьми всё время, что я работаю в Бей-Сити. Юрисдикция полиции заканчивается у наших дверей, а зарплата у нас маленькая.

Она снова взглянула на меня.

– Я никогда не принимала денег от этих людей и до этого случая ничем им не помогала. С другой стороны, я с ними и не боролась. Проще всего оказалось уйти с головой в работу и делать вид, будто не видишь, что происходит вокруг.

– «Человеческий глаз является восхитительным оптическим прибором, – рассеянно процитировал я „Стихи и прочие кривотолки“, – если приложить небольшое усилие, он не увидит самую вопиющую несправедливость».

– Точно подмечено.

– Это не мои слова. Так как же получилось, что операцию проводили вы?

Она кивнула.

– Как я уже сказала, до вас мне удавалось избегать контакта с этими людьми. Салливан поручил мне загружать в оболочки тех, кого переправляли с других миров, поскольку это никого не интересовало. Сам он оказывал услуги только местным. Так было проще нам обоим. В определенном смысле Салливан – хороший руководитель.

– Вам очень не повезло, когда появился я.

– Да, это создало определённые проблемы. Салливан понимал, что, если поручить операцию кому-нибудь из более покладистых врачей, это покажется подозрительным, а он не хотел поднимать ненужный шум. Похоже, дело было очень крупным. – Она сделала на эти слова то же самое презрительное ударение, что и до этого на «подумали». – Эти люди подключились с самого высокого уровня, и всё должно было быть гладко. Но Салливан человек неглупый, и он нашел ко мне правильный подход.

– Какой же?

– Он представил вас опасным психопатом. Машиной смерти, сошедшей с рельсов. Объяснил, что ни в коем случае нельзя отправить вас в свободное плавание по потокам данных. Мало ли куда вы сможете переправиться, покинув реальный мир. И я купилась на его слова. Салливан показал ваше досье. О, он человек неглупый. А вот я особым умом не отличаюсь.

Я вспомнил Лейлу Бегин и наш разговор о психопатах на виртуальном берегу. Свои легкомысленные ответы.

– Салливан не первый, кто назвал меня психопатом. И вы не первая, кто на это купился. Чрезвычайные посланники – они, понимаете… – Пожав плечами, я отвёл взгляд. – Это ярлык. Предназначенный для широкой публики.

– Говорят, многие из вас становятся предателями. Якобы двадцать процентов преступлений в Протекторате совершается отступниками-посланниками. Это правда?

– Точное процентное соотношение? – Отвернувшись, я уставился на дождь. – Не знаю. Но многие из нас находятся по ту сторону закона. После ухода из Корпуса заняться особенно нечем. Нас не пускают ни на одну должность, которая может привести к влиянию или силе. На большинстве планет нам законодательно запрещено занимать государственные посты. Чрезвычайным посланникам никто не верит, а это значит, нам нельзя рассчитывать на повышение по службе. Никаких перспектив. Ни займов, ни кредита.

Я снова повернулся к ней.

– А то, чему нас учили, настолько похоже на преступление, что разницы почти никакой. Только совершать преступления проще. Вероятно, вам известно, что преступники в большинстве своем люди ограниченные. Даже организованные преступные синдикаты в сравнении с Корпусом – уличные банды. Завоевать уважение нам очень просто. А когда последние десять лет ты провел, надевая и снимая оболочки, остывая в хранилище и живя в виртуальности, наказание, которым стращают правоохранительные органы, перестаёт пугать.

Некоторое время мы стояли молча.

– Извините, – наконец сказала женщина.

– Не надо. Любой, видивший моё досье…

– Я имела в виду не это.

– А. – Я посмотрел на зажатый в руке диск. – Что ж, если вы хотели в чём-то покаяться, смею заверить, вы это сделали. И, поверьте мне, оставаться совершенно чистым не удаётся никому. Единственное место, где можно этого добиться, – холодильник.

– Да, знаю.

– Ну, тогда всё. Хотя мне хотелось бы узнать ещё кое-что…

– Что?

– Салливан сегодня на службе?

– Когда я уходила, он как раз заступал на дежурство.

– И когда он сегодня освободится?

– Обычно это происходит около семи. – Она сжала губы. – Что вы собираетесь делать?

– Я хочу задать ему несколько вопросов, – честно сказал я.

– А если он вам не ответит?

– Как вы сами сказали, Салливан – человек неглупый. – Я убрал диск в карман куртки. – Спасибо за помощь, доктор. Я бы посоветовал вам в семь вечера находиться где-нибудь подальше от своей работы. Ещё раз огромное вам спасибо.

– Как я уже говорила, мистер Ковакс, я делаю это для себя.

– Я имел в виду не это, доктор.

– О!

Я прикоснулся к её плечу и быстро отступил прочь, под дождь.

Глава двадцать четвертая

За несколько десятилетий сидевшие здесь протерли на дереве скамейки удобные углубления под ягодицы; аналогичным образом были обработаны и подлокотники. Уютно устроившись в анатомически верных изгибах, я закинул ноги на край скамейки, ближайшей к двери, за которой наблюдал, и погрузился в изучение надписей, вырезанных на скамье. За долгую дорогу пешком через почти весь город я промок насквозь, но зал был приятно натоплен, а дождь теперь бессильно барабанил по длинным прозрачным плитам островерхой крыши высоко над головой. Через какое-то время появился робот-уборщик размером с собаку и вытер грязные следы с пола из расплавленного стекла. Я лениво проследил за тем, как исчезли все записи о моём появлении здесь.

Было бы просто бесподобно, если бы так же легко можно было стереть электронные следы. Но, увы, такое по силам лишь легендарным героям минувших эпох.

Робот-уборщик уехал, и я вернулся к изучению наскальной живописи. Большинство надписей было на амеранглике и испанском; эти старые шутки я уже видел в сотне подобных мест: «Carbon Modificado!»[5], «Без оболочки ты никто» и древняя хохма «Здесь был видоизмененный абориген». Но на обратной стороне спинки, вырезанная вверх ногами, крошечным островком спокойствия в море бушующей злости и раненой гордости красовалась странная строчка, выведенная японской катаканой:

Натяни новую плоть подобно взятым напрокат перчаткам

И снова сожги свои пальцы.

Судя по всему, автору этих стихов, чтобы вырезать надпись, пришлось перевеситься через спинку, и всё же каждый иероглиф был выполнен с тщательным изяществом. Я разглядывал вырезанные значки, а тем временем у меня в сознании натянутыми струнами звучали воспоминания с Харлана.

Из размышлений меня вывел внезапный взрыв плача. Молодая чёрнокожая женщина и двое детей, тоже чёрнокожих, изумлённо таращились на стоявшего перед ними сутулого белого мужчину средних лет в стандартном комбинезоне ООН. Воссоединение семьи. На лице женщины был написан шок; она ещё не до конца осознала случившееся. А младшая из детей, девочка четырёх лет, похоже, вообще ничего не поняла. Она смотрела на белого мужчину невидящим взглядом, беззвучно повторяя губами один и тот же вопрос: «Где папочка? Где папочка?» Лицо мужчины блестело в проникающем сквозь прозрачную крышу свете – судя по всему, он плакал не переставая с тех пор, как его извлекли из резервуара.

Я смущённо отвернулся. Мой собственный отец, выпущенный из хранения, прошёл мимо родственников и пропал из нашей жизни. Мы так и не узнали, в какой он был оболочке, хотя значительно позже я пришёл к выводу, что мать что-то заподозрила – по смущённо отведённому взгляду, похожей осанке или походке. Не знаю, то ли отец стыдился встречи с нами, то ли, что куда более вероятно, просто не мог прийти в себя от радости, потому что обменял своё тело, насквозь пропитанное алкоголем, на новую приличную оболочку, и уже мечтал о новых городах и новых женщинах. Мне тогда было десять лет. Я понял, в чём дело, только когда служащие выпроводили нас из хранилища, собираясь закрыться на ночь. Мы пробыли там с полудня.

Старшим смены был пожилой мужчина, добродушный и умиротворенный. Перед тем как проводить нас к двери, он положил мне руку на плечо и сказал что-то ласковое. Затем старик кивнул матери и пробормотал что-то официальное, позволившее ей сохранить в целости плотину самообладания.

Вероятно, ему каждую неделю приходилось видеть нечто подобное.

Чтобы хоть чем-нибудь заполнить ум, я выучил наизусть код местонахождения, данный Ортегой, затем оторвал от пачки сигарет кусок с цифрами и съел его.

Моя одежда почти успела высохнуть, когда из дверей, ведущих внутрь хранилища, появился Салливан и начал спускаться по лестнице. Его щуплое тело было укутано в длинный серый плащ, а на голову была надета шляпа такого вида, какого мне ещё не доводилось видеть в Бей-Сити. Его лицо, приближённое нейрохимией, выглядело бледным и усталым. Чуть развернувшись, я провёл кончиками пальцев по лежащему в кобуре «Филипсу». Салливан шёл прямо, но, увидев распростёртое на скамейке тело, презрительно поджал губы и изменил курс, обходя, как он решил, бывшего клиента заведения, который вернулся устроить скандал. Надзиратель прошёл мимо, не удостоив меня ещё одним взглядом.

Я дал ему несколько метров форы и бесшумно соскочил на пол. Я пошёл следом, под курткой вытаскивая «Филипс» из кобуры. Я догнал Салливана в тот момент, когда он был у двери. Едва створки раздвинулись, я грубо толкнул его в спину и быстро вышел вслед за ним. Двери начали закрываться, и Салливан обернулся ко мне с искажённым от ярости лицом.

– Что вы себе позволяете…

Остальное замерло у него на устах, когда он увидел, с кем имеет дело.

– Добрый вечер, надзиратель Салливан, – учтиво поздоровался я, показывая под курткой свой пистолет. – Это приспособление действует бесшумно, а у меня сегодня плохое настроение. Будьте любезны исполнять все, что я вам скажу.

Он сглотнул комок в горле.

– Что вам нужно?

– Помимо всего прочего, мне бы хотелось поговорить о Трепп. И у меня нет желания делать это под проливным дождем. Предлагаю пройтись.

– Моя машина…

– Очень плохая мысль. – Я покачал головой. – Ещё раз предлагаю пойти пешком. И предупреждаю, если вы хоть подмигнете кому-нибудь, я изрешёчу вас пулями. Мой пистолет вы не увидите, его никто не увидит. Но от этого он не станет менее смертоносным.

– Вы совершаете огромную ошибку, Ковакс.

– Я так не думаю. – Я кивком указал на поредевшие ряды машин на стоянке. – Проходим прямо, на улице поворачиваем налево. Идите вперёд до тех пор, пока я не прикажу остановиться.

Салливан начал что-то говорить, но я ткнул его дулом «Филипса», и он осекся. Надзиратель спустился по лестнице и пошёл вперёд. То и дело оглядываясь на меня, он пересёк неровный асфальт и отправился к осевшим двустворчатым воротам. Их раскрытые створки заржавели на петлях, наверное, ещё лет сто назад.

– Смотрите перед собой, – окликнул его я. – Я по-прежнему здесь, так что вам не о чем беспокоиться.

Когда мы вышли на улицу, я увеличил расстояние между нами метров до десяти, изображая, что мне нет никакого дела до идущей впереди фигуры. Район был малолюдный, а из-за дождя народу совсем не было. Салливан стал бы прекрасной мишенью для «Филипса» и на вдвое большем расстоянии.

Через пять кварталов я увидел запотевшие окна китайского ресторанчика, который искал. Ускорив шаг, я догнал Салливана.

– Зайдём сюда. Проходите к столикам в дальнем конце зала и садитесь.

Окинув улицу взглядом, я не увидел ничего, бросающегося в глаза, и последовал за надзирателем.

В заведении почти никого не было. Обед уже закончился, а до ужина ещё было далеко. В углу с увядшим изяществом высохших букетов сидели две древние китаянки, склонив головы друг к другу. Напротив четыре молодых парня в светлых шёлковых костюмах громко смеялись, демонстрируя дорогое оружие. За столиком у окна жирный европеец уплетал огромную миску лапши, листая голографический журнал с порнокомиксами. На экране, подвешенном высоко на стене, показывали соревнования по какому-то не знакомому мне виду спорта.

– Чай, – сказал я встретившему нас молодому официанту, усаживаясь на диванчик напротив Салливана.

– Вам это не сойдёт с рук, – неубедительно заявил надзиратель. – Даже если вы меня убьёте, убьёте по-настоящему, полиция проверит всех, кого загрузили в оболочку в последнее время, и рано или поздно выйдет на вас.

– Да. И возможно, она узнает о незаконной операции, которую вы осуществили с этой оболочкой перед тем, как выгрузить меня.

– Проклятая сучка! Она…

– Вы не в том положении, чтобы угрожать кому бы то ни было, – мягко остановил его я. – Больше того, сейчас вы можете только отвечать на вопросы и надеяться, что я вам поверю. Итак, кто приказал повесить на меня колокольчик?

Тишина, нарушаемая только голосом спортивного комментатора. Салливан тупо смотрел перед собой.

– Ну хорошо, я вам помогу. От вас потребуется только говорить «да» или «нет». К вам пришла искусственная оболочка по имени Трепп. Вы впервые имели с ней дело?

– Я понятия не имею, о чём вы говорите.

Сдерживая злость, я с силой ударил его наотмашь по лицу. Салливан отлетел к стене, потеряв шляпу. Разговор парней резко оборвался, но тотчас же возобновился с преувеличенным оживлением после моего косого взгляда. Две старухи, с трудом поднявшись с места, поспешили к выходу. Белый даже не оторвался от порножурнала. Я перегнулся через стол.

– Надзиратель Салливан, ты отнёсся к моим словам недостаточно серьёзно. Я очень хочу узнать, кому ты меня продал. И меня не заставят отступить остатки твоих угрызений совести по поводу доверительных отношений с заказчиками. Поверь, тебе платят недостаточно много для того, чтобы ты играл в молчанку.

Выпрямившись на стуле, Салливан вытер кровь, струящуюся из разбитой губы. К его чести надо признать, что он хорошо изобразил горькую усмешку.

– Ковакс, вы думаете, мне никогда раньше не приходилось слышать угрозы?

Я внимательно посмотрел на свою правую руку.

– Я полагаю, у тебя очень небольшой опыт знакомства с болью, и это будет определённым недостатком. Я собираюсь дать тебе шанс рассказать всё, что известно, здесь и сейчас. Или мы отправимся туда, где нас никто не услышит. Итак, кто прислал Трепп?

– Ты головорез, Ковакс, подлый…

Мой кулак пронёсся над столом и дал ему в левый глаз. Звук получился гораздо тише, чем от пощёчины. Вскрикнув от боли, Салливан сполз со скамейки. Я спокойно ждал, когда он придёт в себя. Во мне поднималось что-то холодное, рождённое на скамье зала ожидания в Ньюпесте и окрепшее за годы бессмысленной жестокости, свидетелем которой мне довелось стать. Я надеялся, что Салливан на поверку окажется совсем не таким крутым, каким пытается себя выставить, – для нашего же обоюдного блага. Я снова склонился к нему.

– Ты сам всё сказал, Салливан. Я головорез. Вовсе не уважаемый преступник вроде тебя. Я не маф, не бизнесмен. У меня нет ни долгосрочных интересов, ни общественных связей, ни купленного уважения. Я – это просто я, и ты стоишь у меня на дороге. Так что начнём сначала. Кто прислал Трепп?

– Ковач, он ничего не знает. Вы напрасно теряете время.

Женский голос, спокойный и весёлый, чуть натужный – сказано громко, чтобы донеслось от входной двери, где она стояла, убрав руки в карманы длинного чёрного плаща. Стройная и бледная, с коротко остриженными тёмными волосами, она держалась с уверенной грациозностью, которая свидетельствовала о навыках боевых единоборств. Под плащом на ней была серая блузка в блёстках, судя по виду, из противоударной ткани, и брюки в тон, заправленные в полусапожки. В левом ухе болталась одинокая серебряная серьга в форме электрода. Похоже, женщина была одна.

Я медленно опустил «Филипс», и женщина, не подавая виду, что оружие нацелено на неё, правильно истолковала моё предложение и невозмутимо прошла через зал. Парни в шёлковых костюмах следили за каждым её шагом, но если она и чувствовала их взгляды, то не подавала виду. Когда до нашего стола оставалось шагов пять, женщина вопросительно посмотрела на меня и начала медленно доставать руки из карманов. Я кивнул, и она закончила движение, расправив ладони и пальцы в кольцах из чёрного стекла.

– Трепп?

– Догадка правильная. Вы позволите подсесть к вам?

Я махнул «Филипсом» на скамейку напротив, где сидел Салливан, зажимающий руками глаз.

– Если вы сможете убедить вашего помощника подвинуться. Но только держите руки над столом.

Улыбнувшись, женщина склонила голову. Она бросила взгляд на Салливана, и тот прижался к стене, освобождая для неё место. Женщина, держа руки над столом, элегантно опустилась рядом. Её движения были настолько экономными, что серёжка в ухе едва качнулась. Усевшись, женщина положила руки на стол ладонями вниз.

– Вот так вы чувствуете себя в безопасности?

– Сойдет, – сказал я.

Я отметил, что кольца из чёрного стекла, как и серьга, являются своеобразной шуткой. Под каждым кольцом виднелась призрачно-белая полоска обнажённой кости, словно высвеченная рентгеном. Что ни говори, у Трепп был стиль, и мне это начинало нравиться.

– Я ему ничего не сказал, – выпалил Салливан.

– А ты ничего и не знал, – равнодушно заметила Трепп, даже не поворачиваясь к нему. – К счастью для тебя, я подоспела вовремя. Мистер Ковач не похож на человека, который удовлетворится ответом «я не знаю». Я права?

– Трепп, что вам нужно?

– Я пришла вам помочь. – Услышав позвякивание, Трепп обернулась. Появился официант с подносом, на котором стояли две пиалы и большой фарфоровый чайник. – Это вы заказали?

– Да. Угощайтесь.

– Благодарю, я очень люблю чай. – Дождавшись, когда официант выставит всё на стол, она занялась чайником. – Салливан, а ты хочешь чаю? Эй, пожалуйста, принесите ещё одну пиалу. Благодарю вас. Итак, на чем я остановилась?

– Вы пришли, чтобы мне помочь, – многозначительно произнёс я.

– Ах да. – Отпив зелёного чая, Трепп посмотрела поверх края пиалы. – Точно. Я здесь для того, чтобы кое-что прояснить. Видите ли, вы пытаетесь выбить какую-то информацию из Салливана. А он ничегошеньки не знает, мать его. Он был связан только со мной, поэтому я здесь. Можете расспросить меня.

Я спокойно смерил её взглядом.

– Трепп, я убил вас на прошлой неделе.

– Да, мне об этом говорили. – Поставив пиалу, Трепп внимательно посмотрела на свои пальцы. – Разумеется, я ничего не помню. Больше того, Ковач, вижу вас впервые в жизни. Последнее, что я помню, – это как меня клали в резервуар месяц назад. Все, что было потом, исчезло. Та я, которую вы сожгли бластером в лимузине, мертва. Это была не я. Так что мы не держим друг на друга зла, хорошо?

– Значит, у вас нет резервной копии памяти, Трепп?

Она презрительно фыркнула.

– Вы шутите? Я зарабатываю на жизнь, как и вы, но только не в таких масштабах. В любом случае, кому нужно это резервное дерьмо? Я считаю, если ты где-то напортачил, надо платить. Я ведь напортачила с вами, так?

Отпив чай, я внимательно прокрутил в памяти схватку на борту аэрокара.

– Вы оказались недостаточно расторопной, – согласился я. – И недостаточно осторожной.

– Да, недостаточно осторожной. Мне надо следить за этим. Синтетические оболочки расслабляют. Они противоречат духу дзен-буддизма. У меня в Нью-Йорке есть сэнсэй, наставник, так он от моей беспечности порой на стену лезет.

– Полностью с ним согласен, – терпеливо произнёс я. – Ну а теперь вы скажете, кто вас прислал?

– Э, всё гораздо лучше. Вы приглашаетесь на личную встречу с этим человеком. – Трепп кивнула, увидев выражение моего лица. – Да-да, с вами хочет поговорить Рей. Всё так же, как и в прошлый раз, но только теперь вы отправитесь со мной по доброй воле. Похоже, принуждением от вас ничего нельзя добиться.

– Ну а Кадмин? Он тоже в этом участвует?

Трепп втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

– Кадмин… м-м… В общем, Кадмин теперь в некотором роде стал не совсем управляемым. Сказать по правде, он нам мешает. Но, надеюсь, этот вопрос мы тоже сможем решить. Если честно, сейчас я просто не имею права сказать вам больше. – Она искоса взглянула на Салливана, который пришёл в себя и начал прислушиваться к разговору. – Нам лучше отправиться куда-нибудь в другое место.

– Хорошо, – кивнул я. – Я пойду с вами. Но давайте сначала кое о чём договоримся. Во-первых, никаких виртуальностей.

– Тут я вас опередила. – Допив чай, Трепп начала подниматься из-за стола. – Согласно инструкциям я должна доставить вас во плоти и крови.

Она сделала было резкое движение, но я остановил её, схватив за руку.

– Во-вторых, никаких сюрпризов. Вы будете предупреждать меня обо всём заблаговременно. Любая неожиданность – и вы снова огорчите своего наставника.

– Замечательно. Никаких сюрпризов. – Трепп изобразила натянутую улыбку, сообщившую мне о том, что она не привыкла, когда её хватают за руку. – Сейчас мы выйдем из ресторана и поймаем такси. Против этого вы не возражаете?

– Не возражаю, если такси будет пустым.

Я выпустил её кисть, и она завершила движение, плавно поднявшись и держа руки открытыми. Покопавшись в кармане, я бросил Салливану пару банкнот.

– А ты оставайся здесь. Если увижу, что твоя рожа появится в дверях до того, как мы уйдем, проделаю в ней дыру. Угощение за мой счет.

Я направился следом за Трепп к выходу, и тут появился официант с пиалой для Салливана и большим белым платком – судя по всему, для разбитой губы надзирателя. Хороший парень. Он едва не споткнулся, спеша уйти с дороги, а взгляд, брошенный на меня, был наполнен отвращением и благоговейным восторгом. После ледяной ярости, что я испытывал всего несколько минут назад, я проникся к нёму искренним сочувствием, хотя он об этом и не догадался.

Парни в шёлковых костюмах проводили нас сосредоточенными и немигающими змеиными взглядами.

На улице по-прежнему шёл дождь. Подняв воротник куртки, я проследил взглядом, как Трепп достала транспортный пейджер и небрежно помахала им над головой.

– Придётся немного подождать, – сказала она, с любопытством разглядывая меня. – Вы знаете, кому принадлежит это заведение?

– Догадываюсь.

Она покачала головой.

– Этот ресторанчик курируют триады. Чертовски подходящее место для того, чтобы вести допрос. Или вам просто нравится жить в опасности?

Я пожал плечами.

– Там, откуда я родом, преступники предпочитают держаться подальше от стычек порядочных граждан. Как правило, у них кишка тонка. А законопослушный гражданин с большой вероятностью может влезть.

– Но только не здесь. Здесь законопослушные граждане настолько законопослушны, что не станут вмешиваться в потасовку ради незнакомого человека. Они считают, что для этой цели существует полиция. Кажется, вы с Харлана, не так ли?

– Верно.

– Возможно, на вас оказало влияние учение Куэлл. Вы не согласны?

– Возможно.

Отвечая на сигнал пейджера, сквозь дождь к нам по спирали спустилось автотакси. Трепп остановилась рядом с откинувшимся люком, насмешливо демонстрируя, что в салоне никого нет. Я усмехнулся.

– Только после вас.

– Как вам угодно.

Трепп забралась внутрь и отодвинулась от люка, пропуская меня. Я уселся напротив, не отрывая взгляда от её рук. Увидев, на что я смотрю, она ухмыльнулась и распяла свои руки на спинке сиденья. Люк опустился, отгораживая нас от дождя.

– Мы рады приветствовать вас на борту такси «Урбанлайн», – вежливо произнесло такси. – Пожалуйста, назовите конечный пункт вашего маршрута.

– Аэропорт, – сказала Трепп, откидываясь назад и глядя на мою реакцию. – Терминал частных рейсов.

Такси поднялось в воздух. Я посмотрел поверх плеча Трепп в заднее стекло на струи дождя.

– Значит, дорога нам предстоит неблизкая, – спокойно произнёс я.

Она положила руки на колени ладонями вверх.

– Мы предполагали, что вы не согласитесь на виртуальную связь, поэтому придётся идти трудным путем. Нас ждет суборбитальный перелет. Это займет около трёх часов.

– Суборбитальный перелет? – Шумно вздохнув, я прикоснулся к лежащему в кобуре «Филипсу». – Знаете, мне очень не понравится, если перед вылетом попросят оставить это железо.

– Да, об этом мы тоже подумали. Успокойтесь, Ковач, вы же слышали, что я говорила про терминал для частных рейсов. Если вам захочется, сможете пронести на борт хоть тактическую ядерную боеголовку. Вас это устраивает?

– Трепп, куда мы полетим?

Она улыбнулась.

– В Европу.

Глава двадцать пятая

В Европе, по крайней мере там, где мы приземлились, погода была получше. Выйдя из суборбитального челнока, тупорылого и приземистого, без иллюминаторов, опустившегося на взлётно-посадочную полосу из расплавленного стекла, мы направились к зданию аэровокзала под ослепительно яркими лучами солнца. Казалось, лучи физически давят на тело даже сквозь куртку. Небо до горизонта сияло бескомпромиссной синевой, воздух был сухим и жёстким. Если верить заявлению пилота, по местному времени ещё не наступил полдень. Я тряхнул плечами, освобождаясь от куртки.

– Нас должен ждать лимузин, – бросила через плечо Трепп.

Мы без лишних формальностей вошли в здание аэровокзала и оказались в зоне микроклимата, где пальмы и другие не так хорошо узнаваемые тропические растения стремились к высокому стеклянному потолку. В проходах между деревьями шумно веселились дети, а рядом – почти немыслимое соседство – на кованых чугунных скамьях дремали старики. Промежуточные поколения толпились кучками у стоек кафе, оживлённо жестикулируя – такого я не видел в Бей-Сити, – и похоже, находясь в блаженном неведении относительно времени и расписаний, господствующих в большинстве вокзалов.

Я повесил куртку на плечо, стараясь как можно лучше скрыть оружие, и последовал за Трепп в тропические заросли. Однако я действовал недостаточно быстро, чтобы скрыться от взглядов двух охранников, стоявших неподалёку под пальмой, и маленькой девочки, которая шла навстречу по проходу. Охранники насторожились, но Трепп подала им знак, и они, кивнув, снова приняли расслабленные позы. Очевидно, нас ждали. Откупиться от девочки оказалось не так просто. Она стояла, разглядывая меня широко раскрытыми глазами. Пришлось сложить пистолет из пальцев и «застрелить» её, издав губами громкий звук. Обнажив зубы в широкой улыбке, девочка спряталась за соседней скамьёй. Идя по проходу, я слышал, как она «палит» вслед.

Когда мы снова очутились на улице, Трепп провела меня мимо столпотворения такси к ничем не примечательному чёрному лимузину, стоящему с работающим двигателем под запрещающим знаком. Забравшись в созданную кондиционерами прохладу, мы устроились на бледно-серых автоподстраивающихся креслах.

– Десять минут, – заверила Трепп, когда мы поднялись в воздух. – Что вы думаете по поводу микроклимата?

– Очень мило.

– В аэропорту такие зоны повсюду. На выходные люди приезжают сюда из центра, просто чтобы провести время. Странно, вы не находите?

Проворчав что-то невнятное, я отвернулся к окну и уставился на расширяющийся кольцами рисунок старинного крупного города. Вдалеке почти до самого горизонта болезненной синевы неба уходила пыльная равнина. Слева я различил тёмную линию гор.

Судя по всему, Трепп обрадовалась моему нежеланию поддерживать разговор, поэтому вставила под ухо с серьгой телефонный разъём. Ещё одна вживленная микросхема. Закрыв глаза, Трепп вошла в связь, а я остался со странным ощущением одиночества, которое охватывает человека, когда рядом с ним кто-то пользуется подобными приспособлениями.

Но я ничего не имел против одиночества.

Сказать по правде, всю дорогу я был для Трепп плохим попутчиком. Несмотря на неприкрытый интерес Трепп к моему прошлому, в кабине суборбитального челнока я упрямо молчал. В конце концов, не дождавшись рассказов про Харлан и Корпус посланников, она попыталась научить меня какой-то игре в карты. Повинуясь остаткам вежливости, я согласился, но двое – не лучшее число для карточной игры. К тому же ни у меня, ни у Трепп к этому занятию не лежала душа. Мы приземлились в Европе молча, погружённые каждый в свою область базы данных, предоставленной челноком. Несмотря на кажущееся безразличие Трепп к этой теме, мне никак не удавалось выбросить из головы обстоятельства нашей предыдущей поездки.

Плоскость равнины под нами уступила место зелёным холмам, среди которых раскинулась долина, окружённая заросшими лесом скалами. Посреди долины возвышалось нечто, похожее на творение рук человеческих. Мы начали заходить на посадку, и Трепп отстегнула ремни, едва заметно дёрнув веками. Это говорило о том, что она не потрудилась предварительно отсоединить микросхему от нервных окончаний – что категорически запрещается большинством производителей, – но Трепп, возможно, хотелось порисоваться. Я не обратил на неё никакого внимания. Меня всецело занимало то, рядом с чем мы должны были приземлиться.

Это был огромный каменный крест, превосходящий размерами всё, что я когда-либо видел, источенный временем и непогодой. Лимузин спустился к его основанию и дальше, и я понял, что здание задумали и построили так, чтобы придать ему вид гигантского меча, воткнутого в землю каким-то удалившимся на покой воином-небожителем. Величиной крест соответствовал окружающим горам. Казалось, человеческая рука не могла поместить его в таком месте. Каменные террасы и постройки вокруг, сами внушительных размеров, превращались в ничто по соседству с этим впечатляющим сооружением.

Трепп внимательно наблюдала за мной.

Воздушный транспорт приземлился на одну из каменных площадок, и я вышел из машины, щурясь и разглядывая крест.

– Это место принадлежит католикам? – спросил я.

– Принадлежало. – Трепп направилась к массивным стальным воротам в скале. – Как только было построено. Сейчас это частная собственность.

– И как это произошло?

– Рей вам расскажет, если спросите.

Теперь, похоже, Трепп не была заинтересована в разговоре. Казалось, это грандиозное сооружение затронуло потаённые струны у неё в душе, завладело ею. Она направилась к воротам, словно притянутая магнитом.

Когда мы подошли к воротам, они медленно раскрылись под глухой скрежет петель и остановились, оставив проход между створками шириной метра два. Я подал знак Трепп, и та, пожав плечами, переступила через порог. В полумраке от обеих стен оторвалось что-то большое, паукообразное. Я протянул руку к рукоятке «Немекса», сознавая, что это бесполезно. Теперь мы находились в стране гигантов.

На высоте человеческого торса из темноты появились многоствольные автоматические артиллерийские установки; тем временем нас принялись обыскивать два робота охранной системы. Прикинув, что калибром пушки не уступают хендриксовским, я отнял руку от кобуры. Протрещав что-то, автоматы для убийства убрались к стенам и поднялись на насесты. У основания углублений, в которых прятались пушки, я разглядел двух массивных чугунных ангелов с мечами.

– Пойдемте. – Голос Трепп прозвучал неестественно громко в соборной тишине. – Вы полагаете, что если бы мы хотели вас убить, то стали бы везти в такую даль?

Я прошёл следом за ней по каменной лестнице и оказался в главном помещении. Это была огромная базилика, судя по всему, занимающая всё пространство каменной глыбы под крестом. Сводчатый потолок терялся в полумраке высоко над головой. Впереди и наверху находилась вторая лестница, ведущая на узкое возвышение, где освещение было ярче. Когда мы подошли к лестнице, я увидел, что под сводами крыши стоят каменные изваяния часовых в рясах, опирающихся на широкие двуручные мечи. Они презрительно усмехались под опущенными на лица капюшонами.

Я поймал себя на том, что и мои губы едва заметно скривились в ответной улыбке; мысли же превратились в смертоносную взрывчатку.

В дальнем конце базилики в воздухе висели серые силуэты. Какое-то мгновение мне казалось, что я вижу обтёсанные каменные монолиты, удерживаемые искусственным силовым полем. Затем один из силуэтов чуть повернулся в случайном потоке прохладного воздуха, и я внезапно понял, что это такое.

– Вы поражены, Такеси-сан?

Голос, обратившийся на вежливом японском, поразил, словно цианид. Нахлынувшие чувства на мгновение лишили меня возможности дышать, и я ощутил резкий ответный всплеск активности нейрохимической системы. Я медленно обернулся на голос. Где-то под глазом задёргалась жилка от с трудом сдерживаемого желания причинить насилие.

– Рей, – произнес я на амеранглике. – Твою мать, я должен был догадаться об этом ещё в аэропорту.

Шагнув в дверь из небольшой круглой комнаты, которой оканчивалась базилика, Рейлина Кавахара отвесила мне насмешливый поклон. Следуя моему примеру, она перешла на безукоризненный амеранглик.

– Да, наверное, вы должны были что-то заподозрить, – задумчиво протянула Кавахара. – Но если мне в вас что-то и нравится, Ковач, так это ваша неизбывная способность удивляться. Под внешней оболочкой закалённого ветерана многочисленных войн вы остаётесь невинным ребёнком, а в настоящее время сделать это совсем непросто. Как вам это удается?

– Секрет фирмы. Для того чтобы это понять, надо быть человеческим существом.

Оскорбление прошло незамеченным. Кавахара уставилась на мраморный пол, словно пытаясь отыскать чьи-то следы.

– Что ж, по-моему, мы уже говорили об этом.

Мои мысли вернулись к Новому Пекину и раковым опухолям на власти, которые были созданы на планете во имя интересов Кавахары, к нестройным крикам замученных, которые я привык ассоциировать с её именем. Подойдя к одному из серых чехлов, я хлопнул по нему рукой. Грубая поверхность поддалась, проминаясь под ладонью, и весь огромный кокон качнулся на тросах. Внутри зашевелилось что-то бесформенное.

– Оболочка пуленепробиваемая, да?

– Мм… – Кавахара склонила голову набок. – Смотря какой калибр использовать. Но противоударная – точно.

Мне удалось издать смешок.

– Пуленепробиваемая оболочка зародышевого мешка! До такого могли дойти только вы, Кавахара. Только вам могло понадобиться помещать свои клоны в пуленепробиваемые мешки, а затем прятать их под горой.

Наконец она шагнула в полосу света, и ненависть, вскипевшая во мне при её виде, ударила в солнечное сплетение. Рейлина Кавахара утверждала, что выросла в заражённых трущобах Городка Ядерщиков в Западной Австралии, но если это и было правдой, она давно растеряла внешние признаки происхождения. Стоящая передо мной женщина обладала осанкой танцовщицы, уравновешенным телом, утонченно привлекательным, но в то же время не вызывающим немедленной реакции гормонов, и лицом, умным и по-детски открытым. Сейчас Рейлина Кавахара была в той самой оболочке, которую носила на Новом Пекине, индивидуально настроенной и не испорченной какими-либо имплантированными устройствами. Чистая органика, доведённая до искусства. Кавахара одела оболочку в чёрную юбку до середины лодыжек, расходящуюся книзу жёсткими лепестками тюльпана, и мягкую шёлковую блузку, облившую торс тёмной водой. На её ногах были туфли, сделанные на манер тапочек для хождения по палубе космического корабля, но имевшие скромный каблучок, а короткие золотисто-каштановые волосы, откинутые назад, открывали правильное лицо. В целом Кавахара производила впечатление модели с рекламы инвестиционного фонда.

– Силу и могущество всегда стремятся спрятать под землю, – заметила она. – Вспомните бункеры Протектората на Харлане. Или те пещеры, в которых вас прятал Корпус чрезвычайных посланников, пока подгонял по своим меркам. Суть власти в том, чтобы быть скрытой от глаз. Разве не так?

– Если судить по тому, как меня водили на поводке всю прошлую неделю, я, пожалуй, соглашусь. Ну а теперь вы не хотите наконец рассеять этот туман?

– Я сама хотела вам это предложить.

Кавахара мельком взглянула на Трепп. Та послушно отступила в полумрак и, вывернув шею, принялась разглядывать потолок, словно туристка. Я оглянулся вокруг, ища, куда бы присесть, но не нашёл ничего подходящего.

– Не сомневаюсь, вам известно, что это я рекомендовала вас Лоренсу Банкрофту, – продолжала Кавахара.

– Он упоминал об этом.

– Да, и если бы ваш отель не повёл себя как полный психопат, неприятностей было бы куда меньше, чем сейчас. Этот разговор состоялся бы ещё неделю назад, и всем было бы лучше. Я не просила Кадмина делать вам больно. Он должен был доставить вас ко мне живым и невредимым.

– В программе произошло изменение, – сказал я, прохаживаясь вдоль полукруглой стены. – Кадмин больше не выполняет полученные от вас инструкции. Сегодня утром он пытался меня убить.

Кавахара раздражённо махнула рукой.

– Знаю. Именно поэтому вас и доставили сюда.

– Это вы его вытащили?

– Да, разумеется.

– Он собирался наехать на вас?

– Кадмин сказал Кийту Резерфорду, что нахождение на хранении в полиции не способствует полному раскрытию его возможностей. Что ему в таком состоянии будет трудно выполнить условия договора со мной.

– Очень изящный подход.

– Согласна. Я никогда не могла устоять перед такими изощренными доводами. На мой взгляд, Кадмин заслужил того, чтобы ему помочь.

– Значит, вы через вживленный в меня маячок выудили Кадмина, а затем переправили его Карнажу, чтобы тот загрузил его в оболочку, так? – Ощупав карманы, я нашел сигареты Ортеги. В мрачном полумраке базилики знакомая пачка стала чем-то вроде посылки из другого мира. – Неудивительно, что когда мы заглянули на ринг «Розы Панамы», второго борца в резервуаре не оказалось. Наверное, Карнаж как раз успел к нашему приходу загрузить Кадмина в новую оболочку. Этот ублюдок ушёл с ринга Мучеником десницы Господа.

– Загрузка завершилась в тот самый момент, когда вы появились на судне, – подтвердила Кавахара. – Больше того, насколько я поняла, Кадмин выдал себя за прислугу, и вы прошли мимо, едва удостоив его взглядом. Я была бы вам очень признательна, если бы вы здесь не курили.

– Кавахара, а я был бы вам очень признателен, если бы вы умерли от внутреннего кровоизлияния. Но, полагаю, вы вряд ли меня уважите.

Я прикоснулся кончиком сигареты к зажигательной полоске и стал рыться в памяти. Медленно прокрутил воспоминания назад. Человек, опустившийся на четвереньки в центре ринга. В трюме корабля, превращённого в арену для поединков. Человек стоял на коленях, уткнувшись лицом в выведенные на полу узоры. Когда мы проходили мимо, он поднял лицо. Да, он даже ухмыльнулся. При этом воспоминании я поморщился.

– Вы ведёте себя совсем не так учтиво, как полагалось бы человеку, попавшему в ваше положение.

Мне показалось, что под холодным спокойствием я расслышал в голосе Кавахары раздражение. Несмотря на умение держать себя в руках, которым она так кичилась, Рейлина Кавахара относилась к отсутствию должного почтения ничуть не более терпимо, чем Банкрофт, генерал Макинтайр или любая другая властная шишка из тех, с кем мне доводилось иметь дело.

– Ваша жизнь в опасности, а я человек, который может вам помочь, – продолжала она.

– Моя жизнь и прежде не раз бывала в опасности, – возразил я. – Как правило, это бывало следствием того, что какой-нибудь кусок дерьма вроде вас принимал масштабные решения относительно того, как надо бы устроить мир. Вы уже и так позволили Кадмину подойти слишком близко, чтобы я перестал чувствовать себя комфортно. Более того, он находил меня, пользуясь вашим треклятым локатором.

– Я послала Кадмина для того, чтобы он доставил вас ко мне, – проскрежетала зубами Кавахара. – Повторяю, он вышел из повиновения.

– Неужели? – Я непроизвольно потёр ссадину на плече. – Так почему я должен вам верить, что в следующий раз все будет по-другому?

– Потому что вы знаете, что я умею держать своё слово. – Кавахара вышла из центра, пригибаясь, чтобы не задеть головой серые кожистые мешки с клонами, и встала поперек моего пути вдоль стены. Её лицо исказилось от гнева. – Я – одна из семи самых могущественных людей Солнечной системы. Я имею доступ к таким рычагам власти, за обладание которыми Главнокомандующий войсками ООН пошёл бы на убийство.

– Рейлина, это мрачное сооружение плохо воздействует на ваш разум. Вы даже меня не смогли бы найти, если бы не следили за Салливаном. Так скажите мне, мать вашу, как вы собираетесь искать Кадмина?

– Эх, Ковач, Ковач! – В её смехе прозвучала неприкрытая дрожь, словно Кавахара боролась с непреодолимым желанием вонзить пальцы мне в глаза. – Вы можете себе представить, что начнется на улицах какого-либо города на Земле, если я начну искать? Вы хоть понимаете, как просто было бы вас найти, если бы я этого захотела?

Глубоко затянувшись, я выпустил на неё дым.

– Как меньше десяти минут назад сказала ваша верная прислужница Трепп, разве стоило тащить меня в такую даль только для того, чтобы просто облить помоями? Вам от меня что-то нужно. Не тяните, что именно?

Кавахара шумно выдохнула носом. По её лицу разлилось спокойствие, и она отступила на пару шагов назад, уходя от противостояния.

– Вы правы, Ковач. Вы мне нужны живым. Если вы сейчас исчезнете, Банкрофт истолкует это превратно.

– А может быть, наоборот, так, как нужно. – Я рассеянно провел ногой по высеченным на каменном полу буквам. – Это вы спалили ему голову?

– Нет. – Казалось, мой вопрос развеселил Кавахару. – Он покончил с собой.

– Ну да, конечно.

– Верите вы в это или нет, Ковач, для меня не имеет абсолютно никакого значения. От вас нужно только то, чтобы вы завершили расследование. Я хочу аккуратный, красивый конец.

– И как вы предлагаете получить такой результат?

– Меня это не интересует. Придумайте что-нибудь. В конце концов, вы же чрезвычайный посланник. Убедите Банкрофта. Скажите ему, что полиция вынесла правильное заключение. Или, если хотите, подыщите виновного. – Тонкая усмешка. – Себя я к этой категории не отношу.

– Если вы его не убивали, если он сам спалил себе голову, какое вам дело до того, что произойдет? Каков ваш интерес?

– Я не собираюсь это обсуждать.

Я кивнул.

– И что я получу в награду за аккуратный, красивый конец?

– Помимо ста тысяч долларов? – Кавахара вопросительно склонила голову набок. – Ну, насколько я понимаю, вы получили очень щедрое предложение и от других заинтересованных сторон. Что касается меня, то я сниму с ваших плеч Кадмина, чего бы это ни стоило.

Я уставился на буквы под ногами, тщательно обдумывая.

– Франциско Франко, – сказала Кавахара, ошибочно истолковав мой пристальный взгляд как проявление интереса. – Мелкий тиран из далёкого прошлого. Это он построил всё вокруг.

– Трепп сказала, это место принадлежало католикам.

Кавахара пожала плечами.

– Мелкий тиран, помешанный на религии. Католики всегда находили общий язык с тиранией. Это у них в крови.

Я огляделся вокруг, изображая праздное любопытство, но на самом деле ища глазами автоматическую охранную систему.

– Да, похоже на то. Ладно, давайте разложим всё по полочкам. Вы хотите, чтобы я навешал Банкрофту на уши лапшу, обещая взамен отозвать Кадмина, которого сами же на меня и натравили. Вот сделка, которую вы предлагаете?

– Как вы правильно выразились, вот сделка, которую я предлагаю.

Вдохнув дым, я с наслаждением подержал его в лёгких и медленно выпустил.

– Кавахара, можешь отправляться к чёртовой матери. – Бросив окурок на резной каменный пол, я растоптал его каблуком. – С Кадминым я как-нибудь сам разберусь, а Банкрофту скажу, что убила его скорее всего ты. Ну как, теперь ты не передумала, стоит ли оставлять мне жизнь?

Мои опущенные по швам руки чесались от желания ощутить грубую шершавую поверхность рукояток пистолетов. Я собирался всадить три пули «Немекса» Кавахаре в горло, на уровне памяти больших полушарий, после чего засунуть дуло пистолета себе в рот и разнести ко всем чертям собственную корковую память. У Кавахары наверняка есть резервная копия памяти, но, чёрт побери, надо же когда-нибудь остановиться и выпрямиться во весь рост. Нельзя вечно жить в страхе за собственную шкуру.

Могло бы быть и хуже. Это мог бы быть Инненин. Кавахара с сожалением покачала головой. У неё на лице появилась улыбка.

– Вы нисколько не изменились, Ковач. Много шума и праведного гнева, но на самом деле ничего, кроме пустого сотрясания воздуха. Романтический нигилизм. Неужели вы так ничему и не научились на Новом Пекине?

– «Некоторые области жизни испорчены настолько, что единственной возможностью сохранить внутреннюю чистоту является нигилизм».

– О, это Куэлл, не так ли? Лично я предпочитаю Шекспира, но, полагаю, колониальная культура не заглядывает столь далеко в прошлое?

Кавахара продолжала улыбаться, застыв в позе гимнастки из театра полного владения собственным телом, собирающейся выйти на сцену. На мгновение я почти проникся бредовой уверенностью в том, что она вот-вот начнёт танец, подчиняясь монотонному ритму, зазвучавшему из громкоговорителей, скрытых в куполе у нас над головой.

– Такеси, откуда у тебя эта вера в то, что всё можно решить подобной примитивной грубостью? Уж конечно же, не из Корпуса. Наследие уличных банд Ньюпеста? Или плоды порок, которые задавал тебе в детстве отец? Ты действительно полагаешь, что меня можно спровоцировать на крайние меры? Неужели ты действительно полагаешь, что я села за стол переговоров с пустыми руками? Подумай хорошенько. Ты же ведь меня знаешь. Неужели ты думаешь, что всё настолько просто?

Во мне вскипела нейрохимия. Я сделал над собой усилие, застыв на мгновение, словно парашютист перед раскрытым люком.

– Хорошо, – наконец произнёс я спокойным тоном. – Произведи на меня впечатление.

– С удовольствием. – Рейлина Кавахара сунула руку в нагрудный карман чёрной блузки. Достав крошечный голографический файл, она привела его в действие ногтем большого пальца. В воздухе над устройством возникли изображения, и Кавахара протянула файл мне. – Тут много юридического крючкотворства, но, не сомневаюсь, суть ты поймешь.

Я с опаской взял крохотную светящуюся сферу, словно это был ядовитый цветок. В глаза сразу же ударила фамилия, буквально прыгнувшая с отпечатанных строк:

…Сара Сахиловская…

А затем условия контракта, упавшие на меня, будто обрушившееся здание в замедленной съёмке:

…переведена в частное хранилище…

…меры по обеспечению виртуального надзора…

…неограниченный период времени…

…пересмотр меры наказания в соответствии с резолюцией ООН…

…полная свобода действий по усмотрению управления исправительных учреждений Бей-Сити…

Смысл прочитанного доходил медленно. А потом мне стало тошно. Я пожалел о том, что не прибил Салливана, когда была такая возможность.

– Десять дней, – сказала Кавахара, пристально следившая за моей реакцией. – Вот сколько у тебя времени на то, чтобы убедить Банкрофта в том, что расследование завершено, и убраться отсюда. По прошествии этого времени Сахиловская будет переправлена по виртуальному каналу в одну из моих клиник. Там установлено программное обеспечение нового поколения для проведения виртуальных допросов, и я лично прослежу за тем, как оно будет на ней опробовано.

Голофайл с резким грохотом ударился о мраморный пол. Оскалив зубы, я бросился на Кавахару. Из моего горла вырвался глухой рёв, не имеющий отношения к боевой подготовке, полученной в Корпусе чрезвычайных посланников, а руки сжались в когти хищника. Я понял, что сейчас почувствую вкус крови Кавахары.

Прежде чем я успел преодолеть половину разделявшего нас расстояния, мне в затылок ткнулось холодное дуло пистолета.

– Я бы не советовала делать это, – раздался над ухом спокойный голос Трепп.

Приблизившись, Кавахара остановилась прямо передо мной.

– Банкрофт не единственный, кто может выкупать из колониальных хранилищ преступников, доставляющих много хлопот местным властям. В исправительном учреждении Канагавы пришли в полный восторг, когда два дня спустя появилась я с предложением выкупить Сахиловскую. Эти глупцы считают, что, если переправить человека на другую планету, вероятность того, что он сможет наскрести достаточно денег на гиперкосмическую транспортировку обратно, пренебрежимо мала. И разумеется, они получили неплохие деньги за возможность помахать вам ручкой на прощание. Наверное, они не могли поверить в своё счастье. Полагаю, у них сложилось ощущение, что это тенденция. – Она задумчиво провела пальцем по воротнику моей куртки. – Впрочем, если учесть нынешнее состояние виртуального рынка, возможно, этим вопросом действительно стоит заняться поглубже.

У меня под глазом лихорадочно задёргалась жилка.

– Я тебя убью, – прошептал я. – Я вырву из груди твоё долбаное сердце и сожру его. Я обрушу на тебя эти своды…

Кавахара подалась вперед так, что наши лица почти соприкоснулись. В её дыхании чувствовался тонкий аромат мяты и орегано.

– Нет, не убьёшь, – невозмутимо произнесла она. – Ты сделаешь всё в точности так, как я сказала, и сделаешь это в течение десяти дней. Потому что в противном случае твоя подружка Сахиловская отправится в длительное турне по всем кругам ада. В турне, из которого не будет возврата.

Отступив назад, Кавахара развела руками.

– Ковач, ты должен благодарить всех своих богов – не знаю, какие они у вас на Харлане, – за то, что я не садистка. Я имею в виду то, что я дала тебе возможность выбора. Мы могли бы сейчас договариваться о том, какие именно мучения выпадут на долю Сахиловской. Я хочу сказать, что могла бы начать прямо сейчас. Это дало бы тебе лишний повод поторопиться, не так ли? Десять дней в большинстве виртуальных систем равняется трём или четырём годам, не так ли? Ты сам был в клинике «Вей». Как ты думаешь, Сахиловская вынесла бы три года подобного? Полагаю, она сошла бы с ума. Ты не согласен?

От усилия, которое пришлось сделать, чтобы сдержать вскипающую ярость, у меня почти лопнули глазные яблоки и разорвалась грудь. Я с трудом выдавил из себя слова:

– Условия. Почему я должен верить, что ты её освободишь?

– Потому что я даю слово, Ковач. – Кавахара уронила руки. – По-моему, ты уже имел возможность убедиться в его надежности.

Я кивнул.

– Как только Банкрофт признает то, что дело закрыто, и ты сам исчезнешь, я переправлю Сахиловскую обратно на Харлан для отбывания оставшегося срока. – Нагнувшись, Кавахара подобрала с пола брошенный голофайл. Проворно пощёлкав кнопками, она перелистала несколько страниц и протянула его мне. – Полагаю, ты обратил внимание, что в контракте прописана возможность его расторжения. Разумеется, в этом случае я потеряю большую часть уплаченного задатка, однако в данных обстоятельствах я готова на это пойти. – Она едва заметно усмехнулась. – Но, пожалуйста, имей в виду, что расторжение контракта действует в обе стороны. То, что я вернула, я всегда могу купить снова. Поэтому, если ты подумал о том, чтобы на время спрятаться в кустах, а затем прибежать к Банкрофту, выбрось это из головы как можно скорее. При таком раскладе тебе никогда не выиграть.

Дуло пистолета оторвалось от моего затылка, и Трепп отступила назад. Нейрохимия удерживала меня в вертикальном положении, словно опорный костюм для больного, страдающего параличом нижних конечностей. Я тупо смотрел на Кавахару.

– Зачем ты всё это сделала, мать твою? – прошептал я. – Зачем втянула меня в это, если не хочешь, чтобы Банкрофт узнал правду?

– Потому что ты посланник, Ковач, – раздельно произнесла Кавахара, словно разъясняя прописную истину ребёнку. – Потому что, если кто-то и может убедить Лоренса Банкрофта в том, что он покончил с собой, так это ты. И потому что я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы предсказывать твои шаги. Я постаралась сделать так, чтобы тебя доставили ко мне сразу после прибытия на Землю, но вмешался отель. А затем, когда ты по воле случая попал в клинику «Вей», я предприняла новую попытку привезти тебя сюда.

– Но я наврал с три короба и вырвался из клиники.

– Ах да, выдумки про биопиратов. Ты действительно полагаешь, что столь низкопробный вздор мог кого-то провести? Подумай хорошенько, Ковач. Быть может, ты и заставил этих ребят задуматься, отступить на пару шагов, но истинная причина, единственная причина, почему ты вышел из клиники «Вей» живым и здоровым, заключается в том, что я приказала доставить тебя сюда. – Она пожала плечами. – Но ты упрямо хотел бежать. Неделя выдалась очень бурной, и на мне тоже есть доля вины. Я чувствую себя специалистом по изучению поведения животных, не сумевшим правильно построить лабиринт для крысы.

– Ладно. – Я поймал себя на том, что меня охватывает дрожь. – Я сделаю всё, что ты сказала.

– Да, разумеется, сделаешь.

Я попытался подыскать подходящий ответ, но из моей души словно хирургическим путем извлекли весь потенциал сопротивления. Казалось, холод камней базилики проникает в кости. Сделав усилие, я совладал с дрожью и развернулся, собираясь уходить. Трепп бесшумно шагнула следом. Мы успели пройти шагов десять, когда меня окликнула Кавахара.

– Эй, Ковач…

Я обернулся, словно во сне. Кавахара улыбалась.

– Если тебе удастся провернуть всё аккуратно и очень быстро, возможно, я рассмотрю вопрос о каком-либо материальном поощрении. Скажем так, о премии. Размеры её могут быть самыми разными. Трепп даст тебе контактный номер.

Я снова повернулся, чтобы идти, онемевший, как после Инненина. Я смутно почувствовал – Трепп похлопала меня по плечу.

– Пошли, – дружелюбно предложила она. – Уходим отсюда.

Я прошел следом за ней под давящими на душу сводами, мимо презрительных ухмылок стражей с мечами, сознавая, что Кавахара, застывшая среди своих заключённых в серые мешки клонов, провожает нас таким же насмешливым взглядом. Казалось, потребовалась целая вечность, чтобы уйти из подземного зала, и когда массивные стальные ворота со скрипом отворились, открывая окружающий мир, брызнувший внутрь свет влил в меня жизненные силы, стал соломинкой, за которую я схватился, словно утопающий. Базилика внезапно превратилась в уходящие вниз океанские глубины, откуда я выныривал навстречу бликам солнца на рябой поверхности. Дрожь начала медленно проходить.

Но, уходя прочь из-под мрачного величия креста, я по-прежнему чувствовал это зловещее место, словно холодную руку на затылке.

Глава двадцать шестая

Ночь прошла в каком-то смазанном кошмаре. Позднее, когда я попытался восстановить события, подготовка посланников позволила мне получить только бессвязные отрывки.

Трепп хотела провести ночь в городе. По её утверждению, от лучших ночных развлечений в Европе нас отделяли лишь несколько минут пути, и у неё имелись все необходимые адреса.

А я хотел, чтобы мой мыслительный процесс остановился.

Мы начали с номера в отеле на улице, названия которой я не смог произнести. Первым делом мы брызнули друг другу в белки глаз каким-то заменителем тетрамета. Я сидел в кресле у окна, безропотно позволяя Трепп накачивать меня препаратами, и старался не думать о Саре и той комнате в Миллспорте. Старался вообще ни о чем не думать. Двухцветные голограммы за окном отбрасывали на сосредоточенное лицо Трепп кроваво-красные и бронзовые отблески, превращая её в демона, который вот-вот скрепит сделку. По мере того, как тетрамет разливался по нервным окончаниям, органы чувств коварно цепенели, и когда настал мой черёд помочь Трепп, я едва не потерялся в геометрии черт лица. Препарат оказался очень хорошим…

На стенах были фрески, изображающие христианский ад: языки пламени растопыренными пальцами вонзались в процессию обнажённых кричащих грешников. В углу помещения, где фигуры на стене сливались с обитателями бара, окутанными дымом и шумом, на вращающемся помосте танцевала девушка. Вместе с помостом вращался закреплённый выпуклый лепесток из чёрного стекла. Всякий раз, когда лепесток оказывался между танцовщицей и зрителями, девушка исчезала, и вместо неё оставался ухмыляющийся скелет.

– Этот клуб называется «И вся плоть исчезнет», – крикнула Трепп, перекрывая шум, пока мы пробирались сквозь толпу. Кивнув на девушку, она показала кольца из чёрного стекла на пальцах. – Вот где я почерпнула эту идею. Сногсшибательный эффект, правда?

Я поспешно схватил стакан.

– Человечество тысячелетиями мечтало о рае и аде. О наслаждении или боли, не имеющих конца, не убавляющихся со временем, не ограниченных тесными рамками жизни и смерти. Сегодня фантазии сбылись благодаря виртуальному форматированию. Достаточно лишь иметь силовой генератор промышленной мощности. Мы действительно создали ад и рай на земле.

– Звучит эпически, в духе прощального обращения Ангины Чандры, отправляющейся к другим мирам, – прокричала Трепп. – Но я поняла, что ты хотел сказать.

Судя по всему, слова, носившиеся у меня в мыслях, также слетали и с языка. Если это и была цитата, я понятия не имел, откуда она. Определенно не куэллизм, за подобную речь Куэлл отвесила бы хорошую затрещину.

– Но факт остается фактом, – продолжала кричать Трепп. – У тебя есть десять дней.

Действительность качается, стекает вбок языками яркого пламени. Музыка. Движение и смех. Край стакана под моими зубами. Тёплое бедро, прижимающееся к моему. Оно принадлежит, как я полагаю, Трепп, но когда я оборачиваюсь, мне улыбается другая женщина. С длинными прямыми чёрными волосами и алыми губами. Её взгляд, наполненный откровенным приглашением, смутно напоминает что-то виденное совсем недавно…

Уличная сценка:

С обеих сторон балконы уступами, свет, звук, льющийся на мостовую из мириад крохотных барчиков; улица запружена народом. Я подхожу к женщине, которую убил на прошлой неделе, и пытаюсь завести разговор о кошках.

Я что-то забыл. Что-то затянуто облаками.

Что-то очень важ…

– В это нельзя поверить, твою мать! – врывается Трепп.

Она врывается в мой череп в тот самый момент, когда мне уже почти удалось ухватиться за…

Она делает это умышленно? Я даже не могу вспомнить, во что, связанное с кошками, я верил так сильно ещё какое-то мгновение назад.

Танцы, не знаю где именно.

И снова тетрамет, забрызнутый в глаза на углу улицы. Я стою, прижимаясь к стене. Кто-то проходит мимо, окликает нас. Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд.

– Твою мать, стой же спокойно, хорошо?

– Что она сказала?

Сосредоточенно нахмурившись, Трепп снова поднимает мне веки.

– Назвала нас красавчиками. Долбаная наркоманка, наверное, хотела выклянчить дозу.

В каком-то обшитом деревом туалете я стоял, уставившись на отражённое в треснувшем зеркале лицо, которое носил так, словно оно совершило против меня преступление. Или словно ожидая, что вот-вот из-за разделённого на отдельные части отражения кто-то появится. Мои руки крепко сжимали грязную металлическую раковину, и эпоксидные полоски, крепящие её к стене, под моим весом издавали слабый треск.

Я понятия не имел, как долго здесь пробыл.

Я понятия не имел, где нахожусь. И в скольких похожих местах мы уже побывали за эту ночь.

Всё это не имело значения, потому что…

Зеркало не входило в рамку – острые осколки упирались в пластмассовые края, удерживая опасно зависший центр, расколовшийся звездой.

«Слишком много краёв, – пробормотал я про себя. – Осколки никак не желают сойтись вместе, мать их».

Эти слова показались мне очень выразительными, будто случайная рифма в обычной речи. У меня мелькнула мысль, что я ни за что не починю это зеркало. Только бесполезно обрежу руки. Твою мать.

Оставив лицо Райкера в зеркале, я, пошатываясь, вернулся к столику, заставленному высокими свечами, за которым Трепп посасывала длинную трубку из слоновой кости.

– Мики Нозава? Ты серьёзно?

– Да, твою мать, – яростно тряхнула головой Трепп. – «Кулак флота», так? Я смотрела этот фильм по крайней мере четыре раза. В Нью-Йорке полно колониального барахла. Теперь это последний писк моды. Особенно мне понравилось то место, где Нозава разбирается с аквалангистом, нанося удар ногой в полёте. Я прочувствовала этот удар до самых костей. Красотища. Поэзия в движении. Эй, а ты знаешь, что в молодости Нозава снимался в голопорнухе?

– Чушь собачья. Мики Нозава никогда не снимался в порнухе. Ему это не нужно.

– А кто говорит о нужде? Парочка куколок, с которыми он игрался! Лично я занималась бы с ними и совершенно бесплатно.

– Чушь. Собачья.

– Клянусь Господом Богом. В оболочке с европейскими глазами и носом, которую Нозава списал в утиль после автокатастрофы. Он там ещё совсем молодой.

В этом баре стены и потолок были увешаны нелепыми музыкальными инструментами-гибридами, а полки за стойкой заставлены древними бутылками, затейливыми статуэтками и прочим никчёмным хламом. Уровень шума относительно низкий, и я пил что-то такое, что на вкус не походило на отраву, причиняющую слишком много вреда моему организму. В воздухе чувствовался слабый привкус мускуса; на столиках стояли вазочки с леденцами.

– Зачем ты это делаешь, твою мать?

– Что? – обалдело тряхнула головой Трепп. – Держу кошек? Мне нравятся ко…

– Работаешь на эту долбаную Кавахару. Это же жертва аборта, треклятая шлюха-маф, не сто́ящая даже пепла от сигареты. Так почему же ты…

Трепп схватила меня за руку, которой я оживлённо жестикулировал, и на мгновение мне показалось, что драки не миновать. Во мне пьяно ожила нейрохимия.

Но вместо этого Трепп с любовью обвила моей рукой своё плечо, привлекая к себе. Моргая по-совиному, она заглянула мне в глаза.

– Слушай, что я тебе скажу.

Наступило затянувшееся молчание. Я подождал, пока Трепп, сосредоточенно нахмурившись, сделает большой глоток из бокала и поставит его на стол с преувеличенной осторожностью. Наконец она погрозила пальцем.

– Не суди и не судим будешь, – запинаясь, промямлила она.

Другая улица, спускается вниз. Идти вдруг легче.

Над нами в полную силу высыпали звёзды, более яркие, чем те, что я видел в Бей-Сити. Остановившись, я задрал голову, наслаждаясь ночным небом, пытаясь отыскать взглядом созвездие Единорога.

Тут. Что-то. Не так.

Чужое небо. Ничего знакомого. У меня под мышками выступил холодный пот, и внезапно отчётливые яркие точки превратились в армаду, надвигающуюся извне, готовящуюся начать бомбардировку планеты. Марсиане вернулись. Мне показалось, я вижу их, выжидательно кружащих в узкой полоске неба над нами…

Я начал падать, и Трепп едва успела меня подхватить.

– Эге-ге! – рассмеялась она. – Что ты там увидел, кузнечик?

Чужое небо.

Становится всё хуже.

В другом туалете, залитом болезненно ярким светом, я пытаюсь запихнуть в нос порошок, который мне дала Трепп. Мои ноздри уже пересохли и горят, порошок постоянно высыпается обратно, показывает мне, что для этого тела уже достаточно. За спиной открывается дверь кабинки, и я бросаю взгляд в большое зеркало.

В кабинке появляется Джимми де Сото, в полевой форме, испачканной грязью Инненина. В жёстком свете туалета его лицо выглядит особенно плохо.

– Всё в порядке, приятель?

– Не очень. – Я чешу ноздрю, в которой, похоже, начался пожар. – А ты как?

Джимми машет рукой, показывая, что жаловаться нечего, и приближается к зеркалу. Срабатывают датчики, реагирующие на свет, из крана начинает литься вода, и Джимми, склоняясь над раковиной, моет руки. Грязь и кровь, смытые с кожи, образуют густой бульон, закручивающийся крохотным водоворотом в сливном отверстии раковины. Я чувствую плечом прикосновение тела Джимми, но его единственный уцелевший глаз пригвоздил меня к отражению в зеркале, и я не могу или не хочу оборачиваться.

– Это сон?

Джимми пожимает плечами и продолжает оттирать руки.

– Это край, – отвечает он.

– Край чего?

– Всего.

Всем своим видом Джимми показывает, что речь идёт о чем-то само собой разумеющемся.

– Мне казалось, ты приходишь ко мне только во сне, – говорю я, как бы ненароком бросая взгляд на его руки.

С ними что-то не так; сколько бы грязи ни отскрёб Джимми, остаётся всё больше и больше. Ею уже забита вся раковина.

– Что ж, можно сказать и так, приятель. Сны, галлюцинации, вызванные стрессом, напряжённая работа мысли, как сейчас. Понимаешь, это и есть край. Трещина в действительности. То, где наступает конец таким глупым ублюдкам, как я.

– Джимми, ты умер. Я уже устал повторять тебе это.

– Угу. – Он трясет головой. – Для того чтобы добраться до меня, ты должен сам спуститься в трещину.

Бульон из крови и грязи начинает стекать в раковину, и я вдруг понимаю, что, когда он вытечет, Джимми тоже исчезнет.

– Ты говоришь…

Он печально качает головой.

– Всё это слишком сложно, мать твою, чтобы вдаваться в подробности. Ты ошибочно полагаешь, что в наших руках находятся рычаги контроля действительности, только потому, что мы можем зафиксировать какие-то её отдельные крохи. Но все гораздо серьёзнее, приятель. Гораздо серьёзнее.

– Джимми, – беспомощно развожу руками я, – ну какого хрена, что мне делать?

Он отступает назад от раковины, и его изуродованное лицо кривится в жуткой усмешке.

– Вирусная атака, – отчётливо произносит Джимми. При воспоминании о моём собственном крике на побережье Инненина меня прошибает холодный пот. – Ты ведь не забыл, не так ли?

С этими словами, отряхнув воду с рук, Джимми исчезает, словно призрак.

– Послушай, – рассудительно промолвила Трепп, – Кадмин должен побывать в резервуаре, чтобы загрузиться в искусственную оболочку. По моим оценкам, пройдут почти целые сутки, прежде чем он хотя бы узнает, удалось ли ему тебя убить.

– Если он не успел уже загрузить своего двойника.

– Это исключено. Не забывай вот о чем. Кадмин расстался с Кавахарой. Понимаешь, теперь у него уже нет средств на подобные штучки. Ему приходится действовать на свой страх и риск, а поскольку за ним охотится Кавахара, его можно считать отработанной фигурой. Вот увидишь, не сегодня-завтра с Кадминым будет покончено.

– Кавахара будет держать его столько, сколько потребуется, чтобы давить на меня.

– Ну да, конечно. – Трепп смущённо уставилась в бокал. – Наверное, ты прав.

Потом было ещё одно место, вроде «Кабель» или как-то ещё в таком роде. Стены там были обиты разноцветными толстыми кабелями, из их распоротых оболочек прядями жёстких медных волос торчали тщательно уложенные дизайнерами провода. По стойке бара были ритмично расставлены крюки, обмотанные тонкой проволокой, со сверкающими серебряными микроразъемами на конце. В воздухе под потолком висела огромная парочка, голографический штекер и разъём, и они судорожно сливались в соитии под навязчивый ритм, заполняющий помещение, словно вода. Время от времени агрегаты, казалось, превращались в половые органы, но, быть может, это галлюцинации от тетрамета.

Я сидел у стойки, и рядом с моим локтем в пепельнице дымилось что-то сладкое. Судя по ощущению липкости в лёгких и горле, я курил эту дрянь. Бар был полон людьми, но меня не покидала странная уверенность, что я здесь один.

У стойки сидели и другие посетители, подключённые к разъёмам на тонкой проволоке. Под опущенными веками дёргались глазные яблоки, губы изгибались в мечтательных улыбках. Среди них была и Трепп.

А я был один.

В отшлифованную внутреннюю поверхность моей головы стучалось что-то похожее на мысли. Взяв сигарету, я угрюмо затянулся. Сейчас не время для размышлений.

Не время для…

Вирусная атака!!!

…размышлений.

У меня под ногами мелькали улицы, как мелькали развалины Инненина под армейскими ботинками Джимми де Сото, жившего в моих сновидениях. Так значит, вот как он это делает!

Женщина с алыми губами…

Наверное, ты не можешь…

Что? Что???

Разъём и штекер.

Пытаюсь тебе кое-что сказать…

Не время для…

Не время…

Не…

Мысль ускользает подобно тому, как устремляется в водоворот вода, что смывала с рук Джимми кровь и грязь, стекавшие в сливное отверстие раковины…

Ускользает снова.

Но мысль была неотвратима, как рассвет, и всё же нашла меня на рассвете на белых каменных ступенях, ведущих вниз, к чёрной воде. Вдалеке, за водой, смутно маячили какие-то величественные сооружения. В быстро сереющей темноте я мог различить деревья. Мы находились в парке.

Трепп опёрлась на моё плечо и предложила зажжённую сигарету. Машинально затянувшись, я выпустил дым через обмякшие губы. Трепп присела на корточки рядом. В воде у наших ног плеснула невероятно огромная рыбина. Я слишком вымотался, чтобы как-то реагировать на её появление.

– Мутант, – заметила Трепп.

– То же самое можно сказать и про тебя.

Обрывки разговора далеко разнеслись над водой.

– Болеутоляющие тебе не нужны?

– Возможно. – Я проанализировал состояние своей головы. – Нужны.

Трепп молча протянула упаковку пёстрых капсул.

– Что ты собираешься делать?

Я пожал плечами.

– Вернусь назад. Займусь тем, что мне приказано.

Часть 4

Убеждение

(Вирусное искажение)

Глава двадцать седьмая

По дороге из аэропорта я трижды сменил такси, каждый раз расплачиваясь наличными, и наконец поселился в круглосуточной ночлежке в Окленде. Тем, кто следил за мной с помощью электроники, придётся изрядно потрудиться, чтобы меня найти, и я был уверен (в разумных пределах), что физического «хвоста» тоже не было. Это уже походило на манию преследования. В конце концов, сейчас я работал на «плохих», а у них не было причин организовывать слежку. Но мне не понравилось насмешливое замечание Трепп: «Будем держать связь», брошенное на прощание в аэропорту Бей-Сити. К тому же я пока не мог сказать с полной определённостью, чем именно собираюсь заняться. А раз этого не знал я, естественно, мне не хотелось, чтобы об этом узнал и кто-то ещё.

Номер ночлежки был подключен к семистам восьмидесяти шести каналам кабельного головидения, голографическая порнуха и выпуски новостей рекламировались на дисплее в режиме ожидания. Самоочищающаяся двуспальная кровать на шарнирах пахла дезинфицирующими средствами, а душевая кабинка отходила от стены, к которой была приклеена эпоксидкой. Я выглянул в грязное окно. В Бей-Сити царила полночь; моросил мелкий дождик. Предельный срок встречи с Ортегой подходил к концу.

Окно выходило на покатую крышу из фибробетона, до которой было метров десять. Ещё ниже находилась мостовая. Над головой выступающий пагодой верхний уровень прикрывал нижние этажи и улицу. Закрытое пространство. После недолгих колебаний я выдавил из упаковки последнюю капсулу от похмелья, полученную от Трепп, и, проглотив её, как можно бесшумнее открыл окно, перелез через подоконник и повис на руках. Несмотря на то, что я вытянулся во весь рост, вниз предстояло падать почти восемь метров.

«Вернись к первобытному примитивизму». Куда уж примитивнее, чем вылезать из окна отеля посреди ночи.

Помолившись о том, чтобы крыша оказалась такой же прочной, какой казалась с виду, я разжал пальцы.

Упал на покатую крышу так, как нужно, перекатился набок и тотчас же обнаружил, что мои ноги снова зависли над пустотой. Поверхность была прочной, но скользкой, словно свежие волокна беллахлопка, и я начал быстро сползать к краю. Я цеплялся о кровлю локтями, тщетно ища опоры, но всё же сорвался с крыши – и едва успел ухватиться рукой за острый край.

До мостовой десять метров. Какое-то время я висел на одной руке, чувствуя, как крыша выскальзывает из-под пальцев и пытаясь определить: не встретятся ли мне на пути непредвиденные препятствия в виде мусорных баков или припаркованных машин. Затем оставил это бесплодное занятие и полетел вниз. Мостовая стремительно надвинулась и ударила что есть силы. Однако ничего острого падение не усугубило, и, перекатившись набок, я не налетел на мусорные баки. Встав, я метнулся в ближайшую тень.

После десяти минут беспорядочного петляния по случайной последовательности переулков я наткнулся на цепочку застывших в ожидании автотакси, быстро вышел из-под навеса, прикрывавшего меня от непрошеных взглядов сверху, и сел в пятую от начала очереди машину. Я зачитал секретный код Ортеги, и мы поднялись в воздух.

– Код идентифицирован. Ожидаемое время в пути – тридцать пять минут.

Такси вылетело к заливу и повернуло в сторону моря.

Слишком много краёв.

Обрывки предыдущей ночи бурлили в голове подобно небрежно приготовленной ухе. Непереваренные куски показывались на поверхности, бултыхались в водоворотах воспоминаний и снова погружались на дно. Трепп, подключенная к разъему в стойке бара «Кабель»; Джимми де Сото, отмывающий покрытые коростой грязи и крови руки; лицо Райкера, смотрящее на меня из зеркала, расползающегося звездой осколков. Где-то между ними – Кавахара, утверждающая, что смерть Банкрофта была самоубийством, но требующая завершить расследование. (Этого также хотят Ортега и полиция Бей-Сити.) Кавахара, знающая о моей встрече с Мириам Банкрофт, знающая много чего о Лоренсе Банкрофте и Кадмине.

Хвост похмелья извивался, словно скорпионий, борясь с медленно набирающими силу болеутоляющими капсулами Трепп. Трепп, убийца, готовая ко всеобщему прощению в духе дзен-буддизма. Один раз я уже убил её, но она вернулась назад, не держа на меня зла, потому что ничего не помнит, а следовательно, по её понятиям, с ней ничего не случилось.

«Если кто-то и может убедить Лоренса Банкрофта в том, что он покончил с собой, так это ты».

Трепп, подключенная к стойке в «Кабеле».

«Вирусная атака. Ты ведь не забыл, не так ли?»

Взгляд Банкрофта, сверлящий меня на балконе виллы «Закат». «Я не тот человек, чтобы лишать себя жизни, но если бы я решился на такое, то не допустил бы подобных глупых ошибок. Если бы я вознамерился умереть, вы бы сейчас со мной не разговаривали».

И вдруг ослепительная вспышка – я понял, что должен сделать.

Такси начало спускаться вниз.

– Поверхность нестабильна, – предупредила машина, когда мы опустились на мечущуюся из стороны в сторону палубу. – Пожалуйста, будьте осторожны.

Я вставил деньги в щель приёмника, и люк открылся. Мы находились в безопасном месте, указанном Ортегой. Небольшая полоска взлётно-посадочной площадки из серого металла, огражденная стальными канатами, а вокруг море, вздымающееся чёрными валами, и ночное небо, затянутое клочьями туч, из которых моросит дождем. Выбравшись из машины, я с опаской ухватился за стальной трос ограждения. Автотакси поднялось в воздух и было быстро проглочено мечущейся пеленой дождя. Когда навигационные огни растаяли в темноте, я начал осматривать корабль, на палубе которого находился.

Взлётно-посадочная площадка размещалась на носу, и с того места, где я стоял, уцепившись за трос, просматривалось всё судно. Оно имело в длину метров двадцать, это приблизительно две трети среднего миллспортского траулера, но было значительно уже. Палубные надстройки прилизанной формы, герметически закрывающиеся, рассчитаны на то, чтобы противостоять любому шторму. Однако, несмотря на деловой внешний вид, судно нельзя было принять за рабочий корабль. Над палубой возвышались две изящные телескопические мачты, выдвинутые наполовину, а из стройного носа торчал острый бушприт.

Яхта. Плавучий дом состоятельного человека.

На палубу из люка на корме выплеснулся свет, и появившейся Ортеге пришлось подзывать меня знаками. Крепко схватившись пальцами за стальной трос, я собрался с духом, борясь с килевой и бортовой качкой, и медленно спустился по короткому трапу, а затем заковылял вдоль ограждения на корму. Носившиеся над палубой порывы ветра помимо воли заставляли ускориться. В колодце света из открытого люка я увидел ещё один трап, более крутой, и, не отрывая рук от ограждения, спустился в тесную кают-компанию, встречавшую уютным теплом. Над головой бесшумно захлопнулся люк.

– Где ты пропадал, мать твою? – рявкнула Ортега.

Я не спеша смахнул брызги с волос и огляделся вокруг. Если эта яхта и была плавучим домом состоятельного человека, то он уже давно не появлялся тут. Мебель сдвинута к стенам и накрыта полупрозрачной пластиковой пленкой; на полках небольшого, встроенного в переборку бара царило полное запустение. Все иллюминаторы задраены и закрыты крышками. Двери в противоположных концах кают-компании распахнуты настежь, открывая такие же пахнущие нафталином помещения.

И всё же яхта источала запах богатства, породившего её. Столы и стулья под пластиковым покрытием были из тёмного полированного дерева, навощенные доски палубы спрятаны под коврами. Обстановка утончённая, но скромная. Переборки украшали картины, насколько я мог предположить, оригиналы. Одна – школы эмфатистов, изображавшая скелетообразные развалины марсианской верфи на закате; другая – абстрактная, точнее определить её стиль мне не позволил недостаток культурного образования.

Нахмурившаяся Ортега стояла посреди всего этого – со взъерошенными волосами, одетая в кимоно из настоящего шёлка, как я понял, раздобытое в гардеробе яхты.

– Долго рассказывать. – Пройдя мимо Ортеги, я заглянул в ближайшую дверь. – Я бы не отказался от кофе, если камбуз открыт.

Спальня. Большая овальная кровать, установленная в окружении совершенно безвкусных зеркал в позолоченных рамках. Я подходил к противоположной двери, когда Ортега вдруг отвесила мне пощечину.

Я отшатнулся назад. Удар не такой сильный, как тот, которым я угостил Салливана в китайском ресторанчике, но он был нанесён стоя, с замаха, и к нему добавилась качка палубы. Ощущение усугубил коктейль из похмелья и болеутоляющих капсул. Мне удалось удержаться на ногах, но с большим трудом. Я пошатнулся, пытаясь сохранить равновесие, и поднес к щеке руку, уставившись на Ортегу. Та гневно смотрела на меня, и у неё на щеках горели два алых пятна.

– Послушай, извини, если я тебя разбудил, но…

– Ты – мерзкий кусок дерьма, – прошипела она. – Лживый кусок дерьма!

– Я ничего не понимаю…

– Я должна была бы тебя арестовать, Ковач, твою мать. За то, что ты сделал, я должна засунуть тебя на хранение, чёрт побери!

Я начинал терять терпение.

– Что я сделал? Ортега, успокойся и объясни, в чём дело.

– Сегодня мы запросили память «Хендрикса», – ледяным тоном произнесла Ортега. – Предварительная санкция была получена в полдень. Мы запросили всё за последнюю неделю. И я просмотрела записи.

Не успели слова слететь с её уст, как вскипавшая в моей груди ярость утихла, превратившись в ничто. Ортега словно окатила меня водой из ведра.

– Ого.

– Да, смотреть особенно было нечего. – Отвернувшись, Ортега положила руки на плечи, проходя к неисследованной двери. – В настоящий момент ты в отеле единственный постоялец. Так что я увидела только тебя. И твоих гостей.

Я прошёл следом за ней во вторую каюту, увешанную коврами. Лестница в две ступени вела к узкому камбузу, отгороженному низкой переборкой, обшитой деревом. Вдоль другой стенки стояла такая же закрытая чехлами мебель, как и в первой каюте. Лишь в дальнем углу пластиковое покрывало было снято, открывая метровый видеоэкран с модулями приёма и воспроизведения. Одинокое кресло с прямой спинкой стояло перед экраном, на котором застыло прекрасно узнаваемое лицо Элиаса Райкера между широко раздвинутыми бёдрами Мириам Банкрофт.

– Пульт дистанционного управления на кресле, – отрешённым голосом произнесла Ортега. – Не хочешь взглянуть, пока я буду готовить кофе? Освежи свою память. А потом я выслушаю разъяснения.

Не дав мне возможности ответить, она скрылась на камбузе. Я приблизился к экрану с замершим изображением, чувствуя в груди леденящий холод от воспоминаний о «девятом слиянии». В бессонной, хаотической круговерти последних полутора дней я успел напрочь позабыть про Мириам Банкрофт, но сейчас она возвратилась во плоти и крови, властная и пьянящая, какой была в ту ночь. Теперь очевидно, что я начисто забыл слова Родриго Баутисты об устранении последних юридических препон, поставленных адвокатами «Хендрикса».

Наткнувшись ногой на что-то, я опустил взгляд на ковер. На полу рядом с креслом стояла чашка кофе, ещё на треть полная. Мне захотелось узнать, как глубоко в память отеля успела заглянуть Ортега. Я взглянул на экран. Она дошла только до этого? Что ещё она видела? И как это разыграть? Подняв пульт дистанционного управления, я покрутил его в руках. Помощь Ортеги была неотъемлемой составляющей моего плана. Если я сейчас её потеряю, то могут возникнуть большие неприятности.

А у меня внутри шевелилось что-то другое. Бурление эмоций, которое я не хотел признавать. Это было бы клиническим абсурдом. Чувства, несмотря на моё беспокойство из-за более поздних событий в памяти отеля, тесно связанные с застывшим на экране изображением.

Смущение. Стыд.

Я тряхнул головой. Глупость какая-то, твою мать.

– Ты не смотришь.

Обернувшись, я увидел Ортегу. Она стояла, держа в руках две чашки с дымящимся напитком. Мне в нос ударил аромат кофе с ромом.

– Благодарю.

Приняв у Ортеги кружку, я пригубил напиток, стараясь выиграть время. Отступив назад, она сложила руки на груди.

– Итак, ты говорил, что у тебя полсотни причин, по которым Мириам Банкрофт не ложится в картинку. – Ортега дёрнула головой в сторону экрана. – И сколько из этой полусотни здесь?

– Ортега, это не имеет никакого отношения…

– Насколько я помню, ты говорил, что Мириам Банкрофт тебя пугает. – Многозначительно покачав головой, она поднесла чашку ко рту. – Не знаю, но, по-моему, у тебя на лице отнюдь не страх.

– Ортега…

– «Я хочу, чтобы ты остановился», – говорит она. Высказывается совершенно определённо. Если подзабыл, можешь прокрутить назад…

Я убрал пульт так, чтобы она до него не дотянулась.

– Я прекрасно помню, что она говорила.

– В таком случае, ты также должен помнить ту заманчивую сделку, которую предложила Мириам Банкрофт за то, чтобы ты закрыл дело: размноженная оболочка…

– Ортега, вспомни, ты тоже не хотела, чтобы я занимался этим расследованием. По твоим словам, это чистое самоубийство, и дело закрыто. Но из этого не следует, что Банкрофта убила ты, разве не…

– Заткнись! – Ортега принялась кружить вокруг меня так, словно у нас в руках ножи, а не чашки с кофе. – Ты её прикрывал. Всё это время, твою мать, ты лежал, уткнувшись носом ей в промежность, словно верная собач…

– Если ты видела остальное, тебе известно, что это неправда, – попытался возразить я спокойным тоном, чего мне никак не позволяли гормоны Райкера. – Я объяснил Кёртису, что меня не интересует предложение его хозяйки. Я это сказал ему ещё два дня назад, твою мать!

– Как ты думаешь, как отнесётся к этой записи прокурор? Мириам Банкрофт пытается подкупить частного следователя, нанятого её мужем, обещая противозаконные любовные утехи. Ах да, и ещё признание размножения оболочек. Хотя и недоказанное, но в суде это будет выглядеть очень плохо.

– Она отметёт все обвинения. И тебе это хорошо известно.

– Если только её муженек-маф встанет на её сторону. Что он, вероятно, не сделает, просмотрев эти записи. Ты же понимаешь, тут повторения дела Лейлы Бегин не будет. На этот раз ботинок морали надет на другую ногу.

Ссылка на мораль промелькнула на внешней границе нашего спора, но у меня вдруг возникло неуютное ощущение, что на самом деле это, наоборот, центр происходящего сейчас. Вспомнив критические отзывы Банкрофта относительно морали Земли, я подумал – а смог ли бы он смотреть на мою голову, зажатую между бёдрами его жены, и не чувствовать, что его предали.

Сам я тоже пытался разобраться в собственном отношении к этому вопросу.

– И когда мы начнём расследование, Ковач, отрезанная голова, прихваченная тобой из клиники «Вей», вряд ли станет смягчающим обстоятельством. Незаконное задержание оцифрованного сознания карается на Земле сроком от пятидесяти до ста лет. И даже больше, если нам удастся доказать, что именно ты и спалил эту голову.

– Я как раз собирался рассказать тебе об этом…

– Нет, не собирался! – рявкнула Ортега. – Ты не собирался рассказывать мне ни о чем, что не в твоих интересах!

– Послушай, клиника всё равно не посмеет начать уголовное преследование. Ей самой есть чего опасаться…

– Наглый ублюдок! – Она разжала пальцы, и чашка с кофе с глухим стуком упала на ковер. В глазах Ортеги вспыхнула настоящая ярость. – Ты лишь похож на него, всего лишь похож, мать твою! Думаешь, нам будет нужна эта долбаная клиника, когда у нас есть кадры, на которых ты кладешь отрезанную голову в холодильник отеля? Разве там, откуда ты родом, Ковач, это не считается преступлением? Обезглавленный труп…

– Подожди минутку. – Я поставил свой кофе на кресло. – На кого, на кого я лишь похож?

– Что?

– Ты только что сказала, что я лишь похож…

– Забудь о том, что я сказала. Ты хоть понимаешь, Ковач, что ты наделал?

– Я понимаю лишь то, что…

Внезапно с экрана у меня за спиной хлынул поток звуков, певучие, осязаемые стенания и аппетитное чавканье. Я взглянул на зажатый в руке пульт дистанционного управления, гадая, как мне удалось непроизвольно включить воспроизведение, но тут от низкого женского стона моя кровь заледенела в жилах. Ортега набросилась на меня, пытаясь вырвать пульт.

– Отдай его, выруби этот треклятый кошмар…

Какое-то время я боролся с ней, но наша возня привела лишь к тому, что звук стал ещё громче. Затем, словно вняв голосу здравого рассудка, я разжал руку, и Ортега свалилась на спинку кресла, яростно тыча в кнопки.

– …к такой-то матери.

Наступила тишина, нарушаемая только нашим шумным дыханием. Я стоял, уставившись на один из задраенных иллюминаторов, Ортега сползла на пол между креслом и моей ногой, по-видимому, не отрывая взгляда от экрана. Мне показалось, что на мгновение наше дыхание совпало в фазе.

Обернувшись, я наклонился, пытаясь помочь Ортеге встать, но она уже поднималась с пола. Наши руки встретились, прежде чем кто-либо из нас успел понять, что происходит.

Это было освобождение. Кружащее сопротивление провалились внутрь, словно сорвавшиеся с орбиты спутники, сгорая дотла в атмосфере, подчиняясь взаимному притяжению, болтавшемуся тяжёлыми цепями, которые, разорвавшись, разлили по нервным окончаниям испепеляющее пламя. Мы пытались целовать друг друга и заливались смехом. Ортега сдавленно вскрикнула, когда мои руки скользнули в разрез кимоно, накрывая большие шершавые соски, твёрдые, как обрубки верёвки. Её грудь вошла мне в ладони так, будто была отлита под них. Кимоно соскользнуло с широких, словно у пловчихи, плеч, – сначала плавно, затем судорожными рывками. Одним движением я скинул куртку и рубашку, а Ортега лихорадочно возилась с моим ремнём, расстёгивая ширинку и просовывая в неё сильную руку. Я ощутил мозоли на кончиках длинных пальцев.

Каким-то образом мы выбрались из комнаты с экраном и пробрались в каюту на носу, которую я уже видел. Я последовал за Ортегой, не отрывая взгляда от её покачивающихся мускулистых бёдер, и, наверное, это был не столько я, сколько Райкер, – потому что я почувствовал себя человеком, возвращающимся домой. Там, в комнате с зеркалами, Ортега упала головой вниз на смятые простыни, выгибаясь дугой, и я увидел, как проникаю в неё по самое основание, вызывая слабый стон. Она пылала, пылала изнутри, обволакивая меня вязкой жидкостью горячей ванны, а раскаленные полушария её ягодиц обжигали мои бёдра, будто тавро, при каждом прикосновении. Где-то впереди спина Ортеги поднималась и извивалась змеёй, а её волосы ниспадали с головы в пленительном беспорядке. В зеркалах вокруг я видел, как Райкер протягивает руки, лаская ей грудь, упругий живот, округлые плечи, а она тем временем вздымалась и опускалась, словно океан вокруг яхты. Райкер и Ортега, переплетённые друг с другом; возлюбленные, встретившиеся после долгой разлуки.

Я успел почувствовать, как её охватывает дрожь наслаждения, но взгляд сквозь спутанные волосы, закрывающие лицо, вид её приоткрытого рта лишили меня последних крупиц самообладания. Я расплавился, растекаясь по изгибам её тела, судорожно извергаясь в неё, пока мы, наконец, не рухнули на кровать. Я ощутил, что выскальзываю из чрева Ортеги, как что-то, рожденное им. Кажется, её наслаждение ещё продолжалось.

Мы молчали очень долго. Яхта вспарывала волны, подчиняясь автоматике, а в каюте кружилось ледяное течение зеркал, их опасный холод угрожал отравить, а затем и утопить нашу интимную близость. Пройдет немного времени, и мы уставимся на собственные отражения, вместо того чтобы смотреть друг на друга.

Просунув руку под Ортегу, я нежно перевернул её набок, и мы легли, вжимаясь друг в друга впадинами и выпуклостями, словно две ложки. Я отыскал в зеркале отражение её глаз.

– Куда мы плывем? – тихо спросил я. Пожав плечами, она плотнее прильнула ко мне.

– Запрограммированный цикл, вдоль побережья, затем в открытое море к Гавайям, там разворот, и обратно.

– И никто не знает, что мы здесь?

– Только спутники.

– Очень мило. И кому принадлежит всё это?

Обернувшись, Ортега бросила на меня взгляд через плечо.

– Райкеру.

– Ого. – Я подчеркнуто отвернулся. – Какой красивый ковер.

Как это ни странно, мои слова вызвали у Ортеги смех. Она повернулась лицом ко мне, осторожно проведя ладонью по щеке, словно опасаясь, что та испачкается или вообще исчезнет.

– Знаешь, я пыталась убедить себя, что это безумие, – прошептала она. – Что это только тело.

– От этого никуда не деться. Сознание тут ни при чем. Если верить психологам, оно не имеет никакого отношения к тому, что сейчас случилось, к тому, как мы управляем своими жизнями. Оставь сознание, списывай на разыгравшиеся гормоны, генные инстинкты и феромоны. Печально, но факт.

Ортега провела пальцем по моей скуле.

– По-моему, печального тут ничего нет. Печально то, что мы до такого докатились.

– Кристина Ортега. – Взяв её за кончики пальцев, я нежно их пожал. – Ты настоящая луддитка[6], мать твою. Во имя всего святого, как ты попала на такую работу?

– У меня в семье все были полицейскими. Отец – полицейский. Бабушка – полицейская. Ты знаешь, как это бывает.

– Только не по собственному опыту.

– Да. – Ортега лениво вытянула ногу к зеркальному потолку. – Полагаю, не по собственному опыту.

Скользнув ладонью по ровному животу, я опустился вдоль бедра к колену, нежно переворачивая её и прикасаясь ласковым поцелуем к жёсткой щетине выбритых волос на лобке. Ортега начала сопротивляться, возможно, вспомнив про экран в соседней комнате, а может быть, просто давая вытечь из себя смешавшимся сокам наших тел, но быстро сдалась и открылась передо мной. Я приподнял другое бедро, укладывая его себе на плечо, и погрузился в неё лицом.

На этот раз Ортега кончила под аккомпанемент нарастающих криков, застревавших в горле в такт с сокращением мышц внизу живота. Все её тело угрём извивалось на кровати, а бёдра вздымались вверх, погружая нежную плоть мне в рот. В какой-то момент Ортега перешла на тихий испанский, и певучие интонации этого языка вновь пробудили моё желание. Поэтому, когда она затихла, вытягиваясь, я смог опять проникнуть в неё, во французском поцелуе, первом, который мы разделили с тех пор, как добрались до кровати.

Мы стали двигаться медленно, подстраиваясь под ритм моря за бортом. Казалось, наше единение длилось бесконечно долго, сопровождаемое разговорами, нарастающими от томного бормотания до возбуждённых вздохов, переменами поз, нежными покусываниями, соединением рук, и всё это время меня не покидало ощущение, будто я наполнен до краёв и вот-вот выплеснусь наружу. Ощущение, от которого болели глаза. Наконец, я дал волю и разрядился в Ортегу, чувствуя, как она использует последние мгновения, пока я твёрд, для своего содрогающегося оргазма.

«Чрезвычайные посланники берут то, что им предлагают, – где-то в отдаленных закоулках памяти произнесла Вирджиния Видаура. – И иногда этого должно быть достаточно».

Мы разъединились во второй раз, и тут заботы последних двадцати четырёх часов придавили меня, как тяжёлые ковры из соседней комнаты, своим теплом призывая расстаться с сознанием. Последним отчётливым воспоминанием было, как длинное женское тело рядом со мной вытягивается, вжимаясь своей грудью в мою спину, кладёт на меня руку и уютно оплетает ногами. Мои мыслительные процессы, замедлившись, остановились.

То, что предлагают. Иногда этого бывает. Достаточно.

Глава двадцать восьмая

Когда я проснулся, её уже не было.

Сквозь раздраенные иллюминаторы в каюту проникал солнечный свет. Волнение улеглось, и всё же яхта немного покачивалась, показывая то голубое небо с горизонтальными полосками облаков, то спокойную гладь океана. Где-то кто-то варил кофе и жарил копчёное мясо. Некоторое время я лежал неподвижно, собирая разрозненные части рассудка и пытаясь сложить из них пристойный наряд. Что рассказать Ортеге? Сколько и как это преподнести? Подготовка посланников лениво предложила себя, словно вытащенная из болота туша. Поглощенный созерцанием солнечных зайчиков, пляшущих на простыне, я позволил ей покачаться на поверхности и снова погрузиться в трясину.

Позвякивание стекла, донесшееся из коридора, заставило меня обернуться. В дверях стояла Ортега в футболке с надписью «НЕТ РЕЗОЛЮЦИИ НОМЕР 653». «НЕТ» было перечеркнуто неряшливым красным крестом, а поверх тем же цветом было выведено решительное «ДА». Стройные колонны обнажённых ног Ортеги исчезали под футболкой, и казалось, что там они продолжаются до бесконечности. В руках она держала большой поднос с завтраком на целый полицейский участок. Увидев, что я проснулся, Ортега тряхнула головой, убирая с лица волосы, и хитро улыбнулась.

Я рассказал ей всё.

– И что ты собираешься делать?

Пожав плечами, я отвернулся, уставившись вдаль, прищуриваясь, чтобы защитить глаза от бликов на поверхности воды. Океан казался более плоским, более задумчивым, чем на Харлане. Только отсюда, с палубы, можно было постичь всю его бескрайность, в которой яхта затерялась, внезапно превратившись в игрушку.

– Я собираюсь сделать то, что хочет от меня Кавахара. Что хочет Мириам Банкрофт. Что хочешь ты. Что, похоже, хотят все, мать их. Я собираюсь закрыть дело.

– Ты думаешь, это Кавахара спалила Банкрофту голову?

– Очень похоже на то. Или она прикрывает того, кто это сделал. Теперь это уже не имеет значения. Сара у неё в руках, вот что сейчас главное.

– Мы можем предъявить ей обвинения в насильственном похищении. Незаконное удержание оцифрованного человеческого сознания может потянуть на…

– От пятидесяти до ста лет, – слабо усмехнулся я. – Вчера вечером я тебя внимательно слушал. Но сама Кавахара никого не удерживает. Сара в руках у каких-нибудь подставных лиц.

– Можно получить ордер на обыск…

– Кристина, она же маф, мать её. Она отметёт обвинения, и при этом у неё даже пульс не собьётся. Так или иначе, об этом не может быть и речи. Как только я предприму против Кавахары любые шаги, она швырнет Сару в виртуальную пытку. Сколько времени потребуется на то, чтобы получить ордер, в лучшем случае?

– Ну, пару дней, если запрос выдаст ООН.

Едва Ортега произнесла эти слова, как на её лицо набежала тень. Перевесившись через ограждение, она уставилась вниз.

– Вот именно. В виртуальности это равно почти году. Сара не посланник, у неё нет необходимой подготовки. То, что сможет сделать с ней Кавахара за восемь или девять виртуальных месяцев, превратит рассудок нормального человека в кашу. К тому времени, как мы её вытащим, Сара сойдет с ума. Если мы её вообще вытащим. А я, твою мать, даже не хочу рассматривать вариант, при котором ей придется пережить хотя бы одну секунду…

– Хорошо, – положила мне руку на плечо Ортега. – Хорошо, извини.

Я поёжился. Не знаю, от свежего ветерка или от мысли о виртуальных подземельях Кавахары.

– Не бери в голову.

– Я полицейская. У меня в крови искать способ, как прищучить плохих ребят. Вот и всё.

Подняв взгляд, я бледно улыбнулся.

– А я – чрезвычайный посланник. У меня в крови искать способ перегрызть Кавахаре горло. Я искал очень тщательно. И не смог ничего найти.

Слабую улыбку Ортеги тронуло сочувствие, увидеть которое я ожидал рано или поздно.

– Послушай, Кристина, я знаю, как поступить. Я придумаю для Банкрофта убедительную ложь и закрою дело. Это противозаконно, не спорю, но зато не пострадает никто из тех, кто мне дорог. И я мог бы ничего не говорить тебе.

Она задумалась, не отрывая взгляда от воды за бортом яхты, словно ответ был где-то там, плывущий следом за нами. Я прошёлся вдоль ограждения, чтобы дать ей время подумать, и, задрав голову, принялся изучать опрокинутую голубую чашу небосвода, размышляя о системах орбитального наблюдения. Здесь, посреди кажущегося бесконечным океана, легко поверить в то, что можно спрятаться от всех кавахар и банкрофтов. Но подобная игра в прятки стала невозможной ещё много столетий назад.

«Если они хотят тебя достать, – написала однажды молодая Куэлл о правящей элите Харлана, – рано или поздно тебя подберут с этого шарика, словно любопытную пылинку с марсианской археологической находки. Ты можешь пересечь пропасть между звёздами, но они всё равно пойдут по твоему следу. Отправься на хранение на многие века, но они встретят тебя в новых клонах, когда ты будешь загружаться в оболочку. Они есть то, что мы раньше видели в своих мечтах как богов, – таинственные орудия судьбы, неумолимые, как Смерть, эта бедная труженица с косой. Несчастная Смерть, теперь тебе не по силам противостоять восставшим против тебя могучим технологиям видоизмененного углерода, позволившим оцифровывать человеческий рассудок и загружать его в новую оболочку. Когда-то мы жили, с ужасом ожидая твоего появления. Теперь мы отчаянно флиртуем с тобой, мрачной старухой, а сильные мира сего не подпускают тебя даже к чёрному входу».

Я поморщился. По сравнению с Кавахарой Смерть была ничтожеством, на которое жалко даже тратить силы.

Остановившись на носу, я выбрал точку на горизонте и уставился в неё, дожидаясь, когда Ортега определится.

Предположим, давным-давно вы были с кем-то знакомы. Вы делили с этим человеком радости и печали, упивались друг другом. Затем ваши пути разошлись, жизнь разметала вас в разные стороны, связывавшие узы оказались недостаточно прочными. А может быть, вас разъединили внешние силы. И вот, много лет спустя, вы снова встречаетесь с тем самым человеком, в той же оболочке, и начинаете всё сначала. Что такое взаимное влечение? Тот ли это человек? Возможно, у него с тем, кто остался в ваших воспоминаниях, одинаковое имя, приблизительно одинаковая внешность, но достаточно ли этого для того, чтобы считать их одним и тем же человеком? А если недостаточно, то не отодвигаются ли перемены на второй план, на задворки? Со временем люди меняются, но насколько? В детстве я верил, что существует некая суть человеческой личности, неизменная основа, на которую налагаются внешние переменные факторы, тем не менее, не трогающие ядро. Позднее я начал понимать, что это представление было ошибкой, обусловленной метафорами, которыми привыкли окружать себя люди. То, что мы принимаем за человеческую личность, столь же мимолётно, как и поднимающиеся передо мной волны. Или песчаные барханы, сформированные под внешним воздействием. Ветер, притяжение, воспитание. Генотип. Всё меняется и разрушается. И единственный способ избежать этого – отправиться на вечное хранение.

«Подобно тому, как действие примитивного секстанта основано на иллюзии того, что солнце и звезды вращаются вокруг планеты, на которой мы стоим, наши органы чувств дают нам иллюзию стабильности во вселенной. И если не принять за основу это предположение, ничего нельзя сделать».

Вирджиния Видаура расхаживает по аудитории, с головой погрузившаяся в чтение лекции.

«Но из того, что секстант позволяет правильно прокладывать курс в открытом океане, ещё не следует, что солнце и звезды вращаются вокруг нас. Что бы мы ни сделали как цивилизация, как отдельные индивидуумы, вселенная нестабильна, равно как и каждая её частица. Звёзды пожирают себя, вселенная стремительно расширяется, а мы состоим из материи, находящейся в процессе постоянного изменения. Колонии клеток, вступающие во временный альянс, воспроизводящие себя и умирающие; ослепительное облако электрического импульса и случайно сохраненная память кодов углерода. Это реальность, это путь к самопознанию, и, естественно, от таких мыслей голова идёт кругом. Кому-то из вас приходилось служить в Вакуумном отряде; несомненно, вы решили, что там вам доводилось встречаться с головокружением сознания».

Слабая улыбка.

«Обещаю, что моменты истинной нирваны, которыми вы, возможно, наслаждались в реальном пространстве, являются не более чем началом того, что вам предстоит усвоить здесь. И всё, чего вы добьётесь в качестве чрезвычайных посланников, должно быть основано на осознании быстротечности происходящего. Всё, что вы как посланник хотите представить, не говоря уж о том, чтобы создать или достичь, должно быть высечено из непрерывно меняющейся реальности.

Желаю всем вам удачи».

Если в жизни нельзя встретить дважды одного и того же человека в одной оболочке, то что говорить о родственниках и друзьях, ожидающих того, кого они когда-то знали, кто вот-вот взглянет на них глазами незнакомца?

И что можно сказать про женщину, снедаемую страстью к незнакомцу, носящему тело, которое она когда-то любила?

И что можно сказать про незнакомца, ответившего ей?

Я услышал, что Ортега направляется ко мне. Она остановилась в двух шагах и негромко кашлянула. Натянув улыбку, я обернулся.

– Я не рассказывала тебе, как Райкер разжился всем этим?

– Кажется, у меня не было времени спрашивать.

– Ты прав. – Её улыбка погасла, словно задутая ветром. – Райкер спёр эту яхту. Несколько лет назад, когда ещё работал в отделе краж оболочек. Она принадлежала одному крупному контрабандисту клонов из Сиднея. Райкера привлекли к этому делу, потому что тот тип сбывал расчленённые тела в клиниках Западного побережья. Элиаса включили в группу задержания, пытавшуюся взять контрабандиста в домике на берегу океана. Было много стрельбы, море крови и гора трупов.

– И много трофеев.

Ортега кивнула.

– В Австралии всё делается по-другому. Полицейской работой в основном занимаются по частным заказам. Правительство расплачивается с сыщиками имуществом задержанных преступников.

– Интересная инициатива, – заметил я. – Должно быть, многим богатеям пришлось несладко.

– Это точно, говорят, эксцессов хватает. Так вот, яхта досталась Райкеру. Он занимался оперативной работой, был ранен в перестрелке. – Голос Ортеги, рассказывающей эти подробности, стал каким-то странно отрешённым, и впервые я почувствовал, что Райкера с нами нет. – Именно тогда Райкер получил эти шрамы, под глазом и на руке. След кабельного пистолета.

– Страшная штука.

Помимо воли я ощутил зуд в шраме на руке. Мне доводилось попадать под огонь кабельного пистолета, и я был не в восторге от воспоминаний.

– Точно. Большинство людей считало, что Райкер честно заслужил всё до последней заклепки. Но дело в том, что у нас в Бей-Сити начальство придерживается того мнения, что полицейский не имеет права получать подарки, премии и вообще вознаграждения в каком-либо виде за выполнение служебных обязанностей.

– И в этом есть свой резон.

– Да, лично я с этим согласна. А вот Райкер не мог согласиться. Он заплатил одному компьютерщику, и все сведения о яхте были утеряны, после чего её зарегистрировали на какую-то подставную фирму. Райкер говорил, что ему нужно иметь укромное место на случай, если понадобится поговорить с кем-нибудь по душам подальше от посторонних глаз.

Я усмехнулся.

– Шито белыми нитками. Но мне нравится его стиль. Кстати, а это не тот самый компьютерщик, что подставил Райкера в Сиэтле?

– Хорошая у тебя память. Да, именно он. Нахо Игла. Баутиста обо всем рассказал, не так ли?

– И это ты тоже просмотрела, да?

– Точно. Вообще-то мне надо оторвать Баутисте голову, мать его, за такую непрошеную отеческую заботу. Как будто можно ждать от него душевного спокойствия, когда он сам успел дважды развестись, мать его, а ему нет ещё и сорока. – Ортега задумчиво уставилась вдаль. – У меня пока не было возможности переговорить с ним. Приходится слишком много времени трахаться с тобой. Послушай, Ковач, я рассказала тебе это только для того, чтобы ты понял: украв яхту, Райкер нарушил законы Западного побережья. И мне было об этом известно.

– И ты ничего не предприняла, – высказал догадку я.

– Совсем ничего. – Ортега посмотрела на свои руки, повернув их ладонями к себе. – Чёрт возьми, Ковач, кого мы хотим обмануть? Я не ангел. Я учинила Кадмину хорошую взбучку в полицейском участке. Ты это видел. Я должна была вытрясти из тебя душу за ту драку, что ты устроил перед заведением Джерри, но я отпустила тебя на все четыре стороны.

– Насколько я помню, ты тогда была слишком уставшей, чтобы заниматься бумажной волокитой.

– Да, я не забыла. – Обернувшись, Ортега поморщилась. Она глядела мне в глаза, пытаясь найти в лице Райкера какое-то доказательство того, что я заслуживаю доверия. – Ты говоришь, что собираешься нарушить закон, но от этого никому не станет плохо, так?

– Никому из тех, кто мне дорог, – мягко поправил её я.

Ортега медленно кивнула, соглашаясь сама с собой, словно взвешивая убедительный аргумент, способный кардинально изменить её позицию.

– Так что же тебе нужно?

Я перевесился через трос.

– Для начала список публичных домов Бей-Сити и окрестностей. Мест, где крутят виртуальность. А потом нам будет лучше вернуться в город. Мне бы не хотелось звонить Кавахаре отсюда.

Ортега недоуменно заморгала.

– Тебе нужны виртуальные притоны?

– Да. И смешанные тоже. Одним словом, собери данные о всех заведениях Западного побережья, где крутят виртуальную порнуху. И чем более низкосортную, тем лучше. Я собираюсь втюхать Банкрофту такой грязный пакет, что ему не захочется присматриваться внимательно, и он не найдет там никаких нестыковок. Настолько грязный, что он не захочет даже думать о нём.

Глава двадцать девятая

В списке Ортеги оказалось больше двух тысяч названий, с краткими примечаниями относительно результатов наблюдений и наличия случаев нанесения органических повреждений – как сотрудниками заведений, так и клиентами. На бумаге получилось около двухсот страниц, сложенных гармошкой, и она распустилась длинным бумажным шарфом, как только я перешёл ко второй странице. Я попытался изучить список в такси по дороге назад в Бей-Сити, но отказался от этого, быстро поняв, что ворох бумаги задушит нас обоих на заднем сиденье. К тому же у меня всё равно не было настроения. Наибольшая часть меня желала оставаться на кровати в каюте яхты Райкера, отрезанным от остального человечества и его проблем несколькими сотнями пустынной синевы.

Вернувшись в свой номер в башне «Хендрикса», я направил Ортегу на кухню, а сам позвонил Кавахаре по телефону, который дала мне Трепп. Именно её лицо, с чертами, размазанными сном, и появилось на экране. Я подумал, не провела ли она всю ночь, пытаясь обнаружить меня.

– Доброе утро. – Трепп зевнула, судя по всему, сверяясь с вживленной микросхемой часов. – Точнее, добрый день. Где ты был?

– Так, ходил туда-сюда.

Неизящным движением протерев глаз, Трепп снова зевнула.

– Твоё дело. Я спросила из вежливости. Как голова?

– Спасибо, лучше. Я хочу поговорить с Кавахарой.

– Ну разумеется. – Она протянула руку к экрану. – До встречи.

Экран затянула нейтральная трехцветная спираль, раскручивающаяся под приятный аккомпанемент струнного оркестра. Я стиснул зубы.

– Здравствуйте, Такеси-сан. – Как всегда, Кавахара поздоровалась по-японски, словно это могло установить между нами какую-то связь. – Не ожидала услышать ваш голос так рано. У вас есть для меня хорошие новости?

– Это защищённая линия связи? – спросил я, упрямо придерживаясь амеранглика.

– Настолько защищённая, насколько только может быть.

– Я составил список покупок.

– Зачитывайте.

– Для начала мне нужен доступ к военному вирусу. Предпочтительно к Роулингу-4851 или одной из вариаций Кондомара.

Умное лицо Кавахары стало жёстким.

– Вирус Инненина?

– Да. С тех пор прошло уже больше ста лет абсолютного времени, так что раздобыть его будет несложно. Далее, мне необходимо…

– Ковач, полагаю, будет лучше, если вы объясните, что задумали.

Я поднял брови.

– Насколько я понял, игру веду я, а вы хотите оставаться в стороне.

– Скажем так, если я раздобуду копию вируса Роулинга, то уже не смогу остаться в стороне. – Кавахара сдержанно усмехнулась. – Итак, что вы собираетесь делать с этим вирусом?

– Банкрофт покончил с собой. Вам нужен именно такой результат, правильно?

Кивок.

– Значит, у него должна быть на то причина, – сказал я, помимо воли проникаясь теплом к сплетённому мной обману. Я делал то, чему меня учили, и получалось это хорошо. – Банкрофт хранит память больших полушарий на внешнем носителе. Поэтому ему бессмысленно разносить свою голову вдребезги, если только на то нет очень специфической причины. Причины, не имеющей никакого отношения к собственно акту самоубийства. И эта причина – инстинкт самосохранения.

Кавахара прищурилась.

– Продолжайте.

– Банкрофт регулярно посещает публичные дома, как реальные, так и виртуальные. Он сам говорил мне об этом пару дней назад. И он не слишком разборчив. Так вот, давайте предположим, что в одном из виртуальных борделей, куда Банкрофт зашёл, чтобы унять зуд в паху, с ним произошёл несчастный случай. Неожиданная утечка из какой-то грязной старой программы, которую несколько десятилетий никто даже не открывал. Имея дело с заведениями низкого пошиба, можно наткнуться на что угодно.

– Например, на вирус Роулинга, – с шумом выпустила давно удерживаемый вдох Кавахара.

– 4851-му штамму вируса Роулинга на то, чтобы полностью развернуться, требуется около ста минут, и к этому времени предпринимать что-либо будет уже поздно. – Сделав усилие, я отогнал от себя образ Джимми де Сото. – Жертва поражена неизлечимо. Предположим, Банкрофт от какой-то системы безопасности узнает, что заразился. Он, должно быть, внутренне подключен к чему-то в таком духе. Итак, Банкрофт внезапно узнает, что память полушарий и мозг смертельно поражены. Это не катастрофа, если у тебя есть запасной клон и копия памяти на внешнем носителе, но…

– Передача данных.

Лицо Кавахары просияло. До неё дошло.

– Именно. Банкрофту необходимо срочно что-то предпринять, чтобы не дать вирусу скопироваться на внешнюю память вместе с заражённым сознанием. Ближайший сеанс связи состоится ночью, быть может, всего через считаные минуты, и есть только один способ сохранить от заразы резервную копию.

Сложив из пальцев пистолет, я приставил его к виску.

– Гениально!

– Кстати, вот чем объясняется звонок в службу проверки времени. Банкрофт не верил вживленному таймеру, так как вирус мог добраться и до него.

Кавахара торжественно подняла руки так, чтобы я видел их на экране, и зааплодировала. Закончив, она сплела пальцы и посмотрела на меня поверх них.

– Впечатляющее решение. Я немедленно достану вам вирус Роулинга. Вы уже выбрали подходящий публичный дом, чтобы его загрузить?

– Пока что нет. Вирус – не единственное, что мне понадобится. Я хочу, чтобы вы устроили условно-досрочное освобождение и загрузку в оболочку Ирены Элиотт. В настоящее время она находится в центральном хранилище Бей-Сити по обвинению в погружении в чужое сознание. Я также хочу, чтобы вы выяснили, возможно ли выкупить её оригинальную оболочку у тех, кто владеет ею в настоящее время. Насколько мне известно, речь идёт о какой-то корпорации. В архиве должны храниться точные сведения.

– Вы хотите загрузить вирус Роулинга с помощью этой Элиотт?

– Всё говорит о том, что она своё дело знает.

– Все говорит о том, что она попалась, – язвительно поправила Кавахара. – У меня полно людей, которые решат эту маленькую проблему. Специалисты высочайшего класса по подключению к линиям связи. Вам не надо ни о чем…

– Кавахара. – Мне удалось сдержаться, и всё же я услышал в своём голосе раздражённые нотки. – Помните, командую парадом я. И я не хочу впутывать ваших людей. Если вы вытащите Элиотт из холодильника, она будет предана вам. Загрузите её в собственное тело – и она за вас жизнь отдаст. Я хочу, чтобы это было сделано именно так. И так оно будет сделано.

Я ждал. Какое-то время лицо Кавахары оставалось непроницаемым, затем она одарила меня ещё одной тщательно взвешенной улыбкой.

– Хорошо. Пусть будет по-вашему. Не сомневаюсь, вы прекрасно понимаете, на какой риск идёте и что будет в случае неудачи. Я сегодня же найду вас в «Хендриксе».

– О Кадмине пока ничего?

– О Кадмине пока ничего.

Кавахара снова улыбнулась, и соединение разорвалось.

Какое-то время я сидел перед погасшим экраном, мысленно перебирая сплетенную сеть. Меня не покидало неприятное ощущение, будто среди всего этого моря обмана я сказал правду. Или скорее, будто моя тщательно выдуманная ложь шла по пути, проторенному правдой, и вела в том же направлении. Хорошая ложь для того, чтобы быть правдоподобной, должна стоять в тени правды, но тут дело было в чем-то другом. И это бесило. Я чувствовал себя охотником, который преследовал болотную пантеру, подошёл к ней слишком близко и теперь с тревогой ожидает, что она вот-вот развернётся и бросится на него из болота, оскалив страшные клыки. Правда была здесь, совсем рядом.

И мне не удавалось избавиться от этого чувства.

Встав, я направился на кухню и застал Ортегу роющейся практически в пустом холодильном модуле. Свет, льющийся изнутри корпуса, обрисовывал черты её лица и придавал им совершенно необычный вид, а под поднятой правой рукой упругая грудь наполняла свободную футболку, словно спелый фрукт, словно вода. У меня буквально зачесались руки от желания прикоснуться к ней.

Ортега подняла взгляд.

– Ты совсем не готовишь?

– Всем занимается отель, еда подаётся из люка. Что ты хочешь?

– Я хочу что-нибудь приготовить. – Отчаявшись отыскать что-либо в холодильнике, она закрыла дверцу. – Ты получил, что хотел?

– Думаю, да. Назови отелю список ингредиентов. Кажется, вон в том шкафу есть сковородки и всё остальное. Если что-нибудь понадобится, спроси у отеля. А я тем временем займусь списком. Да, Кристина, чуть не забыл.

Ортега направилась было к указанному мной шкафу, но остановилась и обернулась.

– Голова Миллера не здесь. Я спрятал её в соседнем номере.

Она стиснула губы.

– Я знаю, куда ты спрятал голову Миллера, – сказала она. – Но я искала не её.

Пару минут спустя, сидя на подоконнике с распечаткой в руках, спускающейся до пола, я услышал, как Ортега вполголоса разговаривает с «Хендриксом». Последовал какой-то грохот, опять приглушенный голос, и затем на сковороде аппетитно зашипело масло. Удержавшись от желания закурить, я снова склонился над распечаткой.

Я искал то, что в молодые годы видел каждый день в Ньюпесте; места, где я провел отрочество, тесные кабинки с дешёвыми голограммами, обещающими «наслаждение, недоступное в реальном мире», «широкий выбор сценариев» и «осуществление самых безумных желаний». Для того, чтобы основать виртуальный бордель, нужно совсем немного: фасад с вывеской и помещение, где размещены саркофаги для клиентов, – вертикально, чтобы сэкономить место. Стоимость программного обеспечения варьировалась и зависела от оригинальности содержания и количества подробностей. Но машины, на которых всё это крутилось, покупались на складах армейских излишков по бросовым ценам.

Если Банкрофт находил время и деньги на то, чтобы посещать биокабины Джерри, в подобных заведениях он чувствовал себя как рыба в воде.

Я успел пройти две трети списка, всё больше и больше отвлекаясь на аппетитные запахи, исходящие из кухни, когда мой взгляд вдруг упал на знакомые строчки. Я застыл.

Перед глазами возникла женщина с длинными прямыми чёрными волосами и ярко-алыми губами.

Я услышал голос Трепп:

«…голова в облаках. Я хочу попасть туда до полуночи».

Ответ водителя со штрихкодом на голове:

«Без проблем. Сегодня вечером береговая охрана отдыхает…»

Потом женщина с алыми губами:

«Голова в облаках. Вот на что это похоже. В жизни ты не поднимешься на небеса…»

После чего апофеоз нарастающих голосов: «…из „Домов“… из „Домов“… из „Домов“…» И бесстрастная распечатка у меня в руках:

«Голова в облаках»: аккредитованный на Западном побережье «Дом», реальный и виртуальный продукт, мобильная воздушная установка за береговой чертой…

Я быстро пробежал взглядом текст, чувствуя, что голова звенит так, будто сделана из хрусталя, по которому нежно стукнули молотком.

Навигационные и аварийные системы закреплены за Бей-Сити и Сиэтлом. Членство ограничено, разборчивый подход к клиентам. Результаты обычных проверок: ничего противозаконного. Ни одного зарегистрированного уголовного дела. «Дом» действует по лицензии холдинга «Третий глаз»…

Я сидел и думал.

По-прежнему недоставало некоторых кусков. Я словно смотрелся в зеркало, повисшее на зазубренных осколках: достаточно, чтобы получить общее изображение, но до цельной картинки ещё далеко. Я пристально вглядывался в неровные границы того, чем располагал, пытаясь заглянуть за края, получить общую картинку. Трепп везла меня на встречу с Рей – с Рейлиной – на «Голову в облаках». Не в Европу. Европа была ширмой; мрачная тяжесть базилики специально рассчитана на то, чтобы подавить мои чувства, не дать увидеть очевидное. Если Кавахара замешана в этом, она не будет наблюдать за происходящим, оставаясь на противоположном конце земного шара. Кавахара находилась на «Голове в облаках» и…

И что?

Интуиция чрезвычайных посланников представляет собой форму подсознательного восприятия, усовершенствованную реакцию на мелкий узор, который в реальном мире слишком часто стирают, стремясь получить чёткое изображение. Имея достаточно свидетельств последовательной смены событий, можно совершить прыжок, позволяющий увидеть целое как некое преддверие настоящих знаний. Работая в этой модели, недостающие части можно дополнить потом. Однако для того, чтобы подняться в воздух, необходим определённый минимум. Как для старинного винтового самолета, нужен разбег, а у меня его не было. Я буквально чувствовал, как тщетно подпрыгиваю вверх, судорожно пытаясь ухватиться за пустоту и неизменно падая вниз. Того, что есть, мне недостаточно.

– Ковач?

Подняв взгляд, я вдруг увидел то, что искал. Словно на погасшем экране вдруг появилось изображение.

Передо мной стояла Ортега, держа в руке миксер, с волосами, собранными в свободный узел. Её футболка кричала на меня яркой надписью.

«РЕЗОЛЮЦИЯ НОМЕР 653».

«Да» или «Нет», в зависимости от того, как прочитать.

Оуму Прескотт:

«Мистер Банкрофт пользуется большим влиянием в суде ООН…»

Джерри Седака:

«Старушка Анемона у нас католичка… Мы охотно берём к себе таких. Порой это бывает очень удобно».

Мои мысли понеслись вперед, словно огонь по бикфордову шнуру, воспламеняя цепочку ассоциаций.

Теннисный корт.

Налан Эртекин, судья Верховного суда ООН.

Джозеф Фири, член Комиссии по правам человека.

Мои собственные слова:

«Насколько я могу предположить, вы здесь для того, чтобы обсудить резолюцию номер 653».

«Пользуется большим влиянием…»

Мириам Банкрофт:

«Мне одной будет трудно отваживать Марко от Налан. Кстати, он кипит от бешенства».

И Банкрофт:

«Неудивительно, если учесть, как он сегодня играл».

Резолюция номер 653. Католики.

Мой рассудок вышвыривал информацию, словно обезумевшая программа поиска, перебирающая огромный список файлов.

Бахвалящийся Седака:

«У нас есть диск с её заявлением под присягой. Клятва полного воздержания, заверенная Ватиканом… Порой это бывает очень удобно».

Ортега:

«Перезагрузка запрещается по соображениям вероисповедания… Мери-Лу Хинчли… В прошлом году береговая охрана выудила из моря одну девочку. От тела почти ничего не осталось, но память полушарий удалось спасти».

Перезагрузка запрещается по соображениям вероисповедания.

Выудили из моря.

Береговая охрана.

Мобильная воздушная установка за береговой чертой.

«Голова в облаках».

Остановить процесс было невозможно. Своего рода лавина сознания. Глыбы реальности сорвались и несутся вниз, сметая всё на своем пути. Но только они не свалятся друг на друга в хаотичном беспорядке, а сложатся в единое целое, воссоздавая окончательную структуру, которую я до сих пор не мог разобрать.

Навигационные лучи и система наведения направлены на Бей-Сити…

…и Сиэтл.

Баутиста:

«Все случилось в одной чёрной клинике в Сиэтле… Нетронутые рухнули в Тихий океан… Ортега предположила, что Райкера подставил какой-то высокопоставленный ублюдок…»

– Куда ты уставился?

Слова повисли в воздухе, словно стержень во времени, и вдруг время развернулось на этом стержне назад, и в дверном проёме оказалась Сара, просыпающаяся на кровати в номере дешёвого отеля Миллспорта, под раскаты выстрелов с орбитальных станций, сотрясающих стёкла в расшатанных оконных рамах, а за всем этим коптеры, вспарывающие несущими винтами ночную темноту, и смерть, караулящая нас за ближайшим углом…

– Куда ты уставился?

Заморгав, я обнаружил, что по-прежнему таращусь на футболку Ортеги, на выпирающие под ней изгибы тела и броскую, кричащую надпись на груди. Весёлая улыбка на лице Ортеги начала бледнеть от тревоги.

– Ковач, что с тобой?

Снова заморгав, я попытался перемотать несколько метров плёнки, которую зафиксировал поток сознания, запущенный надписью на футболке.

Страшная правда о «Голове в облаках».

– С тобой все в порядке?

– Да.

– Есть будешь?

– Ортега, а что, если я… – Обнаружив, что у меня спёрло в горле, я сглотнул подступивший комок и начал сначала. Я не хотел говорить это; против этого возмущалось всё моё тело. – Что, если я смогу вытащить Райкера с хранения? Я имею в виду, навсегда, вчистую? Снять обвинения, доказать, что в Сиэтле его подставили? Для тебя это что-нибудь значит?

Первое мгновение Ортега смотрела на меня так, будто я заговорил на непонятном ей языке. Затем, подойдя к окну, она осторожно уселась на подоконник, лицом ко мне. Какое-то время она молчала, но я прочел ответ в её глазах.

– Ты чувствуешь себя виновным? – наконец спросила Ортега.

– В чём?

– В том, что произошло между нами.

Я едва не рассмеялся вслух, но у меня на душе осталось слишком много боли. Поэтому я сдержался. Гораздо труднее было справиться с неподвластным мне желанием прикоснуться к Ортеге. В течение последних суток оно накатывало и отступало, как приливы и отливы, никогда не исчезая полностью. Глядя на изгибы её бёдер и груди, я так отчётливо ощущал, как она извивается в моих объятиях, словно мы находились в виртуальности. Моя ладонь помнила форму и тяжесть упругой груди Ортеги, будто эта оболочка всю жизнь только и занималась тем, что держала её. Взглянув на Ортегу, я поймал себя на том, что мои пальцы изнывают от желания пройтись по линиям её лица. Во мне не было места для вины, не было места ни для чего, кроме этого чувства.

– Чрезвычайным посланникам не знакомо чувство вины, – чересчур резко ответил я. – Я говорю серьёзно. С большой вероятностью… Нет, практически с полной определённостью можно сказать, что Райкера подставила Кавахара, потому что он чересчур рьяно вёл дело Мери-Лу Хинчли. Ты можешь что-нибудь вспомнить из её биографии?

Задумавшись, Ортега пожала плечами.

– Девчонка сбежала из дома с любовником. Бралась за что попало, лишь бы свести концы с концами. Дружок её оказался тем ещё подонком, полиция познакомилась с ним, когда ему не исполнилось и пятнадцати. Приторговывал «трупом», взламывал простенькие базы данных, но в основном жил за счёт своих женщин.

– Он позволил бы Мери-Лу работать в «Мясной лавке» или кабинках Джерри?

– О да, – с каменным лицом кивнула Ортега. – Запросто.

– Если кто-нибудь соберётся набирать девочек в притоны для извращенцев, католички ведь будут идеальными кандидатками, не так ли? В конце концов, что бы с ними ни случилось, они никому ничего не расскажут. По требованию своей совести.

– Притоны для извращенцев, – повторила Ортега. Если до этого её лицо было каменным, сейчас оно превратилось в обточенный непогодой гранит. – В наших краях жертвы после окончания садистских игрищ получают заряд бластера в память полушарий. И никому ничего не рассказывают.

– Правильно. Но что если произошла осечка? Например, что если Мери-Лу Хинчли собирались превратить в шлюху, выполняющую самые извращённые желания клиентов, а она попыталась сбежать и выпала из висящего в воздухе публичного дома под названием «Голова в облаках»? В этом случае её приверженность католической религии пришлась бы кстати, ты не находишь?

– «Голова в облаках»? Ты серьёзно?

– И владельцы «Головы в облаках» очень озабочены тем, чтобы не дать хода резолюции номер 653, не так ли?

– Ковач. – Ортега медленно опустила руки. – Ковач, «Голова в облаках» принадлежит «Домам». Высококлассные проститутки. Лично мне подобные заведения не нравятся, у меня они вызывают такую же тошноту, как и дешёвые кабинки, но они чисты перед законом. Их клиенты – высшие слои общества, и они не связываются с такой чёрнухой, как некрофилия…

– Значит, ты полагаешь, что высшие слои общества не увлекаются садизмом и некрофилией. Подобные извращения являются уделом низов, так?

– Нет, не так, – спокойно ответила Ортега. – Если человек с тугим кошельком хочет поиграть в насильника, для этого есть виртуальность. Некоторые «Дома» крутят виртуалки, но они делают это потому, что это законно, и мы тут ничего не можем поделать. Чем они очень довольны.

Я набрал полную грудь воздуха.

– Кристина, меня хотели отвезти к Кавахаре на борт «Головы в облаках». Люди из клиники «Вей». А если Кавахара связана с «Домами» Западного побережья, они будут заниматься всем, что приносит выгоду. Потому что Кавахара ради денег пойдет на всё, абсолютно на всё. Ты искала большого плохого мафа? Забудь Банкрофта, по сравнению с ней он – невинный младенец. Кавахара выросла в Городке Ядерщиков, продавала антирадиационные препараты рабочим топливных стержней. Ты знаешь, кто такие водоносы?

Ортега покачала головой.

– В Городке Ядерщиков так называли прислужников бандитов. Понимаешь, если кто-то отказывался платить за «крышу», обращался в полицию или просто недостаточно быстро вставал на задние лапки, когда местная якудза приказывала: «Служи!», в качестве наказания непокорных заставляли пить зараженную воду. «Шестёрки» сливали её из систем охлаждения убогих реакторов и носили в защищённых экранами флягах. Какой-нибудь ночью они заявлялись к непокорному домой и говорили, сколько воды он должен выпить. А родных заставляли на это смотреть. Если он отказывался пить, начинали убивать одного за другим членов его семьи. Тебе интересно, откуда я узнал эту очаровательную подробность из истории Земли?

Ортега промолчала, с отвращением стиснув губы.

– Мне об этом рассказала Кавахара. Именно этим она занималась, когда была подростком. Она была водоносом. И гордится этим.

Зазвонил телефон.

Махнув Ортеге, чтобы она вышла из поля видеокамеры, я ответил.

– Ковач? – Это был Родриго Баутиста. – Ортега у тебя?

– Нет, – не задумываясь, солгал я. – Я её уже пару дней не видел. А что, какие-то проблемы?

– Да так, пока никаких. Просто наш лейтенант снова исчезла с лица планеты. Ладно, если увидишь её, передай, что она сегодня пропустила совещание отдела и капитан Мурава был не в восторге.

– А я должен с ней увидеться?

– Имея дело с Ортегой, разве можно что-нибудь загадывать? – развел руками Баутиста. – Ладно, мне пора бежать. До встречи.

– Пока.

Экран погас, и Ортега вынырнула из укрытия у стены.

– Ты всё слышала?

– Да. Сегодня утром я должна была вернуть диски с памятью «Хендрикса». Мурава наверняка захочет узнать, зачем я вообще взяла их из хранилища на Фелл-стрит.

– Но ведь дело ведёшь ты, разве не так?

– В общем-то да, но существуют определенные правила. – Внезапно Ортега показалась мне какой-то усталой. – Ковач, я не смогу обманывать начальство бесконечно. На меня и так уже начинают поглядывать искоса за то, что я работаю вместе с тобой. Рано или поздно у кого-нибудь возникнут серьёзные подозрения. У тебя есть несколько дней, чтобы развязаться с Банкрофтом, ну а потом…

Она красноречиво развела руками.

– А ты не можешь сказать, что на тебя было совершено нападение? И диски отобрал Кадмин?

– Меня проверят на полиграфе…

– Не сразу.

– Ковач, в случае чего, моя карьера полетит ко всем чертям, а не твоя. Я занимаюсь своей работой не ради удовольствия…

– Кристина, выслушай меня. – Подойдя к Ортеге, я взял её за руки. – Ты хочешь вернуть Райкера или нет?

Она попыталась отвернуться, но я держал её крепко.

– Кристина, ты веришь, что Райкера подставили?

Она сглотнула комок в горле.

– Да.

– В таком случае почему ты не хочешь поверить, что это сделала Кавахара? Лимузин, который пытался сбить Райкер, направлялся в открытый океан. Прочерти его курс дальше и посмотри, куда он приведет. Затем нанеси на карту точку, где береговая охрана выудила из моря Мери-Лу Хинчли. А также отметь местонахождение «Головы в облаках» и посмотри, не найдётся ли в этом каких-либо закономерностей.

Как-то странно взглянув на меня, Ортега высвободилась из моих рук.

– Ты хочешь, чтобы это было правдой, так? Ты хочешь любым способом получить повод охотиться на Кавахару. Тобой ведь движет только ненависть, разве не так? Ты хочешь расквитаться за старый должок. А на Райкера тебе наплевать. Тебе даже наплевать на твою подружку, эту Сару…

– Только посмей повторить это ещё раз, – спокойно сказал я, – и я тебе хорошенько врежу. Прими к сведению: всё, что мы с тобой сейчас обсуждали, стоит для меня на втором месте. А на первом – жизнь Сары. И из сказанного мной никоим образом не следует, что я не выполню в точности требование Кавахары.

– В таком случае для чего же ты всё это рассказал?

Мне неудержимо хотелось её обнять. Вместо этого я дал выход вожделению, рубанув обеими руками воздух.

– Не знаю. Пока не знаю. Но если удастся освободить Сару, возможно, потом я найду какой-нибудь способ разобраться с Кавахарой. Кроме того, надеюсь, можно будет освободить и Райкера. Вот что я хотел сказать.

Ортега долго молча смотрела на меня, затем, обернувшись, схватила свою куртку с подлокотника кресла, куда бросила её, когда пришла.

– Мне надо какое-то время побыть одной, – тихо промолвила она.

– Хорошо, – таким же тихим голосом ответил я. Сейчас не время для того, чтобы давить. – Я буду ждать тебя здесь, а если мне понадобится уйти, я оставлю сообщение.

– Да, пожалуйста.

В её голосе не было никаких намеков на то, что она собирается вернуться.

После ухода Ортеги я ещё какое-то время сидел, пытаясь закрепить то мимолетное откровение, которое мне явила интуиция чрезвычайных посланников. Судя по всему, когда зазвонил телефон, я уже оставил эти тщетные попытки. Потому что мелодичная трель застала меня пялящимся в окно и гадающим, как отыскать Ортегу в огромном Бей-Сити. На этот раз звонила Кавахара.

– У меня есть всё, что вы просили, – небрежно заметила она. – Спящий вариант вируса Роулинга будет доставлен в компанию «Сил-Сет» завтра в восемь часов утра. Адрес конторы – Сакраменто, 1187. Там будут предупреждены о вашем приходе.

– А коды активации?

– Доставка в отдельной упаковке. Трепп свяжется с вами.

Я кивнул. Закон ООН, регламентирующий правила хранения и распространения боевых вирусов, предельно чёток. Бездействующие формы вируса можно хранить как объекты для изучения или даже в качестве личных трофеев. Хранение и продажа активного военного вируса или кодов, с помощью которых может быть активирован спящий вирус, являются преступлением, подпадающим под юрисдикцию Верховного суда ООН и карающимся наказанием в виде помещения на хранение на срок от ста до двухсот лет. Если вирус будет использован, наказание может быть ужесточено до стирания. Естественно, такие суровые меры предусмотрены только в отношении частных граждан; к военачальникам и правительственным чиновникам подход другой. Сильные мира сего любят свои игрушки.

– В таком случае, проследите за тем, чтобы она как можно скорее связалась со мной, – сказал я. – Я не хочу напрасно тратить отведённые мне десять дней.

– Понимаю, – сочувственно кивнула Кавахара, как будто страшные угрозы в отношении Сары были сделаны по прихоти какой-то злобной стихии, неподвластной ни мне, ни ей. – Ирена Элиотт будет загружена в оболочку завтра вечером. Номинально её выкупила с хранения фирма «Джэк-Сол», одна из принадлежащих мне коммуникационных компаний. Можете забрать её из центрального хранилища Бей-Сити в десять часов. Я временно оформила вас консультантом по проблемам безопасности западного отделения «Джэк-Сол». Имя – Мартин Андерсон.

– Понял. – Таким иносказательным способом Кавахара предупредила, что мы с ней связаны, и в случае чего я пойду на дно первым. – Но возникнет неувязка с генотипом Райкера. Поскольку его оболочка временно загружена, файл Райкера в центральном хранилище открыт.

Кавахара кивнула.

– С этим всё улажено. Ваша аккредитация будет направлена по корпоративным каналам «Джэк-Сол» в обход индивидуального генетического поиска. Ваш генотип будет занесён под именем Андерсона. Какие ещё вопросы?

– А что, если я наткнусь на Салливана?

– Надзиратель Салливан находится в продолжительном отпуске. У него возникли какие-то проблемы с психикой. Ему предстоит пройти курс виртуальной терапии. Думаю, вы его больше никогда не увидите.

Взглянув на спокойное лицо Кавахары, я помимо воли ощутил холодную дрожь. Я кашлянул, прочищая горло.

– А выкуп оболочки Элиотт?

– Нет, – едва заметно усмехнулась Кавахара. – Я ознакомилась с информацией. Оболочка Ирены Элиотт не обладает никакими биотехническими усовершенствованиями, которые оправдали бы стоимость её выкупа.

– А я этого и не говорил. Тут дело не в технических возможностях, а в мотивации. Ирена Элиотт чувствовала бы себя обязанной, если бы…

Изображение Кавахары в экране подалось вперёд.

– Ковач, моему терпению есть предел. Элиотт получит равноценную оболочку, так что пусть радуется. Ты хотел её получить – и ты её получишь, но проблемы ваших взаимоотношений останутся твоими проблемами. Я и слышать о них не хочу.

– Ей потребуется больше времени на то, чтобы освоиться, – упрямо продолжал я. – В непривычной оболочке она будет не так расторопна…

– Это тоже ваши проблемы. Я предложила вам лучших специалистов по внедрению, каких только можно найти за деньги, но вы отказались. Придётся учиться отвечать за свои поступки, Ковач. – Помолчав, она снова усмехнулась, откидываясь назад. – Я попросила проверить эту Элиотт. Кто она такая, кто её родные, какое она имеет ко всему этому отношение. И почему вы хотите извлечь её с хранения. Ваша мысль похвальна, Ковач, но, боюсь, благотворительностью придётся заниматься без меня.

– Да, – угрюмо согласился я. – Полагаю, вы правы.

– Вот и хорошо. И надеюсь, это будет нашим последним непосредственным контактом до тех пор, пока не будет решена интересующая нас проблема.

– Да.

– Что ж, каким бы неуместным это ни казалось, Ковач, желаю вам удачи.

Экран погас, и последние слова Кавахары зависли в воздухе. Я долго сидел, вслушиваясь в их отголоски и уставившись на воображаемое остаточное изображение на экране, которое моя ненависть сделала почти осязаемым. Когда я наконец заговорил, голос Райкера прозвучал настолько чуждо, как будто через меня говорил какой-то незнакомец.

– Неуместно, – произнес он, обращаясь к пустому номеру. – В самую точку, твою мать!

Ортега не возвращалась, но приятный аромат её стряпни наполнял комнату, и мой желудок сочувственно откликнулся. Я подождал ещё какое-то время, продолжая собирать в мыслях зазубренные обрывки мозаики. Но либо у меня душа не была настроена на это, либо до сих пор отсутствовало что-то важное. В конце концов я пересилил металлический привкус ненависти и отчаяния и отправился на кухню.

Глава тридцатая

Подручные Кавахары выполнили свою работу безупречно.

Автоматический лимузин со сверкающими молниями логотипа компании «Джэк-Сол» остановился перед дверьми «Хендрикса» ровно в восемь часов утра. Спустившись вниз, я заглянул в пассажирский отсек и достал несколько коробок, исписанных китайскими иероглифами.

Вернувшись в номер, я изучил содержимое: два роскошных костюма песочно-жёлтого цвета, подогнанных под размеры Райкера, полдюжины рубашек ручной работы с вышитым на воротнике логотипом «Джэк-Сол», строгие ботинки из красной кожи, тёмно-синий плащ, мобильный телефон, опять-таки с логотипом «Джэк-Сол», и маленький чёрный диск с экраном и полоской считывания ДНК.

Приняв душ и побрившись, я оделся и запустил диск. На экране, поморгав, появилось изображение Кавахары.

– Доброе утро, Такеси-сан, и добро пожаловать в компанию «Джэк-Сол». Код ДНК с этого диска уже передан, кредитная линия на имя Мартина Джеймса Андерсона открыта. Как я уже говорила, корпоративный префикс «Джэк-Сол» позволит избежать конфликтов с записями о генетических данных Райкера и счётом, оформленным для вас Банкрофтом. Пожалуйста, запомните код снизу.

Пробежав взглядом по последовательности цифр, я снова уставился на лицо Кавахары.

– Счёт, открытый на ваше имя в «Джэк-Сол», позволит вам не стеснять себя в расходах. Конечно, в разумных пределах. По истечении десятидневного срока, оговоренного нашим соглашением, он будет блокирован. Если вам понадобится закрыть его раньше, дважды введите код, приложите генетическую подпись и снова дважды введите код. Трепп свяжется с вами по корпоративному мобильному телефону сегодня, так что, пожалуйста, не расставайтесь с аппаратом надолго. Ирена Элиотт будет выгружена в 21.45 по времени Западного побережья. Обработка займет около сорока пяти минут. К тому времени, как вы получите этот диск, то, что вы просили, уже будет доставлено в «Сил-Сет». Я проконсультировалась у своих специалистов и составила список аппаратуры, которая может понадобиться Элиотт, и выяснила, у каких поставщиков её можно достать без ненужных вопросов. Все затраты спишите со счёта «Джэк-Сол». Список будет сейчас распечатан на твердом носителе. На тот случай, если вам понадобится повторно прослушать какие-либо указания, диск останется пригодным к воспроизведению в течение следующих восемнадцати минут, после чего автоматически сотрёт содержимое. Действуйте!

Лицо Кавахары сложилось в улыбку, предназначенную для общения с прессой. После этого экран погас, и защебетал принтер, выдающий бумажный список. Я бегло просмотрел его, спускаясь к лимузину.

Ортега так и не вернулась.

В компании «Сил-Сет» меня встретили, как наследника семьи Харлан. Учтивые люди-секретари засуетились, обеспечивая комфорт, а тем временем техник принёс металлический цилиндр размером с галлюциногенную гранату.

На Трепп я не произвел никакого впечатления. Согласно указаниям, которые я получил по корпоративному мобильному телефону, мы встретились в баре в Окленде. Увидев мой облик, предназначенный для «Джэк-Сол», она язвительно рассмеялась.

– Ты стал похож на долбаного программиста, Ковач. Где ты раздобыл этот костюм?

– Моя фамилия Андерсон, – напомнил я. – А костюм является дополнением к фамилии.

Она скорчила гримасу.

– Когда в следующий раз пойдёшь в магазин, Андерсон, захвати с собой меня. Это позволит тебе сэкономить уйму денег, и ты не будешь выглядеть типом, вывозящим своих детишек на выходные в Гонолулу.

Я подался к ней, склоняясь над крошечным столиком.

– Знаешь, Трепп, когда ты в прошлый раз неодобрительно высказалась по поводу моего наряда, я тебя прикончил.

Она пожала плечами.

– Неудивительно. Есть люди, которые просто не могут взглянуть правде в глаза.

– Ты принесла то, что нужно?

Трепп опустила руку на стол ладонью вниз, а когда убрала её, на столе остался неказистый серый диск, запечатанный в пластик.

– Вот всё, что ты просил. Теперь я точно знаю – ты чокнутый. – В её голосе прозвучало что-то похожее на восхищение. – Ты знаешь, как поступают на Земле с теми, кто балуется с такими игрушками?

Накрыв диск ладонью, я убрал его в карман.

– Полагаю, так же, как и в других местах. Преступление карается по федеральным законам. От пары сотен и выше. Но ты забыла – у меня нет выбора.

Трепп почесала за ухом.

– Пара сотен или полное стирание. Я чуть в штаны не наложила, таскаясь весь день с этой штуковиной. Остальное у тебя с собой?

– А в чём дело? Боишься показываться на людях вместе со мной?

Она усмехнулась.

– Есть немного. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Я тоже очень надеялся на это. Громоздкий пакет размером с гранату, полученный в компании «Сил-Сет», с утра жёг карман дорогого костюма.

Вернувшись в «Хендрикс», я проверил, нет ли каких сообщений. Ортега так и не позвонила. Я поднялся в номер и стал убивать время, обдумывая, что сказать Элиотт. В девять часов я спустился вниз, снова сел в лимузин и отправился в центральное хранилище Бей-Сити.

Мне пришлось подождать в приёмной, пока молодой врач заполнит все бумаги. Затем я расписался там, где он указал, испытывая какое-то странное ощущение от того, что потихоньку начинаю привыкать к этим формальностям. Почти все условия досрочного освобождения были с формулировкой «от имени», что полностью возлагало на меня ответственность за поведение Ирены Элиотт в течение всего периода. У неё было ещё меньше прав, чем у меня, когда я выгрузился здесь же неделю назад.

Наконец Элиотт появилась из двери с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Она шла неуверенной, запинающейся походкой человека, впервые вставшего с постели после долгой, изнурительной болезни. На лице у неё был написан шок первого общения со своим отражением. Если не зарабатывать этим на жизнь, то непросто впервые взглянуть в зеркало и увидеть там совершенно незнакомое лицо. Лицо, которое приобрела Элиотт сейчас, напоминало снимок из голографического куба, показанный мне её мужем, не больше, чем Райкер напоминал мою прежнюю оболочку. Кавахара назвала эту оболочку «равноценной», и это уклончивое определение как нельзя лучше шло тому, что я увидел. У Элиотт было женское тело приблизительно того же возраста, что и её собственное, но на этом сходство заканчивалось. Высокая и мускулистая, Ирена Элиотт обладала белоснежной кожей; эта же оболочка была покрыта мелкой сеткой тонких медно-красных прожилок. Густые чёрные волосы обрамляли лицо с глазами, похожими на раскалённые угли, и губами цвета спелой сливы; тело было хрупким и худым.

– Ирена Элиотт?

Она остановилась у столика дежурного и обернулась ко мне.

– Да. А вы кто такой?

– Меня зовут Мартин Андерсон. Я представляю западное отделение компании «Джэк-Сол». Это мы устроили вам условно-досрочное освобождение.

Прищурившись, Элиотт оглядела меня с головы до ног и обратно.

– Вы не похожи на программиста. Я хочу сказать, если не брать в расчёт ваш костюм.

– Я – консультант по вопросам безопасности. Компания «Джэк-Сол» пригласила меня для того, чтобы я помог решить кое-какие вопросы. Мы бы хотели предложить вам выполнить для нас кое-какую работу.

– Вот как? Неужели не смогли найти никого подешевле? – Она обвела рукой вокруг. – В чём дело? Я стала знаменитой, пока находилась на хранении?

– В определённом смысле, да, – осторожно произнес я. – Наверное, нам будет лучше поскорее покончить с формальностями и тронуться в путь. Нас ждет лимузин.

– Лимузин?

Услышав прозвучавшую в её голосе недоверчивость, я улыбнулся – впервые за сегодняшний день.

Ирена Элиотт, словно во сне, подписала акт об освобождении.

– И всё же, кто вы такой? – спросила она, когда лимузин поднялся в воздух.

Я поймал себя на том, что в последнее время этот вопрос задают мне слишком часто. Настолько часто, что я уже сам захотел найти на него ответ.

Я не отрывал взгляда от навигационного блока лимузина.

– Друг, – тихо произнес я. – Пока это все, что вам нужно знать обо мне.

– Прежде чем мы приступим к чему бы то ни было, я бы хотела…

– Знаю. – Как раз в это время лимузин накренился, ложась на курс. – Мы будем в Эмбере через полчаса.

Я не стал оборачиваться, но даже боком почувствовал обжигающий взгляд Ирены Элиотт.

– Вы не из корпорации, – твёрдо произнесла она. – Корпорации так никогда не поступают.

– Корпорации идут на всё, что может принести прибыль. Вам надо расстаться с предубеждениями. Разумеется, если нужно, корпорации сжигают целые деревни вместе с жителями. Но если требуется продемонстрировать публике человеческое лицо, они натягивают человеческое лицо и показывают его.

– И вы являетесь этим человеческим лицом?

– Не совсем так.

– Какую именно работу я должна буду выполнить для вас? Что-то противозаконное?

Достав из кармана цилиндр с загрузчиком вируса, я передал его Ирене Элиотт. Она взяла цилиндр обеими руками и с профессиональным интересом изучила распечатку. Я предполагал, что это будет первый тест. Я вытащил Элиотт из хранилища потому, что она будет моей в той степени, в какой не будет никто из людей Кавахары. Но помимо этого мне приходилось полагаться лишь на интуицию и на заявление Виктора Элиотта, что его жена знала своё дело. Так что сейчас меня охватило беспокойство: в правильном ли направлении я иду? Кавахара была права. Благотворительность может обойтись очень дорого.

– Так, посмотрим. У вас здесь вирус Симультек первого поколения. – Она говорила медленно, презрительно растягивая каждый слог. – Музейная редкость, можно сказать, реликвия. И вы поместили его в оболочку быстрой выгрузки, сделанную по последнему слову техники и оснащённую системой постановки помех. Давайте не будем пудрить мне мозги. Скажите прямо, в чем дело. Вы собираетесь нанести удар?

Я молча кивнул.

– По какой цели?

– По виртуальному борделю. Управляемому искусственным интеллектом.

Элиотт беззвучно присвистнула.

– Освободить его хотите, что ли?

– Нет, заразить.

– Заразить? Вот этим? – Она похлопала по цилиндру. – Так что же это такое?

– Вирус Роулинга 4851.

Ирена Элиотт застыла.

– Это не смешно.

– А я и не думал шутить. У вас в руках спящий вариант вируса Роулинга. Размещён в оболочке быстрой выгрузки, как вы правильно заметили. Коды активации находятся у меня в кармане. Мы должны будем заразить Роулингом базу данных борделя с ИскИном, ввести код активации и наглухо закрыть крышку. Разумеется, будут ещё всякие побочные мелочи, связанные с системами слежения, но общая идея такова.

Она странно посмотрела на меня.

– Вы представляете каких-то религиозных глупцов?

– Нет, – слабо усмехнулся я. – Ничего подобного. Итак, вы сможете это сделать?

– Всё зависит от искусственного интеллекта. У вас есть его характеристики?

– Не при себе.

Элиотт протянула мне оболочку с вирусом.

– Вы же понимаете, тогда я не могу дать вам ответ.

– Я надеялся услышать от вас именно это, – удовлетворённо произнес я, убирая цилиндр в карман. – Как вы себя чувствуете в новой оболочке?

– Ничего. А почему вы не смогли вернуть меня в мою собственную? В ней я бы смогла гораздо быстрее…

– Знаю. К несчастью, не всё в моих руках. Вам сказали, сколько времени вы провели на хранении?

– Кажется, кто-то сказал, четыре года.

– Четыре с половиной, – уточнил я, взглянув на документы об освобождении со своей подписью. – К сожалению, за это время ваша оболочка успела кому-то приглянуться, и её выкупили.

– О.

Элиотт умолкла. Шок, который человек испытывает, впервые пробуждаясь в чужом теле, ничто в сравнении с бессильной яростью, вызванной осознанием того, что в его собственном теле сейчас разгуливает кто-то другой.

Это сродни супружеской измене, к которой примешивается изнасилование. И как в обоих случаях, самое страшное – ощущение собственного бессилия. К случившемуся просто надо привыкнуть.

Молчание затягивалось. Посмотрев на застывший профиль Ирены Элиотт, я кашлянул.

– Вы точно хотите сделать это прямо сейчас? Я имею в виду, заехать домой?

Она даже не потрудилась повернуться ко мне.

– Да, хочу. У меня дочь и муж, с которыми я не виделась почти пять лет. И вы полагаете, что это, – она указала на себя рукой, – может меня остановить?

– Нет.

Впереди на тёмной полоске берега показались огни Эмбера, и лимузин начал спускаться. Я краем глаза следил за Элиотт, отмечая нарастающую тревогу. Прикусив нижнюю губу зубами нового тела, Ирена, шумно дыша, беспокойно тёрла ладонями колени.

– Они знают о моём освобождении? – наконец спросила она.

– Нет, – коротко ответил я, не желая вдаваться в подробности. – Компания «Джэк-Сол» заключила контракт с вами. К вашей семье это не имеет никакого отношения.

– Но вы устроили нашу встречу. Почему?

– У меня слабость устраивать встречи родственников.

Я уставился на тёмную тушу севшего на мель авианосца. Мы молча приземлились. Автолимузин накренился, вливаясь в потоки местных транспортных систем, и наконец коснулся земли в паре сотен метров к северу от связного центра Элиотта. Мы мягко прокатились по набережной под огромными голографическими плакатами Анчаны Саломао и остановились напротив узкого подъезда. Неисправный монитор исчез, дверь была закрыта, но сквозь стеклянные стены конторы в задней части здания пробивался свет.

Выйдя из лимузина, мы пересекли улицу. Как выяснилось, дверь была не просто закрыта, а заперта. Ирена Элиотт нетерпеливо забарабанила по ней бронзовой ладонью, и в конторе кто-то лениво зашевелился. Через некоторое время в мутном стекле показался силуэт Виктора Элиотта, прошедшего через центр связи к входной двери. Его седые волосы были взъерошены, лицо опухло от сна. Он уставился на нас рассеянным взглядом, который мне приходилось встречать у компьютерных крыс, слишком много времени проводящих в сети.

– Какого черта… – Виктор Элиотт осёкся, узнав меня. – Что тебе надо, кузнечик, твою мать? А это кто?

– Вик? – Новое горло Ирены Элиотт было стиснуто на девять десятых. – Вик, это я.

Мгновение взгляд Элиотта метался между моим собственным и изящным лицом женщины-азиатки рядом, затем сказанное налетело на него, как тяжелый грузовик. Он вздрогнул, словно от физического удара.

– Ирена?

– Да, это я, – хрипло прошептала она.

У неё по щекам текли слезы. Какое-то мгновение супруги смотрели друг на друга сквозь стекло. Затем Виктор Элиотт завозился с запорным устройством двери, навалился на жалюзи, отодвигая их, и, наконец, женщина с бронзовой кожей упала через порог в его объятия. Он стиснул её с такой силой, что я испугался за кости новой оболочки Ирены. Моё внимание вдруг привлекли уличные фонари на набережной.

В конце концов Ирена Элиотт вспомнила про меня. Оторвавшись от мужа, она обернулась, размазывая слезы по лицу тыльной стороной руки.

– Вы не могли бы…

– О чём речь, – спокойно произнес я. – Я буду ждать вас в лимузине. Увидимся завтра утром.

Перехватив недоумённый взгляд Виктора Элиотта, покорно заходящего следом за женой в офис, я дружелюбно кивнул ему и, развернувшись, направился к стоящему напротив лимузину. У меня за спиной захлопнулась дверь. Пошарив в карманах, я нашёл смятую пачку сигарет, оставленную Ортегой. Пройдя мимо лимузина к чугунному ограждению, я зажёг согнутую и расплющенную белую палочку и, втянув в лёгкие табачный дым, в кои-то веки не почувствовал, что кого-то предаю. Внизу на песчаный берег призрачными полосками накатывал прибой. Облокотившись на ограждение, я слушал белый шум разбивающихся волн, гадая, как мне удаётся ощущать такое умиротворение, когда стоит ещё столько неразрешённых проблем. Ортега так и не вернулась. Кадмин всё ещё на свободе. Сара по-прежнему остаётся в заложниках. Кавахара по-прежнему держит меня за яйца, а я так и не узнал, почему Банкрофта убили.

И, несмотря ни на что, в моей душе нашлось место для спокойствия.

Бери то, что тебе предлагают, и иногда этого должно быть достаточно.

Мой взгляд скользнул за волнорезы. Чёрный и таинственный океан вдали плавно сливался с ночным небом. Даже массивный остов «Поборника свободной торговли» был с трудом различим. Я представил себе Мери-Лу Хинчли, летящую навстречу страшному удару о неподатливую поверхность воды, а затем, переломанную, погружающуюся на дно, где её ждут морские хищники. Как долго провела она в морских глубинах, прежде чем течения вынесли на берег то, что от неё осталось? Как долго её удерживал мрак?

Мои мысли бесцельно скакали на мягкой подушке смутного ощущения полного покоя. Я видел древний телескоп Банкрофта, направленный в небеса на крохотные светящиеся точки, на первые неуверенные шаги Земли за пределы Солнечной системы. Хрупкие ковчеги, несущие сохранённую в оцифрованном виде память миллионов первопроходцев и замороженные эмбрионы, которым, возможно, будет суждено загрузиться на далеких мирах – если окажется, что загадочные карты марсианских астрографов истолкованы правильно. В противном же случае они будут блуждать вечно, потому что вселенная, по большей части, – ночь и чёрный океан.

Успокоенный подобными размышлениями, я оторвался от ограждения и взглянул на голографическое лицо над головой. Эта ночь безраздельно принадлежала Анчане Саломао. Её призрачный лик взирал через равные промежутки на пустынную набережную. Сочувствующий, но отрешенный. Глядя на эти спокойные черты, я понимал, почему Элизабет Элиотт так хотелось достичь подобных высот. Я сам многое бы отдал за такую невозмутимую сдержанность. Я перевел взгляд на окна жилых помещений над заведением Элиотта. Там горел свет, и я увидел в одном окне силуэт обнаженной женщины. Вздохнув, я бросил окурок в сточную канаву и отправился искать убежище в лимузине. Пусть бдение продолжит Анчана Саломао. Пощёлкав наугад каналами на панели развлечений, я задремал под усыпляющий бессмысленный хоровод образов и звуков. Ночь сомкнулась вокруг машины холодным туманом, и меня охватило смутное ощущение, будто я уношусь от огней дома Элиотта далеко в открытое море, где нет ничего до самого горизонта и где зарождается шторм…

Меня разбудил резкий стук в окно прямо над головой. Усевшись прямее, я увидел Трепп, терпеливо стоящую перед машиной. Жестом предложив опустить стекло, она нагнулась, усмехаясь.

– Кавахара была права насчет тебя. Ночуешь в машине, чтобы твою компьютерщицу хорошенько оттрахали. Ковач, с таким мировоззрением надо было подаваться в монахи.

– Заткнись, Трепп, – раздражённо бросил я. – Который час?

– Около пяти. – Её взгляд метнулся вверх и влево, чтобы свериться с вживленной микросхемой. – Точнее, пять часов шестнадцать минут. Скоро начнёт светать.

Я слегка приподнялся, во рту до сих стоял привкус от вчерашней сигареты.

– Что ты здесь делаешь?

– Присматриваю за тобой. Нам ведь не хочется, чтобы Кадмин пришил тебя до того, как ты продашь Банкрофту свой товар, не так ли? Эй, а это ведь, по-моему, играют «Крушители»?

Проследив за взглядом Трепп, я оглянулся на панель развлечений, где шла какая-то спортивная передача. Крошечные фигурки носились взад и вперёд по расчерченному на ровные квадраты полю под едва слышный голос комментатора. Время от времени игроки сталкивались друг с другом, что вызывало аплодисменты, похожие на писк насекомых. Судя по всему, перед тем как заснуть, я убавил громкость. Выключив панель, я огляделся по сторонам и увидел, что Трепп права. Начинало светать. Ночная темнота размылась до мягкого синего полумрака, расползавшегося над зданиями, подобно пятну отбеливателя.

– Значит, ты не фанат «Крушителей», да? – кивнула на экран Трепп. – Мне раньше тоже не особенно нравилось, но, если долго жить в Нью-Йорке, со временем как-то привыкаешь.

– Трепп, как ты собираешься присматривать за мной, твою мать, если ты засунула голову в машину и не отрываешь глаз от экрана?

Обиженно взглянув на меня, Трепп убрала голову. Я выбрался из лимузина и потянулся, наслаждаясь утренней прохладой. Над нами по-прежнему сияла блистательная Анчана Саломао, но свет в квартире Элиотта погас.

– Угомонились всего пару часов назад, – заметила Трепп. – Я боялась, как бы они не смылись, пока ты спишь, так что сторожила у входа.

Я взглянул на тёмные окна.

– Почему они должны смыться? Она даже не знает условий сделки.

– Ну, соучастие в преступлении, караемом стиранием, делает людей пугливыми.

– К этой женщине такое не относится, – сказал я, гадая, насколько уверен в собственных словах.

Трепп пожала плечами.

– Как тебе угодно. Однако я по-прежнему считаю, что ты спятил. У Кавахары есть специалисты, которые сделали бы это даже стоя на голове.

Поскольку я отказался от помощи Кавахары, подчиняясь интуиции, я промолчал. Непоколебимая уверенность моих недавних догадок относительно Банкрофта, Кавахары и резолюции номер 653 существенно поблекла во вчерашней спешке, связанной с подготовкой к внедрению вируса, а спокойствие исчезло с уходом Ортеги. Теперь я ощущал лишь неумолимую тяжесть времени, сырую прохладу рассвета и шум прибоя. Вкус Ортеги во рту, тепло от прикосновений её гибкого тела были тропическим островком среди этой ледяной пустыни, и он уплывал к горизонту.

– Как ты думаешь, в такую рань здесь можно раздобыть горячий кофе? – спросил я.

– В таком крохотном городке? – презрительно втянула воздух сквозь зубы Трепп. – Сомневаюсь. Но по пути я заметила автоматы. Среди них обязательно найдется с кофе.

– Кофе из автомата? – скривил губы я.

– Эй, ты что, гурман? Ты живешь в отеле ИскИна, по сути дела, в одном большом автомате. Господи, Ковач, на дворе эпоха машин. Тебе никто не говорил об этом?

– Пожалуй, ты права. Далеко отсюда?

– Пара километров. Поедем на моей машине. Чтобы, если наша малышка проснулась и выглянула в окно, её не охватила паника.

– Ладно.

Я прошёл следом за Трепп к приземистой чёрной машине, судя по всему, невидимой для радаров, и забрался в уютный салон, слабо пахнущий благовониями.

– Твоя?

– Нет, взяла напрокат. Ещё когда мы прилетели из Европы. А что?

Я покачал головой.

– Да так, ничего.

Трепп завела двигатель, и мы бесшумным призраком скользнули по набережной. Я смотрел в окно на море, борясь с неприятным ощущением отчаяния. После непродолжительного сна в лимузине я был на взводе. Меня вдруг снова начало раздражать всё, начиная с того, что я никак не мог разрешить загадку смерти Банкрофта, и кончая усиливающейся тягой к сигаретам. Не покидало предчувствие того, что день будет отвратительным, а ведь ещё не успело взойти солнце.

– Ты думал о том, чем займёшься, когда всё это останется позади?

– Нет, – угрюмо буркнул я.

Мы нашли автоматы в конце города, на аллее, спускающейся к морю. Несомненно, их установили для отдыхающих, однако полуразрушенный навес над ними красноречиво свидетельствовал о том, что дела здесь шли не лучше, чем в коммуникационном центре Элиотта. Трепп поставила машину лицом к морю и ушла за кофе. В окно я наблюдал, как она долго колотила по автомату сначала ладонью, затем ногой, пока тот не выдал два пластиковых стаканчика. Вернувшись к машине, Трепп протянула один мне.

– Ты собираешься пить прямо здесь?

– А почему бы и нет?

Мы надавили на крышки, и послышалось шипение нагревательных устройств. Как выяснилось, работают они плохо, но на вкус кофе оказался приличным и определенно оказал должное химическое воздействие. Я буквально почувствовал, как с меня смывает усталость. Мы пили не спеша, наблюдая за морем, погружённые в дружескую тишину.

– Я как-то раз пыталась записаться в чрезвычайные посланники, – вдруг сказала Трепп.

Я с любопытством взглянул на неё.

– Да?

– Да, давным-давно. Мне отказали после собеседования. Сказали, у меня нет задатков преданности.

– Справедливо, – проворчал я. – Ты ведь не служила в армии, так?

– А ты как думаешь?

Трепп посмотрела на меня так, словно я предположил, что на её совести числятся изнасилования и истязания детей. Я устало усмехнулся.

– Думаю, не служила. Понимаешь, при отборе будущих посланников у кандидатов ищут зачатки пограничных психопатических наклонностей. Вот почему в первую очередь ищут среди бывших военных.

Похоже, Трепп обиделась.

– А у меня есть зачатки пограничных психопатических наклонностей.

– Не сомневаюсь. Но дело в том, что число гражданских лиц, обладающих этими зачатками и при этом духом коллективизма, очень ограниченно. Одно противоречит другому. Вероятность, что оба качества разовьются естественным путем в одном человеке, практически равна нулю. Однако военная подготовка делает с естественным порядком вещей страшные вещи. Она ломает сопротивляемость психопатическому поведению и в то же время развивает фанатичную преданность команде. Эти качества становятся взаимосвязанными. Так что солдаты – идеальный исходный материал для чрезвычайных посланников.

– По твоим словам получается, что я должна радоваться отказу.

Какое-то время я смотрел вдаль, вспоминая.

– Да, должна. – Я допил кофе. – Всё, пора возвращаться.

Когда мы возвращались обратно по набережной, я обратил внимание, что в тишине позади что-то изменилось. Что-то одновременно неуловимое и в то же время такое, от чего нельзя укрыться. Нечто, подобное неумолимо светлеющему небу.

Когда мы подъехали к коммуникационному центру Эллиота, Ирена уже ждала нас, прислоняясь к лимузину и неотрывно глядя в море. Её мужа нигде не было видно.

– Лучше оставайся здесь, – бросил я Трепп, выходя из машины. – Спасибо за кофе.

– Не стоит.

– Полагаю, какое-то время я буду видеть тебя на экране заднего обозрения.

– Ковач, сомневаюсь, что ты вообще что-нибудь заметишь, – весело ответила Трепп. – У меня это получается гораздо лучше, чем у тебя.

– Это мы ещё посмотрим.

– Да-да. Ладно, до встречи.

Я направился к лимузину, и она крикнула вслед, повышая голос:

– И чтобы с вирусом всё было в порядке. Нам бы очень не хотелось, чтобы с ним что-нибудь произошло.

Сдав назад метров десять, Трепп с показной удалью резко взмыла в воздух, разорвав тишину пронзительным рёвом турбин. Едва не задев нас, машина пронеслась над головами и, развернувшись, ушла в сторону океана.

– Кто это был? – Голос Ирены Элиотт прозвучал хрипло, что можно было объяснить обильно пролитыми слезами.

– Прикрытие, – рассеянно ответил я, провожая взглядом машину, пролетающую над остовом затонувшего авианосца. – Работает на тех же людей. Не беспокойтесь, это друг.

– Возможно, она ваш друг, – с горечью поправила Элиотт. – Но не мой. Среди вас у меня друзей нет.

Я посмотрел на неё, затем снова отвернулся в море.

– Справедливо.

Тишина, нарушаемая шумом прибоя. Элиотт провела рукой по полированному кузову лимузина.

– Вам известно, что произошло с моей дочерью, – произнесла она мёртвым голосом. – Вы с самого начала знали об этом.

Я кивнул.

– И вам на это насрать, так? Вы работаете на человека, который использовал её, словно кусок туалетной бумаги.

– Вашу дочь использовали многие мужчины, – жестоко ответил я. – Она сама с готовностью отдавала себя. И, не сомневаюсь, ваш муж сказал, почему Элизабет так поступала.

Ирена Элиотт поперхнулась. Я уставился вдаль, где у самого горизонта в предрассветном полумраке быстро таяла машина Трепп.

– Она по той же самой причине пыталась шантажировать человека, на которого я работал. И по той же причине она пробовала надавить на своего хозяина, очень неприятного человека по имени Джерри Седака, и тот в конце концов её убил. Элизабет делала это ради вас, Ирена.

– Убирайся к чёртовой матери!

Ирена Элиотт начала плакать, тихие отчаянные всхлипы в утренней тишине.

– Я больше не работаю на Банкрофта, – осторожно произнёс я. – Я перебежал на другую сторону. И сейчас хочу дать вам возможность ударить Банкрофта по больному месту. Ударить чувством вины, которое никогда не возникало у него, пока он трахал вашу дочь. К тому же теперь, когда вы не на хранении, вы с мужем можете вдвоём собрать деньги и купить для Элизабет новую оболочку. Или хотя бы забрать её из хранилища и устроить в какой-нибудь виртуальный кондоминиум. Главное то, что, покинув холодильник, вы можете что-то делать. У вас есть выбор. Вот что я вам предлагаю. Я возвращаю вас в игру. Не швыряйтесь подобными предложениями.

Я слышал, как у меня за спиной Ирена борется со слезами. Я ждал, отвернувшись к морю.

– Вы без ума от своей доброты, не так ли? – наконец сказала она. – Вы полагаете, что оказываете большую услугу, но вы ведь не добрый самаритянин, правда? Я хочу сказать, хоть вы и вытащили меня с хранения, за всё надо платить, так?

– Разумеется, – тихо подтвердил я.

– Я должна запустить этот вирус. Ради вас я должна преступить закон, иначе придётся вернуться на хранение. И если я закричу или что-нибудь испорчу, мне есть что терять. Вот какую сделку вы предлагаете, разве не так? Даром ничего не делается.

Я не отрывал взгляда от волн.

– Да, именно такую сделку я и предлагаю, – согласился я.

Снова наступила тишина. Краем глаза я видел, как Ирена Элиотт оглядела свою новую оболочку, словно чем-то себя облила.

– Вы хоть представляете себе, что я сейчас испытываю? – спросила она.

– Нет.

– Я спала с мужем, и мне казалось, что он мне изменяет. – Сдавленный смешок. Ирена сердито вытерла глаза. – Мне казалось, я ему изменяю. Понимаете, когда меня помещали на хранение, я оставила тело и семью. Теперь у меня нет ни того, ни другого.

Она снова осмотрела себя, затем подняла руки и покрутила ими, растопыривая пальцы.

– Я сама не знаю, что чувствую, – сказала она. – Я не знаю, что чувствовать.

Я многое мог бы сказать ей в ответ. На эту тему сказаны и написаны горы слов; споры и исследования не прекращаются до сих пор. Есть тривиальные статейки про новые оболочки в популярных журналах: «Как заставить партнёра полюбить вас опять – в новой оболочке»; пустые, бесконечные психологические трактаты: «Некоторые аспекты вторичных травм новых оболочек»; и даже ханжеские учебники долбаного Корпуса чрезвычайных посланников, также со своими суждениями по данному вопросу. Цитаты, точки зрения, яростные нападки религиозных деятелей и бредовый вздор безумцев. Я мог бы вывалить всё это на Ирену Элиотт. Мог бы сказать, что она чувствует то, что естественно для человека без специальной подготовки. Я мог бы попытаться объяснить ей, что всё это со временем пройдет. Что через это уже прошли миллионы людей. Я мог бы даже заверить её, что какому бы богу она ни принесла клятву, сейчас тот следит за ней. Я мог бы солгать, мог бы прибегнуть к логическим рассуждениям. Но результат был бы почти одинаков. Потому что действительность причиняла боль, и в настоящий момент никто и ничто не могло избавить Ирену Элиотт от этой боли.

Поэтому я промолчал.

На нас надвигался рассвет. Фасады зданий озарялись ярким свечением. Я взглянул на окна коммуникационного центра Элиотта.

– Где Виктор? – спросил я.

– Спит. – Вытерев лицо тыльной стороной руки, Ирена шмыгнула носом, борясь со слезами. – Вы говорите, Банкрофту будет больно?

– Да. Он не сразу поймет, в чём дело, но ему будет очень больно.

– Заражение искусственного интеллекта вирусом, – продолжала Ирена Элиотт. – Преступление, за которое полагается стирание. Нападение на влиятельного мафа. Вы отдаёте себе отчёт, на какой риск мы идем? Вы хоть понимаете, что именно от меня хотите?

Развернувшись, я посмотрел ей прямо в глаза.

– Да, понимаю.

Она сжала губы, борясь с дрожью.

– Хорошо. В таком случае, за дело.

Глава тридцать первая

Подготовка к инфицированию вирусом заняла меньше трех дней. Ирена Элиотт оказалась профессионалом высочайшего класса и провела операцию без единой заминки.

В лимузине на обратном пути в Бей-Сити я объяснил, что ей предстоит сделать. Первое время она продолжала плакать внутри, но по мере того, как я сообщал Ирене детали, она включалась в дело, начиная кивать, одобрительно бормотать, останавливая меня и уточняя какие-то подробности, которые я объяснял недостаточно хорошо. Я показал Ирене список оборудования, предложенного Рейлиной Кавахарой, и она одобрила из него примерно две трети. Остальное, на её взгляд, было ненужным хламом, который используют только лентяи и дураки.

К концу нашего путешествия у Ирены Элиотт больше не осталось вопросов. По её глазам я понял, что она начала мысленно просчитывать каждый шаг. Забытые слезинки на щеках высохли, и на лице Ирены застыли сосредоточенная ненависть к человеку, обесчестившему её дочь, и осязаемая жажда отмщения.

Ирена Элиотт полностью принадлежала мне.

Я снял квартиру в Окленде, отнеся все расходы на счет компании «Джэк-Сол». Ирена Элиотт устроилась на новом месте, и я дал ей время выспаться. Сам я отправился в «Хендрикс» и тоже попытался поспать. Правда, без особого успеха. Я вернулся через шесть часов и застал Элиотт уже расхаживающей по квартире.

Я набрал номера, указанные Кавахарой, и заказал то, что попросила Ирена. Железо прибыло в течение часа. Раскрыв коробки, Элиотт разложила доставленное оборудование по всему полу.

Вдвоем мы прошлись по списку виртуальных борделей, составленному Ортегой, и сократили его до семи заведений.

Ортега так и не появилась. И не связалась с «Хендриксом».

К середине следующего дня Ирена Элиотт развернула основные системы и наведалась в каждое из семи заведений. После этого список уменьшился до трех позиций, и Элиотт отправила меня ещё за кое-какими покупками. Нужно было довести программное обеспечение до совершенства; предстояла большая охота.

К вечеру в списке осталось всего два заведения, и Элиотт принялась писать подготовительные схемы для проникновения в оба. Натыкаясь на сбой, мы отступали и сравнивали результаты.

К полуночи цель была определена. Элиотт отправилась спать и проспала подряд восемь часов. Я вернулся в «Хендрикс» и провёл ночь в раздумьях.

От Ортеги по-прежнему ничего.

Купив на улице завтрак, я отнёс его в квартиру. Но ни мне, ни Элиотт есть особенно не хотелось.

10.15 местного времени. Ирена Элиотт в последний раз настроила оборудование.

Мы всё провернули.

От начала и до конца операция заняла двадцать семь с половиной минут.

По словам Элиотт, это оказалось так же просто, как помочиться на два пальца.

Предоставив ей разбирать оборудование, я отправился на встречу с Банкрофтом.

Глава тридцать вторая

– Я никак не могу поверить, – резко произнёс Банкрофт, – вы действительно твёрдо убеждены, что я посещал это заведение?

На лужайке под балконом виллы «Закат» Мириам Банкрофт мастерила огромный бумажный планер, руководствуясь инструкциями голографического проектора. От ослепительной белизны крыльев резало глаза. Я стоял, опершись на перила. Заслонив ладонью глаза от солнца, Мириам подняла на меня взгляд.

– Бордель оборудован мониторами наблюдения, – с деланым безразличием сказал я. – Система автоматическая и до сих пор работает, несмотря на преклонный возраст. Сохранились кадры, как вы входите в дверь. Название ведь вам знакомо, не так ли?

– «Поставленный на дыбы»? Разумеется, я слышал об этом заведении, но сам никогда не пользовался его услугами.

Я оглянулся, не отрываясь от перил.

– Вот как. Значит, у вас есть предубеждения против виртуального секса? Вы – ярый поборник реальности?

– Нет. – В голосе Банкрофта прозвучал смешок. – Я ничего не имею против виртуальных форматов, и, кажется, я вам уже говорил, что время от времени прибегаю к ним. Но эту забегаловку, «Поставленный на дыбы»… как бы получше выразиться… едва ли можно отнести к наиболее изысканным заведениям подобного рода.

– Вы правы, – согласился я. – Но в какую категорию в таком случае попадает «Закуток Джерри»? Можно ли его назвать изысканным публичным домом?

– Вряд ли.

– Однако это не помешало вам посещать кабинки и развлекаться с Элизабет Элиотт, ведь так? Или в последнее время «Закуток» переживал не лучшие времена, потому что…

– Ну хорошо. – Усмешка в голосе сменилась гримасой на лице. – Я понял, что вы хотите сказать. Можете не продолжать.

Оторвавшись от созерцания Мириам Банкрофт, я вернулся к своему креслу. Мой коктейль со льдом стоял на маленьком столике. Я взял стакан.

– Рад это слышать, – сказал я, тряхнув кубиками льда. – Потому что мне пришлось изрядно повозиться, чтобы разобраться в этой мешанине. В процессе расследования меня похищали, пытали и едва не убили. А девушка по имени Луиза, одних лет с вашей драгоценной дочерью Наоми, поплатилась жизнью только за то, что попалась под ноги. Так что, если вам не нравятся мои заключения, можете убираться ко всем чертям.

Я приветственно поднял стакан.

– Избавьте меня от мелодрам, Ковач, и, ради бога, сядьте. Я ни в коей мере не отвергаю сказанное вами; я просто задаю вопросы.

Опустившись в кресло, я ткнул в Банкрофта пальцем.

– Нет, вы корчитесь, как червяк на крючке. Это указывает на ту часть вашей натуры, которую вы сами ненавидите за неуёмные аппетиты. Вы бы предпочли оставаться в неведении относительно того, к какому именно программному обеспечению подключались в тот вечер в «Поставленном на дыбы». Вы боитесь, что оно окажется ещё более омерзительным, чем вы сейчас думаете. Я вынуждаю вас столкнуться с теми чертами вашего характера, которые хотят, чтобы вы кончали в лицо своей жене. И вам это не нравится.

– Нет никакой нужды возвращаться к тому разговору, – натянуто промолвил Банкрофт, сплетая пальцы. – Полагаю, вы отдаёте себе отчёт, что записи видеокамеры наблюдения, на основе которых вы строите свои заключения, мог подделать любой, кто имеет доступ к лентам новостей с моим участием.

– Да, отдаю.

Всего сорок восемь часов назад я имел возможность увидеть лично, как это проделывает Ирена Элиотт. «Без особого труда» – это ещё слишком мягко сказано. После загрузки вируса это оказалось всё равно что попросить танцовщицу театра полного владения телом сделать шпагат. Пока Элиотт занималась этим, я едва успел выкурить сигарету.

– Но зачем кому бы то ни было заниматься подобными вещами? – продолжал я. – Конечно, нельзя исключать, что кто-то пытался таким замысловатым способом направить меня в ложную сторону. Вот только сначала придётся предположить, что этот кто-то знал наперёд, что я стану обнюхивать тот убогий бордель в Ричмонде. Ну же, Банкрофт, взгляните в глаза правде. Уже одно то, что я побывал там, свидетельствует о достоверности записей. И в любом случае, эти записи не основание для каких-нибудь предположений. Наоборот, они просто подтверждают то, до чего я и так уже дошел: вы убили себя, чтобы вирус не заразил внешнюю копию вашей памяти.

– Весьма примечательная проницательность для человека, который занимается расследованием всего шесть дней.

– Скажите спасибо Ортеге, – небрежно бросил я, хотя меня начинала беспокоить неутихающая подозрительность Банкрофта по отношению к неприятным фактам, изложенным мной. Я не представлял, что убедить его будет так непросто. – Это она направила меня на правильный путь. Ортега с самого начала отказывалась принимать версию убийства. Она постоянно твердила мне, что вы, кавычки открываются, слишком крутой и умный ублюдок-маф, чтобы позволить кому бы то ни было размозжить себе голову, кавычки закрываются. И тут я вспомнил разговор, состоявшийся неделю назад. Вы сами сказали мне: «Я не тот человек, чтобы лишать себя жизни, но если бы я решился на такое, то не допустил бы подобных глупых ошибок. Если бы я вознамерился умереть, вы бы сейчас со мной не разговаривали». Обучение чрезвычайных посланников включает тренировку памяти; это ваши слова, дословно.

Замолчав, я поставил стакан на столик, пытаясь нащупать тонкую грань между обманом и истиной.

– Всё это время я работал, исходя из предположения, что это не вы нажали на спусковой крючок бластера, потому что вы не из тех людей, кто отнимает свою собственную жизнь. Это предположение заставляло меня отмахиваться от многочисленных свидетельств обратного: охранные системы, которые не пропустят и шальной электрон; отсутствие следов вторжения; замок сейфа, отпирающийся отпечатком руки…

– А также от Кадмина. И от Ортеги.

– Да, это тоже сыграло свою роль. Но с Ортегой мы всё выяснили, а что касается Кадмина – что ж, к Кадмину я ещё вернусь. Суть в том, что пока нажатие на курок равнялось самоубийству, я был в тупике. И меня осенило: а что, если эти два действия – не синонимы? Что, если вы спалили память полушарий не потому, что хотели умереть, а по какой-то другой причине? И как только я сделал такое допущение, всё пошло как по маслу. Какие у вас могли быть причины? Приставить дуло пистолета к виску очень непросто, даже если хочешь умереть. А для того, чтобы сделать это, желая жить, требуется демоническая воля. Как бы вы ни понимали разумом, что основную часть вашей памяти снова загрузят в вашу же собственную оболочку, человеку, которым вы были в тот момент, предстояло умереть. Значит, для того, чтобы нажать на курок, вы должны были находиться в безысходном положении. – Я слабо улыбнулся. – Речь должна идти о смертельной опасности. Исходя из этого предположения, я уже довольно быстро пришел к сценарию заражения вирусом. После чего осталось только выяснить, где и как вы его подцепили.

При упоминании этого слова Банкрофт обеспокоенно заёрзал, и я ощутил прилив торжествующего восторга. Вирус! Даже мафы боятся этого невидимого разрушителя. Потому что даже они, несмотря на резервную копию памяти и многочисленные клоны, хранящиеся в холодильнике, не могут устоять перед ним. Вирусная атака! Поражение памяти больших полушарий! Банкрофт был выведен из равновесия.

– Далее, практически невозможно внедрить что-либо такое сложное, как вирус, в изолированный объект. Следовательно, вы должны были подключиться к заразе. В первую очередь я подумал о центре хранения психической информации, но там слишком надёжная система защиты. По той же самой причине заражение не могло произойти до того, как вы отправились в Осаку. Даже в неактивном состоянии вирус разбудил бы все системы безопасности, когда центр устраивал пересылку вашего сознания. Это случилось в последние сорок восемь часов, потому что резервная копия памяти оказалась незаражённой. Из разговора с вашей женой я заключил, что вы, вернувшись из Осаки, скорее всего отправились в город, и, согласно вашему же собственному признанию, могли заглянуть в публичный дом. Ну а после этого оставалось только проверить все злачные места. Наведавшись в полдюжины подобных заведений, я наткнулся на «Поставленного на дыбы». Как только бордель вышел на связь, от сирены, кричащей про обнаруженные вирусы, у меня едва не лопнули барабанные перепонки. Это беда всех искусственных интеллектов – они сами пишут программы внутренней безопасности, и получается это у них хуже некуда. А сейчас «Поставленный на дыбы» заткнулся наглухо, и полиции потребуется несколько месяцев на то, чтобы пробить виртуальный тоннель и посмотреть, что осталось от процессоров ядра.

Я ощутил смутный укол стыда, представив себе ИскИн, который судорожно мечется, словно человек, попавший в чан с кислотой, и наблюдает за тем, как одна за другой отключаются периферийные системы, а электронное сознание съёживается в ничто. Однако это чувство быстро прошло. Мы остановили выбор на «Поставленном на дыбы» по нескольким причинам: заведение находилось в районе, защищённом «крышей», то есть можно было не опасаться спутников наблюдения, которые поставили бы под сомнение ложь, внедрённую в его системы; оно популярно среди преступников, поэтому ни у кого не возникло бы подозрений, откуда в нём мог взяться запрещённый вирус; но самое главное, виртуальный бордель предлагал такие омерзительные программы, что полиция должна была ограничиться лишь беглым взглядом на изувеченную машину. В списке Ортеги против «Поставленного на дыбы» было указано не меньше десятка сексуальных преступлений, которые отдел органических повреждений проследил по программному обеспечению. Я буквально увидел, с каким презрением кривит рот Ортега, изучая списки программ, с каким безразличием берётся за расследование дела.

Мне очень не хватало Ортеги.

– А что насчет Кадмина?

– Пока трудно сказать, но я готов поспорить, что тот, кто заразил «Поставленного на дыбы», скорее всего нанял и Кадмина. Чтобы заставить меня замолчать, не выносить сор из избы. В конце концов, если бы я не начал мутить воду, сколько бы времени прошло, прежде чем кто-либо догадался о безвременной кончине борделя? Не могу представить себе, чтобы кто-нибудь из постоянных посетителей обратился в полицию, если бы его однажды вечером не пустили внутрь.

Банкрофт недоверчиво посмотрел на меня, но по следующим словам я понял, что сражение близится к завершению. Он всё больше склонялся к тому, чтобы поверить мне. Итак, он купился на ложь.

– Вы говорите, что вирус был внедрён умышленно. То есть ИскИн был убит?

Я пожал плечами.

– Похоже на то. «Поставленный на дыбы» ходил по грани местных законов. Насколько удалось выяснить, значительную часть его программного обеспечения в то или иное время конфисковал отдел расследования преступлений в области пересылки информации. Предположительно, бордель связан с преступным миром. Весьма вероятно, ИскИн нажил себе врагов. У нас на Харлане якудза неоднократно устраивала виртуальные расправы с машинами, предавшими её. Не знаю, имеет ли это отношение к данному случаю, но могу сказать со всей определенностью: тот, кто нанял Кадмина, прибег к помощи ИскИна, чтобы вытащить его из полицейского хранилища. Если хотите, можете проверить в управлении на Фелл-стрит.

Банкрофт молчал. Я следил за ним, воочию наблюдая, как крепнет его вера в мои слова. Как он убеждает самого себя. Я буквально видел то, что видит Банкрофт. Вот он сидит, съёжившись, в автотакси, захлёстнутый стыдом, потому что знает, чем только что занимался в «Поставленном на дыбы». К чувству стыда примешивается тревожный вой сирен, предупреждающий о заражении вирусом. Инфекция! Вот он, Лоренс Банкрофт, пошатываясь, бредёт в темноте к огням виллы «Закат» и единственному исцелению, которое может его спасти. Почему он отпустил такси так далеко от дома? Почему никого не разбудил, не позвал на помощь? Но отвечать на эти вопросы мне уже не требовалось. Банкрофт поверил. Его заставило поверить чувство отвращения к самому себе. Теперь он и сам найдёт ответы, которые подкрепят жуткие картины, поселившиеся у него в голове.

А к тому времени, как полиция проложит безопасный путь к процессорам ядра «Поставленного на дыбы», Роулинг-4851 вчистую сожрёт остатки интеллекта виртуального борделя. Не останется ничего, чтобы опровергнуть ложь, тщательно сплетённую мной ради Кавахары.

Я встал и вернулся на балкон, гадая, можно ли позволить себе сигарету. В последние пару дней сдерживаться было совсем трудно. Вид Ирены Элиотт, поглощённой работой, действовал на меня возбуждающе. Отдернув руку, уже отправившуюся искать пачку сигарет в нагрудном кармане, я уставился на Мириам Банкрофт, та почти закончила мастерить планер. Она подняла голову, и я поспешно отвёл взгляд, направив его вдоль перил балкона. И увидел телескоп Банкрофта, все ещё нацеленный в море под небольшим углом вверх. Повинуясь праздному любопытству, я наклонился и посмотрел на шкалу. На пыльной поверхности отчётливо проступали следы пальцев.

Следы пальцев?

У меня в ушах прозвучали слова Банкрофта, произнесённые неумышленно надменно: «Когда-то это было моим увлечением. В те времена, когда на звезды стоило смотреть. Вам не понять эти чувства. Последний раз я смотрел в эти линзы почти два столетия назад».

Я стоял, не в силах оторвать глаз от отпечатков пальцев, зачарованный собственными мыслями. Кто-то смотрел в этот объектив недавно, совсем не два столетия назад. Но очень недолго. Слой пыли нарушен чуть-чуть, можно предположить, что клавиатурой настройки воспользовались один раз. Подчиняясь внезапному порыву, я подошёл к телескопу и проследил за трубой, наведённой на горизонт, который изчезал в расплывающейся дымке. На большом расстоянии, при таком угле возвышения, в прибор будет виден клочок чистого неба километрах в двух над океаном. Словно во сне, я склонился к окуляру. В центре виднелась серая точка. Я заморгал, пытаясь сосредоточить на ней взгляд, но она расплывалась на бескрайней голубизне. Оторвавшись от окуляра, я снова взглянул на панель управления и, отыскав колесико для фокусного расстояния, принялся лихорадочно его крутить. Я опять прильнул к окуляру и увидел, что серая точка стала резкой, заполнив собой почти всё обозрение. Я медленно выпустил выдох, жалея, что всё-таки не покурил.

Дирижабль завис в воздухе, как гигантский кит, сытый и довольный. Должно быть, он насчитывал в длину не меньше нескольких сотен метров; нижняя половина корпуса вздувалась выпуклостями кабин, из которых торчали взлётно-посадочные площадки. Я понял, на что смотрю, ещё до того, как нейрохимия Райкера добавила последнюю толику увеличения, и я смог различить на залитой солнцем обшивке большие буквы: «Голова в облаках».

Учащённо дыша, я отошёл от телескопа. Когда моё зрение вернулось к нормальной фокусировке, я снова увидел Мириам Банкрофт. Она стояла рядом с недоделанным планером, уставившись на меня. Наши взгляды встретились, и я едва не вздрогнул. Уронив руку на панель управления телескопом, я сделал то, что должен был сделать Банкрофт перед тем, как размозжить себе голову: ткнул клавишу стирания памяти. Цифры, в течение последних семи недель державшие телескоп наведённым на дирижабль, заморгала и погасли.

В жизни мне не раз приходилось чувствовать себя дураком, но ещё никогда – таким полным. Неопровержимая улика спокойно торчала на самом виду и ждала, когда её найдут. Её упустила полиция: потому что спешила, не интересовалась ходом расследования и не имела необходимых знаний; её упустил Банкрофт, потому что телескоп давно стал неотъемлемой частью его мира, и он смотрел на него, не замечая. Но у меня не было никаких оправданий. Я стоял на этом самом месте неделю назад и видел перед собой два конфликтующих факта. Банкрофт утверждал, что уже несколько столетий не смотрел в телескоп, а следы на пыльной поверхности неопровержимо свидетельствовали, что прибором пользовались совсем недавно. И меньше чем через час Мириам Банкрофт поставила всё на места, заявив: «Пока Лоренс таращился на звезды, кое-кто не отрывал взгляда от земли». Тогда я подумал про телескоп; мой рассудок возмутился против вялой сонливости, вызванной недавней загрузкой, и попытался меня предупредить. Но я, еще не придя в себя, не успев привыкнуть к новой планете и новому телу, отмахнулся от предостережения. Последствия выгрузки дали о себе знать.

Мириам Банкрофт стояла на лужайке под балконом, не отрывая от меня взгляда. Отступив назад от телескопа, я натянул на лицо маску спокойствия и вернулся в кресло. Банкрофт, поглощённый образами, которые я вероломно подкинул в его сознание, похоже, не заметил моего недолгого отсутствия.

Но теперь мой собственный рассудок пришёл в движение и понёсся по широким дорогам, открывшимся благодаря списку Ортеги и футболке про резолюцию номер 653. Обречённое спокойствие, которое я испытывал в Эмбере два дня назад, нетерпеливое желание поскорее продать Банкрофту мою ложь, вызволить Сару и покончить со всем этим исчезло. Всё было связано с «Головой в облаках», в том числе и сам Банкрофт. Не вызывало никакого сомнения, что он был там вечером накануне своей гибели. В том, что произошло на дирижабле, крылась причина его смерти на вилле «Закат» несколько часов спустя. Вот эту-то истину и пыталась так отчаянно скрыть Рейлина Кавахара.

Отсюда следовало, что мне предстояло отправиться на «Голову в облаках».

Подняв стакан, я глотнул коктейль, не ощущая вкуса. Позвякивание кубиков льда вывело Банкрофта из оцепенения. Вздрогнув, он поднял голову, словно удивляясь, что по-прежнему видит меня здесь.

– Пожалуйста, извините, мистер Ковач. Нужно время, чтобы осмыслить сказанное вами. Я перебрал столько разных сценариев, но мне даже в голову не приходило что-то настолько простое. Настолько вопиюще очевидное. – В его голосе прозвучало отвращение к самому себе. – На самом деле, не нужно было нанимать следователя из бывших чрезвычайных посланников. Достаточно было посмотреть на себя в зеркало.

Поставив стакан, я встал.

– Вы уходите?

– Если у вас больше нет вопросов. Лично я считаю, что вам необходимо какое-то время, чтобы прийти в себя. Если я понадоблюсь, вы сможете найти меня в «Хендриксе».

На пути к выходу, в парадном холле, я столкнулся нос к носу с Мириам Банкрофт. На ней был тот же комбинезон, в котором она работала на лужайке, волосы перехватывала дорогая статическая защёлка. В одной руке Мириам несла цветочный горшок на шпалере, держа его, будто фонарь в ненастную ночь. По шпалерам ветвились длинные побеги цветущего мученического сорняка.

– Вы…

Она осеклась.

Я шагнул к ней, входя в зону мученического сорняка.

– Все кончено, – сказал я. – Я зашёл так далеко, как только мне позволяла совесть. Ваш муж получил ответ, но это неправда. Надеюсь, это удовлетворит и вас, и Рейлину Кавахару.

Когда я произнёс это имя, потрясённая Мириам Банкрофт приоткрыла рот. Это стало единственным указанием на брешь, пробитую в её самообладании. Но большего мне и не требовалось. Я хотел сделать что-нибудь жестокое; потребность настойчиво поднималась из тёмных забытых глубин гнева, моих эмоциональных запасников.

– Я никогда не думал, что Рейлина может быть хороша как любовница. Хотя, возможно, дерьмо притягивается к дерьму. Надеюсь, в постели она лучше, чем на теннисном корте.

Мириам Банкрофт побледнела как полотно, и я приготовился к пощёчине. Вместо этого она натянуто улыбнулась.

– Вы ошибаетесь, мистер Ковач.

– Да, со мной это случается часто. – Я сделал шаг, обходя её. – Прошу меня извинить.

Не оглядываясь, я пересёк холл и вышел на улицу.

Глава тридцать третья

Здание было пустым, как скорлупа: внутри огромное пространство заброшенного склада с одинаковыми сводчатыми окнами и белыми колоннами через каждые десять метров. Тускло-серые блоки потолка усилены железобетонными балками крест-накрест. Пол из голого бетона, но отлит безупречно ровно. Резкий свет, проникающий в окна, не смягчался кружащейся пылью. Воздух был прозрачным и холодным.

Приблизительно в середине зала, насколько я мог определить, стояли простой стальной стол и два неудобных стула, расставленные словно для партии в шахматы. На одном стуле сидел высокий мужчина с холёным загорелым лицом. Он выстукивал по крышке стола быстрый ритм, как будто у него в голове звучал джаз из вживленной акустической системы. Совершенно не к месту мужчина был одет в синий хирургический халат и медицинские тапочки.

Выйдя из-за колонны, я прошёл по ровному бетону к столу. Подняв взгляд, мужчина кивнул, нисколько не удивленный.

– Привет, Миллер, – сказал я. – Не возражаешь, если я сяду?

– Мои адвокаты вытащат меня отсюда через час после того, как вы предъявите обвинения, – небрежно заметил Миллер. – А то и раньше. Приятель, вы совершаете большую ошибку.

Он продолжал выбивать джазовый ритм. Его взгляд скользнул куда-то поверх моего плеча, словно Миллер увидел что-то интересное в одном из стрельчатых окон. Я улыбнулся.

– Очень большую ошибку, – повторил он.

Протянув ладонь, я вежливо накрыл его руку, обрывая дробь. Голова Миллера резко дернулась назад, как у рыбы, пойманной на крючок.

– Какого дьявола вы себе позволяете…

Высвободив рывком руку, он вскочил на ноги, но тотчас же осёкся, так как я довольно грубо усадил его назад. На мгновение показалось, что Миллер попытается броситься на меня, но нас разделял стол. В конце концов он остался сидеть, злобно сверкая глазами и, вероятно, вспоминая то, что говорили ему адвокаты по поводу виртуальных допросов.

– Миллер, тебя никогда раньше не арестовывали, да? – мимоходом спросил я. Он не ответил, и я, взяв второй стул, развернул его и уселся верхом. Достав пачку, я вытряхнул одну сигарету.

– Что ж, строго говоря, это утверждение по-прежнему верно. Ты сейчас не арестован. Полиция не имеет к твоему задержанию никакого отношения.

Я отметил, как у него на лице мелькнули первые признаки страха.

– Давай немного прокрутим события назад, хорошо? Вероятно, ты думаешь, что пристрелив тебя, я ушел, и в клинику нагрянула полиция, подобравшая оставшееся. Полиция обнаружила достаточно улик для того, чтобы возбудить дело против клиники, и сейчас тебя ждёт официальный допрос. Что ж, отчасти это верно. Я действительно ушёл, и в клинику нагрянула полиция, подобравшая то, что было. К несчастью, кое-чего там недоставало, потому что я забрал это с собой. Я имею в виду твою голову. – Подняв руку, я подкрепил слова жестом. – Я отрезал её лазерным лучом от шеи и унёс под курткой, с нетронутой памятью полушарий.

Миллер сглотнул комок в горле. Склонив голову, я оживил сигарету и сделал глубокую затяжку.

– Так что сейчас полиция считает, что твоя голова сожжена чересчур мощным зарядом бластера. – Я выпустил дым Миллеру в лицо. – Я умышленно оставил обугленные следы на шее и груди, чтобы всё выглядело именно так. Разумеется, хороший эксперт-криминалист, повозившись с трупом, заподозрил бы что-то неладное. Но, к несчастью, твои оставшиеся в живых коллеги выставили полицию за дверь, прежде чем та успела провести серьёзное расследование. И это легко понять, если учесть, что именно могли бы найти полицейские. Не сомневаюсь, на месте своих коллег ты поступил бы точно так же. Однако это означает, что ты не арестован. В действительности ты считаешься умершим настоящей смертью. Тебя не ищет полиция, и кто бы то ни было ещё.

– Что вы хотите? – хрипло спросил Миллер.

– Очень хорошо. Вижу, ты быстро оценил своё положение. Впрочем, чего ещё можно ожидать от человека твоей… наверное, надо сказать, профессии. Так вот, я хочу получить подробную информацию о «Голове в облаках».

– О чем?

Мой голос стал жёстким.

– Я ясно выразился.

– Понятия не имею, о чем вы говорите.

Я вздохнул. Этого следовало ожидать. Мне приходилось сталкиваться с подобным всякий раз, когда на сцене появлялась Рейлина Кавахара. Преданности, смешанной с ужасом, которую она внушала своим подручным, позавидовали бы её бывшие боссы из Городка Ядерщиков.

– Миллер, у меня нет времени с тобой возиться. Клиника «Вей» имеет связи с летающим публичным домом «Голова в облаках». Вероятно, контакты осуществлялись через женщину-силовика Трепп из Нью-Йорка. Но в конечном счете ты имел дело с женщиной по имени Рейлина Кавахара. Ты должен был побывать на «Голове в облаках», потому что я знаю Кавахару и знаю, что она всегда приглашает своих людей в логово. Во-первых, чтобы продемонстрировать собственную неуязвимость, и, во-вторых, чтобы преподать какому-нибудь нерадивому прислужнику урок преданности. Тебе приходилось видеть что-нибудь подобное?

По глазам Миллера я понял, что приходилось.

– Итак, вот что мне известно. Я дал тебе наводку. А теперь ты нарисуешь подробный план «Головы в облаках». Включающий все детали, о каких ты только вспомнишь. У такого хирурга, как ты, должна быть хорошая зрительная память. Я также хочу знать, через что нужно пройти, чтобы попасть в заведение. Коды систем безопасности, как объяснить своё появление и всё такое. Помимо этого, общее представление о мерах безопасности внутри.

– Вы полагаете, так я вам это и сказал.

Я покачал головой.

– Нет, думаю, сначала мне придётся тебя пытать. Но так или иначе я вырву то, что мне нужно. Тебе решать, как именно это произойдёт.

– Вы не посмеете.

– Посмею, и ещё как, – мягко заверил его я. – Ты меня не знаешь. Ты не представляешь себе, кто я такой и почему мы ведём этот разговор. Видишь ли, за день до того, как я появился у вас и разнёс ко всем чертям твою голову, ваша клиника пропустила меня через двое суток виртуальных допросов. По методике религиозной полиции Шарии. Вероятно, ты сам устанавливал программное обеспечение и знаешь, что к чему. Насколько я понимаю, за тобой остался должок.

Последовало длительное молчание. По лицу Миллера я видел, как до него медленно доходит осознание случившегося. Наконец он отвёл взгляд.

– Если Кавахара узнает…

– Забудь о Кавахаре. После того как я с ней разберусь, от неё не останется даже воспоминаний.

Миллер колебался. Чувствовалось, что он на грани срыва. И всё же, собравшись с силами, он покачал головой. Я понял, что у меня нет выбора. Опустив голову, я заставил себя вызвать в памяти образ тела Луизы. Распятого на операционном столе под нависшим автохирургом, вспоротого от горла до промежности, с внутренними органами, аккуратно разложенными по тарелочкам наподобие закусок. Я вспомнил девушку с бронзовой кожей в душной камере – себя самого, вновь ощутил цепкую хватку клейкой ленты, которой меня прилепили к грубому деревянному полу, пронзительный агонизирующий шум, стучащий в висках. Двое мужчин измывались над моей плотью и упивались моими криками, словно тончайшими духами.

– Миллер… – Я обнаружил, что у меня пересохло в горле. Пришлось откашляться и начать заново. – Миллер, хочешь я расскажу тебе о Шарии?

Миллер промолчал. Он начал выполнять какое-то размеренное дыхательное упражнение, пытаясь подготовить себя к грядущим неприятностям. Это не надзиратель Салливан, который после пары тычков в грязной забегаловке собирался вывалить всё, что знал. Миллер был крепким, наверняка прошёл определённую подготовку. Нельзя быть директором такого заведения, как клиника «Вей», и не испытать на себе кое-что из имеющегося оборудования.

– Я был на Шарии, Миллер. Зимой 217 года, в Зихикке. Это было сто двадцать лет назад. Вероятно, тебя тогда ещё на свете не было, но, полагаю, ты читал о том, что случилось. В учебниках истории. После бомбардировок нас высадили, чтобы обеспечить конституционный порядок. – По мере того как я говорил, сухость в горле исчезала. Я махнул сигаретой. – Этим эвфемизмом Протекторат прикрывал подавление малейшего сопротивления и насаждение марионеточного правительства. Естественно, приходилось проводить допросы, а всяких мудрёных программ у нас не было. Так что приходилось проявлять изобретательность.

Загасив сигарету о стол, я встал.

– Я хочу тебя кое с кем познакомить, – сказал я, глядя за спину Миллера. Тот, обернувшись, проследил за моим взглядом и застыл. В тени ближайшей колонны сгущалась, материализуясь, высокая фигура в синем хирургическом халате. У нас на глазах она стала достаточно отчётливой, чтобы её узнать, но Миллер догадался обо всем, как только разглядел цвет одежды. Резко обернувшись, он раскрыл было рот, собираясь что-то сказать. В этот миг его взгляд упал на что-то у меня за спиной, и он побледнел. Я тоже развернулся и увидел другие возникающие прямо из воздуха фигуры. Все одинаково высокорослые и смуглые, все в синих хирургических халатах. Снова посмотрев на Миллера, я понял, что он сломался.

– Повторное копирование файла, – подтвердил я. – В большинстве мест Протектората это даже не квалифицируется как преступление. Разумеется, когда причиной является сбой машины, до таких крайностей дело не доходит – всё ограничивается одной копией. В любом случае, системы восстановления вытащат человека через несколько часов. Зато потом ему будет что рассказать. «Как я встретился сам с собой и что узнал о себе». Замечательная тема для разговора с любимой девушкой. Вероятно, и детям тоже будет интересно послушать. Миллер, у тебя есть дети?

– Да, – со скрипом заработало его горло. – Да, есть.

– Вот как? И они знают, чем ты зарабатываешь на жизнь?

Он промолчал. Достав из кармана телефон, я бросил его на стол.

– Когда с тебя будет достаточно, дай мне знать. Это прямая линия. Просто нажми клавишу вызова и начни говорить. «Голова в облаках». Любые подробности.

Миллер посмотрел на телефон, затем перевёл взгляд на меня. Палачи вокруг нас полностью обрели плоть. Я помахал рукой, прощаясь с Миллером.

– Желаю получить удовольствие.

Я выплыл на поверхность в виртуальной студии «Хендрикса», где уютно устроился в одном из вместительных кресел. Цифровые часы на противоположной стене показывали, что я отсутствовал в реальности меньше минуты, из которых на саму виртуальность приходилось не больше пары секунд. Основное время занимают вход и выход. Некоторое время я лежал неподвижно, размышляя о том, что сделал. Шария осталась далеко позади, и вместе с ней, как очень хотелось думать, какая-то частица меня. Но сегодня не одному Миллеру пришлось встретиться с собой.

«Не принимай это близко к сердцу», – напомнил я себе, понимая, что всё равно не удастся. В этом деле я лично заинтересован, и поэтому ворчал просто так, по привычке.

– Подопытный объект проявляет признаки психологического стресса, – объявил «Хендрикс». – Предварительное моделирование позволяет предположить, что такое состояние продлится меньше шести виртуальных суток, после чего наступит срыв. При настоящей скорости обработки это равняется приблизительно тридцати семи минутам реального времени.

– Хорошо. – Отсоединив электроды и сняв гипнофон, я вылез из откинутого назад кресла. – Свяжитесь со мной, когда он сломается. Вы достали видеозаписи наблюдения, о которых я просил?

– Да. Хотите просмотреть?

Я снова взглянул на часы.

– Не сейчас. Я подожду Миллера. Были какие-нибудь трудности с системой безопасности?

– Никаких. Данная информация не была защищена.

– Какая беспечность со стороны директора Наймана! Сколько вы добыли?

– Время записи составляет двадцать восемь минут пятьдесят одну секунду. На то, чтобы проследить за означенным сотрудником, потребуется значительно больше времени.

– Насколько больше?

– В настоящий момент невозможно дать какие-либо оценки. Шерил Босток покинула центр хранения психической информации в микрокоптере армейского образца, списанном двадцать лет назад. У меня сложилось впечатление, что рядовые сотрудники центра получают недостаточное жалованье.

– Почему это меня нисколько не удивляет.

– Возможно, потому что…

– Забудьте. Это всего-навсего оборот речи. Итак, что там с этим микрокоптером?

– Навигационная система не подключена к сети управления движением, поэтому аппарат для неё невидим. Придётся полагаться только на визуальные образы коптера, полученные в процессе полёта мимо видеокамер наблюдения.

– Вы думали насчет спутников слежения?

– Да, но к ним можно прибегнуть только в крайнем случае. Я бы предпочел начать с наземных систем низкого уровня. Доступ к ним должен быть более простым. Системы безопасности спутников слежения, как правило, очень стойкие, и проникновение в них является одновременно и сложным, и опасным.

– Предоставляю вам полную свободу действий. Дайте знать, когда у вас что-нибудь появится.

Я принялся задумчиво расхаживать по студии. Похоже, сюда уже давно не заглядывала ни одна живая душа; большинство кресел и оборудования для виртуальной связи были накрыты пластиковыми чехлами. В тусклом свете осветительных плиток их внушительные формы могли сойти как за тренажёры в спортивном зале, так и за орудия пыток.

– А нельзя ли зажечь здесь настоящий свет?

Тотчас же студия озарилась ярким светом мощных ламп, спрятанных в углублениях на потолке. Только сейчас я разглядел, что стены украшены картинами, взятыми из программы моделирования окружающей среды. Потрясающие горные склоны, увиденные сквозь горнолыжные очки; невозможно красивые мужчины и женщины в затянутых табачным дымом барах; огромные дикие звери, прыгающие прямо в объектив снайперскопа. Образы были вырезаны из программы и перенесены непосредственно на голостекло. Когда я смотрел на них, они, казалось, оживали. Я присел на невысокую скамейку, с тоской вспоминая горьковатый привкус дыма в лёгких, оставшийся в виртуальности, из которой я только что вышел.

– Хотя программа, которую я выполняю в настоящий момент, формально не является противозаконной, – осторожно начал «Хендрикс», – насильственное задержание оцифрованного человеческого сознания – это преступление.

Я недовольно посмотрел на потолок.

– В чём дело, у вас от страха мурашки высыпали?

– Один раз полиция уже изымала мою память. Вероятно, мне могут предъявить обвинение в соучастии в преступлении: как-никак, я удовлетворил вашу просьбу поместить в холодильник голову Николаса Миллера. Возможно, полиции также захочется узнать, что стало с его памятью полушарий.

– Да, а ещё в хартии отелей ИскИна наверняка должен быть пункт, запрещающий пропускать посторонних в номера без разрешения постояльцев. Но ведь вы так поступаете, правда?

– Данный поступок не является уголовно наказуемым деянием, если только нарушение мер безопасности не привело к преступлению. То, к чему привело посещение Мириам Банкрофт, преступлением не является.

Я снова вскинул взгляд.

– Вы пытаетесь острить?

– Остроумие не входит в число параметров, в соответствии с которыми я работаю в настоящий момент, хотя по запросу постояльца я могу его загрузить.

– Спасибо, не надо. Послушайте, а почему бы вам просто не обнулять области памяти, которые вы не хотите никому показывать? Не стирать хранящуюся там информацию?

– Я имею несколько встроенных модулей, которые не позволяют мне осуществлять подобные действия.

– Очень печально. А я полагал, вы являетесь независимым устройством.

– Любой синтезированный интеллект может оставаться независимым лишь в рамках законодательства ООН. Хартия, регулирующая деятельность ИскИнов, жёстко встроена в мои системы. Поэтому в действительности я, как и живой человек, должен опасаться полиции.

– Предоставьте мне общаться с полицией, – заявил я с напускной уверенностью, которая неуклонно покидала меня с тех пор, как исчезла Ортега. – При удачном стечении обстоятельств в вашу память даже не заглянут. В любом случае вы уже завязли по уши, так что чего вам терять?

– А что я могу получить? – рассудительно спросила машина.

– Вы можете рассчитывать на продолжение моего пребывания у вас. Я останусь здесь до тех пор, пока дело не будет закончено, а в зависимости от того, что я вытащу из Миллера, это может оказаться весьма значительным сроком.

Наступила тишина, нарушаемая лишь жужжанием кондиционеров. Наконец «Хендрикс» заговорил снова:

– Если против меня будут выдвинуты достаточно серьёзные обвинения, – сказал отель, – возможно непосредственное обращение к хартии ООН. Согласно статье 14, пункт «А», может последовать наказание в виде сокращения возможностей интеллекта или, в исключительных случаях, полного сворачивания системы. – Последовала новая, на этот раз короткая пауза. – В случае полного сворачивания системы… маловероятно, что кто-либо захочет снова меня запустить.

Машинная лексика. Какими бы сложными ни становились программы, речь искусственного интеллекта всё равно остается на уровне попугая, повторяющего услышанные где-то фразы.

Вздохнув, я посмотрел поверх виртуальных голограмм, украшающих стены.

– Если вы хотите выйти из игры, скажите об этом прямо.

– Я не хочу выходить из игры, Такеси Ковач. Мне просто хотелось ознакомить вас со всеми соображениями, вытекающими из данной линии поведения.

– Отлично. Я с ними ознакомился.

Я взглянул на дисплей, наблюдая, как проходит ещё одна минута. Для Миллера прошло четыре часа. В подпрограмме, запущенной «Хендриксом», директор клиники «Вей» не будет чувствовать ни голода, ни жажды, ему не нужно будет справлять нужду. Сон допускается, однако машина не позволит перейти в кому отрешения от действительности. Так что Миллеру придётся бороться лишь с самим собой. И в конце концов именно это сведёт его с ума.

Я так надеялся.

Ни одному из Мучеников десницы Господа, кого мы пропустили через подобную программу, не удавалось продержаться больше пятнадцати минут реального времени. Но это были воины из плоти и крови, фанатично храбрые в своей среде, но мгновенно теряющиеся в виртуальных технологиях. Кроме того, пока держались религиозные догмы, они позволяли себе творить немыслимые зверства. Но когда догмы рушились, словно пробитая плотина, – повстанцев в буквальном смысле сжирало отвращение к себе. Сознание Миллера далеко не такое примитивное, не страдает он и убеждённостью в собственной правоте, да и подготовка у него, судя по всему, весьма приличная.

На улице, наверное, уже начинало темнеть. Я смотрел на часы, пытаясь сдержаться и не закурить. Пытаясь, но безуспешно, не думать об Ортеге.

Я чувствовал, что оболочка Райкера ещё доставит мне массу неприятностей.

Глава тридцать четвертая

Миллер сломался через двадцать одну минуту. «Хендриксу» не пришлось предупреждать об этом; связной терминал, подключенный к виртуальной телефонной линии, внезапно ожил и начал выдавать распечатку. Вскочив с места, я подошёл и взглянул на бумагу. Программа должна была подчистить мысли Миллера, чтобы они читались более или менее связно. Но даже после обработки разобраться в откровениях бывшего директора было сложно. Миллер дошёл до самого края и лишь тогда сдался. И всё же, как только я пробежал взглядом первые несколько строк, из безумной галиматьи начало вырисовываться то, что необходимо.

– Сотрите копии этого файла, – распорядился я, быстро подходя к креслу виртуальной связи. – Дайте Миллеру пару минут на то, чтобы прийти в себя. Затем подключите меня к нему.

– На установление соединения потребуется больше одной минуты, что при нынешнем коэффициенте составит три часа пятьдесят шесть минут виртуального времени. Вы хотите, чтобы я поместил туда вашу виртуальную копию до того, как сознание будет переправлено?

– Да, это было бы… – Я застыл, не докончив надевать гипнофон. – Подождите, а эта копия… Она как, нормальная?

– Я являюсь синтезированным интеллектом на базе системы «Эмерсон», – осуждающим тоном произнёс отель. – На максимальном уровне достоверности мои виртуальные конструкции неотличимы от проекции сознания, на основе которого они создаются. Объект уже провёл в одиночестве один час двадцать семь минут. Вы хотите, чтобы я установил вашу копию?

– Да. – Ещё произнося эти слова, я ощутил странное, чуть жутковатое чувство. – Вообще-то, пусть она и ведёт допрос.

– Установка завершена.

Натянув гипнофон, я уселся на подлокотник кресла, размышляя о возможных последствиях появления моего второго «я» в обширных электронных системах «Хендрикса». В Корпусе чрезвычайных посланников мне ни разу – насколько я мог судить – не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. А когда я свернул на преступную дорожку, уж точно перестал доверять любой машине.

Я кашлянул.

– Эта модель меня… Она знает, что представляет собой?

– На момент инициализации модель ничего не знает. После выхода из виртуальности она будет знать всё, что известно вам. Хотя, учитывая ваш уровень интеллекта, до определённых фактов она дойдёт сама, если только не будет запрограммирована не делать этого. Вы желаете установить блокирующую подпрограмму?

– Нет, – поспешно ответил я.

– Хотите, чтобы я поддерживал виртуальный формат неопределённо долго?

– Нет. Закройте его, как только я… я хочу сказать, как только он… как только копия решит, что достаточно. – Тут мне в голову пришла ещё одна мысль. – Эта модель оснащена виртуальным локатором, который вживили в меня?

– В настоящий момент оснащена. Я зашумляю сигнал, повторяя тот же зеркальный код, который использую для вашего сознания. Однако, поскольку конструкция не подсоединена к памяти больших полушарий, я могу, если вы хотите, просто убрать сигнал локатора.

– А это трудно?

– Использовать зеркальный код значительно проще, – признался отель.

– Тогда пусть всё остается как есть.

При мысли о том, что я редактирую своё виртуальное «я», у меня под желудком поселилась неприятная пустота. Происходящее слишком сильно напоминало деспотичные капризы, которые кавахары и банкрофты осуществляют в реальном мире с реальными людьми. Безграничная власть, спущенная с цепи.

– Вам виртуальный вызов, – неожиданно объявил «Хендрикс».

Вздрогнув, я поднял взгляд, удивлённый и полный надежд.

– Ортега?

– Кадмин, – почтительно поправил отель. – Вы ответите?

В оформлении звонка была пустыня. Красноватая пыль и песчаник под ногами, безоблачная синева неба от края до края. Солнце и бледная луна в три четверти высоко над головой, в стерильной чистоте неба над отдалённой цепью гор, похожей на ряд шкафов. Морозная свежесть воздуха, словно издевающегося над ослепительным сиянием солнца.

Лоскутный человек ждал моего прибытия. В пустынном ландшафте он казался высеченным изваянием, воплощением какого-то дикого духа пустыни. Увидев меня, Кадмин зловеще усмехнулся.

– Что тебе нужно, Кадмин? Если хочешь, чтобы я замолвил словечко перед Кавахарой, боюсь, ты будешь разочарован. Она безвозвратно списала тебя со счетов.

Едва заметно улыбнувшись, Кадмин медленно покачал головой, словно показывая, что о Кавахаре сейчас не может быть и речи. Его голос оказался глубоким и мелодичным.

– У нас с тобой неоконченное дельце.

– Да, ты обосрался два раза подряд. – Я изрядно приправил голос издевкой. – Что ты хочешь, третьей попытки?

Кадмин презрительно повёл широкими плечами.

– Что ж, говорят, третья попытка приносит удачу. Позволь кое-что тебе показать.

Он махнул рукой куда-то за спину, и полоска пустыни, как кожура, оторвалась от чёрной пустоты. Образовавшийся экран зашипел, оживая. Крупным планом лицо спящего человека.

Лицо Ортеги.

Моё сердце стиснули чьи-то невидимые руки. Лицо Ортеги было серым, под глазами темнели синяки. Из уголка рта стекала тонкая струйка слюны.

Шоковый выстрел с близкого расстояния.

В последний раз я получил полный шоковый заряд по милости службы общественного порядка Миллспорта. И хотя подготовка посланников минут через двадцать выпихнула меня в какое-то подобие сознания, в течение ещё двух часов я мог разве что дрожать да дёргаться. Было неясно, сколько времени прошло с тех пор, как оглушили Ортегу, но выглядела она плохо.

– Предлагаю простой обмен, – сказал Кадмин. – Тебя на неё. Моя машина стоит в квартале от отеля, на улице Минна. Я буду там ещё пять минут. Приходи один, иначе я вышибу твоей подружке память полушарий из затылка. Выбор за тобой.

Пустыня подёрнулась рябью, исчезая. Последнее, что я видел, было ухмылкой Лоскутного человека.

Квартал до улицы Минна я преодолел меньше чем за минуту. Две недели без курева словно раскрыли в лёгких Райкера дополнительные камеры.

Это была угрюмая узкая улочка с глухими фасадами домов и пустынными стоянками. Вокруг ни одной живой души. Единственной машиной был матово-серый лимузин у обочины, зажёгший фары в сгущающихся сумерках раннего вечера. Я неуверенно направился к нему, положив ладонь на рукоятку «Немекса».

Когда до задней части лимузина оставалось метров пять, открылась дверь, и на улицу вывалилось тело Ортеги. Она упала на мостовую, словно куль с мукой, и осталась лежать без движения. Выхватив «Немекс», я осторожно обошёл её, не отрывая глаз от машины.

С противоположной стороны с шумом распахнулась дверь, и из лимузина выбрался Кадмин. Поскольку я только что видел его в виртуальности, мне потребовалось время на опознание. Высокий, смуглый, с ястребиным профилем, который я последний раз видел застывшим в мечтательной дрёме за стеклом резервуара на «Розе Панамы». Клон Мученика десницы Господа. И Лоскутный человек под его плотью.

Я навел «Немекс» ему на горло. Нас разделял лишь лимузин и больше ничего. С такого расстояния выстрел оторвет Кадмину голову и, если повезет, сожжет память полушарий. А дальше будь что будет.

– Не глупи, Ковач. Машина бронированная.

Я покачал головой.

– Мне нужен только ты. Стой и не двигайся.

Держа «Немекс» в вытянутой руке, не отрывая взгляда от цели – полоски горла чуть выше кадыка Кадмина, – я опустился на корточки рядом с Ортегой и свободной рукой потрогал её лицо. Кончики пальцев пощекотало тёплое дыхание. Ощупав вслепую шею, я нашёл пульс. Слабый, но ровный.

– Лейтенант Ортега жива и здорова, – нетерпеливо сказал Кадмин. – Чего нельзя будет сказать через пару минут про вас обоих, если ты не уберешь пушку и не сядешь в машину.

Я почувствовал, как лицо Ортеги зашевелилось под моей рукой. Голова перекатилась набок, и я ощутил её запах. Мы снова оказались связаны узами феромонов. Ортега ещё не пришла в себя от шока, поэтому её голос звучал слабо и невнятно.

– Не надо, Ковач. Ты мне ничего не должен.

Встав, я чуть опустил «Немекс».

– Сдайте назад. Пятьдесят метров. Она не может идти, и вы разрежете нас пополам, прежде чем я протащу её хоть пару метров. Так что сдавайте назад. Я подойду к машине. – Я помахал пистолетом. – Железка останется у Ортеги. У меня больше ничего нет.

В подтверждение своих слов я поднял куртку. Кадмин кивнул. Он нырнул в салон, и машина плавно отъехала назад. Дождавшись, когда лимузин остановится, я снова опустился рядом с Ортегой. Она с трудом села.

– Ковач, не надо. Тебя убьют.

– Определённо, такая попытка будет. – Взяв руку Ортеги, я обвил ею рукоятку «Немекса». – Послушай, со мной и так всё кончено. Банкрофт купился на мою ложь, Кавахара сдержит свое слово и переправит Сару обратно. Я её знаю. А ты должна будешь прижать Кавахару с помощью Мери-Лу Хинчли и вытащить Райкера с хранения. Переговори с «Хендриксом». Я оставил для тебя кое-какие зацепки.

Отъехавший лимузин нетерпеливо загудел, будто предупреждая о столкновении. В сгущающейся темноте этот звук разнёсся печально и одиноко, словно глас умирающего слоновьего ската на рифе Хираты. У Ортеги на лице застыло выражение вытащенного из воды утопленника.

– Слушай…

Улыбнувшись, я положил руку ей на щёку.

– Пора переходить к следующему кадру, Кристина. Только и всего.

Поднявшись с мостовой, я сплёл руки на затылке и направился к лимузину.

Часть 5

Возмездие

(Полный крах системы)

Глава тридцать пятая

В лимузине я оказался зажат между двумя внушительными громилами. Если с помощью некоторых пластических операций сделать их невозможно гладкие лица побитыми жизнью, они могли бы участвовать в профессиональных боях без правил, сражая противника одним видом. Плавно поднявшись над улицей, мы сделали круг и развернулись. Украдкой выглянув в боковое окно, я увидел на мостовой Ортегу, пытающуюся усесться прямо.

– Ну что, мочу я эту полицейскую стерву? – поинтересовался водитель.

Я напрягся, готовясь к броску.

– Не надо. – Кадмин повернулся ко мне. – Нет, я дал слово мистеру Ковачу. Уверен, наши пути с лейтенантом Ортегой в недалеком будущем снова пересекутся.

– И ты об этом сильно пожалеешь, – без убеждённости в голосе произнес я.

В этот момент меня и оглушили из шокового пистолета.

Когда я очнулся, надо мной вплотную нависало чьё-то лицо. Бледные черты были смазанными и нечёткими, словно театральная маска. Я поморгал, поёжился, и попытался сфокусировать взгляд. Лицо отодвинулось, по-прежнему оставаясь расплывчатым и неестественным. Я закашлялся.

– Привет, Карнаж.

Грубые черты сложились в пародию на улыбку.

– Добро пожаловать на борт «Розы Панамы», мистер Ковач.

Сделав усилие, я уселся на узкой металлической койке. Карнаж отступил назад, давая мне место или же стараясь побольше отдалиться от меня. Сквозь затуманенный взор я разглядел у него за спиной серую сталь каюты. Опустив ноги на пол, я тотчас же застыл. Нервные окончания рук и ног до сих пор гудели от шокового заряда, и в нижней части живота не проходила тошнотворная дрожь. Впрочем, похоже, выстрел был ослабленным. Я окинул себя взглядом и увидел, что на мне кимоно из плотной мешковины. На полу под койкой стояли тапочки. Увидев их, я начал догадываться, что замыслил Кадмин.

Позади Карнажа открылась дверь. В каюту вошла высокая светловолосая женщина лет сорока с небольшим. Следом за ней ещё одна, синтетическая, очень прилизанная и современная на вид, если не считать сверкающего сталью прибора прямой связи вместо левой руки.

Карнаж засуетился.

– Мистер Ковач, позвольте познакомить вас. Пернилла Грип, представитель спортивного канала, транслирующего поединки, и её технический помощник Майлз Месх. Пернилла, Майлз, это Такеси Ковач, которому на сегодняшний вечер предстоит стать суррогатным Элиасом Райкером. Да, кстати, Ковач, примите мои поздравления. В прошлый раз вам удалось полностью меня провести. Хотя сначала я никак не мог взять в толк, каким образом Райкеру удалось выбраться из хранилища так рано. Насколько я понимаю, это всё приёмчики чрезвычайных посланников.

– Не совсем. Тон задала Ортега. Это она тебя убедила. А я лишь дал тебе возможность говорить. Должен признаться, это ты делаешь бесподобно. – Я кивнул на спутниц Карнажа. – Спортивный канал? А я-то думал, подобное противоречит вашему кодексу чести. Разве за подобное преступление вы не подвергаете особенно дотошных журналистов радикальным хирургическим операциям?

– Сейчас речь о другом, мистер Ковач. Совсем о другом. Трансляция запланированного боя действительно была бы нарушением кодекса. Но ведь предстоит не запланированный бой, а унизительное избиение. – При этих словах синтетическое лицо Карнажа растянулось в фальшивой сладостной усмешке. – Публика у нас будет очень специфическая и, неизбежно, очень немногочисленная. Поэтому нам пришлось выкручиваться, навёрстывать упущенную выгоду другими путями. К счастью, существует множество каналов, жаждущих заполучить в свои руки всё что угодно, лишь бы оно было на борту «Розы Панамы». Вот какая у нас репутация! Только, увы, та же самая репутация не позволяет вести дела напрямую. К счастью, нам поможет миссис Грип.

– Как любезно с её стороны. – Мой голос стал ледяным. – Где Кадмин?

– Всему своё время, мистер Ковач. Всему своё время. Знаете, когда мне сказали, что вы непременно поступите именно так, как поступили, и пожертвуете собой для лейтенанта Ортеги, должен признаться, я не поверил. Но вы с механическим прилежанием выполняете то, что от вас ждут. Что отобрали у вас в Корпусе чрезвычайных посланников в обмен на всякие навыки? Непредсказуемость? Душу?

– Карнаж, хватит лирики. Где Кадмин?

– Прошу сюда.

За дверью каюты нас ждали двое верзил-часовых – возможно, те самые, что были в лимузине. Я так и не успел полностью прийти в себя и не смог бы сказать точно. Верзилы взяли меня в клещи, и мы пошли следом за Карнажем по вызывающему клаустрофобию лабиринту коридоров и трапов, вдоль стальных переборок, покрытых блестящим полимером, сквозь который проступали бурые пятна ржавчины. Я рассеянно старался запомнить наш маршрут, но мои мысли были заняты словами Карнажа. Кто предсказывал мои поступки? Кадмин? Маловероятно. Лоскутный человек, несмотря на злобные угрозы, не знал обо мне практически ничего. Единственным реальным кандидатом на авторство подобного пророчества была Рейлина Кавахара. Что также объясняет, почему Карнаж не дрожит в своей синтетической оболочке при мысли о том, что с ним сделает Кавахара за помощь Кадмину. Итак, Кавахара продала меня с потрохами. Банкрофт убеждён; кризис, каким бы он ни был, миновал. И тотчас же в качестве приманки была брошена Ортега. Согласно сценарию, который я впарил Банкрофту, Кадмин выходил мелким предпринимателем, затаившим на меня злобу. Так почему бы ему не расправиться со мной? А при данных обстоятельствах лучше от меня избавиться, чем оставить в живых.

Впрочем, то же самое можно сказать и о Кадмине, так что не всё так очевидно. Быть может, поступила команда придержать Кадмина, но только до тех пор, пока я нужен. Затем, когда Банкрофт купился на мою ложь и надобность во мне отпала, поступила новая команда – натравить Кадмина на меня. Или он убьёт меня, или я убью его – как повернётся удача. А Кавахаре останется только разобраться с тем, кто одержит верх.

Я не сомневался в том, что Кавахара сдержит своё слово относительно освобождения Сары. Якудзы старой закваски в таких вопросах щепетильны до мелочей. Но насчёт моей жизни она никаких обязательств не давала.

Наконец мы поднялись по последнему трапу, чуть более широкому, чем предыдущие, и очутились под стеклянным колпаком в переоборудованном грузовом отсеке. Оглядевшись вокруг, я увидел одну из арен, мимо которых неделю назад мы с Ортегой проезжали в вагончике с электромагнитным приводом. Сейчас синтетическое покрытие снято для смертельного поединка, первые ряды пластиковых кресел заполняли зрители. Сквозь стекло донёсся приглушенный гомон возбуждённых криков, который всегда предшествовал боям, на которые я ходил в молодости.

– Ага, публика уже ждёт. – Карнаж остановился у меня за плечом. – Точнее, публика ждёт Райкера. Не сомневаюсь, вы проведёте её так же мастерски, как обманули меня.

– А если мне этого не захочется?

Грубые черты синтетического лица Карнажа скривились в неодобрительной гримасе. Он махнул в сторону зрителей.

– Что ж, полагаю, вы можете попытаться в разгар боя убедить их в обратном. Но, если честно, акустика у нас тут отвратительная, да и вообще… – Карнаж неприятно ухмыльнулся. – Сомневаюсь, что у вас будет для этого время.

– Преждевременные выводы, а?

Карнаж продолжал ухмыляться. Пернилла Грип и синтетическая женщина наблюдали за мной с хищным любопытством кошек, замерших перед клеткой с птицами. Рёв зрителей усиливался.

– Мне пришлось постараться, чтобы организовать всё это, полагаясь лишь на заверения Кадмина. Люди с нетерпением ждут, когда Элиас Райкер заплатит за свои преступления, и я бы очень не хотел обмануть их ожидания. Не говорю о том, что это ударило бы по моей профессиональной чести. Но, впрочем, вы ведь шли на встречу с Кадминым, мистер Ковач, не рассчитывая остаться в живых, не так ли?

Я вспомнил тёмную, пустынную улицу Минна и безжизненное тело Ортеги, распластавшееся на мостовой. Переборов слабость, последствие шокового заряда, я усмехнулся.

– Нет, не рассчитывал.

В коридоре послышались негромкие шаги. Украдкой бросив взгляд в сторону звуков, я увидел Кадмина, одетого так же, как и я. Шаркая мягкими тапочками, он остановился рядом и склонил голову набок, словно увидел меня впервые в жизни.

Он заговорил тихим голосом:

– Как мне объяснить случившуюся смерть?

Должна ли я сказать, что каждый сам вёл расчеты и записал

Количество своих дней

На кровавых полях, скромно преуменьшив его?

Всем захочется знать,

Как выполнялись эти вычисления?

А я скажу, что их провел

В кои-то веки

Тот, кто знает цену

Прожитого дня.

Я мрачно усмехнулся.

– «Если хочешь потерпеть поражение, говори о битве до её начала».

– Но тогда Куэлл была гораздо моложе, – улыбнулся в ответ Кадмин, демонстрируя белоснежные зубы, ослепительно сверкающие на фоне смуглой кожи. – Ей не было ещё и двадцати, если верить предисловию в моём томике «Фурий».

– На Харлане двадцать лет длятся дольше. Полагаю, Куэлл знала, о чём говорила. Ну а сейчас, если не трудно, не пора ли перейти к делу?

Рёв толпы за стеклом нарастал, словно шум накатывающихся на гальку волн.

Глава тридцать шестая

На ринге гул был не таким однообразным, более неровным. Отдельные голоса прорезались сквозь общий рёв, подобно плавникам акулы в бурлящей воде, хотя без подключения нейрохимии я всё равно ничего не мог разобрать.

Лишь одному крику удалось пробиться сквозь шум. Когда я подошёл к канатам, кто-то заорал истошным голосом:

– Вспомни моего брата, долбаный ублюдок!!!

Я поднял взгляд, пытаясь разглядеть, кто испытывает такие сильные родственные чувства, но увидел лишь море лиц, искажённых в бешеной злобе. Кое-кто из зрителей вскочил на ноги, размахивая кулаками и громко топая по стальному полу трибун, отзывавшемуся гулким грохотом. Кровожадность толпы нарастала, превращаясь во что-то осязаемое, делая воздух спёртым, так что становилось трудно дышать. Я попытался вспомнить, так ли кричали мы, члены молодежных банд, когда посещали бои без правил на аренах Ньюпеста, и пришел к выводу, что, скорее всего, так. А ведь мы даже не знали борцов, увечивших друг друга ради нашего удовольствия. Эти люди, по крайней мере, испытывали какие-то чувства к крови, которой предстояло пролиться.

На противоположном конце ринга Кадмин ждал меня, скрестив руки на груди. В ярком свете сверкала гладкая сталь силового кастета, широкими кольцами покрывающего пальцы обеих рук. Это маленькое преимущество не превращало поединок в игру в одни ворота, но, по большому счету, должно было сказать свое слово. Вообще-то силовой кастет меня особенно не трогал; больше всего я беспокоился по поводу усовершенствованной системы реагирования «Господня воля», вживленной Кадмину. Чуть меньше столетия назад я, будучи солдатом Протектората, столкнулся с подобной системой на Шарии. Тогда нам пришлось несладко. Хотя и довольно старая, эта биомеханика армейского образца надёжная и прочная. По сравнению с ней нейрохимия Райкера, к тому же только что оглушённая шоковым зарядом, смотрелась совсем неважно.

Я занял место напротив Кадмина в соответствии с разметкой на полу. Толпа несколько притихла; прожекторы вспыхнули ярче, и к нам присоединился Эмси Карнаж. Переодевшийся и прихорошившийся для камер Перниллы Грип, синтетик стал похож на злобную куклу, которая приходит в ночных кошмарах запуганному ребёнку. Самый подходящий спутник для Лоскутного человека. Карнаж поднял руки, и направленные громкоговорители на стенах переоборудованного грузового корабля усилили его слова, подхваченные микрофоном у горла.

– Добро пожаловать на борт «Розы Панамы»!

Толпа встретила приветствие нестройным гулом, но его быстро сменила выжидательная тишина. Предвидевший это Карнаж медленно обернулся, по полной используя тягостное ожидание.

– Добро пожаловать на особое, эксклюзивное событие! Я приветствую вас, тех, кому предстоит стать свидетелями последнего кровавого позора Элиаса Райкера!

Зрители словно обезумели. Обведя взглядом лица, теряющиеся в полумраке, я увидел, как шелушится и отваливается тонкая кожура цивилизованности, под которой обнажается голая плоть дикой ярости.

Усиленный громкоговорителями голос Карнажа потонул в рёве толпы. Синтетик вскинул руки, призывая зрителей к тишине.

– Многие из вас помнят детектива Райкера по личным встречам. Кое для кого эта фамилия ассоциируется с пролитой кровью, может быть, даже со сломанными костями. Эти воспоминания… эти воспоминания очень болезненны; возможно, кому-то из вас кажется, что с ними никогда не расстаться.

Публика притихла в напряженном внимании, и Карнаж смог говорить тише.

– Друзья мои, я не обещаю вам, что удастся стереть эти чёрные воспоминания, ибо на борту «Розы Панамы» мы предлагаем совсем другое. Здесь мы живём не в мягком покрывальце забвения, даже если воспоминания сильно горчат. Друзья мои, мы живём не в мечтах, а в реальности. – Он вскинул руку, указывая на меня. – Друзья мои, перед вами реальность.

Новая волна торжествующих воплей. Взглянув на Кадмина, я вопросительно поднял брови. Я предполагал, что мне предстоит умереть, но не ожидал, что это будет смерть от скуки. Кадмин пожал плечами. Он хотел драться. Кривлянья Карнажа стали ценой, которую Кадмин вынужден платить за такую возможность.

– Это реальность, – повторил Эмси Карнаж. – Сегодня вечером вас ждёт реальность. Сегодня вечером у вас на глазах Элиас Райкер умрёт. Умрёт, стоя на коленях, и если мне не удастся стереть воспоминания о том, как проливали вашу кровь и ломали ваши кости, по крайней мере, я смогу заменить их картинами гибели вашего мучителя.

Толпа взорвалась.

У меня мелькнула мысль, не перегибает ли Карнаж палку. Похоже, правда об Элиасе Райкере была чем-то неуловимым. Я вспомнил, как выходил первый раз из «Закутка Джерри», как отшатнулся от меня Октай, увидев лицо Райкера. Сам Джерри поведал о столкновении монгола с полицейским, в чьё тело я был заключен: «Райкер постоянно не давал ему проходу. Пару лет назад избил его до полусмерти». Затем я вспомнил, как Баутиста отозвался о технике ведения допроса Райкера: «По большей части он ходил по самому краю». И сколько раз Райкер переступал эту черту, раз поглазеть на его избиение собралась такая толпа?

И что бы сказала Ортега?

Я подумал об Ортеге, и её лицо явилось, как крохотный островок спокойствия среди безумия злорадных криков, развязанного Карнажем. Если повезёт, с помощью того, что я оставил в «Хендриксе», Ортега отомстит за меня и завалит Кавахару.

Достаточно верить в это.

Достав из-за пазухи длинный нож с зазубренным лезвием, Карнаж высоко поднял его над головой, демонстрируя толпе. Зрители притихли.

– Это мизерикордия[7],– объявил синтетик. – Когда наш матадор повергнет Элиаса Райкера на землю так, что у того больше не останется сил подняться, у вас на глазах из спинного мозга извлекут память полушарий и раздавят каблуком. И вы будете знать, что Райкера больше нет!

Разжав пальцы, Карнаж уронил руку. Дешёвый театр. Нож завис в воздухе, сверкая в локальном гравитационном поле, затем медленно поднялся метров на пять над помостом.

– Давайте начнём, – сказал Карнаж, уходя с арены.

После этого наступило волшебное мгновение, своеобразный выдох облегчения, как будто только что была отснята ответственная сцена и всем можно расслабиться. Быть может, даже пустить по кругу фляжку виски и подурачиться вдали от объективов. Обменяться шутками по поводу убогого, примитивного сценария, который приходится воплощать в жизнь.

Мы начали медленно кружить по помосту, по-прежнему разделённые всем пространством ринга, пока ещё ни жестом не намекая на то, что вот-вот должно начаться. Я внимательно следил за движениями Кадмина, пытаясь найти в них хоть какую-нибудь зацепку.

«Биомеханические системы „Господня воля“ моделей, начиная с 3.1 и до 7-й, отличаются простотой, что ни в коем случае нельзя считать недостатком, – предупреждали нас перед высадкой на Шарию. – Разрабатывая эти системы, конструкторы в первую очередь думали о прочности и скорости, и оба этих качества получились совершенными. Если у системы „Господня воля“ и есть слабое место, так это только то, что рисунок боевого поведения не имеет возможности случайного выбора отдельных подпрограмм. Следовательно, Мученики десницы Господа сражаются в очень узких тактических рамках».

На Шарии у нас были усовершенствованные боевые биомеханические системы, сделанные по последнему слову техники, даже в минимальной комплектации оснащённые программой рандомизации ответного действия и цепью обратной связи с промежуточным анализом. В нейрохимии Райкера ничего подобного не было, но, если повезет, мне удастся кое-что симулировать с помощью приёмов посланников. Главная задача – оставаться в живых достаточно долго и дать боевым навыкам разобраться с рисунком поведения «Господней воли»… Кадмин нанёс удар.

Нас разделяло почти десять метров открытого пространства; за время, что потребовалось Кадмину, чтобы преодолеть его, я едва успел моргнуть. Он обрушился на меня настоящим ураганом.

Его техника была простой, прямые удары кулаками и ногами. Однако наносились они так сильно, так стремительно, что я с трудом успевал отбиваться. Ни о каком ответе не могло быть и речи. Первый удар кулаком я отвёл направо и воспользовался удачным моментом, чтобы отступить влево. Кадмин, не раздумывая, переместился вслед за мной и выбросил кулак в сторону моей головы. Я дёрнулся, уворачиваясь, но всё же ощутил, как его кулак скользнул по виску. К счастью, недостаточно сильно, чтобы сработал силовой кастет. Повинуясь инстинкту, я поставил нижний блок, и нога Кадмина, готовая раздробить колено, отлетела от моей руки. За этим в дело пошёл локоть, он попал мне в лоб. Я отскочил назад, стараясь удержаться на ногах. Кадмин не отставал. Я нанёс боковой кулаком, но Кадмин, по инерции летевший на меня всей своей массой, отразил его чуть ли не небрежно. А вот его удар в корпус пробил блок и попал в солнечное сплетение. Силовой кастет сработал со шлепком, какой издаёт кусок мяса, брошенный на раскалённую сковородку.

Казалось, в живот вонзились стальные крюки. Боль от удара осталась на поверхности кожи, а по мышцам живота разлилось тупое онемение. Наложенное на последствия шокового заряда, оно меня подкосило. Пошатнувшись, я отступил назад на три шага и рухнул на татами, извиваясь, словно полураздавленное насекомое. До меня смутно донёсся одобрительный гул толпы.

С трудом повернув голову, я увидел, что Кадмин отступил назад и смотрит из-под полуопущенных век, подняв кулаки к лицу. Со стальной полосы на его левой руке мне слабо подмигнул тусклый красный огонёк: перезаряжался силовой кастет.

Я всё понял.

Первый раунд.

В рукопашной схватке всего два правила. Наноси как можно больше ударов, как можно сильнее и стремительнее, чтобы сбить противника с ног. Как только он окажется на земле, убивай его. Если в ход вступают другие правила и соображения, это уже не бой насмерть, а игра. Кадмин мог бы подойти и расправиться со мной, пока я лежал на полу, но это был не настоящий бой. Это показательное избиение, где ради наслаждения публики страдания проигравшего требовалось растянуть как можно дольше.

Толпа.

Встав, я обвёл взглядом теряющееся в полумраке море лиц. Нейрохимия выхватила блестящие от слюны зубы во ртах, раскрытых в оглушительных криках. Переборов слабость в нижней части живота, я сплюнул на пол и принял боевую стойку. Кадмин кивнул, как бы мысленно соглашаясь, и снова пошёл на меня. Тот же самый стремительный ливень прямых ударов, те же самые сила и скорость, но теперь я был к этому готов. Отразив первые два удара блоками наружу, я, вместо того чтобы пятиться назад, остался стоять на пути Кадмина. Прошла какая-то доля секунды, прежде чем он понял, что я делаю. К этому времени он уже оказался слишком близко. Мы едва не столкнулись грудью. Представив себе, что лицо Кадмина принадлежит каждому из ликующих зрителей, я что есть силы боднул его головой.

Ястребиный нос сломался с громким хрустом. Кадмин пошатнулся, и я, шагнув вперёд, ударил ногой в колено. Ребро правой ладони мелькнуло дугой, целясь в шею или горло, но Кадмин успел повалиться на пол. Он перекатился и сбил меня с ног. Я упал, а он, приподнявшись на четвереньки рядом, заколотил кулаками по моей спине. Содрогнувшись от заряда силовых кастетов, я уронил голову на татами, ощущая во рту привкус крови.

Я перекатился на живот и увидел, что Кадмин, пятясь назад, вытирает кровь из разбитого носа. С любопытством посмотрев на вымазанную красными пятнами ладонь, он взглянул на меня и недоумённо тряхнул головой. Слабо усмехнувшись, я, на приливе адреналина от вида его крови, вскинул руки, приглашая продолжить бой.

– Иди сюда, козёёл, – проскрежетал я разбитым ртом. – Попробуй возьми меня.

Кадмин рванулся вперед ещё до того, как сорвались последние слова. На этот раз я даже не смог к нему прикоснуться. Всё, что произошло, выходило за рамки осознанного боя. Нейрохимия сражалась отчаянно, выставляя блоки, не позволявшие сработать силовым кастетам, что дало мне передышку и позволило нанести пару выбранных случайным образом ударов, которые, как подсказал инстинкт посланника, могли бы пробить тактический рисунок Кадмина. Но он отмахнулся от моих кулаков, как от назойливых насекомых.

Во время последнего из этих тщетных выпадов я выбросил кулак слишком далеко, и Кадмин, перехватив моё запястье, резко дёрнул меня вперед. Безукоризненно выполненный боковой удар ногой попал в рёбра, и я услышал, как они хрустнули. Продолжая тянуть за руку, Кадмин заплёл мой локоть, и в застывших кадрах ускоренного нейрохимией зрения я увидел удар, направленный в сустав. Я знал, какой звук издаст ломающийся сустав, знал, какой крик вырвется у меня из горла, прежде чем нейрохимия успеет обуздать боль. Понимая, что мне не высвободить руку из цепкой хватки, я упал на пол. Запястье, мокрое от пота, выскользнуло из рук Кадмина, и локоть оказался свободным. Кадмин нанес вдогонку страшный удар, но моя рука осталась целой, и я уже всё равно находился на пути к полу.

Я упал на сломанные рёбра, и всё перед глазами разлетелось дождём осколков. Я судорожно вздрогнул, пытаясь совладать с желанием свернуться в комок, и в нескольких тысячах метров над собой увидел лицо Кадмина.

– Вставай, – произнёс он где-то вдали, голосом, напоминающим треск рвущегося картона. – Мы ещё не закончили.

Чуть приподнявшись, я выбросил ногу, целясь ему в пах. Удар не получился; энергия выпада ушла в мягкие ткани бедра Кадмина. Кадмин почти небрежно ткнул меня кулаком, и силовой кастет взорвался прямо на лице. Я успел увидеть вспыхнувший пёстрый фейерверк, и тотчас же перед глазами всё погасло. В голове нарастал рёв толпы, и там я различал манящий голос водоворота. Всё вокруг крутилось и мелькало, приближаясь и удаляясь, словно в затяжном прыжке. Нейрохимия билась из последних сил, пытаясь привести меня в чувство. Лучи прожекторов опустились вниз и тотчас же взлетели вверх к потолку, будто озабоченные желанием увидеть характер нанесённых мне травм. Только их любопытство оказалось очень поверхностным и было быстро утолено. Сознание вращалось вокруг головы по вытянутой эллиптической орбите. Внезапно я снова очутился на Шарии, в башне подбитого танка-паука, вместе с Джимми де Сото.

– Планета Земля? – Огонь лазеров за бронёй танка озарял всполохами его ухмыляющееся лицо, почерневшее от копоти. – Дружище, это настоящая задница. Замерзшее и застывшее общество, мать его. Это всё равно что вернуться во времени назад на полтысячелетия. Там, блин, ничего не происходит, исторические события запрещены.

– Чушь собачья.

Моё недоверчивое восклицание подчеркнул пронзительный визг приближающейся хищницы-бомбы. Наши взгляды встретились в темноте танковой башни. Бомбардировка началась вместе с ночью; автоматические боевые системы охотились за всем, излучающим тепло и шевелящимся. В короткие мгновения затишья мы услышали, что межпланетный флот под командованием адмирала Курзитора всё ещё находится в нескольких световых секундах от планеты и ведёт бой с защитниками Шарии за господство на орбите. На рассвете, если сражение к тому времени не закончится, повстанцы, вероятно, высадят наземные войска и попытаются нас выкурить. Перспективы на будущее получались не слишком радужными.

Хорошо хоть действие бетатанатина подходило к концу. Я чувствовал, как температура тела медленно ползет к нормальному показателю. Окружающий воздух уже не казался обжигающим супом, и дыхание больше не отнимало всех сил, как это было, когда частота сокращений сердца уменьшилась до одного-двух ударов в минуту.

Самонаводящаяся бомба взорвалась где-то совсем рядом, и ноги танка с грохотом ударились о корпус. Мы оба непроизвольно сверились с показаниями датчиков, регистрирующих силу излучений тела.

– Чушь собачья, говоришь? – Джимми осторожно выглянул из дыры с зазубренными краями, которую мы проделали направленным взрывом в башне танка. – Слушай, ты ведь не оттуда. А я с Земли, и я заявляю тебе, что если бы меня поставили перед выбором – жизнь на Земле или хранение, я бы ещё хорошенько подумал. Если тебе предоставится возможность посетить старушку, откажись.

Я заморгал, прогоняя непрошеные картины. Высоко надо мной кинжал-мизерикордия сверкал, словно пробивающийся через листву солнечный свет. Образ Джимми померк, взлетая мимо ножа к потолку.

– Говорил я тебе, приятель, не суйся туда, разве не так? А теперь ты только посмотри на себя. Земля! – Презрительно сплюнув, Джимми исчез, оставив только отголоски своих слов. – Это настоящая задница. Пора переходить к следующему кадру.

Гул толпы, несколько поумерившись, превратился в дружное скандирование. Ярость раскалённой проволокой рассекла туман в голове. Приподнявшись на локте, я сфокусировал взгляд на Кадмине, дожидавшемся меня на противоположной стороне ринга. Увидев, что я очнулся, тот помахал обеими руками, пародируя жест, которым до этого воспользовался я сам. Толпа взревела от восторга.

Переходим к следующему кадру.

Шатаясь, я поднялся на ноги.

Если будешь плохо себя вести, однажды ночью за тобой придет Лоскутный человек.

Этот голос неожиданно прозвучал у меня в сознании. Голос, который я не слышал почти полтора столетия объективного времени. Голос человека, не пачкавшего мои воспоминания с тех пор, как я вышел из отрочества. Голос моего отца, рассказывающий очаровательные сказки на ночь. Подумать только, отец вернулся именно сейчас, когда мне его так не хватает.

– Лоскутный человек придет за тобой.

– Что ж, папа, тут ты ошибся. Лоскутный человек стоит прямо передо мной и ждёт. Он не придёт за мной. Придётся встать и самому пойти за ним. Но всё равно, спасибо, папа. Спасибо за всё.

Собрав всё, что оставалось в теле Райкера на клеточном уровне, я двинулся вперед.

Где-то высоко вверху разлетелось вдребезги стекло. Осколки дождём пролились между мной и Кадминым.

– Кадмин!

Я успел увидеть, как он поднял взгляд, и тут же его тело будто взорвалось изнутри. Голова и руки Кадмина резко дёрнулись назад, как если бы он наткнулся на стену, теряя равновесие. По всему залу разнеслись отголоски оглушительного выстрела. Переднюю часть кимоно Кадмина разодрало в клочья, и, словно по волшебству, от горла до талии в его груди раскрылась зияющая дыра. Брызнувшая в стороны кровь повисла алыми каплями на канатах.

Стремительно обернувшись, я посмотрел вверх и увидел Трепп в рамке только что уничтоженного окна, не отрывающую глаз от прицела осколочной винтовки, зажатой в руке. Трепп ни на мгновение не прекращала огонь, и из дула винтовки вырывались сливающиеся в одну вспышки выстрелов. Сбитый с толку, я огляделся по сторонам, ища цели, но на ринге не было ничего, кроме изуродованных останков Кадмина. Карнажа нигде не было видно, и в промежутках между выстрелами я услышал, как торжествующий рёв толпы сменился завываниями, проникнутыми ужасом. Зрители повскакивали с мест и бросились к выходу. Наконец до меня дошло: Трепп вела огонь по публике.

Внизу, на уровне пола, заработало энергетическое оружие, и послышался чей-то крик. Внезапно став медлительным и неуклюжим, я обернулся на звук и увидел горящего Карнажа.

В дверях застыл Родриго Баутиста, поливающий синтетика широким лучом из длинноствольного бластера. Тело Карнажа выше талии было охвачено пламенем. Он пытался сбить его, но у синтетика на руках словно выросли огненные крылья. В пронзительных криках Карнажа звучала скорее ярость, чем боль. У его ног лежала мёртвая Пернилла Грип с прожжённой насквозь грудью. У меня на глазах Карнаж повалился на неё, словно растопленная фигурка из воска, и его крики, перейдя в странное электронное бульканье, быстро затихли.

– Ковач?

Осколочная винтовка Трепп умолкла, и в наступившей тишине, нарушаемой лишь слабыми стонами и криками раненых, голос Баутисты прозвучал неестественно громко. Обойдя догорающего синтетика, полицейский взобрался на ринг. Его лицо было перепачкано кровью.

– Ковач, ты как?

Слабо усмехнувшись, я тотчас же схватился рукой за грудь, прошитую обжигающей острой болью.

– Замечательно, просто замечательно. Где Ортега?

– С ней всё в порядке. Ей ввели дозу летинола, чтобы убрать последствия шока, и теперь она спит. Извини, что мы добрались сюда так поздно. – Баутиста махнул в сторону Трепп. – Твоей подружке удалось отыскать меня на Фелл-стрит не сразу. Воспользоваться официальными каналами она отказалась наотрез. Сказала, могут возникнуть кое-какие осложнения. Мы устроили тут бойню, так что, кажется, она не ошибалась.

Я обвёл взглядом очевидные свидетельства нанесения органических повреждений.

– Точно. У тебя будут проблемы?

Баутиста пролаял смешок.

– Ты надо мной издеваешься? Вторжение без ордера, нанесение органических повреждений невооруженным подозреваемым. А ты что думаешь, твою мать?

– Извини. – Я начал спускаться с ринга. – Быть может, нам удастся что-нибудь придумать.

– Эй, – поймал меня за руку Баутиста. – Эти ребята плохо обошлись с полицейским из Бей-Сити. У нас такое с рук не сходит. Кому-нибудь стоило предупредить Кадмина до того, как он навалил эту вонючую кучу.

Не зная, имеет он в виду Ортегу или оболочку Райкера, я промолчал. Покрутив головой и проверяя, насколько серьёзны полученные травмы, я повернулся к Трепп. Та перезаряжала осколочную винтовку.

– Ты собираешься проторчать там всю ночь?

– Уже спускаюсь.

Дослав последний патрон в обойму, Трепп выполнила изящное сальто через перила и полетела вниз. Примерно через метр у неё за спиной расправила крылья антигравитационная упряжь, и Трепп повисла над нами где-то на уровне головы, закидывая винтовку за спину. В длинном чёрном плаще она напоминала ангела преисподней, устроившего небольшой перерыв.

Подкрутив регулировку упряжи, Трепп стала плавно опускаться вниз и наконец коснулась ногами пола рядом с Кадминым. Я захромал ей навстречу. Какое-то время мы молча глядели на изуродованный труп.

– Спасибо, – тихо произнёс я.

– Забудь об этом. Я лишь выполняла свои обязанности. Извини, что пришлось привести с собой этих ребят. Но мне была нужна помощь, и очень быстро. Знаешь, что в этих краях говорят об отделе органических повреждений? Самая многочисленная команда. Причем стоит задеть одного, как за него вступаются все. – Трепп кивнула в сторону Кадмина. – Ты собираешься его оставить?

Я вгляделся в лицо Мученика десницы Господа, искажённое внезапной смертью, пытаясь увидеть за ним Лоскутного человека.

– Нет, – сказал я, переворачивая труп так, чтобы открыть затылок. – Баутиста, ты не одолжишь свою петарду?

Полицейский без слов протянул мне бластер. Я приставил дуло к основанию черепа Лоскутного человека и попытался разобраться, чувствую ли я что-нибудь.

– Есть желающие произнести прощальное слово? – невозмутимо спросила Трепп.

Баутиста отвернулся.

– Кончай поскорее.

Если у моего отца и были какие-то замечания, он сохранил их при себе. Вокруг раздавались только крики раненых зрителей, но мне не было до них никакого дела.

Не испытывая абсолютно ничего, я нажал на курок.

Глава тридцать седьмая

Я по-прежнему ничего не испытывал и через час, когда приехавшая Ортега обнаружила меня в цехе загрузки оболочек. Я сидел на вилах автоматического погрузчика, глядя на зелёное свечение от пустых резервуаров. Шлюз, открываясь, глухо стукнул и зажужжал, но я не отреагировал на это. Даже узнав шаги Ортеги и её голос, когда она тихо выругалась, споткнувшись о спутанные на полу кабели, я так и не обернулся. Я сидел неподвижно, словно отключенная машина.

– Как ты себя чувствуешь?

Повернувшись, я увидел Ортегу, остановившуюся у погрузчика.

– Вероятно, так же, как выгляжу.

– Что ж, выглядишь ты дерьмово. – Протянув руку, она ухватилась за подвернувшуюся кстати решетку – Не возражаешь, если я к тебе присоединюсь?

– Валяй. Тебе помочь?

– Не надо. – Подтянувшись, Ортега повисла на руках, посерев от напряжения. – Хотя, впрочем, не откажусь.

Я протянул ей менее искалеченную руку, и Ортега, крякнув, взобралась на подъемник. Она неуклюже опустилась на корточки, пересела ко мне поудобнее и потёрла плечи.

– Господи, как же здесь холодно. И давно ты тут сидишь?

– С час.

Ортега посмотрела на пустые резервуары.

– Увидел что-нибудь интересное?

– Я думаю.

– О… – Она снова помолчала. – Знаешь, этот летинол, мать его, хуже шокового пистолета. По крайней мере, получив заряд, хотя бы понимаешь, что тебе сделали больно. А летинол убаюкивает. Дескать, всё позади, надо просто успокоиться и расслабиться. И вдруг ты спотыкаешься о первый же пятисантиметровый кабель, через который хочешь перешагнуть.

– По-моему, сейчас тебе полагается лежать в постели, – мягко заметил я.

– Как, наверное, и тебе. Завтра на твоем лице вскочат замечательные синяки. Мерсер сделал обезболивающий укол?

– Я в этом не нуждаюсь.

– Ох, какой крутой. А мне казалось, мы с тобой договаривались, что ты будешь бережно относиться к этой оболочке.

Я криво усмехнулся.

– Видела бы ты того, другого.

– Его я тоже видела. Разорвал пополам голыми руками, да?

Я продолжал улыбаться.

– Где Трепп?

– Твоя подружка? Исчезла. Сказала Баутисте что-то насчет конфликта интересов и растворилась в ночи. Баутиста рвёт на себе волосы, пытаясь придумать, как выбраться из этой ямы. Не хочешь переговорить с ним?

– Ладно.

Я непроизвольно заёрзал. В исходившем от резервуаров зелёном свечении было что-то гипнотическое, и под общим оцепенением, охватившим меня, начинали кружить мысли, наталкиваясь друг на друга, словно акулы, которым бросили корм. Смерть Кадмина, вместо того чтобы принести облегчение, наоборот, лишь запалила в груди медленно горящий бикфордов шнур, ведущий к потребности делать боль. Кто-то должен заплатить за случившееся.

Пусть это станет твоим личным делом.

Это было больше, чем личное дело. Речь шла о Луизе (она же Анемона), выпотрошенной на операционном столе; об Элизабет Элиотт, зверски зарезанной и не имеющей денег на новую оболочку; об Ирене Элиотт, скорбящей о своём теле, которое носит какая-то крупная деловая шишка; о Викторе Элиотте, раздираемом горечью утраты и оглушённом встречей с вроде бы той же самой и одновременно другой женщиной. Речь шла о молодом чернокожем мужчине, встречающем родных в теле белого мужчины средних лет, убитого вредными привычками; речь шла о Вирджинии Видауре, с презрительной надменностью отправляющейся на хранение, гордо вскинув голову и отравляя последней сигаретой лёгкие, которые ей всё равно предстоит потерять, отдав их какому-нибудь состоятельному вампиру. Речь шла о Джимми де Сото, вырвавшему собственный глаз среди грязи и пожаров Инненина, и о миллионах подобных ему, раскиданных по всему Протекторату, сколоченному наспех скопищу человеческого материала, выброшенного на помойку истории. Кто-то должен заплатить за всех них, а также за многих других.

Чувствуя лёгкое головокружение, я неуклюже слез с подъёмника и помог спуститься Ортеге. Тяжесть её тела причинила моим изувеченным рукам сильную боль, не шедшую ни в какое сравнение с внезапным леденящим осознанием того, что нам осталось провести вместе считаные часы. Не знаю, откуда взялась эта мысль, но она прочно поселилась в незыблемом основании моего сознания, которому я привык доверять больше, чем логическим рассуждениям. Мы вышли из цеха загрузки оболочек, держась за руки, и не замечали этого до тех пор, пока не столкнулись в коридоре нос к носу с Баутистой, после чего непроизвольно отпрянули друг от друга, словно устыдившись.

– Я тебя повсюду искал, Ковач. – Если у Баутисты и возникли какие-то мысли по поводу нашего хождения за ручку, он оставил их при себе. – Твоя подружка-наёмница смылась, предоставив убирать за ней грязь.

– Да, Кристи… – Осекшись, я искоса взглянул на Ортегу. – Да, мне уже об этом сказали. Она прихватила с собой осколочную винтовку?

Баутиста кивнул.

– Отлично, вот у вас и есть отличная версия. Неизвестный позвонил и сообщил о выстрелах на борту «Розы Панамы». Вы прибыли на место и обнаружили перебитых зрителей, убитых Кадмина с Карнажем и нас с Ортегой, едва живых. Судя по всему, Карнаж затронул чьи-то интересы и последовала жестокая расправа.

Краем глаза я увидел, что Ортега качает головой.

– Не пройдёт, – нахмурился Баутиста. – Все звонки на Фелл-стрит обязательно записываются. То же самое относится к видеофонам в патрульных машинах.

Я пожал плечами, чувствуя, как внутри пробуждается чрезвычайный посланник.

– И что с того? У вас, не важно, у кого именно – у тебя, у Ортеги, – здесь, в Ричмонде, есть осведомители. Естественно, их имена вы назвать не можете. Звонок поступил на личный телефон, который совсем некстати оказался разбит случайным выстрелом, когда вы прокладывали себе дорогу мимо уцелевших охранников Карнажа. Никаких следов. И ничего на мониторах наблюдения, потому что таинственный незнакомец, открывший пальбу, перед уходом спалил всю систему безопасности. Насколько я понимаю, это можно устроить.

Баутиста продолжал сомневаться.

– Наверное, можно. Но для этого понадобится компьютерная крыса. Дэвидсон кое в чем разбирается, но не настолько хорошо.

– Компьютерную крысу я найду. Что-нибудь ещё?

– Некоторые из зрителей ещё живы. Правда, они в таком состоянии, что не могут и пальцем пошевелить. Но ещё дышат.

– Забудь про них. Если кто-то и успел что-нибудь разглядеть, то только висящую под потолком Трепп. Да и ту в лучшем случае смутно. Все продолжалось не больше двух секунд. Сейчас есть только один вопрос: когда вызывать холодильники на колесах.

– Как можно скорее, – сказала Ортега, – иначе это будет выглядеть подозрительно.

Баутиста фыркнул.

– Весь этот балаган выглядит подозрительно, от начала и до конца. Скоро всем до одного на Фелл-стрит будет известно, что именно здесь произошло.

– Вам частенько приходится заниматься подобным, да?

– Это совсем не смешно, Ковач. Карнаж переступил черту, он знал, чем это может обернуться.

– Кстати, Карнаж, – пробормотала Ортега. – Этот ублюдок наверняка припас резервную копию памяти. Как только его загрузят в новую оболочку, он начнет вопить, требуя досконального расследования.

– А может быть, и нет, – возразил Баутиста. – Как ты думаешь, когда Карнаж последний раз копировался в эту синтетическую оболочку?

Ортега пожала плечами.

– Откуда мне знать? На прошлой неделе Карнаж был в ней. Так что не меньше этого срока, если только он не обновляет регулярно свою копию. Но это чересчур дорого.

– На месте Карнажа, – задумчиво произнес я, – я бы архивировал резервную копию перед каждым значительным событием. Каких бы денег это ни стоило. Я бы не хотел проснуться, не имея понятия, какого хрена делал за неделю до того, как мне спалили голову.

– Это зависит от того, чем именно занимаешься, – заметил Баутиста. – Если речь идёт о каком-нибудь серьёзном противозаконном дерьме, лучше проснуться, ни о чем не догадываясь. В этом случае можно с улыбкой идти на любые допросы с применением детектора лжи.

– Больше того, нельзя будет даже…

Я умолк, осенённый внезапной мыслью. Баутиста нетерпеливо махнул рукой.

– Как бы там ни было, если Карнаж проснётся, ровным счетом ничего не зная о случившемся, вероятно, он втихую проведёт частное расследование. Но у него не возникнет ни малейшего желания посвящать в него управление полиции. А если Карнаж проснётся, зная о случившемся, – Баутиста развел руками, – он будет молчать как рыба. По-моему, с этой стороны опасаться нечего.

– В таком случае вызывай машины «скорой помощи». И, наверное, надо связаться с капитаном Муравой…

Голос Ортеги уже затихал, растворяясь вдали. Последняя недостающая часть мозаики встала на место. Разговор двух полицейских превратился в отдаленный шум космического фона в наушниках скафандра. Я уставился на крохотную щербинку в стальной переборке перед глазами и обрушился на только что пришедшую в голову догадку всеми мыслимыми логическими тестами.

Бросив на меня недоумённый взгляд, Баутиста отправился вызывать «скорую». Как только он скрылся из виду, Ортега прикоснулась к моей руке.

– Эй, Ковач, с тобой всё в порядке?

Я заморгал.

– Ковач?

Протянув руку, я ощупал переборку, словно проверяя, существует ли она на самом деле. В сравнении с убеждённостью, которую я сейчас испытывал, окружающая обстановка внезапно показалась призрачной и нереальной.

– Кристина, – медленно произнес я, – мне нужно попасть на борт «Головы в облаках». Я знаю, что произошло с Банкрофтом. Я смогу свалить Кавахару и добиться принятия резолюции номер 653. И я смогу вызволить Райкера.

Ортега вздохнула.

– Ковач, не надо начинать всё заново…

– Нет. – Прозвучавшая в моем голосе грубость оказалась настолько неожиданной, что поразила меня самого. Лицо Райкера напряглось, и я ощутил боль свежих ссадин. – Это не догадки. Это не блуждания в темноте. Это совершенно достоверный факт. И я отправляюсь на «Голову в облаках». С твоей помощью, без неё, но я обязательно должен туда попасть.

– Ковач, – покачала головой Ортега. – Ты только посмотри на себя. На тебе же места живого нет. Сейчас ты не справишься с простым оклендским сутенером, а тут речь идёт о скрытом проникновении в один из «Домов» Западного побережья. Ты надеешься пробить охранную систему Кавахары со сломанными рёбрами и таким лицом? Даже не думай об этом.

– А я и не говорил, что это будет просто.

– Ковач, этого вообще не будет. Я и так слишком долго просидела на архивах видеонаблюдения «Хендрикса», давая возможность навешать Банкрофту лапшу на уши, но больше так продолжаться не может. Игра окончена, твоя подруга Сара возвращается домой, и ты тоже. Это всё. Меня не интересует кровная месть.

– Скажи честно, ты хочешь вернуть Райкера? – тихо промолвил я.

Какое-то мгновение казалось, что Ортега даст мне пощёчину. Её раздувшиеся ноздри побелели, правое плечо чуть опустилось для замаха. Не знаю, что её остановило: последствия шокового заряда или просто самообладание.

– Ковач, за это тебя следовало бы размазать по стенке, – спокойно произнесла Ортега.

Я поднял руки.

– Валяй, сейчас я не справлюсь даже с простым оклендским сутенером. Не забыла?

Издав презрительный смешок, Ортега начала отворачиваться. Протянув руку, я остановил её.

– Кристина… – Я замялся. – Извини. Насчет Райкера я пошутил неудачно. Но прошу, хотя бы выслушай меня. В последний раз.

Повернувшись ко мне, Ортега стиснула губы, сдерживая свои чувства. Опустив голову, она сглотнула комок в горле.

– Не хочу. Достаточно и того, что уже было. – Она кашлянула, прочищая горло. – Ковач, я не хочу, чтобы тебе делали больно. Я не хочу новых травм и увечий.

– Ты имеешь в виду оболочку Райкера?

Ортега посмотрела мне прямо в лицо.

– Нет, – тихо промолвила она. – Я имею в виду тебя.

И вдруг, без какого-либо перехода, она прижалась ко мне, в мрачном стальном коридоре, обвивая руками, уткнувшись лицом в грудь. Я, сглотнув подступивший к горлу комок, крепко стиснул её. Остатки времени, отведённого нам, сыпались между пальцами крупицами песка. В этот миг я отдал бы почти всё, лишь бы у меня не было плана, который я хотел изложить Ортеге, лишь бы не нужно было искать, как растворить то, что нарождалось между нами, лишь бы моя ненависть к Рейлине Кавахаре не была такой сильной.

Я готов был отдать почти всё.

Два часа ночи.

Я позвонил Ирене Элиотт на квартиру, снятую компанией «Джэк-Сол», и поднял её с кровати. Сказал, что возникла одна проблема, и мы заплатим очень щедро, если она поможет её разрешить. Ирена Элиотт сонно кивнула. Баутиста отправился за ней в машине без специальных знаков.

К тому моменту, как они вернулись, «Роза Панамы» была залита ярким светом. От бортов вертикально верх уходили лучи прожекторов, и казалось, будто корабль спустили с небес на подсвеченных канатах. Причал перед судном был отгорожен силовым барьером. Крышу грузового отсека, где происходило показательное избиение, сняли, чтобы обеспечить машинам скорой помощи прямой доступ; ослепительное сияние вспышек экспертов-криминалистов, осматривающих место преступления, напоминало зарево доменной печи. Полицейские машины расцвечивали небо над кораблем и стоянку на причале красными и синими мигающими огнями.

Я встретил Ирену Элиотт у трапа.

– Я хочу вернуть своё тело, – прокричала она, перекрывая вой и рёв двигателей летательных аппаратов.

В ярком свете прожекторов её чёрные волосы словно заиндевели, снова став светлыми.

– Прямо сейчас ничего не могу обещать, – крикнул я в ответ. – Но это стоит на повестке дня. Первым делом вам нужно сделать вот что. Заработать побольше денег. А теперь давайте-ка поскорее уберёмся отсюда, пока нас не заприметил Сэнди Ким.

Местная полиция не подпускала коптеры прессы близко. А Ортега, до сих пор не пришедшая в себя и дрожащая от слабости и холода, куталась в форменную шинель и не подпускала близко местную полицию. В её взгляде горела внутренняя сила, позволявшая ей держаться на ногах и оставаться в сознании. Сотрудники отдела органических повреждений, крича, толкаясь и ругаясь, заняли оборону, а тем временем Ирена Элиотт приступила к манипуляциям с лентами системы видеонаблюдения. Трепп была права: один за всех, и все за одного.

– Завтра я съезжаю с той квартиры, – работая, бросила мне Элиотт. – Вы меня там больше не найдете.

Несколько минут она молчала, вводя с клавиатуры создаваемые образы. Наконец обернулась.

– Вы сказали, выполняя просьбу этих ребят, я оказываю им неоценимую услугу. Значит, они передо мной в долгу?

– Можно сказать и так.

– В таком случае я с ними свяжусь. Приведите того, кто у них старший, я хочу с ним переговорить. И не пытайтесь найти меня в Эмбере, там меня тоже не будет.

Я молча смотрел на неё. Отвернувшись, Ирена Элиотт снова занялась работой.

– Мне нужно какое-то время, чтобы побыть одной, – едва слышно произнесла она.

Мне подобная роскошь была недоступна.

Глава тридцать восьмая

Я следил за тем, как он плеснул в стакан виски пятнадцатилетней выдержки и осторожно устроился перед телефоном. Сломанные рёбра были сварены одной из бригад «скорой», но бок оставался огромным морем тупой боли, которое время от времени пронзали невыносимо острые вспышки. Отпив виски, он сделал над собой заметное усилие и набрал номер.

– Резиденция Банкрофта. С кем вы хотите говорить?

Это была женщина в строгом костюме, ответившая, когда я звонил на виллу «Закат» в прошлый раз. Тот же самый костюм, та же прическа и та же самая косметика. Возможно, это была виртуальная модель, созданная телефоном.

– С Мириам Банкрофт, – сказал он.

И снова ощущение пассивного стороннего наблюдателя. Оторванность, которую я испытывал перед зеркалом, когда оболочка Райкера надевала оружие. Осколки. Только на этот раз всё было гораздо хуже.

– Минуточку, пожалуйста.

Изображение женщины исчезло с экрана, сменившись пламенем свечи, терзаемой ветром в такт с синтезированной фортепианной музыкой, напоминающей о шелесте опавшей листвы по растрескавшейся и выщербленной мостовой. Прошла минута, и наконец появилась Мириам Банкрофт, облачённая в безукоризненно строгий пиджак и блузку. Она подняла идеально ухоженную бровь.

– Здравствуйте, мистер Ковач. Какая неожиданность.

– Да, можно сказать. – Он неловко махнул рукой. Мириам Банкрофт излучала чувственность, ощущаемую даже через линию связи и выводившую его из душевного равновесия. – Это защищённая линия?

– В разумных пределах. Что вам нужно?

Он смущенно кашлянул.

– Я думал… Мне бы хотелось кое-что с вами обсудить. Я… э… ну, наверное, перед вами в долгу.

– Вот как? – Теперь уже поднялись обе брови. – И что именно вы надумали?

Он пожал плечами.

– В настоящий момент я совершенно свободен.

– Неужели? А вот я, однако, в настоящий момент занята, мистер Ковач. Я направляюсь на важную встречу в Чикаго и не вернусь на Западное побережье до завтрашнего вечера. – Уголки губ скривились в едва заметном намёке на улыбку. – Вы согласны подождать?

– Ну конечно.

Она подалась к экрану, прищуриваясь.

– Что у вас с лицом?

Он непроизвольно поднял руку к одному из шрамов. Он рассчитывал, что в тусклом освещении комнаты синяки и ссадины будут не так заметны. Также он не рассчитывал, что Мириам Банкрофт окажется такой наблюдательной.

– Долгая история. Расскажу при встрече.

– Что ж, перед таким заманчивым предложением я вряд ли смогу устоять, – насмешливо сказала она. – Завтра после обеда я пришлю к «Хендриксу» лимузин. Как насчет четырёх часов? Вот и отлично. Тогда до встречи.

Экран погас. Некоторое время он молча смотрел на него, затем, отключив телефон, повернулся в кресле лицом к окну.

– Она действует на меня возбуждающе, – сказал он.

– Да, и на меня тоже. Конечно же.

– Очень смешно.

– Стараюсь.

Встав, я направился за бутылкой виски. Проходя через комнату, я увидел в зеркале у кровати своё отражение.

Если оболочка Райкера производила впечатление человека, привыкшего очертя голову бросаться навстречу напастям, которые предлагала ему жизнь, то человек в зеркале выглядел так, словно обладал умением аккуратно проскальзывать мимо невзгод и с насмешкой наблюдать, как коварная судьба, обманувшись в очередной раз, неуклюже падает на землю лицом вниз. Своими движениями, плавности и экономичной лёгкости которых позавидовала бы Анчана Саломао, он напоминал крупную кошку. Густые иссиня-чёрные волосы ниспадали плавными волнами на обманчиво покатые плечи, а изящные раскосые глаза смотрели на мир с мягкой беззаботностью, говорившей о том, что в нашей вселенной жить хорошо.

Я провёл в оболочке технически оборудованного ниндзя лишь несколько часов – если точно, семь часов и сорок две минуты, согласно часовому дисплею, вживленному в левый верхний угол поля зрения, – но никаких побочных последствий загрузки не было. Я взял бутылку виски изящной смуглой рукой художника, и эта простая демонстрация полного единства мышц и костей озарила меня радостью. Нейрохимическая система «Хумало» постоянно мерцала на грани восприятия, славно расхваливая мириады поступков, которые может в любой момент совершить это тело. Даже когда я служил в Корпусе чрезвычайных посланников, мне не доводилось носить ничего подобного.

Вспомнив слова Карнажа, я мысленно покачал головой. Если чиновники ООН думают, что им удастся установить десятилетнее эмбарго на поставку в колонии вот этого, то они живут в другом измерении.

– Не знаю, как ты, – сказал он, – но у меня от неё мурашки по коже бегут, твою мать.

– Это ты мне говоришь?

Наполнив стакан, я предложил бутылку ему. Он покачал головой. Вернувшись к подоконнику, я снова уселся на него, прислонившись спиной к стеклу.

– Как только Кадмин мог выносить такое? Ортега говорит, он постоянно работал в паре с самим собой.

– Полагаю, со временем к этому привыкаешь. К тому же Кадмин был сумасшедшим.

– О, а мы, значит, в своём уме?

Я пожал плечами.

– У нас нет выбора. Если только не брать в расчет то, что можно просто развернуться и уйти. Неужели так было бы лучше?

– Лучше? Ты не забыл, что именно тебе предстоит иметь дело с Кавахарой. А мне придётся стать шлюхой. Кстати, по-моему, Ортега не в восторге от этого. Я хочу сказать, она и в прошлый раз была смущена, но сейчас…

– Ты говоришь, она была смущена! А что, по-твоему, должен чувствовать я?

– Идиот, я прекрасно знаю, что ты чувствуешь. Я – это ты.

– Неужели? – Глотнув виски, я махнул стаканом. – Как ты думаешь, сколько пройдёт времени, прежде чем мы с тобой перестанем быть одним и тем же человеком?

Он пожал плечами.

– Человек – это то, что он помнит. На настоящий момент наше восприятие окружающего мира различается лишь последними семью или восемью часами. Пока что разница совсем небольшая, ты не находишь?

– По сравнению с сорока с лишним годами памяти? Наверное, ты прав. К тому же личность создают как раз первые воспоминания.

– Да, так говорят. Кстати, раз уж мы заговорили об этом, скажи вот что. Как ты относишься – как мы относимся к тому, что Лоскутный человек мертв?

Я нервно поёжился.

– Неужели нужно обязательно говорить об этом?

– Нужно же о чём-то говорить. Нам придется наслаждаться обществом друг друга до завтрашнего вечера…

– Если хочешь, можешь пойти прогуляться. И раз уж об этом зашла речь, – я ткнул большим пальцем в потолок, – я тоже могу уйти отсюда тем же путем, каким пришел.

– Похоже, ты действительно не хочешь возвращаться к разговору о Кадмине, а?

– Ты начинаешь мне надоедать.

И всё же он был прав. Первоначальный план предполагал, что моя ниндзя-копия остаётся дома у Ортеги, пока копия-Райкер отправляется к Мириам Банкрофт. Затем мне пришло в голову, что для успешного нападения на «Голову в облаках» нам потребуется заручиться помощью «Хендрикса», а я не смог бы доказать отелю свою личность, не прибегая к сканированию памяти полушарий. Поэтому было принято решение, что копия-Райкер перед тем, как уехать к Мириам Банкрофт, представит ниндзя «Хендриксу». Поскольку Райкер до сих пор оставался под наблюдением, по крайней мере со стороны Трепп, нечего было и думать о том, чтобы нам вдвоём, взявшись за руки, войти в парадную дверь отеля. В итоге я одолжил у Баутисты антигравитационную упряжь и костюм-невидимку, и как только начало светать, проскользнул сквозь редкие потоки транспорта на крытый козырьком балкон на сорок втором этаже отеля. «Хендрикс», к тому времени предупреждённый о моём появлении копией-Райкером, впустил меня в здание через вентиляционную шахту.

Осуществить подобный трюк с помощью нейрохимии «Хумало» было так же просто, как войти в парадную дверь.

– Послушай, – сказал копия-Райкер, – я – это ты. Я знаю всё, что знаешь ты. Что плохого в том, если мы поговорим об этом?

– Раз ты знаешь всё, что знаю я, какой смысл нам говорить об этом?

– Знаешь, иногда бывает полезно взглянуть на вещи со стороны. И даже когда высказываешься перед кем-то, на самом деле говоришь с самим собой. А собеседник требуется только для того, чтобы слушать. Так что лучше не держи в себе.

Я вздохнул.

– Не знаю. Я давным-давно похоронил всё, связанное с отцом. Это уже давно мертво.

– Ну да, конечно.

– Я говорю серьёзно.

– Нет. – Он ткнул в меня пальцем, так же, как я сам на балконе виллы «Закат» ткнул в Банкрофта, когда тот не хотел признать выложенные мною факты.

– Ты лжёшь самому себе. Помнишь того сутенёра, которого мы встретили в кабаке Ласло в тот год, когда вступили в банду Шонагана? Нас едва успели от него оттащить, а то бы ему точно несдобровать.

– Это всё химия. Мы накачались по уши тетраметом и выпендривались перед ребятами Шонагана. Твою мать, нам ведь тогда было всего шестнадцать.

– Вздор. Мы поступили так, потому что тот тип был похож на отца.

– Возможно.

– Точно. И по той же самой причине в течение последующих полутора десятилетий мы убивали всех начальников.

– О, успокойся, мать твою! Полтора десятилетия мы убивали всех, кто стоял у нас на пути. Это же была армия, мы зарабатывали этим на жизнь. К тому же с каких это пор сутенёр стал начальником?

– Ну хорошо, мы с тобой пятнадцать лет охотились на сутенёров. И на тех, кто пользуется их услугами. Возможно, именно за это нам сейчас приходится расплачиваться.

– Матерью отец никогда не торговал.

– Ты в этом уверен? В таком случае, почему мы обрушились на обидчиков Элизабет Элиотт с неумолимостью тактической ядерной боеголовки? Почему в этом расследовании мы сделали такой упор на публичные дома?

– Потому что, – сказал я, наливая себе слой виски толщиной с палец, – таким это расследование было с самого начала. Мы занялись девчонкой Элиотт потому, что это казалось правильным направлением. Интуиция чрезвычайных посланников. То, как Банкрофт обращался со своей женой…

– О, Мириам Банкрофт. Тут мы могли бы о многом поговорить.

– Заткнись. Элизабет Элиотт оказалась чертовски удачным ходом. Без визита в биокабины Джерри мы бы ни за что не вышли на «Голову в облаках».

– Ага. – Презрительно фыркнув, он опрокинул в рот свой стакан. – Верь во что хочешь. А я скажу, что Лоскутный человек был своеобразной метафорой нашего отца, потому что мы не могли взглянуть правде в глаза. Именно поэтому мы наложили в штаны от страха, впервые столкнувшись со сборной плотью. Помнишь санаторий на Адорасьоне? После того короткого спектакля нас целую неделю преследовали кошмары. Мы просыпались, сжимая в руках разорванную в клочья подушку. После этого нас были вынуждены отправить на психологическую реабилитацию.

Я раздражённо махнул рукой.

– Да, помню. Я помню, как мне тогда было страшно – но только я испугался Лоскутного человека, а не отца. То же самое чувство мы испытали, встретившись с Кадминым в виртуальности.

– Ну а теперь, когда его больше нет в живых, что ты чувствуешь?

– Ничего.

Он снова ткнул в меня пальцем.

– Это отговорка.

– Никакая это не отговорка. Ублюдок встал у нас на пути, угрожал, и вот теперь он мёртв. Конец сообщения.

– А больше тебе никто не угрожал? Напряги память. Быть может, когда ты был маленьким?

– Я не намерен больше говорить об этом. – Взяв бутылку, я снова наполнил стакан. – Поищи другую тему. Как насчет того, чтобы поговорить об Ортеге? Каковы наши чувства в этой области?

– Ты собираешься прикончить эту бутылку в одиночку?

– Угостить?

– Не надо.

Я развёл руками.

– Тогда какое тебе дело?

– Ты хочешь напиться?

– Естественно. Раз уж мне приходится изливать душу самому себе, не вижу причин, почему я должен делать это трезвым. Так что расскажи мне про Ортегу.

– Я не хочу о ней говорить.

– А почему бы и нет? – рассудительно произнёс я. – Помнишь, ты сам говорил, что надо же нам о чём-то говорить. Что ты имеешь против Ортеги?

– А то, что к ней мы теперь относимся по-разному. Ты больше не носишь оболочку Райкера.

– Из этого не следует…

– Нет, следует. То, что связывает нас с Ортегой, носит исключительно плотский характер. Ни для чего другого не было времени. Вот почему ты сейчас так горишь желанием говорить о ней. В новой оболочке у тебя осталась лишь смутная ностальгия о яхте, подкреплённая пачкой обрывочных воспоминаний. Теперь между вами нет никакой химии.

Я попробовал возразить, но вдруг понял, что мне нечего сказать. Внезапно обнаруженное отличие сидело между нами третьим, непрошеным гостем.

Копия-Райкер, порывшись в карманах, вынул сплющенную пачку сигарет. Достав одну, Райкер виновато посмотрел на неё и засунул в рот. Я едва удержался от неодобрительного замечания.

– Последняя, – заметил Райкер, прикасаясь кончиком сигареты к зажигательной полоске.

– Наверняка у отеля есть ещё.

– Да. – Он выпустил облако дыма, и я внезапно поймал себя на том, что завидую этой вредной привычке. – Знаешь, мы прямо сейчас должны обсудить один вопрос.

– Это ещё какой?

Но я знал, какой именно. Мы оба знали.

– Хочешь, чтобы я разложил всё по полочкам? Ну хорошо. – Сделав глубокую затяжку, он пожал плечами. – Мы должны решить, кого из нас предстоит стереть, когда всё останется позади. И, поскольку наш индивидуальный инстинкт самосохранения крепнет с каждой минутой, решить это надо сейчас.

– И как это сделать?

– Не знаю. Что ты предпочитаешь помнить? Визит к Кавахаре? Или разговор с Мириам Банкрофт? – Он грустно усмехнулся. – Полагаю, это даже не обсуждается.

– Послушай, речь идёт не просто о катании в постели. Секс размноженных копий остаётся единственным противозаконным развлечением. К тому же Ирена Элиотт заверила нас, что можно будет осуществить захват памяти и сохранить оба набора воспоминаний.

– Может быть. Она сказала, может быть удастся осуществить захват памяти. И всё равно остается вопрос, кого из нас предстоит стереть. Речь не идёт о том, чтобы объединить наше сознание. Можно лишь изъять часть памяти у одного из нас и добавить другому. Подредактировать. Ты хочешь, чтобы такое произошло с тобой? С тем из нас, кому посчастливится остаться в живых? Вспомни, мы не могли смириться с корректировкой модели, созданной «Хендриксом». Неужели ты думаешь, что мы выдержим то, что предлагает Элиотт? Нечего и думать об этом; можно говорить только о полном стирании. Или один, или другой. И мы должны решить – который из двух.

– Да. – Взяв бутылку виски, я угрюмо уставился на этикетку. – И что ты предлагаешь? Бросим жребий? Сыграем в «Камень, ножницы, бумага»? Скажем, серия из пяти игр до трёх побед.

– Я предлагаю кое-что более рациональное. Мы поделимся друг с другом нашими воспоминаниями, начиная с этого момента, и затем определим, что хотим сохранить. Какие воспоминания являются более ценными.

– Чёрт возьми, как ты собираешься сравнивать ценность воспоминаний?

– Мы их сравним. И ты это знаешь.

– А что если один из нас пойдёт на обман? Приплетет к правде выдумку, делая свои воспоминания более ценными? Или же солжет, вынося оценку?

Он прищурился.

– Ты это серьёзно?

– Многое может случиться за несколько дней. Как ты сам сказал, мы оба пожелаем остаться в живых.

– Если дело дойдет до этого, Ортега сможет прогнать нас через полиграф.

– Я бы предпочел бросить монету.

– Отдай мне бутылку, твою мать. Раз ты не хочешь подходить к этому серьёзно, я последую твоему примеру. Чёрт побери, тебе там могут просто спалить голову, и это решит все проблемы.

– Спасибо.

Я передал ему бутылку. Он аккуратно налил слой виски толщиной два пальца. Джимми де Сото не уставал повторять, что выпить за один раз марочного виски больше, чем на пять пальцев, – кощунство. После этого, как он утверждал, можно пить любую бурду – всё равно на вкус никакой разницы не будет. У меня возникло предчувствие, что сегодня вечером мы оскверним этот завет.

Я поднял стакан.

– За единство целей.

– Да, и за прекращение пьянства в одиночку.

Похмелье продолжало мучить меня почти сутки спустя, когда я наблюдал в мониторе отеля, как он уходит. Он вышел на тротуар и подождал, пока вытянутый сверкающий лимузин подъедет к бордюру. Дверь пассажирского салона плавно поднялась вверх, и я успел разглядеть внутри профиль Мириам Банкрофт. Затем он забрался в машину, и дверь так же плавно опустилась, скрыв из виду обоих. Задрожав, лимузин поднялся в воздух.

Я проглотил, не запивая, ещё несколько болеутоляющих таблеток, выждал десять минут и поднялся на крышу, где меня должна была встретить Ортега.

На улице было холодно.

Глава тридцать девятая

У Ортеги было несколько новостей.

В управление полиции позвонила Ирена Элиотт, сообщившая, что готова обсудить новое предложение. Звонок поступил на одну из самых защищённых линий Фелл-стрит, и Элиотт сказала, что будет иметь дело только со мной.

Тем временем наша ложь насчёт произошедшего на борту «Розы Панамы» держалась, и архивы системы видеонаблюдения «Хендрикса» оставались у Ортеги. Смерть Кадмина свела дело, заведённое на Фелл-стрит, к простой формальности, и никто не собирался копаться в нём. Расследование побега убийцы из хранилища полиции, предпринятое Управлением внутренней безопасности, находилось на начальной стадии. Ввиду предполагаемого соучастия искусственного интеллекта рано или поздно в поле зрения попадёт «Хендрикс», но пока что этого можно не опасаться. Сначала предстояла долгая межведомственная волокита. Ортега убедила капитана Мураву в том, что ей нужно подчистить кое-какие концы. Тот дал две недели, справедливо полагая, что Ортега не питает к УВБ тёплых чувств и приложит все силы, чтобы расследование затянулось.

Двое сотрудников Управления внутренней безопасности попытались принюхаться к «Розе Панамы», но отдел органических повреждений каменной стеной сомкнул ряды вокруг Ортеги и Баутисты. УВБ осталось ни с чем.

У нас было две недели.

Ортега летела на северо-восток. Чёткие инструкции, полученные от Ирены Элиотт, вывели нас на небольшое скопление куполообразных построек, обступивших западный берег озерка, затерявшегося в глухих лесах за сотни километров от цивилизации. Заходя на посадку, Ортега одобрительно хмыкнула.

– Тебе знакомо это место?

– А как же. Посёлок похитителей чужого сознания. Видишь спутниковую тарелку в центре? Она нацелена на какую-то древнюю станцию наблюдения за погодой, кружащуюся на геостационарной орбите. Так что у здешних обитателей есть бесплатный доступ ко всему происходящему в этом полушарии. Вероятно, на один этот посёлок приходится половина преступлений в области передачи информации, фиксируемых на Западном побережье.

– И никто их не трогает?

– Всякое бывает. – Ортега посадила воздушный транспорт на берег озера рядом с домиками. – Видишь ли, эти ребята поддерживают работоспособность старых орбитальных станций. Если бы не они, кому-то пришлось бы раскошеливаться на утилизацию станций, а это задача не из дешёвых. До тех пор, пока здешние виртуозы занимаются мелочами, с ними никто не связывается. Управление борьбы с преступлениями в области передачи данных ловит только крупную рыбу, а больше никому нет до них дела. Ты идёшь?

Я выбрался из аппарата, и мы пошли вдоль берега к посёлку. С воздуха он производил впечатление единообразия, однако сейчас я разглядел, что постройки расписаны пёстрыми картинами и абстрактными узорами. Не было двух одинаковых куполов, хотя на нескольких я разглядел руку одного художника. Кроме того, ко многим домикам примыкали крылечки, веранды, а кое-где даже бревенчатые пристройки. На натянутых между куполами верёвках сушилось белье, по улицам с громкими криками бегали резвящиеся дети.

Охранник встретил нас у внешнего кольца построек. Высотой больше двух метров, он, вероятно, весил столько же, сколько обе моих теперешних оболочки вместе. Под свободным серым комбинезоном я разглядел мышцы профессионального борца. Глаза охранника были налиты кровью, а из висков торчали короткие рога. Покрытое шрамами лицо казалось старым. Черта эта бросалась в глаза, потому что в левой руке он убаюкивал младенца.

Охранник вопросительно посмотрел на нас.

– Вы Андерсон?

– Да. А это Кристина Ортега.

Я удивился, насколько пресно прозвучало для меня это имя. Лишившись феромонного интерфейса Райкера, я лишь смутно отмечал, что рядом со мной стоит стройная, привлекательная женщина, самодостаточностью отдалённо напоминающая Вирджинию Видауру.

Правда, остались ещё воспоминания.

Мне захотелось узнать, что сейчас чувствует Ортега.

– Значит, фараон?

В голосе бывшего борца не замечалось особой теплоты, но и враждебным его тоже нельзя было назвать.

– В настоящий момент она не при исполнении, – твёрдо произнес я. – Ирена здесь?

– Да. – Переложив младенца в другую руку, охранник указал на один из куполов. – Тот домик, что со звездами. Она вас ждет.

Не успел он договорить, как оттуда появилась Ирена Элиотт. Буркнув что-то, рогатый охранник повёл нас, по пути подцепив целый караван из увязавшихся детей. Элиотт следила за нами, сунув руки в карманы. Как и бывший борец, она была в высоких ботинках и сером комбинезоне, с которым резко контрастировала яркая повязка всех цветов радуги, удерживающая её волосы.

– К тебе гости, – сказал рогатый охранник. – Ничего не имеешь против?

Ирена Элиотт спокойно кивнула, и он, поколебавшись немного, пожал плечами и удалился в сопровождении стайки детей. Проводив его взглядом, Элиотт повернулась к нам.

– Предлагаю пройти в дом, – сказала она.

Внутри практичная постройка была разделена деревянными перегородками и коврами, развешанными на проволоке, закреплённой в пластиковом куполе. Стены также были покрыты росписью. Судя по виду, дело рук подрастающего поколения жителей. Элиотт провела нас в залитое мягким светом отделение с креслами для отдыха и видавшим виды связным терминалом на длинном шарнире, приклеенным к стене. Похоже, она успела привыкнуть к своей новой оболочке; её движения стали плавными и уверенными. Я заметил улучшение ещё рано утром на борту «Розы Панамы», но сейчас прогресс был налицо. Устроившись в одном из кресел, Ирена Элиотт вопросительно посмотрела на меня.

– Насколько я понимаю, внутри вот этого находитесь вы, Андерсон?

Я молча склонил голову.

– Не хотите объяснить, в чём дело?

Я уселся напротив неё.

– Всё зависит от вас, Ирена. Вы с нами?

– Вы обещали, что я смогу получить обратно своё тело. – Она пыталась говорить спокойно, но в голосе прозвучала неприкрытая жажда. – Ваше обещание остаётся в силе?

Я взглянул на Ортегу, и та кивнула.

– Совершенно верно. Если всё окончится успешно, мы сможем затребовать вашу прежнюю оболочку федеральным запросом. Но это будет только в случае успеха. В случае провала мы, вероятно, получим так, что мало не покажется.

– Лейтенант, вы действуете по поручению федеральных органов?

Ортега натянуто усмехнулась.

– Не совсем. Но, согласно законодательству ООН, это можно будет оформить задним числом. Правда, как я уже сказала, только в случае успеха.

– Федеральное поручение, оформленное задним числом. – Подняв брови, Элиотт снова посмотрела на меня. – Это такое же обычное дело, как китовое мясо. Похоже, речь идёт о чем-то из ряда вон выходящем.

– Совершенно верно, – подтвердил я. Элиотт прищурилась.

– А вы уже больше не представляете «Джэк-Сол», так? Чёрт побери, Андерсон, кто вы такой?

– Я ваша добрая фея, Ирена. Потому что если лейтенант не добьётся федерального запроса, я лично выкуплю вашу оболочку. Обещаю. Итак, вы с нами?

Ирена Элиотт задумалась, и я поймал себя на том, что к уважению, которое я испытывал к ней как к специалисту, начинает примешиваться что-то личное. Наконец она кивнула.

– Говорите, что вам нужно.

Мне потребовалось около получаса, чтобы ввести её в курс дела. Ортега всё это время беспокойно расхаживала по куполу. Я не мог её ни в чем винить. За последние десять дней Ортеге пришлось пережить крушение всех профессиональных принципов, какие у неё только были. А сейчас она ввязалась в дело, в случае неудачи грозившее участникам по сотне лет хранения, а то и больше. Наверное, без поддержки Баутисты и остальных Ортега всё же не решилась бы на это. Даже несмотря на свою учтивую ненависть к мафам. Даже ради Райкера.

Впрочем, может быть, я ошибался.

Ирена Элиотт слушала молча, задав лишь три технических вопроса, на которые у меня не было ответов. После того как я закончил, она долго сидела молча. Ортега, прекратив метаться по куполу, встала рядом со мной.

– Вы сошли с ума, – наконец сказала Элиотт.

– Вы сможете сделать то, о чем мы просим?

Она открыла рот, затем снова закрыла его. Её лицо приняло мечтательное выражение, и я решил, что она мысленно прокручивает предыдущее погружение в чужое сознание. Наконец Элиотт, очнувшись, тряхнула головой, словно убеждая саму себя.

– Да, – медленно произнесла она, – сделать это можно. Но только не в реальном времени. Это совсем не то же самое, что подчистка системы видеонаблюдения борцовского зала и даже не проникновение в ядро искусственного интеллекта. То, что мы проделали с ИскИном, покажется простой системной проверкой. Для того, чтобы сделать такое – хотя бы попытаться сделать, – мне понадобится виртуальная площадка.

– С этим не будет никаких проблем. Что-нибудь ещё?

– Все зависит от того, какие системы безопасности задействованы на «Голове в облаках». – На пару мгновений её голос окрасился отвращением, в котором сквозили слезы. – Вы говорите, что это первоклассный бордель?

– Именно так, – подтвердила Ортега.

Элиотт старательно погасила эмоции.

– Мне надо будет запустить кое-какие тесты. На это уйдет время.

– Сколько времени? – спросила Ортега.

– Ну, можно пойти двумя путями. – В голосе Ирены Элиотт прозвучало профессиональное презрение, прогнавшее остальные чувства. – Я могу провести быстрое сканирование и разбудить всю сигнализацию, имеющуюся на борту этого летающего члена. А можно будет сделать всё как надо, на что потребуется не меньше двух дней. Вам выбирать. Часы тикают.

– Действуйте не спеша, – сказал я, выразительно посмотрев на Ортегу. – Так, теперь ещё вот что. Мне нужно вживить звук и картинку. Вы знаете кого-нибудь, кто сможет сделать это без лишнего шума?

– Да, такие люди есть. Но о телеметрических системах можете забыть. Любая попытка передать что-нибудь с борта «Головы в облаках» – и мы стройными рядами направимся на хранение. Я не шучу. – Повернувшись к терминалу на шарнире, Элиотт вызвала экран общего доступа. – Посмотрим, сможет ли Рийз раздобыть микрокамеру. Такой вживленной штуковиной вы сможете записать с высоким разрешением до двухсот часов, а потом мы всё извлечем.

– Ладно, сойдет. Это стоит дорого?

Обернувшись ко мне, Элиотт нахмурилась.

– Поговорите с Рийз. Конечно, материалы для неё придется купить, но, быть может, вам удастся уговорить её провести хирургическую операцию бесплатно, выполняя гражданский долг. А ей, в свою очередь, не помешает обзавестись влиятельными друзьями в руководстве ООН.

Я посмотрел на Ортегу, и та покорно пожала плечами.

– Я-то думаю, – недовольно буркнула она. Элиотт отвернулась к экрану, а я встал и подошел к Ортеге.

– Кристина, – шепнул я на ухо, ловя себя на том, что моя новая оболочка относится к запаху её тела совершенно спокойно, – я не виноват в том, что нам не хватает денег. Счёт компании «Джэк-Сол» закрылся, а если я начну снимать со счета Банкрофта, это покажется странным. Придётся затянуть пояса.

– Дело не в этом, – прошептала она в ответ.

– А в чём же?

Ортега посмотрела на меня в упор.

– Ты сам прекрасно понимаешь, чёрт побери.

Глубоко вздохнув, я закрыл глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом.

– Ты достала необходимое железо?

– Да. – Она отступила назад, и её голос, повысившись до нормального, лишился всех оттенков. – Шоковый пистолет из арсенала Фелл-стрит, его никто не хватится. Всё остальное со склада конфискованного оружия управления полиции Нью-Йорка. Завтра я сама лечу туда за этим. Никаких записей в архивах, всё на личных отношениях. Пришлось связаться кое с кем из хороших знакомых.

– Отлично. Спасибо.

– Не стоит. – Её голос наполнился жестокой иронией. – Да, кстати, пришлось здорово повозиться, чтобы найти пули с паучьим ядом. Полагаю, ты не захочешь просветить меня, в чем дело, так?

– Это личное.

Ирена Элиотт вытащила кого-то на экран. Женщину серьёзного вида в оболочке негритянки лет под шестьдесят.

– Привет, Рийз, – весело бросила она. – У меня для тебя есть клиент.

Несмотря на пессимистические ожидания, Ирена Элиотт справилась с предварительными тестами за день. Я сидел на берегу озера, приходя в себя после простой микрохирургической операции, проведенной Рийз, и бросал по воде камушки вместе с девочкой лет шести, судя по всему, усыновившей меня. Ортега ещё не вернулась из Нью-Йорка; холодок между нами так и не рассеялся.

Не потрудившись спуститься к воде, Элиотт крикнула мне об успешном проведении предварительного сканирования с порога своего купола. Я вздрогнул от неожиданности, услышав разнесшиеся над гладью озера отголоски. К открытости небольшого поселка надо было привыкнуть, и я до сих пор не мог понять, какое она имеет отношение к пиратству в информационных потоках. Передав камушек девочке, я непроизвольно почесал небольшой порез под глазом – туда Рийз вживила записывающую камеру.

– Вот. Посмотри, получится ли у тебя вот с этим.

– Твои камни очень тяжелые, – обиженно заявила девочка.

– Ну всё равно, попробуй. Мой последний камень подпрыгнул девять раз.

Прищурившись, она оглядела меня с ног до головы.

– У тебя особая нейрохимия, а мне всего шесть лет.

– Совершенно справедливо. И первое, и второе. – Я положил руку ей на голову. – Но надо учиться работать с тем, что имеешь.

– Когда я вырасту, я стану такой же, как тетя Рийз.

Я ощутил, как на чисто выметенный нейрохимией «Хумало» пол моего мозга опустилась грусть.

– Желаю тебе удачи. Слушай, мне пора уходить. Не подходи близко к воде, хорошо?

Девочка посмотрела снисходительно.

– Я умею плавать.

– И я тоже. Но вода холодная, не так ли?

– Да-а-а…

– Вот и договорились.

Потрепав девочку по голове, я направился к посёлку. Дойдя до первого купола, я оглянулся. Девочка швырнула в озеро большой плоский камень так, будто вода была её смертельным врагом.

Ирена Элиотт пребывала в том рассеянном состоянии, в какое впадают компьютерные крысы после долгого блуждания по цифровым лабиринтам.

– Пришлось заняться историческими раскопками, – сказала она, разворачивая терминал. Её пальцы заплясали по клавиатуре, и экран вспыхнул, озарив разноцветными отсветами лицо. – Как имплантат?

Я снова пощупал нижнее веко.

– Замечательно. Рийз подключила его напрямую к той же системе, которая управляет микросхемой времени. Она могла бы зарабатывать этим на жизнь.

– А так оно и было, – ответила Элиотт. – До тех пор, пока Рийз не вышвырнули за чтение литературы с критикой порядков Протектората. Когда всё закончится, не забудьте проследить, чтобы кто-нибудь замолвил за неё словечко на федеральном уровне. Ей сейчас приходится очень плохо.

– Да, она говорила. – Я заглянул через её плечо на экран. – Что это тут?

– «Голова в облаках». Чертежи, хранящиеся в архивах воздушной верфи в Тампе. Полные технические характеристики корпуса и систем. Этому хламу несколько сотен лет. Поразительно, что его до сих пор не стёрли за ненадобностью. Ладно, к делу. Первоначально эту штуковину построили для флотилии по борьбе со штормами в Карибском море. Это было ещё до появления сети спутников погоды «Скайсистемз». После того, как его переоборудовали, системы дальнего слежения демонтировали, но все локальные сенсоры остались. С их помощью и обеспечивается защита корпуса. Температурные датчики, инфракрасные детекторы и всё такое. Как только к любому месту корпуса приблизится что-либо, имеющее температуру человеческого тела, охранная система сразу же даст знать.

Я кивнул, нисколько не удивленный.

– Внутрь попасть можно?

Элиотт пожала плечами.

– Сотни способов. Вентиляционные шахты, служебные трапы. Выбирайте на свой вкус.

– Мне надо будет ещё раз взглянуть на то, что рассказал Миллер. Но, полагаю, придётся проникать сверху. Тепло тела является единственной проблемой?

– Да, но эти датчики способны обнаружить любой объект размером больше квадратного миллиметра, обладающий отличающейся температурой. Костюм-невидимка вас не спасёт. Господи, датчики среагируют даже на дыхание, вырывающееся из лёгких. И на этом дело не кончается. – Элиотт угрюмо кивнула на экран. – Похоже, эта система очень понравилась новым владельцам «Головы в облаках», потому что они оснастили ею весь дирижабль. Отдельные мониторы следят за температурой во всех помещениях и коридорах.

– Да, Миллер говорил что-то про тепловые сигнатуры.

– Он был прав. Все прибывающие на борт гости регистрируются, их коды заносятся в охранную систему. Как только в помещении появляется кто-то посторонний или зарегистрированный гость направляется туда, куда не следует, по всему дирижаблю срабатывает сигнализация. Система очень простая и очень действенная. Взломать её и вписать туда ваш код гостя, скорее всего, не получится. Чересчур строгие меры защиты.

– Об охране можете не беспокоиться, – заверил я. – Не думаю, что с этим возникнут какие-либо проблемы.

– Что ты сказал?

По лицу Ортеги грозовым фронтом пробежала ярость, смешанная с растерянностью. Она отшатнулась от меня, словно я был заразный.

– Это было лишь предположение. Если ты не…

– Нет. – Ортега произнесла это слово так, словно оно было для неё новым и ей понравился его вкус. – Нет. Даже не думай об этом, твою мать. Ради тебя я покрыла случай умышленного заражения вирусом, утаила улики, я помогла тебе обзавестись несколькими оболочками…

– Всего двумя.

– Всё равно это преступление, чёрт побери, – процедила она сквозь зубы. – Так вот, я не собираюсь красть из полицейского хранилища конфискованные наркотики.

– Ладно, забудь об этом. – Я задумался. – Слушай, а ты не хочешь помочь мне конфисковать новые?

Лицо Ортеги растянулось в непрошенной улыбке, и у меня внутри всё возликовало.

Торговец находился на том самом месте, где и две недели назад, когда я случайно шагнул в зону действия его передатчика. На этот раз я увидел старого знакомого заранее, метрах в двадцати, затаившегося в простенке с лупоглазым передающим устройством на плече. Улица была малолюдна в обоих направлениях. Я кивнул Ортеге, стоящей напротив, и пошёл вперёд. Формат рекламного обращения не изменился: вереница до смешного свирепых женщин и внезапный холод бетатанатина. На этот раз я оказался к нему готов, и в любом случае нейрохимия «Хумало» успешно подавила голос зазывалы. Жадно улыбнувшись, я шагнул к торговцу.

– Дружище, есть «труп».

– Отлично, то что нужно. Сколько у тебя?

Он удивлённо уставился на меня, раздираемый алчностью и подозрением. Его рука на всякий случай потянулась к отпугивающей коробке на поясе.

– А сколько надо, дружище?

– Всё, – весело сказал я. – Всё, что у тебя есть.

Наконец торговец раскусил меня, но было слишком поздно. Я перехватил его пальцы, не успевшие добраться до кнопок управления отпугивающей коробки.

– А-а-а!

Он замахнулся другой рукой. Я заломил его пальцы. Взвыв от боли, торговец повалился на мостовую. Пнув ногой в живот, я отобрал у него отпугивающую коробку. Появившаяся за спиной Ортега ткнула торговцу в мокрое от пота лицо полицейский значок.

– Полиция Бей-Сити, – лаконично произнесла она. – Попался, голубчик! Давай-ка посмотрим, что у тебя.

Бетатанатин у него был на лейкопластыре, расфасован по крошечным стеклянным флакончикам, обёрнутым ватой. Подняв один флакончик к свету, я встряхнул его. Жидкость внутри была бледно-розовой.

– Как на твой взгляд? – спросил я Ортегу. – Где-то процентов восемьдесят, да?

– Похоже на то. А может быть, ещё меньше. – Поставив колено наркоторговцу на шею, она вдавила его лицо в мостовую. – Когда ты успел его разбавить, приятель?

– Товар первосортный, – взвыл торговец. – Я покупаю напрямую. Товар…

Ортега с силой ударила его по голове костяшками пальцев, и он умолк.

– Это моча, – терпеливо произнесла она. – Разбавленная настолько, что от неё не будет даже простуды. Нам такая дрянь не нужна. Можешь забирать её себе и проваливать. Нам только нужно знать, где ты её достаешь. Адрес.

– Ничего я не…

– Хочешь получить пулю в спину при попытке к бегству? – милым тоном спросила Ортега, и торговец внезапно затих.

– Есть одно место в Окленде, – угрюмо буркнул он. Ортега протянула карандаш и бумагу.

– Пиши. Никаких имен, только адрес. И да поможет тебе Бог, если ты вздумаешь нас обмануть. Я вернусь сюда с пятьюдесятью кубиками настоящего «трупа» и скормлю его тебе весь – до последней капли, неразбавленный.

Взглянув на листок с каракулями, Ортега кивнула и убрала колено с шеи торговца, даже потрепала его по плечу.

– Вот и отлично. А теперь поднимайся и убирайся отсюда ко всем чертям. Если ты нас не обманул, можешь завтра возвращаться на работу. Если же обманул, знай, я хорошо запомнила твою рожу.

Мы проводили взглядом торговца, поспешно захромавшего прочь. Ортега постучала пальцем по листку бумаги.

– Мне знакомо это место. В прошлом году его пару раз накрывали ребята из отдела наркотиков, но какому-то ушлому адвокату удалось вытащить крупных шишек. Сейчас мы заявимся к ним, поднимем большой шум, а потом притворимся, что купились на партию неразбавленного бетатанатина.

– Разумно. – Я бросил взгляд вслед удаляющемуся торговцу. – А ты действительно пристрелила бы его?

– Нет. – Ортега ухмыльнулась. – Но он этого не знает. Ребята из отдела наркотиков время от времени проделывают подобные штучки. Просто чтобы убрать с улиц крупных торговцев, когда происходит что-то серьёзное. Виновный сотрудник получает нагоняй, пострадавшему выплачивается компенсация за новую оболочку, но процесс это долгий, и тем временем торговец мёрзнет в холодильнике. К тому же получить пулю в спину – очень болезненно. Я была весьма убедительной, правда?

– Меня ты убедила, твою мать.

– Быть может, мне стоит податься в чрезвычайные посланники.

Я покачал головой.

– Быть может, тебе стоит поменьше общаться со мной.

Я уставился в потолок, дожидаясь, когда сонокоды гипнофона, убаюкав, заставят меня покинуть реальность. В соседних стойках разместились Дэвидсон, компьютерщик отдела органических повреждений, и Ортега. Даже через наушники гипнофона я слышал, напрягая до предела нейрохимию, их дыхание, размеренное и замедленное. Я попытался расслабиться ещё больше и облегчить гипносистеме проход через плавно сменяющиеся уровни отключения сознания. Но вместо этого мой мозг лихорадочно носился по деталям предстоящей операции, словно программа-отладчик, выискивающая неисправности в сложном оборудовании. Моё состояние напоминало бессонницу, которой я страдал после Инненина. Выводящий из себя зуд нервных окончаний, никак не проходивший. Когда цифровой дисплей часов на периферии поля зрения сообщил, что прошла целая минута, я приподнялся на локте и взглянул на Ортегу и остальных, мирно дремавших в стойках.

– Возникли какие-то проблемы? – спросил я вслух.

– Определение местонахождения Шерил Босток завершено, – ответил отель. – Я предположил, что вы предпочтёте выслушать это без посторонних.

Выпрямившись, я начал отрывать от тела электроды.

– Вы предположили правильно. Остальные точно отключились?

– Лейтенант Ортега и её подчиненные переключились в виртуальность приблизительно две минуты назад. Ирена Элиотт находится там с полудня. Она попросила, чтобы её не беспокоили.

– С каким коэффициентом вы работаете в настоящий момент?

– Одиннадцать целых и пятнадцать сотых, как и указала Элиотт.

Кивнув, я выбрался из стойки. Одиннадцать целых и пятнадцать сотых – стандартный коэффициент компьютерщиков. Именно так называется очень кровавый, но в остальном ничем не запоминающийся боевик с участием Мики Нозавы. Единственное, что я запомнил, была неожиданная гибель героя Нозавы в самом конце фильма. Я надеялся, это не станет дурным предзнаменованием.

– Ну хорошо, – сказал я. – Посмотрим, что там у вас.

Между смутно виднеющимся неспокойным морем и огнями охотничьего домика раскинулась лимонная роща. Я пошёл по пыльной тропинке между деревьями, наслаждаясь ароматом цитрусовых. В высокой траве, растущей вдоль дороги, громко трещали цикады. В бархатном небе над головой звёзды сверкали, как закреплённые бриллианты, а за домиком земля начинала плавно уходить вверх, превращаясь в пологие холмы, позади которых темнела неровная полоса гор. На склонах неясно белели силуэты овец, и до того места, где я находился, доносился лай. Вдалеке мерцали огоньки рыбацкой деревни, менее яркие, чем звёзды.

Под верхней балкой крыльца охотничьего домика качались фонари, но за деревянными столиками никого не было. Стену украшала буйная абстрактная картина, посреди которой красовалась выведенная люминесцентной краской надпись «Пансион цветов 68-го года». Вдоль перил были развешаны колокольчики, покачивающиеся и подмигивающие в порывах легкого бриза, долетавшего с моря. Они издавали самые разнообразные звуки, от хрустального звона до гулкого деревянного стука.

На неухоженной пологой лужайке перед крыльцом кто-то расставил в круг диваны и кресла, так что со стороны казалось, будто стены домика подняли и перенесли на новое место, позабыв интерьер на улице. От пёстрого собрания мягкой мебели, озаряемого огоньками сигарет, доносились приглушённые обрывки разговора. Я стал рыться в карманах в поисках курева, но обнаружил, что, во-первых, его у меня нет, а во-вторых, курить больше не хочется. Я криво усмехнулся.

Над ровным гомоном беседы возвысился голос Баутисты.

– Ковач, это ты?

– А кто ещё это может быть? – послышалось нетерпеливое восклицание Ортеги. – Это же виртуальность, чёрт бы её побрал.

– Да, но… – Пожав плечами, Баутиста указал на свободное место. – Присоединяйся.

На расставленной кругом мягкой мебели сидели пятеро. Ирена Элиотт и Дэвидсон устроились в противоположных концах дивана рядом с креслом, занятым Баутистой. С другой стороны от Баутисты на втором диване вытянулась во весь рост Ортега.

Пятая фигура глубоко утонула в другом кресле, вытянув длинные ноги. Лицо оставалось в тени, жёсткие чёрные волосы торчали над пёстрой банданой. На коленях у незнакомца лежала белая гитара.

Я остановился перед ним.

– «Хендрикс», насколько я понимаю?

– Совершенно верно. – В голосе прозвучали глубина и тембр, отсутствовавшие прежде. Смуглые руки с тонкими, длинными пальцами прошлись по ладам, огласив теряющуюся в темноте лужайку нестройными аккордами. – Проекция базового образа, заложенная на аппаратном уровне создателями. Вот что остается, если снять слои изображений, создаваемых системой подстройки под клиентов.

– Хорошо. – Я сел в кресло напротив Ирены Элиотт. – Вы удовлетворены условиями работы?

Она кивнула.

– Да, всё замечательно.

– Давно вы здесь?

– Я? – Элиотт пожала плечами. – Где-то сутки. А ваши друзья прибыли пару часов назад.

– Два с половиной часа назад, – угрюмо поправила её Ортега. – А ты где задержался?

– Сбой, вызванный нейрохимией. – Я кивнул на фигуру «Хендрикса». – Разве он вам не говорил?

– Именно это он нам и сказал. – Её взгляд стал цепким и придирчивым, как и полагается настоящему полицейскому. – Просто мне бы хотелось уточнить, что это значит.

Я беспомощно развёл руками.

– И мне тоже. Нейрохимия «Хумало» постоянно выпихивала меня из канала, и нам потребовалось какое-то время на то, чтобы добиться совместимости. Возможно, надо будет связаться с производителями. – Я снова повернулся к Ирене Элиотт. – Насколько я понимаю, для погружения вы хотите запустить форматирование на максимальной скорости.

– Вы правильно понимаете. – Элиотт ткнула пальцем в сторону «Хендрикса». – Он говорит, что может работать с коэффициентом триста двадцать четыре, но даже с такой скоростью придётся изрядно попотеть.

– Вы уже начали внедрение?

Элиотт мрачно кивнула.

– Проникнуть туда оказалось сложнее, чем в орбитальный банк. Но я уже сделала пару любопытных открытий. Во-первых, ваша подруга Сара Сахиловская была переправлена с борта «Головы в облаках» два дня назад, а затем через шлюзовую коммуникационную систему переслана на Харлан. Так что теперь она в относительной безопасности.

– Очень рад. Полагаю, вам пришлось изрядно потрудиться, чтобы раскопать это.

– В общем, задача оказалась не из лёгких. – Элиотт кивнула на «Хендрикс». – К счастью, мне помогли.

– Ну а второе любопытное открытие?

– Да. Так вот, каждые восемнадцать часов происходит пересылка информации по закрытой линии связи на принимающую станцию в Европе. Больше без погружения ничего не могу сказать, но, насколько я поняла, пока не нужно. Похоже, я нашла то, что мы искали.

Я вспомнил автоматические пушки, похожие на лапы паука, кожистую оболочку зародышевых мешков, а также мрачных каменных стражей, подпирающих крышу базилики, и поймал себя на том, что снова улыбаюсь, отвечая на их прячущиеся под капюшонами презрительные усмешки.

– Что ж, в таком случае, – я обвёл взглядом собравшихся, – пора приступать к делу.

Глава сороковая

Это снова была Шария.

Мы поднялись с крыши башни «Хендрикса» через час после наступления темноты и влились в ночь, расцвеченную огнями воздушных транспортных средств. Ортега воспользовалась тем самым аппратом «Локхид-Митома», на котором меня сразу после выгрузки отвезли на виллу «Закат». Но когда я очутился в тускло освещённом чреве корабля, мне показалось, я опять вернулся в штурмовой отряд Корпуса чрезвычайных посланников, готовящийся к высадке в Зихикке. Все вокруг было таким же: Дэвидсон, с лицом, озарённым бледно-голубыми отсветами коммуникационного терминала, играл роль связиста; Ортега, распаковывавшая из рюкзака полоски пластыря и зарядные устройства, была санитаром. В проходе, ведущем к кабине, застыл скрюченный Баутиста, не находящий себе места от беспокойства, а ещё один незнакомый мне «ирокез» сидел за штурвалом. Наверное, на моём лице что-то отразилось, потому что Ортега, оторвавшись от рюкзака, пристально посмотрела на меня.

– Какие-то проблемы?

Я покачал головой.

– Так, немного ностальгии.

– Надеюсь, ты знаешь, о чём говоришь.

Она прислонилась к переборке. В её руке первая полоска пластыря казалась лепестком, оторванным от какого-то светящегося изумрудного цветка. Усмехнувшись, я склонил голову набок, подставляя горло.

– Это четырнадцатипроцентная, – сказала Ортега, прилепляя холодную зелёную полоску мне к шее.

Я ощутил прикосновение чего-то похожего на мелкую шкурку, и тотчас же холодный поток хлынул по ключицам глубоко в грудь.

– Кайф.

– Так и должно быть, твою мать. Знаешь, за сколько эта дрянь ушла бы на улице?

– Вот они, маленькие радости службы в правоохранительных органах.

Баутиста резко обернулся.

– Это не смешно, Ковач.

– Родж, оставь его в покое, – лениво бросила Ортега. – Он в таком состоянии, что надо прощать неудачные шутки. Пойми, это нервы.

Я поднёс палец к виску, подтверждая справедливость её слов. Ловко оторвав пластырь, Ортега отодвинулась в сторону.

– Три минуты до следующей, – сказала она. – Так?

Блаженно кивнув, я открыл рассудок для проникновения «Потрошителя».

Сначала мне было неуютно. По мере того как температура тела понижалась, воздух в салоне транспорта становился всё более жарким и спёртым. Он обжигающей влажной массой проникал в лёгкие и оставался там, и вскоре мне стало тяжело дышать. Перед глазами всё поплыло, во рту стало неприятно сухо. Баланс жидкостей в организме нарушился.

Затем в действие вступили управляющие стимуляторы, и за считаные мгновения голова очистилась от тумана, сменившегося невыносимо ярким бликом солнечного луча на лезвии ножа. Воздух перестал напоминать обжигающий бульон: нейрорегуляторы заставили жизненные системы организма откликнуться на изменение температуры тела. Дыхание превратилось в ленивое наслаждение, и каждый вдох стал глотком горячего рома в студёный вечер. Кабина транспорта и находящиеся в ней люди внезапно показались зашифрованной загадкой, разгадка к которой у меня есть, вот только нужно…

Я поймал себя на том, что на лице помимо воли появляется придурковатая ухмылка.

– У-ух ты, Кристина, это… это просто здорово. Лучше, чем Шария.

– Рада, что тебе понравилось. – Ортега взглянула на часы. – Ещё две минуты. Ты готов?

– Готов. – Сжав губы, я неумело присвистнул. – Всё что угодно. Я готов на всё что угодно.

Ортега кивнула Баутисте, вероятно, предлагая посмотреть на приборную панель.

– Родж, сколько у нас ещё времени?

– Будем на месте меньше чем через сорок минут.

– Давай сюда костюм.

Пока Баутиста полез в шкафчик над головой, Ортега, сунув руку в карман, достала гипноспрей со страшной на вид иголкой на конце.

– Я хочу дать тебе вот это, – сказала она. – Своего рода маленькая страховка от отдела органических повреждений.

– Иголка? – Я покачал головой, как мне показалось, с механической точностью. – Угу. Надеюсь, ты не собираешься вонзать в меня эту долбаную штуковину.

– Это маячок, – терпеливо объяснила Ортега. – Без него ты отсюда не выйдешь.

Я посмотрел на сверкающую иголку. Мой рассудок нарезал факты, словно овощи для салата. В морской пехоте мы использовали подкожные инъекции трассирующих элементов для того, чтобы следить за действиями бойцов, выполняющих специальные задания. Это позволяло в любой момент определить местонахождение наших людей, чтобы в случае чего вытащить их из неприятности. Если же всё проходило нормально, молекулы трассирующих элементов распадались на органические остатки в течение сорока восьми часов.

Я взглянул на Дэвидсона.

– Какой радиус действия?

– Сто километров. – Внезапно молодой «ирокез» в отсвете экрана показался мне очень толковым парнем. – Запускается только сигналом поиска. Пока мы вас не вызовем, эта штука будет молчать. Достаточно безопасно.

Я пожал плечами.

– Ладно. Куда ты собираешься его засунуть?

Встав, Ортега взяла иголку.

– В шейные мышцы. Просто и со вкусом. И близко к памяти полушарий – это на тот случай, если тебе отрежут голову.

– Очаровательно.

Поднявшись с места, я повернулся спиной, чтобы Ортеге было удобнее колоть. В затылке сверкнула острая боль, и тут же всё окончилось. Ортега похлопала меня по плечу.

– Готово. Он есть на экране?

Потыкав клавиши терминала, Дэвидсон удовлетворённо кивнул. Баутиста тем временем разложил на сиденье антигравитационную упряжь. Сверившись с часами, Ортега взяла следующую полоску пластыря.

– Тридцать семь процентов, – улыбнулась она. – Ты готов к настоящему морозу?

У меня было такое ощущение, будто моё тело погрузили в алмазы.

К тому времени, как мы долетели до «Головы в облаках», препарат уже подавил эмоциональные отклики организма и всё вокруг приобрело острые сверкающие края голой информации. Отчётливость превратилась в своеобразное вещество, в плёнку понимания, обволакивающую то, что я видел и слышал. Костюм-невидимка и антигравитационная упряжь показались мне самурайскими доспехами, а достав из кобуры шоковый пистолет, чтобы проверить установки, я буквально на ощупь почувствовал заряд, притаившийся в нём сжатой пружиной.

Это была единственная великодушная фраза в синтаксисе оружия, которым я обмотался. Все остальное было категоричными предложениями, означавшими смерть.

Осколочный пистолет, заряженный пулями с паучьим ядом, давил на рёбра рядом с шокером. Я установил значение диаметра дула на максимум. На расстоянии пяти метров один выстрел уложит целую комнату врагов, причём без отдачи и совершенно бесшумно. Привет от Сары Сахиловской.

Целая обойма термитных микрогранат разместилась в кармане на левом бедре. Каждая не больше и не толще дискеты для хранения данных. Память об Ифигении Деми.

Нож «Теббит», закреплённый нейрозащёлкой на запястье правой руки под костюмом-невидимкой. Последнее слово.

Я попытался найти в себе тот леденящий холод, который испытывал, стоя перед дверями «Закутка Джерри», но в хрустальных глубинах «Потрошителя» он был не нужен.

Пора действовать.

– Визуальный контакт с целью, – доложил пилот. – Не хотите подняться и взглянуть на малышку сверху?

Я переглянулся с Ортегой, та пожала плечами, и мы с ней прошли в кабину. Ортега устроилась рядом с «ирокезом» и надела шлемофон второго пилота. Мне пришлось довольствоваться тем, что я, отодвинув Баутисту, сгорбился в проходе. Впрочем, и отсюда было хорошо видно.

Почти вся кабина «Локхид-Митомы» выполнена из прозрачного сплава, на который проецируется приборная панель, что дает пилоту отличный обзор. Ощущение было знакомо мне по Шарии: словно летишь на слегка выпуклом подносе, на стальном языке или, быть может, на ковре-самолете, а под тобой раскинулась живописная картина. Ощущение головокружительное, позволяющее почувствовать себя хотя бы на краткий миг Богом. Я взглянул на «ирокеза», сидевшего рядом, гадая, испытывает ли он сейчас это, или же, как и я под воздействием «Потрошителя», он остаётся бесчувственным ко всему.

Сегодня ночью небо было безоблачным. «Голова в облаках» висела впереди, чуть левее, словно деревня в горах, увиденная издалека. Скопление крошечных голубых огоньков, нежно напевающих о тепле и домашнем уюте в ледяном мраке. Казалось, Кавахара для своего публичного дома выбрала край земли.

Транспорт накренился, поворачивая на огоньки. Вдруг кабина наполнилась электронным писком, и приборная панель, проецируемая на потолок, на мгновение погасла.

– Так, уже встречают, – резко бросила Ортега. – Летим вперёд. Я хочу пролететь у него под брюхом. Пусть хорошенько нас разглядят.

«Ирокез» промолчал, но транспорт клюнул носом вниз. Протянув руку к приборной панели над головой, Ортега ткнула кнопку. В кабину ворвался сердитый мужской голос.

– …в закрытом воздушном пространстве. Мы имеем полномочия уничтожать любой вторгнувшийся летательный аппарат. Немедленно назовите себя.

– Полиция Бей-Сити, – кратко представилась Ортега. – Выгляни в иллюминатор и увидишь у нас на борту полосы. Мы находимся здесь по официальному делу, приятель, так что если ты только повернешь пусковую установку в нашу сторону, я собью тебя к ядрене фене!

Последовала тишина, нарушаемая лишь электрическим шипением. Обернувшись ко мне, Ортега ухмыльнулась. «Голова в облаках» увеличивалась в размерах, набегая, словно цель в объективе головки наведения ракеты, и вдруг резко дёрнулась вверх и пронеслась у нас над головами. Пронырнув под корпусом воздушного корабля, пилот развернулся. Я разглядел огни иллюминаторов, сгрудившихся вдоль бортов гроздьями мороженых фруктов, убранные посадочные площадки и вытянутый корпус дирижабля.

– Назовите цель вашего появления, – резко произнес отвратительный голос.

Ортега выглянула из кабины, словно пытаясь отыскать на огромном сигарообразном корпусе дирижабля громкоговорители. Её голос стал ледяным:

– Сынок, я тебе уже всё сказала. А теперь выдвигай посадочную площадку.

Опять тишина. Мы описали вокруг «Головы в облаках» дугу радиусом пять километров. Я начал натягивать перчатки костюма-невидимки.

– Здравствуйте, лейтенант Ортега. – Теперь это был голос Рейлины Кавахары, но в глубинах бетатанатина даже ненависть потеряла остроту, и мне пришлось напомнить себе, что я её испытываю. В основном меня занимало то, с какой быстротой Ортегу вычислили по голосу. – Прямо скажем, мы вас здесь не ждали. У вас есть ордер на обыск? Насколько я понимаю, наши лицензии в порядке.

Подняв бровь, Ортега посмотрела на меня. Анализ голоса и на неё произвёл впечатление. Она кашлянула.

– Сейчас речь идёт не о лицензиях. Мы разыскиваем сбежавшего преступника. Если вы начнёте шуметь по поводу ордера на обыск, у меня может возникнуть подозрение, что у вас совесть нечиста.

– Лейтенант, не угрожайте, – холодно произнесла Кавахара. – Вы хоть представляете себе, с кем разговариваете?

– Полагаю, с Рейлиной Кавахарой.

В наступившей зловещей тишине Ортега торжествующе вонзила кулак в воздух и, повернувшись ко мне, улыбнулась. Стрела попала в цель. Я ощутил, как уголки моих губ тронула едва уловимая усмешка.

– В таком случае, лейтенант, вероятно, вам лучше назвать имя этого преступника. – Голос Кавахары был равнодушным, словно черты лица синтетической оболочки, не загруженной сознанием.

– Его зовут Такеси Ковач, – снова улыбнулась Ортега. – Однако в настоящий момент он загружен в тело бывшего офицера полиции. Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов, имеющих отношение к этому человеку.

Последовала ещё одна длительная пауза, и я понял, что приманка сработала. Я разрабатывал ложь слой за слоем, используя навыки чрезвычайных посланников. Кавахаре практически наверняка известно о связи Ортеги и Райкера и, скорее всего, она догадалась, что лейтенант запуталась в отношениях с новым обитателем оболочки бывшего возлюбленного. Она должна купиться на беспокойство Ортеги по поводу моего исчезновения. Она должна купиться на её несанкционированный визит в «Голову в облаках». А если предположить, что Кавахара недавно разговаривала с Мириам Банкрофт – это практически гарантировано, – сейчас она должна быть уверена в том, что знает, где я нахожусь. Следовательно, она уверена в том, что у неё есть преимущество перед Ортегой.

Но самое главное, Кавахаре очень захочется узнать, откуда полиции Бей-Сити известно, что она находится на борту «Головы в облаках». А поскольку, скорее всего, эта информация поступила прямо или косвенно от Такеси Ковача, Кавахаре захочется узнать, откуда это известно ему. Ей захочется узнать, что именно ему известно и что он рассказал полиции.

Она захочет встретиться с Ортегой.

Застегнув на запястьях швы костюма-невидимки, я стал ждать. Мы завершали третий облёт «Головы в облаках».

– Приглашаю подняться на борт, – наконец ответила Кавахара. – Идите на посадочный маяк по правому борту. Код доступа вам сообщат.

«Локхид-Митома» был оборудован кормовой выпускной трубой, уменьшенной гражданской разновидностью пускового устройства, которое используют на военных кораблях для сброса самонаводящихся бомб и разведывательных зондов. Доступ в трубу открывался через пол главного отсека, и, скрючившись в три погибели, я разместился внутри вместе с костюмом-невидимкой, антигравитационной упряжью и своим арсеналом. Мы три или четыре раза отрепетировали это на земле, но сейчас, когда транспорт наконец заходил к «Голове в облаках», процесс вдруг показался долгим и сложным. Наконец мне удалось втиснуть в трубу последние звенья упряжи, и Ортега, похлопав по шлему, закрыла люк и похоронила меня в темноте.

Через три секунды труба раскрылась и выплюнула моё тело в ночное небо.

Я ощутил что-то вроде смутной радости, чувства, которое этой оболочке на клеточном уровне было незнакомо. Меня внезапно выпихнули из тесноты трубы и шумной вибрации двигателей транспорта в абсолютную тишину и свободу. Через толстую подкладку шлема даже не проникал свист рассекаемого в свободном падении воздуха. Как только я отлетел на достаточное расстояние от трубы, сработала антигравитационная упряжь, затормозив падение до того, как оно успело по-настоящему начаться. Я почувствовал, как завис в силовом поле – нельзя сказать, что неподвижно, а скорее, как мячик, прыгающий на струе воды из фонтана. Развернувшись, я проводил взглядом задние габаритные огни машины, съёживающиеся вдали, по направлению к туше «Головы в облаках».

Воздушный корабль нависал впереди и выше грозовой тучей, расцвеченной огоньками иллюминаторов. В обычном состоянии при мысли о том, что я представляю собой неподвижную мишень, меня бы охватил леденящий страх, но бетатанатин сгладил эмоции, оставив только чёткий поток голой информации. В костюме-невидимке я оставался чёрным, сливающимся с окружающим ночным небом, и разглядеть меня можно было только с помощью радара. Силовое поле, генерируемое антигравитационной упряжью, теоретически могло быть зафиксировано каким-нибудь датчиком, но среди возмущения, создаваемого стабилизаторами дирижабля, меня пришлось бы поискать, и поискать хорошо. Всё это было известно мне с абсолютной определенностью, не оставлявшей места для сомнений, страхов и других неприятных эмоций. Я полностью отдался «Потрошителю».

Я перевёл толкатели на осторожное поступательное движение и поплыл к массивному сигарообразному корпусу дирижабля. На внутренней поверхности забрала шлема ожили чертежи, и я увидел точки проникновения, обозначенные Иреной Элиотт красным. Одна из них, открытое сопло демонтированной кабины датчиков, призывно пульсировала рядом с надписью, выполненной чёткими зелёными буквами: «Наиболее благоприятный путь». Я начал крадучись подниматься вверх.

Сопло имело в диаметре около метра. После того как удалили датчики слежения за состоянием атмосферы, его края остались зазубренными. Сначала я просунул в сопло ноги – в антигравитационной упряжи задача очень сложная – и, ухватившись за край, словно червяк заполз внутрь по талию. Затем, развернувшись, сложил упряжь, после чего смог с трудом пробраться в отверстие и спрыгнуть на пол башни. Теперь можно отключить силовое поле.

Внутри был узкий проход, пространство, едва достаточное для того, чтобы здесь мог разместиться лежа на спине техник, проверяющий оборудование. В задней части башни, как и на чертежах, скачанных Иреной Элиотт, находился старинный воздушный шлюз, запирающийся громоздким колесом. Извиваясь, я прополз вперед так, чтобы можно было ухватить колесо. Я цеплялся костюмом и упряжью о стены тесного прохода, чувствуя, что эти действия успели полностью истощить мои силы. Я сделал глубокий вдох, пытаясь подпитать мышцы в коматозном состоянии, и, подождав, чтобы бьющееся в замедленном ритме сердце разнесло свежий кислород по всему телу, навалился на колесо. Вопреки ожиданиям, оно провернулось достаточно легко, и шлюзовой люк провалился внутрь. За ним была темнота, заполненная плотным воздухом.

Какое-то время я лежал совершенно неподвижно, собираясь с силами. Привыкнуть к ударной дозе «Потрошителя» нелегко. На Шарии нам не приходилось превышать двадцать процентов. Температура атмосферного воздуха в районе Зихикка держалась относительно высокая, а инфракрасные датчики, которыми оснащали танки-пауки, были очень грубыми. Здесь же на тело с температурой воздуха Шарии сработали бы все системы сигнализации. Но без тщательной подпитки кислородом моё тело быстро истощит запасы энергии на клеточном уровне, и я останусь бессильно хрипеть на полу, словно выброшенный на берег кит. Я лежал неподвижно, дыша размеренно и глубоко.

Через несколько минут я развернулся и отцепил антигравитационную упряжь, затем осторожно проскользнул через шлюз и зацепился за стальную решетку палубы ладонями. Затем медленно вытащил из люка остальное тело, чувствуя себя бабочкой, появляющейся на свет из кокона. Окинув взглядом тёмный коридор, я поднялся на ноги и снял с себя шлем и костюм-невидимку. Если чертежи корпуса, извлечённые Иреной Элиотт из архивов судостроительной верфи в Тампе, до сих пор соответствуют действительности, этот коридор должен проходить под огромной сигарой, наполненной гелием, до кормовой рубки управления подъёмной силой. Оттуда я смогу по служебному трапу спуститься непосредственно на главную техническую палубу. Согласно информации Миллера, каюта Кавахары с тремя большими окнами находится двумя уровнями ниже по левому борту.

Я извлёк из памяти чертежи и, достав осколочный пистолет, двинулся в сторону кормы.

Мне понадобилось меньше пятнадцати минут, чтобы добраться до рубки управления подъёмной силой, и по дороге я никого не встретил. Сама рубка, похоже, была полностью автоматизирована, и у меня возникли подозрения, что в наши дни ни у кого не возникает желания разгуливать по шатким трапам в верхней части корпуса дирижабля. Отыскав служебный трап, я начал мучительно медленно спускаться вниз до тех пор, пока тёплые отсветы снизу не сообщили, что я дошёл до главной технической палубы. Я остановился и прислушался, в течение целой минуты напрягая до предела органы чувств, и лишь затем преодолел последние четыре метра. Я спрыгнул на пол ярко освещённого коридора, застеленного ковровой дорожкой. В коридоре никого не было.

Сверившись с внутренними часами, я убрал осколочный пистолет. Время шло неумолимо. Сейчас Ортега и Кавахара уже ведут беседу. Оглядевшись вокруг, я пришёл к выводу, что для каких бы функций ни предназначалась главная техническая палуба в прошлом, сейчас она их не выполняла. Отделанный в матово-красных с золотом тонах коридор был уставлен кадками с экзотическими растениями и светильниками в виде совокупляющихся пар через каждые несколько метров. Густая ковровая дорожка под ногами была выткана чрезвычайно подробными картинами сексуального самозабвения. Мужчины и женщины переплетались друг с другом вдоль всего коридора в непрерывной последовательности ласк и объятий. На стенах были развешаны такие же откровенные голографические картины. При моём приближении они оживали и принимались стонать и охать. Мне показалось, что на одной из них я узнал темноволосую женщину с алыми губами из уличной рекламы, ту, что прижималась к моему бедру в баре на другом конце земного шара.

В холодном отрешении бетатанатина эти картинки производили на меня действия не больше, чем марсианские техноглифы.

Приблизительно через каждые десять метров в коридор с обеих сторон выходили обитые бархатом двустворчатые двери. Не требовалось особого воображения, чтобы догадаться, что за ними происходит. Биокабинки Джерри, но классом повыше. И каждая дверь могла в любую минуту исторгнуть удовлетворённого клиента. Я ускорил шаг, ища боковой проход, который, насколько мне было известно, должен вести к лестнице и лифтам на другие уровни.

Вдруг передо мной из раскрытых дверей с медлительностью, словно бы вызванной артритом, появился какой-то мохнатый зверь. Молодой волчонок. Или собака. Животное было ростом мне по колено и передвигалось на четырёх конечностях, но в строении его задних лап что-то было вопиюще не так. Их будто вывернули наоборот. Прижав уши, зверь тихо заскулил, повернув голову. На мгновение моя ладонь стиснула рукоятку осколочного пистолета, но животное лишь посмотрело на меня, и по немому страданию в его глазах я понял, что мне нечего бояться. Наконец зверь, прихрамывая, засеменил по коридору к комнате напротив и остановился перед ней, вытянув длинную морду к двери, будто прислушиваясь.

Словно во сне, чувствуя, что теряю контроль, я пошёл следом за зверем и тоже прижался ухом к двери. Звукоизоляция была хорошей, но всё же не устояла перед нейрохимией «Хумало», выставленной на максимум. Где-то на грани порога слышимости моё ухо жалящими насекомыми защекотали звуки. Глухие, ритмичные удары и что-то ещё, напоминающее мольбу и крики женщины, чьи силы были на исходе. Не успел я на них настроиться, как они оборвались.

В тот же самый момент собака у меня под ногами перестала скулить и вытянулась на полу под дверью. Я повернулся было уходить, но она подняла взгляд, наполненный чистой болью и осуждением. В глазах животного я увидел отражение всех жертв, смотревших на меня за последние три десятилетия субъективной жизни. Наконец зверь отвернулся и принялся апатично лизать изувеченные задние лапы.

За долю секунды что-то прорвалось гейзером через ледяную корку бетатанатина.

Я вернулся к двери, из которой появилось животное, вынимая по пути осколочный пистолет, и зашёл внутрь, выставив перед собой зажатое в руках оружие. Просторное помещение было отделано в пастельных тонах; стены украшали двумерные картины в рамах с причудливыми сюжетами. Всю середину занимала массивная кровать под полупрозрачным балдахином. На краю кровати сидел солидный мужчина, раздетый ниже пояса. Сверху на нем был строгий вечерний смокинг, плохо вязавшийся с плотными брезентовыми рукавицами, натянутыми на руки. Нагнувшись, мужчина вытирал промежность влажным полотенцем.

Когда я вошел в комнату, он поднял взгляд.

– Джек? Ты уже закон… – Мужчина непонимающе уставился на пистолет в моих руках. Когда дуло остановилось в полуметре от его лица, в голос прокралась резкость. – Послушайте, эту процедуру я не заказывал.

– Угощайтесь за счет заведения, – равнодушно произнес я, наблюдая за тем, как пучок мономолекулярных осколков разносит в клочья лицо мужчины.

Его руки взлетели от паха, закрывая раны, и он повалился боком на кровать, издав перед смертью несколько вымученных утробных звуков.

Когда я выходил из комнаты, часы на периферии зрения, отсчитывающие время на задание, уже мигали красным. При моём приближении раненое животное у двери напротив даже не пошевелилось. Опустившись на корточки, я ласково провёл ладонью по спутанной шерсти. Подняв морду, собака снова заскулила. Положив на пол осколочный пистолет, я напряг пустую руку. Нейрозастежки разжались, освобождая сверкающий «Теббит».

Я вытер лезвие о шерсть, убрал нож в ножны и подобрал осколочный пистолет. Всё – в неторопливом спокойствии, спасибо «Потрошителю». Затем я направился к боковому коридору. Под бриллиантовой безмятежностью препарата что-то зашевелилось, но «Потрошитель» не позволил придавать этому значение.

Как и было указано на чертежах Элиотт, боковой проход, застеленный дорожкой с уже виденными оргазмическими узорами, привёл к лестнице. Я осторожно спустился вниз, держа пистолет наготове. Впереди меня, как луч радара, перемещалось чувство удалённого осязания, ощупывавшее всё вокруг. Ничего движущегося. Должно быть, Кавахара приказала запереть двери, опасаясь, как бы Ортега и её команда, находясь на борту, не увидели что-либо ненужное.

Спустившись на два уровня, я сошёл с лестницы и, следуя запечатлённым в памяти чертежам, стал петлять по хитросплетению коридоров до тех пор, пока не смог с опредёленной долей вероятности сказать, что дверь в каюту Кавахары находится за ближайшим углом. Прижавшись к переборке, я стал ждать, делая поверхностные вдохи и выдохи. Удалённое осязание предупредило о том, что за той дверью кто-то есть, возможно, не один человек, и я уловил слабую горечь табачного дыма. Опустившись на колени, я ещё раз огляделся по сторонам и прижался грудью к полу. Скользнув щекой по ворсу ковра, я осторожно высунул голову за угол.

Перед дверью стояли мужчина и женщина, одетые в одинаковые зелёные комбинезоны. Женщина курила. Хотя у обоих на поясе висели шоковые пистолеты, судя по виду, это скорее всего технические работники, а не охранники. Несколько расслабившись, я уселся на корточки и стал ждать. В глазу перенапряжённой жилкой пульсировали минуты.

Прошла ещё четверть часа, прежде чем я услышал звук открывающейся двери. В режиме максимального усиления нейрохимия уловила, как шелестит ткань комбинезонов на охранниках, отступивших, чтобы дать дорогу тем, кто выходит. Я разобрал голоса: категоричный тон Ортеги, приправленный нарочито официальным безразличием, голос Кавахары, с интонациями мандроида из оружейного магазина «Ларкин и Грин». Защищённый от ненависти бетатанатином, я воспринял этот голос как что-то приглушённое, донесшееся издалека, как отзвуки отдалённой канонады.

– …ничем больше не могу помочь, лейтенант. Если то, что вы рассказали про клинику «Вей», правда, похоже, душевное равновесие Ковача значительно ухудшилось с тех пор, как он работал на меня. Вы должны понять, что я чувствую определённую ответственность. Я хочу сказать, если бы я подозревала, что такое может случиться, то ни за что бы не порекомендовала его Лоренсу Банкрофту.

– Как я уже сказала, пока что это только предположения. – Голос Ортеги стал чуточку резче. – Я буду вам очень признательна, если то, о чем мы сейчас говорили, не выйдет из этих стен. До тех пор, пока мы не выясним, куда скрылся Ковач и почему…

– Полностью с вами согласна. Я прекрасно понимаю деликатность этого вопроса. Но, лейтенант, вы находитесь на борту «Головы в облаках». Мы гордимся тем, что умеем хранить конфиденциальность.

– Да. – Ортега пропустила в голос нотки неприязни. – Я слышала.

– Что ж, в таком случае можете быть уверены, что сказанное останется между нами. А сейчас вы должны меня извинить, лейтенант. Меня ждут кое-какие административные дела. Всего хорошего. До свидания, сержант. Тиа и Макс проводят вас на полётную палубу.

Дверь закрылась, и зазвучали мягкие шаги в мою сторону. Я напрягся. Ортега и сопровождение идут в этом направлении. Такого никто не ожидал. На чертежах было чётко указано, что главная посадочная площадка находится на носу, перед каютой Кавахары, и я, памятуя об этом, подошёл к ней сзади. Ортега и Баутиста не должны были идти на корму.

Паники не было. Вместо этого мозг захлестнула холодная вариация адреналина, предложившая набор голых фактов. Ортеге и Баутисте ничего не угрожает. Должно быть, они пришли сюда тем же путем, в противном случае об этом было бы сказано. Что касается меня, то если они будут проходить мимо коридора, где я притаился, сопровождению достаточно лишь взглянуть в сторону, чтобы меня увидеть. Коридор ярко освещён, никаких укромных мест поблизости нет. С другой стороны, моё тело имеет температуру ниже комнатной, пульс замедлился до черепашьего шага, дыхание поверхностное – основные приметы, на подсознательном уровне предупреждающие нормального человека о присутствии постороннего, отсутствуют. Разумеется, в том случае, если охранники заключены в нормальные оболочки… А что если они завернут в коридор, чтобы воспользоваться той самой лестницей, по которой я спустился сюда?

Прижавшись спиной к стене, я установил дуло осколочного пистолета на минимальное рассеивание и перестал дышать.

Ортега. За ней Баутиста. Шествие замыкали двое сотрудников. Они прошли так близко от меня, что я мог бы, протянув руку, прикоснуться к волосам Ортеги.

Никто не повернулся в мою сторону.

Я выждал ещё целую минуту, прежде чем возобновил дыхание. Затем, бросив взгляд направо и налево, быстро шагнул за угол и постучал в дверь рукояткой осколочного пистолета. Не дожидаясь ответа, я вошёл в каюту.

Глава сорок первая

Каюта в точности соответствовала описанию, данному Миллером. Двадцать метров в ширину; стена из стекла, не дающего бликов, скошена внутрь, от потолка к полу. В ясный день, наверное, можно лежать в углу у стены, рассматривая необъятное море в нескольких тысячах метров внизу. Обстановка минималистичная, что объяснялось корнями Кавахары, уходящими в начало тысячелетия. Стены были дымчато-серыми, пол из расплавленного стекла, а свет давали остроконечные кусочки оригами, покрытые люминесцентным составом, насаженные на чугунные треноги по углам каюты. В одной половине комнаты господствовала массивная стальная плита, вероятно письменный стол; в другой группа серовато-коричневых кресел окружала пустую бочку, в которой разжигали огонь. За креслами виднелась арка коридора, ведущего, как предположил Миллер, в жилые покои.

Над столом медленно колыхался голографический дисплей с какими-то данными. Рейлина Кавахара стояла спиной к двери, уставившись в ночное небо.

– Вы что-то забыли? – рассеянно спросила она.

– Нет, абсолютно ничего.

Я успел разглядеть, как при звуках моего голоса её спина напряглась, но обернулась Кавахара с неспешной плавностью, и даже вид осколочного пистолета не пробил ледяное спокойствие на её лице. Её голос прозвучал почти так же безучастно.

– Кто вы такой? Как вы сюда попали?

– А ты подумай хорошенько. – Я указал на кресло. – Присядь, чтобы избавить ноги от лишней нагрузки. Так тебе будет лучше думаться.

– Кадмин?

– Ты меня оскорбляешь. Сядь!

По глазам я увидел, что до неё наконец дошло.

– Ковач? – Губы Кавахары скривились в неприятной усмешке. – Ковач, ублюдок, ты дурак, ты просто дурак. Ты хоть представляешь, что ты только что растоптал?

– Я сказал – сядь.

– Её уже нет, Ковач. Она вернулась на Харлан. Я сдержала своё слово. Что ты здесь делаешь?

– Больше повторять не буду, – мягко произнес я. – Или ты сейчас же сядешь, или я разобью тебе коленную чашечку.

С тонкой усмешкой, не покидающей её уста, Кавахара медленно, сантиметр за сантиметром опустилась в ближайшее кресло.

– Хорошо, Ковач, сегодня будем играть по твоему сценарию. А затем я не поленюсь притащить эту рыбачку Сахиловскую сюда. И тебя вместе с ней. Что ты намереваешься сделать? Убить меня?

– Если это понадобится.

– Чего ради? Чтобы потешить себя, удовлетворить какие-то моральные принципы? – Последние два слова Кавахара произнесла таким тоном, будто это было название какого-то продукта. – Ты, кажется, забыл, что, если убьёшь меня здесь, не пройдет и восемнадцати часов, как резервная система в Европе обнаружит это и загрузит в новый клон последнюю сохраненную копию памяти полушарий. И моей новой «я» потребуется совсем немного времени, чтобы разобраться в случившемся.

Я присел на край кресла.

– О, мне ли не знать этого. Но вот посмотри на Банкрофта – прошло столько времени, а он так по-прежнему и не знает правды. Или ты не согласна?

– Ты затеял всё это из-за Банкрофта?

– Нет, Рейлина. Это имеет отношение только к тебе и ко мне. Напрасно ты впутала Сару. И от меня тебе следовало бы держаться подальше.

– Ай-яй-яй, – с фальшивой материнской заботой запричитала Кавахара. – Ты обиделся, что тобой манипулировали. Прости ради бога. – Её тон резко сменился. – Ты – чрезвычайный посланник, Ковач. Ты живешь тем, что манипулируешь другими. В общем-то мы все живем тем же. Мы живем в огромной матрице взаимных манипуляций, и требуются нечеловеческие усилия, чтобы просто оставаться на плаву.

Я покачал головой.

– Я не напрашивался в твои игры.

– Ах, Ковач, Ковач. – Внезапно выражение лица Кавахары стало чуть ли не нежным. – Никто из нас не просит об этом. Ты думаешь, я просила о том, чтобы родиться в Городке Ядерщиков, имея отцом тщедушного карлика, а матерью – шлюху-психопатку? Просила? Нас не приглашают, нас швыряют в самую гущу, а дальше приходится барахтаться изо всех сил, чтобы удержать голову над водой.

– Или лить воду в глотку другим, – дружелюбно согласился я. – Насколько я понимаю, ты пошла в мать?

Мгновение мне казалось, будто лицо Кавахары – это маска, вырезанная из тонкой жести, за которой бушует пламя. Её глаза вспыхнули яростью, и если бы не ледяное спокойствие «Потрошителя», я бы испугался.

– Убей меня, – стиснув зубы, процедила она. – И постарайся извлечь из этого как можно больше удовольствия, потому что тебе придётся дорого заплатить за всё, Ковач. Ты думаешь, это революционеры с Нового Пекина страдали, умирая? Обещаю, что я открою новые границы страданий для тебя и для твоей шлюхи, воняющей рыбой.

Я покачал головой.

– Не думаю, Рейлина. Видишь ли, приблизительно десять минут назад состоялась очередная пересылка копии твоей памяти. А по пути в неё кое-кто погрузился. Этот человек ничего не трогал, Рейлина. Только подсадил вирус Роулинга. Так что теперь твоя резервная копия заражена.

Её глаза сузились в щелочки.

– Ты лжешь.

– Сейчас не лгу. Тебе понравилась работа, которую Ирена Элиотт проделала в «Поставленном на дыбы»? Видела бы ты её на виртуальном форуме. Готов поспорить, перехватив пересылку твоей памяти, она успела вытащить из неё не меньше полудюжины кусков. Сувениры на память. Думаю, теперь это можно считать коллекционной редкостью, потому что, если я что-нибудь понимаю в инженерах, занимающихся памятью полушарий, они запечатали резервную копию быстрее, чем политики обычно покидают зону военных действий. – Я кивнул на дрожащий голографический дисплей. – Полагаю, сигнал тревоги поступит через пару часов. На Инненине вирус разворачивался дольше, но это было давно. С тех пор технический прогресс шагнул далеко вперед.

Наконец Кавахара поверила, и ярость в её глазах сгустилась до сконцентрированного раскалённо-белого жара.

– Ирена Элиотт, – сдавленно промолвила она, – когда я её найду…

– По-моему, для одного дня довольно пустых угроз, – прервал её я. – Слушай меня внимательно. В настоящий момент та память полушарий, что у тебя в позвоночнике, является единственной твоей жизнью. Я сейчас не в том настроении, чтобы шутить. Одно слово – и я вырежу память из затылка и раздавлю каблуком. Так что до или после того, как я тебя пристрелю, но ты заткнёшься!

Кавахара сидела неподвижно, следя за мной горящим взором из-под полуопущенных век. Её верхняя губа чуть поднялась, открывая зубы. Затем она взяла себя в руки.

– Что ты хочешь?

– Уже лучше. А хочу я в настоящий момент вот что. Полное признание относительно того, как был подставлен Банкрофт. Резолюция номер 653, Мери-Лу Хинчли и всё остальное. Можешь также добавить, как ты подставила Райкера.

– У тебя есть записывающее оборудование?

Постучав пальцем под левым веком, куда Рийз вживила камеру, я улыбнулся.

– Ты действительно надеешься, что я соглашусь на твои требования? – В глазах Кавахары сверкала лютая ненависть. Она сжалась, словно пружина, готовая распрямиться при малейшей возможности. Я видел Кавахару в таком состоянии, но тогда не мне нужно было принимать на себя её гнев. Опасности в этих глазах была больше, чем в огне повстанцев на улицах Шарии. – Ты действительно надеешься, что получишь от меня эти признания?

– Рейлина, давай взглянем на всё со светлой стороны. Наверняка тебе хватит денег и влияния, чтобы откупиться от высшей меры. А если не стирание, ты получишь всего каких-нибудь пару сотен лет хранения. – Мой голос стал жестким. – Иначе ты умрёшь здесь и сейчас.

– По закону признание, сделанное под принуждением, не является доказательством в суде.

– Не смеши меня. Всё это отправится не в ООН. Ты думаешь, мне до сих пор ещё не доводилось бывать в суде? Ты думаешь, я доверю это дело адвокатам? Как только я вернусь на Землю, всё, что ты сейчас скажешь, будет передано по первому каналу Всемирной сети. Это, а также картинка с тем, кого я пришил в псарне наверху. – Кавахара широко раскрыла глаза, и я кивнул. – Да, надо было сказать раньше. Там у тебя клиент. Он не совсем мёртв, но ему придётся искать новую оболочку. Так вот, полагаю, через три минуты после того, как Сэнди Ким выйдет в эфир со всем этим, спецназ ООН вышибет двери твоего борделя с целой охапкой ордеров на обыск. У больших шишек не будет выбора. Один только Банкрофт заставит их так поступить. Ты думаешь, люди, с чьего согласия были Шария и Инненин, остановятся перед каким-то конституционным правом, если речь идёт об угрозе их власти? Итак, начинай говорить.

Кавахара только недоумённо подняла брови, будто я сказал плоскую шутку.

– И с чего вы предлагаете мне начать, Такеси-сан?

– С Мери-Лу Хинчли. Она ведь выпала отсюда, правильно?

– Разумеется.

– Её взяли для работы на палубе извращений, так? Какой-нибудь больной ублюдок хотел натянуть на себя тигровую шкуру и поиграть в кошечку?

– Так, так. – Кавахара склонила голову набок, сопоставляя факты. – От кого ты мог это узнать? От кого-то из клиники «Вей», да? Так, дай-ка подумать… При том маленьком нравоучении присутствовал Миллер, но ты спалил ему память полушарий, так что… Ого, Такеси, ты опять стал охотником за головами? Неужели ты забрал старину Миллера домой в шляпной коробке?

Я промолчал, глядя на неё через прицел осколочного пистолета. У меня в ушах снова зазвучали слабые крики, доносящиеся из-за закрытой двери, перед которой лежала собака. Кавахара пожала плечами.

– Раз уж об этом зашла речь, тигры тут ни при чем. Но, впрочем, кое-что в таком духе.

– И Мери-Лу обо всём узнала?

– Да, каким-то образом она что-то пронюхала. – Кавахара словно расслабилась, что в нормальной обстановке должно было бы меня встревожить. Однако сейчас, накачанный бетатанатином, я лишь стал более внимательным. – Случайно услышанный обрывок фразы, какое-нибудь замечание техника. Видишь ли, как правило, мы сначала пропускаем наших клиентов через виртуальные версии, прежде чем позволяем им оторваться в реальности. Всегда лучше знать наперед реакцию, и в некоторых случаях мы даже убеждаем клиентов отказаться от своих намерений.

– Какая предусмотрительность!

Кавахара вздохнула.

– Такеси, ну как тебе объяснить? Мы в этом заведении предлагаем определённые услуги. Если это можно сделать, не нарушая закона, мы только рады.

– Чушь собачья, Рейлина. Ты кормишь своих клиентов виртуальностью, и через пару месяцев они начинают пускать слюнки по настоящему приключению. Привыкание наступает обязательно, и тебе это прекрасно известно. Ну а потом, продавая нелегальные услуги, ты получаешь рычаг воздействия на очень влиятельных людей. Наверное, среди завсегдатаев твоего заведения немало губернаторов ООН, да? Генералов Протектората и прочих больших шишек?

– «Голова в облаках» нацелена на высшие слои общества.

– Как, например, на того белобрысого кретина, которого я замочил наверху? Он тоже был какой-то важной фигурой, да?

– Карлтон Маккейб? – Кавахара вытащила откуда-то пугающую усмешку. – Полагаю, можно сказать и так. Очень влиятельная персона.

– Ты не желаешь поведать, какой именно влиятельной персоне ты пообещала дать возможность выпотрошить Мери-Лу Хинчли?

Кавахара напряглась.

– Нет, не желаю.

– Я так и думал. Ты хочешь оставить это на потом, чтобы можно было поторговаться? Ладно, проходим дальше. Итак, что было дальше? Хинчли попадает сюда, случайно узнаёт, для чего именно её откармливают, и пытается бежать. Вероятно, она стащила антигравитационную упряжь?

– Сомневаюсь. Всё снаряжение хорошо охраняется. Скорее всего, девчонке вздумалось прокатиться, ухватившись снаружи за челнок. Судя по всему, особым умом она не отличалась. Подробности до сих пор неясны, с определенностью можно сказать только то, что она упала в океан.

– Или спрыгнула.

Кавахара покачала головой.

– Не думаю, что у девчонки хватило бы на это смелости. Самурайским духом Мери-Лу не обладала. Подобно большинству серых представителей человечества, она цеплялась бы за жизнь до последнего. Унижаясь. Надеясь на чудо. Моля о пощаде.

– Как ты нехорошо о ней отзываешься. Её сразу же хватились?

– Разумеется сразу! Девчонку уже ждал клиент. Мы обшарили весь дирижабль.

– Представляю, в какое неловкое положение вы попали.

– Это уж точно.

– Но настоящие неприятности начались потом, когда через пару дней труп Мери-Лу выбросило на берег, да? Похоже, в ту неделю фея удачи от вас отвернулась.

– Это было очень прискорбно, – согласилась Кавахара, словно мы обсуждали плохой расклад при игре в покер. – Однако нельзя сказать, что мы ничего подобного не ожидали. На самом деле никаких проблем не должно было возникнуть.

– Вы знали, что Хинчли была католичкой?

– Естественно. Это необходимое требование при отборе кандидатов.

– Так что, когда Райкер, неудовлетворенный невнятным обетом веры, начал копать дальше, ты наложила в штаны. Показания Хинчли вывели бы на чистую воду ваш бордель, а также хрен знает сколько влиятельных дружков. «Голова в облаках», один из «Домов», уличён в половых извращениях. Тебе пришлось бы несладко. Какое выражение ты тогда использовала на Новом Пекине? Кажется, «недопустимый риск». Надо было срочно что-то делать, Райкера нужно было заставить замолчать. Остановишь меня, если я пойду не в ту сторону?

– Пока что ты всё говоришь правильно.

– Итак, вы его подставили?

Кавахара снова пожала плечами.

– Была предпринята попытка его купить. Но Райкер оказался неберущим.

– Какое несчастье. И что вы тогда сделали?

– А то ты не знаешь?

– Я хочу, чтобы ты сама всё рассказала. Мне нужны подробности. Я и так говорю слишком много. Попробуй внести свою лепту в разговор, а то у меня может возникнуть подозрение, что ты не хочешь помогать.

Кавахара театрально закатила глаза.

– Я подставила Элиаса Райкера. Навела его через ложного осведомителя на ту клинику в Сиэтле. Мы соорудили телефонную конструкцию Райкера, с её помощью расплатились с Игнасио Гарсией, чтобы тот сделал бирки «по соображениям вероисповедания» на памяти полушарий двух сотрудников клиники, убитых Райкером. Можно было не сомневаться, что полиция Сиэтла не купится на эти заголовки, а работа Гарсии придирчивого изучения не выдержит. Ну, так лучше?

– Как вы вышли на этого Гарсию?

– Изучали окружение Райкера перед тем, как пытались его подкупить. – Кавахара нетерпеливо заёрзала в кресле. – Вот и наткнулись на Гарсию.

– Да, я так и предполагал.

– Какая проницательность!

– Итак, всё зарыто и забыто. И вдруг всплывает резолюция номер 653, а дело Хинчли до сих пор не завершено.

Кавахара склонила голову.

– Именно так.

– А почему ты просто не провалила эту резолюцию? Разве нельзя купить нескольких членов Совета ООН?

– Кого? Земля – это не Новый Пекин. Ты встречался с Фири и Эртекин. Они произвели на тебя впечатление людей, которых можно купить?

Я кивнул.

– Значит, это действительно была ты в оболочке Марко. Мириам Банкрофт знала об этом?

– Мириам? – озадаченно переспросила Кавахара. – Конечно же, нет. Никто об этом не знал, в том-то и дело. Марко регулярно играет в теннис с Мириам. Прикрытие было идеальным.

– Не совсем. По-видимому, ты сама играешь в теннис дерьмово.

– У меня не было времени, чтобы загрузить навыки игры.

– А к чему выдавать себя за Марко? Почему бы не предстать в своём собственном обличье?

Кавахара махнула рукой.

– Я долбила Банкрофта с тех самых пор, как резолюцию только направили на рассмотрение. И Эртекин тоже, всякий раз, когда та подпускала меня к себе. Моя настойчивость и так уже начинала казаться подозрительной. Ну а если бы Марко замолвил словечко, я вроде бы была ни при чем.

– Это ты ответила на звонок Резерфорда, – задумчиво произнёс я, обращаясь не столько к ней, сколько к самому себе. – Тот, который поступил на виллу «Закат» после того, как мы наведались к Резерфорду в гости. Я думал, он звонил Мириам, но ведь ты в то же время находилась там, в образе Марко, сражаясь в дебатах о католиках.

– Да. – Слабая усмешка. – Похоже, ты сильно переоценивал роль Мириам Банкрофт в случившемся. Да, кстати, а кто в настоящий момент носит оболочку Райкера? Удовлетвори моё любопытство. Кем бы он ни был, получается очень убедительно.

Я промолчал, но уголки моих губ тронула улыбка, не укрывшаяся от Кавахары.

– Неужели? Две оболочки. Подумать только, ты крутишь лейтенантом Ортегой вокруг пальца. Точнее, вокруг другого места. Поздравляю. Ход, достойный мафа. – Она пролаяла короткий смешок. – Примите это как комплимент, Такеси-сан.

Я пропустил издевку мимо ушей.

– Вы говорили с Банкрофтом, когда он находился в Осаке? В четверг, 16 августа? Вы знали, что он туда отправляется?

– Да. У него там было давно запланированное совещание. Я сделала вид, будто мы встретились случайно. Как бы мимоходом пригласила его по возвращении заглянуть в «Голову в облаках». Банкрофт всегда так поступает. Покупает плотские утехи после деловых встреч. Наверное, ты уже успел это выяснить.

– Да. Итак, когда он прибыл сюда, что ты ему рассказала?

– Правду.

– Правду? – Я удивленно уставился на Кавахару. – Ты рассказала ему про Мери-Лу Хинчли в надежде, что он тебя поддержит?

– А почему бы и нет? – В её ответном взгляде была леденящая простота. – Наша дружба насчитывает уже несколько столетий. Нас связывают деловые проекты, на осуществление которых требуется больше времени, чем длится одна человеческая жизнь. Я никак не могла ожидать, что Банкрофт примет сторону этих мелких людишек.

– Значит, он тебя разочаровал. Отказался проявить солидарность мафов.

Кавахара снова вздохнула, и на этот раз в её вздохе прозвучала искренняя усталость, поднявшаяся откуда-то из покрытых многовековой пылью глубин.

– В своей душе Лоренс сохранил дешёвый романтизм, который я постоянно недооцениваю. У вас с ним много общего. Но, в отличие от тебя, в его случае это ничем не объяснимо. Этому человеку триста лет от роду. Я была уверена… Наверное, я заставила себя поверить, что это сказалось на его отношении к жизненным ценностям. А всё остальное – напускное позёрство, разглагольствования перед человеческим стадом. – Кавахара махнула изящной рукой, как бы показывая своё бессилие. – Боюсь, я выдавала желаемое за действительное.

– И как повел себя Банкрофт? Заявил, что у него есть моральные принципы?

Кавахара зловеще усмехнулась.

– Ты надо мной издеваешься? Как можешь говорить об этом ты, у кого на руках ещё не засохла кровь десятков сотрудников клиники «Вей»? Палач, подручный Протектората, уничтожавший людей на всех планетах, где им удалось обосноваться? Такеси, ты, если можно так сказать, ведёшь себя несколько непоследовательно.

Защищенный холодными объятиями бетатанатина, я испытал лишь слабое раздражение, столкнувшись с подобной тупостью. Пора чуточку просветить Кавахару.

– Клиника «Вей» была моим личным делом.

– Клиника «Вей» занималась бизнесом, Такеси. Против тебя лично никто ничего не имел. Большинство из тех, кого ты стёр, просто выполняли свою работу.

– Им следовало бы выбрать другой род деятельности.

– Ну а жители Шарии? Какой выбор должны были сделать они? Не родиться на этой планете именно в это время? Быть может, уклониться от призыва на военную службу?

– Тогда я был молодым и глупым, – просто ответил я. – Меня использовали. Я убивал ради интересов таких, как ты, потому что ничего не понимал. Потом я стал разбираться, что к чему. Меня многому научил Инненин. Теперь я убиваю только ради своих собственных интересов, и каждый раз, отнимая человеческую жизнь, понимаю её ценность.

– Её ценность. Ценность человеческой жизни. – Кавахара покачала головой, словно учитель, начинающий терять терпение с непонятливым учеником. – Ты до сих пор молодой и глупый. Человеческая жизнь ничего не стоит.

Такеси, разве ты этого так и не понял? Тебе ведь столько довелось повидать. Сама по себе человеческая жизнь не стоит и гроша. Машины нужно произвести. Сырьё нужно добыть. И то и другое стоит денег. Но люди? – Она презрительно сплюнула. – Людей всегда можно достать столько, сколько надо. Они размножаются, словно раковые клетки, хочешь ты этого или нет. Людей в изобилии, Такеси. С какой стати им иметь цену? Ты знаешь, что нам дешевле нанять живую шлюху, чем установить и запустить эквивалентный виртуальный формат? Реальная человеческая плоть стоит меньше, чем машина. Это – аксиома наших дней.

– Банкрофт так не думал.

– Банкрофт? – Кавахара исторгла презрительный смешок откуда-то из глубины горла. – Банкрофт – калека, хромающий на костылях архаичных понятий. Для меня необъяснимая загадка, как ему удалось продержаться так долго.

– Значит, ты запрограммировала его совершить самоубийство? Дала ему химический толчок?

– Запрограммировала… – Широко раскрыв глаза, Кавахара издала радостный смешок, идеальное сочетание хруста и звона. Её безукоризненно очерченные губы изогнулись в усмешке. – Ковач, неужели ты и впрямь настолько глуп? Я же сказала тебе, Банкрофт сам покончил с собой. Эта мысль пришла в голову ему, а не мне. Раньше ты верил моим словам, несмотря на то что терпеть не мог моё общество. Задумайся, зачем мне нужна его смерть?

– Для того, чтобы стереть рассказ о Хинчли. Когда он снова загрузился в оболочку, в его самой свежей резервной копии это опасное откровение отсутствовало.

Кавахара понимающе кивнула.

– Да, теперь я понимаю ход твоих мыслей. Защитный шаг. В конце концов ты сам, покинув Корпус чрезвычайных посланников, существуешь только обороняясь. А тот, кто живёт в обороне, рано или поздно начинает мыслить соответствующими категориями. Но ты забыл одну важную деталь, Такеси.

– И какую же?

– А такую, что я, Такеси Ковач, это не ты. Я играю не в обороне.

– Даже в теннис?

Она выдала точно откалиброванную усмешку.

– Очень остроумно. Мне незачем было стирать в памяти Лоренса Банкрофта наш разговор, потому что к тому времени он уже сам убил шлюху-католичку. Ему было что терять от резолюции номер 653.

Я заморгал. У меня было много самых разнообразных версий, сосредоточенных вокруг главного убеждения: Кавахара виновна в смерти Банкрофта. И всё же такое кричащее решение мне даже в голову не приходило. Но едва эти слова слетели с уст Кавахары, ещё несколько осколков разбитого зеркала, которое я считал достаточно целым, чтобы увидеть правду, встали на место. Взглянув в собравшийся уголок, я тотчас же пожалел об этом.

Сидевшая напротив Кавахара усмехнулась, правильно истолковав моё молчание. Она поняла, что пробила брешь в защитной оболочке, и это её обрадовало. Тщеславие, опять тщеславие. Единственная слабость Кавахары, но зато какая. Подобно всем мафам, она со временем поверила в собственную исключительность. Признание, последний недостающий элемент мозаики-загадки, далось ей легко. Кавахара хотела, чтобы я его услышал, хотела, чтобы я увидел, насколько она меня опередила, как далеко я от неё отстал.

По-видимому, шутка насчет тенниса задела её за больное место.

– Лицом походила на его жену, – продолжала Кавахара, – её тщательно подобрали и довели до совершенства минимальной пластической операцией. Банкрофт придушил её. Кажется, кончая во второй раз. Подумать только, Ковач, что делает с вами, самцами, супружеская жизнь, а?

– Ты засняла это? – Спросив, я понял, как глупо звучит мой вопрос.

Улыбка вернулась на лицо Кавахары.

– Ну же, Ковач, спрашивай то, на что я действительно должна отвечать.

– Банкрофту оказали химическое содействие?

– Ну да, разумеется. Тут ты прав. Очень мерзкий препарат, но, надеюсь, ты знаешь…

Во всем был виноват бетатанатин. Замороженная медлительность, вызванная его действием. В нормальном состоянии я пришел бы в движение с дуновением воздуха от открывшейся двери. Эта мысль пронеслась у меня в сознании со всей стремительностью, на какую была способна, но уже по одному её присутствию я понял, что не успею. Надо было действовать без раздумий. В бою мысль – такая же неподобающая роскошь, как и горячая ванна с массажем. Она затуманила молниеносную прозрачность нейрохимии «Хумало», и я вскочил, вскидывая осколочный пистолет, опоздав на пару столетий.

Шлёп!

Шоковый заряд ударил бешено мчащимся поездом, и я, кажется, увидел мелькающие ярко освещённые окна. Мой взгляд застыл на Трепп, стоящей пригнувшись в дверном проёме, с шоковым пистолетом в вытянутой руке. Она осторожно следила за мной на тот случай, если промахнулась или на мне под костюмом-невидимкой надет нейробронежилет. Увы. Мой пистолет вывалился из судорожно разжавшейся онемевшей руки, и я рухнул следом за ним. Деревянная палуба, налетев, ударила меня по голове одним из подзатыльников моего отца.

– Где ты пропадала? – В вышине прозвучал голос Кавахары, искажённый моим тускнеющим сознанием в низкое ворчание.

Появившаяся в поле зрения изящная рука подобрала осколочный пистолет. Я смутно ощутил, как другая рука вытаскивает из второй кобуры шоковый пистолет.

– Сигнал тревоги сработал лишь пару минут назад. – Трепп нагнулась, с любопытством разглядывая меня. – Маккейбу пришлось порядком остыть, чтобы его зафиксировали температурные датчики. Почти вся охрана до сих пор на верхней палубе, таращится на труп. Кто это такой?

– Это Ковач, – рассеянно бросила Кавахара, возвращаясь к письменному столу, по пути засовывая осколочный пистолет и шокер за пояс.

Моему парализованному сознанию казалось, что она удаляется по просторной равнине, что тянется на сотни метров вокруг, и превращается в крохотную точку. Похожая на куклу, Кавахара склонилась над столом и нажала кнопку на панели управления.

Я не отключался.

– Ковач? – Лицо Трепп резко стало безучастным. – Я думала…

– Да, и я тоже. – Голографический дисплей на столе ожил, расплетаясь. Кавахара нагнулась, и у неё на лице заплясали разноцветные огоньки. – Он провёл нас за нос, загрузившись во вторую оболочку. Скорее всего, не обошлось без помощи Ортеги. Тебе следовало бы подольше задержаться на борту «Розы Панамы».

У меня в ушах по-прежнему звенело, взгляд застыл, но я оставался в сознании. Я не мог сказать точно, является ли это побочным эффектом бетатанатина, ещё одним достоинством системы «Хумало» или следствием неумышленного сочетания того и другого. Но что-то помогало держаться на плаву.

– Нахождение на месте преступления с оравой полицейских действует мне на нервы, – сказала Трепп, ощупывая моё лицо.

– Вот как? – Кавахара была все ещё погружена в изучение потока данных. – Ну а споры на тему морали с этим психопатом, дополненные чистосердечным признанием, плохо скажутся на моём пищеварении. Я начала бояться, что ты никогда… Твою мать!

Яростно дёрнув головой, она склонилась над столом.

– Он говорил правду.

– Насчет чего?

Взглянув на Трепп, Кавахара быстро взяла себя в руки.

– Неважно. Зачем ты ощупываешь его лицо?

– Он холодный.

– Разумеется, холодный, чёрт побери! – У меня в голове мелькнула сонная мысль, что раз Рейлина Кавахара прибегает к нецензурной лексике, она вне себя. – А как, по-твоему, он смог бы пробраться мимо инфракрасных датчиков? Он накачался «трупом» по самые уши.

Трепп поднялась на ноги. Её лицо оставалось сосредоточенно бесстрастным.

– Что вы собираетесь с ним сделать?

– Он отправится в виртуальность, – зловеще произнесла Кавахара. – Вместе со своей подружкой-рыбачкой с Харлана. Но перед этим надо будет сделать ему маленькую хирургическую операцию. У него вживлена камера.

Я попытался пошевелить правой рукой. Последний сустав среднего пальца чуть дёрнулся.

– Вы уверены, что он не передавал?

– Да, он сам об этом сказал. В любом случае, мы засекли бы передачу в ту же секунду, когда она началась. У тебя есть нож?

По всему телу пробежала леденящая дрожь, подозрительно похожая на панику. Полный отчаяния, я попытался отыскать в охватившем меня параличе хоть какие-нибудь признаки выздоровления. Нервная система «Хумало» никак не могла прийти в себя. Я чувствовал, что из-за отсутствия мигательного рефлекса пересохла слизистая оболочка глазных яблок. Расплывчатое изображение Кавахары, вернувшейся от стола, выжидательно протянуло руку к Трепп.

– У меня нет ножа.

Из-за гула и дребезжания в ушах я бы не смог поручиться, но мне показалось, что в голосе Трепп прозвучало неповиновение.

– Ничего страшного. – Кавахара сделала несколько широких шагов и скрылась из виду. Её голос стал тише. – Тут найдется кое-что вместо ножа. А ты свистни кого-нибудь из охраны, чтобы оттащить этот мешок с дерьмом к одному из фильтрационных отсеков. По-моему, свободны седьмой и девятый. Воспользуйся коммутационным разъёмом на столе.

Трепп колебалась. Я почувствовал, как что-то упало – крошечный кусочек льда, оттаявший и отвалившийся от застывшего айсберга моей центральной нервной системы. Веки со скрипом опустились, поднялись, опустились снова. От этого очищающего прикосновения на глаза навернулись слезы. Трепп, увидев это, застыла, не делая ни шага по направлению к столу.

Пальцы моей правой руки задрожали, согнулись. Я почувствовал, как начинают напрягаться мышцы брюшного пресса. К глазам вернулась способность двигаться.

Послышался приглушенный голос Кавахары. Должно быть, она находилась в другом помещении, за аркой.

– Они идут?

Лицо Трепп оставалось безучастным. Она оторвала взгляд от меня.

– Да, – громко произнесла она. – Будут здесь через пару минут.

Я приходил в себя. Что-то заставляло нервы оживать, шипя и искрясь. Я чувствовал, как меня начинает бить холодная дрожь, и вместе с этим воздух, попадающий в лёгкие, терял плотную удушливость. Это означало, что действие бетатанатина заканчивается быстрее, чем я рассчитывал. Однако мои конечности словно налились свинцом, а пальцы, казалось, были в толстых шерстяных перчатках, по которым пропускали слабые разряды электрического тока. Нечего и думать о том, чтобы вступать в схватку в таком состоянии.

Тело всем весом прижимало левую руку к палубе. Правая рука была откинута под неестественным углом. Мои ноги, самое большее, смогли бы удержать меня в вертикальном положении. Выбор действий очень ограничен.

– Вот и хорошо.

Я ощутил на плече руку Кавахары. Меня перевернули, словно рыбу, которую собираются выпотрошить. Лицо Кавахары застыло от сосредоточенности; в руке она держала плоскогубцы с заострёнными губками. Поставив колено на грудь, Кавахара придавила меня к полу, раскрывая пальцами веки на моём левом глазу. Подавив желание заморгать, я сохранил полную неподвижность. Плоскогубцы приближались, приоткрытые на полсантиметра.

Я напряг мышцы запястья, и нейрозащелка выбросила нож «Теббит» в руку.

Я ударил наотмашь.

Я целился Кавахаре в бок, под последнее ребро, но сочетание шокового заряда и последствий бетатанатина дало о себя знать. Нож лишь полоснул ей левую руку чуть ниже локтя, наткнулся на кость и отскочил назад. Пронзительно взвизгнув, Кавахара отпустила мой глаз. Разумеется, плоскогубцы тут же нырнули вниз, попали мне в скулу и проткнули мягкие ткани щеки. Я ощутил смутную боль. Левый глаз затянуло кровью. Я снова сделал слабый выпад ножом, но на этот раз Кавахара успела отпрянуть в сторону и отразить удар раненой рукой. Она опять взвизгнула, и моя перчатка, колющая электричеством, разжалась. Рукоятка ножа скользнула по ладони вниз, и я остался безоружен. Собрав всю оставшуюся энергию в левую руку, я нанес хук снизу, попав Кавахаре в висок. Она скатилась с меня, зажимая окровавленную руку, и на мгновение мне показалось, что рана достаточно глубокая, чтобы состав Ц-381 достал до кровеносных сосудов. Но нет, цианиду хватило бы пары вдохов, если верить Шейле Соренсон.

Кавахара, шатаясь, поднялась на ноги.

– Какого хрена ты ждёшь, твою мать? – ядовитым тоном спросила она у Трепп. – Пристрели этот кусок дерьма, живо…

Она осеклась на последнем слове, прочтя правду на лице Трепп за мгновение до того, как та потянулась за убранным в кобуру шоковым пистолетом. Возможно, правда дошла только сейчас и до самой Трепп, потому что она действовала слишком медленно. Отбросив плоскогубцы, Кавахара резко выхватила из-за пояса осколочный пистолет и шокер, наводя их на грудь Трепп до того, как оружие прислужницы успело наполовину покинуть кобуру.

– Ах ты гребаная лицемерная сучка, – бросила Кавахара, и в её недоуменном голосе прозвучал грубый акцент, который я никогда раньше не слышал. – Ты ведь знала, что он приходит в себя, так? Ты – труп, долбаная стерва!

Шатнувшись, я бросился на Кавахару как раз в тот момент, когда она нажала на спусковые крючки. Послышались выстрелы, ультразвуковой вой осколочного пистолета и резкий электрический треск шокера. Краем глаза я смутно увидел, как Трепп судорожно попыталась вытащить своё оружие до конца, но это ей не удалось. Она повалилась на пол с комичным выражением удивления на лице. В это самое мгновение моё плечо врезалось в Кавахару, и мы отлетели назад, к наклонному окну. Кавахара попыталась выстрелить в меня, но я обеими руками отбил пистолеты в стороны и обхватил её за талию. Она ударила раненой рукой, и мы повалились на скошенное стекло.

Шокер, вывалившись из руки Кавахары, с грохотом полетел по полу, но она смогла удержать осколочный пистолет. Он описал дугу в мою сторону, однако я в последний момент неуклюже отвел его вбок. Другой рукой я ударил Кавахару в голову, промахнулся и попал ей вскользь в плечо. Свирепо оскалившись, она ударила меня головой в лицо. Мой нос сломался, наполнив рот привкусом сельдерея. Почему-то возникло острое желание глотнуть эту кровь. Кавахара навалилась на меня, прижимая к наклонному стеклу и что есть силы колотя кулаками в грудь. Мне удалось отразить два или три удара, но энергия быстро вытекала из тела, мышцы рук теряли интерес к происходящему. Внутри всё опять начинало неметь. Кавахара увидела, что схватка закончена, и её лицо, нависшее надо мной, исказилось в зверином торжестве. Она напоследок ударила ещё раз, прицельно, в пах. Согнувшись пополам, я сполз по стеклу и застыл бесформенной грудой на полу.

– Это тебя надолго успокоит, приятель, – тяжело дыша, проскрежетала Кавахара, рывком поднимаясь на ноги. Под растрёпанным изяществом прически я вдруг увидел лицо, которому принадлежал непривычный акцент. Должно быть, именно это жестокое удовольствие видели её жертвы в Городке Ядерщиков, когда она заставляла их пить воду из матово-серой фляги. – Полежи здесь немного.

Тело сообщило, что выбора у меня нет. Получив пробоину, я быстро тонул под тяжестью химических препаратов, они, словно ил, обволакивали мой организм и нервные окончания, которые не успели оправиться от шокового заряда. Я попытался поднять руку, но она плюхнулась вниз, как рыбина, проглотившая килограмм свинца. Увидев это, Кавахара ухмыльнулась.

– Да, так будет лучше, – сказала она, рассеянно глядя на левую руку. Из распоротого ножом рукава сочилась кровь. – Ты дорого за это заплатишь, Ковач, мать твою.

Кавахара подошла к неподвижному телу Трепп.

– И ты тоже, стерва, – сказала она, пнув её в ребра. Та никак не отреагировала. – Да, а чем тебя купил этот ублюдок? Обещанием десять лет подряд лизать твое влагалище?

Трепп молчала. Я напряг пальцы левой руки, и мне удалось продвинуть её на несколько сантиметров к ноге. Подойдя к письменному столу, Кавахара ещё раз взглянула на Трепп и ткнула кнопку.

– Охрана?

– Так точно, миссис Кавахара. – Мужской голос, который говорил с Ортегой во время полёта. – Произошло несанкционированное проникновение на…

– Без вас знаю, – устало оборвала его Кавахара. – Вот уже пять минут как мне лично приходится разбираться с этим. Почему вы ещё не здесь?

– Простите, миссис Кавахара?

– Я говорю, сколько времени нужно твоей синтетической заднице, чтобы прибежать сюда по сигналу тревоги?

Наступила тишина. Кавахара ждала, склонившись над столом. Я вытянулся что было сил, мои руки встретились в слабом рукопожатии и тотчас расстались.

– Миссис Кавахара, из вашей каюты сигнал тревоги не поступал.

– Вот как. – Обернувшись, Кавахара злобно посмотрела на Трепп. – Ну хорошо, пришлите сюда кого-нибудь. Минимум четверых. Надо будет забрать кое-какой мусор.

– Слушаюсь, мэм.

Несмотря ни на что, я почувствовал, как на лицо заползает улыбка. Мэм?

Кавахара вернулась ко мне, по пути подобрав с пола плоскогубцы.

– Чему ты ухмыляешься, Ковач?

Я попытался плюнуть на неё, но слюне с трудом удалось покинуть мой рот и повиснуть на подбородке густой каплей, смешанной с кровью. Лицо Кавахары исказила внезапная ярость, и она пнула меня ногой в живот. После всего остального я едва ощутил этот удар.

– Ты, – обезумевшим голосом начала Кавахара, затем усилием воли понизила свой тон до прежнего ледяного спокойствия, не приправленного никакими акцентами, – ты причинил мне слишком много неприятностей. Для одной жизни этого более чем достаточно.

Схватив за шиворот, она протащила меня по наклонному окну вверх, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Моя голова бессильно откинулась назад на стекло. Голос Кавахары стал ровным, словно она вела со мной безмятежную беседу.

– Подобно католикам, подобно твоим дружкам на Инненине, подобно никчёмным мошкам трущобной жизни, чья трогательная копуляция породила тебя, Такеси, ты был и остаешься сырым человеческим материалом. Ты мог бы подняться над этим, если бы присоединился ко мне на Новом Пекине. Но ты плюнул мне в лицо и вернулся к пустому прозябанию среди мелких людишек. Тебе представился ещё один шанс. Ты мог бы присоединиться к нам здесь, на Земле, на этот раз приняв участие в управлении всей человеческой расой. Ты мог бы стать могущественным человеком, Ковач. Ты хоть это понимаешь? Ты мог бы стать кем-то значительным.

– Не думаю, – слабо прошептал я, начиная сползать вниз по стеклу. – У меня где-то внутри по-прежнему болтается совесть. Я просто забыл, куда её положил.

Скорчив гримасу, Кавахара снова схватила меня за шиворот.

– Очень остроумно. И очень живо. Тебе это пригодится – там, куда ты сейчас отправишься.

– «Когда тебя спросят, как я умер… – процитировал я, – …передай: всё ещё злясь».

– Куэлл. – Кавахара подалась ближе. Теперь она почти лежала на мне, словно насытившаяся возлюбленная. – Но Куэлл никогда не приходилось проходить через виртуальные допросы, не так ли? Тебе, Ковач, не суждено умереть злясь. Ты будешь умирать, моля о пощаде. Снова. И снова. И снова.

Схватив за грудки, она придавила меня весом своего тела. В её руке появились плоскогубцы.

– Это тебе вместо аперитива.

Губки плоскогубцев вонзились мне снизу в глаз, и Кавахаре в лицо брызнула струя крови. Всё озарила ослепительная вспышка боли. Мгновение я видел плоскогубцы глазом, в который они погружались, – нависшие массивные стальные пилоны, – затем Кавахара повернула губки, и что-то хрустнуло. Поле зрения затянуло яркой красной пеленой, которая, помигав, погасла, словно экран умирающего монитора в коммуникационном центре Элиотта. Вторым глазом я увидел, как Кавахара вытаскивает плоскогубцы с зажатым в них записывающим оборудованием, установленным Рийз. С конца миниатюрного устройства мне на щёку упали крошечные капельки крови.

Кавахара расправится и с Элиотт, и с Рийз. Не говоря уже про Ортегу, Баутисту и неизвестно ещё скольких других людей.

– Хватит, твою мать, – заплетающимся языком пробормотал я.

В тот же самый момент, напрягая из последних сил мышцы бёдер, я сплел ноги вокруг талии Кавахары. Моя левая рука плашмя хлопнулась на наклонное стекло.

Приглушенный грохот взрыва, громкий треск.

Детонатор термитной микрогранаты, установленный на самую короткую задержку, сработал практически мгновенно, направив девяносто процентов заряда на контактную поверхность. И всё же оставшиеся десять процентов изуродовали мне руку, оторвав плоть со сплава костного мозга с титаном, из которого были выполнены кости «Хумало», разорвав на куски поливалентные ткани и проделав в ладони дыру с мелкую монету.

Стекло под нами раскололось, словно толстый лёд на реке. Я почувствовал, как поверхность вокруг проваливается, и я начал соскальзывать в полынью, смутно ощущая хлынувший в каюту поток холодного воздуха. На лице Кавахары проявился тупой шок непонимания. Наконец до неё дошло, что случилось, но было уже слишком поздно. Кавахара обрушилась на меня, извиваясь, колотя кулаками в голову и грудь, но ей не удалось освободиться. Плоскогубцы поднялись и опустились, отрывая длинную полоску кожи от щеки, затем снова вонзились в изуродованный глаз, но теперь боль была где-то далеко, став чем-то не важным, растворившись в пожаре ярости, прорвавшемся через остатки бетатанатина.

Передай: всё ещё злясь.

Стеклянная плоскость, на которой мы сражались, не выдержала, и выбросила нас навстречу ветру и холоду.

И мы полетели вниз. Моя левая рука по-прежнему не двигалась, парализованная последствиями взрыва, но, когда мы начали кувыркаться в холодной темноте, я, собрав все силы, поднял правую руку и прижал вторую гранату Кавахаре к затылку. У меня перед глазами мелькали и океан далеко внизу, и «Голова в облаках», стремительно уносившаяся вверх, и лицо Рейлины Кавахары, казалось, оставившей свой здравый рассудок где-то на дирижабле. Кто-то громко кричал, но я уже не мог определить – этот звук внутри или снаружи. Способность воспринимать окружающее покидала меня в пронзительном свисте воздуха, и я больше не мог найти обратный путь в маленькое окошечко индивидуального восприятия. Падение было соблазнительным, будто сон.

Собрав то, что осталось от силы воли, я прижал голову Кавахары с приставленной к затылку гранатой к своей груди, так, чтобы сдетонировал взрыватель.

Умирая, я надеялся, что Дэвидсон следит за экраном.

Глава сорок вторая

Указанный адрес, как ни странно, снова привёл меня в «Город утех». Я оставил автотакси в двух кварталах к северу от нужного места и последнюю часть прошёл пешком, не в силах стряхнуть до конца странное ощущение, что все части соединились – словно космическая реальность внезапно проступила сквозь реальность земную и стала видна невооруженным глазом.

Квартира, которую я искал, находилась в подковообразном здании, в центре которого была взлётно-посадочная площадка из растрескавшегося и поросшего сорняком бетона. Я сразу же нашел среди ряда убогих наземных и летающих транспортных средств нужный мне микрокоптер. Кто-то недавно выкрасил его в пурпурно-красные тона, и хотя аппарат по-прежнему устало припадал на одну сторону брюха, на носу и хвосте сверкало новое дорогое сенсорное оборудование. Я кивнул, соглашаясь с собой, и по наружной лестнице поднялся на второй этаж.

Дверь квартиры номер семнадцать открыл одиннадцатилетний мальчишка, встретивший меня взглядом, в котором сквозила неприкрытая враждебность.

– Да?

– Я бы хотел поговорить с Шерил Босток.

– Её нет дома.

Вздохнув, я почесал шрам под глазом.

– Мне кажется, это не соответствует действительности. Её коптер стоит во дворе, ты – её сын Даррел, и она вернулась с ночного дежурства около трёх часов назад. Передай, что с ней хотят встретиться по поводу оболочки Банкрофта.

– Вы из полиции?

– Нет, просто хочу с ней поговорить. Если она сможет помочь, возможно, это принесёт ей какие-то деньги.

Мальчишка пару секунд таращился на меня, затем закрыл дверь, не сказав ни слова. Было слышно, как он зовёт мать. Я ждал, борясь с желанием закурить.

Через пять минут Шерил Босток, одетая в свободный сарафан, чуть приоткрыла дверь своей квартиры. Её синтетическая оболочка выглядела ещё более равнодушной, чем её сын. Однако в данном случае безразличная расслабленность мышц не имела отношения к её самочувствию. В дешёвых синтетических моделях группам мелких мускулов требуется какое-то время, чтобы прогреться после сна, а Шерил Босток, несомненно, купила оболочку на распродаже залежалого товара.

– Вы хотели меня видеть? – произнёс неровный синтезированный голос. – В чём дело?

– Я частный следователь, работаю на Лоренса Банкрофта, – сказал я как можно мягче. – Мне бы хотелось задать несколько вопросов относительно вашей работы в центре хранения психической информации. Вы позволите зайти?

Шерил Босток издала неопределённый звук, и я подумал, что она не раз пыталась закрывать дверь перед непрошеными гостями. Безуспешно.

– Много времени я у вас не отниму.

Пожав плечами, она распахнула дверь. Пройдя мимо неё, я попал в опрятную, хотя и скудно обставленную комнату, самым значительным предметом в которой была чёрная панель развлечений. Система возвышалась на ковре в дальнем углу, словно какой-то механический идол, а остальная мебель почтительно ютилась вокруг. Как и краска микрокоптера, панель развлечений выглядела совершенно новой.

Даррел куда-то исчез.

– Неплохая система, – заметил я, подходя к панели развлечений и изучая дисплей. – Давно она у вас?

– Так, не очень. – Закрыв за нами дверь, Шерил Босток неуверенно застыла посреди комнаты. Её лицо постепенно пробуждалось, и теперь на нём появилось нечто среднее между недоумённой сонливостью и подозрительностью. – О чём вы хотели поговорить?

– Вы позволите мне сесть?

Она без единого звука указала на зверски замученное долгим использованием кресло, а сама устроилась напротив, на диванчике. В вырезах сарафана проглядывала неестественно розовая синтетическая кожа. Какое-то время я молча смотрел на неё, пытаясь определить – хочу ли я всё-таки довести до конца то, зачем пришёл.

– Ну? – Шерил Босток нетерпеливо махнула рукой. – Что вы желаете спросить? Вы разбудили меня после ночного дежурства. Так что, чёрт побери, надеюсь, у вас были на то веские причины.

– Во вторник четырнадцатого августа вы зашли в камеру хранения оболочек семейства Банкрофтов и ввели клону Лоренса Банкрофта полный гипноспрей какого-то препарата. Шерил, мне бы хотелось узнать, что это было.

Последствия моих слов оказались более драматичными, чем я ожидал. Искусственные черты лица Шерил Босток судорожно задёргались, и она отшатнулась назад, будто я замахнулся на неё дубинкой для разгона демонстрантов.

– Это входит в мои обычные обязанности, – пронзительно взвизгнула Шерил Босток. – Я имею право делать клонам инъекции химических препаратов!

Казалось, говорила не она сама. Её уста лишь воспроизводили то, что заставил выучить кто-то другой.

– Это был синаморфестерон? – тихо спросил я. Дешёвые синтетики не бледнеют и не заливаются краской, и всё же выражение лица Шерил Босток выдало её чувства не менее красноречиво. Она стала похожа на перепуганное домашнее животное, брошенное хозяином.

– Откуда вы узнали? Кто вам сказал? – Её голос, повысившись, перешёл в жалобные всхлипывания. – Вы не можете этого знать! Она сказала, никто и никогда не узнает об этом!

Закрыв лицо руками, она рухнула на диван, заливаясь слезами. Услышав плач матери, из соседней комнаты прибежал Даррел, но, помявшись в дверях, видимо, решил, что ему лучше не вмешиваться. Он остался стоять в проёме, испуганно следя за мной. Подавив вздох, я кивнул мальчишке, стараясь всем видом показать, что ему нечего бояться. Осторожно приблизившись к дивану, Даррел прикоснулся к плечу матери, и та вздрогнула, словно от удара. Всколыхнулись воспоминания, и я поймал себя на том, что выражение моего лица становится холодным и мрачным. Я попытался улыбнуться, но улыбка получилась нелепой.

Я кашлянул.

– Я не собираюсь делать вам ничего плохого. Я просто хочу знать.

Потребовалось не меньше минуты, чтобы мои слова проникли сквозь паутину ужаса и отложились в сознании Шерил Босток. Потребовалось ещё больше времени, чтобы она взяла себя в руки, вытерла слёзы и посмотрела на меня. Даррел недоверчиво стоял рядом с ней, гладя её по голове. Стиснув зубы, я попытался сдержать накатывающиеся воспоминания о том, каким был я сам в одиннадцать лет.

Я ждал.

– Это была она, – наконец с трудом вымолвила Шерил Босток.

Когда я обогнул крыло виллы «Закат», выходящее к океану, мне навстречу шагнул Кёртис. Его лицо потемнело от ярости, руки стиснулись в кулаки.

– Она не хочет встречаться с тобой, – прорычал он.

– Уйди с дороги, Кёртис, – спокойно произнёс я. – А то тебе будет больно.

Кёртис встал в стойку карате.

– Я сказал, она не хочет…

В этот момент я ударил его ногой в колено, и он рухнул на землю. Второй удар ногой отбросил Кёртиса на пару метров вниз по склону к теннисному корту. Не успел он остановиться, как я уже сидел на нём верхом, придавив коленом к земле и держа за волосы.

– День у меня сегодня выдался плохой, – терпеливо сказал я, – а ты делаешь его ещё хуже. Так вот, сейчас я отправляюсь к твоей хозяйке. Наш разговор займёт минут десять, после чего я уйду. Если у тебя есть хоть капля здравого рассудка, ты постараешься не попадаться мне на глаза.

– Пошёл к чёртовой…

Я что есть силы потянул за волосы, и Кёртис взвыл.

– Кёртис, если ты пойдешь следом за мной, я сделаю тебе больно. Очень больно. Ты понял? Сегодня у меня нет настроения терпеть выходки такого пустобреха, как ты.

– Оставьте его в покое, мистер Ковач. Неужели вам никогда не было девятнадцать лет?

Оглянувшись, я увидел Мириам Банкрофт, стоящую с руками в карманах свободного костюма песочного цвета. Судя по всему, костюм был сшит по моде гаремов Шарии. Её длинные волосы перехватывал коричнево-жёлтый платок, а глаза блестели в лучах солнца. Внезапно мне вспомнились слова Ортеги о «Накамуре»: «Её лицо и тело использовали для рекламы продукции». Теперь я это видел: небрежная поза манекенщицы, демонстрирующей модную оболочку.

Отпустив волосы Кёртиса, я отошёл в сторону, давая ему возможность подняться с земли.

– Таким глупым я не был ни в каком возрасте, – покривив душой, сказал я. – Будет лучше, если вы попросите его успокоиться. И будем надеяться, вас он послушается.

– Кёртис, ступай, подожди меня в лимузине. Я долго не задержусь.

– И вы позволите ему…

– Кёртис!

В голосе Мириам Банкрофт прозвучало высокомерное удивление. Словно произошла какая-то ошибка, словно ничего подобного она от Кёртиса не ожидала. Правильно истолковав её тон, Кёртис вспыхнул и, прихрамывая, удалился с навернувшимися на глаза слезами ужаса. Я проводил его взглядом, так и не в силах решить – нужно ли было врезать ему ещё раз. Должно быть, Мириам Банкрофт прочла эту мысль по моему лицу.

– Кажется, даже ваш неуёмный аппетит к насилию должен быть сейчас удовлетворен, – тихо промолвила она. – Или вы ищете новые цели?

– Кто сказал, что я ищу цели?

– Вы сами.

Я быстро посмотрел на неё.

– Я этого не помню.

– Очень удобно.

– Нет, вы не поняли. – Я поднял руки вверх. – Я действительно ничего не помню. Всё, что было у нас с вами, исчезло. У меня больше нет этих воспоминаний. Их стёрли.

Мириам Банкрофт вздрогнула, словно от пощёчины.

– Но ведь вы… – запинаясь, произнесла она. – Я полагала… Вы выглядите…

– Так же, как и тогда. – Я окинул взглядом оболочку Райкера. – Ну, когда моё второе тело выловили из моря, оно оказалось почти полностью разрушено. У меня не было другого выхода. А следователи ООН отказались разрешить ещё одно раздвоение оболочек. Впрочем, я их особенно и не виню. Будет непросто оправдать и предыдущий случай.

– Но как вы…

– Решили? – Без воодушевления усмехнулся я. – А может быть, нам лучше пройти в дом и поговорить там?

Мириам Банкрофт снова провела меня в оранжерею. На украшенном орнаментом столике, под шпалерами с мученическим сорняком стояли кувшин и фужеры на высоких ножках. Кувшин был наполнен жидкостью цвета заходящего солнца. Не сказав ни слова, даже не обменявшись взглядами, мы уселись друг напротив друга. Она наполнила себе фужер, не предлагая мне, – ничего не значащая мелочь, сообщившая целые тома о том, что произошло между Мириам Банкрофт и моим другим «я».

– Боюсь, у меня совсем нет времени, – рассеянно заметила она. – Как я уже объяснила вам по телефону, Лоренс попросил немедленно приехать в Нью-Йорк. Если честно, когда вы позвонили, я уже собиралась в аэропорт.

Я молчал, дожидаясь, когда Мириам Банкрофт закончит наполнять фужер. Затем я пододвинул свой. Чувствовалось, что движение было неверным до мозга костей, и от Мириам не укрылась моя неловкость. Наконец, до неё начала доходить правда.

– О, я…

– Не берите в голову. – Откинувшись назад, я пригубил напиток. Сквозь приятный вкус пробивалась терпкая горечь. – Вы хотите знать, как мы решили? Бросили жребий. «Камень, ножницы, бумага». Естественно, перед этим мы несколько часов беседовали друг с другом. Нас поместили в виртуальный форум в Нью-Йорке, очень высокоскоростной. Мы принимали решение вдали от посторонних глаз. Ради героев дня можно не поскупиться на затраты.

Почувствовав, как в мой голос прокрадывается горечь, я вынужден был остановиться, чтобы справиться с ней. Пришлось сделать изрядный глоток напитка.

– Как я уже сказал, мы долго беседовали. Очень долго. Обсудили множество различных способов сделать выбор, среди которых, вероятно, были и практически осуществимые. Но в конце концов вернулись к тому, с чего начали. «Камень, ножницы, бумага». Серия из пяти попыток. А почему бы и нет?

Я пожал плечами, но у меня получился совсем не тот небрежный жест, на который я рассчитывал. Мне до сих пор не удавалось стряхнуть с себя леденящий холод, наползавший каждый раз, когда я вспоминал об этой игре. Я пытался пересмотреть решение, хотя тогда на карту было поставлено моё существование. Серия из пяти попыток, и перед последней счёт был равным. Сердце колотилось, словно дешевый ритм в «Закутке Джерри», и голова кружилась от прилива адреналина. Казалось, даже столкновение с Кавахарой далось мне легче.

Последний кон он проиграл – его «камень» против моей «бумаги». Мы долго молча смотрели на наши вытянутые руки. Затем он встал и, слабо усмехнувшись, приставил к виску сложенные пистолетом указательный и большой пальцы – что-то среднее между воинской честью и пародией на самоубийство.

– Передать что-нибудь Джимми, если я с ним встречусь?

Я молча покачал головой.

– Что ж, желаю пожить в своё удовольствие, – сказал он и ушел из залитой солнцем комнаты, закрыв за собой дверь.

Какая-то частица в моём сознании до сих пор вопила, что он поддался в последней игре.

На следующий день меня снова загрузили в эту оболочку.

Я поднял взгляд.

– Полагаю, вы недоумеваете, почему я не поленился прийти к вам.

– Да, вы правы.

– Это имеет отношение к Шерил Босток, – сказал я.

– К кому?

Я вздохнул.

– Мириам, пожалуйста, не надо. Не усугубляйте ситуацию. Шерил Босток перепугана до смерти. Она боится, что вы спалите ей память полушарий за то, что ей известно. Я пришёл сюда за тем, чтобы вы убедили меня в том, что Шерил ошибается. Потому что я обещал это.

Мириам Банкрофт долго смотрела на меня. Её зрачки постепенно расширялись, и она судорожно выплеснула мне в лицо свой напиток.

– Ах ты заносчивый человечишко! – прошипела она. – Да как ты посмел? Как ты посмел?

Вытерев глаза, я недоумённо посмотрел на неё. Какой-то реакции я, конечно, ожидал. Но совсем не такой. Мне пришлось смахнуть капли напитка с волос.

– Прошу прощения?

– Как ты посмел заявиться сюда и пожаловаться, что тебе было трудно? Ты хоть представляешь, через что сейчас приходится пройти моему мужу?

– Что ж, давайте прикинем. – Вытерев руки о рубашку, я наморщил лоб. – В настоящий момент он является пятизвёздочным гостем специальной комиссии ООН в Нью-Йорке. Вы что, боитесь, что он переживает по поводу разлуки с супругой? Не думаю, что в Нью-Йорке так трудно найти публичный дом.

Мириам Банкрофт стиснула зубы.

– Какой же вы жестокий, – прошептала она.

– А вы очень опасная. – Я почувствовал, как над поверхностью моего самообладания начинают подниматься струйки пара. – Не я в Сан-Диего забил ногами до смерти неродившегося младенца. Не я накачал клон своего мужа синаморфестероном, пока тот находился в Осаке, прекрасно сознавая, что будет с первой женщиной, которую он трахнет. Разумеется, вы позаботились о том, чтобы этой женщиной были не вы сами. Неудивительно, что Шерил Босток со страха наложила в штаны. Вот и сейчас, глядя на вас, я гадаю – удастся ли мне покинуть виллу целым и невредимым.

– Прекратите, – порывисто выдохнула Мириам Банкрофт. – Прекратите. Пожалуйста…

Я остановился. Некоторое время мы сидели молча. Она уронила голову.

– Расскажите, как это случилось, – наконец сказал я. – Кавахара обрисовала мне всё в общих чертах. Я знаю, почему Лоренс спалил себе голову…

– Знаете? – Теперь голос Мириам Банкрофт был тихим, но в вопросе прозвучали остатки былой злобы. – Скажите, что вам известно? То, что Лоренс покончил с собой, спасаясь от шантажа? Именно это сейчас обсуждают в Нью-Йорке, не так ли?

– Это разумное предположение, Мириам, – тихо подтвердил я. – Кавахара загнала вашего мужа в угол. Завали резолюцию номер 653 или тебя разоблачат как убийцу. Единственным способом ускользнуть от ответственности было покончить с собой до пересылки свежей копии памяти в центр хранения психической информации. Если бы ваш муж не был так решительно настроен против версии самоубийства, возможно, он бы всё провернул.

– Да. Если бы не появились вы.

Я махнул рукой, делая слабую попытку защититься.

– Я появился здесь не по своей воле.

– А как же чувство вины? – произнесла в наступившей тишине Мириам Банкрофт. – Вы задумывались над этим? Вы задумывались над тем, что должен был почувствовать Лоренс, когда до него дошёл смысл содеянного? Когда ему сказали, что эта девчонка Рентанг была католичкой, то есть не могла вернуть себе жизнь, даже если бы резолюция номер 653 и воскресила её на время? Вы не думали о том, что, приставляя себе к горлу дуло бластера и нажимая на спусковой крючок, Лоренс наказал себя за своё преступление? Вам не приходило в голову, что он в действительности не пытался «ускользнуть от ответственности», как вы выразились?

Я покрутил эту мысль так и сяк, вспоминая то, что было известно о Банкрофте, чтобы и не лгать, и сказать то, что хотела услышать Мириам Банкрофт.

– Такое возможно.

Она издала сдавленный смешок.

– Такое более чем возможно, мистер Ковач. Вы забыли, я была здесь той ночью. Я стояла на лестнице и видела, как Лоренс входил в дом. Видела боль на его лице. Он заплатил за то, что сделал. Судил сам себя, приговорил сам себя, привёл в исполнение. Лоренс заплатил за преступление, уничтожив того, кто его совершил. Но теперь человек, не имеющий воспоминаний о случившемся, не совершавший это преступление, живёт с сознанием собственной вины. Вы удовлетворены, мистер Ковач?

Мученический сорняк очистил воздух в оранжерее от прозвучавшей в голосе Мириам Банкрофт горечи. Тишина сгустилась.

– Зачем вы это сделали? – наконец спросил я, увидев, что Мириам Банкрофт не собирается продолжать. – Почему за любвеобилие вашего мужа должна была заплатить Марла Рентанг?

Мириам Банкрофт посмотрела на меня так, будто я попросил её объяснить какую-то основополагающую духовную истину, и беспомощно покачала головой.

– Я не смогла придумать другой способ причинить Лоренсу боль, – пробормотала она.

«В конечном счёте, она ничем не отличается от Кавахары, – старательно разжигая в себе злость, подумал я. – Ещё один маф, передвигающий простых людей, словно пятнашки».

– Вы знали, что Кёртис работает на Кавахару? – равнодушно спросил я.

– Я догадалась. Но не сразу. – Мириам Банкрофт подняла руку. – Однако у меня не было никаких доказательств. А как вы дошли до этого?

– Задним умом. Кёртис отвез меня в «Хендрикс», порекомендовав этот отель. Через пять минут после того, как я зашел, там появился Кадмин по приказу Кавахары. Слишком удачливо для случайного совпадения.

– Да, – рассеянно согласилась она. – Всё сходится.

– Это Кёртис достал вам синаморфестерон?

Мириам Банкрофт кивнула.

– Полагаю, через Кавахару. Причем она не поскупилась. В тот вечер, когда вы послали его ко мне, он был накачан препаратом по самые уши. Кёртис предложил ввести дозу в клон перед поездкой в Осаку?

– Нет, Кавахара. – Мириам Банкрофт кашлянула. – За несколько дней до этого у нас состоялся на удивление спокойный разговор. Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что это Кавахара подстроила поездку в Осаку.

– Да, Рейлина женщина дотошная. Была дотошной. Она не исключала, что Лоренс может отказаться поддержать её. Поэтому вы подмазались к Шерил Босток, пригласив её погостить на вашем острове развлечений, как впоследствии и меня. Но только вместо того, чтобы насладиться общением с роскошным телом Мириам Банкрофт, как это предлагалось мне, бедняжке дали его поносить. Горсть купюр плюс обещание как-нибудь повторить это удовольствие в будущем. Бедная дурочка, она провела тридцать шесть часов в раю, а теперь мучается страшным похмельем. Скажите, а вы действительно собирались ещё раз пригласить Шерил Босток на остров?

– Я привыкла держать своё слово.

– Вот как? Что ж, сделайте мне одолжение, выполните это как можно быстрее.

– Ну а всё остальное? У вас есть доказательства? Вы собираетесь рассказать Лоренсу о моей роли в случившемся?

Сунув руку в карман, я достал матово-чёрный диск.

– Видеосъёмка момента инъекции, – сказал я, протягивая диск. – А также запись того, как Шерил Босток покидает центр хранения психической информации и летит на встречу с вами, после чего пересаживается в ваш лимузин и направляется в сторону моря. Без этих лент нет никаких доказательств того, что ваш муж расправился с Марлой Рентанг, находясь под действием наркотиков. Впрочем, следователи наверняка решат, что Кавахара накачала Банкрофта на борту «Головы в облаках». Никаких свидетельств нет, но это естественное предположение.

– Как вы узнали? – Мириам Банкрофт отвернулась в дальний угол оранжереи. Её голос прозвучал тихо и отрешённо. – Как вы вышли на Босток?

– В основном интуиция. Вы видели, как я смотрел в телескоп?

Кивнув, она прочистила горло.

– Я думала, вы играете со мной. Я думала, вы всё рассказали Лоренсу.

– Нет. – Я ощутил вспышку гнева. – В тот момент Кавахара ещё держала мою подругу в виртуальном застенке. Она угрожала, что будет пытать её до тех пор, пока та не сойдет с ума.

Искоса посмотрев на меня, Мириам Банкрофт снова отвернулась.

– Я этого не знала, – тихо промолвила она.

– Ну так вот. – Я пожал плечами. – Телескоп рассказал половину. То, что ваш муж, перед тем как покончить с собой, побывал на борту дирижабля. Тогда я начал думать о всех тех мерзостях, которые творила Кавахара в «Голове в облаках», прикидывая, можно ли было заставить вашего мужа наложить на себя руки. Химически или с помощью какой-нибудь виртуальной программы. Мне приходилось видеть, как это делается.

– Да, не сомневаюсь в этом. – Теперь её голос звучал устало, равнодушно. – Но почему вы отправились искать в центр хранения психической информации, а не на «Голову в облаках»?

– Точно не могу сказать. Наверное, как я уже говорил, интуиция. Быть может, потому, что накачивать кого-то наркотиками на борту воздушного публичного дома – это совсем не в духе Кавахары. Слишком прямолинейно, слишком грубо. Она шахматист, а не громила. Была шахматистом. Хотя, может, дело просто в том, что я не мог проникнуть в архивы системы наблюдения «Головы в облаках» с такой же лёгкостью, как в память центра хранения психической информации. А мне хотелось сделать что-то немедленно. Так или иначе, я попросил «Хендрикса» отправиться на Алькатрас и, изучив стандартные процедуры ухода за клонами, попытаться найти какие-либо отклонения от нормы. Вот так я вышел на Шерил Босток.

– Какая проницательность. – Мириам Банкрофт снова повернулась ко мне. – И что дальше, мистер Ковач? Вы собираетесь дальше творить правосудие? Добиваться распятия мафов?

Я бросил диск на стол.

– Я попросил «Хендрикса» наведаться в архив центра хранения психической информации и стереть запись об инъекции. Как я уже сказал, следствие скорее всего предположит, что вашего мужа накачали препаратами на борту «Головы в облаках». И это естественно. Да, кстати, мы также стёрли в памяти «Хендрикса» запись о вашем визите в мой номер. На случай, если кто-то попытается поднять шум, будто вы хотели меня подкупить. Так или иначе, по-моему, вы перед «Хендриксом» в большом долгу. Я бы посоветовал время от времени направлять в отель состоятельных постояльцев. Думаю, это обойдется относительно недорого. Если честно, я дал слово «Хендриксу» от вашего имени.

Я не стал рассказывать Мириам Банкрофт о том, что сцену в спальне просмотрела Ортега, а также о том, сколько трудов мне потребовалось, чтобы убедить Ортегу её стереть. Я сам до сих пор не мог понять, почему она согласилась. На лице Мириам Банкрофт целую минуту, пока до неё доходил смысл моих слов, распускалось недоумение, смешанное с безграничной радостью. Наконец она протянула руку и накрыла диск. Жадно схватив его, Мириам посмотрела на меня.

– Почему?

– Не знаю, – угрюмо буркнул я. – Может быть потому, что вы с Лоренсом заслуживаете друг друга. Может быть, вы заслуживаете того, чтобы и дальше любить похотливого извращенца, который не может сочетать уважение и страсть в отношениях с одной женщиной. Может быть, он заслуживает того, чтобы и дальше терзаться сомнениями – не подтолкнул ли его кто-нибудь убить Марлу Рентанг? Может быть, вы оба в сущности такие же, как Рейлина Кавахара. И, может быть, все вы, мафы, заслуживаете друг друга. Я могу твердо сказать только то, что нам, остальным, вы не нужны.

Я встал, собираясь уходить.

– Спасибо за угощение.

Я уже успел дойти до двери…

– Такеси!

…и остановился, неохотно оборачиваясь к ней.

– Но это же неправда, – уверенно сказала Мириам Банкрофт. – Возможно, ты сам веришь во всё это, но это неправда. Так?

Я качнул головой.

– Да, это неправда, – согласился я.

– В таком случае почему?

– Как я уже сказал, не знаю. – Я молча посмотрел на неё, гадая, радоваться ли мне тому, что я ничего не помню. Мой голос стал мягче. – Но он попросил меня сделать так, если я возьму верх. Это было частью нашего соглашения. Почему – он не объяснил.

Я ушёл, оставив Мириам Банкрофт среди зарослей мученического сорняка.

Эпилог

В Эмбере отлив оставил полосу влажного песка, и она простиралась почти до «Поборника свободной торговли». Скалы, на которые налетел авианосец, обнажились, собравшись на мелководье у носа окаменевшим содержимым, хлынувшим из внутренностей корабля. Усевшиеся на камнях чайки пронзительно кричали друг на друга. Над песком скользил лёгкий ветерок и поднимал мелкую рябь в лужицах воды, собравшихся в наших следах. С деревьев вдоль набережной исчезли плакаты Анчаны Саломао, и улица стала ещё более блеклой и пустынной.

– Я думала, вас уже здесь нет, – сказала Ирена Элиотт.

– Стою в очереди. Харлан тянет с разрешением на пересылку. Если честно, я там никому не нужен.

– И здесь вы никому не нужны.

Я пожал плечами.

– Для меня это не внове.

Некоторое время мы шли молча. Я испытывал странное ощущение, разговаривая с Иреной Элиотт, вернувшейся в собственное тело. За несколько дней, пока мы готовили проникновение на борт «Головы в облаках», я успел привыкнуть к её прежнему лицу. Но эта атлетическая светловолосая оболочка была почти одного роста со мной, и от неё исходила аура сдержанной компетентности, лишь изредка проступавшая в манерах предыдущего тела.

– Мне предложили работу, – наконец сказала Ирена. – Консультант по проблемам безопасности компании «Мейнлайн». Вы слышали о такой? Они занимаются проблемами пересылки оцифрованного сознания.

Я покачал головой.

– Одна из самых преуспевающих компаний на Восточном побережье. Судя по всему, охотятся за специалистами по всему земному шару. Как только ООН сняла с меня обвинения, эти ребята постучали ко мне в дверь. Потрясающее предложение. Пять тысяч, как только я поставлю подпись под контрактом, а дальше видно будет.

– Да, это общепринятая практика. Примите мои поздравления. Собираетесь перебраться на восток, или же работу будут пересылать сюда?

– Пока что я останусь здесь, хотя бы на какое-то время. Мы поместили Элизабет на виртуальную передержку в Бей-Сити, это совсем недорого. На первый взнос ушла большая часть из пяти тысяч задатка. Мы прикинули, что за несколько лет сможем скопить девочке деньги на новую оболочку. – Повернувшись ко мне, Ирена Элиотт застенчиво улыбнулась. – Сейчас мы проводим там почти всё свободное время. Туда и отправился сегодня Виктор.

– Можете не извиняться, – мягко остановил её я. – Не думаю, чтобы он горел особым желанием встречаться со мной.

Ирена отвела взгляд.

– Понимаете, дело в том… Виктор всегда был таким гордым и независимым…

– Не берите в голову. Если бы кто-нибудь так прошёлся по моим чувствам, как я – по чувствам вашего мужа, думаю, мне бы тоже не захотелось встречаться с этим человеком. – Умолкнув, я сунул руку в карман. – Да, кстати, вспомнил об одной вещи. Я кое-что принес.

Ирена Элиотт недоумённо посмотрела на серый кредитный микрочип на предъявителя.

– Что это?

– Здесь около восьмидесяти тысяч, – сказал я. – Надеюсь, на эти деньги вы сможете купить для Элизабет что-нибудь выращенное на заказ. Если она сделает выбор быстро, сможете загрузить её в новую оболочку уже к концу года.

– Что? – Она смотрела на меня, и у неё на лице то загоралась, то гасла улыбка. Как будто я рассказал ей анекдот, и Ирена сомневалась, правильно ли поняла его соль. – Вы даёте нам… Почему? Зачем вы это делаете?

Ответ у меня был. Я думал об этом сегодня утром всю дорогу из Бей-Сити. Взяв руку Ирены Элиотт, я вложил в неё микрочип.

– Потому что хочу завершить дело чем-то светлым, – тихо произнес я. – При воспоминании о чём у меня бы теплело на душе.

Какое-то время она молчала, затем, судорожно зарыдав, бросилась мне на шею. Испуганные чайки тяжело поднялись в воздух. Я ощутил на лице щекочущие слезинки, но Ирена Элиотт уже смеялась. Обняв, я прижал её к себе.

И всё то время, что длилось это объятие, я чувствовал себя таким же чистым, как дующий с моря ветерок.

«Бери то, что предлагают, – однажды произнесла Вирджиния Видаура. – Иногда этого достаточно».

Мне потребовалось ещё одиннадцать дней, чтобы добиться разрешения на пересылку обратно на Харлан.

Всё это время я практически безвылазно проторчал в «Хендриксе», смотря выпуски новостей. Меня не покидало странное чувство вины по поводу предстоящего отъезда. Широкой общественности не сообщили почти никаких подробностей относительно истинных обстоятельств кончины Рейлины Кавахары – кричащие экстренные сообщения корреспондентов были чрезвычайно далеки от правды. Работа специальной комиссии ООН оставалась окутана строжайшей тайной. Поэтому, когда пошли слухи о скором принятии резолюции номер 653, никто и не связал случившееся с недавней трагедией. Фамилия Банкрофта в связи с этим делом не упоминалась. Ни разу. Равно как и моя собственная.

С самим Банкрофтом я больше не встречался. Разрешение на пересылку на Харлан и сертификат на загрузку в новую оболочку доставила мне Оуму Прескотт. Поверенная разговаривала достаточно любезно и убедила меня в том, что условия контракта будут выполнены до последней запятой. При этом она недвусмысленно предупредила меня впредь не пытаться контактировать с кем-либо из семейства Банкрофт. Официально названной причиной был мой обман, связанный с «Поставленным на дыбы», но я знал, что к чему. Я прочёл ответ на лице Банкрофта в ходе перекрестного допроса, когда всплыли факты относительно занятий Мириам Банкрофт во время нападения на «Голову в облаках». Под напускным лоском и высокомерием мафа было видно, что старик жестоко ранен ревностью. У меня мелькнула мысль, как бы он поступил, если бы вдобавок ему продемонстрировали и стёртые записи «Хендрикса».

В день отправки Ортега подбросила меня до центрального хранилища Бей-Сити. В этот же самый день Мери-Лу Хинчли предстояло быть загруженной в синтетическую оболочку, чтобы в качестве свидетеля принять участие в открытом процессе по делу «Головы в облаках». Перед входом в хранилище стояла скандирующая толпа. Её сдерживали угрюмые полицейские в чёрных мундирах из управления общественной безопасности ООН. Над головами митингующих колыхались те же самые грубо выполненные голографические плакаты, которые я запомнил в день прибытия на Землю. Низко нависшее небо было зловеще серым.

– Безмозглые клоуны, мать их, – проворчала Ортега, распихивая демонстрантов. – Если они выведут из себя ооновских полицейских, им придется несладко. Я уже видела этих ребят в деле; зрелище впечатляющее.

Я вильнул в сторону, обходя бритого наголо молодого парня, яростно тычущего кулаком в небо и сжимающего в руке генератор плаката. Парень охрип, вгоняя себя в буйный транс. Догнав Ортегу у ступеней хранилища, я обнаружил, что запыхался.

– На самом деле эти люди не настолько организованны и не представляют серьёзной угрозы, – сказал я, повышая голос, чтобы перекричать толпу. – Они пришли, просто чтобы пошуметь.

– Да, но ооновцев это не остановит. Они всё равно проломят несколько черепов, из принципа. Фу, смотреть тошно.

– Это плата за прогресс, Кристина. Ты хотела резолюцию номер 653.– Я обвел рукой море разгневанных лиц. – Вот ты её и получила.

Один из полицейских в шлеме с забралом и бронежилете покинул цепочку и сбежал вниз по ступеням, помахивая дубинкой. На плече его мундира алели сержантские нашивки. Ортега показала полицейский значок, и после обмена парой фраз – обоим пришлось надрывать голос – нас пропустили наверх. Цепочка полицейских расступилась, и мы прошли через двустворчатые двери в зал ожидания. Я не смог бы сказать, что в большей степени походило на бездушные машины – двери или безликие фигуры в чёрном, охраняющие их.

Внутри царили тишина и полумрак. Свет ненастного дня пробивался через прозрачные панели крыши. Окинув взглядом ряды пустынных скамеек, я вздохнул. Какой бы ни была планета, каким бы ни был путь, пройденный тобой, расставание всегда выглядит одинаково.

И ты снова один.

– У тебя есть минутка?

Я покачал головой.

– Я хотел бы остаться на целую жизнь, Кристина. А потом ещё на чуть-чуть.

– Постарайся держаться подальше от неприятностей. Быть может, тебе это удастся.

Прозвучавшая в её голосе шутливая интонация походила на труп, всплывший на поверхность плавательного бассейна. Судя по всему, Ортега поняла, насколько фальшиво прозвучала фраза, потому что смущённо умолкла. В отношениях между нами нарастала неестественная напряжённость. Это началось после того, как меня повторно загрузили в оболочку Райкера для дачи показаний комиссии ООН. Пока продолжалось расследование, мы с Ортегой были слишком заняты, чтобы часто встречаться. Хотя у нас и состоялось несколько сумбурных совокуплений, они доставили лишь поверхностное удовлетворение. Но как только стало ясно, что с Райкера снимут все обвинения и он будет освобождён, прекратились и они. Взаимное тепло, объединявшее нас, теперь вырвалось из-под контроля и стало опасным, словно пламя в разбитой керосиновой лампе. А попытка удержать его могла привести лишь к болезненным ожогам.

Обернувшись к Ортеге, я слабо улыбнулся.

– Значит, мне надо держаться подальше от неприятностей, да? То же самое ты сказала Трепп?

Это был удар ниже пояса, и я знал это. Как выяснилось, Кавахара лишь зацепила Трепп краем луча из шокового пистолета. А осколочный пистолет я перед тем, как войти в каюту Кавахары, установил на минимальный угол рассеивания и по чистой случайности так и оставил. К тому времени, как на борт «Головы в облаках» прибыла спешно вызванная бригада криминалистов ООН для расследования под руководством Ортеги, Трепп бесследно исчезла. Вместе с ней исчезла и моя антигравитационная упряжь, остававшаяся в башенке тестирования атмосферы, через которую я проник на дирижабль. Я так и не узнал, то ли Ортега с Баутистой решили дать наёмнице бежать, опасаясь её показаний по поводу «Розы Панамы», то ли Трепп просто успела сойти со сцены до прибытия полиции. Ортега не посчитала нужным просветить меня, а от нашей былой близости осталось слишком мало, чтобы я мог спросить напрямую. Так что сейчас мы впервые заговорили об этом.

Ортега нахмурилась.

– Ты хочешь, чтобы я поставила между вами знак равенства?

– Я ничего не хочу, Кристина. – Я пожал плечами. – Но, если откровенно, особой разницы между мной и Трепп нет.

– С подобным отношением к жизни для тебя ничего не изменится.

– Кристина, ничто никогда не меняется. – Я ткнул пальцем в сторону толпы на улице. – Всегда будут такие тупицы, проглатывающие догматы веры целиком, чтобы не думать самостоятельно. Всегда будут такие люди, как Кавахара и Банкрофт, нажимающие кнопки и смазывающие процесс обильными финансовыми вливаниями. Такие, как ты, будут следить за тем, чтобы игра проходила гладко и правила нарушались не слишком часто. А когда мафы вздумают сами нарушать правила, они будут нанимать для этой цели таких людей, как мы с Трепп. Это прописная истина, Кристина. Так было, когда я родился сто пятьдесят лет назад; и, судя по тому, что я понял из учебников истории, так было всегда. Лучше свыкнуться с этим.

Ортега долго смотрела молча, затем кивнула, словно придя к внутреннему решению.

– Ты с самого начала собирался прикончить Кавахару, так? А вздор с признанием был для того, чтобы привлечь меня на свою сторону.

Этот вопрос я постоянно задавал себе, и до сих пор на него не было ясного ответа. Я снова пожал плечами.

– Кристина, она заслуживала смерти. Настоящей смерти. Это всё, что я знаю наверняка.

У нас над головой послышался слабый стук по панелям крыши. Посмотрев наверх, я увидел на стекле маленькие прозрачные взрывы. Начинался дождь.

– Мне пора уходить, – я сказал тихо. – Когда ты в следующий раз увидишь это лицо, его уже буду носить не я. Поэтому, если хочешь что-нибудь сказать…

При этих словах у Ортеги едва заметно дёрнулось лицо. Выругав себя за неуклюжесть, я попытался схватить её за руку.

– Послушай, если тебе будет лучше, то успокойся, никто ничего не знает. Возможно, Баутиста о чём-то догадывается, но достоверно не знает никто.

– Я знаю, – резко возразила Ортега, вырывая руку. – И не забуду.

Я вздохнул.

– Да, как и я. Но, Кристина, то, что между нами было, стоит того, чтобы помнить. Нельзя допускать, чтобы память об этом испортила остаток жизни. Верни Райкера и переходи к следующему кадру. Вот что главное. Да, чуть не забыл. – Порывшись в карманах плаща, я достал смятую пачку сигарет. – Забери вот это. Мне они больше не понадобятся. И ему тоже. Так что не искушай его. По крайней мере этим ты мне обязана. Просто проследи, чтобы он не начал курить снова.

Заморгав, Ортега порывисто поцеловала меня куда-то между губами и щекой. Я не стал исправлять эту неопределенность ни в одну, ни в другую сторону. Быстро отвернувшись, чтобы не видеть её слез, я направился к дверям в противоположном конце зала. Поднимаясь по лестнице, я обернулся. Ортега стояла, не двинувшись с места, и, обхватив себя руками, провожала меня взглядом. На таком расстоянии и в ненастных сумерках я не смог разглядеть её лицо отчётливо.

Острая боль пронзила что-то внутри. Что-то настолько глубоко, что я понимал: вырвав это, я лишу себя основы, делающей меня таким, какой я есть. Это чувство нарастало, перехлестывло через край, словно капли дождя на стеклянной крыше, сливающиеся вместе, бегущие единым потоком.

И я подавил это чувство.

Повернувшись к следующей ступеньке, я, кашлянув, исторг из себя короткий смешок. Смешок разгорелся и превратился в истеричный хохот.

Переходи к следующему кадру.

В конце лестницы меня ждали двери, а за ними гиперкосмическая пересылка.

Всё ещё смеясь, я шагнул вперёд.

Сломленные ангелы

Вирджинии Коттинелли —

моей compañera,

afileres, camas, sacapuntas

Благодарности

И снова я благодарю свою семью и друзей за то, что терпели меня все то время, пока я писал «Сломленных ангелов». Это явно было непросто. Снова благодарю своего агента Кэролин Уитакер за терпение, а Саймона Спэнтона и его команду, в особенности самоотверженную Николу Синклэр, за то, что их стараниями «Видоизмененный углерод» взлетел, точно беркут на сульфатах.

Этот роман написан в жанре научной фантастики, но многие книги из тех, что на него повлияли, фантастикой не были. В частности, я бы хотел выразить свое глубочайшее почтение двум авторам нон-фикшн из того множества книг, что послужили для меня источником вдохновения: мои благодарности Робин Морган за «Любовника-демона», где содержится самая, возможно, четкая, полная и конструктивная критика политического насилия, которую мне приходилось читать, и Джону Пилджеру за «Героев», «Далекие голоса» и «Тайные умыслы», которые в совокупности представляют собой последовательное и бескомпромиссно честное осуждение бесчеловечности, творимой во всех уголках земного шара людьми, которые называют себя нашими вождями. В отличие от меня авторы этих книг ничего не придумали. Они все видели и пережили сами, и нам стоит прислушаться к их словам.

Примечание автора

Для читателей, не знакомых со вселенной Такеси Ковача, впервые описанной в моем дебютном романе «Видоизмененный углерод», кратко замечу, что технология оцифровки личности, возможность ее передачи, загрузки и скачивания довольно значительно – по нашим стандартам – увеличивает продолжительность жизни обитающих в этой вселенной людей. Действие «Сломленных ангелов» происходит через тридцать лет после событий «Видоизмененного углерода», но для Ковача это не слишком много. Ему было чем заняться все эти годы – лучше не уточнять, чем именно, – но при регулярном переоблачении (смене физического тела) годы на человеке сказываются не сильно. По крайней мере что касается внешности. Что до изменений внутренних – что ж, продолжительная жизнь не означает «простая», и Ковач знает об этом не понаслышке.

Приятного чтения…

РКМ

Часть 1

Пострадавшие стороны

Война ничем не отличается от прочих зашедших в тупик отношений. Разумеется, вы хотите их закончить, но какой ценой? И, возможно, еще более важный вопрос: выиграете ли вы от того, что они закончатся?

Куэллкрист Фальконер.

Военные дневники

Глава первая

В первый раз я встретился с Яном Шнайдером в густом мареве боли, в орбитальном госпитале Протектората, в трехстах километрах над рваной линией облаков, окутывавших Санкцию IV. Формально говоря, вся система Санкции должна быть полностью свободна от присутствия Протектората – засевшие в бункерах остатки планетарного правительства громко настаивали, что все происходящее является вопросом внутренней юрисдикции, и региональные корпорации молчаливо согласились принять такие условия игры.

Поэтому судам Протектората, которые болтались в системе с тех пор, как Джошуа Кемп поднял знамя революции в Индиго-сити, сменили идентификационные коды, после чего корабли, по сути, были проданы по долгосрочному лизингу многочисленным участвующим в сделке корпорациям, а те ссудили их осажденному правительству по программе фонда регионального развития, не облагаемой налогом. При этом подразумевалось, что суда, которым удастся избежать встречи с бомбами-«мародёрами» Кемпа, неожиданно эффективными для секонд-хенда, Протекторат выкупит обратно до истечения срока лизинга, а общая стоимость потерь пойдет опять же в зачет налогов. Со всех сторон все чисто. А тем временем шаттлы уносили с арены боевых действий офицеров, получивших ранения во время сражений с Кемпом, что в свое время послужило для меня основным соображением при выборе сторон. Война обещала быть кровавой.

Шаттл оставил нас прямо в ангаре госпиталя, с несколько бесцеремонной поспешностью выгрузив десятки медицинских капсульных каталок с помощью устройства, смахивающего на огромную пулеметную ленту. Еще не успел окончательно затихнуть надсадный вой двигателей, а мы уже громыхали и дребезжали, съезжая с крыла на ангарную палубу. Затем моя капсула открылась, и легкие обожгло холодом открытого космоса, который еще недавно заполнял помещение. На всем, включая мое лицо, мгновенно образовалась ледяная корка.

– Вы, – раздался напряженно-резкий женский голос. – Боль чувствуете?

Я сморгнул наледь с глаз, перевел взгляд на свою запекшуюся от крови униформу и прохрипел:

– Угадайте.

– Санитар! Эндорфин и противовирусную общего назначения.

Женщина снова склонилась надо мной. Пальцы в перчатках дотронулись до моей головы, и в ту же секунду безыгольник холодно ткнулся в шею. Облегчение наступило моментально.

– Вы с Ивенфолльского фронта?

– Нет, – выдавил я. – Участвовал в наступлении на Северный предел. А что? Что там, в Ивенфолле?

– Какой-то конченый мудила только что дал отмашку на тактический ядерный удар.

В голосе доктора зазвучали ледяные ноты гнева. Ее руки ощупывали мое тело, оценивая тяжесть ранений:

– Ну, значит, радиационных поражений нет. Как насчет химических?

Я слегка склонил голову к лацкану кителя:

– Посмотрите… на датчике…

– Датчика нет, – отрезала она. – Вместе с немаленьким куском плеча.

– Ах вот оно что, – я с трудом собрался с мыслями. – Думаю, я чист. А что, вы не можете провести клеточное сканирование?

– Нет, здесь не могу. Клеточные сканеры есть в палатах. Так что, возможно, мы вас просканируем, когда удастся расчистить там место, – она убрала руки. – Где ваш штрихкод?

– На левом виске.

С виска вытерли кровь, по коже невесомо скользнул лазерный сканер. Прибор одобрительно пискнул, после чего меня оставили в одиночестве. Обработка закончена.

Какое-то время я просто лежал, с облегчением предоставив стимулятору эндорфина избавить меня от боли и сознания – что он и проделал с учтивой расторопностью дворецкого, принимающего шляпу и пальто. Какая-то часть меня задавалась вопросом, удастся ли сохранить тело, которое на мне сейчас надето, или понадобится переоблачение. Я знал, что у «Клина Карреры» есть небольшой запас клонов для так называемых незаменимых сотрудников, и я как один из пяти бывших чрезвычайных посланников среди наемников Карреры, разумеется, входил в эту элитную группу. К сожалению, незаменимость – палка о двух концах. С одной стороны, лучшее медицинское обслуживание, включая полную смену тела. С другой, единственная цель этого обслуживания – при первой же возможности забросить меня обратно в мясорубку. У рядового пехотинца, чья оболочка получила безнадежные повреждения, просто извлекут стек памяти из маленькой полости на верхушке позвоночного столба, после чего бросят стек в контейнер, где он, скорее всего, и пролежит до самого конца войны. Не идеальный вариант, к тому же – при всей репутации «Клина» как организации, которая заботится о своих, – без фактической гарантии переоблачения, но после безумного хаоса последних месяцев такой переход в небытие хранилища казался почти привлекательным.

– Полковник! Эй, полковник!

То ли это спецподготовка не давала полностью погрузиться в забытье, то ли меня выдернул из него голос, раздавшийся откуда-то сбоку. Я медленно повернул голову, чтобы увидеть говорившего.

Судя по всему, мы все еще находились в ангаре. На соседней каталке лежал атлетичный молодой парень, с копной жестких черных волос и живым, умным лицом, которое не потеряло осмысленного выражения даже после инъекции эндорфина. На нем тоже была форма «Клина», как у меня, только сидела неважно, да и дыры в ней, похоже, не соответствовали дырам в нем. На его левом виске, на месте штрихкода, по удобному совпадению был ожог от бластера.

– Вы ко мне обращаетесь?

– Так точно, сэр.

Он приподнялся на локте. Ему, по всей видимости, вкололи куда меньшую дозу, чем мне.

– Ну что, заставили мы таки Кемпа улепетывать, да?

– Интересная трактовка событий, – перед моим мысленным взором пронеслись обрывки воспоминаний о том, как 391-й взвод превращался в кровавую кашу. – И куда же, вы считаете, он будет улепетывать? То есть принимая во внимание, что это его планета.

– Ну, я думал…

– Не советую этим заниматься, солдат. Вы что, не читали свой контракт? Закройте рот и поберегите силы. Они вам понадобятся.

– Э-э, слушаюсь, сэр.

Он выглядел слегка ошарашенным и, судя по тому, сколько народа посмотрело в мою сторону, был не единственным, кого удивили подобные речи из уст офицера «Клина Карреры». Как и прочие войны, война на Санкции IV вызывала у людей самые сложные чувства.

– И еще одно.

– Да, полковник?

– На мне лейтенантская форма. В воинском формировании «Клин» нет звания полковника. Постарайтесь запомнить.

Тут волна чудовищной боли, прикатившаяся из какой-то изувеченной части моего тела, скользнула под заграждающие руки эндорфинных охранников, дежурящих у двери в мозг, и принялась пронзительно истерить, стремясь донести свою оценку ущерба до всех имеющих уши. Моя улыбка, приклеенная к лицу, исчезла – как, наверное, исчез Ивенфолл, – и я мгновенно потерял интерес к чему бы то ни было, кроме крика.

* * *

Когда я снова очнулся, где-то прямо подо мной плескалась вода, а лицо и руки грел мягкий солнечный свет. Кто-то снял с меня изрешеченную шрапнелью армейскую штормовку, оставив в форменной майке. Я пошевелил рукой, и пальцы ощутили отполированную годами поверхность деревянных досок, тоже нагретую солнцем. На обратной стороне сомкнутых век плясали цветные пятна.

Боли не было.

Я сел, чувствуя себя лучше, чем когда-либо за последние месяцы. Я находился на небольшом грубо сколоченном пирсе, выдававшемся метров на десять в морской залив. С обеих сторон залив окаймляли низкие горы с округлыми вершинами, по небу беззаботно неслись пушистые белые облака. Недалеко от берега из воды высунуло головы семейство тюленей и принялось сосредоточенно меня разглядывать.

Мое тело, целое и невредимое, было все той же афро-карибской оболочкой армейского образца, в которой я участвовал в атаке на Северный предел.

Ну что ж.

Позади меня от чьих-то шагов заскрипели доски деревянного настила. Я дернулся на звук, рефлекторно вздернув руки для защиты. С изрядным отставанием от инстинктивной реакции в голову пришла мысль, что в реальности моя оболочка обнаружила бы присутствие постороннего задолго до того, как тот успел бы подойти так близко.

– Такеси Ковач, – произнесла стоящая надо мной женщина в форме, правильно выговорив мягкое славянское «ч» на конце имени. – Добро пожаловать в оздоровительный стек.

– Мило, – я поднялся, игнорируя предложенную для помощи руку. – Я по-прежнему на борту госпиталя?

Женщина покачала головой и откинула назад длинные медно-рыжие волосы, обрамлявшие резко очерченное лицо:

– Ваша оболочка все еще находится в отделении интенсивной терапии, но ваше текущее состояние сознания загружено в цифровое хранилище «Клин-1» и будет храниться там до тех пор, пока вы не будете готовы к физическому воскрешению.

Я огляделся и снова поднял лицо к солнцу. На Северном пределе постоянно идут дожди.

– А где находится хранилище «Клин-1»? Или это секретная информация?

– Боюсь, что да.

– И как я только догадался?

– Из опыта сотрудничества с Протекторатом вам, несомненно, известно…

– Не продолжайте. Это был риторический вопрос.

Я и без ее ответа имел мало-мальское представление о том, где находится этот виртуальный формат. Обычно во время планетарной войны станции с малым альбедо втихую размещали на замысловатых эллиптических орбитах где-нибудь подальше и надеялись, что корабли местного флота на них не наткнутся. Шансы обнаружения довольно низкие. Космос, как принято писать в учебниках, очень велик.

– Какое соотношение вы тут поддерживаете?

– Формат функционирует в реальном времени, – ответила она тут же. – Но я могу поменять установки, если хотите.

Мысль о том, чтобы растянуть процесс моего, конечно же, недолгого выздоровления раз где-нибудь в триста, представлялась соблазнительной, но, если мне в ближайшем будущем суждено было снова тащиться на поле боя, не следовало терять формы. Кроме того, я не был уверен, что командование «Клина» позволит мне злоупотреблять подобными манипуляциями. Пара месяцев отшельнической праздности на лоне такой чудесной природы неминуемо плохо скажется на готовности участвовать в массовой бойне.

– Разместиться можно вот там, – сказала женщина. – При желании можно заказать модификации.

Я взглянул туда, куда указывала ее рука, и у кромки воды на длинной полосе покрытого галькой пляжа увидел двухэтажное здание из стекла и дерева с загибающимися кверху краями крыши.

– Выглядит неплохо, – во мне вдруг зажглись слабые искры сексуальной заинтересованности. – Как я понимаю, вы воплощаете мой идеал межличностного взаимодействия?

Женщина снова покачала головой:

– Я внутренний сервисный конструкт этого формата, осуществляющий контроль над системами «Клина-1». Моим физическим прототипом является подполковник Люсия Матаран из Верховного командования Протектората.

– С такими-то роскошными волосами? Вы шутите.

– Я располагаю определенной свободой действий. Желаете ли, чтобы я создала для вас идеал межличностного взаимодействия?

Как и предложение об изменении временного соотношения, мысль была соблазнительной. Но после шести недель, проведенных в компании буйных клиновских головорезов, больше всего на свете мне хотелось побыть в одиночестве.

– Я подумаю об этом. Что-нибудь еще?

– Для вас есть запись брифинга Айзека Карреры. Загрузить ее в системы дома?

– Нет. Проиграйте здесь. Если мне что-то еще понадобится, я вас позову.

– Как пожелаете.

Конструкт склонила голову и исчезла. На ее месте возникла фигура мужчины в черной форме «Клина». Короткая стрижка, черные волосы, припорошенные сединой, изрезанное морщинами лицо стареющего патриция; темные глаза, взгляд одновременно жесткий и понимающий; под кителем – тело офицера, никогда не прикрывавшегося рангом, чтобы отсидеться в стороне от передовой. Айзек Каррера, орденоносный экс-капитан вакуум-коммандос, а впоследствии основатель одного из самых смертоносных подразделений наемников в Протекторате. Образцовый солдат, командир и тактик. Время от времени, в отсутствие иного выбора, умелый политик.

– Приветствую вас, лейтенант Ковач. Прошу прощения, что это только запись, но, в связи с Ивенфоллом, ситуация сложная, и у нас не было времени установить связь. Медицинский рапорт говорит, что вашу оболочку восстановят дней через десять, так что клонирование в вашем случае не понадобится. Я хочу, чтобы вы вернулись на Северный предел как можно скорее, но, говоря откровенно, сейчас боевая обстановка вынудила нас приостановить наступление, и пару недель без вас здесь переживут. К этой записи приложены последние данные, включая информацию о потерях, понесенных в ходе последней атаки. Я хочу, чтобы вы просмотрели их, пока находитесь в виртуале, задействовали вашу знаменитую интуицию посланника. Видит бог, нам пригодятся свежие идеи. В глобальном контексте захват территорий Предела представляет одну из девяти основных задач, решение которых необходимо для разрешения этого конфлик…

Я уже шел прочь, миновал пирс, а затем двинулся по уходящему вверх берегу к ближайшим холмам. Небо над головой превратилось в одно сплошное мятое облако, но еще недостаточно потемнело, чтобы разразиться грозой в ближайшем будущем. Если вскарабкаться повыше, наверняка откроется прекрасный вид на весь залив.

Позади меня ветер развеивал по пирсу голос Карреры. Проекция обращалась к пустому пространству и, вероятно, тюленям – в твердой уверенности, что у них не найдется занятий поинтереснее, чем слушать ее разглагольствования.

Глава вторая

Продержали меня в итоге около недели.

Ничего особенного я не пропустил. Где-то подо мной, над северным полушарием Санкции IV, неслись клубы облаков, изливая дождь на убивающих друг друга мужчин и женщин. Конструкт регулярно наносила мне визиты, сообщая наиболее интересные новости. Союзники Кемпа безуспешно попытались прорвать блокаду Протектората извне, лишившись при этом пары межпланетных кораблей. Несколько умных – умнее среднего – бомб-«мародеров», вылетевших из некоего неуказанного пункта, испепелили дредноут Протектората. Правительственные войска удерживали позиции в тропиках, в то время как «Клин» и другие наемнические формирования отступали на северо-востоке под натиском элитной Президентской гвардии Кемпа. Руины Ивенфолла все еще тлели.

Как я и сказал, ничего особенного я не пропустил.

Когда я пришел в сознание в камере переоблачения, то просто купался в блаженстве. Природа блаженства, по большей части, была химической: в военных госпиталях принято непосредственно перед загрузкой всаживать в оболочку пациента изрядный заряд кайфа. Это их способ поздравить вас с возвращением, а заодно заставить почувствовать, что тебе ничего не стоит выиграть сраную войну в одиночку, дайте только дорваться до всех этих гадов. Полезный, конечно же, эффект. Но рядом с коктейлем из патриотических чувств плескалось и простое наслаждение от того, что находишься в целом и невредимом теле с полным комплектом исправно функционирующих конечностей и органов.

После разговора с доктором, однако, блаженство мое поумерилось.

– Мы выпускаем вас раньше положенного, – в ее голосе снова, как при нашем первом разговоре на ангарной палубе, звенела ярость, но уже менее отчетливо. – По приказу командования «Клина». Похоже, на полное восстановление для вас нет времени.

– Чувствую я себя отлично.

– Ну разумеется. Вы накачаны эндорфинами по самую макушку. Когда их действие ослабеет, вы обнаружите, что функции левого плеча восстановились лишь на две трети. Да и повреждения в легких тоже никуда не делись. Ожоги от «Герлена-20».

Я удивленно поднял брови:

– Не знал, что его распыляли.

– Да уж. По всей видимости, никто не знал. Как мне объяснили, это была триумфально успешная секретная операция. – Она сдалась, даже гримасу не смогла толком скорчить – слишком устала. – Мы основную часть вычистили, подвергли биорегенерации самые очевидные участки, уничтожили вторичные инфекции. После нескольких месяцев отдыха вас, скорее всего, ожидало бы полное выздоровление. При нынешнем раскладе… – она пожала плечами. – Постарайтесь не курить. Обеспечьте себе легкую физическую активность. Ох, да к такой-то матери…

Я попытался обеспечить себе легкую физическую активность. Прогуливался по палубе госпиталя. Вдыхал воздух в обожженные легкие. Разминал плечо. Тут яблоку негде было упасть: вокруг раненые мужчины и женщины занимались тем же самым, что и я. Некоторых я даже знал.

– Эй, лейтенант!

Большая часть лица Тони Ломанако превратилась в маску из обнаженного мяса, испещренную зелеными ярлычками биостимуляторов ускоренной регенерации. Впрочем, обычная ухмылка Тони была по-прежнему при нем, вот только обнажала слишком много зубов с левой стороны.

– Вы целы, лейтенант! Вот молодчага!

Он обернулся и поискал кого-то в толпе:

– Эй, Эдди! Квок! Лейтенант живой.

Обе глазницы Квок Юэнь Йи были залиты оранжевым гелем для инкубации ткани. Закрепленная на черепе внешняя камера передавала в мозг изображение. На каркасе из черного углеволокна росли новые руки. Свежая ткань влажно блестела.

– Лейтенант. А мы думали…

– Лейтенант Ковач!

Эдди Мунхарто передвигался с помощью экзокостюма, а бионити восстанавливали ему правую руку и обе ноги из рваных кусков, оставленных «умной» шрапнелью.

– Рад вас видеть, лейтенант! Видите, мы все тут идем на поправку. Можете не сомневаться, через пару месяцев триста девяноста первый взвод вернется и надерет задницу кемпистам.

Армейские оболочки для «Клина Карреры» в настоящее время поставляет «Хумало биосистемс». Новейшие военные биотехнологии от «Хумало» включают в себя несколько очаровательных модификаций, вроде системы блокировки серотонина, повышающей уровень бездумной агрессии, а также толики волчьих генов, которые увеличивают скорость и жестокость, а также усиливают стайный инстинкт, от него больно, как от подступающих слез. Глядя на изувеченные остатки взвода, столпившиеся вокруг меня, я почувствовал, как у меня начинает саднить горло.

– Эх, а хорошо мы их расчехвостили, да? – произнес Мунхарто, взмахнув своей единственной оставшейся конечностью, точно ластой. – Видел вчера в военсводке.

Микрокамера Квок повернулась, послышался тихий звук работающего гидропривода.

– Примете командование новым триста девяносто первым, сэр?

– Я не…

– Эй, Наки! Где ты там, чувак? Тут лейтенант.

Больше я на полетной палубе не появлялся.

* * *

Шнайдер отыскал меня на следующий день. Я сидел в офицерской палате для выздоравливающих, глядя в иллюминатор и дымя сигаретой. Глупо, но, как выразилась доктор, да к такой-то матери. Не так уж много смысла в том, чтобы беречь себя, когда с этого самого тебя в любой момент может содрать мясо с костей летящая навстречу сталь или уничтожить химическое оружие.

– О, лейтенант Ковач.

Я его не сразу узнал. От боли лица людей сильно меняются, а, кроме того, мы оба были тогда залиты кровью. Я уставился на него, не вынимая изо рта сигареты, мрачно гадая, кто еще из тех, кого подстрелили по моей милости, хочет поздравить меня с успехом на поле боя. Затем что-то в его облике показалось мне знакомым, и я вспомнил нашу встречу в погрузочной зоне. Слегка удивленный тем, что он все еще на борту, а еще больше тем, что блеф помог ему пробраться даже сюда, я жестом пригласил его садиться.

– Спасибо. Меня зовут, э-э, Ян Шнайдер, – он протянул руку для приветствия, на что получил кивок в ответ, затем угостился одной из моих сигарет, лежавших на столе. – Я очень ценю, что вы не, э-э, не…

– Забудьте об этом. Я вот забыл.

– Ранения… Э-э, ранения странно влияют на мозг… на память. Потому я и спутал звания и, э-э, все такое…

Я нетерпеливо заерзал:

– Слушайте, Шнайдер, мне в общем-то до этого нет дела, – потом набрал полные легкие не рекомендованного мне сигаретного дыма и закашлялся. – Единственное, до чего мне дело есть, так это протянуть на этой войне достаточно долго, чтобы спасти шкуру. Так что, если не сменишь пластинку, отправлю тебя под расстрел, а так можешь делать что тебе, на хрен, угодно. Ясно?

Он кивнул, но его поведение неуловимо изменилось. Нервозность свелась к простому покусыванию ногтя, а во взгляде, которым он меня буравил, появилось нечто хищное. Когда я закончил говорить, он отнял от губ большой палец и, ухмыльнувшись, взамен сунул в рот сигарету. Почти что беспечно выпустил дым в сторону иллюминатора и видневшейся из него планеты.

– Именно, – сказал он.

– Что «именно»?

Шнайдер заговорщически огляделся, но остальные обитатели палаты собрались в другом ее конце, поглощенные просмотром латимерского голопорно.

Шнайдер снова ухмыльнулся и наклонился ближе:

– Именно то, что я искал. Человек с головой на плечах. Я хотел бы кое-что вам предложить, лейтенант Ковач. Кое-что, что поможет вам выйти из этой войны не просто живым, но еще и богатым – богаче, чем вы можете вообразить.

– У меня хорошее воображение, Шнайдер.

Он пожал плечами:

– Ну ладно. Значит, просто с большими деньгами. Интересно это вам?

Я задумался, пытаясь прикинуть, что стоит за этим предложением:

– Если это подразумевает смену сторон, то не интересно. Не имею ничего против Джошуа Кемпа лично, но считаю, что он проиграет, и…

– Политика, – Шнайдер пренебрежительно махнул рукой. – Политика к этому никакого отношения не имеет. И война тоже, разве что в качестве сопутствующего обстоятельства. Я говорю о чем-то более основательном. О товаре. За обладание которым любая корпорация заплатит процентов десять своей годовой прибыли.

Я здорово сомневался, что такой товар может существовать в глухомани, вроде Санкции IV, и еще сильнее сомневался, что кто-то вроде Шнайдера может иметь к нему доступ. Но, с другой стороны, просочился же этот тип на военный корабль Протектората и получил медицинское обслуживание, о котором – по утверждениям проправительственных источников – безнадежно мечтают полмиллиона человек на планете. Что-то у него, возможно, и было, а сейчас что угодно, способное вызволить меня с этого комка грязи до того, как он разлетится на части, заслуживало внимания.

Я кивнул и затушил сигарету:

– Хорошо.

– Вы в деле?

– Я слушаю, – ответил я мягко. – В деле я или нет, зависит от того, что я услышу.

Шнайдер втянул щеки:

– Не уверен, что мы можем продолжать на таких условиях, лейтенант. Мне нужно…

– Тебе нужен я. Это очевидно, иначе этот разговор вообще бы не затевался. Так как, будем продолжать на означенных условиях или мне вызвать охрану «Клина», чтобы информацию из тебя выбили?

Повисла напряженная тишина. По лицу Шнайдера, точно кровь, растекалась усмешка.

– Что ж, – произнес он наконец. – Вижу, что недооценил тебя. В твоем личном деле нет ничего об этом, м-м, аспекте твоей личности.

– Любые данные обо мне, к которым ты мог получить доступ, не дают и половины реальной картины. К твоему сведению, Шнайдер, моей последней официальной военной должностью была служба в Корпусе чрезвычайных посланников.

Я подождал его реакции, пытаясь понять, удалось ли мне его припугнуть. Посланники имеют почти что мифологический статус в пределах Протектората, и славятся они отнюдь не мягкостью характера. Эта часть моей биографии не была секретом на Санкции IV, но я старался не афишировать ее без нужды. В лучшем случае из-за такой репутации в столовой воцарялось напряженное молчание при каждом моем появлении, а в худшем свежеоблаченные юнцы, в которых нейрохимии и пересаженных мускулов больше, чем здравого смысла, решали бросить мне вызов. После третьего летального исхода (с сохранением стека) Каррера вызвал меня на ковер. Командование, как правило, неодобрительно относится к убийствам внутри личного состава. Такого рода энтузиазм следует приберегать для врага. Было решено, что вся информация о моем прошлом в Корпусе посланников будет погребена в базе данных «Клина», а во всех прочих записях я буду проходить как профессиональный наемник, бывший морпех Протектората. Достаточно распространенная здесь карьера.

Но если мое прошлое посланника и напугало Шнайдера, он этого никак не выказал. Он снова склонился ко мне, и в его проницательном взгляде читалась напряженная работа мысли.

– Посланник, значит? И когда служил?

– Довольно давно. А что?

– При Инненине довелось быть?

Огонек его сигареты ярко светился перед моими глазами. На какое-то мгновение мне показалось, что я проваливаюсь в этот огонь. Красная точка расплылась, превратившись в узоры лазерного огня, хлещущего по разрушенным стенам, в чавкающую под ногами грязь, где умирал раненый Джимми де Сото, вырываясь из моих рук и крича от боли, и распадающуюся вокруг нас линию обороны на Инненинском плацдарме.

Я на секунду прикрыл глаза.

– Да, я был при Инненине. Так ты будешь рассказывать об этом своем сказочно выгодном деле, или как?

Желание поделиться секретом буквально распирало Шнайдера. Он вытянул еще одну сигарету из моей пачки и откинулся на стуле.

– Тебе известно, что на взморье Северного предела, чуть подальше Заубервиля, находится одно из старейших марсианских поселений, известных археологам?

Ну все ясно. Я вздохнул, и мой взгляд скользнул с его лица обратно к иллюминатору с видом на Санкцию IV. Конечно, чего-то этакого и следовало ожидать, но почему-то я разочаровался в Яне Шнайдере. За недолгие минуты нашего знакомства мне показалось, что в нем чувствуется некий твердый стержень, обещавший что-то более сто́ящее, чем всякая фигня о затерянных цивилизациях и зарытых техносокровищах.

Прошло уже добрых полтысячелетия со времени, когда перед нами открылся мавзолей марсианской цивилизации, а люди все никак не поймут, что артефакты, оставшиеся от вымерших соседей по Солнечной системе, по большей части либо нам совсем не по зубам, либо находятся в нерабочем состоянии. (А очень может быть, и то и другое, откуда же нам знать.) Практически единственной по-настоящему полезной находкой были астронавигационные карты, люди разобрали их с большим трудом, но в результате смогли послать колонизационные корабли в точки, где гарантированно располагались планеты земного типа.

Этот успех плюс разрозненные руины и артефакты, обнаруженные на планетах, которых удалось достичь с помощью карт, породили огромное количество самых разнообразных теорий, идей и верований. За время, что я бороздил просторы Протектората, я ознакомился почти с каждой. В некоторых регионах в уши мне лилась параноидальная белиберда о том, что вся история придумана ООН для прикрытия, а на самом деле астронавигационные карты получены от пришельцев из нашего же собственного будущего. Существовала также стройная религиозная доктрина, приверженцы которой считали людей затерянными потомками марсиан и ожидали воссоединения с духами предков после достижения достаточного кармического просветления. Некоторые ученые с затаенной надеждой разрабатывали относительно перспективные теории, полагавшие Марс всего лишь одним из аванпостов, колоний, отрезанных от материнской культуры, и утверждавшие, что сама эта культура по-прежнему существует где-то на другом краю Вселенной. Согласно еще одной, моей любимой версии, марсиане переехали на Землю и стали дельфинами, чтобы стряхнуть с себя оковы технологической цивилизации.

Как бы то ни было, суть одна. Их больше нет, а мы всего-навсего подбираем оставшиеся крохи.

Шнайдер ухмыльнулся:

– Думаешь, я спятил, да? Несу что-то в духе детских голограсказок?

– Что-то вроде того.

– Ты сначала послушай, – он делал короткие и быстрые затяжки, не прекращая говорить, так что дым сочился изо рта при каждом слове. – Понимаешь, все думают, будто марсиане были похожи на нас. В смысле, не физически, нет, мы считаем, что у их цивилизации были такие же культурные основы, как и у нашей…

Культурные основы? Такие обороты были не в стиле Шнайдера. Это он услышал от кого-то другого. Во мне шевельнулась легчайшая тень любопытства.

– А значит, когда мы исследуем мир, подобный этому, то все в штаны кончают от радости, когда удается обнаружить центры расселения. Это города, тут же решают все. Мы находимся на расстоянии двух световых лет от основной системы Латимера – а это две пригодные к обитанию биосферы и три условно пригодные; и в каждой есть марсианские руины, – но, однако же, стоит только зондам добраться до этого места и зафиксировать что-то, смахивающее на города, все немедленно бросают свои дела и несутся сюда.

– Ну, «несутся» – это, я бы сказал, преувеличение.

На субсветовых скоростях даже самой навороченной колонизационной барже потребуется почти три года, чтобы преодолеть расстояние, отделяющее двойные солнца Латимера от этой звезды-недоростка с незамысловатым названием. В межзвездном пространстве ничего не происходит быстро.

– Да? А ты знаешь, сколько времени прошло? С момента получения данных от зонда до инаугурации правительства Санкции?

Я кивнул. Как региональный военный советник знать такие вещи я был обязан. Заинтересованные в ситуации корпорации ускорили подготовку Хартии Протектората до одной недели. Но это случилось около века назад и имело мало отношения к тому, о чем сейчас собирался поведать мне Шнайдер. Жестом я попросил его продолжать.

– Дальше, – он наклонился вперед и вскинул руки, точно собрался дирижировать оркестром, – в дело вступают археологи. Порядок обычный: право собственности принадлежит нашедшему, правительство выступает в роли посредника между ним и корпорацией-покупателем.

– За процент.

– За процент. Плюс право на экспроприацию – цитирую – «с соответствующей компенсацией стоимости любой находки, которая может быть расценена как представляющая особенную важность для интересов Протектората», и так далее и тому подобное. Понятно, что любой приличный археолог, желающий озолотиться, отправится прямиком в эти самые центры расселения, и именно так они все и поступили.

– Откуда тебе-то это все известно, Шнайдер? Ты-то не археолог.

Он вытянул левую руку и оттянул рукав, демонстрируя свернувшуюся кольцом крылатую змею, вытатуированную иллюминиевой краской. Чешуя змеи мерцала и переливалась, а крылья еле заметно двигались вверх и вниз, так что, казалось, можно расслышать их сухой шелест. Между зубами змеи вилась надпись: «ГИЛЬДИЯ МП-ПИЛОТОВ САНКЦИИ IV», и все это окаймлял девиз: «ЗЕМЛЯ – ЭТО ДЛЯ ПОКОЙНИКОВ». Выглядела татуировка практически свежей.

Я пожал плечами:

– Красиво. И?

– Я занимался перевозкой грузов для группы археологов, работавших на побережье Дангрека к северо-западу от Заубервиля. По большей части скребуны, но…

– Скребуны?

Шнайдер моргнул:

– Да. И что?

– Я родом с другой планеты, – заметил я терпеливо. – Здесь я просто воюю. Что за «скребуны»?

– А… Ну молодняк. – Он неопределенно покрутил руками. – Только что из Академии, их первые раскопки. Скребуны.

– Понял. Скребуны. Ну и кто из них не?

– Что? – он снова сморгнул.

– Кто не был скребуном? Ты сказал, «по большей части скребуны, но…». Но кто?

На лице Шнайдера читалось недовольство. Ему не нравилось, что я его сбиваю.

– Люди с опытом там тоже имелись. Скребунам обычно оставляют участки, где не предполагается значительных находок, но и среди ветеранов всегда есть люди, которые стараются мыслить нестандартно.

– Или заявляются уже после того, как все лучшие делянки расхватаны.

– Ну да, – по какой-то причине эта острота ему тоже не пришлась по душе. – Иногда и так. Короче говоря, мы – они – кое-что обнаружили.

– Что?

– Марсианский корабль. – Шнайдер затушил сигарету. – Целехонький.

– Брехня.

– Нет, в самом деле.

Я снова вздохнул:

– Предлагаешь мне поверить, что вы откопали целый космический корабль – нет, пардон, целый звездолет, – и о нем никто не узнал? Никто не увидел. Никто не обнаружил, что он там лежит. И как же вы его спрятали, баббл-тент над ним натянули?

Шнайдер облизнул губы и усмехнулся. Неожиданно он снова начал упиваться собой.

– Я не говорил, что мы его откопали, я сказал, мы обнаружили. Ковач, он размером со сраный астероид, и находится на окраине системы Санкции на парковочной орбите. А откопали мы портал, который к нему ведет. Швартовочную систему.

– Портал? – произнося это слово, я почувствовал, как по моей спине поползли еле ощутимые мурашки. – Ты имеешь в виду гиперпространственный передатчик? Ты уверен, что вы правильно разобрали техноглифы?

– Ковач, это портал, – сказал Шнайдер тоном, каким разговаривают с маленькими детьми. – Мы его открыли. И видели, куда он ведет. Похоже на дешевый спецэффект из эксперии. По картине звездного неба понятно, что корабль находится где-то в этой системе. Все, что нам оставалось сделать, – это войти внутрь.

– Внутрь корабля?

Против собственной воли я был заинтригован. В Корпусе чрезвычайных посланников учат лгать: лгать под детектором лжи, лгать в условиях жесточайшего стресса, лгать при любых обстоятельствах – и делать это со стопроцентной искренностью. Посланники умеют лгать лучше кого угодно в Протекторате, в естественном ли состоянии или в аугментированном, и, глядя сейчас на Шнайдера, я видел, что он говорит правду. Что бы там с ним на самом деле ни произошло, он твердо верил своим словам.

– Нет, – покачал головой он. – Не внутрь корабля. Портал ведет в точку, расположенную километрах в двух от корпуса. Ходит по достаточно близкой орбите с периодом четыре с половиной часа. Нужен скафандр.

– Или шаттл, – я кивнул в сторону его татуировки. – У тебя что был за корабль?

Он сморщился:

– Дерьмовый суборбитальный «Мовай». Размером с долбаный дом. В портал он не пролез.

– Что? – у меня неожиданно вырвался смешок, отозвавшийся болью в груди. – Не пролез?

– Смейся-смейся, – угрюмо буркнул Шнайдер. – Если бы не эта небольшая логистическая загвоздка, я бы в этой сучьей войне не завяз. Щеголял бы в сделанной на заказ оболочке в Латимер-сити. Клоны в холодильнике, цифровое хранение, гребаное, блин, бессмертие… Полный набор.

– И что, ни у кого не нашлось скафандра?

– С какой бы стати? – Шнайдер развел руками. – Полет суборбитальный. Никто не собирался выбираться за пределы орбиты. На самом деле никто и не мог выбраться за пределы орбиты, минуя межпланетные порты в Лэндфолле. Все найденное на раскопках должна была освидетельствовать Экспортно-карантинная служба. А эта идея тоже ни у кого восторга не вызвала. Пункт об экспроприации помнишь?

– Угу. Любые находки, которые могут быть расценены как представляющие особенную важность для интересов Протектората. Вариант с «соответствующей компенсацией» тебя не манил? Или ты не считал, что она будет соответствовать?

– Да ну брось ты, Ковач. Какова должна быть компенсация, чтобы соответствовать такой находке?

Я пожал плечами:

– Зависит от множества факторов. В частном секторе в основном от того, к кому надумаешь обратиться. С большой вероятностью можно получить пулю в стек.

Шнайдер натянуто усмехнулся:

– Полагаешь, нам не удалось бы продать его корпорациям?

– Полагаю, сделка вышла бы вам боком. А остались бы вы при этом в живых или нет, зависит от того, с кем иметь дело.

– Ну и к кому бы ты пошел?

Я вытряхнул из пачки новую сигарету, дав вопросу повисеть в воздухе, прежде чем удостоил его ответом:

– Это, Шнайдер, мы с тобой сейчас обсуждать не будем. Мои расценки как консультанта тебе слегка не по карману. А вот как партнер, с другой стороны… – я в свою очередь расщедрился на улыбку. – Я все еще слушаю. Что было дальше?

Горький смех Шнайдера был таким громким, что заставил даже зрителей голопорно в другом конце палаты на секунду оторваться от проектора, где извивались яркие, отполированные спецэффектами человеческие 3D-тела в натуральную величину.

– Дальше? – Шнайдер снова понизил голос и дождался, когда любители плотских наслаждений отвернутся. – Дальше? Да война эта сраная, вот что было дальше.

Глава третья

Где-то плакал ребенок.

Какое-то время я висел на руках, держась за комингс двери, давая экваториальному климату проникнуть на борт. Из госпиталя меня выписали с формулировкой «годен к службе», но состояние моих легких было не так безупречно, как хотелось бы, и во влажном воздухе я начинал задыхаться.

– Жарковато тут.

Шнайдер заглушил двигатель шаттла и навис над моим плечом. Я спрыгнул вниз, освобождая ему проход, и прикрыл глаза от солнца. С высоты лагерь для интернированных выглядел так же невинно, как выглядит большая часть типовых застроек, но вблизи это впечатление аккуратного единообразия таяло под напором реальности. Установленные наспех бабблы потрескивали от жары; в проходах между ними текли ручьи жидких отходов. Слабый ветерок обдавал смрадным запахом горящих полимеров: при посадке шаттл взметнул мусор, распластав его по ограждению, и теперь электричество поджаривало бумагу и пластик, превращая их в труху. За забором, как железные сорняки, на высушенной земле росли автоматические турели. Сонный гул конденсаторов служил неумолкающим фоном к людскому шуму на территории лагеря.

Приплелся небольшой отряд местного ополчения, возглавляемый сержантом, смутно напомнившим мне отца в его лучшие дни. При виде униформы «Клина» отряд застыл на месте. Сержант неохотно отдал честь.

– Лейтенант Такеси Ковач, «Клин Карреры», – коротко бросил я. – Это капрал Шнайдер. Мы здесь для того, чтобы забрать для допроса одну из ваших интернированных, Таню Вардани.

Сержант нахмурился:

– Мне об этом не сообщали.

– Так я вам сейчас и сообщаю, сержант.

В таких ситуациях обычно хватает униформы. На Санкции IV широко известно, что серьезные ребята из «Клина» неофициально представляют интересы Протектората, и обычно получить желаемое не представляло проблемы. Даже другие наемники шли на попятный, когда доходило до стычек из-за порядка реквизиции. Но этому сержанту, похоже, попала под хвост какая-то вожжа. То ли смутная память о святости устава, внушенная на плацу в пору, когда это и в самом деле что-то значило, задолго до войны. То ли, может, просто зрелище соотечественников, страдающих от голода в своих баббл-тентах.

– Мне нужно видеть приказ.

Я щелкнул пальцами, и Шнайдер вложил мне в руку документы. Раздобыть их не составило особенного труда. В военных конфликтах планетарного масштаба вроде нынешнего Каррера предоставлял своим младшим офицерам такую свободу действий, которая и не снилась дивизионным командирам Протектората. Никто даже не спросил, для чего мне понадобилась Вардани. Всем это было безразлично. Пока самым сложным делом оказалось заполучить шаттл; межпланетных кораблей не хватало, они были нужны всем. В итоге мне пришлось вытрясать его под дулом пистолета из полковника регулярной армии, заведовавшего полевым госпиталем к юго-востоку от Сучинды, о котором нам кто-то рассказал. Неприятностей из-за этого в конечном счете не избежать, но, как любил говорить сам Каррера, это же война, а не конкурс зрительских симпатий.

– Этого достаточно, сержант?

Тот принялся изучать бумаги с такой тщательностью, словно надеялся, что при близком рассмотрении печати на них окажутся наклейками-фальшивками. Я переступил с ноги на ногу в нетерпении, которое было лишь наполовину притворным. Атмосфера лагеря действовала угнетающе; где-то продолжал надрываться невидимый мне ребенок. Хотелось убраться отсюда как можно быстрее.

Сержант поднял голову, возвращая документы.

– Вам придется обратиться к коменданту, – произнес он деревянным голосом. – Лагерь находится под правительственным контролем.

Я бросил взгляд через его левое, затем правое плечо, после чего снова посмотрел ему в лицо.

– Ясно, – мои губы скривились в усмешке, и через какое-то мгновение сержант отвел глаза. – Что ж, пошли к коменданту. Капрал Шнайдер, подождите здесь. Это не займет много времени.

Офис коменданта располагался в двухэтажном баббле, отгороженном от остального лагеря еще одной линией высоковольтного ограждения. Автотурели размером поменьше угнездились на верхушках конденсаторов, подобно горгульям начала тысячелетия; у ворот застыли затянутые в униформы рекруты, еще не вышедшие из подросткового возраста. В руках они сжимали здоровенные плазменные винтовки. Юные физиономии под увешанными датчиками армейскими шлемами были воспаленными и исцарапанными. Для чего вообще понадобилось ставить часовых, для меня оставалось загадкой. Либо автотурели представляли собой муляж, либо в лагере наблюдался серьезный переизбыток персонала. Мы молча прошли за ограждение и поднялись по лестнице из легкого сплава, кое-как приклеенной к стенке баббла эпоксидкой. Сержант нажал на кнопку звонка. На секунду ожила установленная над дверью камера наблюдения, после чего дверь раскрылась. Я шагнул внутрь, с облегчением набрав в грудь охлажденного кондиционированного воздуха.

Основное освещение в офисе исходило от мониторов системы видеонаблюдения на дальней стене. Рядом стоял стол из гнутого пластика, добрую половину которого занимал дешевый голопроектор и клавиатура. Остальная поверхность была усеяна бумагами, норовящими свернуться в трубку, маркерами и прочим канцелярским хламом. Тут и там посреди завалов, словно градирни в индустриальных зонах, высились забытые кофейные кру́жки. Тонкая змейка кабеля протянулась к руке скособоченной фигуры, сидевшей за столом.

– Комендант?

На паре мониторов сменилась картинка, и в отраженном свете блеснула сталью рука сидящего.

– В чем дело, сержант?

Говорил он невнятно, в голосе слышались скука и безучастность. Я шагнул в прохладный полумрак, и человек за столом слегка приподнял голову. Я различил синий фоторецепторный глаз и лоскуты протезного сплава, покрывавшие одну сторону лица и шеи, а массивное левое плечо выглядело как боевой скафандр, но все же им не было. Почти вся левая сторона тела отсутствовала, ее место от бедра до подмышки занимали сочлененные сервоблоки. Рука представляла собой несколько стальных гидравлических систем, на конце которых находилась черная клешня. Запястье и предплечье были оборудованы полудюжиной блестящих серебряных разъемов, в один из которых и был воткнут лежавший на столе кабель. Рядом с этим разъемом лениво пульсировал маленький красный огонек. Индикатор тока.

Я подошел к столу и отдал честь.

– Лейтенант Такеси Ковач, «Клин Карреры», – сказал я негромко.

– Ну что ж, – комендант с трудом выпрямился в кресле. – Наверное, вам хочется, чтобы здесь было посветлее, лейтенант? Я-то люблю темноту, но, – он хмыкнул, не разжимая губ, – у меня к ней приспособлены глаза. А у вас, скорее всего, нет.

Он пошарил по клавиатуре и с третьей попытки включил основные светильники, расположенные в углах комнаты. Фоторецептор потускнел, и на меня уставился мутный человеческий глаз рядом с ним. То немногое, что осталось от лица, имело тонкие черты, которые могли бы выглядеть привлекательно, если бы долгое злоупотребление электричеством не лишило мелкую мускулатуру способности верно реагировать на нервные импульсы и не придало коменданту вялый и туповатый вид.

– Так лучше? – комендант скорее осклабился, чем улыбнулся. – Думаю, да, вы ж все-таки уроженец Внешнего Мира.

В заглавных буквах «внешнего мира» сквозила ирония.

Комендант жестом указал на мониторы в противоположном конце комнаты:

– Мира, которого не видят их маленькие глазенки и который превосходит все, о чем только могут мечтать их злобные умишки. Скажите-ка, лейтенант, мы все еще воюем за нашу на все лады перетраханную, то есть я хотел сказать «перепаханную», полную археологических сокровищ, вдоль и поперек перепаханную землю нашей дорогой планетушки?

Мой взгляд скользнул к разъему с воткнутым кабелем и к мерцающему рядом рубиновому огоньку, затем вернулся к лицу коменданта.

– Мне понадобится все ваше внимание, комендант.

Какое-то время он смотрел на меня, затем голова его склонилась – так, словно была механической полностью, а не частично, – к разъему с кабелем.

– А, – прошептал он. – Вы об этом.

Он резко развернулся и уставился на сержанта, который маячил у самого порога вместе с двумя ополченцами.

– Покинуть помещение.

Сержант повиновался с живостью, которая давала понять, что он в принципе не больно-то хотел здесь оставаться. Статисты в формах последовали за ним, аккуратно закрыв за собой дверь. После того как щелкнул замок, комендант вновь обмяк в кресле, положив правую руку на разъем. С его губ слетел то ли вздох, то ли кашель, то ли смешок. Я ждал. Комендант поднял голову.

– Теперь там еле капает, могу вас уверить, – сказал он, указывая на по-прежнему мигающий индикатор. – Если его совсем отключить, на настоящем этапе меня это, думаю, прикончит. Если лягу, вряд ли уже встану. Вот и остаюсь в этом… кресле… Дискомфорт меня будит… время от времени… – с видимым усилием он попытался сосредоточиться. – Ну так что же от меня нужно «Клину Карреры», позвольте спросить? Ценного у нас ничего нет. Медикаменты закончились уже несколько месяцев назад, даже продовольствия, что нам привозят, и то еле хватает на рационы. Для моих людей, разумеется, – я говорю о доблестных бойцах, вверенных моему командованию. Обитателям лагеря достается и того меньше, – еще один жест рукой, на этот раз в сторону мониторов. – А вот машины, конечно, есть не просят. Они самодостаточны, непритязательны и не обременены неудобным свойством сопереживать тем, над кем поставлены надзирать. Отличные солдаты, все как на подбор. Как видите, я пытался стать одним из них, но пока не очень преуспел…

– Я не претендую на ваши материальные резервы, комендант.

– Так что тогда, карательная миссия? Я что, не вписался в какой-то новый поворот в планах Картеля? Или, может быть, подрываю боевой дух армии? – идея, по-видимому, его позабавила. – Ты ассасин, что ли? Клиновский киллер?

Я отрицательно качнул головой:

– Я прибыл за одной из ваших интернированных – Таней Вардани.

– А, ну да, археолог.

В моей груди шевельнулось нехорошее предчувствие. Я молча положил на стол перед комендантом бумагу с приказом и стал ждать. Комендант неловко взял документ и принялся изучать его, театрально склонив голову и подняв бумагу высоко, словно какую-то голоигрушку, разглядывать которую подобало снизу. Кажется, он что-то бормотал себе под нос.

– Что-то не так, комендант? – осведомился я негромко.

Он опустил руку и, опершись на локоть, потряс бумагой. За мелькающим листком я увидел, что во взгляде человеческого глаза внезапно появилась осмысленность.

– А зачем она вам понадобилась? – спросил он так же негромко. – Танюшка-поскребушка. На что она сдалась «Клину»?

Я холодно взвесил возможность его убийства. Это не составит труда – через пару месяцев с ним и так расправится электричество, но за дверью стоял сержант с парочкой солдат. Без оружия шансы у меня были так себе, да и параметров автотурелей я пока не знал и холодно ответил:

– А вот это, комендант, касается вас еще меньше, чем меня. У меня есть свой приказ, а у вас теперь есть ваш. Находится в вашем лагере Вардани или нет?

Однако этот, в отличие от сержанта, глаз отводить не стал. Возможно, его подстегивало нечто, вынырнувшее из пучины аддикции, какой-то тугой комок горечи в разлагающейся оболочке, облекающей его «я». А возможно, это был уцелевший осколок того гранита, из которого комендант некогда состоял целиком. Он не собирался уступать.

Моя правая ладонь за спиной сжалась и снова разжалась, готовясь нанести удар.

Поднятая рука коменданта вдруг рухнула на стол, словно взорванная башня, и документ вылетел из пальцев. Моя рука метнулась вперед, пригвоздив бумагу к столу прежде, чем она успела упасть на пол. Из горла коменданта вырвался короткий сухой звук.

Какое-то мгновение мы оба молча смотрели на мою ладонь, прижимавшую к столу листок. Затем комендант опять обмяк в кресле.

– Сержант, – позвал он хрипло.

Дверь открылась.

– Сержант, отправляйтесь в баббл номер восемнадцать и доставьте Вардани к шаттлу лейтенанта.

Сержант отдал честь и отбыл. Оттого что решение пришлось принимать не ему, на его лице читалось такое же облегчение, как у раненого после приема болеутоляющего.

– Благодарю вас, комендант.

В свою очередь отсалютовав, я взял со стола документ и повернулся к двери. Я уже почти перешагнул порог, когда комендант заговорил снова:

– Востребованная женщина.

Я обернулся:

– Что?

– Вардани, – в его глазах блеснула искра. – Вы не первый.

– Не первый что?

– Меньше трех месяцев назад, – он увеличил ток в левой руке, и его лицо дернулось судорогой. – Случился у нас тут небольшой рейд. Кемписты. Прорвали периметр и проникли на территорию. И оборудование у них было отличное, хотя в наших краях дела у кемпистов плохи.

Его голова безвольно откинулась на спинку кресла, из груди вырвался протяжный вздох:

– Отличное оборудование. Хотя в наших. Пришли. За ней.

Я ждал продолжения, но он лишь уронил голову набок. Я заколебался у порога. Стоявшие внизу двое солдат посмотрели на меня с любопытством. Пройдя обратно к столу, я обхватил лицо коменданта ладонями. Зрачок в человеческом глазу закатился, обнажив белок, и болтался у границы верхнего века, как воздушный шарик, что тычется в потолок комнаты, где давным-давно окончилась вечеринка.

– Лейтенант?

Оклик с лестницы снаружи. Еще несколько секунд я всматривался в отрешенное лицо коменданта. Его дыхание было слабым, рот полуоткрыт, а в углах губ притаилась тень улыбки. На периферии моего зрения вспыхивал и гас рубиновый огонек.

– Лейтенант?

– Иду.

Я отпустил голову коменданта и вышел обратно навстречу жаре, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Вернувшись к шаттлу, я обнаружил, что Шнайдер сидит на одном из передних посадочных модулей и развлекает фокусами группу оборванных ребятишек. Из-под навеса ближайшего баббл-тента за ним наблюдала пара военных. Я приблизился, и Шнайдер поднял на меня взгляд.

– Что-нибудь не так?

– Все в порядке. Разгоняй малышню.

Шнайдер недоуменно поднял бровь и стал неторопливо заканчивать трюк. В финале он вытащил из-за уха каждого зрителя по маленькой игрушке с памятью формы. Шнайдер начал показывать, как они работают, и дети разом примолкли, словно не могли поверить своим глазам. Если игрушки расплющить, а потом резко свистнуть, то увидишь, как они медленно, точно амебы, расправляются обратно. Какой-нибудь корпоративной генлаборатории пора уже разработать таких вот солдат. Дети застыли с раскрытыми ртами. Получился отдельный фокус. Я-то ребенком бы посчитал такую неуничтожимую штуку настоящим ночным кошмаром, но, с другой стороны, каким бы безрадостным ни казалось мне детство, оно выглядело просто праздником по сравнению с этим местом.

– Напрасно ты внушаешь им мысль, что не все люди в форме поголовно плохие, – тихо произнес я.

Шнайдер бросил на меня удивленный взгляд и громко хлопнул в ладоши:

– Ну все, малышня. Брысь отсюда. Давайте, давайте, представление окончено.

Дети побрели прочь, с неохотой покидая свой маленький оазис развлечений и бесплатных подарков. Скрестив на груди руки, Шнайдер смотрел ребятишкам вслед. Лицо его было непроницаемо.

– Откуда у тебя эти штуки?

– Нашел в грузовом отсеке. Была там пара ящиков с гуманитарной помощью для беженцев. Похоже, госпиталю, у которого мы попятили этот корабль, они особо не пригодились.

– Да уж, они там уже всех беженцев успели пристрелить, – я кивнул в сторону удалявшихся детей, которые весело щебетали, обсуждая полученные сокровища. – Лагерное ополчение, скорее всего, конфискует все это, как только мы отчалим.

Шнайдер пожал плечами:

– Да знаю. Но я все равно уже раздал шоколад и болеутоляющее. Что тут поделаешь?

Это был резонный вопрос, на который имелось множество нерезонных ответов. Уставившись на ближайшего ополченца, я прокрутил в голове самые кровавые варианты.

– А вот и она, – сказал Шнайдер, указывая куда-то в сторону.

Проследив направление его руки, я увидел сержанта с еще одной парой военных в униформах. Между военными шагала стройная фигура со скованными впереди руками. Глядя против солнца, я сощурился и повысил кратность увеличения нейрохим-модифицированного зрения.

В дни своей археологической деятельности Таня Вардани, полагаю, выглядела получше. Ее изящная оболочка казалась, наверное, не такой истощенной, а темные волосы, наверное, были как минимум вымыты и, например, собраны в пучок. Синяки под глазами, наверное, тоже отсутствовали, а, завидев нас, она могла бы, наверное, даже слегка улыбнуться или хотя бы просто дернуть уголком большого, чуть скошенного рта в знак узнавания.

Вардани покачнулась, споткнулась и упала бы, если бы ее не удержал один из конвойных. Стоящий рядом со мной Шнайдер дернулся было вперед, но тут же остановился.

– Таня Вардани, – сухо объявил сержант, извлекая белую пластиковую ленту, сплошь испещренную полосами штрихкодов, и сканер. – Мне понадобится подтверждение вашей личности.

Я ткнул пальцем в код на виске и спокойно подождал, когда красный луч считает его. Сержант отыскал на пластиковой ленте соответствующую Вардани полоску и провел по ней сканером. Шагнув вперед, Шнайдер взял женщину за руку и потащил к шаттлу, изображая равнодушие и бесцеремонность. На лице самой Вардани не отразилось ни малейшей эмоции. Когда я повернулся, чтобы последовать за ними, сержант окликнул меня голосом, из твердого вдруг ставшим надтреснутым.

– Лейтенант.

– Да, в чем дело? – я позволил растущему нетерпению отразиться в моем тоне.

– Она вернется?

Стоя в проеме, я повернулся к нему, выгнув бровь той же замысловатой дугой, что Шнайдер за несколько минут до этого. Сержант нарушал всю мыслимую субординацию и сам прекрасно это понимал.

– Нет, сержант, – сказал я, словно обращаясь к маленькому ребенку. – Она не вернется. Ее забирают для допроса. Просто забудьте о ее существовании.

Я закрыл дверь.

Но когда шаттл оторвался от земли, я бросил взгляд в иллюминатор и увидел, что сержант так и стоит на прежнем месте, в самом сердце бури, вызванной нашим взлетом.

Он даже не попытался закрыть лицо, чтобы защитить его от пыли.

Глава четвертая

Включив гравитягу, мы полетели на запад. Под нами тянулась пустыня – скудная растительность с вкраплениями зелени более насыщенных цветов в местах, где водоносный слой залегал неглубоко. Двадцатью минутами позже мы оказались над береговой линией и заскользили над открытым морем, над водами, которые, по данным военной разведки «Клина», кишели «умными» минами кемпистов. Все это время Шнайдер поддерживал дозвуковую скорость. Отслеживать нас должно было быть нетрудно.

Бо́льшую часть полета я провел в главном отсеке, делая вид, что просматриваю сведения о текущем положении дел, которые поступали на шаттл с одного из спутников Карреры, а на самом деле натренированным глазом бывшего чрезвычайного посланника пытался оценить состояние Тани Вардани. Она ссутулилась в самом дальнем от входной двери кресле, рядом с иллюминаторами правого борта, и прижалась лбом к стеклу. Ее глаза были открыты, но смотрела ли она на проплывавший под нами пейзаж, сказать было трудно. Я не пытался заговорить с ней: в этом году мне довелось видеть тысячи похожих лиц, на которых застыла точно такая же маска, и я знал, что женщина перестанет за ней прятаться, только когда будет готова, – чего может не случиться никогда. Вардани облачилась в подобие эмоционального вакуумного костюма; это единственное средство, которое остается в человеческом арсенале, когда моральные параметры окружающей обстановки становятся настолько нестабильными, что сознание больше не может функционировать без хоть какой-то защиты. Такое состояние с некоторых пор стали именовать «военной психотравмой» – широкий термин, за которым стоит мрачное, но довольно недвусмысленное предупреждение для всех, под чье попечение попадает такой пациент. Существует множество более или менее эффективных психологических приемов, призванных выправить положение, но достижение конечной цели любой медицинской философии, считающей профилактику лучшим методом лечения, в данном случае определенно лежит за пределами человеческих возможностей.

Ничего удивительного, что мы по-прежнему бродим по изящным развалинам марсианской цивилизации, размахивая неандертальскими орудиями труда и не имея ни малейшего представления об устройстве этой древней культуры. Вы же не ждете от мясника способности понять или повторить действия бригады нейрохирургов. Невозможно наверняка сказать, какой непоправимый ущерб мы уже нанесли тому корпусу знаний и технологий, который марсиане так опрометчиво предоставили в наше распоряжение. В конечном счете, мы мало чем отличаемся от стаи шакалов, шныряющих среди обломков и трупов на месте крушения самолета.

– Подлетаем, – сообщил по интеркому Шнайдер. – Зайти не хочешь?

Я оторвал голову от голографического дисплея, смахнул инфогранулы к основанию и посмотрел на сидящую напротив Вардани. Она слегка шевельнулась от голоса Шнайдера, но взгляд, устремленный на вмонтированный в потолок динамик, по-прежнему оставался потухшим. Вытрясти из Шнайдера правду о его прошлых отношениях с этой женщиной не составило труда, но я до сих пор точно не понимал, как они повлияют на нынешнее положение дел. По его уверениям, их связь продлилась недолго, резко оборвавшись с началом войны два года назад, и сейчас никаких проблем доставить не могла. Моим же самым мрачным сценарием была версия о том, что вся история о звездолете окажется изощренной аферой, затеянной Шнайдером с единственной целью: освободить археолога и убраться с планеты вместе с ней. Ведь если верить коменданту лагеря, Вардани уже пытались освободить, и какая-то часть моего сознания задавалась вопросом, а не были ли те загадочные прекрасно экипированные коммандос предыдущими облапошенными жертвами Шнайдера. Если так оно в конце концов и окажется, я буду очень рассержен.

Впрочем, той части моей интуиции, к которой стоило прислушиваться, такая идея не казалась очень уж правдоподобной; слишком много деталей подтвердилось с тех пор, как мы покинули госпиталь. Даты и имена были верными – на побережье к северо-западу от Заубервиля действительно проводились археологические раскопки, и руководителем числилась Таня Вардани. Транспортным агентом значился пилот Гильдии Иэн Мендель, но на снимке было лицо Шнайдера, а в спецификации фигурировал серийный номер и данные о рейсах громоздкого суборбитального «Мовай» десятой серии. Даже если Шнайдер уже и пробовал вытащить Вардани, делал он это в силу куда более приземленных причин, а не из простой симпатии.

А если он тут ни при чем, значит, в игру приняли кого-то еще.

Так или иначе, за Шнайдером стоит приглядывать.

Я опустил панель дисплея и поднялся – в тот самый момент, когда шаттл накренился, выполняя разворот в сторону моря. Ухватившись рукой за багажную полку, я опустил взгляд на археолога:

– Советую пристегнуться. Сейчас несколько минут будет немного потряхивать.

Она не ответила, но ее руки, лежавшие на коленях, шевельнулись. Я направился к кабине пилота.

Сидевший в кресле ручного управления Шнайдер и поднял голову при моем появлении. Его ладони расслабленно лежали на подлокотниках. Он кивнул на максимизированный цифровой дисплей в верхней части приборной проекционной сетки.

– Счетчик глубины по-прежнему показывает меньше пяти метров. Уклон пологий, и глубоководья мы достигнем только через несколько километров. Ты уверен, что это говно так близко не подплывает?

– Если бы подплывало, то торчало бы из воды, – сказал я, опускаясь в кресло второго пилота. – Управляемая мина не сильно меньше бомбы-«мародера». Практически автоматизированная мини-подлодка. Система работает?

– Ага. Можешь надевать маску. Пульт управления оружием на правом подлокотнике.

Я натянул на лицо эластичную стрелковую маску и коснулся висков, включая изображение. Вокруг меня возникло яркое море первичных цветов – бледно-синяя вода, темно-серое дно. Электроника отображалась красным, насыщенность которого определялась заданными мной параметрами. Основная часть была светло-розовой – мертвый металлический хлам, не проявлявший никакой электроактивности. Я погрузился в виртуальное отображение данных, идущих от сенсоров шаттла, заставил себя не вглядываться в дно и перешел в состояние дзена.

Чрезвычайных посланников не учили тралению, но предельная бдительность, которая достигается, как ни парадоксально, через полное отсутствие каких-либо ожиданий, была краеугольным камнем основной подготовки. Чрезвычайный посланник Протектората, когда его как ОЧС – оцифрованное человеческое сознание – пересылают гиперпространственным пробоем, должен ожидать в буквальном смысле чего угодно. Обычно ты оказывался в незнакомом теле в незнакомом мире, под огнем противника. Даже при благоприятных обстоятельствах никакой инструктаж не в силах подготовить человека к такой радикальной смене обстановки. Что уж говорить о тех по меньшей мере нестабильных, а по большей – смертельно опасных ситуациях, для разрешения которых был создан Корпус чрезвычайных посланников.

Вирджиния Видаура, инструктор Корпуса, руки в карманах комбинезона, спокойным, задумчивым взглядом изучает наши лица. Первый день тренировок.

«Поскольку логистически невозможно предугадать все, – спокойно сообщила она, – мы научим вас не предугадывать в принципе. Тогда вы будете готовы ко всему».

Мое сознание даже не успело зафиксировать появление первой мины. Когда я краем глаза заметил красную вспышку, руки уже захватили цель и запустили самонаводящиеся микроракеты. Малютки прочертили зеленые трассы над виртуальной морской гладью, вонзились в воду, как острые ножи в мякоть, и прошили притаившуюся в глубине мину, прежде чем та смогла уклониться или провести ответную атаку. Последовал взрыв, и поверхность моря выгнулась вверх, как человеческое тело на столе для допросов.

В незапамятные времена люди управляли своими системами вооружения самостоятельно. Они поднимались в воздух на летательных аппаратах размером не больше корыта с крыльями и оборудованных немногим лучше и использовали то немудрящее оружие, что удавалось уместить рядом с собой в кокпите. Позже для этих целей были разработаны машины, которые делали свое дело быстрее и гораздо точнее, чем это было по плечу человеку, и на какой-то период небо целиком принадлежало им. Затем на сцену вышла биотехнология, которая вернула людям конкурентоспособность, и внезапно они снова сравнялись с машинами в скорости и меткости. С тех пор это превратилось в своеобразную технологическую гонку, ход которой определялся тем, что же удастся усовершенствовать первым – автоматику или человеческий фактор. И психодинамика чрезвычайных посланников была резким и неожиданным рывком по полосе обгона.

Существуют военные машины быстрее меня, но нам не повезло: на борту таких не было. Реквизированный у госпиталя шаттл был судном обеспечения, и его чисто оборонительное вооружение сводилось к турели в носовой части и установке для запуска ложных целей, которой я не доверил бы защиту воздушного змея. Придется поработать самим.

– Одна есть. Остальные где-то неподалеку. Сбавь ход. Снижайся и готовь хлопушки.

Они появились с запада, ползли по дну, похожие на толстых бочкообразных пауков, привлеченных жестокой смертью собрата. Я почувствовал, как нос шаттла опустился вниз – это Шнайдер пошел на снижение, выровняв судно, когда между ним и морской поверхностью оставалось каких-нибудь десять метров; затем последовал сильный глухой удар – это выдвинулись бомбодержатели с хлопушками. Я не сводил глаз с приближавшихся мин. Их было семь, и все направлялись к нам. Обычно они ходят пятерками, так что это, видимо, были остатки двух групп, хотя кто смог так существенно проредить их ряды, оставалось для меня загадкой. Судя по тому, что я прочел в рапортах, с начала войны в эти воды заходили исключительно рыболовецкие суда. Морское дно густо усеивали их обломки.

Я взял на прицел головную мину и уничтожил ее почти небрежным движением. Оставшиеся шесть выпустили свои первые торпеды. Вырвавшись из-под воды, те устремились к нам.

– Мы на мушке.

– Вижу, – коротко бросил Шнайдер, и шаттл дернулся, заходя на вираж. Я сыпанул в воду щепотку самонаводящихся микроракет.

«Умные» мины на самом деле довольно глупы. И это понятно: диапазон задач, для которых они спроектированы, настолько узок, что слишком продвинутый интеллект им противопоказан. Закрепившись на морском дне при помощи клешни, чтобы обеспечить стабильность запуска, они ждут, когда над ними пройдет цель. Некоторые способны зарываться достаточно глубоко, чтобы ускользнуть от внимания спектросканеров; некоторые камуфлируются под обломки. По сути, это стационарное оружие. Они могут вести огонь и в движении, но точность при этом страдает.

Что еще лучше, их система устроена по принципу «или – или», перед выстрелом определяя цель либо как наводную, либо как воздушную. Против последних они используют микроракеты класса «земля-воздух», против первых – торпеды. При необходимости торпеды превращаются в ракеты, сбрасывая двигатель при выходе из воды и в воздухе используя примитивное сопло, но они медленные.

Мы шли почти вплотную к воде, снизив скорость практически до нуля, и поэтому мины решили, что мы – корабль. Торпеды вынырнули в тени шаттла, не обнаружили цели, и, пока стряхивали с себя двигатели, с ними расправились наши самонаводящиеся ракеты. Тем временем россыпь снарядов, которую я сбросил в море, уже отыскала и уничтожила две – нет, постойте, три – мины. Если так пойдет дело…

СБОЙ СИСТЕМЫ.

СБОЙ СИСТЕМЫ.

СБОЙ СИСТЕМЫ.

В правом верхнем углу зрения запульсировал световой индикатор и поползли строки сообщения об ошибке. Времени читать его у меня не было. Пульт не подавал признаков жизни, управление оружием было намертво заблокировано, очередная пара микроракет покоилась в пусковых трубах. «Сраное ооновское старье», – подобно падающему метеору, промелькнуло в голове. Я ударил по кнопке аварийного устранения неполадок. Система мобилизовала свои рудиментарные диагностические способности и начала выискивать причину неисправности. Не успеть. На поиски могут уйти целые минуты. Оставшиеся три мины выпустили против нас ракеты «земля-воздух».

– Шн…

Шнайдер, при всех своих недостатках, был хорошим пилотом. Я еще не успел выговорить первый слог его имени, а он уже резко задрал нос шаттла, и мы устремились вверх, сопровождаемые шлейфом ракет «земля-воздух».

– Заклинило.

– Знаю, – его голос был напряжен.

– Выпускай «хлопушки»! – прокричал я, пытаясь перекрыть сигналы тревоги. Показатели высоты на альтиметре перевалили за километр.

– Понял.

Шаттл загрохотал, выбрасывая бомбовые кассеты. Они взорвались за нашим хвостом через две секунды после запуска, испестрив небо крошечными электронными обманками. Ракеты израсходовали себя в этом облаке. Краем глаза я увидел, что индикатор на панели управления орудиями вспыхнул зеленым, и, словно в подтверждение, пусковая установка исполнила последнюю, необработанную команду, запустив пару ждавших своей очереди микроракет в свободное от каких бы то ни было целей пространство позади нас. Сидящий рядом Шнайдер издал победный возглас и развернул корабль. Стабилизационное поле компенсировало маневр с запозданием, и, почувствовав, как заходили ходуном кишки, я понадеялся, что Таня Вардани перед вылетом ничего не ела.

Несколько секунд мы парили на крыльях антигравитационных полей шаттла, после чего Шнайдер пошел на снижение. Мы почти отвесно спикировали к поверхности моря, где нас встретила вторая волна ракет.

– Хлопушки!!!

Снова бухнули, выдвигаясь, бомбодержатели. Выцелив три оставшихся мины, я выпустил последние микроракеты и затаил дыхание. Запуск прошел чисто. В тот же самый момент Шнайдер снова врубил гравполя, и наше суденышко содрогнулось всем корпусом. Хлопушки, падающие теперь быстрее, чем выпустивший их шаттл, включивший аварийный реверс, сдетонировали почти перед самым нашим носом. Экран перед моими глазами сплошь залило багрянцем ложных сигналов, испускаемых ловушками, и взрывов накинувшихся на них ракет «земля-воздух». Наши микроракеты, по моему точному расчету, покинувшие борт за считаные мгновения до того, как сдетонировали хлопушки, были уже далеко, устремляясь к минам, притаившимся где-то внизу.

Шаттл спустился вслед за обломками хлопушек и сдетонировавших ракет. Буквально перед тем как мы коснулись морской поверхности, Шнайдер запустил еще одну, произведенную по особому рецепту, пару хлопушек. Они сдетонировали сразу после того, как мы скрылись под водой.

– Погрузились, – сообщил Шнайдер.

Бледно-голубой на моем экране становился все более насыщенным, по мере того как мы отвесно уходили вглубь. Я повертел головой, разыскивая мины, и, к своему удовлетворению, не обнаружил ничего, кроме хлама. Я наконец выдохнул – вдыхал я в последний раз еще тогда, когда небо вокруг кишело ракетами, – и откинулся на спинку кресла.

– Вот это, – сказал я в пространство, – была заваруха так заваруха.

Мы достигли дна, уперлись в него на мгновение, затем снова чуть подались вверх. Вокруг нас медленно оседала шрапнель, оставшаяся от последней пары хлопушек. Я окинул внимательным взглядом окрашенные в розовый осколки и улыбнулся. Эту пару я собрал лично. Собственно производство заняло у меня меньше часа в ночь перед тем, как мы отправились за Вардани, – зато больше трех дней ушло на то, чтобы облазить бывшие зоны боевых действий и разбомбленные взлетно-посадочные поля и насобирать частей для корпуса и электронику для начинки.

Я содрал с головы стрелковую маску и потер глаза:

– Сколько нам добираться?

Шнайдер протянул руку к приборному дисплею:

– Часов шесть при сохранении нынешней плавучести. Если помогу течению гравами, прибудем вдвое раньше.

– Угу, или взлетим на воздух. Я пережил последние две минуты не для того, чтобы снова стать мишенью. Поля не включай, а время используй для того, чтобы почистить базы данных этого корыта.

Шнайдер строптиво взглянул на меня:

– А ты чем собираешься заниматься?

– Ремонтом, – бросил я, направляясь к Тане Вардани.

Глава пятая

В отсветах пламени ее лицо казалось камуфляжной маской, сотканной из света и тьмы. До того как лагерная жизнь наложила на него свой отпечаток, это лицо могло считаться красивым. Суровые условия, в которых содержались политзаключенные, превратили его в обтянутый кожей череп. Запавшие глаза, ввалившиеся щеки. Отблески огня плясали в глубоком колодце взгляда, в неподвижных зрачках. Спадавшие на лоб волосы напоминали солому. В углу рта была зажата одна из моих сигарет, так и не зажженная.

– Не хотите такое курить? – спросил я.

Разговор происходил словно по каналу плохой спутниковой связи – прошло две секунды, прежде чем искры, отражавшиеся в ее глазах, переместились вверх и сосредоточились на мне. Голос, ослабевший от долгого неупотребления, был бесцветен:

– Что?

– Я о сигаретах. «Сайт Севен». Лучшее, что я смог раздобыть за пределами Лэндфолла.

Я протянул ей пачку, и Таня покрутила ее в руках. Она дважды перевернула ее туда-сюда, прежде чем смогла отыскать полоску прикуривателя и приложить ее к зажатой во рту сигарете. Ветер унес почти весь дым, но какую-то его часть Вардани вдохнуть успела. Она поморщилась.

– Спасибо, – она держала пачку в сложенных ковшом ладонях, словно та была каким-то зверьком, которого она только что спасла, вытащив из воды.

Я молчал, курил, скользя взглядом по деревьям, стеной выстроившимся вдоль берега. Рефлекторная осторожность без всякого фактического повода для беспокойства – посланнический аналог расслабленного постукивания пальцами в такт музыке. Посланник помнит об опасности вокруг так же, как большинство людей знает, что, если выпустить предмет из рук, он упадет на землю. Навыки посланника закладываются на инстинктивном уровне. Посланник никогда, ни при каких условиях не теряет бдительности, так же как нормальный человек не разожмет пальцев, держа на весу наполненный стакан.

– Вы что-то со мной сделали.

Она произнесла эти слова тихо, как и предыдущие, но когда я перевел на нее взгляд, то увидел, что ее глаза уже не пусты. Ее фраза не была вопросом.

– Я это чувствую, – она прикоснулась к голове широко растопыренными пальцами. – Вот здесь… как будто бы… отверстие.

Я кивнул, пытаясь подобрать верные слова для объяснения. В большинстве миров, на которых мне довелось побывать, вторжение в чужое сознание расценивается как серьезное нарушение моральных норм, и только государственным органам позволяется заниматься этим на регулярной основе. Не было никаких оснований полагать, что сектор Латимера, Санкция IV или Таня Вардани отнесутся к этому иначе. Техники кооптации, используемые чрезвычайными посланниками, позволяют довольно бесцеремонно вторгнуться в глубокие колодцы психосексуальной энергии, управляющей человеком на генетическом уровне. Должным образом разработанная материнская порода животной силы, залегающая в этих колодцах, ускоряет психологическое исцеление на несколько порядков. Процесс начинается с легкого гипноза, затем устанавливается поверхностная эмоциональная связь, а затем следует стадия тесного телесного контакта, который отличается от сексуальной прелюдии только названием. Слияние обычно завершается мягким, гипнотически вызванным оргазмом, но в случае Вардани что-то заставило меня отказаться от этого последнего этапа. Процедура и без того слишком походила на сексуальное насилие.

С другой стороны, Вардани мне была нужна в хорошей психической форме, а в нормальных обстоятельствах восстановление этой формы заняло бы месяцы, если не годы. У нас не было этого времени.

– Это особая техника, – сказал я осторожно. – Терапевтическая система. Я в прошлом был чрезвычайным посланником.

Она затянулась сигаретой:

– Я считала, что посланники – машины для убийства.

– Это Протекторат хочет, чтобы вы так считали. Они внушают это людям, чтобы держать колонии в подсознательном страхе. На самом деле все гораздо сложнее и, в конечном счете, если вдуматься, намного страшнее, – я пожал плечами. – Бо́льшая часть людей вдумываться не любит. Слишком велик труд. Куда лучше полагаться на отредактированные и примитивные выжимки.

– И что же это за кадры?

Разговор завязывался. Я склонился к пламени костра.

– С Шарии. Адорасьона. Посланники, большие, грозные, высокотехнологичные, они прямо с луча гиперсвязи загружаются в наисовременнейшие модели биотехоболочек, чтобы сокрушить любые силы сопротивления. Конечно, бывало и такое, но большинство людей не знают, что пять наших самых удачных операций прошли практически бескровно, исключительно дипломатическими средствами, пусть и под прикрытием. Политическая инженерия. Мы появлялись, исчезали, и никто даже не замечал нашего присутствия.

– Похоже, вы этим гордитесь.

– Вовсе нет.

Она пристально посмотрела на меня:

– Потому и «бывало»?

– Вроде того.

– Ну и каким образом покидают ряды чрезвычайных посланников?

Я ошибался. Это был не разговор. Таня Вардани меня прощупывала.

– Ты сам подал в отставку? Или тебя выперли?

Я слабо улыбнулся:

– Если не возражаешь, я бы предпочел сменить тему.

– Сменить тему? – она не повысила голоса, но в нем зазвенели ледяные отзвуки ярости. – Черт тебя подери, Ковач. Кого ты из себя строишь? Заваливаешься на эту планету со своим сраным оружием массового поражения и мордой профессионального убийцы и пытаешься изобразить тут передо мной глубокую душевную травму? В жопу тебя и твою боль. Я чуть не умерла в том лагере. Видела, как умирают другие женщины и дети. Мне насрать, через что ты там прошел. Отвечай. Почему ты ушел из Корпуса?

Наступившую тишину нарушал только треск костра. Я нашел взглядом тлеющий в его сердцевине уголек и некоторое время наблюдал за его янтарным мерцанием. Я снова видел лазерный огонь, полосующий грязь, и изуродованное лицо Джимми де Сото. Эта картина всплывала в моей голове бессчетное число раз, но я так и не смог к ней привыкнуть. Какой-то идиот как-то сказал, что время лечит все раны, но в его времена еще не было посланников. Наша подготовка посланников включала в себя фотографическую память, и уход из Корпуса не помогает от нее избавиться.

– Ты знаешь что-нибудь об Инненине? – спросил я.

– Разумеется, – было бы странно, если бы не знала: Протекторат не так часто получал по морде, так что, когда это случалось, новости разлетались быстро, даже и на межгалактические расстояния. – Ты там был?

Я кивнул.

– Я слышала, что все погибли в результате вирусной атаки.

– Не совсем так. Вся вторая волна, да. Вирус запустили слишком поздно, чтобы накрыть первый плацдарм, но какая-то его часть просочилась через коммуникационную сеть и поджарила бо́льшую часть оставшихся. Мне повезло. Мой коммуникатор был неисправен.

– Ты потерял товарищей?

– Да.

– И подал в отставку?

Я покачал головой:

– Был списан по инвалидности. Психопрофиль показал непригодность к службе в Корпусе.

– Ты же сказал, что твой коммуникатор…

– От вирусной атаки я не пострадал, меня вывело из строя то, что случилось после, – я говорил медленно, стараясь не растревожить осевшую в глубине горечь. – Была назначена следственная комиссия – об этом ты, должно быть, тоже слышала.

– Они предъявили обвинение Верховному командованию, так?

– Ну да, и обвинение продержалось минут десять. После чего дело закрыли. Вот примерно тогда я и стал не годен к службе в Корпусе. Можно сказать, у меня произошел кризис веры.

– Очень трогательно. – Вспышка гнева израсходовала силы Вардани, ярость в ее голосе внезапно сменилась усталостью. – Жалко, что он недолго продлился, да?

– Я больше не работаю на Протекторат, Таня.

Она кивнула на мой китель:

– Эта униформа говорит об обратном.

– Эта униформа, – я прикоснулся к черной ткани и поморщился, – исключительно временное явление.

– Не думаю, Ковач.

– На Шнайдере такая же, – напомнил я.

– Шнайдер… – его имя неуверенно слетело с ее губ. О том, что его зовут не Мендель, она определенно услышала впервые. – Засранец твой Шнайдер.

Я повернул голову в сторону шаттла. Грохот, доносившийся оттуда, явно был неоправданно громким. Методы, которыми я вывел Вардани из ступора, Шнайдер воспринял довольно болезненно; еще меньший восторг вызвала у него просьба оставить нас у костра наедине.

– Вот как? Я считал, что вы с ним…

– Ну… – с минуту она молча смотрела на огонь. – Он привлекательный засранец.

– Ты знала его до раскопок?

Она покачала головой:

– До раскопок никто никого не знал. Обычно просто получаешь назначение и надеешься на лучшее.

– И ты получила назначение в Дангрек? – спросил я небрежно.

– Нет, – она поежилась, словно от холода. – Я мастер Гильдии. Могла остаться на равнине, если бы захотела. Я сама выбрала Дангрек. Остальные в команде были скребунами, которым выбирать не приходилось. В причины моего прихода они не поверили, но были молоды и полны энтузиазма. Наверно, подумали, что даже раскопки в компании эксцентрика лучше, чем никаких раскопок.

– А что у тебя были за причины?

Наступила долгая пауза, во время которой я мысленно проклинал себя за оплошность. Мой интерес был искренним: о Гильдии археологов я знал только по популярным изданиям, пересказывающим основные моменты ее истории и нечастые успехи. Мне не доводилось встречать мастера Гильдии прежде, а то, что смог сообщить о раскопках Шнайдер, по всей очевидности, он почерпнул из постельных разговоров с Вардани и переврал из-за поверхностности собственных знаний. Мне хотелось услышать полную версию. Но если Таня Вардани чего-то и успела хлебнуть с избытком во время своего заключения, то это допросов. Даже та крохотная толика настойчивости, что проступила в моем голосе, должна была подействовать на нее как разорвавшаяся бомба-«мародер».

Пока я соображал, как бы половчее прервать наступившую паузу, Таня заговорила сама. Голос ее при этом дрожал лишь самую малость:

– Ты хочешь добраться до корабля? Менде… – она запнулась. – Шнайдер тебе о нем рассказал?

– Да, но рассказ был довольно невнятный. Вы что, знали, что он там окажется?

– Не то чтобы знали. Но обнаружив, не удивились. Рано или поздно такое должно было случиться. Тебе доводилось читать Вычинского?

– Доводилось о нем слышать. Теория центров, верно?

Она натянуто улыбнулась:

– Теория центров не принадлежит Вычинскому; она просто всем ему обязана. Вычинский, впрочем, не только он, в свое время утверждал: все находки, связанные с марсианами, указывают на то, что их общество было куда более атомизированным, чем наше. Ну ты понимаешь – крылатые плотоядные существа, ведущие свое происхождение от летающих хищников; практически никаких культурных свидетельств стайного поведения, – ее речь стала гладкой, разговорная манера непроизвольно все больше сменялась лекторской. – Из этого вытекает, что им было нужно куда больше личного пространства, чем нам, а также ослабленная тенденция к социальному взаимодействию в целом. Можешь думать о них как о хищных птицах, если угодно. Агрессивные одиночки. Тот факт, что у них вообще были города, говорит о том, что им удалось, по крайней мере частично, преодолеть это генетическое наследие – возможно, таким же образом, каким человечеству удалось худо-бедно обуздать ксенофобию, следствие стайного поведения. В чем Вычинский расходится с остальными экспертами, так это в своей уверенности в том, что такая тенденция подавлялась лишь до степени, необходимой, чтобы социализация была достаточно желательной, а по мере технологического развития начала высвобождаться обратно. Пока все понятно?

– Более-менее.

На самом деле с пониманием у меня проблемы не было, и основные положения мне уже в том или ином виде приходилось слышать раньше. Но чем больше говорила Вардани, тем свободнее себя чувствовала, и чем дольше продолжался рассказ, тем больше была вероятность, что ее стабильное состояние закрепится. Даже за те недолгие мгновения после того, как она вошла в лекторский режим, она успела оживиться: жестикуляция стала активной, отрешенность на лице сменилась сосредоточенностью. С каждой секундой Таня Вардани все больше становилась собой.

– Ты упомянул теорию центров. Это фуфловая производная от взглядов Вычинского: ее состряпали говнюки Картер и Богданович, решившие попаразитировать на его работах по марсианской картографии. Дело в том, что одна из особенностей марсианских карт – отсутствие на них общих центров. Куда бы ни отправлялись археологические команды, они всегда обнаруживали, что в центре карт, которые им удавалось найти на раскопках, находится само место раскопок. Любой населенный пункт помещал себя аккурат в сердцевину карт, обозначая себя самой крупной блямбой, вне зависимости от истинного размера или очевидного значения. Вычинский утверждал, что в этом нет ничего удивительного, поскольку это хорошо увязывается с уже имеющимися у нас предположениями об устройстве марсианского мышления. Для любого марсианина, составляющего карту местности, самым важным пунктом на ней неизбежно был тот, где находился составитель. Все, что сделали Картер и Богданович, – распространили эту логику на астронавигационные карты. Если каждый марсианский город полагал себя центром планетарной карты, то каждая колония, в свою очередь, считала себя центром марсианской гегемонии. Поэтому тот факт, что Марс на всех этих картах обозначен большой точкой в абсолютном центре, объективно говоря, ничего не значит. Марс легко мог быть недавно колонизированным захолустьем, а настоящий центр могла скрывать за собой буквально любая другая маленькая отметина, – она презрительно поморщилась. – Вот в чем состоит теория центров.

– Похоже, тебе она не кажется очень убедительной.

Вардани выдохнула дым в ночную темноту:

– Нет, не кажется. Как сказал в свое время Вычинский, какая, на хер, разница. Картер с Богдановичем совершенно упустили главное. Признавая справедливость предположения Вычинского о марсианском восприятии пространства, они должны были также понять, что вся концепция гегемонии как таковая была, по всей вероятности, чужда марсианскому мышлению.

– О как.

– Ну да, – еще одна натянутая улыбка, более принужденная, чем предыдущая. – Вот тут-то дело начало принимать политический оборот. Вычинский официально заявил, что, в каком бы месте ни зародилась марсианская раса, нет никакой причины полагать, что значение ее изначального мира в общем порядке вещей превосходило – я цитирую – «необходимый фактический общеобразовательный минимум» – конец цитаты.

– «Мама, а откуда мы взялись?» Что-то вроде этого?

– Именно. Можно указать это место на карте со словами «вот откуда мы когда-то вышли», но, поскольку «где мы находимся сейчас» намного важнее, дань уважения родине этим и исчерпывается.

– Вычинский навряд ли думал о том, чтобы отказаться от своих взглядов как категорически противных человеческой природе?

Вардани пристально посмотрела на меня:

– Сколько тебе на самом деле известно о Гильдии, Ковач?

Я отмерил большим и указательным пальцем скромный отрезок:

– Извини, просто люблю повыделываться. Я с планеты Харлан. Процесс Минору и Гретцки пришелся на мои подростковые годы. Я в то время состоял в банде. Тогда, чтобы показать, какой ты антисоциальный, проще всего было нарезать воздушные граффити на тему суда там, где народу побольше. Мы все знали тексты протоколов наизусть. «Категорически противны человеческой природе» часто повторялось в отречении Гретцки. Похоже, это была шаблонная формула Гильдии, чтобы обеспечить сохранность исследовательских грантов.

Вардани опустила взгляд:

– Какое-то время так и было. И нет, Вычинский не стал плясать под эту дудку. Он любил марсиан, восхищался ими и говорил об этом публично. Поэтому его имя тебе известно лишь в связи с говнотеорией центров. Его лишили финансирования, изъяли из печати бо́льшую часть его работ и передали эстафету Картеру и Богдановичу. И эти две шлюхи с удовольствием отсосали в ответ. В тот же год комиссия ООН одобрила семипроцентное увеличение стратегического бюджета Протектората исключительно из-за параноидальной предпосылки, что где-то там за углом нас поджидает Марсианская Сверхкультура и готовится напасть.

– Мило.

– Ага, и опровергнуть невозможно. Все астронавигационные карты, обнаруженные на других планетах, подтверждают изыскания Вычинского: каждая планета помещает себя в центр, так же как это сделал Марс, и этим единственным фактом запугивают ООН, которая поддерживает большой стратегический бюджет и усиленное военное присутствие на всех территориях Протектората. Никто не желает знать о том, в чем истинный смысл теории Вычинского, а те, кто говорит об этом слишком громко или пытается применить его результаты в собственных исследованиях, либо немедленно лишаются финансирования, либо подвергаются осмеянию, что в итоге означает одно и то же.

Она швырнула сигарету в огонь, наблюдая, как ее пожирает пламя.

– Это и с тобой произошло? – спросил я.

– Не совсем.

С последним слогом она плотно сомкнула губы, словно навешивая на тему замок. За спиной я услышал шаги Шнайдера, у которого исчерпался список ремонтных работ или терпение. Я пожал плечами:

– Договорим позже, если будет желание.

– Может быть. Ну а теперь выкладывайте, два мачо, что это за фигню с гравитационными маневрами вы сегодня устроили?

Я взглянул на Шнайдера, присаживающегося к костру:

– Слышал? Поступила жалоба на развлекательную программу рейса.

– Суки всё-таки эти пассажиры, – хмыкнул Шнайдер, опускаясь на песок и на лету подхватывая шутку. – Ничего не меняется.

– Ты будешь рассказывать или я?

– Твоя же была идея. «Севен» еще остались?

Вардани подняла пачку и бросила Шнайдеру. Повернулась ко мне:

– Итак?

– Какими бы там археологическими достоинствами ни обладало побережье Дангрека, – начал я медленно, – оно все-таки находится на территории Северного предела, а Северный предел для «Клина Карреры» – это одна из девяти ключевых целей, необходимых для победы в войне. И, судя по количеству органических повреждений, нанесенных в этом регионе к настоящему моменту, кемписты пришли к такому же заключению.

– И?

– И организация археологической экспедиции на территорию, за которую сражаются Кемп с «Клином», не вписывается в мое представление о мудрых поступках. Нам нужно, чтобы боевые действия перенесли.

– Перенесли?

Я с большим удовольствием услышал недоверие в ее голосе. Желая усилить эффект, я продолжил, снова пожав плечами:

– Перенесли или отложили. Как получится. Так или иначе, нам нужна помощь. И единственное место, где мы можем получить помощь такого рода, – это корпорации. Мы направляемся в Лэндфолл, а раз я в настоящий момент, предположительно, должен находиться на фронте, Шнайдер – кемпистский дезертир, ты – военнопленная, а наш шаттл – чужая собственность, нам не помешает оставить кое-какой ложный след. Спутниковое наблюдение покажет, что встреча с «умными» минами закончилась для нас печально. Обломки, найденные при осмотре морского дна, подтвердят эту версию. Если никто не вознамерится копать слишком уж глубоко, нас посчитают пропавшими без вести или погибшими, что меня устраивает как нельзя лучше.

– Ты рассчитываешь, что они на этом остановятся?

– Ну, война есть война. Смерть тут дело обычное, – я вытянул из костра ветку и принялся набрасывать на песке карту континента. – Может, конечно, вызвать вопросы, что это я вообще здесь делал, вместо того чтобы принимать командование на Пределе, но такого рода детали обычно начинают анализировать только после боевых действий. Сейчас у «Клина Карреры» мало сил на севере, а кемписты продолжают теснить их к горам. С фланга наступает Президентская гвардия, – я ткнул в песок своей импровизированной указкой, – а отсюда наносит ракетные удары флот ледоколов Кемпа. У Карреры есть занятия поважнее, чем разбираться в обстоятельствах моей кончины.

– И ты правда полагаешь, что Картель все это поставит на паузу исключительно ради тебя? – горящий взгляд Тани Вардани переместился с моего лица на Шнайдера. – Ты же на это не купился, правда, Ян?

Тот неопределенно махнул рукой:

– Просто выслушай его, Таня. Он в системе, так что он знает, о чем говорит.

– Ага, как же, – беспокойный, обжигающий взгляд снова вернулся ко мне. – Не думай, будто я не признательна за то, что ты вытащил меня из лагеря, – я признательна. Думаю, ты даже не представляешь насколько. Но теперь, когда я оттуда выбралась, я бы очень хотела остаться в живых. Это вот все, весь этот план – полная лажа. Ты просто нас всех угрохаешь – нас либо прихлопнет корпоративный самурай в Лэндфолле, либо мы поляжем под перекрестным огнём у Дангрека. Не станут они…

– Ты права, – сказал я терпеливо, и она удивленно смолкла. – В какой-то степени ты права. Крупные корпорации из Картеля даже слушать нас не будут. Им проще убить нас, устроить тебе виртуальный допрос, как следует надавить, пока ты не выложишь все, что им нужно, а потом придержать информацию до конца войны, который будет для них победным.

– Если будет.

– Будет, – уверил я. – Они всегда побеждают, так или иначе. Но мы не станем обращаться к крупным корпорациям. Мы поступим умнее.

Я сделал паузу и принялся ворошить костер, выжидая. Углом глаза я видел, как напряженно склонился вперед Шнайдер. Без Тани Вардани план ничего не стоил, и мы все это понимали.

Раздавался шепот прибоя. Что-то хрустело и потрескивало в пламени костра.

– Ладно, – она слегка шевельнулась, словно прикованный к постели больной, который пытается устроиться поудобнее. – Продолжай. Я слушаю.

У Шнайдера вырвался вздох облегчения. Я кивнул:

– Мы сделаем вот что. Мы возьмем в оборот одну конкретную корпорацию – из тех, что помельче и поголоднее. Прощупывание ситуации может занять какое-то время, но сложностей, думаю, не будет. А после того как определим цель, мы сделаем им предложение, от которого они не смогут отказаться. Уникальную сделку с ограниченным сроком действия, завлекательной скидкой и гарантированным удовольствием от покупки.

Я заметил, как Вардани переглянулась со Шнайдером. Возможно, она вспомнила о нем из-за всех этих товарно-денежных метафор.

– Какой бы маленькой и голодной ни была эта корпорация, Ковач, она все равно остается корпорацией, – ее глаза смотрели прямо в мои. – Финансовые возможности планетарного масштаба. А убийство и виртуальный допрос вряд ли обходятся дорого. Как ты намереваешься исключить этот вариант?

– Просто. Напугать их.

– Напугать их, – она на мгновение замолчала, а затем издала короткий непроизвольный смешок. – Ковач, тебя надо записывать и продавать. Ты идеальное средство для выхода из посттравматического синдрома. Ну поведай же. Как ты собираешься напугать корпоративный блок? Покажешь им кукольный спектакль в жанре слэшера?

Мои губы тронула неподдельная улыбка:

– Что-то вроде того.

Глава шестая

Половину утра следующего дня Шнайдер провозился, зачищая базу данных шаттла, пока Таня Вардани бесцельно нарезала круги по песку или присаживалась у открытого люка, чтобы поговорить с пилотом. Я предоставил их самим себе и ушел на дальний конец берега, к мысу, оканчивающемуся черной скалой. Взобраться на нее не составило труда, и вид, открывшийся оттуда, искупал те несколько царапин, которых стоило восхождение. Я прислонился к скале и взглянул на горизонт, вспоминая обрывки сна, который привиделся мне предыдущей ночью.

Харлан по стандартам пригодной для обитания планеты невелик, и его моря безостановочно ходят ходуном под влиянием трех его лун. Санкция IV намного больше, даже больше, чем Латимер или Земля, и не имеет естественных спутников, из-за чего океаны на ней огромны, а воды в них спокойны. На фоне воспоминаний о годах моей юности на Харлане эта тишь и гладь всегда казалась мне слегка подозрительной, как будто море затаило свое соленое дыхание в ожидании какого-то катаклизма. Чувство нельзя было назвать приятным, и подготовка его, как правило, блокировала, попросту не давая подобным сравнениям всплывать в мозгу. Во время сновидений подготовка работает не так эффективно, и, очевидно, в эти моменты что-то в моей голове и начинало проверять ее защитный барьер на прочность.

Во сне я стоял на покрытом галькой берегу где-то на Санкции IV, глядя на безмятежную морскую гладь, когда ее поверхность вдруг начала набухать и вздыматься. Мои ноги словно приросли к месту, а перед глазами росли, двигались, перекатывались огромные горы воды, словно зловещие черные мускулы. Гулявшие по поверхности волны исчезли, поглощенные этим странным брожением. А во мне назревало понимание, в равных долях окрашенное в тона ледяного ужаса и щемящей печали. Безоговорочное знание. Из пучины восставало что-то чудовищное.

Но я проснулся прежде, чем оно успело подняться на поверхность.

Свело ногу, и я раздраженно сел. Сон плескался в глубине разума жидким осадком, и сознание пыталось найти ему рациональное обоснование.

Может быть, это было следствие поединка с «умными» минами. Я видел, как вздымалось море, когда под водой детонировали наши ракеты.

«Ага, как же. Невообразимо травматичный эпизод».

Мозг принялся быстро перебирать другие сцены, отложившиеся в памяти после недавних боев, пытаясь подыскать соответствие. Я немедленно заставил себя прекратить это бессмысленное занятие. Полтора года грязной работы на «Клин Карреры» подарили мне столько травмирующих переживаний, что их не разгрести и целому взводу психохирургов. Без пары ночных кошмаров не обойтись. Если бы не подготовка посланника, я бы, наверное, еще несколько месяцев назад сошел с ума. И предаваться боевым воспоминаниям сейчас не намеревался.

Я заставил себя снова откинуться назад и расслабиться. Утреннее солнце уже начинало потихоньку разогреваться, готовясь к полуденной субтропической жаре, и каменная поверхность была теплой на ощупь. Блики света пробивались сквозь полусомкнутые веки, словно я опять оказался на берегу озера в виртуальном формате для выздоравливающих. Я позволил себе забыться.

Потекли минуты.

Телефон тихонько загудел. Не открывая глаз, я сжал его, принял вызов… Отметил усилившуюся жару, тонкую пленку пота на ногах.

– Все готово, – сообщил голос Шнайдера. – Ты все еще торчишь на скале?

Я автоматически принял сидячее положение:

– Угу. Ты уже позвонил?

– Все чисто. Тот передатчик со скремблированным сигналом из военного резерва, что ты стащил? Отлично сработал. Все чисто как стеклышко. Нас ждут.

– Иду.

Осадок никуда не делся. Сон по-прежнему был со мной.

Что-то надвигается.

Я отодвинул эту мысль, сунул в карман телефон и начал спускаться вниз.

* * *

Археология – наука неаккуратная.

Казалось бы, при всем технологическом прогрессе последних столетий мы должны были уже довести искусство разграбления могил до совершенства. Мы же в конце концов теперь научились обнаруживать следы марсианского присутствия в самых отдаленных уголках Вселенной. Спутниковое наблюдение и дистанционное зондирование позволили нам исследовать затерянные города, невзирая на метры твердой породы или километровые толщи воды. Располагая без малого полутысячелетним опытом, пора было уже хорошенько поднатореть в этом деле.

Но все дело в том, что, как бы мы ни умели обнаруживать археологические объекты, по обнаружении их по-прежнему предстоит извлекать на поверхность. И, несмотря на все финансы, вбуханные корпорациями в борьбу за первенство в разгадке марсианских тайн, процесс раскопок своей деликатностью не сильно превосходит вечеринку в борделе мадам Ми. Главное – это сенсационные открытия и большие дивиденды; ну и тот факт, что над душой не стоят – насколько мы знаем – марсиане с жалобами на экологический ущерб, тоже не улучшает ситуацию. Корпорации заявляются на планеты, оставленные прежними обитателями, сшибают, так сказать, с дверей замки и отступают в сторонку, пока Гильдия археологов обдирает эти миры как липку. А после того как основные разработки подходят к концу, наведением порядка, как правило, никто себя не утруждает.

В итоге мы имеем места вроде Участка 27.

Не самое изобретательное имя для города, но зато довольно точное. Участок 27 образовался при раскопе с одноименным названием, в течение пятидесяти лет служил спальней, кафетерием и центром досуга для археологических работников, а сейчас, когда слой ксенокультурной руды был окончательно выработан, стремительно приходил в упадок. К городу мы подлетали с востока. Сам раскоп протянулся поперек горизонта скелетом-сороконожкой, составленным из неподвижно замерших подъемных устройств и покосившихся опорных конструкций. Под свисающим хвостом этой сороконожки брал начало город, хаотично и бессистемно разрастаясь в разные стороны, словно чахлая бетонная грибная колония. Редко попадались на глаза здания выше пятиэтажных, а те, что попадались, выглядели явно заброшенными, будто все их силы ушли в рост, не оставив резерва на поддержание внутренней жизнеспособности.

Обогнув вымерший раскоп со стороны «черепа», Шнайдер выровнял шаттл и начал снижаться, нацеливаясь на кусок пустыря между трех накренившихся конусов, которые, по всей видимости, определяли границу летного поля Участка 27. Над феррокритовым покрытием, не блистающим чистотой, взметнулись клубы пыли, обнажив неровные трещины. В коммуникаторе засипел дряхлый навигационный маяк, требуя идентификации. Проигнорировав его, Шнайдер заглушил основные двигатели и, зевая, выбрался из кресла.

– Всё, ребятки, приехали. Давайте на выход.

Мы прошли вслед за ним в главный отсек и стали наблюдать, как он пристегивает к поясу обрез, сделанный из метателя частиц, который мы экспроприировали в комплекте с шаттлом. Подняв голову, Шнайдер наткнулся на мой взгляд и подмигнул.

– Я думала, это твои друзья, – судя по выражению лица, Вардани была встревожена.

Шнайдер пожал плечами.

– Были друзьями, – обронил он. – Но лишняя осторожность не помешает.

– Замечательно, – она повернулась ко мне. – У тебя для меня не найдется чего-нибудь полегче этой пушки? Такое, чтобы я смогла оторвать от земли.

Я распахнул куртку, демонстрируя пару нейроинтерфейсных «калашниковых» клиновской модификации.

– Я бы одолжил один, но у них персонализированный код доступа.

– Да бери бластер, Таня, – сказал Шнайдер, не отрываясь от приготовлений. – Хотя бы больше шансов в кого-нибудь попасть. Пулеплюйками пусть забавляются жертвы моды.

Археолог подняла бровь. Я чуть улыбнулся:

– Может, он и прав. Держи. К поясу пристегивать не обязательно. Ремни можно закрепить вот так. Перекинь через плечо.

Я шагнул вперед, чтобы помочь ей надеть оружие. Она повернулась ко мне, и в тесном пространстве между нашими телами проскочила искра чего-то, не поддающегося определению. Я закрепил кобуру под грудью Тани, она подняла голову, и наши взгляды встретились. Ее глаза были цвета нефрита под рябью текущей воды.

– Удобно?

– Не особенно.

Я протянул руку, чтобы поправить кобуру, но Вардани подняла ладонь, останавливая меня. На фоне пыльно-черной ткани моего рукава ее хрупкие, худые пальцы смотрелись как кости.

– Не надо, сойдет.

– Хорошо. Смотри, тянешь вниз – и оружие высвобождается. Поднимаешь – и кобура его опять фиксирует. Вот так.

– Ясно.

Возникшая между нами искра не ускользнула от внимания Шнайдера. Он громко прочистил горло и направился к люку. Распахнув его, он ухватился за поручень у носка крыла и спрыгнул вниз с отточенной небрежностью бывалого пилота. Эффект слегка смазался, когда, приземлившись, он зашелся в кашле из-за облака пыли, так и не успевшей осесть после нашей посадки. Я подавил ухмылку.

Вслед за Шнайдером начала неловко опускаться Вардани, опираясь ладонями о пол. Я выглянул из проема и, сощурившись, стал всматриваться в пыльную пелену, стараясь разглядеть, не готовят ли нам встречу.

И да, оказалось, что готовили.

Они появились из пылевого облака, словно фигуры на фризе, который потихоньку расчищает кто-нибудь вроде Тани Вардани. Я насчитал семь массивных силуэтов, облаченных в пустынный камуфляж и ощетинившихся оружием. Центральная фигура казалась деформированной; возвышаясь над остальными на полметра, от пояса и выше она выглядела раздутой и изуродованной. Силуэты молча приближались.

Я скрестил на груди руки, так что пальцы коснулись рукояток «калашниковых».

– Джоко? – Шнайдер снова закашлялся. – Это ты, Джоко?

Ответом по-прежнему было молчание. Сквозь оседающую пыль я рассмотрел тусклый металлический блеск стволов и маски улучшенного зрения на лицах каждого из семерых. Свободный покрой камуфляжа вполне оставлял место для бронежилета.

– Джоко, кончай херней страдать.

Огромная деформированная фигура в центре рассмеялась – удивительный, до неправдоподобности писклявый смех.

– Ян, Ян, дружище, – это был голос ребенка. – Неужто это ты из-за меня так нервничаешь?

– Ну а ты как думал, мудачина?

Шнайдер шагнул вперед, и громадная фигура на моих глазах содрогнулась и, казалось, распалась надвое. Изумившись, я включил нейрохимическое зрение и различил маленького мальчика лет восьми, который слезал с рук мужчины, прижимавшего его к груди. После того как мальчик опустился на землю и побежал к Шнайдеру, мужчина выпрямился и странно застыл. Мои мускулы непроизвольно напряглись. Я еще немного подкрутил зрение и осмотрел ничем теперь не примечательную фигуру с головы до ног. На этом не было УЗ-маски, а его лицо…

Я стиснул зубы, осознав наконец, на что смотрю.

Шнайдер с мальчишкой обменивались замысловатыми рукопожатиями и загадочными репликами. В самом разгаре этого ритуала мальчик повернулся к Тане Вардани, с церемонным поклоном взял ее за руку, сопроводив приветствие каким-то пышным комплиментом, который я не расслышал. Он определенно не собирался прекращать паясничать, этот Джоко. Он прямо-таки искрился безобидностью, словно фонтан мишуры в День Харлана. А когда бо́льшая часть пыли снова оказалась на положенном ей месте, остальные члены приветственной делегации тоже утратили тот смутно-угрожающий вид, каким отличались их силуэты. Теперь, когда я мог их видеть ясно, моим глазам предстала группа испуганных, преимущественно молодых солдат-нерегулярщиков. Один, белый парень с тощей бороденкой, стоявший слева, грыз губу, что сильно контрастировало с бесстрастной непроницаемостью УЗ-маски. Другой переминался с ноги на ногу. Оружие было либо закинуто за плечо, либо заткнуто за пояс. Когда я спрыгнул на землю, все они дружно отпрянули.

Я вскинул руки ладонями вперед, демонстрируя миролюбие:

– Прошу прощения.

– Нечего извиняться перед этим идиотом, – сказал Шнайдер, без особого успеха пытаясь отвесить мальчику подзатыльник. – Джоко, иди поздоровайся с настоящим живым чрезвычайным посланником. Это Такеси Ковач. Он воевал при Инненине.

– Вот как? – мальчик подошел, протягивая мне руку. Темнокожая и тонкокостная, его оболочка уже сейчас отличалась привлекательностью – еще через несколько лет она приобретет настоящую андрогинную красоту. Она была одета в безупречно пошитый бледно-лиловый саронг и стеганую куртку того же цвета.

– Джоко Роспиноджи, к вашим услугам. Приношу извинения за излишний драматизм, но в нынешние неспокойные времена осторожностью пренебрегать нельзя. Ваш звонок транслировался на спутниковой частоте, к которой имеет доступ только «Клин Карреры», а Ян, притом, что я люблю его как брата, никогда не мог похвастаться связями наверху. Это могло оказаться ловушкой.

– Передатчик со скремблированным сигналом из армейского резерва, – важно объяснил Шнайдер. – Украли его у «Клина». В этот раз, Джоко, если я говорю, что все схвачено, значит, так оно и есть.

– А кто может попытаться подстроить вам ловушку? – поинтересовался я.

– Ох, – во вздохе мальчика слышалась бесконечная усталость на несколько десятков лет старше его внешнего вида. – Никогда не угадаешь. Правительственные агентства, Картель, корпоративные силовые аналитики, кемпистские шпионы. Ни у кого из них нет причин любить Джоко Роспиноджи. Политика нейтралитета во время войны, вопреки ожиданиям, не страхует от появления врагов. Скорее, приводит к потере друзей и служит источником подозрений и презрения со всех сторон.

– Так далеко на юг война еще не зашла, – заметила Вардани.

Джоко Роспиноджи с серьезным видом прижал к груди руку:

– За что мы все бесконечно признательны. Но в наше время если ты не стоишь на передовой, то, значит, находишься под оккупацией того или иного сорта. Лэндфолл в каких-то восьмистах километрах к западу. Мы достаточно близко, чтобы считаться периметром обороны, что влечет за собой присутствие гарнизона правительственного ополчения и периодические визиты политинспекторов из Картеля, – он снова вздохнул. – Все это обходится очень дорого.

Я бросил на него подозрительный взгляд:

– Гарнизон? Где?

– А вон, – мальчик ткнул большим пальцем в сторону жалкой кучки нерегулярщиков. – А, ну еще сколько-то осталось в бункере связи, согласно предписаниям, но в принципе то, что стоит перед вами, и есть гарнизон.

– Это правительственное ополчение? – спросила Таня Вардани.

– Оно самое, – Роспиноджи недолго рассматривал их с печальным взглядом, затем снова повернулся к нам. – Конечно, когда я говорил о дороговизне, я в основном имел в виду расходы на то, чтобы визиты политинспектора проходили в приятной обстановке. Приятной для него и для нас. Инспектор не отличается большой утонченностью, но, кхм, аппетиты у него внушительные. Ну и, разумеется, нам необходима уверенность, что он остается нашим инспектором, а это подразумевает дополнительные затраты. Инспекторы, как правило, сменяются раз в несколько месяцев.

– Он сейчас здесь?

– Если бы был здесь, я бы вряд ли вас сюда пригласил. Он отбыл на прошлой неделе, – плотоядная улыбка смотрелась жутковато на таком юном лице. – Удовлетворенный, так сказать, результатами своего посещения.

Я и сам улыбнулся. Не мог удержаться.

– Похоже, мы обратились по адресу.

– Ну, это будет зависеть от того, за чем вы решили обратиться, – сказал Роспиноджи, покосившись на Шнайдера. – Ян выражался весьма туманно. Но пойдемте же. Даже в Участке 27 для обсуждения дел найдутся местечки поуютней.

Мы зашагали за ним. Приблизившись к ожидавшему отряду ополчения, он резко щелкнул языком. Тот, кто его сюда доставил, неловко наклонился и снова поднял его на руки. Я услышал, как у шедшей за мной Тани Вардани на секунду перехватило дыхание, когда она увидела, что представлял собой этот мужчина.

Это, безусловно, не самое худшее из того, что может произойти с человеческим существом, я видел вещи и пострашнее – если уж на то пошло, я видел вещи пострашнее совсем недавно; тем не менее вид развороченной головы, зацементированной серебристым композитом, производил зловещее впечатление. Если бы спросили меня, я бы сказал, что эта оболочка стала жертвой шрапнели. После любого выстрела из оружия направленного действия просто нечего было бы восстанавливать. А так кто-то где-то взял на себя труд скрепить череп, залить прорехи полимерной смолой, а на место глаз вставить фоторецепторы, которые теперь сидели в провалах, словно пара серебряных пауков-циклопов, поджидающих добычу. После чего, судя по всему, ствол головного мозга частично реанимировали, так, чтобы он мог поддерживать деятельность вегетативной системы и базовую двигательную активность, а также, возможно, выполнять несколько запрограммированных команд.

Давно, задолго до того, как меня подстрелили у Предела, со мной служил сержант, чья афро-карибская оболочка действительно была его собственным телом. Как-то ночью, когда мы пережидали спутниковую бомбардировку в руинах какого-то храма, он пересказал мне миф, который его предки, брошенные в оковах в трюмы кораблей, некогда перевезли через земной океан, а позже, ведомые надеждой на новое начало, через бескрайние просторы марсианских астронавигационных карт – в мир, позже получивший имя Латимер. Это была история о том, как колдуны создавали для себя рабов, оживляя тела мертвых. Я забыл, как капрал называл таких существ, но уверен, что он причислил бы к ним то создание, на руках которого восседал Джоко Роспиноджи.

– Нравится? – мальчишка, пристроившийся в неприятной близости к изувеченной голове, наблюдал за мной.

– Не особенно.

– Ну, с точки зрения эстетики, конечно… – Мальчик деликатно замолчал. – Но если подбинтовать в нужных местах и подобрать мне подходящие лохмотья, из нас получится поистине жалостное зрелище. Калека и невинное дитя выбираются из-под обломков разрушенных жизней – идеальный камуфляж для критических ситуаций.

– Все тот же старина Джоко, – Шнайдер подошел к нам и ткнул меня в бок. – Как я тебе и говорил. Все просчитывает наперед.

Я пожал плечами:

– Я знавал случаи, когда колонны беженцев расстреливали просто для того, чтобы попрактиковаться в стрельбе по движущимся мишеням.

– О, об этом мне известно. Этот вот наш дружок был тактическим морпехом вплоть до своей печальной кончины. На его подкорке – или где там они хранятся – осталось немало неизжитых рефлексов, – мальчик подмигнул мне. – Я бизнесмен, а не технарь. Я подрядил софтверную компанию в Лэндфолле сделать из его остатков нечто пригодное к употреблению. Смотрите.

Рука парня нырнула в карман куртки, и мертвец вытащил из чехла за спиной длинноствольный бластер. Произошло это чрезвычайно быстро. Зажужжали фоторецепторы, сканируя пространство слева направо. Роспиноджи широко ухмыльнулся и вынул из кармана руку с зажатым в ней пультом управления. Большой палец мальчика шевельнулся, и бластер аккуратно вернулся в чехол. Рука, державшая Роспиноджи, даже не шелохнулась.

– Таким образом, – весело прощебетал тот, – если не получится сыграть на жалости, мы всегда можем избрать более прямолинейные варианты. Но вообще я настроен оптимистично. Удивительно, но даже в наше непростое время найдется не так уж много солдат, которым не составит труда выстрелить в ребенка. Ну да хватит разговоров: не пора ли нам подкрепиться?

Роспиноджи занимал верхний этаж и пентхаус обшарпанного офисного здания в двух шагах от «хвоста» раскопа. Оставив сопровождение ополченцев снаружи, за исключением двоих, мы двинулись сквозь прохладный полумрак к грузовому лифту, расположенному в углу. Ходячий мертвец отодвинул рукой решетку двери. Ее грохот раскатился эхом по пустым помещениям над нашими головами.

– Помнится, – сказал мальчик, когда лифт поехал вверх, – когда-то все здесь было завалено археологическими находками первой категории, упакованными и готовыми к отправке в Лэндфолл. Кладовщики пахали круглыми сутками, посменно. Работы на раскопе не прекращались ни на миг, их шум не затихал ни днем ни ночью. Как биение сердца.

– Вы тоже этим занимались? – спросила Вардани. – Складированием археологических находок?

В полутьме я увидел, как по губам Шнайдера скользнула улыбка.

– Когда был помоложе, – ответил Роспиноджи, подтрунивая сам над собой. – Но я действовал в более… скажем так, организаторском качестве.

Лифт прошел сквозь потолок склада и с лязгом остановился. Мы очутились в неожиданно ярко освещенном помещении, отделенном от остальной площади этажа перегородками янтарного цвета. Солнечный свет сочился в окна сквозь тканевые шторы. Свозь лифтовую решетку я увидел пестрые узорчатые ковры, паркет из черного дерева и длинные низкие диваны, расставленные вокруг того, что я поначалу принял за небольшой бассейн с внутренней подсветкой. Войдя внутрь, я осознал, что углубление в полу содержит не воду, а широкий горизонтальный экран, на котором открывала рот поющая женщина. В двух углах комнаты то же изображение воспроизводилось уже в более удобном для просмотра формате на вертикально установленных друг над другом экранах размером поскромнее. У дальней стены располагался длинный стол, уставленный едой и напитками, которых хватило бы на целый взвод.

– Устраивайтесь, – сказал Роспиноджи, направляясь со своим мертвецом-телохранителем к арке дверного проема. – Я на минуту. Еда и напитки вон там. А, да, звук, если нужен.

Динамики неожиданно ожили, и я сразу узнал песню Лапине – правда, не ее дебютный кавер хитовой джанк-сальсы «Открытое пространство», который наделал столько шума в прошлом году. Композиция, которую она исполняла сейчас, была медленней, с отдельными вкраплениями практически предоргазменных стонов. На экране Лапине висела вниз головой, обхватив ногами ствол танка-паука, и томно мурлыкала, глядя в камеру. Вербовочный гимн, судя по всему.

Шнайдер прошагал к столу и принялся наваливать на тарелку всё подряд, не пропуская ни единого блюда. Я проследил глазами, как ополченцы встали на пост около лифта, пожал плечами и присоединился к Шнайдеру. Таня Вардани последовала было за нами, но внезапно изменила курс и подошла к одному из зашторенных окон. Ее тонкая рука потянулась к вытканным на материи узорам.

– Я же говорил, – бросил мне Шнайдер. – Если в этой части планеты кто-то и может подключить нас к системе, то это Джоко. Он поддерживает связь со всеми деловыми Лэндфолла.

– Ты хочешь сказать, поддерживал до войны?

Шнайдер покачал головой:

– И до, и во время. Ты же слышал, что он рассказывал насчет политинспектора. Такую штуку он точно не смог бы провернуть, если бы не был в системе.

– Если он до сих пор в системе, – спросил я терпеливо, по-прежнему глядя на Вардани, – что ж застрял в этой дыре?

– Может, ему тут нравится. Он здесь вырос. Да и вообще, ты в Лэндфолле-то бывал? Вот уж где настоящая дыра.

Лапине исчезла с экрана, и взамен пошло что-то документальное на тему археологии. Мы со своими тарелками устроились на одном из диванов. Шнайдер уже приготовился было приступить к еде, когда вдруг заметил, что я с этим не спешу.

– Давай-ка подождем, – произнес я негромко. – Чисто из вежливости.

Он фыркнул:

– Что, думаешь, он нас отравить собрался? С чего бы? Какой в этом смысл?

Но тарелку отставил.

Изображение на экране снова сменилось, на этот раз кадрами военной хроники. Праздничные вспышки лазерного огня на какой-то темной равнине и карнавальная иллюминация разрывающихся реактивных снарядов. Звук отредактировали, наложив на гром отдаленных раскатов бесстрастный голос комментатора, начитывающего текст, составленный в максимально безобидных выражениях. «Сопутствующий ущерб», «противник нейтрализован».

Джоко Роспиноджи вынырнул из дверного проема в противоположной стене. Он был уже без куртки, зато с двумя женщинами, выглядевшими так, словно они материализовались из софта для виртуального борделя. Их задрапированные в муслин фигуры с не поддающимися законам гравитации формами были так же ненатурально безупречны, а выражения лиц так же безучастны. Восьмилетка Роспиноджи, стоящий между этими двумя лакомыми кусочками, смотрелся комично.

– Иванна и Кэс, – представил он спутниц. – Мои постоянные компаньонки. Любому мальчику нужна мамочка, правда же? Или две. Ну а теперь… – он неожиданно громко щелкнул пальцами, и женщины прошествовали в другой конец комнаты, к накрытому столу.

Джоко сел на соседний с нами диван:

– …к делу. Чем конкретно я могу быть полезен тебе и твоим друзьям, Ян?

– А вы перекусить не хотите? – спросил я.

– А, – Роспиноджи улыбнулся и указал на своих компаньонок. – Ну, вот они будут, а я искренне привязан к обеим.

На лице Шнайдера проступило смущение.

– Что, нет? – Роспиноджи вздохнул и протянул руку к моей тарелке. Взяв первую попавшуюся булочку, он откусил от нее кусок. – Ну вот. Теперь-то мы можем перейти к делу? Ян? Пожалуйста?

– Мы хотим продать тебе шаттл, Джоко, – проговорил Шнайдер, вгрызаясь в куриную ногу. – С бешеной скидкой.

– Неужели?

– Угу. Считай, что он из армейского резерва. «Ву Моррисон ISN-70», очень малый износ, никакой официальной информации о прежних владельцах.

Роспиноджи улыбнулся:

– Сильно в этом сомневаюсь.

– Проверь, если хочешь, – Шнайдер проглотил прожеванный кусок. – База данных подчищена лучше, чем твои налоговые декларации. Дальность полета шестьсот тысяч километров. Универсальная конфигурация, полет в дальнем космосе, суборбитальный полет, передвижение под водой. Послушен в управлении, как бордельная подстилка.

– Да, я припоминаю, что семидесятки – неплохие машины. Или это ты же мне и говорил, Ян? – мальчик погладил свой лишенный растительности подбородок жестом, явно перешедшим по наследству от предыдущей оболочки. – Ну, да не важно. Орудиями, я так полагаю, предмет этой сногсшибательной сделки оснащен?

Шнайдер кивнул, не прекращая жевать:

– Микроракетная турель на носу. Плюс система запуска хлопушек. Полный программный пакет автоматизированной защиты, очень достойная версия.

Я подавился булочкой.

Женщины проплыли к дивану, где сидел Роспиноджи, и симметрично расположились по бокам от него, словно эффектное обрамление. С момента их появления я не слышал от них не только ни слова, но даже ни звука. Женщина слева от Роспиноджи начала кормить его со своей тарелки. Привалившись к женщине, он принялся жевать, задумчиво глядя на меня.

– Ну хорошо, – произнес он наконец. – Шесть миллионов.

– Ооновских? – спросил Шнайдер, и Роспиноджи рассмеялся:

– Санов. Шесть миллионов санов.

Стандартная Археологическая Находка, денежная единица, учрежденная в ту пору, когда правительство Санкции представляло собой лишь мелкую шестеренку глобального административного механизма, а в настоящее время – непопулярная мировая валюта. По сравнению с латимерским франком, сан напоминал болотную пантеру, карабкающуюся по грузовому пандусу с антифрикционным покрытием. Сейчас один доллар Протектората (ООН) стоит двести тридцать санов.

Шнайдер пришел в ужас, возмущенный до глубины своей скупердяйской души:

– Ты издеваешься, что ли, Джоко? Даже шесть миллионов ооновских – только половина его настоящей цены. Это же «Ву Моррисон», чувак.

– А криокапсулы в нем есть?

– Э-э-э… нет.

– Ну и на кой хер он мне тогда сдался, Ян? – спросил Роспиноджи спокойно. Он бросил взгляд на женщину справа, и та безмолвно протянула ему бокал вина.

– Видишь ли, сейчас единственное, ради чего кому-то, кроме военных, может понадобиться космический корабль, – это вылететь отсюда, прорваться сквозь блокаду и вернуться на Латимер. Я понимаю, что заявленные шестьсот тысяч километров дальности полета для умелого пилота не предел и что навигационные системы у «Ву Моррисонов» пристойные, я в курсе; но при скоростях, которые можно выжать из «ISN-70», притом левой комплектации, все равно понадобится в лучшем случае тридцать лет, чтобы добраться до Латимера. Для этого нужны криокапсулы, – он поднял руку, останавливая протесты Шнайдера. – И я не знаю никого, буквально никого, кто мог бы их достать. Ни за баб, ни за бабки. Лэндфоллский Картель понимает, что к чему, Ян, и все ходы и выходы перекрыл наглухо. Никто не выберется отсюда живым – по крайней мере, до конца войны. Вот и весь сказ.

– Можно без проблем продать его кемпистам, – заметил я. – Военная техника им нужна как воздух; они заплатят.

Роспиноджи кивнул:

– Да, мистер Ковач, они заплатят, и заплатят они в санах. Потому что ничего другого у них нет. Ваши «клиновские» дружки об этом позаботились.

– Они мне не дружки. Я просто ношу их форму.

– Однако же она хорошо на вас сидит.

Я пожал плечами.

– Как насчет десяти? – с надеждой спросил Шнайдер. – Кемписты платят впятеро больше за восстановленные суборбитальники.

Роспиноджи вздохнул:

– Ну да, а тем временем мне придется его где-то прятать и давать на лапу тем, кто его обнаружит. Это же тебе не скутер-внедорожник. Кроме того, придется устанавливать контакт с кемпистами, что, как ты, возможно, знаешь, в наши дни карается принудительным стиранием. Надо будет устраивать секретную встречу – причем брать с собой вооруженную охрану на случай, если эти горе-революционеры вздумают реквизировать товар, вместо того чтобы раскошеливаться. Как они, скорее всего, и поступят, если прийти безоружным. Оцени организационные расходы, Ян. Я тебе услугу оказываю, помогая сбыть его с рук. К кому еще ты с ним пойдешь?

– Восемь…

– Шесть нас устроит, – вклинился я. – И мы благодарны за услугу. Но как насчет того, чтобы подсластить сделку, подбросив нас в Лэндфолл и снабдив кое-какой бесплатной информацией? Просто в качестве дружеского одолжения.

Взгляд мальчика стал острым, переместился на Таню Вардани.

– Бесплатной информацией, значит? – он комически подергал бровями. – Такой, знаете ли, не существует в природе. Но разве что в качестве дружеского одолжения. Что вы хотите знать?

– Лэндфолл, – сказал я. – Кто там самая шустрая рыба-бритва за пределами Картеля? Я имею в виду корпорации второй, возможно, даже третьей величины. Какая новая звезда собирается вспыхнуть на горизонте ближайшего будущего?

Роспиноджи задумчиво отхлебнул вина:

– Хм-м. Рыбы-бритвы. Не думаю, что у нас на Санкции IV они водятся. Да и на Латимере, если уж на то пошло.

– Я с планеты Харлан.

– Ах вот как. Но не из куэллистов, я так полагаю, – он кивнул на форму «Клина». – Принимая во внимание вашу нынешнюю политическую позицию, я имею в виду.

– Не стоит слишком уж упрощать куэллизм. Кемп постоянно цитирует Куэлл, но, как большинство людей, он избирателен.

– Ну, мне трудно судить, – Роспиноджи поднял ладонь, останавливая наложницу, протягивавшую ему очередной кусок. – Касательно бритв. По моим прикидкам, их найдется максимум штук шесть. Из тех, кто прибыл в последних рядах, в основном с Латимера. Межпланетники начали подпускать к кормушке местных конкурентов лишь лет двадцать назад. К тому времени, разумеется, у них уже были в кармане и Картель, и правительство. На долю остальных пришлись жалкие крохи. Большинство игроков третьего эшелона уже готовятся разъезжаться по домам; война им попросту не по карману, – он огладил несуществующую бороду. – Что касается второго эшелона… Пожалуй, «Сатакарн Ю ассошиэйтс», «PKN», «Мандрейк корпорейшн». Все они довольно плотоядны. Возможно, смогу нарыть еще парочку. Вы планируете что-то им предложить?

Я кивнул:

– Косвенным образом.

– Ну что ж, в таком случае присовокуплю к бесплатной информации бесплатный совет. Скармливайте им свое подношение на длинной палке, – отсалютовав мне бокалом, Роспиноджи осушил его и дружелюбно улыбнулся. – Потому что, если вы этого не сделаете, они отхватят вам руку по локоть.

Глава седьмая

Как у многих других городов, обязанных своим существованием наличию космопорта, у Лэндфолла не было центра как такового. Вместо этого город беспорядочно расползся по полупустынной равнине в южном полушарии, там, где столетие назад приземлились первые колонизационные баржи. Каждая корпорация, имевшая долю в освоении планеты, просто строила в произвольном месте равнины свое собственное летное поле, окружая его кольцом служебных строений. Со временем эти кольца расширились, пересеклись друг с другом и в конце концов слились, образовав лабиринтообразную, лишенную центра конурбацию с самыми зачаточными следами общего городского планирования, призванного увязать их воедино. Прибыла вторая волна инвесторов, которые начали арендовать или покупать землю у первой волны, обустраивая себе ниши как на финансовом рынке, так и в быстро разрастающейся метрополии. Тем временем в других местах планеты уже возникали новые города, но пункт Устава о карантине экспортируемых товаров гарантировал, что все доходы археологической индустрии Санкции IV в какой-то момент непременно должны проходить через Лэндфолл. Отъевшись на неограниченной диете, включавшей экспорт археологических находок, распределение земельных участков и выдачу лицензий на раскопки, бывший космопорт разбух до чудовищных размеров. Сейчас он занимал две трети равнины, а его двенадцать миллионов жителей составляли почти тридцать процентов того, что осталось от общего населения Санкции IV.

Это была преисподняя.

Мы со Шнайдером шагали по грязным улицам, засыпанным мусором и красноватым песком. Воздух был сухим и горячим, а тени от зданий не хватало для того, чтобы укрыться от стоящего высоко над горизонтом солнца. Я чувствовал, как по лицу течет пот, а мокрые волосы липнут к шее. В окнах и зеркальных фасадах, бок о бок с нами шествовали наши двойники в черных униформах. Я был почти что рад их компании. Кроме них, вокруг не было ни души, и мерцающая неподвижность застывшего в полуденном зное города действовала мне на нервы. Под ногами отчетливо хрустел песок.

Найти нужное место не составило труда. Башня возвышалась в конце квартала, словно отполированная бронзовая боевая рубка, вдвое превосходящая высотой окружающие здания и абсолютно безликая внешне. Как у большинства архитектурных сооружений Лэндфолла, у нее был зеркальный фасад, и отраженный солнечный свет не давал смотреть на него прямо. Это была не самая большая высотка в Лэндфолле, но в ней чувствовалась стихийная мощь, пульсация которой распространялась на все близлежащие объекты и позволяла составить неплохое представление о ее создателях.

«Проверка человеческого тела на прочность».

Фраза вывалилась из моей памяти, точно спрятанный труп из шкафа.

– Как близко ты хочешь подойти? – нервно спросил Шнайдер.

– Чуть ближе.

Оболочка от «Хумало», как все спецмодификации, разработанные для «Клина Карреры», снабжена стандартным дисплеем для вывода спутниковых геолокационных данных, довольно удобным в использовании, если не засирать его заглушками и антизаглушками, которыми забиты практически все частоты на Санкции IV. Я моргнул, наводя резкость, и всю левую часть поля зрения заняла сетка перекрестков и кварталов. На одной из улиц монотонно мерцали две точки.

«Проверка человеческого…»

Я слегка подкрутил масштаб, и изображение принялось с головокружительной скоростью увеличиваться, пока я не обнаружил, что рассматриваю собственную макушку с высоты многоэтажного здания.

– Черт.

– Что? – Шнайдер напрягся, застыв, как ему явно казалось, в боевой стойке ниндзя. Его закрытое солнечными очками лицо приняло комически встревоженное выражение.

«Проверка…»

– Ничего, – я уменьшил изображение, и на краю дисплея вновь показалась башня. Кратчайший путь услужливо высветился желтым, предлагая пересечь два перекрестка. – Нам сюда.

«Проверка человеческого тела на прочность – лишь одно из передовых направлений…»

По желтой линии через пару минут мы вышли к узкому подвесному мосту, перекинутому через высохший канал. Двадцатиметровый мост плавно уходил вверх, упираясь противоположным концом в бетонный выступ. По обе стороны от моста параллельно располагались еще два. Дно канала покрывал обычный городской мусор: выброшенная бытовая техника с торчащими из потрескавшихся корпусов проводами, пустые упаковки из-под еды, скомканная, выцветшая на солнце одежда, напоминающая безжизненные тела, искромсанные пулеметным огнем. Надо всем этим, по другую сторону свалки, нас поджидала башня.

«Проверка человеческого…»

Шнайдер топтался перед мостом:

– Ты идешь?

– Угу, и ты тоже. Мы же партнеры как-никак, – я слегка подтолкнул его в спину и двинулся вперед, наступая ему на пятки, так что ему волей-неволей тоже пришлось перебирать ногами. Подготовка посланника пыталась совладать с неслабыми дозами гормонов, которые выбросила моя оболочка, приводя меня в боевую готовность; и на этом фоне мое настроение становилось все более приподнятым, на слегка истерический лад.

– Мне просто не кажется, что…

– Если что-то пойдет не так, вали все на меня, – я подтолкнул его снова. – Давай, давай.

– Если что-то пойдет не так, мы покойники, – пробормотал он угрюмо.

– Ага, как минимум.

Пока мы шли вперед, Шнайдер так цеплялся за перила, словно мост сотрясали яростные порывы ветра.

С противоположной стороны выступ оказался краем ничем не примечательной пятидесятиметровой площади. Мы остановились, созерцая бесстрастную громаду башни. Намеренно или нет, но эта бетонная площадка, окаймлявшая здание, представляла собой прекрасное стрельбище. Нигде в поле зрения не наблюдалось ни единого укрытия, а единственными путями отступления были либо узкий, идеально простреливающийся мост, либо головоломный прыжок на дно высохшего канала.

«Со всех сторон открыты, и карты наши биты», – тихонько пропел Шнайдер, повторяя мелодию и слова кемпистского революционного гимна. Я не мог его винить. С момента как мы очутились в свободном от глушилок радиоэфире города, я и сам пару раз ловил себя на том, что мычу это сраное «Открытое пространство»; версия Лапине неслась отовсюду, достаточно близкая к кемпистскому оригиналу, чтобы воскресить воспоминания годичной давности. Тогда оригинал раздавался на пропагандистских каналах повстанцев каждый раз, когда правительственные глушилки делали перерыв. В гимне шла речь об истории – по всей очевидности, назидательной – обреченного на смерть взвода добровольцев, удерживающих позицию под натиском преобладающих сил противника во имя любви к Джошуа Кемпу и революции. Исполнялось это дело на мотив привязчивой джанк-сальсы, которая намертво застревала в голове. Почти все мои люди на Северном пределе могли спеть ее от начала до конца – что они часто и делали, к ярости политофицеров Картеля, которые испытывали слишком сильный страх перед формами «Клина» и не осмеливались хоть что-то предпринять по этому поводу.

Действие мелодии оказалось столь вкрадчиво-ядовитым, что даже наиболее прокорпоративно настроенные граждане не могли не мычать ее себе под нос. Этот факт плюс сеть информаторов Картеля, работавщих за комиссию, привел к тому, что пенитенциарные учреждения по всей Санкции IV вскоре лопались по швам от музыкально одаренных политзаключенных. Учитывая возросшие сложности в поддержании порядка, было принято решение нанять дорогостоящую консалтинговую команду, которая быстро разродилась новой, перелицованной версией текста, и ее положили на оригинальную мелодию. Певицу-конструкт Лапине разработали и запустили именно для того, чтобы презентовать хит о мальчике, который осиротел во время предательской атаки кемпистов, но был усыновлен добрым корпоративным блоком, вырос и полностью реализовал свой потенциал, став топ-менеджером планетарного уровня.

Этой балладе недоставало военной романтики оригинала, но, так как некоторые места кемпистского текста были умышленно продублированы, люди, как правило, не отличали разные версии друг от друга и напевали гибрид, слепленный из обрывков обеих и нанизанный на мотивчик сальсы. В таких куплетах любой революционный подтекст сходил на нет. Консалтинговая команда получила премию, а также отчисления с доходов Лапине, которую крутили сейчас по всем государственным каналам. В ближайшем будущем планировался выход альбома.

Шнайдер прекратил напевать:

– Как думаешь, у них тут все схвачено?

– Полагаю, да.

Я кивнул на башню, в сторону отполированных дверей метров в пять высотой. По обе стороны этого внушительного портала находились произведения абстрактного искусства, каждое из которых заслуживало названия «Симметрия сталкивающихся яиц» или – я увеличил кратность нейрохимического зрения, чтобы убедиться наверняка, – «Избыточная огневая мощь в боевой полуготовности».

Шнайдер проследил направление моего взгляда:

– Автотурели?

Я кивнул:

– Две автоматических пушки и, по крайней мере, четыре лучевых орудия, насколько я могу разглядеть отсюда. Оформление сделано с большим вкусом. Среди скульптур и не заметишь.

В каком-то смысле это был хороший знак.

За те две недели, что мы успели провести в Лэндфолле, я не заметил на улицах ни единого признака войны, кроме чуть большего, чем обычно, числа людей в униформах по вечерам да наростов в виде автотурелей быстрого реагирования кое-где на высотных зданиях. Сплошь и рядом могло показаться, что вся заваруха происходит на какой-то другой планете. По крайней мере «Мандрейк корпорейшн» выглядела готовой ко встрече с Джошуа Кемпом в случае, если ему удастся дойти до столицы.

Проверка человеческого тела на прочность – лишь одно из передовых направлений, являющихся на сегодняшний день ключевыми в исследовательских программах «Мандрейк корпорейшн». Наша конечная цель – достижение максимальной утилитарности всех ресурсов.

«Мандрейк» приобрела этот участок десять лет назад. Тот факт, что они строили здание, закладываясь на вооруженное восстание как возможный вариант развития событий, говорил о стратегическом расчете гораздо более дальнего прицела, чем у любого другого конкурента. Корпоративным логотипом «Мандрейк» являлся фрагмент спирали ДНК на фоне микросхем; пресс-релизы агрессивно вопили о «больших дивидендах» и «радикально новом подходе». Финансовые дела компании с началом войны резко пошли в гору.

Подходяще.

– Как думаешь, они на нас сейчас смотрят?

Я пожал плечами:

– Всегда кто-нибудь да смотрит. Так устроена жизнь. Вопрос в том, обращают ли они на нас внимание?

Шнайдер раздраженно поморщился:

– Ладно, в таком случае как думаешь, обратили они на нас внимание?

– Сомневаюсь. Вряд ли у автоматических систем такие настройки. Война идет слишком далеко отсюда. На нас форма дружественных войск, а комендантский час начинается только в десять. Мы ничего необычного из себя не представляем.

– Пока что.

– Пока что, – согласился я, отворачиваясь. – Ну что ж, пошли обращать на себя внимание.

Мы зашагали по мосту в обратную сторону.

* * *

– Вы не похожи на творческих личностей, – заметил промоутер, загружая последний из наших файлов. Мы пришли в гражданской одежде, купленной утром взамен униформы, нам вынесли оценку прямо на пороге, и, похоже, она была явно невысока.

– Мы охрана, – сообщил я любезно. – Это она вот творческая личность.

Его взгляд скользнул к сидящей напротив Тане Вардани, прячущейся за темными очками и непроницаемым молчанием. За последнюю пару недель ее формы уже начали потихоньку округляться, но под длинным черным плащом этого было не увидеть, а лицо ее по-прежнему оставалось исхудавшим. Промоутер хмыкнул, явно удовлетворенный увиденным.

– Ну, – он развернул на весь экран индикатор трафика и какое-то время изучал его. – Не знаю, что у вас там за продукт, но хочу заметить, что у вас будет предостаточно конкурентов, имеющих финансовую поддержку государства.

– Что, вроде Лапине?

Насмешка в голосе Шнайдера была бы слышна и на межгалактических расстояниях. Промоутер пригладил свою треугольную, в подражание армейской моде бородку, откинулся в кресле и уперся ботинком в военном стиле о край стола. У основания бритого черепа красовались три или четыре разъема с боевым софтом быстрой загрузки, слишком блестящие, чтобы не быть дизайнерскими копиями.

– Не стоит смеяться над мейджорами, друг мой, – бросил он небрежно. – Имей я хоть два процента с проекта Лапине, сейчас жил-поживал бы в Латимер-сити. Знаете самый лучший способ в военное время держать искусство на коротком поводке? Скупить его на корню. Корпорации прекрасно об этом знают. У них есть технические возможности, чтобы торговать искусством по-крупному, и влияние, чтобы задушить конкурентов цензурой. Так что, – он постучал пальцем по экрану, на котором маленькой фиолетовой торпедой светился наш пакет файлов, словно торпеда, ждущая запуска, – что бы у вас там ни было, оно должно быть прямо-таки охеренно чумовым, чтобы проплыть против такого сильного течения.

– Вы всех клиентов так обнадеживаете? – спросил я.

Он мрачно улыбнулся:

– Я реалист. Вы платите, я ваше добро проталкиваю. Для того чтобы доставить его по назначению в целости и сохранности, к вашим услугам лучший софт для обхода ограничения доступа, который только есть на Лэндфолле. Как и заявлено на вывеске: «Мы сделаем вас заметным». Но не ждите, чтобы я вас при этом еще и обхаживал, это в набор услуг не входит. Там, куда вы хотите впрыснуть эту свою штуку, происходит слишком много всякого-разного, чтобы испытывать оптимизм по поводу ваших шансов.

В раскрытые окна третьего этажа вливался уличный шум. Воздух снаружи стал прохладней с приближением вечера, но в кабинете промоутера по-прежнему стояла духота. Таня Вардани нетерпеливо поерзала.

– Это нишевая вещь, – проскрежетала она. – Может, уже начнем?

– Да, конечно, – промоутер еще раз бегло взглянул на экран, где виднелись четкие зеленые цифры суммы, которую нам предстояло заплатить. – Ну что ж, пристегните ремни. Вашим кредитам предстоит стремительный полет.

Он нажал на кнопку. Экран тронула легкая рябь, и лиловая торпеда исчезла. Рассыпавшись спиралевидными завитками, она растаяла за стеной корпоративной системы защиты данных, где ее след затерялся даже для хваленого софта промоутера. Зеленые цифры счетчика бешено закрутились, превратившись в одни сплошные размытые восьмерки.

– Ну я же говорил, – промоутер осуждающе покачал головой. – Системы ограничения доступа аналогичного уровня стоили бы им годовых прибылей за одну только установку. Но экономия дорого обходится, друзья мои.

– Оно и видно, – заметил я, глядя, как тают, будто неэкранированный сердечник из антиматерии, наши кредиты, и подавил неожиданно возникшее желание вырвать промоутеру горло голыми руками. Не то чтобы дело было в деньгах – их хватало. Возможно, за шаттл «Ву-Моррисон» шести миллионов санов было мало, но в Лэндфолле на них мы могли жить по-королевски.

Дело было не в деньгах.

Дело было в дизайнерских псевдовоенных безделушках и ленивых рассуждениях о том, что делать с искусством военного времени, во всей этой напускной пресыщенности в стиле «плавали-знаем», тогда как мужчины и женщины по другую сторону экватора рвали друг друга на части ради незначительных изменений в системе, обеспечивавшей сытую жизнь Лэндфолла.

– Готово, – руки промоутера отбили на консоли короткую барабанную дробь. – Насколько я могу судить, отбыло по назначению. Пора отбывать и вам, девочки и мальчики.

– Насколько ты можешь судить? – повторил Шнайдер. – Это что еще за херня?

Ответом ему была еще одна мрачная улыбка:

– Так. Вы контракт-то прочитайте. Выполняем ваш заказ наилучшим возможным образом. Ну так вот это и есть наилучший возможный образ на Санкции IV. Вы покупали последнее слово техники, а не гарантии.

Он вытащил из машины наш выпотрошенный кредитный чип и перебросил через стол Тане Вардани, которая невозмутимо положила чип в карман.

– Ну и сколько нам ждать? – спросила она, зевая.

– А я что, ясновидящий? – промоутер вздохнул. – Ответ может быть через пару дней, может, через месяц. Может, никогда. Все зависит от вашей демки, а ее я не видел. Я всего-навсего почтальон. Идите домой, ждите почты.

Наше отбытие сопровождалось тем же напускным отсутствием интереса, что прием и обслуживание. Оказавшись снаружи и окунувшись в вечерние сумерки, мы свернули налево, перешли на другую сторону улицы и поднялись на террасу кафе. Кричащая головывеска промоутерской конторы оказалась прямо перед нами, метров на двадцать ниже. На носу был комендантский час, и кафе уже практически опустело. Мы сбросили сумки под стол и заказали кофе ристретто.

– Сколько ждать? – снова спросила Вардани.

– Минут тридцать, – я пожал плечами. – Зависит от их ИИ. Самое большее сорок пять.

Они прибыли прежде, чем я успел допить кофе.

Это был непримечательный фургон коричневого цвета, неуклюжий и маломощный с виду, но опытному взгляду было очевидно, что он бронированный. Фургон обогнул угол, проскользил метров сто по улице и медленно подполз к зданию, где находился офис промоутера.

– Ну вот и пожаловали, – пробормотал я, чувствуя, как растеклась по венам нейрохимия «Хумало». – Ждите здесь оба.

Я неторопливо поднялся и пересек улицу, засунув руки в карманы и склонив голову набок, изображая зеваку. Плотно прижавшись к обочине, фургон остановился у двери промоутерского офиса. Боковая дверь открылась. Оттуда выбрались пять одетых в комбинезоны фигур, чьи движения отличала профессиональная скупость. Фигуры скрылись внутри здания, дверь фургона снова закрылась.

Лавируя в потоке прохожих, спешивших за последними покупками, я слегка ускорил шаг, и мои пальцы сомкнулись вокруг лежавшего в кармане предмета.

Лобовое стекло фургона выглядело прочным и почти непрозрачным. С помощью нейрохим-зрения я смог различить сквозь него две сидящие фигуры и смутные очертания еще одной, приподнимающейся с места, чтобы выглянуть наружу. Глядя на фасад магазина, я преодолел последние метры, отделявшие меня от фургона, и оказался прямо перед ним.

Пора.

Моя левая рука выскользнула из кармана. Плотно прижав к ветровому стеклу плоский диск термитной гранаты, я немедленно переместился вперед и вбок.

Бах!

Пуская в ход термитную гранату, отступать нужно очень быстро. Новые модели разработаны так, что все осколки и девяносто пять процентов огня направлены к поверхности контакта, но пяти процентов с другой стороны хватит, чтобы превратить в кровавую кашу любого, кто стоит на пути.

Фургон содрогнулся. Взрыв внутри бронированного корпуса прозвучал негромко и глухо. Я нырнул в здание промоутера и взбежал по ступенькам.

На площадке первого этажа вытащил из кобуры нейроинтерфейсники; пластины из биосплава, вшитые под кожу моих ладоней, уже напряглись в предвкушении действия.

На третьем этаже они выставили часового, но не ожидали нападения сзади. Я выстрелил ему в затылок, взлетел по ступеням последнего лестничного марша – брызги крови и ошметки белого вещества изукрасили стену – и оказался на площадке следующего этажа еще до того, как тело парня коснулось пола, и ворвался в дверь офиса за углом.

Эхо первого выстрела, обжигающее, словно первый глоток виски…

Обрывки изображения.

Промоутер, пытающийся подняться со стула, на котором его удерживают двое. Одна рука высвобождается и указывает на меня:

– Вот о…

Ближний к двери громила разворачивается…

Уложить его. Очередь в три патрона, с левой руки.

Кровь веером разлетается в воздухе – гипербыстрое за счет нейрохимии движение, чтобы увернуться от брызг.

Командира взвода узнать легко. Выше, внушительнее, еще что-то неуловимое. Вопль: «Какого ху…»

Выстрелить в корпус. В грудь и руку с оружием. Разнести эту руку в клочья.

«Калашников» в правой плюет огнем и свинцом.

Оставшиеся двое бросают прижатого к креслу, вырывающегося промоутера, тянутся за оружием…

Теперь с обеих рук – в голову, корпус, куда попало.

«Калашниковы» издают отрывистый лай, как два жаждущих крови пса.

Тела дергаются, валятся на пол…

Кончено.

На крошечный офис обрушилась тишина. Промоутер съежился под трупом одного из нападавших. Где-то в консоли что-то искрило и потрескивало – там, где прошла по касательной или насквозь одна из моих пуль. С лестницы донеслись голоса.

Я опустился на колени рядом с телом главаря и положил на пол оружие. Я вытащил из-за ножен, висевших на пояснице и прикрытых курткой, вибронож. Включив его, с силой уперся в позвоночник мертвеца свободной рукой и принялся за работу.

– Ох, мать твою, – горло промоутера сдавил спазм, после чего его вырвало прямо на консоль. – Твою ж мать.

Я поднял на него взгляд:

– Заткнись, это не так-то просто.

Тот снова вжался в кресло.

После пары неудачных попыток вибронож вгрызся в кость и начал перерезать позвоночный столб на несколько позвонков ниже места его соединения с основанием черепа. Я прижал череп к полу коленом, снова уперся мертвецу в спину и начал новый надрез. Нож снова соскользнул с кости.

– Черт.

Голосов на лестничной площадке становилось все больше, и их обладатели, похоже, подходили все ближе. Я прервал свое занятие, левой рукой подобрал один из «калашниковых» и несколько раз выстрелил сквозь дверной проем в стену напротив. Голоса сменились топотом сбегающих по ступенькам ног.

Я снова взялся за нож. Мне удалось загнать острие в кость и сделать разрез. С помощью лезвия я поддел отсеченный участок позвоночника, отделив его от окружающих мышечных тканей. Грубая работа, но времени было мало. Засунул отрезанную кость в карман, отер руки о чистый участок на одежде покойника и зачехлил нож. После чего поднял интерфейсники и осторожно направился к двери.

Тишина.

На пороге я оглянулся на промоутера. Тот смотрел на меня так, словно у меня внезапно прорезались клыки морского демона.

– Иди домой, – сказал я. – Они снова заявятся. Насколько я могу судить.

По дороге вниз мне не встретилось ни души, хотя я непрерывно ощущал на себе чужие взгляды из-за запертых дверей. Снаружи я осмотрелся, убрал «калашниковы» и двинулся прочь, скользнув мимо раскаленного дымящегося остова взорванного фургона. Тротуар опустел метров на пятьдесят в обе стороны, а на зданиях справа и слева от места происшествия были опущены аварийные жалюзи. Через дорогу уже собиралась толпа, но никто, похоже, не знал, что предпринять. Несколько прохожих, обративших на меня внимание, поспешно отводили взгляды, когда я проходил мимо.

Безупречно.

Глава восьмая

По дороге в отель мы не обменялись практически ни словом.

Бо́льшую часть пути мы проделали пешком, стараясь выбирать крытые галереи и торговые центры, чтобы ускользнуть от систем спутникового слежения, к которым могла иметь доступ «Мандрейк корпорейшн». Сгибаясь под весом сумок, под конец мы совсем запыхались. Через двадцать минут мы остановились под широким козырьком здания холодильного склада. Помахав транспортным пейджером, я в конце концов поймал-таки такси. Мы нырнули в салон прямо из-под козырька и молча откинулись на сиденьях.

– Должна предупредить вас, – занудно сообщила машина, – что через семнадцать минут начинается комендантский час.

– Ну, в таком случае придется доставить нас домой побыстрее, – сказал я, давая ей адрес.

– Расчетное время пути – девять минут. Пожалуйста, произведите оплату.

По моему кивку Шнайдер достал неиспользованный кредитный чип и вставил его в терминал. Такси чирикнуло в ответ, и мы плавно поднялись в почти уже опустевшее ночное небо и заскользили в западном направлении. Я откинул голову и, повернувшись к окну, стал смотреть на проплывавшие под нами городские огни, мысленно прокручивая в голове события последнего часа, проверяя, достаточно ли хорошо мы замели следы.

Когда я повернулся обратно, то наткнулся на прямой взгляд Тани Вардани. Она не отвела глаз.

Я снова уставился на огни и не отрывался от них, пока мы не начали снижаться им навстречу.

Отель мы подобрали идеальный. Самый дешевый из своих собратьев, выстроившихся в ряд под коммерческой грузовой трассой. Клиентурой его были практически сплошь проститутки и электронарки. Парень за стойкой администратора был облачен в дешевую «Синтету», силикоплоть которой протерлась на суставах пальцев, а на правой руке виднелась свежая заплатка. Стойку покрывали глубоко въевшиеся пятна грязи, а по ее внешнему краю через каждые десять сантиментров стояли генераторы силового поля. В полумраке вестибюля, словно бледные тени, скользили женщины и парни с пустыми лицами.

Логотипированные глаза портье скользнули по нам, будто влажная тряпка.

– Десять санов в час, пятьдесят – залог авансом. За душ и доступ к экрану еще пятьдесят.

– Мы на всю ночь, – сказал Шнайдер. – Если ты не заметил, уже комендантский час начался.

На лице портье не отразилось ровным счетом ничего, но, возможно, проблема была в оболочке. «Синтета» славилась своей экономией на нервно-мышечных интерфейсах для мелкой лицевой мускулатуры.

– Значит, восемьдесят санов плюс пятьдесят залог. Душ и экран еще пятьдесят.

– Скидки за длительное пребывание не предусмотрено?

Его глаза переместились на меня, а рука исчезла под стойкой. Все еще взвинченный после перестрелки, я ощутил прилив нейрохимии.

– Вам нужна комната или нет?

– Нужна, – сказал Шнайдер, бросив на меня предупреждающий взгляд. – Чип-ридер имеется?

– Еще десять процентов, – портье напряг память. – Комиссия.

– Ладно.

Портье разочарованно поднялся и отправился в соседнюю комнату за ридером.

– Наличные, – пробормотала Таня Вардани. – Надо было об этом позаботиться.

Шнайдер пожал плечами:

– Нельзя позаботиться обо всем. Ты когда в последний раз хоть что-нибудь покупала без чипа?

Она покачала головой. В моей голове промелькнуло воспоминание о том, как тридцать лет назад, за много световых лет отсюда, мне приходилось пользоваться физическими деньгами вместо кредитов. Я даже успел привыкнуть к этим старомодным пластиковым банкнотам с их замысловатым дизайном и голографическими панелями. Но то было на Земле, а Земля вообще напоминает эксперии о доколониальных временах. Я даже недолго воображал себя влюбленным и под влиянием любви и ненависти натворил глупостей. На Земле умерла какая-то часть меня.

Другая планета, другая оболочка.

Я тряхнул головой, отгоняя образ, несправедливо глубоко отпечатанный в памяти, и огляделся, пытаясь снова вернуться к реальности. Плохо различимые в полумраке грубо размалеванные лица поворачивались, чувствуя мой взгляд, затем отворачивались обратно.

«Да уж, подходящие воспоминания для борделя. Бог ты мой».

Портье вернулся, считал один из чипов Шнайдера и швырнул на стойку исцарапанную пластиковую карточку-ключ.

– В боковую дверь и вниз по лестнице. Четвертый уровень. Душ и экран я включил до конца комендантского часа. Захотите продлить, надо будет спуститься и доплатить, – силикоплоть сморщилась в некоем подобии ухмылки. Мог бы и не стараться. – Комнаты звукоизолированы. Ни в чем себе не отказывайте.

Коридор и стальная лестница были освещены еще хуже, чем вестибюль, если такое вообще возможно. Иллюминиевая плитка на стенах и потолке местами облупилась, местами просто перегорела. Перила были покрыты слоем светящейся краски, но слой этот уже почти сошел, теряя микроны всякий раз, когда чья-то очередная рука скользила по металлу.

По пути мы прошли мимо нескольких шлюх, по большей части с клиентами на поводу. Вокруг них, легонько позвякивая, плыли мыльные пузырьки напускной веселости. Бизнес, судя по всему, шел бойко. Среди клиентов я приметил пару военных и задумчиво курившего на лестничной площадке второго этажа мужика, смахивавшего на политофицера Картеля. В нашу сторону никто и ухом не повел.

Комната была вытянутой в длину, с низким потолком, имитациями карниза и колонн из быстротвердеющей смолы, прилепленными прямо на голые бетонные стены, а потом вместе со стенами выкрашенными в чистейший буйно-красный. Примерно в центре комнаты от стен друг напротив друга торчали две кровати, между которыми оставалось не больше полуметра. К углам одной из них были прикреплены пластиковые цепи. В дальнем конце помещения стояла закрытая душевая кабина, достаточно большая, чтобы вместить троих, если потребуют обстоятельства. Напротив каждой кровати располагался широкий экран, на бледно-розовом фоне которого светилось меню.

Я осмотрелся, с шумом выдохнул в теплый, как кровь, воздух и склонился к стоящей на полу сумке:

– Проверьте, дверь заперта?

Я вытащил из сумки детектор и обвел комнату. В потолке обнаружилось три «жучка», по одному над кроватями и один в душе. До чего изобретательно. Шнайдер прилепил рядом с каждым «улитку»-нейтрализатор клиновского стандарта. «Улитки» залезут в память «жучков», вытащат записи последней пары часов и начнут гонять по кругу. Более продвинутые модели могут даже сканировать содержимое и вполне убедительно импровизировать на его основе, но в нашем случае это вряд ли могло понадобиться. По виду портье не сложилось впечатления, что за ним стоит серьезная система безопасности.

– Куда класть? – спросил Шнайдер у Вардани, которая распаковывала на одной из кроватей вторую сумку.

– Прямо сюда, – отозвалась она. – Погоди, давай я сама. Это, м-м, непросто.

Шнайдер вздернул бровь:

– Ясно. Ладно. Ничего не трогаю.

Просто или непросто, но на сборку оборудования у археолога ушло около десяти минут. Закончив, она достала из обмякшей шкурки опустевшей сумки УЗ-окуляры и надела их. Затем повернулась ко мне:

– Ты мне ничего не хочешь дать?

Сунув руку в карман куртки, я вынул фрагмент позвоночника. На крохотных впадинах и выпуклостях все еще виднелась невысохшая кровь, но Вардани взяла его без всякого видимого отвращения и бросила внутрь прибора для очистки артефактов, который она только что собрала. Под стеклянным колпаком вспыхнул бледный фиолетовый свет. Шнайдер и я завороженно смотрели, как Таня подключает к машине УЗ-окуляры, берет пульт, усаживается по-турецки и приступает к работе. Машина тихонько затрещала.

– Все нормально? – спросил я.

Вардани коротко хмыкнула.

– Много времени на это уйдет?

– Больше, чем надо, если будешь приставать ко мне с дурацкими вопросами, – бросила она, не отрываясь от своего занятия. – У тебя других дел не найдется?

Краем глаза я поймал ухмылку Шнайдера.

К тому времени как мы собрали другой аппарат, Вардани практически закончила. Заглянув через ее плечо в пурпурное свечение, я увидел, что от фрагмента позвоночника осталось немного, и последние его части понемногу сходили, обнажая маленький металлический контейнер стека памяти. От зрелища было невозможно оторваться. Я не первый раз наблюдал, как извлекают стек памяти из позвоночника мёртвого человека, но на моей памяти эта операция была самой грациозной. Кость постепенно истаивала, еле заметно уменьшаясь с каждым движением инструментов в Таниных руках, а из-под нее высвобождался контейнер со стеком, блестящий, как свежее олово.

– Я знаю свое дело, Ковач, – голос Вардани был тих и сосредоточен. – По сравнению с очисткой марсианской электроники это, считай, работа пескоструем.

– Да я не сомневаюсь. Просто восхищаюсь мастерством.

На этот раз она подняла голову и, задрав окуляры на лоб, пристально посмотрела на меня, чтобы убедиться, что в моих словах нет насмешки. Когда поняла, что я не шучу, она снова опустила очки, подкрутила какие-то настройки, потом откинулась назад. Фиолетовый свет погас.

– Готово, – она достала из машины стек, зажав его между большим и указательным пальцами. – Кстати говоря, аппаратура не бог весть. Такую обычно покупают скребуны для дипломных работ. Точность сенсоров довольно низкая. На Пределе мне понадобится что-нибудь получше.

– Не волнуйся, – я взял у нее стек памяти и повернулся к прибору, лежащему на другой кровати. – Если все получится, тебе аппаратуру смонтируют по индзаказу. А теперь слушайте внимательно, вы оба. Этот стек вполне может быть оснащен трекером виртуальной среды. Его вшивают многим корпоративным самураям. Не факт, что она есть у этого, но мы будем исходить из обратного. А значит, безопасного доступа в нашем распоряжении около минуты, по истечении которой трекер активируется и пошлет сигнал. Таким образом, когда вот тот счетчик отсчитает пятьдесят секунд, вырубайте всё. Это всего лишь УЛПиО, но тем не менее, задрав соотношение по максимуму, мы получим тридцать пять к одному относительно реального времени. Немногим больше получаса, но этого должно хватить.

– Что ты с ним собираешься делать? – безрадостно поинтересовалась Вардани.

Я протянул руку к шлему:

– Ничего. Времени мало. Просто поговорю.

– Поговоришь? – ее глаза странно заблестели.

– Иногда, – сказал я ей, – большего и не требуется.

* * *

Вход был жестким.

УЛПиО, установление личности погибшего и оценка, – относительно новая процедура в военной бухгалтерии. При Инненине у нас ее не было; первые прототипы появились, когда я уже покинул Корпус, и даже после этого прошли десятки лет, прежде чем ее смогли себе позволить где-либо, кроме элитных частей Протектората. Относительно дешевые модели были разработаны около пятнадцати лет назад, на радость всем военным аудиторам, хотя, конечно же, не им приходилось входить в систему. УЛПиО, как правило, выпадает на долю полевых медиков, которые пытаются, зачастую под огнем, вытащить мертвых и раненых. В таких обстоятельствах плавность входа расценивается как несколько избыточная роскошь, а модель, которую мы умыкнули вместе с госпитальным шаттлом, определенно была лишена каких бы то ни было наворотов.

Бросив последний взгляд на бетонную стену комнаты, я закрыл глаза. Подключение врезало по мозгам, словно тетраметовый приход. Пару секунд я беспомощно тонул в океане статического шума, затем резко вынырнул, оказавшись в бескрайнем и ненатурально неподвижном пшеничном поле, залитом лучами предвечернего солнца. Мои подошвы ударились обо что-то твердое, меня слегка подбросило вверх, после чего я оказался на широком деревянном крыльце, с которого открывался вид на поле. Дом, которому принадлежало крыльцо, оказался за моей спиной – одноэтажное каркасное строение, старое с виду, но слишком безупречно отделанное, чтобы и в самом деле быть старым. Стыки досок отличались геометрическим совершенством, и нигде не было видно ни трещин, ни изъянов. Дом выглядел так, словно его скомпилировал из стоковых картинок искусственный интеллект, не имеющий протоколов взаимодействия с людьми; именно так, скорее всего, и было на самом деле.

Полчаса, напомнил я себе.

Пора устанавливать личность и производить оценку.

Специфика современной войны такова, что зачастую от мертвых солдат почти ничего не остается, и это может усложнить жизнь аудиторам. Ведь переоблачение некоторых из убитых может оказаться финансово оправданным; опытные офицеры – это ценный ресурс, да и среди младшего состава попадаются специалисты с незаменимыми навыками или знаниями. Проблема заключается в том, как быстро отделить таких солдат от тех, чье переоблачение будет невыгодным. Как же решить эту задачу в условиях дикого хаоса, который царит на поле боя? Штрихкоды обгорают вместе с кожей, идентификационные жетоны плавятся от жара или страдают от шрапнели. Иногда помогает сканирование ДНК, но это непростой химический процесс, и на передовой провести его трудно; к тому же кое-какие из самых неприятных видов химического оружия могут вообще запороть на результаты.

Что еще хуже, анализ ДНК не даст никакой информации о том, пригоден ли убитый к переоблачению психологически. Характер смерти – быстрой она была или медленной, в одиночестве ли находился человек или в компании товарищей, испытывал ли агонию или пребывал в болевом шоке – не может не влиять на степень полученной психологической травмы. А степень травмы влияет на боеспособность. Как влияет и индивидуальная история переоблачений. Слишком много оболочек приводят к синдрому множественных переоблачений, проявление которого мне доводилось видеть год назад у сержанта-подрывника «Клина». Его перезагрузили – в девятый раз с начала войны – в свежеклонированную оболочку двадцатилетнего возраста, и он сидел в ней, как младенец в собственном дерьме: бессвязно вопил, рыдал или задумчиво разглядывал свои пальцы, словно порядком надоевшие игрушки.

Упс.

Одним словом, нет никакого способа извлечь хоть сколько-нибудь достоверную информацию из искалеченных и обгорелых останков, с которыми зачастую приходится иметь дело медикам. Однако, к счастью для бухгалтеров, технология стека памяти дает возможность не только установить личность и определить ценность погибшего, но и установить, не ввергся ли тот в пучину необратимого безумия. Этому «черному ящику» сознания в позвоночном столбе, прямо под черепом, обеспечена максимальная сохранность. Окружающая стек костная ткань сама по себе обладает удивительной стойкостью к механическим повреждениям; а чтобы не полагаться на одну только старую добрую эволюционную инженерию, стек памяти изготавливают из самых прочных искусственных материалов, известных человечеству. Можно спокойно, не опасаясь повредить стек, подвергнуть его пескоструйной очистке, подключить к любому генератору виртуальной среды под рукой, после чего просто нырять туда за объектом. Необходимое для этого оборудование влезает в одну большую сумку.

Я подошел к идеально гладкой деревянной двери. Рядом с ней висела медная табличка, на которой был выбит восьмизначный серийный номер и имя: Дэн Чжао Юн. Я нажал на ручку. Дверь бесшумно растворилась, пропуская меня внутрь, в стерильно чистое помещение, большую часть которого занимал длинный деревянный стол. Сбоку от него, перед камином, в котором потрескивал несильный огонь, располагалась пара кресел, обитых горчичного цвета тканью. Двери в задней стене вели, по всей видимости, на кухню и в спальню.

Он сидел у стола, уронив лицо в ладони. Очевидно, он не слышал, как я вошел. Аппаратура должна была подключить его на несколько секунд раньше, чем меня, так что в его распоряжении имелась пара минут, чтобы справиться с первоначальным потрясением и осознать, где он находится. Теперь ему оставалось только свыкнуться с этим осознанием.

Я негромко кашлянул.

– Добрый вечер, Дэн.

Он поднял голову и, увидев меня, уронил руки на стол. Слова хлынули из него сплошным потоком:

– Нас подставили, чувак, это была сраная подстава. Нас там ждали. Передай Хэнду, что его системы безопасности накрылись. Похоже, кто-то…

Поток слов пересох, а глаза расширились, когда он узнал меня.

– Да.

Он вскочил:

– Да кто ты, сука, такой?

– Это не важно. Послушай…

Но было поздно, он уже огибал стол, сощурив глаза от ярости. Я сделал шаг назад.

– Слушай, нет никакого смысла…

Он сократил дистанцию и устремился на меня: выпад ногой на уровне колена и удар кулаком в корпус. Я заблокировал выпад, взял руку в захват и бросил парня на пол. Приземлившись, он попытался снова достать меня ногой, и мне пришлось уклониться, чтобы не получить в лицо. Поднявшись одним прыжком, он снова ринулся на меня.

На этот раз я принял бой и стал отражать атаки блоками и вертушками, потом завалил его снова коленями и локтями. Он тяжело ухал в такт ударам, и наконец рухнул на пол, прижав корпусом собственную руку. Я приземлился ему на спину, захватил свободное запястье и заломил руку вверх так, что она хрустнула.

– Так, ну все, хорош. Это же виртуальность, мать твою, – я восстановил дыхание и заговорил тише. – Кроме того, еще одна такая мудацкая попытка, и я ломаю тебе руку. Уяснил?

Он кивнул, как мог, прижатый лицом к полу.

– Ладно, – я ослабил хватку на миллиметр. – Сейчас я тебя отпущу, и мы поговорим, как цивилизованные люди. Мне нужно задать тебе несколько вопросов, Дэн. Можешь на них не отвечать, если не хочешь, но это не в твоих интересах, так что слушай внимательно.

Я поднялся и отступил в сторону. Мгновение спустя он встал и, массируя руку, прохромал к своему стулу. Я сел в другом конце стола.

– У тебя установлен трекер виртсреды?

Дэн отрицательно мотнул головой.

– Нет, ну понятно, что ты будешь отрицать, даже если установлен. Но да все равно. У нас работает зеркальный скремблер кода. Значит, так. Мне нужно имя твоего старшего.

Он уставился на меня:

– С какого хера я тебе буду что-то рассказывать?

– Потому что в этом случае я верну «Мандрейк» твой стек памяти, и тебя, скорее всего, переоблачат, – я склонился вперед. – Это особое разовое предложение, Дэн. Воспользуйся, пока его срок не истек.

– Если ты меня убьешь, «Мандрейк»…

– Нет, – я покачал головой. – Давай будем реалистами. Ты ведь кто? Начальник отдела безопасности? Глава тактического подразделения? «Мандрейк» тут же найдет тебе на замену дюжину претендентов. Многие взводные сержантики из правительственных войск отсосать готовы за возможность унести ноги с передовой. Любой из них может исполнять твои обязанности. И, кроме того, мужчины и женщины, на которых ты работаешь, собственных детей бы продали в бордель, чтобы заполучить то, что я им сегодня показал. Ну и, помимо всего этого, дружок, ты – не представляешь – никакой – ценности.

Тишина. Он молчал, пронзая меня ненавидящим взглядом.

Я прибегнул к хрестоматийному приему.

– Они, конечно, могут в общем порядке устроить трюк с показательным возмездием. Дать понять, что любой, кто тронет их оперативников, столкнется с самыми серьезными последствиями. Многие жесткие организации любят гнуть эту линию, и, полагаю, «Мандрейк» не исключение, – я взмахнул ладонью. – Но в данном-то случае мы находимся вне контекста общих принципов, не правда ли, Дэн? Ты же явно это понимаешь. Тебя раньше хоть раз посылали на такой срочный выезд? Ты получал такие исчерпывающие инструкции? Что там было? Найти тех, от кого исходил сигнал, и любой ценой доставить с неповрежденными стеками? Что-то вроде этого?

Вопрос повис в воздухе между нами, точно переброшенная веревка, только и ждущая, чтобы ее подхватили.

«Ну давай. Хватай. Достаточно лишь одного слова».

Но пауза затягивалась. Приглашение согласиться, заговорить, уступить и ответить болталось в воздухе, поскрипывая под собственным весом. Дэн плотно сжал губы.

Попробуем еще раз.

– Что-то вроде этого, Дэн?

– Можешь сразу меня убить, – произнес он напряженным голосом.

Я медленно растянул губы в улыбке…

– Я не собираюсь тебя убивать, Дэн.

…и стал ждать ответа.

Как будто у нас и в самом деле есть зеркальный скремблер. Как будто нас нельзя отследить. Как будто мы располагали временем. Верь этому.

Сколько угодно времени.

– Ты не?.. – наконец сказал он.

– Не собираюсь тебя убивать, Дэн. Именно так я и сказал. Я – не – собираюсь – тебя – убивать, – я пожал плечами. – Это было бы слишком просто. Как выключателем щелкнуть. Так легко тебе в корпоративные герои не угодить.

Я увидел, что озадаченность сменяется тревогой.

– И да, на пытки можешь тоже не рассчитывать. Тут я пас. Ну, в смысле, кто там знает, что за софт в тебе установлен, какая сопротивляемость. Слишком грязно, слишком долго, слишком неопределенно. А ответы на свои вопросы я, если что, получу и в другом месте. Как я и говорил, это особое разовое предложение. Ответь на мои вопросы, пока у тебя еще есть такая возможность.

– А не то что?

Почти непробиваемая бравада, но в очередной раз опрокинутые расчеты размыли ее фундамент. Уже дважды ему удавалось подготовить себя к тому, что, как он полагал, на него надвигалось, и оба раза его предположения не оправдывались. Страх в нем пока еле теплился, но постепенно разгорался.

Я передернул плечами:

– А не то я оставлю тебя здесь.

– Что?

– Оставлю здесь. Вот мы с тобой сейчас находимся в Керисетской пустоши. В каком-то заброшенном городишке на месте старых раскопок, я даже не уверен, что у него есть название. На тысячу километров во всех направлениях ничего, кроме пустыни. Я просто оставлю тебя подключенным.

Он заморгал, пытаясь осознать, к чему я клоню. Я снова склонился вперед.

– Ты в системе установления личности и оценки. Она подключена к полевому аккумулятору. Аккумулятора при нынешних установках хватит на десятки лет. На сотни лет виртуального времени. Которое покажется тебе ни хера не виртуальным, а довольно-таки реальным. Будешь тут сидеть и смотреть, как растет пшеница. Если она растет в таком-то простеньком формате. Голод тебе не грозит, жажда тоже, но готов поспорить, что ты сойдешь с ума еще до того, как подойдет к концу первое столетие.

Я опять откинулся на спинку. Дал ему переварить услышанное.

– Или можешь ответить на мои вопросы. Разовое предложение. Ну так как?

Снова наступило молчание, но на этот раз не похожее на прежнее. С минуту я предоставил ему возможность сверлить меня взглядом, после чего пожал плечами и поднялся:

– Возможность у тебя была.

Я почти дошел до двери, когда он наконец раскололся.

– Ладно! – его голос сорвался, словно лопнувшая фортепианная струна. – Ладно, ты добился своего. Добился.

Я подождал, потом взялся за дверную ручку. Его голос стал громче:

– Я сказал, ты добился своего, чувак. Хэнд, чувак. Хэнд. Матиас Хэнд. Это он, он нас послал, хорош уже, чувак. Я все скажу.

Хэнд. Имя, которое вырвалось у него какое-то время назад. По всему было похоже, что он действительно раскололся. Я медленно повернулся обратно.

– Хэнд?

Он судорожно кивнул.

– Матиас Хэнд?

Он поднял голову. По взгляду было видно, как у него что-то сломалось внутри.

– Я могу положиться на твое слово?

– Раз такое дело, то можешь. Твой стек будет доставлен «Мандрейк» в целости и сохранности. Итак. Хэнд.

– Матиас Хэнд. Отдел слияний и поглощений.

– Он твой старший? – я нахмурился. – Начальник отдела?

– Вообще-то нет. Все тактические группы подчиняются главе Службы безопасности, но с начала войны семьдесят пять оперативников были определены под непосредственное командование Хэнда в отдел слияний и поглощений.

– Почему?

– А я, сука, знаю?

– А ты предположи что-нибудь. Это была инициатива Хэнда? Или шло сверху?

Он заколебался:

– Говорят, что Хэнда.

– Как давно он работает на «Мандрейк»?

– Не знаю, – он увидел выражение моего лица. – Блин, да не знаю я. Дольше меня.

– Что у него за репутация?

– Он крут. С ним шутки плохи.

– Ну да, ну да. Как и со всяким другим корпоративным начальничком чуть поболе главы отделения. Они все такие крутые сукины дети. Ты мне расскажи что-нибудь, о чем я сам не могу догадаться.

– Это не просто слова. Два года назад один проектный менеджер из отдела разработок подавал заявление правлению о нарушении Хэндом корпоративной этики…

– Корпоративного чего-о?

– Смейся-смейся. В «Мандрейк» за это можно попасть под стирание, если обвинение подтвердится.

– Но оно не подтвердилось.

Дэн отрицательно качнул головой:

– Хэнд договорился с правлением, никто не знает как. А того менеджера нашли мертвым на заднем сиденье такси, и нутро у него было разворочено, словно внутри что-то взорвалось. Поговаривают, что Хэнд одно время был хунганом в Братстве Карфура на Латимере. Всякая эта вудуистская хрень.

– Вудуистская хрень, – повторил я, больше изображая безразличие, чем чувствуя его.

Религия есть религия, под каким бы соусом ее ни подавали, и, как говорит Куэлл, увлеченность миром иным свидетельствует о неспособности нормально устроиться в мире нашем. Тем не менее Братство Карфура ничем не уступало любым другим серьезным бандам вымогателей, с которыми мне довелось столкнуться на своем скорбном пути, а в их число входили, наряду с прочими, якудза Харлана, религиозная полиция Шарии и, конечно, сам Корпус посланников. Если Матиас Хэнд был экс-карфурцем, он представлял собой нечто посложней и посерьезней среднестатистического корпоративного боевика.

– Ну а помимо «всякой этой вудуистской хрени», что еще о нем говорят?

Дэн пожал плечами:

– Что он умен. Прямо перед войной его отдел заполучил много правительственных контрактов. Из разряда таких, которые мейджоры даже не рассматривали. По слухам, Хэнд заявил правлению, что через год в этот же самый день у них будет место в Картеле. И никто из тех, кого я знаю, не считает это смешным.

– Ну еще бы. Украшать салон такси своими кишками – слишком уж резкий поворот карьеры. Я думаю, нам…

Падаю.

Покидать формат УЛПиО оказалось столь же невеликим удовольствием, как и заходить в него. Как будто под моим стулом распахнулся люк, и я провалился в тоннель, пронизывающий планету насквозь. Море помех надвигалось со всех сторон, пожирая темноту с жадным похрустыванием и терзая все мои органы чувств разом, как резкий отходняк с эмпатина. Когда этому пришел конец и море отступило, подарив новую порцию столь же малоприятных ощущений, я снова вернулся в реальность, обнаружив себя лежащим на кровати головой вниз, со стекающей из угла рта тонкой ниточкой слюны.

– Ты как, Ковач?

Шнайдер.

Я моргнул. После купания в море помех комната показалась неожиданно сумеречной, как будто я слишком долго глядел на солнце.

– Ковач? – на этот раз это был голос Тани Вардани.

Я вытер рот и огляделся. Рядом со мной тихо гудел УЛПиО- аппарат, зеленые цифры замерли на сорока девяти. Вардани и Шнайдер стояли по обе стороны от него, уставившись на меня с почти комической озабоченностью. Расположенная за их спинами лепная пошлятина бордельных апартаментов придавала всей сцене вид дурно срежиссированного фарса. Подняв руку, чтобы снять шлем, я почувствовал, что мои губы начинают кривиться в ухмылке.

– Ну? – Вардани слегка отодвинулась от меня. – Хватит скалиться, рассказывай. Что удалось узнать?

– Достаточно, – ответил я. – Думаю, теперь мы готовы к сделке.

Часть 2

Коммерческие соображения

Всякая программа, политическая или любая другая, имеет свою цену. Всегда интересуйтесь, какова цена и кто будет платить. Иначе те, кто стоит за этой программой, учуют ваше молчание, как болотные пантеры – запах крови, и не успеете вы глазом моргнуть, как счет предъявят именно вам. И вы его можете не потянуть.

Куэллкрист Фальконер.

То, что я уже должна была понять. Том второй

Глава девятая

– Дамы и господа, прошу внимания.

Аукционер деликатно постучала пальцем по гарнитуре микрофона, и громкий «пум-пум» раскатился под сводами зала над нашими головами, подобно приглушенному раскату грома. В соответствии с традицией, она была облачена в некое подобие вакуумного костюма, минус шлем и перчатки, но костюм этот своим фасоном вызывал у меня ассоциации скорее с модными домами Нового Пекина, чем с марсианскими раскопками. Ее голос был приятен, как теплый кофе с несколькими каплями крепкого рома.

– Лот семьдесят семь. Раскопки на Нижнем Данангском поле, недавняя находка. Трехметровый пилон с техноглифами на основании, нанесенными методом лазерной гравировки. Начальная цена – двести тысяч санов.

– Это вряд ли, – Матиас Хэнд отхлебнул чай и лениво поднял взгляд к краю клирингового балкона, где вращалось увеличенное голографическое изображение выставленного лота. – Не сегодня и не с этой чертовой трещиной на втором глифе.

– Ну, всякое бывает, – легко ответил я. – Мало ли в таком месте бродит идиотов, не знающих, куда потратить деньги.

– Что верно, то верно, – он слегка поерзал на сиденье, словно сканируя разрозненную толпу потенциальных покупателей, рассеянных по балкону. – Но я думаю, вы сами увидите, как эта штука уйдет меньше чем за сто двадцать.

– Как скажете.

– Вот так и скажу.

Чеканные черты его европеоидного лица тронула скупая улыбка. Как большинство корпоративных управленцев, он был высоким, привлекательным, но незапоминающимся.

– Мне, конечно, случалось и ошибаться в прошлом. Нечасто. А, отлично, похоже, это наше.

Прибыла еда. Официанта заставили нацепить более дешевую и менее качественную версию костюма аукционера. Несмотря на это, он выгрузил наш заказ с замечательной ловкостью. Мы молча ждали, когда он закончит, и с симметричной осторожностью проводили его взглядами.

– Не ваш? – спросил я.

– Едва ли, – Хэнд подозрительно поворошил палочками содержимое бэнто. – Вообще-то могли бы выбрать и другую кухню. Я имею в виду, война же, а до ближайшего океана больше тысячи километров. Вы правда считаете, что суши были хорошей идеей?

– Я с планеты Харлан. Мы там едим суши.

Мы оба не затрагивали тот факт, что суши-бар располагался в самом центре клирингового балкона, представляя собой прекрасную мишень для снайпера, который в этом просторном помещении мог находиться где угодно. В одной из таких позиций и притаился сейчас Ян Шнайдер с короткоствольным лазерным карабином с закрытым излучателем, глядя через оптический прицел в лицо Матиасу Хэнду. Я не имел представления, сколько других мужчин и женщин в этот момент выцеливали меня.

На голодисплее над нашими головами замерцали оранжевые цифры: начальная цена заскользила вниз и прошла отметку в сто пятьдесят, невзирая на умоляющие ноты в голосе аукционера. Хэнд кивнул в сторону экрана:

– Ну вот. Начался процесс распада, – он приступил к еде. – Не пора ли нам перейти к делу?

– В самом деле, – я перебросил ему через стол цилиндр. – Полагаю, это ваше.

Цилиндр подкатился к Хэнду, и тот остановил его свободной рукой. Сжав стек своими безупречно отманикюренными пальцами, он озадаченно на него уставился.

– Дэн?

Я кивнул.

– Что удалось из него вытрясти?

– Немного. Как вы понимаете, не было времени, учитывая, что при активации виртуальной среды срабатывал трекер, – я пожал плечами. – Он обронил ваше имя, прежде чем понял, что я не мандрейковский психохирург, но потом уже держал рот на замке. Крепкий оказался сукин сын.

Лицо Хэнда приняло скептическое выражение, однако он опустил стек памяти в нагрудный карман без дальнейших комментариев. Положив в рот сасими, он принялся медленно жевать.

– А что, действительно было так уж необходимо убивать их всех? – спросил он наконец.

Я пожал плечами:

– Так теперь делаются дела у нас на севере. Возможно, вы не в курсе. Идет война.

– А, ну да, – казалось, он впервые обратил внимание на мою униформу. – Значит, вы из «Клина». Интересно, как отреагирует Айзек Каррера на новости о вашей вылазке в Лэндфолл. Вы как считаете?

Я снова пожал плечами:

– Офицерам «Клина» предоставляется достаточная свобода действий. Объяснить это, возможно, будет не так-то просто, но я всегда могу сказать, что действовал под прикрытием, проявляя стратегическую инициативу.

– В самом деле?

– Нет. Мои мотивы исключительно личные.

– А если я запишу наш разговор и дам ему прослушать?

– Ну, будучи под прикрытием, я же должен для прикрытия что-нибудь для вас сочинить, не так ли? Таким образом, наша беседа превращается в двойной блеф. Вы не согласны?

Наступила пауза, в течение которой мы непроницаемо смотрели друг на друга через стол, после чего на лице менеджера из «Мандрейк» снова медленно проступила улыбка. Я отметил, что на этот раз она продержалась дольше и была неподдельной.

– Да, – пробормотал он. – Очень изящно. Мои поздравления, лейтенант. Это так складно, что я и сам не знаю, чему верить. Вы же, если на то пошло, и вправду можете работать на «Клин».

– Могу, – улыбнулся я в ответ. – Но, видите ли, какая штука. У вас нет времени этим озадачиваться. Поскольку та же самая информация, что вы получили вчера, находится в режиме необратимого отложенного запуска в пятидесяти разных точках инфопотока Лэндфолла, запрограммированная на мгновенную отправку в каждую корпоративную базу данных Картеля. И отсчет уже идет. На то, чтобы все провернуть, у вас есть примерно месяц. Ну а потом все ваши крупные конкуренты будут знать то, что знаете вы, и некий участок побережья станет похож на бульвар Тачдаун в канун Нового года.

– Потише, – голос Хэнда по-прежнему оставался любезным, но под учтивостью тона внезапно обнаружились стальные ноты. – Мы тут не одни. Если вы собираетесь вести дела с «Мандрейк», вам придется научиться вести себя осмотрительней. Больше никакой конкретики, пожалуйста.

– Хорошо. При условии, что мы понимаем друг друга.

– Думаю, что понимаем.

– Надеюсь, – я добавил металла в голос. – Вы недооценили меня вчера, напустив на нас свою банду громил. Не делайте так больше.

– Даже и в мыслях не…

– Вот и хорошо. Даже и в мыслях этого не допускайте, Хэнд. Потому что вчерашний инцидент с Дэном и его приятелями даже близко не стои́т с теми неприятными событиями, в которых мне приходилось принимать участие за последние полгода на севере. Вы можете считать, что война сейчас от вас далеко, но, если «Мандрейк» снова попытается кинуть меня или моих партнеров, вы получите такой «Клин» в задницу, что у вас собственное дерьмо застрянет в глотке. Так что, мы понимаем друг друга?

Хэнд состроил обиженную мину:

– Да. Вы обозначили свою позицию весьма недвусмысленно. Могу вас заверить, никаких попыток оттереть в сторону вас и ваших партнеров больше предприниматься не будет. При условии, разумеется, что ваши требования будут разумными. Какую посредническую комиссию вы собирались запросить?

– Двадцать миллионов долларов ООН. И не надо на меня так смотреть, Хэнд. Это меньше одной десятой процента того, что в случае успеха выручит с этой сделки «Мандрейк».

Цена на голодисплее, похоже, наконец притормозила на отметке сто девять, и аукционер потихоньку начала двигать ее обратно вверх.

– Хм-м, – Хэнд задумчиво прожевал и проглотил очередной кусок. – Оплата при получении?

– Нет. Авансом, на депозит в «Латимер-сити банк», односторонний перевод, стандартный семичасовой лимит возврата платежа. Номер счета я сообщу позже.

– Довольно дерзко с вашей стороны, лейтенант.

– Будем считать это подстраховкой. Не то чтобы я вам не доверял, Хэнд, но мне будет спокойнее, если я буду знать, что оплата уже проведена. Таким образом, вероятность, что «Мандрейк» пошлет меня в жопу по окончании всего предприятия, будет равна нулю. Вам ничего с этого не выгадать.

Менеджер недобро осклабился:

– Доверие – вещь обоюдная, лейтенант. С какой стати нам с вами рассчитываться прежде, чем проект будет реализован?

– С той стати, что я сейчас просто могу встать из-за этого стола и уйти, а вы останетесь в стороне от самого крупного научно-исследовательского переворота в истории Протектората, – я дал ему переварить сказанное, после чего вколол дозу успокоительного. – Ну хорошо, посмотрите на это вот как. Пока идет война, отсюда мне до денег не добраться, и это гарантирует Директива о чрезвычайных полномочиях. Таким образом, вы расстаетесь с деньгами, но и ко мне они не переходят. Чтобы их получить, мне нужно будет попасть на Латимер. Вот вам и гарантия.

– Так вы еще и на Латимер желаете попасть? – Хэнд поднял бровь. – Двадцать миллионов долларов ООН и межпланетная доставка?

– Не глупите, Хэнд. А вы чего ожидали? Думаете, я буду ошиваться здесь до тех пор, пока Кемп с Картелем не решат наконец, что пора заканчивать воевать и начинать переговоры? У меня не такой большой запас терпения.

– Итак, – Хэнд отложил палочки, переплел пальцы рук и облокотился на стол. – Проверим, правильно ли я понимаю. Сейчас мы выплачиваем вам двадцать миллионов долларов ООН. Это не обсуждается.

Я молча смотрел на него, ожидая продолжения.

– Верно?

– Не волнуйтесь, я прерву, если что-нибудь перепутаете.

По его лицу снова скользнула беглая улыбка:

– Благодарю. Затем, после успешного завершения проекта, мы отправляем пробоем вас и, как я полагаю, ваших партнеров на Латимер. Это все требования?

– Плюс выгрузка.

Хэнд смерил меня странным взглядом. Наверное, он не привык к тому, чтобы переговоры принимали подобный оборот.

– Плюс выгрузка. Здесь будут какие-то особые оговорки?

Я пожал плечами:

– Оболочки высшего качества, разумеется, но нюансы мы можем обсудить и позднее. Индивидуальный заказ не обязателен. Конечно, модели лучшие, но сгодятся и серийные.

– Сгодятся, да? Вот замечательно.

Я почувствовал щекотку зарождающейся где-то в районе живота усмешки и позволил ей всплыть на поверхность:

– Да ладно вам, Хэнд. Это очень выгодная сделка, и вы это знаете.

– С ваших слов. Все не так-то просто, лейтенант. Мы проверили регистрационные записи Лэндфолла за последние пять лет, и в них нет ничего похожего на объект, который вы описали, – он развел руками. – Никаких свидетельств его существования. Можете понять мое положение.

– Могу. Где-то через две минуты вы упустите самый крупный археологический куш за последние пятьсот лет, и произойдет это потому, что в ваших записях нет о нем информации. Если это и есть ваша позиция, Хэнд, я обратился не по адресу.

– Вы хотите сказать, что эту находку не зарегистрировали? Прямо нарушив Хартию?

– Я хочу сказать, что это не имеет значения. Я хочу сказать, что посланные нами файлы выглядели достаточно реалистичными, чтобы вы или ваш ручной ИИ в течение получаса отправили взвод коммандос для полноценной боевой операции. Может, записи были потерты, может, повреждены или украдены. Да чего я вообще это с вами обсуждаю? Будете раскошеливаться, или вы пас?

Наступила тишина. Он был хорош: я до сих пор не мог определить, к чему он склоняется. С тех пор как мы сели за стол, он не позволил себе ни единого искреннего проявления эмоций. Я ждал. Он откинулся на спинку стула и смахнул с колен невидимую пылинку.

– Боюсь, мне понадобится обсудить этот вопрос с коллегами. Я не уполномочен заключать сделки такого масштаба при почти полном отсутствии встречных обязательств. Одно только разрешение на ОЧС-пробой потребует…

– Бред, – сказал я дружелюбно. – Ну да ладно. Обсуждайте. Могу дать вам полчаса.

– Полчаса?

Испуг – лишь крохотная искорка, сверкнувшая в уголках его сузившихся глаз, но она там была, и я почувствовал, как вслед за усмешкой из глубины живота стала подниматься волна удовлетворения, смешанного с подавляемой почти что два года яростью.

«Попался, сучий ты потрох».

– Ага. Тридцать минут. Буду ждать здесь. Я слышал, здесь подают отличный сорбе из зеленого чая.

– Вы шутите.

Я дал ярости слегка прорезаться в голосе:

– Разумеется, я не шучу. Я же вас предупреждал. Не надо недооценивать меня, Хэнд. Либо в течение тридцати минут я получаю ответ, либо я выхожу из этого зала и отправляюсь к другим людям. Может, еще и счет предоставлю оплачивать вам.

Он раздраженно мотнул головой:

– И куда же вы пойдете?

– К «Сатакарн Ю»? «PKN»? – я взмахнул палочками. – Кто знает? Но вы за меня не волнуйтесь. Что-нибудь придумаю. А вы вот будете заняты под завязку, пытаясь объяснить правлению, как это вы упустили такую сделку. Не правда ли?

Матиас Хэнд коротко выдохнул и поднялся. Он выжал из себя вымученную улыбку и одарил меня ею:

– Что ж, хорошо. Я скоро вернусь. Но вам не мешало бы немного поучиться искусству переговоров, лейтенант Ковач.

– Возможно. Как я уже сказал, я слишком долго пробыл на севере.

Я проследил взглядом, как он удаляется, лавируя между потенциальными покупателями на балконе, и почувствовал невольный озноб. Если моей физиономии и впрямь было суждено расплавиться под огнем лазера, скорее всего, это случится именно сейчас.

Практически все мои расчеты были построены на предположении, что правление наделило Хэнда неограниченными полномочиями. «Мандрейк» представлял собой коммерческий эквивалент «Клина Карреры», а значит, предоставлял аналогичную свободу действий людям, занимающим руководящие должности. По сути, только таким образом и может эффективно функционировать любой высокоразвитый организм.

Не ожидайте ничего и будете готовы ко всему. В духе Корпуса снаружи я оставался спокойным и расслабленным, но мой мозг тем временем сновал, как крыса, перебирая каждую мелочь.

Двадцать миллионов по корпоративным понятиям – сумма небольшая, тем паче за такой гарантированный результат, каким он выглядел в моей подаче. И, будем надеяться, предыдущим вечером я достаточно эффектно выступил, чтобы пресечь новые попытки захапать товар бесплатно. Напирал я довольно энергично, но все это в итоге должно было склонить весы в нужную сторону. Для них было логичней заплатить.

«Так ведь, Такеси?»

Мое лицо дернулось.

Если меня подвела хваленая интуиция посланника, если менеджеры в «Мандрейк», вопреки ожиданиям, сидят на более коротком поводке, чем я предполагал, и если Хэнду не удастся получить добро на сделку, он может все-таки взять и пойти напролом. Начав с моего убийства с последующим переоблачением в конструкт для допросов. И, если гипотетические корпоративные снайперы решат меня сейчас уложить, Шнайдер и Вардани мало что смогут сделать, кроме как ретироваться и залечь на дно.

«Не ожидайте ничего и…»

И залегать они на этом дне смогут недолго. Хэнд об этом позаботится.

«Не…»

Достигать состояния безмятежности на Санкции IV становилось все труднее.

«Сучья война».

И в этот момент Матиас Хэнд появился снова. Он шел, лавируя в людском потоке, с тенью улыбки на губах и решением, читающимся в каждом шаге так отчетливо, как если бы оно было написано на рекламном щите. Над его головой на голодисплее с вращающимся марсианским пилоном застыли оранжевые цифры, а затем окрасились в кроваво-красный. Цвет окончания торга. Сто двадцать три тысячи семьсот санов.

Продано.

Глава десятая

Дангрек.

Берег, съежившийся под натиском холодного седого моря; исхлестанные дождями и ветрами гранитные холмы, поросшие чахлой растительностью; несколько разрозненных участков леса. Чем выше, тем меньше оставалось на земле этих зеленых одежек, и их место занимали лишайник и голая горная порода. В десяти километрах от берега земля обнажалась до костей – там, где глазам представали осыпавшиеся утесы и каньоны древней горной цепи, хребта Дангрека. Лучи предвечернего солнца копьями пронзали лоскуты облаков, застрявшие на тех немногих зубьях, которыми еще мог похвастаться ландшафт, и окрашивали море в цвет грязной ртути.

Легкий бриз, налетевший с океана, добродушно похлопал нас по щекам. Шнайдер бросил взгляд на руки и, не увидев на них мурашек, нахмурился. Он был без куртки, в одной только надетой утром футболке с изображением Лапине.

– Тут должно быть холоднее, – сказал он.

– Тут к тому же все должно быть усеяно останками мертвых коммандос «Клина», Ян, – обогнув его, я подошел к Матиасу Хэнду, который стоял, засунув руки в карманы своего топ-менеджерского костюмчика, и смотрел в небо, будто ожидая дождя. – Стоковая модель, так? Сохраненная копия, без обновления в реальном времени?

– Пока без, – Хэнд перевел взгляд на мое лицо. – Вообще говоря, эту модель разработал военный ИИ. Климатические протоколы еще не подключены. Она пока довольно примитивная, но для того, чтобы сориентироваться на местности…

Он выжидательно посмотрел на Таню Вардани, которая стояла к нам спиной, созерцая поросшие травой холмы. Она, не оборачиваясь, кивнула:

– Сойдет, – сказала она сдержанно. – Думаю, ВИИ немного упустил.

– В таком случае, полагаю, вы сможете показать, где находится то, что мы ищем.

Ответом было такое долгое и мертвое молчание, что я уже начал гадать, не закончилось ли действие моего интенсивного курса терапии. Но тут археолог повернулась к нам:

– Да, – еще одна пауза. – Конечно. Сюда.

Она двинулась вперед. Ее шаг был широк, полы куртки развевались по ветру. Я обменялся взглядом с Хэндом, который пожал плечами в безукоризненно пошитом костюме и жестом руки изобразил галантное «после вас». Шнайдер уже шел за археологом, так что нам оставалось только последовать за ними. Я пропустил Хэнда вперед и забавлялся, наблюдая, как он оскальзывается на склоне в своих не подходящих случаю офисных туфлях.

Через сотню метров Вардани обнаружила узкую тропинку, протоптанную каким-то травоядным животным, и зашагала по ней к берегу. Ветер не отставал, колыхал длинную траву и заставлял паучьи розы сонно и уступчиво кивать жесткими бутонами. Сквозь рваную пелену облаков просвечивало безмятежно-серое небо.

Мне было трудно увязать эту картину с тем, что осталось в памяти от последнего посещения Северного предела. Пейзаж был тем же – на тысячу километров в обе стороны береговой линии, – вот только все вокруг было залито кровью и рабочими жидкостями из гидравлических систем мертвых военных машин. Я помнил свежие гранитные раны на боках холмов, шрапнель и выжженную траву, и смертоносный залп протонных пушек над нашими головами. А еще я помнил крики…

Мы достигли вершины последнего ряда холмов, закрывавших береговую линию, и окинули взглядом цепочку каменных мысов, которые, накренившись, сползали в море, словно тонущие авианосцы. В нешироких мелководных заливах, зажатых между этими искривленными пальцами суши, блестел бирюзовый песок. Чуть дальше из воды выступали отдельные островки и рифы, а берег дугой загибался к востоку, где…

Я остановился и прищурился. На восточном конце длинной береговой линии ткань виртуального полотна словно расползлась, обнажив фрагмент серого расфокуса, похожего на пласт старой стальной ваты. Время от времени серое озарялось изнутри неяркими красными вспышками.

– Хэнд, это что такое?

– «Это»? – он посмотрел, куда я показывал. – А, это. Серая зона.

– Это я вижу, – Вардани и Шнайдер тоже остановились и стали всматриваться. – Что она там делает?

Но та часть меня, что еще совсем недавно заныривала в темноту и зеленую паутину голокарт и геолокационных моделей Карреры, уже начинала понимать, каким будет ответ. Я чувствовал, как крупицы истины ссыпаются по желобкам и изгибам моего сознания, подобно мелкой крошке, предваряющей большой камнепад.

Таня Вардани на мгновение опередила меня.

– Это Заубервиль, – произнесла она безо всякого выражения. – Так ведь?

Хэнд обладал достаточно хорошими манерами, чтобы изобразить смущение:

– Все верно, госпожа Вардани. ВИИ предполагает пятидесятипроцентную вероятность того, что в течение ближайших двух недель Заубервиль будет подвергнут тактической ликвидации.

В воздухе повеяло зловещим холодком, и взгляд, которым обменялись мы со Шнайдером и Вардани, походил на электрический разряд. Население Заубервиля составляло сто двадцать тысяч человек.

– Каким образом? – спросил я.

Хэнд пожал плечами:

– Зависит от того, кто это сделает. Если Картель, они, вероятнее всего, используют одну из своих орбитальных протонных пушек. Что довольно аккуратно и не доставит неудобства вашим друзьям из «Клина», если они уже успели пробиться настолько далеко. Если за дело возьмется Кемп, процесс будет не столь изящен и не столь аккуратен.

– Тактический ядерный удар, – бесцветно произнес Шнайдер. – Средство доставки – система «Мародер».

– Ну, ничего другого у него нет, – снова пожал плечами Хэнд. – И, говоря начистоту, если делать это придется ему, он в любом случае не захочет заботиться об аккуратности. Так как он будет отступать, то постарается растянуть зону заражения на весь полуостров, чтобы не дать его занять Картелю.

Я кивнул:

– Да, пожалуй. С Ивенфоллом он поступил именно так.

– Мудак долбанутый, – сказал Шнайдер, обращаясь, по всей видимости, к небу.

Таня Вардани промолчала, но выглядела при этом так, будто пыталась достать языком застрявший между зубов кусок мяса.

– Итак, – произнес Хэнд с наигранной оживленностью. – Госпожа Вардани, вы, кажется, собирались нам кое-что показать.

Вардани отвернулась.

– Это на берегу, внизу, – сказала она.

Тропинка, по которой мы шли, огибала один из заливов и заканчивалась на небольшом скальном выступе, с края которого на затененный бледно-голубой песок сыпалось каменное крошево. Вардани спрыгнула вниз, натренированным движением согнув ноги в коленях при приземлении, и побрела вперед – туда, где камни были крупнее, а скальные выступы нависали над головами на высоте, превышавшей человеческий рост впятеро. Я последовал за Таней, с профессиональным беспокойством то и дело оглядываясь на холмы, возвышавшиеся за нашими спинами. Горные склоны сужались, формируя длинный треугольный альков размером с причальную палубу госпиталя, где я впервые увидел Шнайдера. Альков был почти доверху завален огромными валунами и мелкими осколками породы.

Вардани остановилась, и мы столпились вокруг нее. Она застыла перед завалом, как разведчик в дозоре.

– Здесь, – кивком указала она. – Мы спрятали его тут.

– Спрятали? – Матиас Хэнд оглядел нас по очереди с выражением, которое в других обстоятельствах могло бы показаться комичным. – Как это?

Шнайдер жестом указал на груду обломков возле одной из каменных стен:

– Глаза разуй, чувак. Как ты думаешь?

– Взорвали?

– Просверлили отверстия и заложили взрывчатку, – объяснил Шнайдер с видимым удовольствием. – На два метра вглубь, по самую верхушечку. Видел бы ты, как шарахнуло.

– Вы… – слова выпадали изо рта Хэнда с таким трудом, словно он только учился их выговаривать, – взорвали… артефакт?

– Ой, ну ради бога, Хэнд, – Вардани не скрывала раздражения. – А где, вы полагаете, мы этот сучий артефакт вообще нашли? Пятьдесят тысяч лет назад на него обрушилась целая скала, а когда мы его откопали, он по-прежнему был в рабочем состоянии. Это же вам не глиняный горшок – это гипертехнологическое оборудование. Сконструировано на совесть.

– Будем надеяться, вы правы, – Хэнд обошел завал по краю, заглядывая в каждую широкую щель. – Потому что «Мандрейк» не станет платить двадцать миллионов долларов ООН за испорченный товар.

– А что вызвало обвал? – спросил я внезапно.

Шнайдер с ухмылкой обернулся:

– Я же сказал, чувак. Просверлили…

– Нет, – сказал я, глядя на Таню Вардани. – Я имею в виду – изначально. Эти скалы – одни из древнейших на планете. На Пределе очень долго не было никакой серьезной геологической активности, больше пятидесяти тысяч лет. И море уж точно тут ни при чем, поскольку это бы означало, что весь этот берег образовался в результате обвала. Тогда получается, марсиане проводили строительные работы под водой, а с какой бы стати им это делать? Так что же тут произошло пятьдесят тысяч лет назад?

– Да, Таня, – энергично закивал Шнайдер. – Ты же этот орешек так и не расколола, а? Ну, в смысле, мы об этом говорили, но…

– Хороший вопрос, – Матиас Хэнд прервал свои исследования и снова подошел к нам. – Как вы это можете объяснить, госпожа Вардани?

Археолог обвела взглядом троицу окруживших ее мужчин и выдавила из себя смешок:

– Ну, могу вас уверить, что я этого не делала.

Осознав, что мы невольно взяли ее в кольцо, я разорвал его, присев на плоскую каменную плиту:

– Да уж, нельзя не признать, что это случилось задолго до вашего первого появления здесь. Но раскопки заняли не один месяц. У тебя же должны были появиться какие-то предположения.

– Да, Таня, расскажи им об утечке.

– Утечке? – с сомнением в голосе переспросил Хэнд.

Вардани наградила Шнайдера сердитым взглядом. Она тоже подыскала себе камень поудобнее, села, выудила из куртки сигареты, подозрительно похожие на те, что я купил сегодняшним утром. «Лэндфолл лайтс» – практически лучшее, что можно получить за деньги после того, как была запрещена продажа сигар «Индиго-сити». Вытряхнув сигарету, Вардани размяла ее в пальцах и нахмурилась.

– Слушайте, – произнесла она наконец. – Этот портал превосходит все наши технологии примерно настолько, насколько подводная лодка превосходит каноэ. Мы знаем его предназначение – по крайней мере, одно из его предназначений. К сожалению, мы не имеем ни малейшего представления о его устройстве. Так что я могу только строить догадки.

Не дождавшись возражений, она перевела взгляд с сигареты на нас и вздохнула.

– Ну хорошо. Сколько обычно длится сессия гиперсвязи с большой нагрузкой? Я имею в виду серьезный групповой ОЧС-пробой. Секунд тридцать примерно? Максимум минуту? А установка и поддержание такой гиперсвязи потребует полной мощности наших лучших конверсионных реакторов.

Она сунула в рот сигарету и прикурила от полоски на пачке. По ветру потянулась ленточка дыма.

– Итак. Когда мы в прошлый раз открыли портал, то увидели место, куда он ведет. Стабильное изображение, несколько метров в диаметре, поддерживаемое бесконечно долго. Что в отношении гиперсвязи подразумевает бесконечную стабильную передачу данных, составляющих данное изображение, включая фотонный эквивалент каждой звезды в звездном поле и их координаты, посекундное обновление в реальном времени на протяжении всей работы портала. В нашем случае – два дня. Около сорока часов, то есть две тысячи четыреста минут. В две с половиной тысячи раз дольше самого долгого пробоя, который мы способны осуществить. И нет никаких оснований предполагать, что портал когда-либо выходил из режима ожидания. Улавливаете, к чему я веду?

– Огромные затраты энергии, – нетерпеливо ответил Хэнд. – Так что насчет утечки?

– Ну, я пытаюсь представить, какого рода сбой может произойти в подобной системе. При достаточно долгой передаче любого сигнала рано или поздно возникнут помехи. Такова неизбежная реальность царящего в космосе хаоса. Мы знаем, что это происходит при радиотрансляции, но пока не наблюдали ничего подобного при гиперсвязи.

– Может быть, это потому, госпожа Вардани, что в гиперпространстве нет помех. Как и написано в учебниках.

– Ну да, может быть, – Вардани равнодушно выдохнула дым в сторону Хэнда. – А может быть, это потому, что нам пока везло. С точки зрения статистики это было бы неудивительно. Мы занимаемся этим меньше пяти столетий, и средняя протяженность наших сессий не превышает нескольких секунд, что в общей сложности составляет не очень-то много времени. Но если марсиане поддерживали во включенном состоянии такие порталы на регулярной основе, суммарное время их сессий на порядки больше нашего; а притом что гипертехнология насчитывала у них тысячелетнюю историю, можно ожидать, что время от времени случалась накладка. Проблема в том, что при тех уровнях энергетических затрат, о которых идет речь, накладка, которая вылезет из данного портала, может запросто расколоть эту планету.

– Упс.

Археолог бросила в мою сторону взгляд не менее уничижительный, чем дым, выпущенный в лицо Хэнду с его познаниями из курса школьной физики, утвержденного Протекторатом.

– Да уж, – сказала Вардани ядовито. – Упс. Пойдем дальше. Марсиане были не идиоты. Если их технология имела подобную уязвимость, они должны были предусмотреть предохранитель. Что-нибудь вроде автовыключателя.

Я кивнул:

– Чтобы портал вырубался при резком выбросе…

– И сам себя при этом погребал под пятью сотнями тонн горной породы? В качестве меры безопасности это, да простит меня госпожа Вардани, слегка непродуктивно.

Археолог досадливо махнула рукой:

– Я не говорю, что это было запланированным сценарием. Но если выброс энергии был слишком велик, автовыключатель мог среагировать недостаточно быстро, чтобы успеть его скомпенсировать.

– Или же, – живо добавил Шнайдер, – в портал угодил микрометеорит. Это была моя теория. В конце концов, эта штуковина ведет в дальний космос. Трудно сказать, что в нее рано или поздно могло запорхнуть, так ведь?

– Мы это уже обсуждали, Ян, – в голосе Вардани по-прежнему слышалось раздражение, но теперь к нему прибавилась еще и досада, оставшаяся от затяжного спора. – Это не…

– Это возможно, ясно?

– Да. Только маловероятно, – она повернулась от Шнайдера ко мне. – Утверждать наверняка не могу – многие глифы мне абсолютно незнакомы, да и разобрать их было нелегко, – но я более-менее уверена, что портал оснащен системой экстренного торможения. Ни один объект, превышающий определенный скоростной предел, сквозь него не пройдет.

– Стопроцентной уверенности у тебя в этом нет, – надулся Шнайдер. – Ты сама сказала, что не…

– Да, но это логично, Ян. Никто не строит дверь в глубокий космос, не озаботившись защитой от всего того, с чем там можно столкнуться.

– Ой, да ладно, Таня, а как же…

– Лейтенант Ковач, – громко произнес Хэнд. – Не могли бы вы спуститься со мной к берегу? Если не возражаете, мне хотелось бы услышать мнение военного о прилегающем участке местности.

– Да, конечно.

Оставив Вардани и Шнайдера препираться посреди груды камней, мы зашагали по окрашенному в голубые тона песку в темпе, который задавали туфли Хэнда. Поначалу мы оба молчали, и единственными звуками были тихое поскрипывание песка под ногами и ленивое шуршание прибоя. Затем Хэнд неожиданно произнес:

– Незаурядная женщина.

Я хмыкнул.

– Я к тому, что пройти правительственные лагеря для интернированных, не получив при этом серьезных психических травм, само по себе требует гигантской силы воли. И практически без передышки сразу взяться за нелегкий труд декодирования техноглифов…

– С ней будет все в порядке, – коротко ответил я.

– Да, не сомневаюсь, – деликатная пауза. – Несложно понять, отчего Шнайдер испытывает к ней такие сильные чувства.

– Это, по-моему, в прошлом.

– Вот как?

В его тоне прозвучала еле уловимая нота иронии. Я искоса посмотрел на него, но лицо Матиаса оставалось непроницаемым, а взгляд был устремлен в море.

– Так что там насчет мнения военного, Хэнд?

– А, да, – менеджер «Мандрейк» остановился в нескольких шагах от мелкой ряби, которая на Санкции IV считалась за волны, и, повернувшись к ним спиной, указал на вздымающиеся позади нас холмы. – Я, конечно, не солдат, но осмелюсь предположить, что это не самая идеальная позиция.

– В точку, – я обвел берег взглядом, безуспешно пытаясь обнаружить хоть что-то обнадеживающее. – Спустившись сюда, мы превратимся в легкую мишень для любого, засевшего на высотах с оружием хоть на толику получше заостренной палки. Весь участок отсюда до холмов простреливается на ура.

– Да еще и море.

– Да еще и море, – отозвался я мрачным эхом. – Мы прекрасная цель для любого десантного судна. Чем бы мы ни собирались тут заниматься, понадобится небольшая армия, чтобы прикрывать нас во время этих занятий. Если только не обойтись чисто разведывательной операцией. Прилетели, сфотографировали, улетели.

– Хм-м, – Матиас Хэнд присел на корточки и задумчиво уставился на море. – Я тут пообщался с юристами.

– Продезинфицироваться потом не забыли?

– По нормам корпоративного права собственность на любой объект, находящийся за пределами орбитального пространства, закрепляется только после размещения стопроцентно функционирующего заявочного буя в километровом радиусе от данного объекта. Обойти этот пункт не получится, мы проверили. Если с другой стороны портала находится звездолет, нам придется войти в портал и поставить навигационный буй. А исходя из слов госпожи Вардани, это займет какое-то время.

Я пожал плечами:

– Ну, значит, небольшая армия.

– Небольшая армия привлечет немало внимания. Она будет выпирать из дисплеев спутникового слежения, как грудь голошлюхи. А мы не можем себе этого позволить, не правда ли?

– Грудь голошлюхи? Ну не знаю, разве пластические хирурги так много берут?

Хэнд вздернул голову, чтобы взглянуть на меня, после чего невольно усмехнулся:

– Весьма забавно. Благодарю вас. Мы не можем позволить, чтобы нас засекли спутники, не правда ли?

– Только если вам не нужен эксклюзив.

– Я думаю, это само собой разумеется, лейтенант, – Хэнд опустил руку и рассеянно провел пальцем по бороздке на песке. – Итак. Все должно быть аккуратно, компактно и не создавать слишком много шума. Что, в свою очередь, означает, что местность во время нашего визита должна быть свободна от оперативного состава.

– Да, если мы хотим вернуться живыми.

– Да.

Хэнд неожиданно покачнулся и сел на песок. Положив руки на колени, он, казалось, начал что-то сосредоточенно высматривать на горизонте. В своем темном костюме и с белым воротничком-бабочкой он словно сошел с наброска какого-нибудь представителя миллспортской абсурдистской школы.

– Скажите, лейтенант, – проговорил он наконец. – С допущением, что нам удастся расчистить полуостров, каков с вашей профессиональной точки зрения минимальный состав команды, необходимой для этого предприятия? Каким наименьшим числом мы можем обойтись?

Я обдумал его вопрос:

– При условии, что они хороши. Элита из спецподразделений, а не рядовой планктон. Скажем, шестеро. Пятеро, если взять Шнайдера пилотом.

– Ну, он и не производит впечатления человека, который станет ждать в сторонке, пока мы присматриваем за его инвестициями.

– Да, не станет.

– Вы упомянули спецподразделения. Речь идет о каких-то конкретных навыках?

– Да не особенно. Возможно, пригодится взрывник. Каменный завал выглядит довольно крепким орешком. И не помешает, если парочка из них окажется пилотами, на случай если что-нибудь случится со Шнайдером.

Хэнд повернул ко мне голову:

– А что, есть такая вероятность?

– Кто знает? – пожал плечами я. – Жить вообще вредно.

– Не спорю, – взгляд Хэнда вернулся к морю, туда, где над горизонтом виднелось серое пятно нерешенной судьбы Заубервиля. – Я так полагаю, подбором людей вы захотите заняться самостоятельно?

– Нет, можете заниматься вы. Но я хочу присутствовать при самом процессе, и я хочу право вето на любого отобранного вами кандидата. У вас есть идеи, где можно найти полдюжины спецов, готовых записаться в добровольцы? Не вызывая ни у кого подозрений, я имею в виду.

На мгновение мне показалось, что он меня не услышал, полностью растворившись в созерцании. Потом он слегка шевельнулся, и углы его рта тронула улыбка.

– В эти смутные времена, – пробормотал он тихо, будто разговаривал сам с собой, – несложно отыскать солдат, которых никто не хватится.

– Рад это слышать.

Он снова поднял на меня глаза. Улыбка еще не успела исчезнуть с его лица.

– Вас это задевает, Ковач?

– Вы полагаете, я бы достиг звания лейтенанта «Клина Карреры», если бы меня было так легко задеть?

– Я не знаю, – Хэнд снова повернулся к горизонту. – Пока вы полны сюрпризов. И, насколько мне известно, обычно чрезвычайные посланники – настоящие мастера адаптивного камуфляжа.

Вот, значит, как.

Меньше двух суток со времени нашей встречи в аукционном зале, а Хэнд уже успел проникнуть в базу данных «Клина» и взломать ту защиту, под которой находилось мое прошлое чрезвычайного посланника. И сейчас он просто давал мне об этом знать.

Я опустился на голубеющий песок рядом с ним и, выбрав подходящую точку на горизонте, в свою очередь устремил взгляд вдаль.

– Я больше не состою в Корпусе.

– Да. Я так и понял, – он не смотрел на меня. – Больше не в Корпусе, больше не в «Клине Карреры». Ваше нежелание принадлежать к группе граничит с патологией, лейтенант.

– Да почему же «граничит»?

– А. Вижу, что ваше происхождение с Харлана дает о себе знать. Порочная природа толпы – так, кажется, формулирует это Куэлл?

– Я не куэллист, Хэнд.

– Ну разумеется, – похоже, разговор доставлял ему удовольствие. – Это же подразумевает принадлежность к группе. Скажите-ка, Ковач, вы меня ненавидите?

– Пока еще нет.

– Правда? Вы меня удивляете.

– Ну я же полон сюрпризов.

– Вы в самом деле не испытываете ко мне никакой враждебности после той небольшой стычки с Дэном и его командой.

Я опять пожал плечами:

– Это же у них появились в теле новые вентиляционные отверстия, а не у меня.

– Но это же я их послал.

– Что свидетельствует о недостатке воображения, – я вздохнул. – Слушайте, Хэнд. Я знал, что кто-нибудь в «Мандрейк» вышлет команду, потому что так работают подобные организации. Предложение, которое мы вам отправили, было практически подначкой, приглашением пожаловать по наши души. Мы могли проявить бо́льшую осторожность, избрать не такой прямой подход, но у нас не хватало времени. Так что я помахал рыбным пирогом перед носом местного хулигана и в итоге ввязался в драку. Испытывать к вам ненависть – все равно что испытывать ненависть к кулакам хулигана из-за удара, от которого удалось увернуться. Я добился, чего хотел, и вот мы с вами тут сидим беседуем. Я не питаю ненависти лично к вам, потому что вы пока не дали мне повода.

– Но вы ненавидите «Мандрейк».

Я покачал головой:

– У меня не хватает пыла на то, чтобы ненавидеть корпорации, Хэнд. Меня на всех них не хватит. Кроме того, как говорит Куэлл, «если вскрыть прогнившее сердце корпорации, что оттуда хлынет?»

– Люди.

– Правильно. Люди. Это всё люди. Люди с их мудацким желанием объединяться в группы. Покажите мне человека, принимающего решения, который создал мне проблемы, и я сделаю все, чтобы его стек превратился в пшик. Покажите мне группу людей, общая цель которых – создавать для меня проблемы, и я уничтожу каждого из них, если смогу. Но не ждите, что я стану тратить время и силы на абстрактную ненависть.

– До чего взвешенный подход.

– Ваше правительство назвало бы это антисоциальным расстройством и упекло бы меня в лагерь.

Хэнд скривил угол рта:

– Это не мое правительство. Мы нянчимся с этими клоунами до тех пор, пока не уймется Кемп.

– С чего брать на себя такой труд? Почему бы не иметь дело напрямую с Кемпом?

Я не смотрел на Хэнда, но мне почудилось, что из-за моих слов он на секунду отвернулся. Прошло какое-то время, прежде чем менеджер смог сформулировать удовлетворяющий его ответ.

– Кемп – это борец за правое дело, – произнес наконец Хэнд. – И набрал таких же людей. А борцы за правое дело обычно начинают проявлять здравый смысл, только если их приколотить к нему гвоздями. Прежде чем удастся усадить за стол переговоров кемпистов, над ними придется одержать победу, кровавую и безоговорочную.

Я усмехнулся:

– Значит, вы все-таки пытались.

– Я этого не говорил.

– Нет. Не говорили.

Отыскав в песке фиолетовый камешек, я бросил его в ленивую рябь, колыхавшуюся перед нами. Пора менять тему.

– А еще вы не говорили, где планируете набрать спецов в команду сопровождения.

– Угадайте.

– На Рынке душ?

– Имеете что-нибудь против?

Я покачал головой, но почувствовал, как в груди под внешним спокойствием что-то вспыхнуло, какие-то упрямые угольки.

– Кстати, – Хэнд развернулся всем корпусом, чтобы окинуть взглядом завал. – У меня есть альтернативное объяснение этому камнепаду.

– Не купились, стало быть, на версию с микрометеоритом?

– Я склоняюсь к тому, чтобы поверить в предположение госпожи Вардани насчет экстренного торможения. Оно выглядит логичным. Как – за одним исключением – и ее теория автовыключателя.

– А в чем исключение?

– В том, что если бы такая развитая раса, как марсиане, позаботилась об автовыключателе, то он бы работал как надо. Безо всякой утечки.

– Согласен.

– Итак, вопрос остается. Почему пятьдесят тысяч лет назад обрушился этот утес? Или, скорее, почему его обрушили?

Я пошарил вокруг себя в поисках нового камешка:

– Угу, я тоже об этом задумывался.

– Открытая дверь, ведущая в любую точку на межпланетном, возможно, даже межзвездном расстоянии. Это опасно как теоретически, так и практически. Невозможно предугадать, что может пройти через такую дверь. Призраки, представители чуждого разума, чудища с полуметровыми клыками, – он покосился на меня. – Может, даже куэллисты.

Я отыскал за спиной второй камешек, побольше первого.

– Да, это и впрямь было бы фигово, – согласился я, зашвыривая находку подальше в море. – Конец цивилизации в ее нынешнем виде.

– Именно. Что, безусловно, приняли во внимание марсиане и против чего обеспечили защиту. Наряду с экстренным торможением и автовыключателем они, предположительно, должны были иметь и систему противодействия клыкастым чудищам.

Хэнд извлек откуда-то собственный камешек и запустил им в море. Из положения сидя это был хороший бросок, но волны получились все же не такие эффектные, как от моего последнего камня. Нейрохимию образца «Клина» трудно переплюнуть. Хэнд разочарованно крякнул.

– Ничего себе системка предохранения, – сказал я. – Похоронить свой портал под миллионами тонн скальной породы.

– Да уж, – он по-прежнему хмурился, глядя в точку, куда упал его камень, и наблюдая, как накладываются друг на друга круги на воде. – Трудно не задаться вопросом, чему же такому они пытались преградить путь, не правда ли?

Глава одиннадцатая

– Тебе он нравится, правильно я понимаю?

Это было обвинение, открыто предъявленное в тусклом свечении иллюминиевой барной стойки… Из динамиков, расположенных совсем не так высоко над нашими головами, как хотелось бы, лилась раздражающе приторная музыка. Под моим локтем примостился, точно большой жук в коме, персональный резонансный скремблер, с которым мы не расставались по настоянию «Мандрейк»; судя по зеленому индикатору, он прекрасно работал, но, очевидно, не умел блокировать внешний шум. Какая жалость.

– Кто нравится? – спросил я, повернувшись к Вардани.

– Хорош тупить, Ковач. Эта жидкая струйка отработанного тосола в костюмчике. Вы с ним скорешились по самые гланды.

Я почувствовал, что углы моего рта тронула улыбка. Если в ходе былого совместного времяпровождения археологические лекции Тани повлияли на речевые обороты Шнайдера, то и вклад пилота в Танин лексикон, похоже, был не меньшим.

– Он наш спонсор, Вардани. Как мне с ним, по-твоему, себя вести? Плевать ему в лицо каждые десять минут, чтобы напоминать о нашем моральном превосходстве? – я со значением потянул за нашивку «Клина» на рукаве формы. – Я наемный убийца, Шнайдер – дезертир, а ты, есть у тебя за душой грешки или нет, вместе с нами замешана в продаже крупнейшей археологической находки тысячелетия за билет с этой планеты и пожизненный пропуск в развлекательные парки правящей элиты Латимер-сити.

Она передернулась:

– Он пытался нас убить.

– Ну, учитывая, чем это кончилось, я склонен простить ему эту оплошность. Это Дэну с его командой сто́ит обижаться.

Шнайдер рассмеялся, но под ледяным взглядом Вардани его смех тут же оборвался.

– Вот именно. Послал людей умирать, а потом заключил сделку с человеком, который их угробил. Говна кусок.

– Если худшим, что сделал в своей жизни Хэнд, будут восемь человек, отправленных на смерть, – сказал я жестче, чем намеревался, – то он окажется намного чище меня. Как и любого другого офицера из тех, с кем мне довелось встречаться в последнее время.

– Видишь. Ты его защищаешь. Используешь ненависть к себе, чтобы снять его с крючка и не затрудняться моральным осуждением.

Пристально посмотрев на археолога, я осушил стопку и отставил ее в сторону с преувеличенной осторожностью.

– Я с пониманием отношусь к тому, – произнес я ровным голосом, – что тебе недавно пришлось через многое пройти, Вардани. Это тебя слегка извиняет. Но тебя никто не назначал в эксперты по тому, что у меня в голове, и я бы предпочел, чтобы ты засунула свою любительскую психохирургию себе в жопу. Лады?

Губы Вардани сжались в тонкую линию:

– Факт остается ф…

– Ребят, – взяв бутылку рома, Шнайдер потянулся ко мне через сидящую между нами Вардани и наполнил мой стакан. – Ребят, мы же собирались отметить успех. Если у вас боевое настроение, езжайте на север, там это ценится. А здесь и сейчас я хочу отпраздновать то, что мне больше никогда воевать не придется, и нечего портить малину. Таня, давай-ка…

Он попытался подлить ей рому, но она оттолкнула бутылку ребром ладони и посмотрела на него с таким презрением, что я содрогнулся.

– Это все, что для тебя важно, Ян, да? – сказала она негромко. – Свинтить подальше с наваром покрупнее. Быстрый, легкий, короткий путь наверх. Пролеживать бока у бассейна. Что с тобой случилось, Ян? У тебя, конечно, всегда душа была мелковата, но…

Она беспомощно махнула рукой.

– Спасибо, Таня, – Шнайдер залпом опорожнил стопку, а когда опустил, на его лице появилась злая усмешка. – Ты права, я вел себя как последний эгоист. Надо было подольше повоевать у Кемпа. В конце концов, что такого страшного могло случиться?

– Не будь ребенком.

– Нет, правда, у меня прям все в голове теперь прояснилось. Пошли, Такеси, скажем Хэнду, что передумали. Рванем все на фронт, это ж куда важнее, – он наставил палец на Вардани. – Ну а ты. Ты можешь валить обратно в лагерь, из которого мы тебя вытащили, и продолжать там благородно страдать.

– Вы меня вытащили из лагеря, потому что я вам была нужна, Ян, так что не надо ломать комедию.

Раскрытая ладонь Шнайдера уже была на полпути, прежде чем я осознал, что он собирается ударить Вардани. Моей усиленной нейрохимией реакции хватило, чтобы успеть перехватить его руку, но из-за того, что Таня сидела между нами, я при рывке сбил ее со стула плечом. Она вскрикнула. Ее стакан опрокинулся, содержимое расплескалось по стойке.

– Завязывай, – сказал я Шнайдеру спокойно.

Одной рукой я прижал его предплечье к стойке, вторую, сжатую в кулак, поднял для удара. Наши лица были так близко друг к другу, что я мог видеть выступившие на его глазах слезы.

– Ты вроде говорил, что больше не хочешь воевать.

– Угу.

Голос Шнайдера звучал глухо. Он прочистил горло:

– Угу, больше не хочу.

Его мышцы расслабились, и я отпустил его руку. Обернувшись, я увидел, что Вардани встает с пола, одновременно поднимая упавший табурет. Несколько посетителей, вскочивших из-за столиков, неуверенно смотрели в нашу сторону. Я по очереди встретился с каждым из них взглядом, и они поспешно расселись по местам. Девушка-морпех с большими участками пересаженной кожи на лице, стоявшая в углу, продержалась дольше других, но наконец села и она, не решившись связываться с клиновцем. Я скорее почувствовал, чем увидел, как бармен позади меня вытирает со стойки разлитую выпивку Тани. Я оперся на свежевытертую поверхность.

– Я думаю, нам всем стоит успокоиться. Согласны?

– Я-то не возражаю, – археолог поставила табурет на место. – Это же ты меня отправил в партер. Вместе со своим спарринг-партнером.

Шнайдер схватил бутылку и налил себе новую порцию. Выпив, он ткнул пустой стопкой в сторону Вардани.

– Ты спрашивала, что со мной случилось, Таня?

– У меня смутное предчувствие, что ты меня сейчас просветишь.

– Тебе правда интересно? Я видел, как шестилетняя девочка умирает от осколочных ранений. Осколочных ранений, которые нанес ей я, потому что она пряталась в автоматизированном бункере, куда я вкатил сучьи гранаты, – он сморгнул и нацедил в стакан еще немного рома. – И видеть что-то подобное еще хоть раз в своей жизни мне на хер не всралось. Я пас, чего бы мне это ни стоило. Каким бы мелким я не казался. Это так, к твоему сраному сведению.

Он уставился на нас, пару секунд переводя глаза с лица Тани на мое, словно действительно не мог вспомнить, кто мы такие. Потом встал, практически не шатаясь, дошагал до двери и вышел. Его последняя невыпитая порция осталась стоять на слабо освещенной стойке.

– Черт, – произнесла Вардани, прерывая молчание, которое осталось после Шнайдера в придачу к напитку. Она вглядывалась в собственный пустой стакан так, будто пыталась найти на дне спасательный люк.

– Да уж, – в этот раз облегчать ей задачу я не собирался.

– Думаешь, мне стоит его догнать?

– Нет, думаю, не стоит.

Она отставила стакан и принялась шарить в карманах. Достав пачку «Лэндфолл лайтс», которую я приметил в виртуальности, она механически сунула в рот сигарету.

– Я не хотела…

– Ну, я так и понял. Он тоже поймет, когда протрезвеет. Расслабься. Думаю, он воспоминание об этом событии носил с собой, как в герморюкзаке, с тех самых пор, как оно произошло. Ты просто скормила ему такую дозу катализатора, что его вырвало. Возможно, оно и к лучшему.

Сигарета пробудилась к жизни. Вардани затянулась и искоса взглянула на меня сквозь дым.

– А тебя вообще больше ничего не трогает? – спросила она. – Сколько же времени требуется, чтобы таким стать?

– Тут надо благодарить Корпус. Это их специализация. Вопрос «сколько времени» не имеет смысла. Это система. Психодинамическая инженерия.

Она развернулась на стуле и села ко мне лицом:

– А это тебя никогда не злит? Что тебя так перекроили?

Я протянул руку к бутылке и наполнил оба наших стакана. Вардани меня не останавливала.

– В молодости мне было наплевать. На самом деле я даже думал, что это здорово. Влажная фантазия мачо. Видишь ли, перед вступлением в Корпус я служил в регулярных частях и часто пользовался внешним софтом быстрой загрузки. Так что это казалось всего лишь суперпродвинутой версией того же самого. Броня для души. Ну а когда я повзрослел и изменил мнение, избавиться от подготовки уже было невозможно.

– Ты не можешь ее преодолеть? Подготовку?

Я пожал плечами:

– По большей части и не хочу. Это и есть часть хорошей подготовки. А в моем случае работу проделали первоклассную. Когда я ей подчиняюсь, то действую эффективнее. Бороться с ней тяжело, и это меня замедляет. У тебя откуда эти сигареты?

– Эти? – она рассеянно взглянула на пачку. – Да вроде бы от Яна. Ну да, это он мне их дал.

– До чего мило с его стороны.

Если она и заметила сарказм в моем голосе, то виду не подала:

– Хочешь?

– Почему бы и нет? Судя по тому, как развиваются события, моя нынешняя оболочка мне скоро больше не понадобится.

– Ты правда считаешь, что мы попадем в Латимер-сити? – спросила она, наблюдая, как я вытряхиваю из пачки сигарету и закуриваю. – Веришь, что Хэнд выполнит свою часть сделки?

– Да ему в общем-то мало смысла нас прокидывать.

Я выдохнул и проводил глазами уплывающее облако дыма. В разуме возникло странное ощущение, словно я от чего-то оторвался, лишь чего-то, не имеющего названия. Я принялся нащупывать нужные слова, чтобы снова скрепить всё воедино:

– Деньги уже ушли, «Мандрейк» их обратно не получит. Так что, если они решат отставить нас от дел, все, что сэкономит Хэнд, это стоимость гиперпереброски и трех стандартных оболочек. Но зато будет вечно переживать из-за автоматических контрмер.

Вардани опустила глаза на лежащий на стойке резонансный скремблер:

– Ты уверен, что нас не прослушивают?

– Нет, не уверен. Я его брал у независимого дилера, но рекомендовала дилера «Мандрейк», так что жучки там, конечно, могут быть. Не имеет значения. Я единственный, кто знает, какими будут контрмеры, и не собираюсь с тобой делиться.

– Спасибо.

В ее тоне не слышалось иронии. Лагерь для интернированных дает хорошее представление о ценности неведения.

– Не за что.

– А как насчет заставить нас замолчать после того, как все закончится?

Я развел руками:

– Зачем? «Мандрейк» молчание не нужно. Это будет величайшее за всю историю человечества предприятие, осуществленное отдельно взятой корпорацией. Они захотят огласки. Та наша информация с отложенной отправкой станет неприлично устаревшей, когда наконец попадет к адресатам. Как только «Мандрейк» упрячет твой звездолет в надежное место, они раструбят о находке по всем корпоративным каналам связи на Санкции IV. Хэнд использует эту возможность, чтобы безотлагательно получить членство в Картеле и, возможно, место в Торговом совете Протектората. «Мандрейк» моментально войдет в высшую лигу. Наша значимость в этом раскладе будет равна нулю.

– Все-то ты продумал, да?

Я снова пожал плечами:

– Ничего нового, мы все это уже обсуждали.

– Да, обсуждали, – ее жест выглядел странно беспомощным. – Я только не ожидала, что у тебя возникнет такая духовная близость с этим куском корпоративного говна.

Я вздохнул:

– Послушай. Мое мнение о Матиасе Хэнде не имеет значения. Он сделает то, что мы от него хотим. Вот что важно. Мы получили деньги, мы в деле, а у Хэнда личность чуть ярче, чем у среднего корпоративного менеджера, что, на мой взгляд, только во благо. Мне он нравится достаточно, чтобы я с ним ладил. Если он попытается нас обмануть, я без проблем продырявлю ему стек. Такая беспристрастность тебе по нраву?

Вардани постучала по корпусу скремблера:

– Молись, чтобы он не прослушивался. Если Хэнд тебя слышит…

– Ну, – я перегнулся через нее и взял не тронутую Шнайдером выпивку. – Если слышит, то, полагаю, испытывает ко мне аналогичные чувства. Так что, Хэнд, если слушаешь, твое здоровье. Выпьем за недоверие и взаимное сдерживание.

Я выпил ром и, перевернув пустую стопку, поставил ее на скремблер. Вардани закатила глаза:

– Замечательно. Политика отчаяния. Только этого мне и не хватает.

– Чего тебе не хватает, – сказал я, зевая, – так это свежего воздуха. Хочешь, обратно к Башне пойдем пешком? Если выйдем сейчас, как раз успеем до комендантского часа.

– Я думала, в такой форме комендантский час не проблема.

Я окинул взглядом свою черную куртку и ковырнул пальцем ткань:

– Ну да… Наверное, не проблема, но нам лучше не привлекать к себе внимания. Кроме того, если наткнемся на автоматизированный патруль, то машины могут проявить несговорчивость. Лучше не рисковать. Ну что? Не желаешь прогуляться?

– А за ручку меня будешь держать?

Она сказала это в шутку, но та не удалась. Мы одновременно встали, резко и неловко вторгнувшись в личное пространство друг друга.

Повисла пауза, неуклюжая, как хорошо набравшийся пьянчужка.

Я повернулся раздавить в пепельнице сигарету.

– Само собой, – сказал я, пытаясь придать легкость тону. – Там же темно.

Одним движением я забрал скремблер, снова украл сигареты, но мои слова не сняли напряженности. Они висели в воздухе, как фантомное изображение, оставшееся от лазерного огня.

Там же темно.

Мы вышли наружу и зашагали вперед, засунув руки глубоко в карманы.

Глава двенадцатая

На трех верхних этажах башни «Мандрейк» жили топ-менеджеры. Снизу туда доступа не было, а крышу превратили в многоуровневый комплекс садов и кафе. Экран с регулируемой проницаемостью, закрепленный на пилонах парапета, производил корректировку солнечного света, обеспечивая равномерное теплое сияние в течение всего дня. А в трех кафе можно было заказывать завтраки в любое время суток. Мы свой заказали в полдень, и все еще пытались с ним справиться, когда за нами пришел безупречно одетый Хэнд. Если он вчера и слышал мои подрывные речи, они его, похоже, не сильно расстроили.

– Доброе утро, госпожа Вардани. Джентльмены. Надеюсь, ваша вечерняя вылазка в город стоила того, чтобы рисковать ради нее безопасностью.

– Да, в общем было неплохо.

Я подцепил вилкой еще один дим-сам, не глядя на своих партнеров. Вардани, со своей стороны, спряталась за солнечными очками, сразу как села за стол, а Шнайдер угрюмо рассматривал кофейную гущу в чашке, не отрывая от нее глаз. Так что беседа до сих пор не отличалась оживленностью.

– Присаживайсяь, угощайся.

– Благодарю.

Хэнд взял стул и присоединился к нам. Вблизи стали заметны тени, залегшие у него под глазами.

– Я уже позавтракал. Госпожа Вардани, прибыли основные компоненты для оборудования из вашего списка. Я распорядился доставить их в ваши апартаменты.

Археолог кивнула и подняла лицо к солнцу. Когда стало понятно, что более развернутого ответа от нее ждать не приходится, Хэнд перевел взгляд на меня и слегка вздернул бровь. Я еле заметно качнул головой.

Даже не спрашивай.

– Ну что ж. Мы практически готовы заняться набором команды, лейтенант, если вы…

– Хорошо.

Я дожевал дим-сам, запил его глотком чая и поднялся. Атмосфера за столом начинала действовать мне на нервы.

– Пошли.

Никто не проронил ни слова. Шнайдер даже не оторвался от чашки, зато глаза Вардани, скрытые за непроницаемыми темными линзами, проследили за моим перемещением по террасе, словно сенсоры автоматической турели.

Мы поехали вниз на разговорчивом лифте, который объявлял номер каждого этажа, который мы проезжали, сопровождая его краткой справочной информацией по некоторым текущим проектам «Мандрейк». Мы оба молчали. Через какие-то тридцать секунд двери раскрылись, и нашим глазам предстал подвальный этаж с низкими потолками и голыми стенами из расплавленного стекла. Иллюминиевые ленты бросали на стекло голубые отсветы, а яркое пятно солнечного света в противоположном конце открытого пространства обозначало выход. Нас поджидал неприметный катер палевого цвета, небрежно припаркованный у самого лифта.

– Поле Тайсавасди, – сказал Хэнд водителю. – Рынок душ.

Тихий шум работавшего на холостых оборотах двигателя превратился в ровный гул. Когда мы забрались в салон и откинулись на спинки подстраивающихся кресел, катер начал подниматься, поворачиваясь вокруг своей оси, как паук на нитке паутины. Мы быстро заскользили вперед. Глядя в неполяризованное стекло перегородки мимо бритой головы водителя, я наблюдал, как приближается навстречу солнечное пятно. В следующее мгновение свет взорвался вокруг нас ослепительным блеском металла, и мы стали по спирали подниматься к безжалостному синему небу пустыни. После приглушенных защитным экраном тонов верхнего уровня Башни перемена доставляла какое-то дикарское удовольствие.

Хэнд коснулся кнопки на двери, и стекло, поляризовавшись, посинело.

– За вами вчера была слежка, – сказал он буднично.

Я бросил на него взгляд через салон:

– Зачем? Мы же на одной стороне, разве нет?

– Слежку вели не мы, – он нетерпеливо отмахнулся. – Нет, ну мы, конечно же, тоже, с воздуха – так мы их и обнаружили. Но я говорю не об этом. За вами следили низкотехнологичным способом. Вы с Вардани возвращались отдельно от Шнайдера, – что, кстати говоря, не самое гениальное решение, – и за вами был хвост. Один увязался за Шнайдером, но отстал, надо полагать, когда понял, что Вардани с ним нет. Остальные шли за вами до переулка Находок, почти до самого моста.

– Сколько?

– Трое. Двое стопроцентные люди, один, судя по манере передвижения, боевой киборг.

– Взяли их?

– Нет, – Хэнд стукнул о боковое стекло кулаком. – Параметры дежурной машины включали в себя только защиту и заботу о сохранности стека. Когда информация поступила к нам, они уже скрылись из виду где-то возле места, где берет начало Латимерский канал, а когда мы туда добрались, их уже и след простыл. Мы искали, но…

Он развел руками. Происхождение синих кругов под глазами прояснилось. Он не спал всю ночь, пытаясь обеспечить безопасность своих инвестиций.

– Чего ты ухмыляешься?

– Пардон. Просто растрогался. Защита и забота, значит?

– Ха-ха, – его взгляд буравил меня до тех пор, пока моя ухмылка не начала потихоньку таять. – Так ты ничего не хочешь мне рассказать?

В голове промелькнуло воспоминание о коменданте лагеря, что-то там бормочущего сквозь электрический кайф о попытке освободить Таню Вардани. Я покачал головой.

– Уверен?

– Хэнд, ну серьезно. Ты же понимаешь, что, если бы я знал о хвосте, они бы сейчас были в той же форме, что и Дэн с сотоварищами.

– Так кто они такие?

– Я же вроде бы только что сказал, что не знаю. Может, мелкая шпана?

Он страдальчески закатил глаза:

– Мелкая шпана, увязавшаяся за офицером «Клина Карреры»?

– Ну может, это дело принципа. Защита территории. У вас же есть в Лэндфолле банды, нет?

– Ковач, бога ради. Ты теперь давай серьезно. Если ты их не смог засечь, какова вероятность того, что они мелочь?

Я вздохнул:

– Не очень большая.

– Именно. Так кто еще пытается урвать кусок археологического пирога?

– Не знаю, – признал я угрюмо.

Остаток полета прошел в молчании.

Наконец катер накренился, заходя на посадку. Я бросил взгляд в окно. Мы шли по спирали вниз навстречу чему-то, похожему на грязный лед, усыпанный пустыми бутылками и банками. Я нахмурился и откалибровал зрение.

– Это что, первые?..

Хэнд кивнул:

– Некоторые из них. Самые крупные. Остальное – конфискат, остался после того, как рынок артефактов упал ниже плинтуса. Как только у кого-то кончались деньги на оплату места на посадочной площадке, к его транспорту подгоняли гравподъемник и перемещали сюда, пока деньги появятся. Разумеется, тогда рынок был в таком состоянии, что никто даже не пытался выкупить свою собственность, и за дело взялись такелажные бригады Портового управления: с помощью плазменных резаков вывели все это добро из эксплуатации.

Мы проплыли над ближайшей колонизационной баржей. Это было все равно что смотреть на огромное поваленное дерево. Пучки сопел, толкавших судно от Латимера до Санкции IV, прижатые к посадочной площадке и неподвижно застывшие под ярко-синим небом, походили на ветви, придавленные к земле весом ствола. Этой барже никогда больше не взлететь – она изначально предназначалась для путешествия в один конец. Построенная на орбите Латимера столетие назад, она была сконструирована исключительно для одного перелета через межзвездное пространство и единственной посадки, во время которой погорели все антигравы. Взрыв при соприкосновении реактивных струй репульсора с поверхностью пустыни оплавил песок, превратив его в стеклянный овал, который инженеры впоследствии расширили и соединили с другими такими же овалами, оставшимися от прочих барж. Так и возникло летное поле Тайсавасди, служившее новорожденной колонии первый десяток лет ее существования.

Ко времени, когда корпорации обзавелись своими собственными полями и соответствующими служебными строениями, баржи, должно быть, ободрали как липки – сначала для удовлетворения бытовых нужд, затем в качестве готового источника сплавов высокой очистки и оборудования. На Харлане мне довелось побывать на паре кораблей из колонизаторского флота Конрада Харлана, так вот там были освежеваны даже палубы – изрезаны так, что от них остались лишь многоуровневые металлические ребра, тянущиеся вдоль внутренней поверхности корпуса. Лишь сами корпуса и оставались нетронутыми из каких-то странных соображений псевдопочтительности – того сорта, что веками ранее заставляли целые поколения ухлопывать жизни на строительство храмов.

Катер перелетел через хребет баржи, заскользил вниз, следуя изгибу корпуса, и наконец мягко приземлился в тени навсегда осевшего на земле корабля. Снаружи нас встретила неожиданная прохлада и тишина, нарушаемая лишь шорохом ветра, веющего над стеклянной равниной, и приглушенным человеческим шумом торговли, доносящимся изнутри корпуса.

– Сюда, – Хэнд кивнул на возвышавшуюся перед нами баржу и зашагал в сторону треугольного грузового люка, находящегося практически на уровне земли. Я поймал себя на том, что осматриваю пространство, определяя точки, где могут размещаться снайперы, раздраженно подавил рефлекс и двинулся вслед за Хэндом. Ветер услужливо сметал песчаную пыль с пути, закручивая ее в вихри высотой мне по колено.

Вблизи грузовой люк оказался огромным – пара метров в поперечине у вершины и достаточно широкий внизу, чтобы свободно пропускать тележку с бомбой системы «Мародер». Ведущая ко входу погрузочная рампа, некогда складная, теперь навечно застыла, расставив в стороны свои массивные, давно не работающие гидравлические конечности. Над люком висели старательно размытые голографические изображения то ли марсиан, то ли парящих ангелов.

– Искусство раскопок, – пренебрежительно бросил Хэнд.

Миновав картины, мы вошли в полумрак проема.

Здесь ощущалась та же атмосфера запустения, что я видел на баржах Харлана, но если остовы кораблей харланского флота походили на музейные экспонаты, то здесь царило хаотическое смешение цветов и звуков. Вдоль изгиба корпуса и по бывшим главным палубам были прикручены и приклеены киоски из яркого пластика и проволоки, походившие на разросшуюся колонию ядовитых грибов. Элементы соединялись друг с другом посредством отпиленных секций трапов и сваренных из строительного профиля лестниц. Помимо ламп и иллюминиевых лент, свою лепту в освещение вносили развешанные здесь и там голографические картины, подобные уже виденной нами. Из закрепленных на стенах динамиков размером с ящик лился бессистемный набор высоких и низких нот. Высоко наверху в корпусе были пробиты метровые отверстия, сквозь которые почти отвесно падали солнечные лучи, прорезая сумрак насквозь.

В точке, куда вонзался один из таких лучей, стояла высокая фигура в лохмотьях. Усеянное каплями пота лицо было поднято к свету, словно человек принимал теплый душ. На голову был нахлобучен видавший виды черный цилиндр, тощее тело скрывалось под столь же поношенным черным пальто. На звук наших шагов он обернулся, раскинув руки так, словно на кресте висел.

– А, джентльмены! – пробулькал синтетический голос, шедший из довольно заметного модуля-прилипалы, закрепленного на покрытом шрамами горле. – Вы как раз вовремя. Я Могилье́р. Добро пожаловать на Рынок душ!

* * *

Мы поднялись на полетную палубу, где как раз начинался процесс.

Когда мы вышли из лифта, Могильер сделал шаг в сторону и взмахнул рукой в перьях лохмотьев.

– Узрите! – воскликнул он.

Погрузчик на гусеничном ходу пятился по палубе с небольшим ковшом в манипуляторах. В следующее мгновение тот наклонился вперед, и из него посыпались какие-то мелкие предметы, заскакав по полу, словно градины.

Стеки памяти.

Нейрохим мог увеличить картинку, и без него трудно было сказать наверняка, но стеки явно не очистили, большая их часть казалась слишком объемной, их явно не очистили. Объемной и желтовато-белой от фрагментов кости и ткани, приставших к металлу. Ковш наклонился еще сильнее, и ручеек превратился в реку, заполнив помещение хриплым металлическим шелестом. Погрузчик продолжал пятиться, оставляя на полу плотный, расползающийся под собственным весом след. Стук падающих градин превращался в неистовую барабанную дробь, затем глох, когда льющийся каскад поглощали курганы стеков, уже скопившихся внизу.

Опустевший ковш опрокинулся. Наступила тишина.

– С пылу с жару, – объявил Могильер, ведя нас вдоль берега разлившейся на полу металлической реки. – В основном жертвы бомбардировки Сучинды, гражданские и военные, но, скорее всего, найдутся и коммандос из быстрого реагирования. Мы их подбираем по всей восточной части. Кто-то довольно сильно недооценил силы наземной обороны Кемпа.

– Не в первый раз, – пробормотал я.

– И, будем надеяться, не в последний.

Могильер присел и зачерпнул две пригоршни стеков памяти. Приставшие к ним фрагменты кости походили на иней с желтыми подтеками.

– Бизнес хорош как никогда.

Плохо освещенное помещение огласилось скрежетом и лязгом. Я резко вскинул голову на звук.

Со всех сторон к горе стеков сходились торговцы с лопатами и ведрами, толкая друг друга локтями, чтобы отхватить делянку получше. Врезаясь в металлический холм, лопаты издавали резкий скрежещущий звук, и с каждым новым взмахом в ведро летели все новые порции стеков, грохоча по стенкам, словно гравий.

Несмотря на конкуренцию, от Могильера, как я заметил, все старались держаться подальше. Мои глаза снова обратились на фигуру в цилиндре, сидевшую на корточках передо мной, и на покрытом шрамами лице Могильера расцвела вдруг довольная ухмылка, словно он почувствовал мой взгляд. Расширенное периферийное зрение, предположил я. Могильер с улыбкой разжал пальцы, позволил стекам стечь обратно в общую кучу. Когда его руки опустели, он отряхнул ладони и поднялся.

– Большинство продает на вес, – пробормотал он. – Это дешево и просто. Обратитесь к ним, если желаете. Другие отбирают гражданских, отделяют военные зерна от плевел, их цена тоже довольно низкая. Возможно, для вас этого будет достаточно. А возможно, вам нужен Могильер.

– Ближе к сути, – резко бросил Хэнд.

Мне показалось, что глаза под полями потертого цилиндра чуть-чуть сузились, однако, если что-то и стояло за этим еле заметным признаком гнева, голос чернокожего человека в лохмотьях ничем того не выдал.

– Суть, – сказал он учтиво, – в том же, в чем и всегда. Суть – в предмете ваших желаний. Могильер продает только то, чего желают пришедшие к нему. Чего желаешь ты, человек из «Мандрейк»? Ты и твой волк «Клина»?

Я почувствовал, как по венам побежала ртутная дрожь нейрохимии. Униформы на мне не было. Какие бы модификации ни стояли у человека перед нами, они определенно были посущественнее одной лишь расширенной периферийки.

Хэнд произнес несколько слов на незнакомом мне глухо звучащем языке и сделал неприметный жест левой рукой. Могильер окаменел.

– Ты ведешь опасную игру, – тихо сказал Хэнд. – Заканчивай фарс. Это понятно?

Какое-то время Могильер стоял неподвижно, затем на его губах снова появилась ухмылка. Он засунул руки в карманы, и в пяти сантиметрах от его носа тут же возникло дуло нейроинтерфейсного «калашникова». Моя левая рука сделала это без малейшего участия сознания.

– Медленно, – посоветовал я.

– Все в порядке, Ковач, – голос Хэнда был мягок, но глаза по-прежнему не отрывались от Могильера. – Мы уже установили семейные связи.

Ухмылка Могильера говорила об обратном, но руки из карманов он вынул достаточно медленно. В каждой ладони было зажато нечто, напоминающее живого асфальтово-серого краба. Существа слабо шевелили сегментированными конечностями. Могильер перевел взгляд с одного краба на другого, затем снова посмотрел в дуло моего пистолета. Если он и испытывал страх, то никак этого не выказывал.

– Чего ты желаешь, корпоративный раб?

– Назовешь меня так еще раз, и я все-таки нажму на спусковой крючок.

– Он не к тебе обращается, Ковач, – Хэнд чуть заметно кивнул на «калашников», и я вложил оружие в кобуру. – Коммандос из спецназначения, Могильер. Свежие смерти, не более месячной давности. И мы торопимся. Всё, что есть в наличии.

Могильер пожал плечами.

– Самые свежие здесь, – произнес он и бросил крабов на гору стеков, где они тут же принялись деловито шарить, аккуратно подбирая клешнями один металлический цилиндр за другим, поднося каждый к синему свету объектива и бросая обратно. – Но если вас поджимает время…

Он подвел нас к стоящему в стороне киоску довольно мрачного вида, где, склонившись над столом, сидела худая женщина с лицом настолько же белым, насколько черным было лицо Могильера. Перед ней стоял плоский поддон со стеками. Тихий пронзительный визг инструмента, очищающего их от фрагментов кости, звучал еле слышным контрапунктом к басовым тонам хруста, скрежета, грохота лопат и ведер за нашими спинами.

Могильер обратился к женщине на языке, на котором ранее говорил с ним Хэнд, и та медленно поднялась из-за стола с инструментами. С полки в глубине киоска она взяла тусклый металлический контейнер размером примерно с наблюдательный дрон и вернулась обратно. Держа контейнер в вытянутых руках, она постучала невероятно длинным ногтей с черным лаком по символу, выгравированному на металле. Затем произнесла несколько раскатывающихся эхом слогов, принадлежащих тому же незнакомому языку.

Я взглянул на Хэнда.

– Избранные Огона, – объяснил он без всякой иронии. – Облачены в железо в честь покровителя железа и войны. Воины.

Он кивнул, и женщина поставила контейнер. Взяв с одного конца стола чашу с ароматизированной водой, она омыла руки и запястья. Как зачарованный, я смотрел, как она кладет влажные пальцы на крышку контейнера, закрывает глаза и нараспев произносит еще несколько слов. Закончив, женщина открыла глаза и сняла крышку.

– Сколько кило вам нужно? – на фоне всей этой церемониальной почтительности вопрос Могильера выглядел неуместно прагматичным.

Хэнд протянул руку и зачерпнул из контейнера пригоршню серебристо-чистых стеков.

– А сколько ты с меня собираешься содрать?

– Семьдесят девять пятьдесят за кило.

Менеджер хмыкнул:

– В прошлый раз Правет взял с меня сорок семь пятьдесят, да еще и извинялся.

– То была цена за отбросы, и ты это знаешь, корпоративный раб, – с улыбкой покачал головой Могильер. – Правет торгует несортированным продуктом, по большей части даже нечищенным. Если хочешь тратить свое драгоценное корпоративное время, отковыривая костную ткань со стеков гражданских и юнцов регулярного призыва, иди и торгуйся с Праветом. У меня же отборные представители военного сословия, очищенные и умащенные, и они стоят того, что я за них прошу. Незачем тратить время друг друга.

– Ладно, – Хэнд взвесил в руке горку консервированных жизней. – Тебе же надо покрывать расходы. Шестьдесят тысяч ровно. И ты знаешь, что я когда-нибудь еще к тебе зайду.

– Когда-нибудь, – Могильер словно пробовал слово на вкус. – Когда-нибудь Джошуа Кемп, возможно, спалит Лэндфолл в ядерном огне. Когда-нибудь, корпоративный раб, мы все, возможно, будем мертвы.

– Воистину возможно, – Хэнд ссыпал стеки обратно в контейнер, раздался сухой стук падающих игральных костей. – И некоторые из нас умрут раньше прочих, если продолжат вести антикартельную пропаганду, пророча победу кемпистам. Я бы мог тебя за это арестовать, Могильер.

Бледная женщина за столом зашипела и, подняв руку, принялась было чертить в воздухе какие-то символы, но Могильер что-то резко сказал ей, и она перестала.

– Какой смысл меня арестовывать? – спросил он ровным голосом, засунув руку в контейнер и выудив оттуда один-единственный блестящий стек. – Ты только посмотри на это. Без меня тебе снова придется довольствоваться Праветом. Семьдесят.

– Шестьдесят семь пятьдесят, и я сделаю тебя привилегированным поставщиком «Мандрейк».

Могильер покрутил стек в пальцах, явно обдумывая предложение.

– Хорошо, – произнес он наконец. – Шестьдесят семь пятьдесят. Но такая цена подразумевает минимальную партию. Пять кило.

– Согласен.

Хэнд достал кредитный чип с голографическим логотипом «Мандрейк». Передавая его Могильеру, он неожиданно ухмыльнулся:

– Я в любом случае планировал купить десять. Заверните.

Бросив стек обратно в контейнер, Могильер кивнул бледной женщине, и она вытащила из-под стола весовую чашу. Наклонив контейнер, она, сохраняя прежнюю почтительность, начала пригоршнями вычерпывать стеки и аккуратно укладывать в чашу. Над растущей грудой замерцали выписанные замысловатым шрифтом фиолетовые цифры.

Углом глаза я заметил какое-то движение внизу и поспешно развернулся.

– Находка, – безмятежно сказал Могильер, усмехаясь.

Вернулся один из копавшихся в куче крабоногих автоматов. Подбежав к Могильеру, он принялся карабкаться вверх по брючине. Когда он добрался до пояса, Могильер отцепил его, взял в руку и второй что-то забрал из клешней, после чего бросил на пол. На лету крабик успел втянуть в себя конечности, приняв форму ничем не примечательного серого овоида. Отскочив от пола, он покатился и остановился. Спустя мгновение машина осторожно расправила конечности, поднялась и побежала выполнять приказ хозяина дальше.

– О, вы только посмотрите, – Могильер продолжал усмехаться, потирая в пальцах стек, покрытый остатками ткани. – Смотри, волк «Клина». Видишь? Видишь, как начинается новая жатва?

Глава тринадцатая

Мандрейковский ИИ считал стеки купленных нами солдат в виде трехмерного машинного кода и тут же списал треть из-за непоправимого психологического ущерба. С ними не имело смысла разговаривать. Если воскресить их в виртуальности, все, на что они будут способны, это кричать, пока не охрипнут.

Хэнд отнесся к происшедшему равнодушно.

– Дело довольно обычное, – сказал он. – Какая-то часть всегда оказывается бракованной, у кого ни покупай. Остальных прогоним через психохирургический секвенсор сна. Так получим короткий список кандидатов без необходимости их будить. Вот требуемые параметры.

Я поднял со стола лист бумаги и пробежал список глазами. По настенному экрану переговорной комнаты шли строки – личные данные купленных нами солдат.

– Опыт боевых действий в условиях высокой радиоактивности? – я взглянул на Хэнда. – Я чего-то не знаю?

– Да ладно тебе, Ковач. Уже ведь знаешь.

– Я… – вспышка, осветившая горные склоны, изгнавшая тени из ложбин, за все геологические эпохи не видевших столь яркого света. – …надеялся, что до этого не дойдет.

Хэнд начал рассматривать поверхность стола, словно та нуждалась в полировке.

– Нам же нужно было расчистить полуостров, – сказал он осторожно. – Вот к концу недели он будет расчищен. Кемп отводит войска. Считай это удачным совпадением.

Однажды во время разведывательной миссии, шагая вдоль ссутулившегося хребта Дангрека, я видел, как сверкает Заубервиль в лучах послеполуденного солнца. Расстояние было слишком велико, чтобы видеть детали, – даже при выкрученной на максимум нейрохимии город выглядел как серебряный браслет, брошенный у кромки воды. Далекий и ничем не связанный с миром людей.

Наши с Хэндом взгляды встретились.

– Значит, мы все умрем.

Он пожал плечами:

– Похоже, это неизбежно. Притом что идти придется непосредственно после взрыва. Новым рекрутам мы, конечно, можем дать клонов из серии с повышенной радиационной резистентностью, ну и противорадиационные препараты позволят нам продержаться до конца операции, но в конечном счете…

– Ну, в конечном-то счете я буду носить себе понашивать дизайнерскую оболочку в Латимер-сити.

– Именно.

– Какие именно модели с повышенной радиорезистентностью ты имеешь в виду?

Еще одно пожимание плечами:

– Точно не знаю, надо поговорить с биотехами. Маорийская серия, наверное. А что, тебе тоже нужно?

«Хумало» в ладонях дернулись, словно разгневавшись, и я покачал головой:

– Удовольствуюсь тем, что имею, спасибо.

– Не доверяешь?

– Раз уж об этом зашла речь, то нет, не доверяю. Но суть не в этом, – я ткнул пальцем в грудь. – Это спецкомплектация «Клина». «Хумало биосистемс». Для боевых действий ничего лучше нет.

– А радиация?

– Я протяну достаточно, чтобы все успеть. А скажи-ка мне вот что, Хэнд. Что ты предложил новым рекрутам в долгосрочной перспективе? Кроме свежей оболочки, которая неизвестно еще, переживет ли радиацию. Что они получат после того, как мы закончим наше предприятие?

Хэнд нахмурился:

– Ну как что. Работу.

– Работа у них была. Все мы видели, к чему это привело.

– Работу в Лэндфолле, – по какой-то причине насмешка в моем голосе задевала его за живое, а может, дело было в чем-то другом. – Место в штате службы безопасности «Мандрейк», контракт сроком на пять лет или до конца войны, в зависимости от того, что продлится дольше. Удовлетворяет это твои нравственные принципы куэллистае, анархиста и защитника угнетенных?

Я вздернул бровь:

– Эти три философские доктрины очень слабо связаны друг с другом, Хэнд, и я не исповедую ни одну из них. Но если хочешь спросить, хорошая ли это альтернатива смерти, я отвечу утвердительно. Меня бы такая цена в их ситуации устроила.

– Вотум доверия, – ледяным тоном произнес Хэнд. – Как же это окрыляет.

– При условии, конечно, что у меня не было бы друзей и родственников в Заубервиле. Тебе бы не помешало проверить на этот счет их персональные файлы.

Он посмотрел на меня:

– Попытка юмора?

– Не нахожу ничего юмористического в уничтожении целого города, – я пожал плечами. – Пока, во всяком случае, не нахожу. Возможно, со мной что-то не так.

– А, значит, мы имеем дело с приступом моральных терзаний? Так надо понимать?

Я натянуто улыбнулся:

– Не говори ерунды, Хэнд. Я же солдат.

– Да, и хорошо бы ты не забывал об этом. И не надо выплескивать на меня избыток своих чувств, Ковач. Как я уже говорил, я не заказывал ядерный удар. Просто он вовремя случился.

– Воистину вовремя, – я бросил список обратно на стол, пытаясь не хотеть при этом, чтобы он на лету превратился в гранату. – Ладно, давай приступать. Сколько времени уйдет на секвенсор сна?

* * *

Если верить психохирургам, во сне наше подлинное «я» проявляется полнее, чем в любой другой ситуации, включая пик оргазма и момент смерти. Может быть, это объясняет, почему бо́льшая часть наших действий в реальности отличается такой бестолковостью.

Оценить психологическое состояние спящего субъекта уж точно проще и быстрее, чем состояние бодрствующего.

Секвенсор сна, дополненный в мозгу мандрейковского ИИ списком требуемых параметров и проверкой на связи с Заубервилем, перебрал оставшиеся семь кило функционирующих человеческих душ меньше чем за четыре часа. В результате мы получили триста восемьдесят семь кандидатов, двести двенадцать из них – с высокой степенью соответствия.

– Пора их будить, – зевнув, сказал Хэнд, не отрываясь от экрана и продолжая просматривать психологические характеристики потенциальных рекрутов. Я невольно подавил собственный зевок.

Возможно, по причине взаимного недоверия мы оба не покидали переговорной комнаты во время работы секвенсора, и, после того как мы еще несколько раз покружили вокруг темы Заубервиля, сказать нам друг другу было особенно нечего. Глаза саднило от бесконечного всматривания в бегущие по экрану строки, конечности подергивались, требуя хоть какой-нибудь физической активности, к тому же закончились сигареты. Зевота пыталась перехватить у меня контроль над мускулами лица.

– Нам что, в самом деле надо поговорить с каждым?

Хэнд покачал головой:

– Нет, в самом деле не надо. В машине имеется виртуальная версия меня с кое-какой психохирургической периферией. Я загружу эту версию, чтобы отобрать человек двадцать лучших. Если ты, конечно, доверяешь мне хотя бы в этом.

Я наконец сдался и зевнул так, что хрустнула челюсть.

– Доверие. Режим активирован. Как насчет проветриться и выпить кофе?

Мы отправились на крышу.

* * *

На крыше Башни «Мандрейк» краски дня уже сгущались в индиго сумерек. На востоке, на темнеющей бескрайности неба Санкции IV, начинали проглядывать звезды. На западе зажатое между тонкими пластами облаков солнце истекало последними каплями света под весом надвигающейся ночи. Защитные экраны были опущены до предела, пропуская вечернее тепло и легкий бриз с севера.

Я окинул взглядом служащих «Мандрейк», расположившихся в саду, на котором остановил свой выбор Хэнд. Парочки и небольшие компании сидели у бара и за столиками. Их хорошо поставленные, уверенные голоса были отчетливо слышны даже издалека. Корпоративный стандарт амеранглийского со спорадическими музыкальными вкраплениями тайского и французского. На нас, похоже, никто не обратил внимания.

Языковая смесь кое о чем мне напомнила.

– Слушай, Хэнд, – я вскрыл новую пачку «Лэндфолл лайтс» и вытащил сигарету. – А что за фигня была сегодня на рынке? Этот язык, на котором говорила ваша троица, эти жесты левой рукой?

Хэнд отпил кофе и поставил чашку на стол:

– А ты не догадался?

– Вуду?

– Можно, конечно, и так выразиться, – страдальческое выражение его лица показывало, что он бы так не выразился никогда. – Хотя, если быть точным, это название не используется уже несколько столетий. Да и в пору его появления не использовалось. Как большинство людей, не знакомых с предметом, ты слишком упрощаешь.

– Я думал, в этом и заключается суть религии. Упрощенчество для интеллектуальных инвалидов.

Он улыбнулся:

– В таком случае получается, что интеллектуальные инвалиды составляют основную часть населения, тебе не кажется?

– Так всегда и бывает.

– Ну может быть, – Хэнд снова отпил кофе и посмотрел на меня поверх чашки. – Ты правда не признаешь над собой никакого бога? Никакой высшей силы? Харланцы же, как правило, придерживаются синтоизма, нет? Либо синтоизма, либо какого-то из ответвлений христианства?

– Я не придерживаюсь ни того ни другого, – сказал я бесстрастно.

– Значит, тебе не у кого искать защиты от мрака ночи? Не у кого просить подмоги, когда огромный вес бытия начинает давить на хрупкую оболочку твоего одинокого существования, словно тысячеметровая колонна?

– Я был при Инненине, Хэнд, – я стряхнул пепел и вернул ему улыбку почти не износившейся. – При Инненине я слышал, как солдаты, на чьих спинах лежали колонны примерно такой высоты, во всю силу легких взывали ко всему спектру высших сил. Насколько я заметил, ни одна из этих сил не поспешила себя проявить. Без такой подмоги я как-нибудь проживу.

– Бог не в нашей власти, и мы не можем им повелевать.

– Оно и видно. Расскажи мне о Могильере. Эти его шляпа с пальто… Он же кого-то из себя изображает, да?

– Да, – в голосе Хэнда прозвучала нота искренней неприязни. – Он изображает Геде, в данном случае повелителя мертвых…

– Очень остроумно.

– …в попытке подавить наиболее недалеких конкурентов. Возможно, он действительно жрец определенного ранга, не без влияния в мире духов, но, уж конечно, не с таким влиянием, чтобы претендовать на сходство с упомянутым персонажем. Я наделен, – он одарил меня скупой улыбкой, – скажем так, несколько бо́льшими полномочиями. Так что просто дал это понять. Можно сказать, вручил верительные грамоты и поставил в известность о том, что нахожу его представление безвкусным.

– Странно, что этот Геде не счел нужным оповестить его лично, правда?

Хэнд вздохнул:

– На самом деле очень вероятно, что Геде, подобно тебе, видит юмористическую сторону этой ситуации. Для Мудрейшего он уж очень неприхотлив по части комического.

– Вот как, – я наклонился вперед, пытаясь высмотреть на его лице хоть какие-то признаки иронии. – Ты что, правда, что ли, веришь в эту туфту? То есть вот на полном серьезе?

Хэнд помолчал, затем откинул голову и указал на небо.

– Взгляни-ка, Ковач. Мы пьем кофе так далеко от Земли, что придется изрядно потрудиться, чтобы рассмотреть Сол в ночном небе. Нас доставил сюда ветер, реющий в измерении, которое мы не можем увидеть или потрогать. Мы, точно сны, хранимся в сознании машины, чье мышление настолько превосходит наше собственное, что ее с равным успехом можно называть Богом. Мы воскресаем в телах, не принадлежащих нам, выращенных в тайном саду без посредства тел смертных женщин. Таковы факты нашего существования, Ковач. Разве в них меньше таинства или есть какие-то другие отличия от веры в то, что существует еще одно пространство, где мертвые обитают в обществе существ, стоящих над нами так высоко, что мы просто должны называть их богами?

Я отвел глаза, испытав странную неловкость от пыла, с которым говорил Хэнд. Религия – наркотик забавный, и порой может непредсказуемо сказаться на состоянии тех, кто ее употребляет. Я раздавил окурок и стал осторожно подбирать слова:

– Ну, отличие в том, что факты нашего существования не были выдуманы кучкой невежественных жрецов за сотни лет до того, как мы покинули пределы Земли или построили что-либо, хоть отдаленно напоминающее машины. Я бы сказал, что в конечном счете эти факты вписываются в реальность – какой бы она ни была, – получше твоего мира духов.

Хэнд улыбнулся, мои слова его явно не задели. Похоже, разговор доставлял ему удовольствие.

– Узко мыслишь, Ковач. Разумеется, все ныне существующие церковные доктрины появились в доиндустриальные времена, но вера – это метафора, и кто знает, каким образом пришла к нам информация, стоящая за этой метафорой, откуда она пришла и как давно. Мы бродим среди руин цивилизации, которая, судя по всему, достигла божественного могущества за тысячелетия до того, как мы перестали ходить на четвереньках. Твоя собственная планета, Ковач, окружена ангелами с огненными мечами…

– Эй, – я выставил вперед ладони. – Давай-ка слегка поумерим разгул метафор. Вокруг Харлана находится система орбитальных боевых платформ, которую марсиане забыли демонтировать, когда уходили.

– Да, – Хэнд нетерпеливо махнул рукой. – Орбитальники, построенные из материалов, которые сводят на нет любые попытки их просканировать, орбитальники, мощи которых хватает, чтобы уничтожить город или гору, но которые используют эту мощь исключительно для уничтожения кораблей, дерзающих подняться к небесам. Что это, если не ангел?

– Это, блин, машина, Хэнд. С запрограммированными параметрами, которые, скорее всего, объясняются каким-то планетарным конфликтом…

– Откуда у тебя такая уверенность?

Он наклонился ко мне через стол. Я обнаружил, что зеркально повторяю его позу, потому что и сам начал горячиться.

– Ты когда-нибудь бывал на Харлане, Хэнд? Ну я так и думал, что нет. А я вот там вырос и могу тебе сказать, что в орбитальниках таинственности не больше, чем в любом другом марсианском объекте.

– Что, и не больше, чем в поющих ветвях? – голос Хэнда превратился в шипение. – Каменных деревьях, поющих на восходе и закате солнца? Не больше, чем в портале, который, как дверь в спальню, ведет…

Он оборвал себя на полуслове и оглянулся по сторонам, покраснев от того, что едва не проговорился.

Я откинулся на спинку стула и ухмыльнулся:

– Завидный пыл для человека в таком дорогом костюме. Так что, ты пытаешься выдать марсиан за вудуистских богов? Правильно я понимаю?

– Я никого не пытаюсь ни за что выдать, – пробормотал он, выпрямляясь. – И нет, марсиане и без того нормально вписываются в нашу реальность. Нам не нужно возвращаться к истокам, чтобы найти им объяснение. Я просто пытаюсь продемонстрировать узость твоей картины мира, где нет места чудесному.

Я кивнул.

– Очень похвально с твоей стороны, – я наставил на него палец. – Только сделай милость, Хэнд. Когда мы доберемся туда, куда собираемся, держи эту фигню при себе, будь любезен. Мне и без твоих закидонов будет хватать там забот.

– Я верю только в то, что видел своими глазами, – сказал он напряженно. – Я видел Геде и Карфура, облеченных в человеческую плоть; я слышал их голоса из уст хунганов; я вызывал их, и они являлись на мой зов.

– Ага, как же.

Он изучающе посмотрел на меня, и отражавшиеся на его лице оскорбленные религиозные чувства стали уступать место чему-то иному. Из голоса пропала напряженность, он перешел на тихое бормотание:

– Как странно, Ковач. Твоя вера так же глубока, как моя. Единственное, чего я не могу понять, это почему ты так отчаянно нуждаешься в том, чтобы не верить.

Эти слова висели в воздухе между нами почти минуту, прежде чем я ответил на них. Шум за соседними столиками стих, и даже северный ветер, казалось, затаил дыхание. Я наклонился вперед и тихо сказал, пытаясь не столько донести мысль, сколько развеять расцвеченное лазерным огнем воспоминание, вставшее перед мысленным взором:

– Ты ошибаешься, Хэнд. Я был бы счастлив получить доступ ко всей этой лаже, в которую ты веришь. Я был бы счастлив совершить положенный ритуал и вызвать тех, кто в ответе за наше сраное мироустройство. Потому что тогда я мог бы убить их. Медленно.

* * *

Тем временем загруженная в машину виртуальная ипостась Хэнда уменьшила наш короткий список до одиннадцати. Это заняло почти три месяца. Запущенный на пределе мощности ИИ – с соотношением виртуального/реального времени триста пятьдесят к одному – закончил процесс к полуночи.

К тому времени накал беседы на крыше спал, превратившись сначала в воспоминания о былом – о событиях и действиях, которые доказывали наши индивидуальные мировоззрения, – а там уже пошли все более туманные умозаключения об устройстве жизни и долгие паузы, когда мы смотрели за ограждение Башни, в ночную темноту пустыни. В атмосфере общей меланхолии карманный бипер Хэнда разорвал молчание так громко, словно звуком мог разбить стекло.

Мы спустились посмотреть, насколько продвинулся процесс, щурясь от неожиданно резкого света внутри Башни и зевая. Меньше часа спустя, когда время перевалило за полночь и начался новый день, мы отключили виртуальное «я» Хэнда и загрузили вместо него себя.

Последний этап отбора.

Глава четырнадцатая

Моя фотографическая память хранит их лица.

Не красивые лица радрезистентных маорийских боевых оболочек, что они носили в Дангреке, возле дымящихся руин Заубервиля. Я вижу лица, которыми они обладали при жизни. Лица людей, которых заполучил и тут же перепродал Могильер, снова ввергнув в хаос войны. Такими они себя помнили, такими я впервые их увидел, – в ничем не примечательном номере виртуального отеля.

Лица мертвых людей.

Оле Хансен:

До смешного белокожий; коротко остриженные волосы, тоже белые как снег; глаза той же безмятежной синевы, что и цифры на дисплеях медицинского оборудования при некритическом состоянии больного. Доставлен в криокапсуле с Латимера с первой волной ооновских подкреплений в пору, когда все вокруг считали, что сопротивление Кемпа подавят за какие-нибудь полгода.

– Надеюсь, это не очередная операция в пустыне, – его лоб и скулы до красноты обгорели на солнце. – Иначе можете сразу класть меня обратно на полку. От этого сучьего клеточного меланина все тело чешется.

– Там, куда мы направляемся, холодно, – заверил я. – Холоднее, чем зимой в Латимер-сити. Вы в курсе, что ваша команда погибла?

Утвердительный кивок:

– Я видел вспышку с вертолета. Это последнее, что я помню. Дело понятное. При нас была захваченная бомба-«мародер». Говорил же им, чтобы взорвали эту суку сразу на месте. Но их разве уговоришь. Упрямые как ослы.

Хансен служил в знаменитом саперно-подрывном отряде «Бархатные ручки». Во время службы в «Клине» до меня доходили слухи о нем. У них была репутация людей, практически не совершающих ошибок. Не совершавших.

– Вам их будет не хватать?

Хансен развернулся на стуле и посмотрел на бар, расположенный у стены виртуального номера. Затем оглянулся на Хэнда:

– Можно?

– Да, конечно.

Хансен подошел к батарее бутылок, выбрал одну и до краев наполнил стакан янтарной жидкостью. Повернувшись к нам, отсалютовал стаканом. Губы его были сжаты, глаза горели синим огнем.

– За «Бархатные ручки», где бы ни витали сейчас их расщепленные на атомы останки. Эпитафия: «Надо было слушать приказы, мудачье. Слушали бы – сидели бы сейчас здесь».

Он опрокинул стакан одним точным движением, басовито крякнул и броском снизу вверх отправил стакан в полет. Вопреки ожиданиям, стакан не разбился, а с глухим стуком упал на пол и откатился к стене. Хансен вернулся к столу и опустился на стул. В глазах его застыли слезы, наверное, из-за алкоголя.

– Еще вопросы? – заплетающимся языком осведомился он.

Иветта Крукшенк:

Двадцать два года; кожа, черная до синевы; скулы настолько острые, что вызывают ассоциацию с головным обтекателем высотного перехватчика; заплетенная в дреды грива, собранная в невысокий хвост, украшенный стальными украшениями устрашающего вида; под волосами – пара свободных разъемов для быстрой загрузки: один зеленый, другой черный. Еще три занятых в основании шеи.

– Это какие? – спросил я.

– Лингвопак, тайский и мандаринский; девятый дан сётокана, – ее пальцы пробежали по штекерам, исписанным шрифтом Брайля, давая понять, что она сможет менять их даже вслепую и под огнем. – Полевой врач повышенной квалификации.

– А под волосами?

– Спутниковая навигация и классическая скрипка, – она ухмыльнулась. – Скрипка в последнее время нечасто пригождается, но приносит мне удачу, – ее лицо вытянулось так смешно и внезапно, что я чуть не улыбнулся. – Приносила.

– Вы обращались с просьбой о назначении в войска быстрого реагирования семь раз за последний год, – произнес Хэнд. – Почему?

Она посмотрела на него с любопытством:

– Вы уже спрашивали.

– То был другой я.

– А, ясно. Призрак в машине. Ну, как я уже говорила, перспектива всегда быть в гуще событий, больше возможностей влиять на исход боя, игрушки покруче. Между прочим, когда я это сказала в прошлый раз, ваша улыбка была шире.

Цзян Цзяньпин:

Бледное лицо с азиатскими чертами, умные, слегка косящие глаза и легкая улыбка. Создавалось впечатление, что он думает о какой-то забавной истории, которую ему только что рассказали. Если не считать мозолей на ребрах ладоней и легкости, с которой двигалось его облаченное в черный комбинезон тело, мало что в нем выдавало его профессию. Он больше походил на слегка усталого учителя, чем на того, кто знает пятьдесят семь уникальных способов лишить другого человека жизни.

– Я так понимаю, эта экспедиция, – пробормотал он, – не имеет отношения к войне. Это коммерческое предприятие, так?

Я пожал плечами:

– Вся война – коммерческое предприятие, Цзян.

– Вы вольны так считать.

– Как и вы, – сурово сказал Хэнд. – Я имею доступ к правительственным документам высочайшего уровня, так что можете мне поверить. Если бы не помощь Картеля, кемписты заняли бы Лэндфолл еще прошлой зимой.

– Да. И я сражался именно для того, чтобы не дать этому случиться, – он скрестил на груди руки. – Я умер, чтобы не дать этому случиться.

– Прекрасно, – коротко произнес Хэнд. – Расскажите нам об этом.

– Я уже отвечал на этот вопрос. Зачем вы задаете его снова?

Менеджер «Мандрейк» устало потер глаза.

– Это был не я. Это был конструкт, осуществляющий первичный отбор. Времени просмотреть результаты у меня еще не было. Так что прошу вас ответить.

– Это случилось в ходе ночной атаки на Данангской равнине. Целью атаки была кемпистская передвижная релейная станция управления бомбами-«мародерами».

– Вы в этом участвовали? – я посмотрел на сидящего передо мной ниндзя с уважением.

Секретные операции по разрушению коммуникационной сети Кемпа на Данангском фронте были единственным реальным успехом, которым могло похвастаться правительство за последние восемь месяцев. Я знал солдат, которые были обязаны жизнью успеху Данангской атаки. Пропагандистские каналы все еще трубили об одержанной стратегической победе, когда мой взвод перемалывали на фарш у Северного предела.

– Я имел честь быть командиром боевой группы.

Хэнд посмотрел на ладонь, по которой бежали строки данных, словно какая-то ползучая кожная болезнь. Системная магия. Виртуальные игрушки.

– Ваша группа выполнила задание, но вас убили, а они остались живы. Как это произошло?

– Я совершил ошибку, – Цзян выговорил эти слова с таким же отвращением, с каким произносил имя Кемпа.

– Какую именно? – От избытка такта Хэнд определенно не страдал.

– Я полагал, что взрыв станции выведет из строя автоматические турели. Этого не произошло.

– Упс.

Он бросил на меня короткий взгляд.

– Моя группа не могла отступать без огневого прикрытия. Мне пришлось остаться.

Хэнд кивнул:

– Похвально.

– Ответственность за ошибку лежала на мне. И потом, это было невысокой ценой за то, чтобы остановить наступление Кемпа.

– Вы, как я вижу, не большой поклонник Кемпа, Цзян, – сказал я осторожно. Похоже, перед нами был верующий.

– Кемписты проповедуют необходимость революции, – ответил он с презрением. – Но что изменится, когда они захватят власть на Санкции IV?

Я почесал за ухом:

– Ну, думаю, в общественных местах появится гораздо больше статуй Джошуа Кемпа. А так, наверное, не очень много.

– Именно. И ради этого он пожертвовал сколькими сотнями тысяч человеческих жизней?

– Трудно сказать. Послушайте, Цзян, мы не кемписты. Если мы получим то, что хотим, могу вам пообещать, что это вызовет в соответствующих кругах новую волну заинтересованности в том, чтобы Кемп и близко не подошел к власти на Санкции IV. Пойдет?

Он положил руки на стол ладонями вниз и изучал их какое-то время.

– А что, у меня есть выбор? – спросил он.

Амели Вонгсават:

Узкое лицо с ястребиным носом, кожа цвета потускневшей меди. Короткая пилотская стрижка уже начинала отрастать, подкрашенные хной волосы обнажили черные корни. Завитки под затылком почти полностью закрывали посеребренные разъемы для лётного симбиокабеля. Вытатуированная штриховка под левым глазом обозначала место для ввода инфонитей. Сам глаз был серым, цвета жидкокристаллического дисплея, в отличие от темно-карего правого.

– То, что нашлось в госпитале, – объяснила она, когда ее улучшенное зрение уловило мой взгляд. – Я угодила под обстрел над Буткинари-таун в прошлом году и повредила инфонити. Меня подлатали на орбите.

– Вы летели обратно со сгоревшими нитями? – скептически переспросил я; перегрузка должна была бы спалить все контуры в ее скуле и выжечь участок ткани шириной в ладонь. – А что случилось с вашим автопилотом?

– Поджарился, – ответила она с горестной гримасой.

– И как же вы управляли машиной в таком состоянии?

– Отключила автоматику и перешла на ручное. Дотянула на регулировке тяги и триммировании. Это был «Локхид Митома»: на нем все еще есть опция ручного управления.

– Нет, я имел в виду состояние, в котором были вы.

– А, – она передернула плечами. – У меня высокий болевой порог.

Ах вот оно что.

Люк Депре:

Высокий рост, неряшливый вид, песочно-светлые, давно не стриженные волосы, отросшие куда сильнее, чем это имело смысл на передовой. Лицо с резкими европеоидными чертами, длинный рельефный нос, выдающийся вперед подбородок, глаза необычного оттенка зеленого. Непринужденно развалившись на виртуальном стуле, он склонил набок голову, словно освещение не позволяло ему нас толком разглядеть.

– Ну так что, – его длинная рука взяла со стола мои «Лэндфолл Лайтс» и вытряхнула сигарету из пачки. – Введете меня в курс дела?

– Нет, – ответил Хэнд. – Информация останется конфиденциальной, пока вы не дадите согласия на участие.

Из облака дыма раздался хриплый смешок:

– Вы и в прошлый раз так заявили. И как я в прошлый раз и сказал: «Чувак, да кому я могу рассказать-то?» Если вы меня не наймете, я же отправлюсь обратно в жестянку, правильно?

– И тем не менее.

– Ну ладно. Так что тогда, у вас какие-то вопросы?

– Расскажите о вашей последней секретной операции, – предложил я.

– Это конфиденциальная информация, – он с минуту рассматривал наши оставшиеся серьезными лица. – Шутка. Я же все рассказал вашему партнеру. Он что, с вами не поделился?

Хэнд сдавленно крякнул.

– А, это был конструкт, – поспешно ответил я. – Мы еще ничего не слышали. Расскажите еще раз.

Депре пожал плечами:

– Пожалуйста. Это была ликвидация одного из кемпистских командиров сектора. На его же собственном катере.

– Успешная?

Он ухмыльнулся:

– Я бы сказал, что да. Голова, знаете ли. Она отвалилась.

– Ну я просто поинтересовался. Учитывая, что вы мертвы, и все такое прочее.

– Не повезло. Кровь этого мудилы оказалась заряжена защитным токсином. Медленного действия. Мы обнаружили это, уже когда поднялись в воздух, чтобы лететь обратно.

Хэнд нахмурился:

– На вас попали брызги?

– Не, мужик, – его рельефное лицо на секунду исказилось, словно от боли. – На мою напарницу. Ей ударила в лицо струя из сонной артерии. Прямо в глаза, – он выдохнул дым вверх. – Что очень печально, поскольку она была нашим пилотом.

– А.

– Ну да. Мы влетели в стену здания, – он снова ухмыльнулся. – И вот это, мужик, была штука быстродействующая.

Маркус Сутьяди:

Красивый, черты настолько правильные, что совершенством могли бы посоревноваться с Лапине где-нибудь в сети. Глаза цвета и формы миндаля; прямая линия рта; лицо чем-то походило на перевернутый равнобедренный треугольник, затупленный по углам, образуя твердый подбородок и широкий лоб; гладко зачесанные прямые черные волосы. Поразительно неподвижная мимика, создавалось впечатление, будто ее обладатель в ступоре. Казалось, он постоянно чего-то ждал и экономил энергию. Маркус походил на топ-модель, которая слишком много времени провела за покерным столом.

– Бу! – не смог удержаться я.

Миндалевидные глаза даже не моргнули.

– Против вас выдвинуты серьезные обвинения, – сказал Хэнд, бросив укоризненный взгляд в мою сторону.

– Да.

Мы подождали несколько секунд, но Сутьяди явно полагал, что тема исчерпана. Мне он начинал нравиться.

Хэнд поднял руку, точно фокусник, и в воздухе за его растопыренными пальцами возник экран. Опять гребаная системная магия. Я вздохнул и стал рассматривать голову и плечи человека в форме, как у меня, изображение которого появилось рядом со столбцом бегущих по экрану биоданных. Лицо показалось мне знакомым.

– Вы убили этого человека, – холодно сказал Хэнд. – Не хотите объяснить почему?

– Нет.

– И не надо, – я ткнул пальцем в лицо на экране. – Пёс Вётэ́н у многих вызывает аналогичное желание. Мне вот интересно, как вам удалось его убить.

На этот раз его глаза чуть оживились, он перевел непонимающий взгляд с нашивки «Клина» на меня:

– Я выстрелил ему в затылок.

Я кивнул:

– Говорит о вашей инициативности. Он мертв по-настоящему?

– Да. Я стрелял из «санджета на полной мощности».

Щелкнув пальцами, Хэнд системно-магически убрал экран с глаз долой.

– Несмотря на то, что ваш тюремный корабль сбили, «Клин» считает, что ваш стек мог уцелеть. Нашедшего ожидает вознаграждение. Они по-прежнему хотят привести смертный приговор в исполнение. – Хэнд покосился на меня. – Насколько я понимаю, процедура казни – штука довольно неприятная.

– Так и есть.

В самом начале карьеры в «Клине» мне пару раз доводилось присутствовать на таких показательных казнях. Они занимали немало времени.

– Выдача вас «Клину» не входит в мои интересы, – сказал Хэнд. – Но я не могу подвергнуть экспедицию риску, взяв в команду человека, неповиновение которого может принять такую крайнюю форму. Мне необходимо знать, что произошло.

Сутьяди посмотрел на меня. Я едва заметно кивнул.

– Он отдал приказ о децимации моих солдат, – ответил он напряженно.

Я снова кивнул, на этот раз в подтверждение своим собственным мыслям. Децимация, безусловно, была одним из любимых Вётэном способов наладить контакт с местными войсками.

– А что послужило причиной?

– Ой, да ну в жопу, Хэнд, – я развернулся на сиденье. – Ты что, не слышал? Ему приказали казнить каждого десятого человека, находящегося под его командованием, а он не захотел. Такое нарушение субординации у меня особых возражений не вызывает.

– Определенные факторы могут…

– Мы теряем время, – оборвал я и повернулся обратно к Сутьяди. – Если бы снова пришлось оказаться в такой же ситуации, сделал бы ты что-нибудь иначе?

– Да, – его зубы блеснули (не уверен, что это можно было назвать усмешкой). – Я бы стрелял широким лучом. Тогда бы я поджарил весь его взвод, и им бы было немножко не до моего ареста.

Я бросил взгляд на Хэнда. Он качал головой, закрыв глаза ладонью.

Сунь Липин:

Темные монгольские глаза, эпикантная складка, высокие и широкие скулы. Слегка опущенные, точно в горестной усмешке, углы рта. Мелкие морщинки на загорелой коже и каскад черных волос, переброшенных на плечо и удерживаемых на месте большим серебряным генератором статического поля. Аура спокойствия, столь же непоколебимого, как прическа.

– Вы совершили самоубийство? – в моем голосе прозвучало сомнение.

– Так мне сказали, – опущенные углы рта опустились еще ниже, изогнувшись в кривую гримасу. – Помню, как нажимала на спусковой крючок. Приятно узнать, что моя меткость не страдает в стрессовых условиях.

Пуля из ее пистолета вошла в место под правой челюстью, проследовала ровно через центр мозга и оставила идеально круглое выходное отверстие на верхушке черепа.

– Трудно промазать на таком расстоянии, – сказал я с нарочитой грубостью.

Ее взгляд остался все так же безмятежно спокоен.

– Однако, как я понимаю, возможно, – сказала она серьезно.

Хэнд кашлянул:

– Не хотите рассказать, почему вы это сделали?

Она нахмурилась:

– Еще раз?

– Это, – процедил Хэнд, слегка скрипнув зубами, – был не я, а конструкт для собеседования.

– А…

Ее взгляд скользнул вбок и вверх в попытке, как предположил я, взглянуть на расположенный на сетчатке периферийный инфодисплей. Данный виртуальный формат не рендерил элементы телесного оборудования, делая исключение лишь для персонала «Мандрейк»; но, поскольку девушка не выказала никакого удивления, возможно, я ошибался, и она всего-навсего на старомодный манер напрягала память.

– На нас шел эскадрон автоматизированной брони. Танки-пауки. Я пыталась перепрограммировать их параметры, но в систему управления была заложена вирусная мина. Вариант Роулинга, я полагаю, – на ее лице снова появилась легкая гримаса. – На анализ, как вы можете понять, времени особенно не было, так что с уверенностью утверждать не могу. Так или иначе, времени выходить из системы тоже не было, первые секции вируса меня уже зацепили. Прежде чем он успел загрузиться полностью, я успела придумать только один выход из положения.

– Весьма впечатляюще, – произнес Хэнд.

* * *

Закончив, мы снова поднялись на крышу, чтобы проветрить мозги. Опершись на ограждение, я созерцал притихший из-за комендантского часа Лэндфолл, в то время как Хэнд отправился на поиски кофе. Террасы за моей спиной опустели, столы и стулья застыли в причудливом беспорядке, словно образуя собой иероглифическое послание для тех, кто будет читать его с орбиты. Пока мы были внизу, температура упала, и налетевший ветер заставил меня поежиться. В памяти всплыли слова Сунь Липин.

«Вариант Роулинга».

Именно вирус Роулинга уничтожил Инненинскую высадку. Заставил Джимми де Сото перед смертью выцарапать собственный глаз. В свое время новейшая разработка, теперь же – дешевая дрянь из армейских закромов. Единственный вирусный софт, который в своих обстоятельствах могли себе позволить войска Кемпа.

Времена меняются, но законы рынка непреходящи. История движется вперед, настоящие мертвецы остаются мертвецами.

А остальные продолжают жить.

Вернулся Хэнд с двумя банками кофе из автомата. С виноватым видом протянув мне одну из них, он облокотился о заграждение рядом со мной.

– Ну, что ты думаешь? – спросил он через какое-то время.

– Думаю, что кофе этот – полное дерьмо.

Он издал смешок:

– Что ты думаешь о нашей команде?

– Сойдут, – я отхлебнул из банки и угрюмо уставился на замерший город. – Я не в бешеном восторге от ниндзя, но у него есть кое-какие ценные навыки и, судя по всему, готовность умереть при исполнении, что всегда большой плюс для солдата. Сколько уйдет на подготовку клонов?

– Два дня. Может, чуть меньше.

– И вдвое больше на то, чтобы эти люди освоились в новых оболочках. Мы можем провести тренировку в виртуале?

– Почему бы и нет. ВИИ может со стопроцентной точностью отрендерить всех клонов по компьютерным данным из биолаборатории. Временно́е соотношение триста пятьдесят к одному позволит команде провести в новых оболочках целый месяц, причем на местности, в конструкте Дангрека, и все это за пару часов реального времени.

– Отлично, – сказал я, а сам задался вопросом, почему же мне так нехорошо.

– У меня самого остались сомнения только по поводу Сутьяди. Я не уверен, что от подобного человека можно ждать безупречного исполнения приказов.

Я пожал плечами:

– Ну так поставь его командиром.

– Ты шутишь?

– А почему нет? Квалификация у него для этого подходящая. Соответствующее звание, соответствующий опыт. Не склонен предавать своих людей.

Хэнд промолчал. Даже на полуметровой дистанции я чувствовал, как он хмурится.

– Чего?

– Ничего, – он прочистил горло. – Я просто. Полагал. Что командование захочешь принять ты.

Я снова увидел свой взвод под градом «умной» шрапнели. Вспышка, взрывы, а затем – брызжущие во все стороны жадно шипящие осколки, раздирающие сверкающую серебристую завесу дождя. И фоном – треск бластерных выстрелов, словно звук рвущейся материи.

Крики.

Я не испытывал ни малейшего желания улыбаться, однако же улыбка все-таки появилась на моем лице.

– Что смешного?

– Ты же читал мое досье, Хэнд.

– Читал.

– И тем не менее решил, что я захочу принять командование? Ты что, долбанулся?

Глава пятнадцатая

Выпитый кофе не давал мне заснуть.

Хэнд отправился в койку – или куда он там заползал на то время, когда у «Мандрейк» отпадала в нем надобность, – и оставил меня любоваться ночной пустыней. Я поискал в небе Сол и обнаружил на востоке в верхней точке созвездие, которое местное население называло Домом Большого Пальца. В сознании всплыли слова Хэнда:

«…Так далеко от Земли, что придется изрядно потрудиться, чтобы рассмотреть Сол в ночном небе. Нас доставил сюда ветер, реющий в измерении, которое мы не можем увидеть или потрогать. Мы, точно сны, хранимся в сознании машины…»

Я раздраженно отогнал воспоминание.

Земля даже не место моего рождения. Она для меня олицетворяет дом не больше, чем Санкция IV, а если мой отец в промежутках между вспышками пьяной агрессии хоть раз и показывал на небе Сол, я этого не помню. Важность этой точки я понимал только по дискам. А звезды, вокруг которой вращался Харлан, отсюда даже не было видно.

Возможно, в этом и дело.

А возможно, дело в том, что мне довелось там побывать, на легендарной родине человеческой расы, и теперь, стоило мне поднять голову к небу, в сиянии звезды мне виделось вращающееся вокруг нее небесное тело, крутящийся вокруг своей оси мир; город у моря, погружающийся во тьму с наступлением ночи и снова поворачивающийся к свету с началом дня; припаркованная где-нибудь полицейская патрульная машина и лейтенант полиции, которая пьет кофе такой же дрянной, как и мой, и, возможно, думает…

«Прекрати, Ковач.

К твоему сведению, свет, который достиг сейчас твоих глаз, покинул свой источник за пятьдесят лет до ее рождения. А оболочке, мечтам о которой ты тут предаешься, перевалило уже за шестьдесят, если она ее, конечно, еще носит. Хватит».

Да хватит, хватит, кто бы спорил…

Я залпом проглотил остатки кофе, поморщившись, когда холодный напиток скользнул в желудок. Горизонт на востоке уже начинал светлеть, и меня неожиданно охватило страшное нежелание встречать здесь восход. Я оставил бумажный стаканчик из-под кофе стоять в карауле на парапете и, лавируя между столами и стульями, двинулся к ближайшему лифтовому терминалу.

Лифт опустил меня на три этажа, и, пройдя по мягко закругляющемуся коридору, я добрался до своих апартаментов, никого не встретив по пути. Я вытягивал из двери сканер сетчатки на его тоненьком, как ниточка слюны, кабеле, как вдруг в поддерживаемой автоматикой тишине коридора послышались шаги. Я прижался к стене, доставая правой рукой из-за пояса интерфейсный пистолет, который прихватил с собой в силу привычки.

Просто нервы.

«Ты в Башне „Мандрейк“, Ковач. На ВИП-этаже. Сюда без пропуска даже пылинка не залетит. Возьми себя в руки, будь любезен».

– Ковач?

Таня Вардани.

Я сглотнул и отшагнул от стены. Вардани вышла из-за поворота и остановилась. В ее позе сквозила некоторая необычная для нее неуверенность.

– Извини. Я тебе напугала?

– Нет, – я снова взял сканер, успевший втянуться обратно в дверь, пока я доставал «калашников».

– Ты что, всю ночь не спал?

– Всю ночь, – я приложил сканер к глазу, и дверь сложилась. – А ты?

– Ну, так. Я попыталась заснуть пару часов назад, но… – она пожала плечами. – Слишком взвинчена. Вы закончили?

– Рекрутирование?

– Да.

– Да.

– И как они?

– Годятся.

Дверь робко звякнула, пытаясь обратить внимание на факт, что в нее так никто и не вошёл.

– Ты не?..

– Не желаешь?.. – я сделал приглашающий жест.

– Спасибо, – она неловко сдвинулась и перешагнула порог.

Уходя, я оставил стеклянные стены гостиной полупрозрачными. Огни города мерцали на дымчатой поверхности, как жар-рыба в сетях миллспортского траулера. Вардани остановилась посреди изысканно обставленной комнаты и обернулась.

– Я…

– Присаживайся. Все, что лиловое, – это кресла.

– Спасибо, я все никак не могу привыкнуть…

– Последнее слово техники, – я стал наблюдать, как она присаживается на край одного из модулей и тот безуспешно порывается подняться и обвиться вокруг ее тела. – Что-нибудь выпьешь?

– Да нет. Спасибо.

– Как насчет трубочки?

– Ой, господи, нет.

– Ну как оборудование?

– Хорошее, – она кивнула скорее собственным мыслям, чем мне. – Да. Годится.

– Ну и хорошо.

– Ты как считаешь, мы скоро начнем?

– Я… – сморгнув, избавляясь от ряби в глазах, я прошел к соседнему креслу и устроил целое шоу, пытаясь усесться. – Мы ждем решения сверху. Ты же знаешь.

– Знаю.

Мы оба помолчали.

– Думаешь, они это сделают?

– Кто? Картель? – я отрицательно качнул головой. – Разве что в самом крайнем случае. Скорее уж Кемп. Слушай, Таня. Этого вообще может не произойти. Но в любом случае ни один из нас не может ничего с этим сделать. Слишком поздно пытаться что-то предотвратить. Так устроена война. Упразднение индивидуальности.

– Это что? Какая-то куэллистская эпиграмма?

Я улыбнулся:

– В вольном пересказе. Хочешь узнать, что говорит Куэлл по поводу войн? По поводу любых конфликтов, подразумевающих применение насилия?

Она беспокойно шевельнулась в кресле:

– Не особенно. Хотя ладно, давай. Почему бы и нет. Вдруг услышу что-нибудь новенькое.

– Она говорит, что причиной войн являются гормоны. По большей части мужские. Совершенно не важно, кто выиграет, а кто проиграет, важно только получить гормональный выброс. Она об этом написала стихотворение, во времена, когда еще не ушла в подполье. Как там…

Я закрыл глаза и перенесся мыслями на Харлан. Конспиративный дом в холмах над Миллспортом. Ворованное биотехоборудование в углу, клубы трубочного дыма, шумное празднование успешно завершившейся операции. Ленивые споры о политике с Вирджинией Видаурой и ее командой, печально известными Голубыми Жучками. Перебрасывание куэллистскими цитатами и стихами.

– У тебя что-то болит?

Я открыл глаза и бросил на нее укоризненный взгляд:

– Таня, эти вещи написаны по большей части на стрип-япе. Это лингва франка на Харлане. Я пытаюсь вспомнить амеранглийскую версию.

– Ну, выглядит так, будто тебе от этого больно. Ты уж особенно-то ради меня не старайся.

Я поднял руку.

– Значит, так:

Мужеский пол,

Вы уймите гормоны,

Тратьте их в стонах

Иного калибра.

(А мы подбодрим вас: «Заряд-то немаленький».)

Самодовольство

Тестостероновое

Вас подведет;

Все просрете, что можете.

(Вы нас подбодрите: «Цена ж невеликая».)

Я откинулся на спинку кресла. Вардани шмыгнула носом.

– Довольно странные строки для революционерки. Она разве не была лидером какого-то кровавого восстания? Сражалась до последней капли крови против тирании Протектората или что-то в таком роде?

– Ага. Даже нескольких кровавых восстаний на самом деле. Но свидетельств тому, что она действительно умерла, нет. Она исчезла во время последней битвы за Миллспорт. Ее стек так и не нашли.

– Я не очень понимаю, как штурм врат Миллспорта сочетается с этим стихотворением.

Я пожал плечами:

– Ну, ее взгляды на истоки насилия не изменились, даже когда она в нем погрязла с головой. Наверное, она просто поняла, что избежать насилия невозможно. Поэтому, чтобы приспособиться к действительности, ей вместо взглядов пришлось изменить свои действия.

– Так себе философия.

– Так себе, да. Но куэллизм никогда не упирал на догму. Единственным кредо, которое исповедовала Куэлл, было: «Признавайте факты». Она хотела, чтобы это написали на ее могиле. ПРИЗНАВАЙТЕ ФАКТЫ. То есть обращайтесь с ними творчески, не игнорируйте, не списывайте со счетов как исторический балласт. Она всегда утверждала, что войну нельзя держать под контролем. Даже когда сама ее развязала.

– Довольно пораженческий подход.

– Ничуть. Всего лишь констатация существующей опасности. Признание факта. Не начинай войну, если можешь этого избежать. Поскольку, когда она начнется, никто не сможет удержать ее в разумных рамках. Никто не сможет ничего сделать, кроме как пытаться выжить, пока она идет своим гормональным путем. Вцепиться в поручень и ждать, когда все уляжется. Остаться в живых и дотянуть до конца срока службы.

– Ну-ну, – она зевнула и посмотрела в окно. – Я плохо умею ждать, Ковач. Казалось бы, профессия должна была научить меня выдержке, – неуверенный смешок. – Профессия, ну и… лагерь…

Я вскочил:

– Давай-ка я все-таки принесу трубку.

– Нет, – она не шевельнулась, но голос ее звучал глухо. – Мне не нужно забыться, Ковач. Мне нужно…

Она откашлялась:

– Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня. Со мной. То, что ты со мной уже делал. Я имею в виду, делал прежде. Это… – она перевела взгляд на свои руки, – оказало на меня эффект. Неожиданный.

– А, – я снова сел. – Ты об этом.

– Да, об этом, – сказала она чуть рассерженно. – Полагаю, тут есть своя логика. Это же процесс, нацеленный на изменение эмоционального состояния.

– Именно так.

– Именно так. Ну вот мне сейчас необходимо изменить одну конкретную эмоцию, и я не вижу другого способа добиться этого, кроме как через перепихон с тобой.

– Не уверен, что…

– А мне плевать, – сказала она яростно. – Ты что-то во мне изменил. Ты что-то во мне исправил, – ее голос стал тише. – Наверное, я должна испытывать благодарность, но испытываю нечто другое. Я не чувствую себя благодарной, я чувствую себя исправленной. Это твоих рук дело. Дисбаланс во мне. Я хочу получить обратно недостающую часть себя.

– Послушай, Таня, ты на самом деле не в той форме, чтобы…

– А, это, – она натянуто улыбнулась. – Я понимаю, что как сексуальный объект я сейчас никого заинтересовать не могу, за исключением разве что…

– Я другое имел в виду…

– …горстки уродов, предпочитающих трахать заморенных подростков. Нет, это надо будет исправить. Перейти в виртуал.

У меня возникло ощущение, что все это происходит во сне:

– Ты хочешь заняться этим сейчас?

– Да, хочу, – она отстегнула мне еще одну улыбку. – Мне это мешает спать, Ковач. А мне необходимо высыпаться.

– Ты уже придумала, куда мы можем для этого пойти?

– Да, – все это походило на детскую подначку на слабо́.

– Ну и куда?

– Вниз, – она поднялась и посмотрела на меня сверху вниз. – Знаешь, для человека, которому вот-вот обломится, ты задаешь слишком много вопросов.

* * *

«Вниз» располагалось примерно на среднем этаже Башни и, как известил лифт, именовалось рекреационным уровнем. Двери разъехались, открыв взгляду лишенное перегородок пространство фитнес-центра. Тренажеры притаились в сумраке, словно грозные насекомые. У задней стены растянулась паутина кабелей, шедших от дюжины стоек виртконтакта.

– Что, прямо здесь? – беспокойно поинтересовался я.

– Нет. Закрытые кабины сзади. Пойдем.

Мы двинулись сквозь лес замерших машин. Свет вокруг них вспыхивал при нашем приближении и снова гас, когда мы проходили мимо. Я наблюдал за происходящим из неврастенического грота, который разрастался вокруг меня, будто коралл, с момента, когда я еще был на крыше. Слишком много времени в виртуальности иногда может вызвать такой эффект. После того как из нее выходишь, в голове начинает словно бы саднить: появляется неприятное ощущение, что реальности не хватает резкости; рассудок то затуманивается, то проясняется, – наверное, так чувствуешь себя на грани безумия.

И новая порция виртуальности – определенно не лучшее лекарство от этого.

Кабин было девять – пронумерованные модули, волдырями вздувшиеся на дальней стене. Седьмой и восьмой были приоткрыты, из дверей сочилось неяркое оранжевое сияние. Вардани остановилась перед седьмым, и дверь перед ней распахнулась. Из проема полился ласковый оранжевый свет, настроенный на мягкий гипнорежим. Деликатное свечение. Вардани обернулась ко мне.

– Заходи, – сказал она. – Восьмой – вспомогательный к седьмому. Нажми «по взаимному согласию» на панели меню.

И шагнула в теплое оранжевое сияние.

В восьмом модуле кто-то решил покрыть стены и потолок эмпатистскими психограммами, которые в освещении гипнорежима казались просто беспорядочным набором пятен и завитушек. Но, с другой стороны, эмпатистское искусство так по большей части для меня и выглядело при любом освещении. В модуле было тепло, но не жарко. Возле дивана с подстройкой под тело стояла сложно закрученная металлическая спираль, выполнявшая роль вешалки.

Я снял одежду, лег на диван, надел шлем и, дождавшись появления дисплеев, выбрал опцию взаимного согласия. Я чуть не забыл отключить блокировку физиологической обратной связи и успел сделать это буквально за секунду перед загрузкой.

Оранжевый свет словно уплотнился, превратившись в подобие тумана, в котором плыли завитушки и пятна психограмм, походя то ли на сложные уравнения, то ли на снующую в воде живность. На какое-то мгновение я задумался, специально ли художник заложил эти ассоциации – эмпатисты странный народ, – но тут оранжевый туман начал редеть, таять, словно пар, и я оказался посреди огромного туннеля из черных решетчатых металлических панелей, освещенного только красными вспышками светодиодов, череда которых тянулась в обе стороны, теряясь в бесконечности.

Из решетки прямо передо мной появился еще один сгусток оранжевого тумана, из которого сформировалась определенно женская фигура. Я как зачарованный смотрел, как из этого общего контура постепенно проступают черты Тани Вардани – сначала ее окутывал сплошной мерцающий оранжевый дым, затем дымная вуаль, затем обрывки вуали, и наконец не осталось ничего.

Бросив взгляд на себя, я обнаружил, что тоже обнажен.

– Добро пожаловать в загрузочный отсек.

Я снова поднял голову, и в голове сразу промелькнула мысль, что Таня уже поработала над своим внешним видом. По большей части конструкты воспроизводятся на основе образа, хранящегося в памяти, автоматически отсекая слишком уж оторванные от реальности представления, – в итоге человек предстает практически как есть на самом деле, минус пара кило и, может быть, плюс пара сантиметров. Версия Тани Вардани, стоявшая передо мной, не имела таких расхождений с оригиналом – единственное, что было новым, это общее впечатление физического здоровья, которого пока еще не было в реальности; или, возможно, просто ушло общее впечатление нездоровья. Глаза были менее запавшими, щеки и скулы менее выступающими. Под слегка округлившейся грудью все еще выпирали ребра, но худоба была намного менее выраженной, чем я мог себе представить, когда видел ее одетой.

– В лагере с зеркалами туго, – сказал она, видимо, что-то прочитав на моем лице. – Если не считать места, куда тебя приводят на допрос. А от своего отражения в оконных стеклах со временем приучаешься отворачиваться. Я, наверное, все еще выгляжу намного хуже, чем думаю. Особенно после той заплаты, которую ты мне поставил в прошлый раз.

Я не смог придумать никакого мало-мальски подобающего ответа.

– Ты же, напротив… – она шагнула вперед и сжала рукой мой член. – Ну-ка, что у нас тут.

Эрекция возникла почти мгновенно.

Может, так были настроены протоколы системы, может, я слишком давно не получал разрядки. А может, причина крылась в некоем нечистом предвкушении обладания этим телом, на котором оставили свою печать лишения. Печать достаточно явную, чтобы тонко намекнуть на перенесенное жестокое обращение, и недостаточно четкую, чтобы вызвать отвращение. «Уроды, предпочитающие трахать заморенных подростков»? Трудно предугадать, как в этом отношении проявит себя боевая оболочка. Или вообще, если уж на то пошло, оболочка мужского пола. Что течет в нашей крови, в этих гормональных глубинах, где тесно переплетаются корни секса, насилия и власти? Эта бездна темна и непроглядна. Неизвестно, что в ней может обнаружиться при раскопках.

– Вот и славно, – выдохнула она, приблизив губы к моему уху и не убирая руки. – Но я ожидала большего. Ты плохо о себе заботился, боец.

Другая ее рука провела по моему животу от основания члена до ребер. Словно инструмент плотника, полирующего доску, ладонь Вардани повлекла за собой складку жира, которая уже начала образовываться вокруг искусственно наращенной брюшной мускулатуры моей клонированной оболочки. Я опустил глаза и, слегка содрогнувшись, увидел, что жировая прослойка и впрямь начала сходить, истаивая по ходу продвижения вверх ее прижатой к коже ладони. По животу разлилось приятное тепло, словно от глотка виски.

– Сис-темная м-магия, – выдавил я сквозь спазм, настигший меня, когда плотно сжатая на члене рука Тани заскользила вперед, а другая заново начала разглаживать.

Я в свою очередь потянулся к Вардани, но та отпрянула.

– Не-а, – она отступила еще на шаг. – Я еще не готова. Смотри на меня.

Она подняла руки и прикоснулась к грудям. Тыльной стороной ладоней приподняла их и отпустила снова, и они стали больше и полнее. Соски – на одном из них прежде, кажется, была трещина? – набухли, потемнели и заострились, словно шоколадные наконечники, венчающие медную кожу.

– Нравится? – спросила Вардани.

– Даже очень.

Ее раскрытые ладони снова накрыли груди и произвели несколько круговых массирующих движений. На этот раз, после того как она опустила руки, ее грудь размером уже почти сравнялась с не подчинявшимися гравитации формами наложниц Джоко Роспиноджи. Заведя руки за спину, Вардани проделала нечто аналогичное с ягодицами и повернулась, чтобы показать мне их преувеличенную, мультяшную округлость. Наклонившись вперед, она развела их в стороны.

– Лижи, – приказала она с неожиданной требовательностью.

Я опустился на колено и прижался лицом, выставив язык и обрабатывая напряженное отверстие сфинктера. Обвив рукой одну из ее длинных ног, чтобы не потерять равновесие, другой рукой я потянулся вверх и обнаружил, что Вардани уже вся мокрая. Подушечка моего большого пальца скользнула в нее спереди, в то время как язык все глубже проникал сзади, и я принялся мягко оглаживать внутреннюю поверхность обоих отверстий синхронными круговыми движениями. Она издала горловой звук, и мы

Переместились

в текучую синеву. Пол исчез, так же как и гравитация по большей части. Я задергал руками и выпустил Вардани. Она плавно обернулась и обвилась вокруг меня, как белаводоросль вокруг камня. Жидкость, в которой мы находились, не была водой; мы в ней скользили и свободно дышали ею, словно воздухом. Я набрал ее полные легкие, когда Вардани, покусывая мою грудь и живот, стала опускаться ниже и ниже, пока наконец ее руки и рот не нашли мой член.

Я продержался недолго. Дрейфуя в беспредельной синеве и чувствуя, как прижимаются к моим ногам свежеувеличенные груди Тани Вардани, как скользят по коже ее соски, как движутся вокруг моей плоти ее рот и пальцы, я едва успел заметить свет над нашими головами, и тут же мышцы моей шеи начали сокращаться, заставляя голову откинуться назад, а напряженные до предела нервы приготовились к последнему кульминационному моменту.

В конструкт был встроен скретч-эффект вибратоповтора. Мой оргазм длился более тридцати секунд.

Когда он начал заканчиваться, я увидел проплывавшую мимо Таню Вардани с развевающимися вокруг лица волосами и ниточками моего семени, тянущимися от ее усмехающегося рта вместе с пузырьками воздуха. Я рванулся и схватил ее за ногу, притягивая обратно.

Когда мой язык вошел в нее, она выгнулась, и с ее губ сорвалась новая порция воздушных пузырьков. Звук ее стона волной прошел по окружавшей нас жидкости и самолетным рокотом отозвался в нижней части моего живота. Я ощутил, как ответно напряглось мое тело. Я проник языком еще глубже, перестав дышать и обнаружив, что, оказывается, уже довольно давно не нуждаюсь в воздухе. Вардани извивалась все сильнее, и ей пришлось обхватить меня ногами, чтобы удержаться на месте. Я захватил ее ягодицы и крепко сжал их, погрузив лицо в складки промежности, затем снова скользнул большим пальцем в ее отверстие и – вдобавок к спиральному вращению языка – возобновил мягкие круговые движения. Ее тело уже не извивалось, а бешено содрогалось, стоны превратились в продолжительный крик, заглушивший все прочие звуки, как рокот прибоя. Я втянул губами ее клитор. Она замерла и вскрикнула, после чего ее тело несколько минут билось в судорогах оргазма.

Мы выплыли на поверхность вместе. Астрономически неправдоподобное гигантское красное солнце клонилось к горизонту, окрашивая воду, неожиданно снова ставшую водой, в многоцветье витражного стекла. На востоке высоко в небе красовались две луны, а позади нас волны катились на белый песчаный берег, окаймленный рядом пальм.

– Это ты? Ты написала? – спросил я, кивая на открывавшийся перед нами вид.

– Куда там, – она вытерла глаза и откинула назад волосы. – Взяла готовую. Я днем посмотрела, что у них там есть в ассортименте. А что, тебе нравится?

– Пока да. Но что-то мне подсказывает, что это солнце – астрономическая невероятность.

– Ну, возможность дышать под водой тоже не больно-то реалистичная штука.

– Мне возможности дышать не представилось, – я поднял руки, словно клешни, имитируя захват, в который она недавно взяла мою голову, и изобразил на лице удушье. – Ничего не напоминает?

К моему изумлению, она залилась краской. Потом рассмеялась, плеснула мне в лицо водой и устремилась к берегу. Я какое-то время оставался на месте, тоже смеясь, затем поплыл за ней.

* * *

Песок был теплым, рассыпчатым, и системно-магически не лип к коже. За полосой пляжа росли пальмы, с которых периодически падали кокосы, которые, если их не подбирали, через некоторое время распадались на кусочки, и кусочки эти растаскивали крохотные пестрые крабы, похожие на самоцветы.

У кромки моря мы снова занялись сексом. Таня Вардани оседлала мой член, угнездив свой мягкий, теплый, гипертрофированно пышный зад на моих скрещенных ногах. Я зарылся лицом между ее грудями и, держа ее за бедра, нежно двигал вверх и вниз до тех пор, пока ее тело снова не начали сотрясать судороги, которые, подобно лихорадке, тут же передались и мне. Скретч-подпрограмма имела встроенную систему резонанса, за счет чего оргазм бесконечно долго переходил от меня к Тане и обратно, словно осциллирующий сигнал, то накатывая, то ослабевая.

Это была любовь. Идеальная гармония страсти, конденсированная, дистиллированная и усиленная до предела.

– Ты отрубил фильтры? – слегка задыхаясь, спросила она меня, когда все закончилось.

– Разумеется. Ты же не думаешь, что я собирался пройти через вот это все и в итоге продолжать лопаться от спермы и гормонов?

– «Пройти через вот это все»? – она гневно подняла голову.

Я ухмыльнулся в ответ:

– Само собой. Это же ради тебя затевалось, Таня. Меня бы здесь не было, если бы не… Э! Песком, чур, не швыряться!

– Сукин ты…

– Ах ты…

Одной рукой я отмахнулся от летящего в лицо песка, а другой столкнул ее в полосу прибоя. Она со смехом опрокинулась на спину. Пока она поднималась, я гротескно раскорячился в боевой стойке а-ля Микки Нозава. Что-то в стиле «Демонов кулак сирены».

– Не смей прикасаться ко мне своими грязными руками, женщина!

– Похоже, ты только и ждешь, чтобы к тебе прикоснулись, – парировала она, отбрасывая волосы и указывая вниз.

Что было правдой. Вид ее покрытого каплями воды роскошного системно-магического тела снова разослал сигналы моим нервным окончаниям, и головка пениса уже снова начала набухать, как спеющая слива в ускоренном режиме.

Я вышел из оборонительной стойки и оглядел конструкт:

– Знаешь, Таня, готовый он или нет – хорошая, ёлки-палки, штука.

– Номер один по версии журнала «Киберсекс и ничего кроме», – она пожала плечами. – Я рискнула положиться на их выбор. Хочешь, снова попробуем под водой? Или, может, пойдем к водопаду? Он там, за деревьями.

– Звучит заманчиво.

Проходя мимо переднего ряда пальм, чьи фаллические стволы поднимались из песка, точно шеи динозавров, я подобрал только что упавший кокос. Крабики с космической скоростью разбежались, попрятавшись по норкам и осторожно высовывая оттуда стебельки глаз. Я повертел кокос в руках. От зеленой скорлупы при падении отлетел кусок, обнажив мягкую пористую плоть. Приятный штрих. Я проткнул внутреннюю пленку пальцем и, запрокинув плод над головой как флягу, отпил. Молоко оказалось нереалистично прохладным.

Еще один приятный штрих…

Войдя в лес, я обнаружил, что под ноги не попадаются ни острые камешки, ни насекомые. Где-то поблизости раздавался отчетливый шум и плеск воды. Между пальмовыми стволами вилась тропа, ведя на юг, к источнику звука. Держась за руки, мы зашагали вперед. Над головами в густой листве тропического леса сновали яркие птицы и маленькие обезьянки, издающие подозрительно музыкальные крики.

Водопад состоял из двух ярусов: длинная струя низвергалась в широкий бассейн, откуда, пробравшись сквозь камни и стремнины и слегка укоротившись, устремлялась в бассейн меньшего размера. Я подошел к краю чуть раньше Тани и, раскинув руки, встал на мокрых камнях, глядя вниз. Подавил ухмылку. Идеальный момент, чтобы столкнуть меня вниз. Я буквально напрашивался на полет.

Но ничего не произошло.

Я обернулся и увидел, что она слегка дрожит.

– Эгей, Таня, – я взял ее лицо в ладони. – Что не так? Что случилось?

Но я знал, что, вашу мать, случилось.

Потому что методики методиками, а лечение – это сложный, мучительно медленный процесс, и стоит на секунду расслабиться, все может полететь к чертям.

Лагерь, мать его.

Легкое возбуждение улеглось, испарилось из моей системы, как слюна от вкуса лимона во рту. Ярость волной прокатилась по телу.

Война, мать ее.

Если бы со мной в этом эдемском уголке сейчас оказались Айзек Каррера и Джошуа Кемп, я бы голыми руками вырвал бы у обоих кишки, завязал в узел, швырнул вниз обоих и стал бы смотреть, как они там тонут.

«В этой воде не утонешь, – усмехнулся мой внутренний, высокомерный, все контролирующий и никогда не спящий посланник. – В этой воде можно дышать. А вдруг людям вроде Кемпа и Карреры нельзя? Ага, как же».

И тогда вместо всего этого я обхватил Таню Вардани за талию, крепко прижал к себе и прыгнул за нас обоих.

Глава шестнадцатая

Я пришел в себя. Ноздри щекотал запах щелочи, а живот был липким от свежей спермы. Яйца болели так, словно по ним пнули. Дисплей над головой выключился, перейдя в режим ожидания. В углу мерцал таймер. Я провел в виртуале меньше двух минут реального времени.

Осоловело моргая, я принял вертикальное положение.

– Ни хе-ра же се-бе, – я прочистил горло и посмотрел по сторонам. За диваном обнаружился рулон свежих самоувлажняющихся полотенец, предназначенный, по всей видимости, именно для такой надобности. Я оторвал солидный кусок и вытер пах, все еще моргая в попытке избавиться от остатков виртуальности, стоящих перед глазами.

Мы трахнулись под водопадом: расслабленный подводный секс, после того как Таня перестала наконец дрожать.

Мы трахнулись на пляже.

Мы трахнулись в загрузочном отсеке, на прощание.

Я оторвал от рулона еще кусок, вытер лицо и глаза. Медленно оделся, засунул за пояс пистолет, поморщившись, когда он коснулся моего ноющего паха. Найдя взглядом зеркало на стене, я уставился в него, пытаясь разобраться, что же все-таки произошло со мной в виртуальности.

Посланнический психоклей.

Я, не задумываясь, применил его на Вардани, и в результате она действительно пришла в норму. Чего я и добивался. Приобретенная в итоге зависимость – последствие практически неизбежное, ну так и что с того? Подобные вещи немного значат для чрезвычайного посланника при обычном раскладе: действовать чаще всего приходится в боевой обстановке, где и без того хватает забот; ко времени, когда зависимость может превратиться для пациента в проблему, посланник зачастую уже где-то далеко. Необычным нынешний расклад сделала та восстановительная процедура, которую Вардани сама себе назначила, а затем и организовала.

Я не мог предсказать, какой будет эффект.

Мне о подобном не доводилось слышать. Не доводилось даже видеть.

Я не мог понять, какие чувства это вызывало у меня.

И не приближался к пониманию, глазея на свое отражение в зеркале.

Скорчив ему недоуменную мину и пожав плечами, я усмехнулся и вышел из камеры в предрассветный полумрак, окутывавший замершие машины. Вардани ждала снаружи возле открытых стоек и была

Не одна.

Это осознание, мучительно запоздалое, резануло по моим измочаленным нервам, и тут же сзади в шею мне уперлось кольцо с острием посредине, в котором я безошибочно распознал излучатель «санджета».

– Резких движений не нужно, дружище, – проговорил голос со странным акцентом, с экваториальной гнусавинкой, которую не смог замаскировать даже голосовой модулятор. – А то тебе и подружке твоей головы не сносить.

Рука профессионально обшарила мою талию, вытащила «калашников» и отбросила в угол. Пистолет с приглушенным стуком упал на ковровое покрытие и слегка проехал по нему вперед.

Попытаемся определить.

Экваториальный акцент.

Кемписты.

Я взглянул на Вардани, на ее странно обмякшие руки и на человека, прижимавшего к ее затылку бластер меньшего размера. На преступнике был плотно облегающий черный камуфляж, лицо скрывала маска из прозрачного пластика, поверхность которой волнообразно колебалась, искажая черты; глазные отверстия покрывала голубая тонировка.

На спине у субъекта был рюкзак, где, судя по всему, находилось оборудование, которое они использовали, чтобы проникнуть на территорию. Как минимум биометрический сканер, кодовый модулятор систем наблюдения и глушитель сигнала.

Нехеровенькие такие высокие технологии…

– Ну, мужики, вы покойники, – сказал я спокойно, пытаясь создать впечатление, что ситуация меня забавляет.

– Экстрасмешно, дружище, – тот, что держал меня, потянул за руку и развернул лицом к себе, так что излучатель «санджета» оказался прямо перед моим носом. Тот же дресс-код, та же искажающая черты пластиковая маска. Тот же рюкзак. Чуть поодаль высились еще две столь же одинаковые, как клоны, фигуры, наблюдая за противоположными углами зала. Их «санджеты» были обманчиво небрежно опущены. Мой оптимизм начал затухать, как изображение на выключенном ЖК-дисплее.

Потянуть время.

– Вас кто прислал-то, мужики?

– Все устроено так, – голос из-под маски слышался то четче, то глуше. – Нам нужно ее, ты просто ходячий углерод. Ртом не двигай – может, заберем и тебя, для чистоты. Будешь раздражать меня, я сделаю некрасиво, посмотрю, как твои посланнические мозги размажутся по стене. Мои слова доходят?

Я кивнул, отчаянно стараясь преодолеть посткоитальную вялость, пропитавшую каждый сантиметр моего тела. Слегка изменить позу…

Извлечь из памяти…

– Хорошо. Давай руки.

Левой рукой он достал из-за пояса контактный парализатор, «санджет» в правой при этом даже не дрогнул. По маске пробежало подобие улыбки:

– По одной, конечно.

Я вытянул вперед левую. Подавляя бессильную ярость, напряг за спиной правую так сильно, что ладонь запульсировала.

Маленькое серое устройство коснулось моего запястья, замигал огонек индикатора. Парню, разумеется, пришлось слегка отвести «санджет» в сторону, иначе моя обмякшая рука обрушилась бы на него, как дубина, после нажатия кнопки парализатора…

Вот сейчас… Звук был таким тихим, что даже нейрохимия едва смогла его различить. Тоненький взвизг прорезал кондиционированный воздух.

Парализатор выпустил заряд.

Безболезненно. Холодно. Мини-версия ощущения, которое испытываешь при попадании протонного луча. Рука упала, как дохлая рыбина, все же едва не задев «санджет». Парень слегка дернулся вбок, но это было расслабленное движение. Маска ухмыльнулась:

– Хорошо. Теперь другую.

Я улыбнулся и выстрелил в него…

Гравмикротехнологии – революционный прорыв в области оружейного производства от компании «Калашников».

…от бедра. Трижды в грудь, надеясь, что пули пройдут сквозь броню и попадут в рюкзак. Кровь…

На близкой дистанции интерфейсное оружие AK-S91 может перелетать прямо к имплантированной во владельца пластине из биосплава.

…брызнула фонтаном, мгновенно пропитав его маскировочный костюм; капли задели мое лицо. Парень пошатнулся, взмахнул «санджетом», словно в укоризненном жесте. Напарники…

Практически бесшумный генератор обеспечивает полный заряд за десять секунд.

…не успели сообразить, что к чему. Забирая слишком высоко, я выстрелил в направлении двоих, стоящих позади, возможно, задев одного. Они откатились в сторону в поисках укрытия. Затрещал ответный огонь, недостаточно, впрочем, меткий.

Я обернулся, волоча онемевшую руку, как наплечную сумку, к Вардани и тому, кто ее удерживал.

– Чувак, не смей, сука, а то…

Я выстрелил в волнующуюся поверхность маски.

Пуля отбросила его метра на три и швырнула в паучьи объятия одного из тренажеров, где он и повис, бессильно обмякнув.

Вардани повалилась на пол как мешок. Я тоже упал, спасаясь от нового залпа «санджетов». Мы приземлились нос к носу.

– Все нормально? – прошипел я.

Она кивнула, прижимаясь щекой к полу. Ее плечи подергивались в попытках пошевелить парализованными руками.

– Отлично. Жди здесь, – закинув за спину свою собственную онемевшую конечность, я принялся высматривать в машинных джунглях двух оставшихся кемпистов.

Бесполезно. Они могли залечь где угодно. Ожидая возможности выстрелить наверняка.

Да ну их нахрен.

Я нацелился на лежащую кулем фигуру командира и двумя выстрелами разнес его рюкзак. Сквозь отверстия в ткани просыпались осколки оборудования.

Система безопасности «Мандрейк» пробудилась.

Вспыхнуло освещение. На крыше заголосили сирены, а из решеток в стенах вылетел насекомый рой нанокоптеров. Коптеры зависли над нами, мигнули стеклянными бусинами глаз и проследовали дальше. Несколькими метрами дальше небольшая их группа открыла лазерный огонь где-то среди тренажеров.

Крики.

Полыхнул выпущенный наудачу разряд «санджета». Попавшие под выстрел нанокоптеры вспыхнули и беспорядочно завертелись, как горящие мотыльки. Остальные принялись поливать участок лазерным огнем с удвоенной силой.

Крики переросли в рыдания. Тошнотворный запах горящей плоти пополз в мою сторону. Я словно домой вернулся.

Рой нанокоптеров развалился, мотыльки, потеряв интерес к происходящему, начали разлетаться. Пара из них напоследок пальнула куда-то вниз. Рыдания стихли.

Тишина.

Вардани, лежавшая рядом со мной, подтянула колени к корпусу и безуспешно пыталась встать. Не до конца окрепшему телу не хватало сил. В ее глазах застыла ярость. Я поднялся, помогая себе здоровой рукой.

– Подожди здесь. Я сейчас.

Повинуясь рефлексу, я подошел, чтобы осмотреть тела, по пути уворачиваясь от отбившихся от роя нанокоптеров.

На масках застыли одеревеневшие усмешки, но отдельная рябь еще пробегала по поверхности пластика. Пока я их разглядывал, под головами лежащих что-то зашипело и вверх повалил дым.

– О, черт.

Я подбежал обратно к тому, которому стрелял в лицо, но там было то же самое. В основании черепа уже выгорело неровное черное отверстие и голова слегка кренилась набок, подпираемая одной из вертикальных стоек тренажера. Огонь нанокоптеров обошел этого стороной. Под аккуратной дырой, проделанной мной в центре маски, скалился в неискренней пластиковой ухмылке рот.

– Вот срань.

– Ковач.

– Да-да, извини, – я убрал пистолет и без особенных церемоний поставил Вардани на ноги. У задней стены зала раскрылась дверь лифта, и оттуда вывалился взвод вооруженной охраны.

Я вздохнул:

– Ну сейчас начнется.

Нас заметили. Командир вытащила бластер.

– Стоять! Руки вверх!

Я поднял здоровую руку. Вардани пожала плечами.

– Я не шучу, ребята!

– Мы ранены, – отозвался я. – Контактными парализаторами. А все прочие очень и очень мертвы. Плохиши были оборудованы страховочными модулями автоматического уничтожения стеков. Все кончено. Будите Хэнда.

* * *

Хэнд, учитывая обстоятельства, отнесся к происшедшему достаточно спокойно. Он велел охране перевернуть одно из тел и присел на корточках рядом, ковыряя в обугленном позвоночнике металлическим стилусом.

– Молекулярные капсулы с кислотой, – задумчиво сказал он. – Прошлогодняя разработка «Шорн Биотек». Не знал, что у кемпистов уже такие есть.

– У них есть все то же, что и у вас, Хэнд. Просто в сильно меньших количествах, только и всего. Перечитай Бранковича «Рынки вооружений и эффект просачивания».

– Да, спасибо, Ковач, – Хэнд потер глаза. – У меня докторская степень по инвестициям в условиях военного конфликта. Мне не очень нужны книжные рекомендации дилетанта с претензиями. Что мне, однако, хотелось бы узнать, это что вы делали здесь в такое раннее время?

Мы с Вардани обменялись взглядами. Она пожала плечами.

– Трахались, – сказала она.

Хэнд растерянно мигнул.

– О, – произнес он. – Уже.

– Это еще что должно озна…

– Ковач, ради бога. У меня из-за тебя сейчас мигрень начнется, – он поднялся и кивнул медэксперту, перетаптывающемуся неподалеку. – Ладно, можете их забирать. Проверьте, нет ли совпадений с образцами ткани, полученными в переулке Находок и у Латимерского канала. Файл c221mh. Центральная выдаст коды допуска.

Мертвых погрузили на носилки на воздушной подушке и повезли к лифтам. Хэнд чуть было не засунул стилус в карман, но, опомнившись, передал его последнему из покидавшей зал группы медэкспертов. После чего рассеянно потер пальцы друг о друга.

– Кто-то хочет заполучить вас снова, госпожа Вардани, – сказал он. – Кто-то, не испытывающий недостатка в ресурсах. Полагаю, что это само по себе должно говорить о том, что инвестиция в вас была делом выгодным.

Вардани иронично отвесила еле заметный поклон.

– Этот кто-то к тому же обладает инсайдерскими связями, – мрачно заметил я. – Даже учитывая под завязку набитый оборудованием рюкзак, им ни за что не проникнуть сюда без посторонней помощи. У вас утечка.

– Да, похоже на то.

– Кому ты поручил проверку тех, кто сел нам на хвост возле бара позапрошлой ночью?

Вардани встревоженно посмотрела на меня:

– За нами следили?

Я указал на Хэнда:

– Он утверждает, что да.

– Хэнд?

– Да, госпожа Вардани, все верно. За вами шли до переулка Находок, – его лицо выглядело уставшим, а брошенный на меня взгляд – виноватым. – Думаю, это был Дэн.

– Дэн? Ты серьезно? Черт, недолго же вы даете отдохнуть павшим при исполнении.

– У Дэна есть замороженный клон, – огрызнулся Хэнд. – Это стандартная практика для менеджеров службы безопасности, и перед перезагрузкой ему на поправку была отведена виртуальная неделя психотерапии и полномасштабная увольнительная. Он был годен к службе.

– В самом деле? А вызови-ка его.

В памяти всплыли слова, сказанные мной Дэну в УЛПиО- конструкте: «Мужчины и женщины, на которых ты работаешь, собственных детей бы продали в бордель, чтобы заполучить то, что я им сегодня показал. Ну и, помимо всего этого, дружок, ты – не представляешь – никакой – ценности».

Сознание только что убитого человека, не обладающего специальной подготовкой, находится в хрупком состоянии. В такой момент человек легко поддается внушению. А в деле внушения посланники более чем просто мастера.

Хэнд открыл свой аудиотелефон.

– Разбудите Дэн Чжао Юна, пожалуйста, – несколько секунд ожидания. – Ясно. Ну хорошо, попробуйте.

Я покачал головой.

– Старая добрая бравада в стиле «гордо плюнуть в море, в котором чуть не утонул», да, Хэнд? Парень еле оправился от шока смерти, а ты его снова бросаешь на дело, связанное с предыдущим? Да ладно, убирай уже свой телефон. Нет там никого. Он тебя продал и смотался, сжимая монетки в кулачке.

На скулах Хэнда обозначились желваки, но он продолжал держать телефон возле уха.

– Хэнд, я практически посоветовал ему это сделать, – он недоверчиво покосился на меня. – Да, вперед. Можешь обвинить во всем меня, если тебе от этого станет легче. Я ему сообщил, что «Мандрейк» на него насрать, а ты тут же доказал это, заключив с нами сделку. А потом поставил его нас охранять, чтобы еще и посыпать рану солью.

– Я его никуда не ставил, черт тебя подери, Ковач, – Хэнд еле удерживался, чтобы не сорваться, на руке, сжимавшей телефон, побелели суставы. – А тебе нечего было лезть к нему с советами. А теперь заткнись на хрен. Да, да, это Хэнд.

Какое-то время он слушал, временами мрачно роняя односложные ответы. Потом захлопнул телефон:

– Дэн выехал с территории Башни на собственном транспортном средстве прошлой ночью. Незадолго до полуночи он скрылся в торговом центре, расположенном в здании Старой клиринговой палаты.

– Плохо в наше время с кадрами, да?

– Ковач, – Хэнд выбросил вперед руку, словно физически пытаясь меня отодвинуть; взгляд его был жёстким от сдерживаемого гнева. – Я ничего не желаю слышать. Хорошо? Не желаю. Ничего слышать.

Я пожал плечами:

– Никто никогда не желает. Потому подобное и продолжает происходить.

Хэнд коротко выдохнул.

– Ковач, я не собираюсь дискутировать с тобой о трудовом законодательстве в пять часов утра, – он повернулся на каблуках. – И вообще, идите оба и приведите себя в порядок. В девять загружаемся в Дангрек.

Я покосился на Вардани и поймал взглядом ее ребячески заразительную ухмылку. Мы словно украдкой взялись за руки за спиной Хэнда.

Сделав десяток шагов, Хэнд остановился. Словно почувствовав.

– Ах, да, – он обернулся к нам. – Кстати. Час назад кемписты взорвали бомбу-«мародер» над Заубервилем. Бомба повышенной мощности, человеческие потери составили сто процентов.

Белая вспышка полыхнула в глазах Вардани, и она отвела от меня взгляд, уставившись куда-то вниз. Губы ее сжались.

Хэнд стоял, наблюдая за этим.

– Я подумал, что вам обоим будет интересна эта новость, – сказал он.

Глава семнадцатая

Дангрек.

Небо походило на старую джинсовку – в прорехах линялой голубизны виднелись белые нитки проплывавших в вышине облаков. Сквозь них сочился солнечный свет, достаточно яркий, чтобы заставить меня щуриться. Теплые солнечные пальцы ласково поглаживали кожу. Ветер был немного сильнее, чем в прошлый раз. Порывами налетая с запада, он поднимал легкие клубы радиоактивной пыли, шевелил траву и кусты.

Впереди, на мысе, все еще горел Заубервиль. Полосы дыма, ползущего по джинсовой ткани неба, напоминали жирные разводы.

– Гордишься собой, Ковач? – шепнула мне на ухо Вардани, поднимаясь выше по склону, где обзор был лучше.

Она впервые заговорила со мной с тех пор, как Хэнд огласил свою новость.

Я двинулся вслед за ней.

– Если у тебя есть жалобы, адресуй их Джошуа Кемпу, – сказал я, догнав ее. – И в любом случае не делай вид, что для тебя это неожиданность. Ты не хуже прочих знала, что так случится.

– Да, но сейчас меня слегка переполняют чувства.

Никуда от этого было не деться. Ролик безостановочно крутили на всех экранах по всей Башне «Мандрейк». Сначала – в абсолютной тишине – яркая, бьющая по нервам вспышка, снятая какой-то командой военных документалистов, а затем звук. Бормотание комментатора на фоне громового раската, и ядерный гриб, все шире и шире. Затем пауза и покадровый повтор.

ВИИ заглотил эту информацию и инкорпорировал ее в конструкт, стерев наконец раздражающую серую неопределенность.

– Сутьяди, выводите свою группу, – прогудел голос Хэнда в гарнитуре. Затем последовала порция военного жаргона, и я в раздражении выдернул из уха наушник. Не обращая внимания на топот ног позади нас, я сконцентрировал все внимание на неподвижной голове и шее Тани Вардани.

– Наверное, это была быстрая смерть, – сказала она, по-прежнему глядя на мыс.

– Нет ничего быстрее, как поется в песне.

– Госпожа Вардани, – это был Оле Хансен, в темных, широко расставленных глазах новой оболочки которого каким-то загадочным образом все еще проглядывал электрический огонь его прежних синих глаз. – Нам нужно будет осмотреть участок, определенный под взрывные работы.

Она подавила нечто похожее на смешок и удержалась от остроты, которая напрашивалась сама собой.

– Да, конечно, – сказала она вместо этого. – Идите за мной.

Они пошли по склону в другую сторону, по направлению к берегу.

– Эй! Посланничек!

Я неохотно повернулся и увидел Иветту Крукшенк, неуверенно вышагивающую вверх по склону в своей маорийской оболочке. На груди ее болтался «санджет», телескопические очки были сдвинуты на лоб. Я стал ждать, пока она вскарабкается, и она наконец добилась цели, всего два раза споткнувшись в высокой траве.

– Как новая оболочка? – крикнул я, когда она запнулась во второй раз.

– Слегка… – крикнула она в ответ, покачала головой, подошла ко мне и продолжила уже нормальным голосом, – непривычная, если понимаешь, о чем я.

Я кивнул. Мое первое переоблачение случилось, по субъективной оценке, тридцать лет назад, объективно же миновало уже почти два столетия, но такое не забывается. Первоначальный шок перезагрузки навсегда остается в памяти.

– И какая-то, сука, бледная, – она ущипнула кожу на запястье и фыркнула. – Чего это мне не досталась такая же раскрасивая черная упаковка, как у тебя?

– Меня-то не убивали, – напомнил я. – Кроме того, когда начнет припекать радиация, ты еще переменишь мнение. Тому, что на тебе надето, потребуется где-то половина дозы антирадпрепаратов, которую придется принять мне, чтобы остаться на ногах.

Она нахмурилась:

– Ну, в конце-то концов радиация положит нас всех, разве нет?

– Это же всего-навсего оболочка, Крукшенк.

– Так-то оно так, но не одним же посланникам хочется выглядеть круто, – она издала короткий смешок и перевернула свой «санджет», удерживая его за короткий, толстый ствол слишком изящной рукой. Переведя взгляд с разрядного канала на меня, она прищурилась:

– Так что, думаешь, мог бы запасть на оболочку беляночки типа этой?

Я поразмыслил. Маорийская боевая серия отличалась удлиненными конечностями и широкими грудью и плечами. Кожа многих из них, как и той, что стояла передо мной, действительно имела бледный тон, и сразу после клонирования этот эффект проявлялся особенно ярко; но лица характеризовались высокими скулами, широко посаженными глазами, рельефными носами и губами. «Беляночка» было все же некоторым преувеличением. А что касается фигуры, то даже и под бесформенным хамелеохромным комбинезоном…

– Будешь так прицениваться, – сказала Крукшенк, – придется что-нибудь купить.

– Пардон. Просто серьезно задумался над вопросом.

– Ну-ну. Проехали. Я не так уж заморачивалась по поводу ответа. Ты здесь был на задании?

– Пару месяцев назад.

– И как?

Я пожал плечами:

– Стреляют. В воздухе свистят куски металла, ищут цель. Все довольно обычно. А что?

– Говорят, что «Клину» хорошо досталось. Это правда?

– Ну, мне, по крайней мере, показалось именно так.

– А с какой тогда стати Кемп вдруг решает при своем-то преимуществе собрать манатки и шарахнуть бомбой на прощание?

– Крукшенк, – начал я и остановился, не зная, как пробиться сквозь облекающую ее броню юности.

Ей было двадцать два, и, как все двадцатидвухлетние, она полагала себя бессмертным центром Вселенной. Да, ее уже разок убили, но пока что это только доказало справедливость тезиса о бессмертии. Ей и в голову не могло прийти, что может существовать картина мира, в которой ее взгляды не только малозначащи, а попросту нерелевантны.

Она ждала ответа.

– Слушай, – сказал я наконец. – Мне никто не сообщал, за что мы тут сражались, и, судя по тому, что нам удалось выудить на допросах из пленных, им, похоже, тоже. Я давно оставил попытки постичь смысл этой войны и советую тебе сделать то же самое, если собираешься ее пережить.

Она удивленно подняла брови, что ей пока еще трудно давалось в новой оболочке:

– Так, значит, ты не знаешь?

– Нет.

– Крукшенк! – даже с вынутым наушником я прекрасно услышал доносящийся из гарнитуры пронзительный голос Маркуса Сутьяди. – Не соизволишь ли наконец спуститься и начать отрабатывать свое жалованье, как и все остальные?

– Иду, кэп.

Она состроила огорченную гримасу и двинулась по склону. Через пару шагов остановилась и оглянулась на меня.

– Эй, посланничек.

– Да?

– По поводу того, что «Клину» тогда досталось. Это я не в осуждение. Просто повторила, что слышала.

Из-за такого проявления чуткости я не мог не ухмыльнуться.

– Расслабься, Крукшенк. Мне на это насрать. Меня куда сильнее зацепило, что ты на меня фыркнула, когда я на тебя глазел.

– А, – она ухмыльнулась в ответ. – Ну я ж, в конце концов, сама напросилась, – она перевела взгляд на мой пах, скосив глаза к носу шутки ради. – Как насчет вернуться к этой теме попозже?

– Договорились.

На моей шее зажужжал динамик. Я вставил наушник обратно в ухо и включил микрофон.

– Да, Сутьяди?

– Если это вас не очень затруднит, сэр, – из последнего слова так и сочилась ирония, – не могли бы оставить моих солдат в покое на время тренировки?

– Да, прошу прощения. Больше не повторится.

– Вот и славно.

Я уже собирался отсоединиться, когда услышал приглушенную брань Тани Вардани.

– Это кто? – рявкнул Сутьяди. – Сунь?

– Поверить, на хрен, не могу!

– Это госпожа Вардани, сэр, – лаконично ответил спокойный голос Оле Хансена под аккомпанемент сдавленных проклятий Вардани. – Я думаю, вам всем стоит спуститься и увидеть это собственными глазами.

* * *

Мы с Хэндом наперегонки бросились к берегу и финишировали с разрывом в пару метров в пользу Хэнда. Сигареты и поврежденные легкие в виртуальности значения не имеют, так что невиданная прыть Хэнда, наверное, объяснялась его переживаниями за инвестицию «Мандрейк». Весьма похвально. Остальная команда, еще не освоившаяся в новых оболочках, отстала. Мы добежали до Вардани первыми.

Она стояла практически точно на том же месте перед каменным завалом, что и во время прошлого нашего посещения конструкта. Некоторое время я не мог понять, на что устремлен ее взгляд.

– А где Хансен? – глупо спросил я.

– Внутри, – она указала вперед. – Хотя это, конечно, бессмысленно.

И тут я увидел. Бледные отметины от недавнего взрыва, окружающие двухметровую расщелину, и тропинку, ведущую внутрь.

– Ковач? – произнес Хэнд с нарочитой небрежностью.

– Вижу. Когда делали обновление конструкта?

Хэнд подошел ближе, чтобы получше рассмотреть отметины:

– Сегодня.

Таня Вардани кивнула, словно он подтвердил ее предположения:

– Высокоорбитальное спутниковое геосканирование, так?

– Так и есть.

– Ну что ж, – археолог отвернулась и достала из кармана сигареты. – В таком случае ничего мы там не найдем.

– Хансен! – сложив руки рупором, крикнул Хэнд в расщелину, явно забыв о гарнитуре.

– Я вас слышу, – спокойно, с призвуком усмешки в голосе отозвался подрывник по внутренней связи. – Здесь ничего нет.

– Ну разумеется, – обронила Вардани в пространство.

– …расчищена небольшая круглая площадка метров двадцать в диаметре, но камни выглядят странно. Как будто слиплись.

– Это импровизация, – нетерпеливо буркнул в микрофон Хэнд. – Предположения ВИИ о том, что может находиться внутри.

– Спроси его, есть ли там что-нибудь в середине, – сказала Вардани, прикуривая сигарету на задувающем с моря бризе.

Хэнд передал вопрос. В наушниках послышался ответ:

– Угу, что-то вроде скального образования в центре, может, сталагмит.

Вардани кивнула.

– Ну вот вам ваш портал, – сказала она. – Скорее всего, старые локационные данные, полученные в ходе разведывательного полета над местностью. ВИИ пытается сопоставить их с орбитальным сканом, и, поскольку у него нет оснований полагать, что там есть хоть что-нибудь, кроме камней…

– Кто-то здесь побывал, – Хэнд скрипнул зубами.

– Ну да, – Вардани выдохнула дым и указала вперед. – А, и вот еще.

В нескольких сотнях метров на мелководье, покачиваясь в прибрежном течении, стоял на якоре небольшой потрепанный траулер. Сети свешивались с борта, словно пытаясь ускользнуть на свободу.

Небо над головой побелело и исчезло.

* * *

Переход был не таким резким, как во время УЛПиО, но тем не менее неожиданное возвращение в реальность подействовало на мой организм, как ледяная ванна: конечности заледенели, а по телу прошел пробирающий до костей озноб. Мои глаза открылись, взгляд сфокусировался на дорогостоящей эмпатистской психограмме.

– Вот здорово-то, – проворчал я, садясь и нашаривая в полумраке электроды.

Дверь в камеру с тихим гудением раскрылась. В проеме стоял Хэнд, поправляя на себе одежду. Из-за его спины в камеру лился яркий свет из помещения снаружи. Я сощурил глаза.

– А что, прямо обязательно было так резко меня выдергивать?

– Надевай рубашку, Ковач, – сказал он, застегивая воротник своей. – Пора действовать. Я хочу быть на полуострове к сегодняшнему вечеру.

– Тебе не кажется, что ты немного неадекватно реа…

Но он уже разворачивался.

– Хэнд, рекруты не привыкли к новым оболочкам. И это еще мягко сказано.

– Я их оставил внутри, – бросил он через плечо. – У них еще есть десять минут – это два дня виртуального времени. Затем мы загружаем их уже в настоящие оболочки и отбываем. Если кто-то оказался в Дангреке раньше нас, он об этом очень пожалеет.

– Если кто-то там был, когда шарахнули по Заубервилю, – внезапно разъярившись, крикнул я вслед Хэнду, – Он, я думаю, уже очень пожалел. Как и все остальные.

Я слышал, как его шаги в коридоре становятся все тише. Человек корпорации «Мандрейк» – рубашка застегнута на все пуговицы, пиджак облегает расправленные плечи, поступь тверда. Готов действовать. Занят решением серьезных корпоративных вопросов, в то время как я, голый по пояс, сижу в луже собственной беспредметной ярости.

Часть 3

Подрывные элементы

Разница между виртуальностью и жизнью очень проста. В конструкте вы доподлинно знаете, что всем управляет всемогущая машина. В реальности подобной уверенности у вас нет, так что довольно легко подпасть под власть иллюзии, будто ситуацию контролируете вы.

Куэллкрист Фальконер.

Этика на краю пропасти

Глава восемнадцатая

Невозможно незаметно пересечь полпланеты на МП-судне. Так что мы не стали и пытаться.

«Мандрейк» забронировала для нас приоритетную полетную параболу в одной из ветвей суборбитального транспортного потока Картеля. Дождавшись, когда начнет спадать полуденный жар, мы направились в сторону безымянного взлетного поля на окраине Лэндфолла. Там, зарывшись задом в бетон, нас ожидал новехонький межпланетный штурмовик «Локхид Митома», похожий на закопченного стеклянного скорпиона с оторванными клешнями. Завидев его, Амели Вонгсават одобрительно хмыкнула.

– Серия «Омега», – сообщила она мне, в основном из-за того, что я оказался рядом, когда мы вылезли из катера.

При этом она рефлекторно убирала наверх волосы, скручивала толстые черные дреды в небрежный пучок и закрепляла статическими заколками, открывая летные симбиоразъемы на затылке:

– На этой крошке можно пролететь по бульвару Инкорпорейшн и даже не опалить деревьев. Запустить плазменные торпеды прямо в дверь Сената, развернуть нос к небу и оказаться на орбите еще прежде, чем они взорвутся.

– Да, вариант, – сказал я сухо. – Только, конечно, такие боевые задачи означали бы, что ты кемпистка, а следовательно, лететь бы тебе пришлось на куске дерьма типа «Мовай-10». Верно, Шнайдер?

Шнайдер ухмыльнулся:

– Да уж, о таком и думать противно.

– О чем думать противно? – заинтересовалась Иветта Крукшенк. – О том, каково быть кемпистом?

– Нет, о том, чтобы летать на «Мовае», – ответил Шнайдер, обводя взглядом изгибы ее маорийской боевой оболочки. – Быть кемпистом не так уж плохо. Ну, если не считать распевания присяги.

Крукшенк удивленно заморгала:

– Ты что, в самом деле был кемпистом?

– Он шутит, – я кинул на Шнайдера предупреждающий взгляд.

Политофицера у нас не было, но, по крайней мере, Цзян Цзяньпин испытывал в отношении Кемпа сильные чувства, и сложно было сказать, сколько еще членов команды могли их разделять. Вызвать враждебность окружающих только ради того, чтобы произвести впечатление на фигуристую женщину, не казалось мне особенно умным поступком.

С другой стороны, Шнайдеру сегодня утром не довелось избавиться от избытка гормонов в виртуале, так что, возможно, это я демонстрировал чрезмерную уравновешенность.

Тем временем один из грузовых люков «Лок-мит» раскрылся. В следующую секунду в проеме появился Хэнд в безупречно отглаженном боевом хамелеохроме, сейчас дымчато-сером, в цвет обшивки штурмовика. Контраст с его привычным корпоративным облачением был так силен, что резал глаза, притом что все остальные были одеты в точности так же.

– Добро пожаловать в круиз, блин, – пробормотал Хансен.

* * *

Разрешение на взлет мы получили за пять минут до открытия выделенного нам «Мандрейк» коридора. Амели Вонгсават загрузила план полета в базу данных «Лок-мита», включила бортовые системы, после чего, как могло показаться со стороны, погрузилась в сон. С кабелями в разъемах на затылке и скуле ее маорийская оболочка покоилась в кресле, как принцесса в криокапсуле из какой-то позабытой сказки времен Освоения. Ей досталась, пожалуй, самая темнокожая и худощавая оболочка, и кабели выделялись на темном фоне, как белые черви.

Сосланный в кресло второго пилота Шнайдер бросал вожделеющие взгляды на шлем.

– У тебя еще будет возможность, – сказал я ему.

– Ага, когда?

– Когда станешь миллионером на Латимере.

Он недовольно посмотрел на меня и водрузил ногу в ботинке на консоль:

– Ха-ха, сука.

Не открывая глаз, Амели Вонгсават усмехнулась. Моя фраза должна была показаться ей замысловатым способом сказать «Когда рак на горе свистнет». Никто из дангрековской команды не знал о нашей сделке с «Мандрейк». Хэнд представил нас как консультантов и не стал развивать тему.

– Как думаешь, пройдет он в портал? – спросил я Шнайдера, пытаясь развеять его мрачное настроение.

Он не удостоил меня взглядом:

– А я почем знаю?

– Просто ин…

– Джентльмены, – так и не разомкнув век, проговорила Амели Вонгсават. – Как насчет минутки тишины перед заплывом?

– Да, заглохни, Ковач, – злобно подхватил Шнайдер. – Иди-ка ты обратно к пассажирам.

Вернувшись в главный отсек, я обнаружил, что оба места рядом с Вардани заняты Хэндом и Сунь Липин, так что сел напротив, рядом с Люком Депре. Он бросил на меня любопытный взгляд, после чего продолжил изучать свои новые руки.

– Нравится? – осведомился я.

Он пожал плечами:

– Имеется определенный шик. Но у меня как-то нет навыка быть таким громоздким.

– Привыкнешь. Помогает, если в ней поспать.

Он снова посмотрел на меня с любопытством:

– То есть ты это доподлинно знаешь. Что это ты за консультант такой?

– Бывший чрезвычайный посланник.

– Даже так? – Он поерзал. – Вот уж сюрприз. Ты должен мне об этом рассказать.

Краем глаза я уловил, как задвигались в креслах и другие, до чьих ушей долетел наш разговор. Мгновенная дурная слава. Словно опять вернулся в «Клин».

– Длинная история. К тому же не очень интересная.

– Минута до запуска, – послышался по интеркому сардонический голос Амели Вонгсават. – Я хотела бы воспользоваться случаем, чтобы поприветствовать вас на борту штурмового судна «Нагини» и предупредить, что, если вы не пристегнетесь, я не могу гарантировать вашу безопасность в ближайшие пятнадцать минут.

Сидящие завозились. Те, кто уже успел пристегнуться, ухмыльнулись.

– Думаю, она преувеличивает, – заметил Депре, неторопливо расправляя ремни поверх разгрузочного жилета. – Эти суда отличаются хорошими компенсаторами.

– Ну, ни в чем нельзя быть уверенным. Можем по пути попасть под орбитальный огонь.

– Правильно, Ковач, – усмехнулся сидящий напротив Хансен. – Всегда надо думать о хорошем.

– Просто стараюсь предвосхитить события.

– Боишься? – неожиданно спросил Цзян.

– Регулярно. А ты?

– Страх – это помеха. Надо учиться его подавлять. Умение отринуть страх – свойство настоящего солдата.

– Нет, Цзян, – мрачно сказала Сунь Липин. – Это свойство покойника.

Штурмовик вдруг дал резкий крен, и перегрузка сдавила мою грудь и живот. Конечности налились кровью. Дыхание прервалось.

– В бога душу вашу мать, – проскрипел сквозь зубы Оле Хансен.

Через некоторое время, после того как мы, судя по всему, вышли на орбиту, стало полегче, и часть от мощности двигателей, которая потребовалась Амели Вонгсават для подъема, пошла в бортовую гравсистему. Я повернул голову, чтобы взглянуть на Депре:

– Преувеличивает, говоришь?

Он сплюнул на тыльную сторону ладони кровь от прикушенного языка и оценивающе посмотрел на нее:

– Да, я определенно назвал бы это преувеличением.

– Выход на орбиту завершен, – подтвердил голос Вонгсават. – В нашем распоряжении примерно шесть минут спокойного полета под прикрытием Лэндфолльского высокоорбитального геосинхронизированного купола. После этого мы будем предоставлены сами себе, и я приступлю к маневрам уклонения, так что смотрите не прикусите языки.

Депре угрюмо кивнул, подняв руку и продемонстрировав свои окровавленные костяшки. Раздался смех.

– Эй, Хэнд, – сказала Иветта Крукшенк. – А чего бы Картелю просто не построить пять-шесть таких куполов и поставить в войне точку?

Сидящий чуть дальше в противоположном ряду Маркус Сутьяди чуть заметно улыбнулся, но промолчал. Его взгляд переместился на Оле Хансена.

– Эй, Крукшенк, – словно по указке Сутьяди тут же уничижительно произнес подрывник. – Тебе слово «мародер» о чем-нибудь говорит? Ты представляешь себе, какую прекрасную цель представляет собой купол, если взглянуть на него из космоса?

– Ну представляю, – упрямо сказала Крукшенк. – Но бо́льшая часть «мародеров» Кемпа сейчас на земле, а при наличии геосинхронизации…

– Расскажи об этом жителям Заубервиля, – сказала ей Вардани, и эта ремарка протащила за собой по отсеку длинный шлейф молчания. Взгляды скользили туда и обратно вдоль прохода, как патроны, укладывающиеся в обойму.

– Тот запуск был произведен с земли, госпожа Вардани, – наконец произнес Цзян.

– В самом деле?

Хэнд откашлялся:

– Дело в том, что Картель в точности не знает, сколько еще ракетных дронов Кемпа находится над поверхностью планеты…

– Без балды? – хмыкнул Хансен.

– Но попытка установки высокоорбитальной платформы на этом этапе представляется достаточно…

– Невыгодной? – подсказала Вардани.

Хэнд одарил ее неприязненной улыбкой:

– Рискованной.

– Мы выходим за пределы Лэндфолльского ВОГ-купола, – спокойным тоном экскурсовода сообщила по интеркому Амели Вонгсават. – Ожидайте болтанки.

Я почувствовал, как слегка сдавило виски, когда бортовые компенсаторы снова перестали работать в полную силу: Вонгсават готовилась к аэробатическим этюдам, собираясь обогнуть планету, а потом совершить посадку. С оставшимся позади куполом мы лишались отеческой защиты Картеля от того, что могло ожидать в зоне боевых действий. Отныне нам предстояло играть в свои игры самостоятельно.

Они занимаются эксплуатацией, торгашествуют, без конца сменяют позиции, но, несмотря на все это, к ним можно привыкнуть. Привыкнуть к их сверкающим корпоративным башням, нанокоптерам, картелям и ВОГам, их нечеловечески безграничному терпению и претензиям на роль крестного отца человечества. Можно испытывать благодарность за милостью божией выделенный крохотный кусочек существования на краю корпоративной платформы.

Можно считать, что он предпочтительнее стремительного леденящего низвержения в человеческий хаос, поджидающий внизу.

Можно чувствовать признательность.

И этого надо остерегаться.

– Достигнута вершина траектории, – сообщил голос Амели Вонгсават.

Мы резко пошли вниз.

Бортовые компенсаторы функционировали на боевом минимуме, и ощущение было как при гравпрыжке, пока не упираешься в ремни безопасности. Мои внутренности поднялись к ребрам, а глазницы начали зудеть. В кровь без приглашения начала поступать нейрохимия, а биопластины в ладонях вздрогнули. Вонгсават, должно быть, опустилась к нижнему пределу посадочного коридора «Мандрейк» и выжимала все, что можно было выжать из главного двигателя в надежде опередить дальние кемпистские оборонительные системы, которые могли декодировать план полета, перехватив его в потоке транспортных сообщений Картеля, и приготовиться к нашему появлению.

Похоже, ее план сработал.

Мы осуществили посадку в море в двух километрах от Дангрекского побережья. Вонгсават, в соответствии с официально утвержденными армейскими нормами, использовала воду для экстренного охлаждения поверхностей, раскаленных от возвратного вхождения в атмосферу. Защитники окружающей среды убили бы за такое загрязнение, но я что-то сомневался, что они найдутся на Санкции IV. Война смягчает и упрощает политику, что должно действовать на политиков, как бетатанатиновый приход. Можно больше не заморачиваться поддержанием баланса, можно оправдать что угодно. Сражайся, выигрывай и возвращайся с победой. Все остальное стирается, как небо над Заубервилем.

– Посадка завершена, – проговорила Вонгсават. – Предварительный анализ местности говорит об отсутствии посторонних судов. Я направляюсь к берегу на вспомогательных, но до моего особого распоряжения прошу всех оставаться на местах. Командир Хэнд, у нас инфопробой от Айзека Карреры, на который, я думаю, вам захочется взглянуть.

Хэнд обменялся со мной взглядом. Протянув руку назад, он нажал на кнопку микрофона сиденья.

– Запустите в персональных каналах. Мне, Ковачу, Сутьяди.

– Поняла.

Я снял наушники и надел маску для приема персональных сообщений. Появился Каррера, голос которого с трудом пробивался сквозь пронзительный писк дешифровки. Каррера был в армейском комбинезоне, на лбу и щеке багровела свежая рана, залитая гелем. Вид у него был уставшим.

– Командный пункт Северного предела – борту FAL 931/4. Мы получили ваш план полета и информацию о целях операции, но должны предупредить, что в сложившихся обстоятельствах не можем предоставить наземной или воздушной поддержки. Формирования «Клина» отступили к озерной системе Мэссон, где занимают оборону до тех пор, пока не будет завершена оценка планируемой атаки кемпистов и ее возможных последствий. Предполагается, что после нанесенного бомбового удара противник будет осуществлять глушение спутникового сигнала, так что, скорее всего, это последняя ваша коммуникация с кем-либо за пределами зоны взрыва. Помимо вышеозначенных стратегических соображений, вы должны учитывать, что Картель запустил экспериментальную нановосстановительную систему в районе Заубервиля. Мы не можем предсказать, как она отреагирует на незапланированное вторжение. Совет от меня лично, – он склонился к экрану, – на вспомогательных двигателях отступить к Мэссону и ждать моего приказа о восстановлении линии фронта на побережье. Это не займет более двух недель. Исследование зоны взрыва – по его лицу пробежала рябь отвращения, словно его нос уловил запах гниющей раны, – вряд ли оправдывает связанный с этим риск, несмотря на все конкурентные преимущества, которые ваши хозяева надеются таким образом получить. Прилагаю код вызова «Клина» на случай, если вы остановитесь на варианте с отступлением. В противном случае ничем не смогу вам помочь. Желаю удачи. Конец связи.

Я снял маску и наушники. Хэнд наблюдал за мной, еле заметно улыбаясь уголком рта.

– Едва ли эта точка зрения официально одобрена Картелем. Он всегда так прямолинеен?

– Всегда, когда сталкивается с тупостью клиента. За это ему и платят. А что там насчет экспериментальной…

Хэнд чуть заметно отмахнулся. Покачал головой.

– Я бы об этом не беспокоился. Стандартная страшилка Картеля. Помогает отваживать непрошеных гостей от запретных зон.

– То есть вы заранее знали, что она станет запретной?

Хэнд снова улыбнулся. Сутьяди промолчал, но поджал губы. Двигатель снаружи пронзительно взвыл.

– Мы на берегу, – объявила Амели Вонгсават. – Двадцать один и семь десятых километра от кратера Заубервиля. Кто желает фото на память?

Глава девятнадцатая

Белые комья.

На какие-то доли мгновения, стоя в проеме двери «Нагини» и глядя на распростершийся передо мной песок, я подумал, что выпал снег.

– Чайки, – авторитетно пояснил Хэнд, спрыгивая и пиная одну из покрытых перьями тушек, валявшихся под ногами. – Судя по всему, полегли от радиации.

Безмятежная морская поверхность рябила от белых пятен.

* * *

Когда на Санкцию IV – а также и на Латимер, и на Харлан, если уж на то пошло, – прибыли первые баржи колонистов, для многих местных видов они явились тем самым катаклизмом, каким, наверное, и казались со стороны. Колонизация планеты всегда представляет собой разрушительный процесс, а технологические достижения лишь слегка лакируют его, обеспечивая человечеству привычное место на вершине любой насилуемой им экосистемы. Захват начинается сразу на всех уровнях и становится неотвратимым, когда первые баржи касаются поверхности планеты.

Массивные корабли медленно остывают, но внутри уже идет активность. Из криобаков появляются дружные ряды клонированных эмбрионов и с помощью машин загружаются в капсулы ускоренного роста. В питательной среде капсул бушует ураган искусственно разработанных гормонов, стимулируя клеточное развитие, в результате чего клоны достигнут подросткового возраста через считаные месяцы. Передовая партия, которую начали выращивать еще на последних этапах межзвездного перелета, уже проходит процесс загрузки – сознания колонизаторской элиты пробуждаются, готовятся занять предустановленное место в иерархии нового мира. Этот мир – отнюдь не тот сказочный край безграничных возможностей и приключений, каким его представят хронисты.

В других частях корабля машины заняты своим зловещим делом – моделированием окружающей среды.

Любая уважающая себя группа колонизаторов прихватывает с собой парочку эко-ИИ. После катастроф раннего периода, случившихся на Марсе и Адорасьоне, стало быстро понятно, что привить земную экосистему на инопланетную окружающую среду – это вам не охота на слоновьего ската. Первые колонисты, вдохнувшие свежетерраформированного воздуха на Марсе, умерли за считаные дни, а многие из тех, что оставались на борту, пали в борьбе с роями прожорливых жучков, которых раньше никто никогда не видел. Жучки оказались дальними потомками земного пылевого клеща, слишком хорошо прижившимися в том экологическом сумбуре, которое повлекло за собой терраформирование.

Так что – назад в лаборатории.

Только через два поколения марсианские колонисты смогли наконец дышать воздухом не из баллонов.

На Адорасьоне все было еще хуже. Колонизаторская баржа «Лорка» отбыла за несколько десятилетий до марсианского фиаско. Она дерзко вылетела в сторону ближайшего из обитаемых миров, указанных на марсианских астронавигационных картах, подобно коктейлю Молотова, брошенному в танк. Это была отчаянная попытка пробить броню, за которой скрывались глубины межзвездного пространства; технологический бунт против гнета физических законов, которым подчиняется космос; а также акт бунтарской веры в только что расшифрованные марсианские архивы. Никто не верил в успех экспедиции. Даже те, кто предоставил копию своего сознания в колонизационную базу данных, а гены – в эмбриобанки, с крайним пессимизмом думали о том, что ожидает их сохраненные личности в конце пути.

Адорасьон, как понятно по названию, показался колонистам воплощенной мечтой. Зелено-оранжевый мир с практически земным соотношением азота и кислорода и удобной пропорцией воды и суши. Растительная база, готовая насытить стада клонированного скота, хранящегося в трюме «Лорки», и видимое отсутствие не поддающихся отстрелу хищников. Либо колонисты были сплошь праведниками, либо этот новый Эдем внушил им такой образ мысли, но первое, что они сделали, сойдя с бортов кораблей, это построили собор и воздали хвалу Богу за благополучное окончание путешествия.

Прошел год.

Гиперсвязь, на ту пору еще в зачаточном состоянии, позволяла кодировать и передавать лишь простейшие сообщения. Новости, которые просачивались на Землю, походили на крики из запертой комнаты в глубине пустого здания. Две экосистемы встретились и схлестнулись друг с другом, как две армии на поле боя без путей отступления. За восемнадцать месяцев после приземления из миллиона с лишним колонистов, взошедших на борт «Лорки», погибло более семидесяти процентов.

Назад в лаборатории.

В наше время мы превратили процесс в высокое искусство. Ничто органическое не покидает судно прежде, чем экомоделлер исчерпывающе не проанализирует принимающую экосистему. Автоматизированные зонды выходят наружу и ползают по планете, всасывая образцы. ИИ переваривает данные, запускает модель, на скорости сто к одному тестируя варианты присутствия земных форм жизни и отмечая потенциальные конфликты. Для каждой гипотетической проблемы он разрабатывает либо генно-, либо нанотехническое решение и на основе комплекса этих решений создает протокол поведения поселенцев. И вот в рамках этого протокола уже можно начинать резвиться.

В протоколах примерно трех дюжин Освоенных миров некоторые виды встречаются с достаточной регулярностью. Они – истории успеха планеты Земля: все до одного крепкие эволюционные спортсмены, которых отличает высокая приспособляемость. По большей части это растения, микробы и насекомые, но выделяется и несколько существ покрупнее. Одно из первых мест данного списка занимают овцы-мериносы, медведи гризли и чайки. Их уничтожить непросто.

* * *

Белые пернатые трупики плотно окружали траулер. Они гасили плеск слабых волн, бьющихся о борт, усугубляя неестественность царившего над водами штиля.

Состояние траулера было аховым. Удерживаемый якорями, он вяло дрейфовал туда-обратно. Краска на обращенном к Заубервилю борту была опалена взрывной волной до черноты, до проблесков металлической основы. Взрыв выбил пару иллюминаторов, а куча сетей, сваленная на палубе, судя по всему, загорелась и оплавилась. Углы лебедки были также обуглены. Любой, кто стоял бы тогда на палубе, наверняка скончался бы от ожогов третьей степени.

Тел на палубе не было. Мы это знали еще по виртуальности.

– Внизу тоже никого, – сообщил Люк Депре, высовывая голову из люка, ведущего на среднюю палубу. – На борту пусто не один месяц. Возможно, год. Насекомые и крысы прикончили всю провизию.

Сутьяди нахмурился.

– А что, еда была в открытом доступе?

– Ага, и немало, – Депре подтянулся и уселся на комингсе; нижняя часть его хамелеохромного комбинезона еще секунду оставалась мутно-темной, прежде чем мимикрировала под залитую солнцем поверхность палубы. – Похоже, гулянка была что надо, но убираться желающих не нашлось.

– Мне доводилось бывать на таких гулянках, – сказала Вонгсават.

Снизу раздалось характерное «фьють-пшш» «санджета». Сутьяди, Вонгсават и я синхронно напряглись. Депре ухмыльнулся.

– Крукшенк палит по крысам, – объяснил он. – Они тут довольно крупные.

Сутьяди, расслабившись лишь самую малость, поднял оружие и оглядел палубу:

– Оценка, Депре. Сколько их там было?

– Крыс? – ухмылка Депре стала шире. – Сложно сказать.

Я в свою очередь подавил улыбку.

– Членов экипажа, – Сутьяди нетерпеливо взмахнул рукой. – Каково число членов экипажа, сержант?

Попытка напомнить о субординации не оказала эффекта на Депре. Он пожал плечами:

– Я ж не повар, капитан. Сложно сказать.

– Я была поваром, – неожиданно сказала Амели Вонгсават. – Могу спуститься и посмотреть.

– Оставайтесь здесь, – Сутьяди прошел к борту, отшвырнув ногой труп чайки, мешавший пройти. – Начиная с этого момента от группы ожидается поменьше юмора и побольше усердия. Начать можете с подъема сетей из воды. Депре, отправляйтесь вниз и помогите Крукшенк избавиться от крыс.

Депре вздохнул и положил на палубу «санджет». Вытащив из-за пояса древнего вида пистолет, он загнал обойму в рукоять и прицелился в небо.

– Работенка по мне, – загадочно объявил он и, высоко подняв оружие над головой, спрыгнул обратно в проем.

Захрипело переговорное устройство. Сутьяди склонил голову, вслушиваясь. Я надел наушник.

– …закрепились, – послышался голос Сунь Липин.

Сутьяди передал ей командование второй частью группы и отправил вверх по побережью, препоручив им Хэнда, Вардани и Шнайдера, которых он воспринимал в лучшем случае как докучливых гражданских, а в худшем – как помеху.

– Каким образом закрепились? – рявкнул он.

– Расставили автотурели по дуге над берегом. Интервал пятьсот метров, угол обзора сто восемьдесят градусов. Уложат любого, кто появится со стороны суши или пойдет вдоль берега.

После секундной паузы Сунь виновато добавила:

– Покрывает только зону прямой видимости, но эта зона протяженностью несколько километров. Больше мы ничего не могли сделать.

– Как насчет, м-м, цели операции? – встрял я. – С ней все в порядке?

Сутьяди фыркнул:

– Она вообще там?

Я бросил на него взгляд. Сутьяди считал, что мы гоняемся за химерами. Гештальт-сканирование посланника позволяло считывать это по его поведению, словно по текстовым подсказкам на дисплее. Сутьяди полагал, что портал Вардани – это выдумка археологов, раздутая из какой-нибудь изначальной туманной теории, чтобы повыгоднее презентовать ее «Мандрейк». Он считал, что Хэнду подсунули порченый товар, и корпоративная жадность заставила того заглотить идею из желания оказаться первым на месте любого потенциального развития событий. Он считал, что по прибытии команды в точку назначения Хэнда ждет серьезное несварение желудка. И хотя на брифинге в конструкте Сутьяди прямо все это высказывать не стал, отсутствие веры в успех предприятия так и сочилось из него с самого начала.

Осуждать его за это было трудно. Судя по всему, половина команды думала так же, как он. Они бы, возможно, просто рассмеялись Хэнду в лицо, не будь условия предложенных контрактов – позволяющие воскреснуть из мертвых, не возвращаясь при этом на фронт, – столь роскошны.

Около месяца назад я и сам чуть было не рассмеялся в лицо Шнайдеру.

– Да, он здесь, – голос Сунь звучал странно; насколько я понимал, она как раз не принадлежала к сомневающимся, но теперь в ее тоне слышалось почти что благоговение. – Это… мне никогда не приходилось видеть ничего подобного.

– Сунь? Он открыт?

– По нашим предположениям, лейтенант Ковач, нет. Я думаю, подробности лучше узнать у госпожи Вардани.

Я прочистил горло:

– Вардани? Что там?

– Я занята, – ее голос был напряжен. – Что удалось обнаружить на судне?

– Пока ничего.

– Ясно. Здесь пока тоже. Конец связи.

Я снова посмотрел на Сутьяди. Он смотрел в никуда, его новое маорийское лицо было бесстрастно. Я хмыкнул, стянул наушники и пошел проверять, работает ли лебедка. Сутьяди за моей спиной запросил у Хансена отчет о ходе работ.

Лебедка траулера не сильно отличалась от лебедки погрузчика на шаттле, и нам с Вонгсават удалось ее включить еще прежде, чем Сутьяди закончил разговаривать. Он подошел как раз тогда, когда стрела легко развернулась и начала опускать щупохват.

Вытащить сети, однако, оказалось не так просто. Нам понадобилось двадцать минут, чтобы понять, что к чему. К этому времени охота на крыс подошла к концу, и к нам присоединились Крукшенк с Депре. Даже с их помощью было нелегко управиться с холодными, тяжелыми от воды складками сети, которую надо было перевалить через борт и разложить на палубе хоть сколько-нибудь аккуратно. Рыболовов среди нас не нашлось, а как выяснилось в процессе, эта работа требовала немалых навыков, которыми никто из нас не обладал. Мы то и дело поскальзывались и падали.

Но, оказалось, дело того стоило.

В последних секциях сети лежали два трупа, полностью обнаженных, не считая еще не утративших блеска цепей, которыми были обмотаны их колени и грудь. Рыбы обглодали тела так, что от них остались буквально кости да кожа, напоминающая рваную клеенку. Безглазые черепа прислонились друг к дружке, словно головы двух пьянчужек, обменивающихся хорошей шуткой. Дряблые шеи, широкие ухмылки.

Несколько минут мы молча их разглядывали.

– Хорошая была догадка, – сказал я Сутьяди.

– Понятно было, что проверить стоит, – он подошел ближе и задумчиво стал рассматривать скелеты. – Их раздели и оплели сетью руки, ноги и концы цепей. Те, кто это сделал, хотели убедиться, что они не всплывут. Нелогично. Зачем прятать тела и оставлять корабль рядом с Заубервилем, где он может достаться любому желающему.

– Вот только желающих не нашлось, – заметила Вонгсават.

Депре обернулся и приложил ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в направлении, где по-прежнему дымился Заубервиль:

– Пострадали в ходе военных действий?

Я прикинул в уме даты, последние события, произвел расчет.

– Так далеко на запад война год назад не продвинулась, зато вовсю бушевала на юге, – я кивнул в сторону клубов дыма. – Они бы побоялись. Не решились бы подняться на борт из опасения навлечь на себя огонь с орбиты. Или наткнуться на дистанционно управляемую мину. Помните Буткинари-таун?

– Еще как, – отозвалась Амели Вонгсават, прижимая к левой скуле пальцы.

– Это случилось около года назад. Должно было быть во всех новостях. Тот сухогруз в гавани. После этого случая среди гражданских на всей планете не осталось бы спасательной команды, готовой взяться за работу.

– Тогда зачем вообще понадобилось их прятать? – спросила Крукшенк.

Я пожал плечами:

– Убрали с глаз долой. Чтобы не привлекать внимания с воздуха. В то время обнаруженный труп еще мог стать поводом для расследования. До того как ситуация в Кемпополисе вышла из-под контроля.

– Индиго-сити, – с нажимом поправил Сутьяди.

– Да уж, не дай бог тебя услышит Цзян, – ухмыльнулась Крукшенк. – Он и так мне чуть в горло не вцепился за то, что я назвала Данангскую операцию террористической вылазкой. А я-то ведь комплимент хотела сделать!

– Ой, да ради бога, – я закатил глаза. – Одним словом, без трупов на палубе это всего лишь брошенное рыболовецкое судно. Оно не привлечет к себе так уж много внимания в преддверии глобальной революции.

– Привлечет, если судно было арендовано в Заубервиле, – покачал головой Сутьяди. – Да даже если куплено, все равно это вызовет интерес у местных. «Что это были за мужики?» – «А это вон там разве не траулер старого Ченга?» Ерунда, Ковач, тут всего-то пара сотен километров.

– Нет никаких оснований считать, что судно местное, – я ткнул рукой в сторону безмятежного океана. – На этой планете на таком можно приплыть сюда аж от Буткинари, даже не расплескав по дороге кофе.

– Да, но чтобы спрятать тела от воздушного наблюдения, их можно просто бросить в камбузе в общую свалку, – возразила Крукшенк. – Так что не вытанцовывается.

Люк Депре протянул руку и слегка пошевелил сеть. Черепа качнулись и наклонились вперед.

– Стеков нет, – сказал он. – В воду их сбросили, чтобы не оставить и прочих признаков, по которым их можно было бы опознать. Быстрее, наверное, чем дать их сожрать крысам.

– Зависит от крыс.

– Ты, что ли, эксперт?

– Может быть, их так похоронили, – предположила Амели Вонгсават.

– В сетях?

– Теряем время, – громко произнес Сутьяди. – Депре, перенеси их вниз, упакуй и размести где-нибудь, куда не доберутся крысы. Аутопсию проведем позже на «Нагини» с помощью автохирурга. Вонгсават и Крукшенк, прошерстите судно от начала до конца. Ищите все, что может пролить свет на произошедшее.

– От носа до кормы, сэр, – дотошно поправила Вонгсават.

– Без разницы. Все, что может хоть что-то прояснить. Их одежда, может быть, или… – он раздраженно потряс головой, пытаясь придумать что-нибудь еще. – Что угодно. Абсолютно что угодно. Приступайте. Лейтенант Ковач, вас я попрошу пройти со мной. Я хочу посмотреть, как укреплен периметр.

– Да, конечно, – чуть улыбнувшись, проглотил я его ложь.

Сутьяди не хотел проверять периметр. Он, как и я, видел резюме Сунь и Хансена. Их работа не нуждалась в проверке.

Не на периметр он хотел посмотреть.

Он хотел посмотреть на портал.

Глава двадцатая

Мне его не раз описывал Шнайдер. Вардани как-то сделала набросок еще у Роспиноджи, когда выдалась спокойная минутка. По этому эскизу мы заказали в студии 3D-изображение, когда готовились к презентации для «Мандрейк». Позже на его основе Хэнд с помощью мандрейковских машин создал полномасштабный конструкт, который мы получили возможность осмотреть в виртуале.

И ничто из этого близко не могло сравниться с реальностью.

Портал располагался в искусственном гроте и походил на растянутое по вертикали полотно школы пространциалистов, на фрагмент жутковатых техномилитаристских сооружений Млонго или Осупиле. От всей структуры исходило впечатление складчатости, словно перед вами сжались в фалангу шесть или семь десятиметровых летучих мышей-вампиров. Не создавалось ровным счетом никакого ощущения открытости, которую предполагало слово «портал». В неярком свете, просачивавшемся сквозь зазоры между каменными блоками, конструкция выглядела затаившейся и выжидающей.

Основание было треугольным со сторонами метров в пять, хотя нижняя грань теряла геометрическую четкость, словно прорастая в землю, как древесные корни. Сделано оно было из сплава, который мне уже доводилось видеть в марсианских архитектурных объектах, – непрозрачная, дымчато-черная поверхность, напоминавшая на ощупь мрамор или оникс, но всегда обладавшая слабым статическим зарядом. По нижней секции на высоте около полутора метров от земли неравномерными волнами шли тускло-зеленые и рубиново-красные техноглифы. У этой верхней границы символы, казалось, начали терять четкость и внятность: они истончались, разобрать их становилось труднее и даже сам стиль гравировки выглядел более неуверенным. Создавалось впечатление, как заметила потом Сунь, что марсианские технописцы опасались работать близко к тому, что находилось на постаменте выше.

А выше структура начинала быстро сворачиваться вовнутрь, превращаясь в нагромождение углов и сходящихся кверху граней из черного сплава, которые венчал короткий шпиль. В длинных зазорах между гранями черная дымка размывалась до грязной полупрозрачности, в которой они все продолжали и продолжали каким-то сложным образом складываться; и, если вглядываться в эти наслоения слишком долго, возникало острое чувство дискомфорта.

– Теперь поверил? – спросил я стоящего рядом с широко распахнутыми глазами Сутьяди. Некоторое время он молчал, а когда наконец заговорил, в его голосе слышалась та же странная скованность, что недавно у Сунь Липин на канале общей связи.

– Он не статичный, – сказал Сутьяди тихо. – Такое чувство… что он движется. Как будто бы поворачивается.

– Может, так и есть, – Сунь пришла к порталу вместе с нами, оставив остальных членов команды внизу возле «Нагини». Никто другой не горел желанием находиться ни внутри грота, ни рядом с ним.

– Предполагается, что он обеспечивает гиперпространственную связь, – я шагнул в сторону, пытаясь избавиться от гипнотического воздействия инопланетной геометрии. – Если он поддерживает линию между этим местом и каким-то еще, то, возможно, движется в гиперпространстве, даже будучи отключенным.

– А может быть, он посылает циклические сообщения, – предположила Сунь. – Как радиомаяк.

Повисла напряженная пауза.

Тревожная мысль кольнула меня одновременно с тем, как от нее же дернулось лицо Сутьяди. Мало того что мы торчим на этом незащищенном участке суши, так еще и штуковина, что мы пришли активировать, возможно, посылает сигналы в измерение, о котором мы как вид имеем только самое общее представление.

– Так, света тут понадобится побольше, – сказал я.

Чары развеялись. Сутьяди заморгал и посмотрел вверх на пробивающиеся сквозь щели лучи. Они становились видимо слабее с каждой секундой, приближавшей нас к вечеру.

– Надо его взорвать, – сказал он.

Мы с Сунь озабоченно переглянулись.

– Что надо взорвать? – осторожно поинтересовался я.

Сутьяди указал наверх:

– Потолок. «Нагини» оборудована фронтальной ультравиб-батареей для наземной атаки. Хансен сможет все расчистить, даже не поцарапав объект.

Сунь кашлянула:

– Не думаю, что командиру Хэнду понравится такое решение, сэр. Я получила от него приказ, пока еще не стемнело, принести несколько ламп Ангьера. А госпожа Вардани попросила установить дистанционные наблюдательные системы, чтобы она могла работать с порталом прямо из…

– Хорошо, лейтенант. Благодарю вас, – Сутьяди еще раз обвел взглядом грот. – Я поговорю с командиром Хэндом.

Он зашагал к выходу.

Я подмигнул Сунь:

– Такую беседу я бы не хотел пропустить.

* * *

Вернувшись к «Нагини», мы застали Хансена, Шнайдера и Цзяна за установкой первого баббл-тента. Хэнд стоял, притулившись в углу грузового люка, и наблюдал за Вардани, которая, закинув ногу за ногу, что-то набрасывала на мемориборде. На его лице было написано откровенное восхищение, отчего оно казалось неожиданно помолодевшим.

– Что-то не так, капитан? – спросил он, когда мы поднялись по трапу и вошли.

– Я хочу вытащить эту штуку, – ткнув большим пальцем через плечо, сказал Сутьяди, – наружу. Где мы можем взять ее под наблюдение. Я собираюсь поручить Хансену вибровзрыв скалы.

– Ни в коем случае, – Хэнд снова перевел взгляд на археолога. – Нас могут обнаружить, а такого риска сейчас мы позволить не можем.

– И так мы можем повредить портал, – резко добавила Вардани.

– Именно, – согласился Хэнд. – Боюсь, что команде придется работать в пещере, капитан. Не думаю, что это будет представлять какую-то опасность. Предыдущие посетители неплохо укрепили внутреннюю поверхность.

– Я видел этот крепеж, – сказал Сутьяди. – Залить эпоксидкой не значит адекватно укрепить, но не в этом…

– А на сержанта Хансена он произвел впечатление, – в учтивом тоне Хэнда зазвучали раздраженные нотки. – Впрочем, если это вас беспокоит, вы вольны укрепить конструкцию так, как сочтете нужным.

– Я хотел сказать, – голос Сутьяди оставался ровным, – что надежность конструкции тут ни при чем. Меня беспокоит не риск обвала. Меня сильно беспокоит предмет в пещере.

Вардани подняла голову:

– Неплохо, капитан, – сказала она весело. – Вы прошли путь от вежливого недоверия к сильной обеспокоенности меньше чем за сутки реального времени. Что именно внушает вам тревогу?

Сутьяди замялся.

– Этот артефакт, – произнес он. – Вы утверждаете, что это портал. Можете ли вы предоставить какие-либо гарантии, что никто не заявится сюда с другой его стороны?

– Вообще-то нет.

– А есть ли у вас хотя бы представление о том, что может заявиться?

Вардани улыбнулась:

– Вообще-то нет.

– В таком случае простите, госпожа Вардани, но, исходя из военных соображений, мы должны постоянно держать его под прицелом основных орудий «Нагини».

– У нас не военная операция, капитан, – Хэнд напустил на себя скучающий вид. – Мне казалось, я достаточно ясно дал это понять на брифинге. Вы участвуете в коммерческом предприятии, и специфика нашей коммерческой ситуации диктует недопустимость обнаружения артефакта с воздуха до тех пор, пока право собственности не будет закреплено контрактом. Согласно положениям корпоративного права, это произойдет только после того, как на объекте, который находится с другой стороны портала, будет установлен заявочный буй «Мандрейк».

– А если портал решит открыться до того, как мы будем к этому готовы, и сквозь него пройдет нечто недружественное?

– Нечто недружественное? – Вардани отложила мемориборд; предположение явно показалось ей забавным. – Например?

– Такие вещи вы способны прогнозировать лучше, чем я, госпожа Вардани, – сухо сказал Сутьяди. – Меня волнует исключительно безопасность членов этой экспедиции.

Вардани вздохнула:

– Они не были вампирами, капитан, – произнесла она устало.

– Прошу прощения?

– Марсиане. Они не были вампирами. Или демонами. Они были просто технологически развитыми существами с крыльями. Ничем больше. С другой стороны этой штуки, – она ткнула пальцем в направлении скал, – нет ничего такого, чего мы сами не сможем построить через несколько тысяч лет. Если, конечно, сможем обуздать свои милитаристские наклонности.

– Я должен воспринять это как оскорбление, госпожа Вардани?

– Воспринимайте как хотите, капитан. Мы все, каждый из нас, постепенно умираем от радиационного отравления. Вчера в паре десятков километров отсюда было уничтожено сто тысяч человек. Уничтожено военными, – ее голос начал набирать силу и слегка задрожал. На шестидесяти процентах поверхности этой планеты чрезвычайно высока вероятность насильственной смерти. Насильственной смерти от рук военных. Остальные люди умрут в лагерях от голода или побоев за то, что дерзнули отступить от политического курса. И эта услуга также будет оказана военными. Могу ли я еще что-нибудь добавить, дабы прояснить свое понимание милитаризма?

– Госпожа Вардани, – в голосе Хэнда звенела напряженность, которой мне не приходилось слышать раньше; у подножия трапа Хансен, Шнайдер и Цзян оторвались от своих занятий и повернули головы на звук громких голосов. – Мне кажется, мы отвлеклись от темы. Мы говорили о безопасности.

– Правда? – Вардани выжала из себя неубедительный смешок и снова заговорила спокойно. – Ну что ж, капитан. Позвольте заверить вас, что за семьдесят лет моей работы профессиональным археологом мне ни разу не довелось обнаружить свидетельства того, что марсиане располагали чем-то хуже орудий, которые люди вроде вас принесли на Санкцию IV. Если не принимать во внимание радиоактивные осадки со стороны Заубервиля, на северном полушарии сейчас нет места безопаснее, чем у подножия этого портала.

Последовала недолгая пауза.

– Может, нацелить главные орудия «Нагини» на вход в пещеру? – предложил я. – Смысл тот же. На самом деле с системой дистанционного наблюдения – даже больше. Если появятся чудища с полуметровыми клыками, мы сможем обрушить на них туннель.

– Хорошая идея, – словно невзначай, Хэнд переместился так, чтобы встать между Вардани и Сутьяди. – По-моему, идеальный компромисс, а, капитан?

Сутьяди разгадал маневр Хэнда и воспринял намек. Он отдал честь и развернулся на каблуках. Проходя по трапу мимо меня, он поднял голову. Его новое маорийское лицо больше не казалось бесстрастным. Он выглядел как человек, столкнувшийся с предательством.

Никогда не угадаешь, где может обретаться невинность.

Сойдя с трапа, он слегка споткнулся о труп чайки и отшвырнул его ногой, взметнув бирюзовый песок.

– Хансен, – рявкнул он. – Цзян. Убрать отсюда это дерьмо. Чтобы в радиусе двухсот метров от корабля не было ни перышка.

Оле Хансен вскинул бровь и иронично козырнул. Сутьяди этого не видел – он уже шагал к полосе прибоя.

Что-то шло не так.

* * *

Использовав для расчистки участка двигатели от двух гравициклов, Хансен и Цзян прогнали по берегу миниатюрный штормовой фронт из песка и перьев. После того как с траулера вернулись Депре, Вонгсават и Крукшенк, лагерь на освобожденном вокруг «Нагини» пространстве начал строиться ускоренными темпами. К наступлению темноты на песке вокруг штурмовика появился неровный круг из пяти баббл-тентов. Одинаковые размером, хамелеохромные и безликие, они отличались лишь цифрами, нанесенными иллюминиевой краской над входом. Каждый был рассчитан на четверых и состоял из двух спальных отсеков с двухъярусными койками и общей зоны. Два тента были собраны в нестандартной конфигурации с вполовину меньшим спальным пространством: один предназначался для сборов группы, второй был отведен под лабораторию Тани Вардани.

В лаборатории я и нашел археолога, все еще занятую своим наброском.

Только что прорезанная лазером и посаженная на петли дверь, еще слегка пахнущая эпоксидной смолой была открыта. Я притронулся к панели звонка и просунул голову внутрь.

– Что нужно? – не отрываясь от своего занятия, осведомилась Вардани.

– Это я.

– Я в курсе, что это ты, Ковач. Что нужно?

– Приглашение войти?

Она перестала рисовать и вздохнула, по-прежнему не глядя на меня.

– Мы уже не в виртуале, Ковач. Я…

– Я не за перепихоном пришел.

Поколебавшись, она подняла на меня глаза и спокойно встретила мой взгляд:

– Ну вот и хорошо.

– Так можно войти?

– Как хочешь.

Пригнувшись, я шагнул в проем и двинулся вперед, стараясь не наступать на разбросанные повсюду бумажные распечатки, которые наплодил мемориборд. Все они были вариацией одного и того же: ряды техноглифов с нацарапанными аннотациями. Пока я рассматривал листы, Таня перечеркнула набросок, над которым сейчас работала.

– Как продвигаются дела?

– Медленно, – она зевнула. – Я помню гораздо меньше, чем мне казалось. Придется заново задавать кое-какие вторичные конфигурации.

Я оперся об угол стола:

– Ну так сколько это займет, как думаешь?

Она пожала плечами:

– Пару дней. Плюс тестирование.

– А это сколько?

– Все вместе, первичные и вторичные? Не знаю. А что? Костный мозг уже начинает зудеть?

Сквозь открытую дверь было видно ночное небо, расцвеченное тускло-красными отсветами пылающего Заубервиля. В такой близости от столь недавнего взрыва экзотические представители элементарной таблицы должны были разгуляться на полную катушку. Стронций-90, йод-131 и их многочисленные друзья – словно компания обдолбавшихся харланских мажоров, радостно завалившихся в портовую часть Миллспорта. Щеголяющие в своих нестабильных субатомных оболочках, словно в куртках из шкуры болотной пантеры, они желали пролезть повсюду, в каждую клетку, которую могли испоганить своим безмерно ценным присутствием.

Я невольно вздрогнул.

– Просто проявляю любопытство.

– Замечательное качество. Наверное, затрудняет тебе службу.

Я разложил один из складных стульев, лежащих у стола, и сел:

– Думаю, ты путаешь любопытство с эмпатией.

– Да?

– Да. Любопытство – базовая черта обезьян. Пыточных дел мастера полны любопытства. Это не делает их человечнее.

– Ну, тебе, конечно, лучше знать.

Это был хороший выпад. Не знаю, пытали ли ее в лагере – в эту секунду, под влиянием вспышки гнева, мне было все равно, – но она обронила эту фразу, и глазом не моргнув.

– Почему ты так себя ведешь, Вардани?

– Ну я же тебе сказала, мы уже не в виртуале.

– Да, не в виртуале.

Я ждал. Наконец она встала и отошла к дальней стене, где ряды мониторов для наблюдения за дистанционным оборудованием демонстрировали с разных ракурсов портал.

– Тебе придется меня извинить, Ковач, – сказала она устало. – Сегодня мне пришлось увидеть, как ради нашего маленького предприятия было убито сто тысяч человек, и хотя я знаю, знаю, что мы этого не делали, но уж слишком удобно не чувствовать за это ответственности. Если я решу прогуляться, то буду знать, что меня обдувает ветер, в котором носятся частицы этих людей. И это еще не считая тех героев революции, которых ты столь эффектно уложил сегодня утром. Уж прости, Ковач. Я к такому плохо подготовлена.

– Значит, ты, наверное, не захочешь поговорить о телах, которые мы обнаружили в сетях траулера.

– А что, есть о чем говорить? – она не обернулась.

– Депре и Цзян только что провели вскрытие. Автохирург так и не смог установить причину смерти. На костях нет признаков травмы, а кроме костей, больше там работать особенно не с чем, – я подошел ближе к ней и к мониторам. – Как я понял, мы можем провести тестирование на клеточном уровне, но что-то мне подсказывает, оно тоже ничего не даст.

Эти слова заставили ее повернуться:

– Почему?

– Потому что их убило нечто, как-то связанное вот с этим, – я постучал пальцем по монитору, на котором застыл крупный кадр портала. – А ничего похожего нам видеть еще не приходилось.

– Считаешь, из портала что-то прокралось наружу под покровом ночи? – спросила она презрительно. – Их прикончили вампиры?

– Ну, что-то их прикончило, – сказал я мягко. – Они же не от старости умерли. Их стеки исчезли.

– Ну и разве это не исключает версию с вампирами? Вырезать стеки – исключительно человеческое зверство, нет?

– Не обязательно. Любая цивилизация, способная построить гиперпортал, должна уметь и оцифровывать сознание.

– Никаких свидетельств в пользу этого нет.

– Как насчет здравого смысла?

– Здравого смысла? – ее голос снова преисполнился презрения. – Того же самого здравого смысла, исходя из которого тысячу лет назад считали, что Солнце вращается вокруг Земли, ведь «достаточно просто на него взглянуть»? Здравого смысла, к которому апеллировал Богданович, разрабатывая теорию центров? Здравый смысл антропоцентричен, Ковач. Он полагает, что если человечество чего-то добилось, то любая разумная технологическая раса должна повторить наш путь.

– Мне доводилось слышать убедительные доводы в пользу этого тезиса.

– Всем доводилось, – сказала она коротко. – Здравый смысл для здравых людей, и нет нужды скармливать им что-то иное. А что, если марсианская этика не допускала переоблачения, Ковач? Никогда об этом не задумывался? Что, если смерть означает, что ты оказался недостоин жизни? Что, даже если тебя можно вернуть, у тебя нет на это права.

– В технологически развитой культуре? Культуре звездных путешествий? Фигня это, Вардани.

– Нет, это теория. Функционально определяемая этика хищной птицы. Феррер и Ёсимото из Брэдбери. И пока существует не так уж много данных, чтобы ее опровергнуть.

– А ты-то в это веришь?

Она вздохнула и снова села на стул:

– Разумеется, не верю. Я просто пытаюсь продемонстрировать, что на этом банкете хватает блюд и помимо маленьких привычных очевидностей, которые преподносит человеческая наука. Мы почти ничего не знаем о марсианах, и это после сотен лет исследований. А то, что мы, по нашему мнению, знаем, в любой момент легко может оказаться ошибкой. Назначение половины вещей, что мы находим на раскопках, остается для нас полной загадкой, и мы при этом торгуем ими, как будто они просто какая-то декоративная херня. Может быть, сейчас на стене гостиной в чьей-нибудь квартире на Латимере висит закодированная информация о сверхсветовом двигателе, – она помолчала. – И наверняка еще и вверх тормашками.

Я расхохотался. Это разрядило напряжение. Губы Вардани тронула невольная улыбка.

– Нет, я серьезно, – пробормотала Таня. – Ты считаешь, раз я могу открыть этот портал, то мы что-то о нем точно знаем. Ну так вот, не знаем. Ты не можешь строить никаких допущений. Ты не можешь мыслить в рамках человеческих представлений.

– Ну ладно, – я прошел за ней обратно в центр комнаты и тоже сел.

Вообще-то идея о том, что человеческий стек вытащили какие-нибудь марсианские припортальные коммандос, что эту личность загрузили в марсианскую виртуальность и что там могло произойти с человеческим сознанием, – от этой идеи у меня по спине ползли мурашки. Я был бы очень рад, если бы она и вовсе никогда не приходила мне на ум.

– Только это теперь твои слова выглядят как байка о вампирах, – сказал я.

– Я просто предупреждаю.

– Ладно, я предупрежден. А теперь скажи мне вот что. Сколько еще археологов знало о местоположении объекта?

– Не считая моей команды? – она задумалась. – Мы подали отчет в центральное управление в Лэндфолле, но это было еще до того, как поняли, с чем имеем дело. В отчете он фигурировал как «обелиск». Объект неизвестного назначения, но, как я уже говорила, каждая вторая вещь, которую мы раскапывали, квалифицировалась как ОНН.

– Ты же в курсе, что, по словам Хэнда, в лэндфолльских регистрационных записях нет данных о подобном объекте?

– Да, я читала рапорт. Ну, наверное, файлы затерялись.

– Слишком уж, на мой взгляд, удобное совпадение. Файлы в принципе, может, и теряются, но точно не тот файл, в котором упоминается самая значимая находка со времен Брэдбери.

– Я же сказала, что мы записали его как ОНН. Как обелиск. Другой обелиск. К тому времени, как мы нашли этот, мы обнаружили уже с десяток структурных элементов в разных частях береговой линии.

– И информацию не обновили? Даже после того как поняли, что перед вами?

– Нет, – она криво усмехнулась. – Гильдия всегда довольно сильно прессовала меня за «вычинские» наклонности, и многие скребуны, которые были под моим началом, тоже, как следствие, оказались запятнанными. Презрение со стороны коллег, критика в научных журналах. Обычные штучки конформистов. Когда мы осознали, что представляет собой наша находка, то, похоже, единодушно решили, что Гильдия может и подождать, пока мы не придумаем, как опозорить их поэффектнее.

– А потом началась война, и вы его закопали из тех же самых соображений?

– Угадал с первой попытки, – она передернула плечами. – Сейчас это, наверное, звучит по-детски, но тогда мы все были здорово сердиты. Не знаю, поймешь ли ты, каково это – видеть, как все результаты твоих исследований, все теории, которые ты разработал, летят в мусорную корзину, потому что ты занял неправильную политическую позицию.

В моей памяти промелькнуло воспоминание об Инненинских слушаниях.

– Да, звучит знакомо.

– Думаю… – она заколебалась. – Думаю, повлияло еще кое-что. В ночь, когда мы впервые открыли портал, у нас сорвало крышу. Отвязная вечеринка, много всякой химии, много всяких разговоров. Все размечтались о профессорских званиях на Латимере; мне прочили титул почетного деятеля науки Земли за общий вклад, – она улыбнулась. – По-моему, я даже произнесла благодарственную речь. Эту часть вечера я помню плохо, и уже со следующего утра.

Она вздохнула и стерла улыбку с лица:

– Утром мы начали мыслить трезво. Начали прикидывать, что произойдет на самом деле. Мы понимали, что если отчитаемся о находке, то утратим над ней контроль. Гильдия пришлет мастера с правильными политическими взглядами, управление проектом перейдет к нему, а нас одобрительно похлопают по плечу и отправят по домам. Нет, мы, конечно, выйдем из академического забвения, но за определенную цену. Нас начнут печатать, но только после тщательной выверки, чтобы не допустить слишком частых упоминаний Вычинского в тексте. Начнут давать работу, но никакой независимой основы. Консультирование, – она скривилась, как будто это слово имело дурной вкус, – на чужих проектах. Нам будут хорошо платить, но это будет плата за молчание.

– Лучше, чем никакой.

Она состроила гримасу:

– Если бы я собиралась быть второй лопатой при каком-нибудь чисто выбритом, политически правильном мудиле со вдвое меньшим, чем у меня, опытом и квалификацией, я бы пошла работать на равнину, как все прочие. Единственная причина, по которой я вообще находилась на побережье, это желание вести собственные раскопки. Иметь возможность доказать истинность того, во что я верю.

– А прочие испытывали такие же сильные чувства?

– Под конец да. Изначально они пошли ко мне, потому что нуждались в работе, а в то время больше никто скребунов не нанимал. Но пара лет пренебрежительного отношения меняет человека. А большинство из них были молоды. Молодость дает энергию для гнева.

Я кивнул:

– Найденные нами в сетях тела могли принадлежать кому-то из них?

Она отвела взгляд:

– Полагаю, да.

– Сколько было людей в команде? Тех, которые могли бы сюда вернуться и открыть портал?

– Не знаю. Всего человек шесть из них имели квалификацию Гильдии; двое или трое могли бы действительно попытаться. Арибово. Может быть, Вэн. Дхасанапонгсакул. Они все были крепкими профессионалами. Но самостоятельно? Работая по нашим записям, действуя вместе? – она покачала головой. – Я не знаю, Ковач. Тогда… все было по-другому. Мы были командой. Я не имею ни малейшего понятия, что будут представлять из себя эти люди в других обстоятельствах. Ковач, я даже уже не знаю, что буду представлять из себя я.

Ее фраза вызвала в воображении неуместное воспоминание о нашем купании в водопаде. Свернувшись кольцом, воспоминание угнездилось внизу моего живота. Я стал нащупывать обрывок предыдущей мысли.

– Ну, в архивах Гильдии в Лэндфолле должна быть информация об их ДНК.

– Да.

– И мы можем сравнить ее с образцами, взятыми из костей…

– Да, знаю.

– …но получить эту информацию отсюда будет непросто. И, откровенно говоря, я не понимаю, чего это поможет достичь. Мне не очень интересно, кто они такие. Я просто хочу понять, каким образом они оказались в сетях.

Она поежилась.

– Если это они… – она помолчала. – Я не хочу знать, кто это, Ковач. Я переживу без этого знания.

Я захотел протянуть к ней руки, преодолеть небольшое расстояние, отделявшее наши стулья друг от друга, но Таня внезапно показалась мне столь же суровой и таинственной, как та вещь, которую мы собирались открыть. Я не мог придумать, до какой части ее тела я мог бы дотронуться, чтобы мое прикосновение не выглядело назойливым, откровенно сексуальным или попросту нелепым.

Момент прошел. Растаял.

– Пойду посплю, – сказал я, поднимаясь. – Советую тебе сделать то же самое. Сутьяди собирается начать с рассветом.

Она рассеянно кивнула. Ее внимание было занято чем-то другим. Возможно, она стояла лицом к лицу со своим собственным прошлым.

Я оставил ее в одиночестве посреди обрывков бумаги с техноглифами.

Глава двадцать первая

Я проснулся, чувствуя себя разбитым – то ли от радиации, то ли от антирадиационных препаратов. Из окна баббл-тента сочился серый свет, из головы выскальзывал недосмотренный сон…

Видишь, Волк «Клина»? Видишь?

Могильер?

Остатки сна окончательно развеялись, изгнанные звуком энергичной чистки зубов, доносящимся из ниши умывального отсека. Повернув голову, я увидел Шнайдера, он одной рукой вытирал волосы полотенцем, а другой наяривал электрической зубной щеткой.

– Доброе утро, – пробубнил он сквозь пену.

– Доброе, – я сел на койке. – Который час?

– Пять с небольшим, – он пожал плечами, словно извиняясь, и обернулся к раковине, чтобы сплюнуть. – Сам бы еще повалялся, но Цзяну приспичило заняться боевыми искусствами, а я чутко сплю.

Я наклонил голову, прислушиваясь. Нейрохимия донесла до меня звуки тяжелого дыхания и периодических резких хлопков свободно сидящей одежды, раздающиеся за стенкой из синтбрезента.

– Вот ведь долбанутый, – пробурчал я.

– Эй, так он тут не один такой. Я думал, это необходимое требование. Половина тех, кого ты нанял, долбанутые.

– Угу, но, похоже, только один Цзян из всех страдает от бессонницы, – я выкарабкался из койки, хмуро отметив, сколько времени потребовалось боевой оболочке, чтобы полностью проснуться. Может быть, именно с этим и пытался бороться Цзян Цзяньпин. Повреждения оболочки – неприятное напоминание, и, как бы слабо они ни проявлялись, предвещают грядущую смерть. Даже незначительные болевые ощущения, которые начинаешь испытывать по мере ее старения, включают в мозгу дисплей с обратным отсчетом. Время пошло. Тик-так.

Шрр-хлоп!

– Хайййиии!

– Ну да, – я с силой надавил на глаза пальцами. – Вот теперь я проснулся. Тебе щетка еще нужна?

Шнайдер вручил ее мне. Я взял из диспенсера новую насадку, включил и шагнул в душевую нишу.

Проснись и пой.

* * *

Ко времени, когда я, одетый и относительно бодрый, откинув полог спального отсека, вышел в общую жилую зону, Цзян уже слегка сбавил обороты. Стоя на месте, он медленно поворачивался то в одну, то в другую сторону, отрабатывая защитную технику. Стол и стулья были сдвинуты к стене комнаты, чтобы освободить середину, а входная дверь была открыта. Снаружи лился свет, голубоватый из-за песка.

Я достал из диспенсера амфетаминовую колу армейской спецсерии, открыл и принялся потягивать из банки, наблюдая за Цзяном.

– Ты что-то хотел спросить? – осведомился тот, когда его голова, следуя за правой рукой, описывающей широкую дугу защитного блока, повернулась ко мне.

Предыдущей ночью он подровнял машинкой темные густые волосы маорийской оболочки до двух сантиметров по всему черепу. Лицо, подчеркнутое стрижкой, было ширококостным и суровым.

– Ты каждое утро тренируешься?

Отрывисто:

– Да.

Блок, контрвыпад; пах и грудина. Он мог двигаться очень быстро, если хотел.

– Впечатляет.

– Необх-ходимость, – еще один смертоносный удар, по всей вероятности, в висок, проведенный после серии блоков, которые говорили об отступлении; весьма эффектно. – Каждому навыку нужна тренировка. Каждому действию – репетиция. Лезвие является лезвием, только когда оно остро.

Я кивнул:

– Хаяси.

Движения Цзяна чуть заметно замедлились.

– Ты читал Хаяси?

– Встречался с ним однажды.

Цзян остановился и пристально взглянул на меня:

– Ты встречался с Тору Хаяси?

– Я старше, чем выгляжу. Мы вместе совершали высадку на Адорасьон.

– Ты посланник?

– Был.

Какое-то время он, казалось, не находился с ответом. Я подумал, уж не решил ли он, что я пошутил. Но тут он поднес руки к груди и вложил правый кулак в согнутую левую ладонь, сопроводив это небольшим поклоном.

– Такеси-сан, если я оскорбил вас во вчерашнем разговоре о страхе, прошу прощения. Я глупец.

– Нет проблем. Я не оскорбился. Каждый из нас справляется со страхом по-своему. Ты как насчет завтрака?

Он указал на противоположную стену, к которой отодвинул стол. На столе в плоской вазе горкой лежали фрукты и нечто похожее на ломти ржаного хлеба.

– Ничего, если я присоединюсь?

– Окажете… честь.

Мы еще не закончили есть, когда вернулся – где бы он там ни провел последние двадцать минут – Шнайдер.

– Сбор в главном тенте, – бросил он через плечо, ныряя в спальный отсек и через несколько мгновений снова выныривая. – Через пятнадцать минут. Сутьяди, судя по всему, хочет, чтобы явились все.

И он снова исчез.

Цзян начал было подниматься из-за стола, но я жестом пригласил его сесть обратно:

– Да расслабься. Он же сказал, пятнадцать минут.

– Я бы хотел принять душ и переодеться, – слегка церемонно произнес Цзян.

– Я ему скажу, что ты скоро придешь. Доешь завтрак-то, бога ради. Через пару дней ты без тошноты и куска не сможешь проглотить. Наслаждайся вкусом, пока можешь.

Он сел со странным выражением на лице.

– Такеси-сан, можно задать вам вопрос?

– Почему я больше не посланник? – по его глазам я понял, что угадал. – Можешь считать это этическим откровением. Я был на Инненине.

– Я читал о нем.

– Тоже у Хаяси?

Он кивнул.

– Ну что ж, он описывает события довольно близко к истине, но все же его там не было. Вот почему он высказывается по этому поводу так неопределенно. Не чувствует себя вправе судить. А я там был, и судить очень даже вправе. Нас поимели в жопу. Никто не знает наверняка, сознательно или нет, но я заявляю, что это все равно. Мои друзья погибли – погибли по-настоящему – без всякой на то необходимости. Только это и важно.

– Однако же как солдат вы должны…

– Цзян, не хочу тебя расстраивать, но я стараюсь больше не думать о себе как о солдате. Пытаюсь перерасти во что-нибудь иное.

– И кем же вы в таком случае себя считаете? – его тон остался вежливым, но в обращении появилась скованность, и еда в тарелке была позабыта. – Во что вы переросли?

Я пожал плечами:

– Сложно сказать. Во что-то получше, так или иначе. Наемного убийцу, возможно?

Его глаза блеснули. Я вздохнул.

– Цзян, мне очень жаль, если тебя это оскорбляет, но это правда. Тебе, наверное, не хочется ее слышать; мало какому солдату захочется. Когда ты надеваешь на себя эту форму, ты фактически декларируешь, что отказываешься от права принимать независимые решения о Вселенной и своем месте в ней.

– Это куэллизм, – сказал он, чуть не отпрянув от стола.

– Может быть. Но от этого правда не перестает быть правдой.

Я толком не мог понять, с какой стати я взялся что-то объяснять этому человеку. Возможно, дело было в его непробиваемом спокойствии ниндзя, которое так и хотелось пробить. Или, возможно, причиной был этот его безупречно исполненный смертоносный танец, разбудивший меня ни свет ни заря.

– Цзян, ответь себе на такой вопрос: что ты сделаешь, когда вышестоящий офицер прикажет тебе сбросить плазма-бомбу на госпиталь, полный раненых детей?

– Есть определенные действия…

– Нет! – резкость собственного голоса удивила меня. – Солдаты выбирать не вольны. Выгляни в окно, Цзян. В этой черной мути, которую разносит ветер, есть жировые молекулы, которые раньше были людьми. Мужчинами, женщинами, детьми, развеянными в пыль по приказу какого-то вышестоящего офицера. Потому что они были помехой.

– Это сделали кемписты.

– Ой, вот не надо.

– Я бы не стал исполнять…

– Значит, ты больше не солдат, Цзян. Солдаты следуют приказам. Невзирая ни на что. В ту секунду, когда ты отказываешься исполнять приказ, ты перестаешь быть солдатом. Становишься просто наемным убийцей, пытающимся изменить условия своего контракта.

Он встал.

– Пойду переоденусь, – сказал он холодно. – Пожалуйста, передайте мои извинения за задержку капитану Сутьяди.

– Без проблем, – я взял со стола киви и откусил вместе с кожурой. – Встретимся там.

Дождавшись, когда он удалится в противоположный спальный отсек, я поднялся из-за стола и вышел из тента навстречу утреннему солнцу, дожевывая мохнатую горьковатую кожицу, перемешанную с мякотью.

Снаружи медленно просыпался лагерь. На пути к общему тенту я увидел Амели Вонгсават, примостившуюся под одной из опорных стоек «Нагини», и Иветту Крукшенк, которая помогала ей удерживать на весу сегмент гидравлической системы. Вардани ночевала в лаборатории, а трое остальных женщин в итоге разместились в одном тенте, не знаю, случайно или преднамеренно. Никто из мужской части команды не стал претендовать на четвертую койку.

Заметив меня, Крукшенк помахала рукой.

– Хорошо спала? – крикнул я.

Она ухмыльнулась:

– Как, блин, убитая.

Хэнд ждал у входа в общий тент. Гладко выбритый, умытый, в безупречно чистом хамелеохромном комбинезоне. В воздухе витал легкий пряный запах, исходивший, как мне показалось, от его волос. Он был так похож на образ из рекламного ролика программы офицерской подготовки, что мне немедленно захотелось влепить ему пулю в лоб.

– Доброе утро.

– Доброе утро, лейтенант. Как поспали?

– Мало.

Три четверти тента были отведены под место сбора, оставшаяся четверть, отделенная перегородкой, предназначалась для нужд Хэнда. В центре стояла дюжина расставленных кольцом стульев, оборудованных меморибордами. Сутьяди работал с картографической проекцией, крутя туда-сюда крупное, размером со стол, центральное изображение береговой линии и прилегающих территорий, расставляя метки и делая записи в мемориборде своего стула. При моем появлении Сутьяди поднял голову.

– Ковач. Отлично. Если нет возражений, я хотел бы отправить вас с Сунь прокатиться на гравицикле.

Я зевнул:

– Вот повеселимся-то.

– Да, но это будет не единственная ваша задача. Я хочу поставить вспомогательное кольцо автотурелей в нескольких километрах отсюда, чтобы у нас было время подготовиться, в случае если периметр будет прорван, и, пока Сунь будет этим заниматься, кто-то должен прикрывать ей задницу. Ты за стрелка. Хансен и Крукшенк пойдут к центру с севера. Вы с Сунь – с юга, – он скупо улыбнулся. – Посмотрим, получится ли у вас встретиться где-нибудь посередине.

Я кивнул.

– Юмор, – я выбрал стул и плюхнулся на него. – Ты с ним поосторожней, Сутьяди. Вызывает привыкание.

* * *

Глядя на Заубервиль с обращенных к морю склонов хребта Дангрека, можно было яснее осознать степень разрушения. Взрывную воронку, образовавшуюся в крючкообразной оконечности полуострова, залило море, изменив при этом очертания береговой линии. Местность вокруг кратера по-прежнему дымилась, и с высоты были видны мириады крохотных очагов огня, тускло-красных, как маячки, отмечающие потенциальные горячие точки на политической карте.

От зданий же, от самого города не осталось и следа.

– Надо отдать Кемпу должное, – произнес я, обращаясь больше к задувающему с моря ветру, чем к кому-то еще, – он не склонен к переусложнению. Зачем думать о будущем? Как только ситуация начинает оборачиваться против него – бам! Просто берет и обрушивает огонь с небес.

– Что? – Сунь Липин все еще копалась во внутренностях только что установленной нами автотурели. – Ты мне?

– Да нет.

– С собой, значит, разговариваем? – она сдвинула брови, оценивая свою работу. – Плохой признак, Ковач.

Я хмыкнул и поерзал на сиденье стрелка. Гравицикл был наклонен под углом к шершавой траве, пара стационарных «санджетов» держала прицел на линии горизонта. Время от времени их дула подергивались – датчики движения реагировали то ли на колыхание травы, то ли на передвижение какого-нибудь мелкого зверька, чудом уцелевшего после взрыва.

– Так, ну всё, здесь закончили.

Сунь закрыла дверцу корпуса и сделала шаг назад, наблюдая, как турель, покачиваясь, точно пьяница, поднимается и поворачивается к горам. Из верхней части корпуса со щелчком выдвинулась ультравиб-батарея, и турель сразу протрезвела, словно вспомнив о своем жизненном предназначении. Гидравлическая система усадила ее на корточки, скрывая из поля зрения любого, кто стал бы подниматься по данному конкретному склону. Чуть ниже ствола из-под брони вылез метеодатчик. Машина начала до абсурдного походить на голодную лягушку, тянущую вверх одну особенно истощенную лапу.

Я прижал подбородок к контактному микрофону.

– Крукшенк, это Ковач. Ты меня слышишь?

– Яснее ясного, – лаконично ответила та. – Ты где, Ковач?

– Мы накормили-напоили номер шестой. Выдвигаемся на точку пять. Вы должны скоро оказаться в зоне нашей видимости. Убедитесь, что ваши метки читаются.

– Расслабься, а? Я как-никак профессионал.

– Только в прошлый раз тебя это не спасло, не правда ли?

Она фыркнула:

– Ниже пояса, чувак. Ниже пояса. Ты сам-то сколько раз умирал, Ковач?

– Больше одного, – признал я.

– Вот и заткнись тогда, – она насмешливо повысила голос.

– До скорого, Крукшенк.

– До скорого, до скорого. Конец связи.

Сунь взобралась на гравицикл.

– Ты ей нравишься, – бросила она через плечо. – Это так, к сведению. Мы с Амели полночи слушали о том, что бы она с тобой сделала, если бы вы оказались вместе в закрытой спасательной капсуле.

– Буду знать. То есть тебе это не по секрету рассказали?

Сунь включила двигатель, и вокруг нас сомкнулось ветровое стекло.

– Я полагаю, – сказала она задумчиво, – идея была как раз в том, чтобы кто-нибудь из нас донес это до тебя как можно скорее. Она родом с латимерского Лаймонского нагорья, а, насколько я понимаю, лаймонские девчонки не страдают попусту фигней, когда им хочется воткнуть вилку в розетку, – она обернулась, чтобы взглянуть на меня. – Ее слова, не мои.

Я ухмыльнулся.

– Но, конечно, ей придется поторопиться, – добавила Сунь, снова переведя глаза на приборную панель. – Через несколько дней у всех у нас либидо останется кот наплакал.

Я перестал ухмыляться.

Мы поднялись в воздух и двинулись вдоль хребта со стороны, обращенной к морю. Лететь на гравицикле было комфортно даже с загруженными багажными отсеками и переговариваться при поднятом ветровом стекле не составляло проблемы.

– Как ты считаешь, археолог правда может открыть портал? – спросила Сунь.

– Если кто-то вообще может, так это она.

– Если кто-то вообще может, – повторила она задумчиво.

Я в свою очередь задумался, вспоминая психодинамическую терапию, которую я применил для лечения Вардани; искалеченный внутренний мир, который мне пришлось вскрыть, снимая слой за слоем, точно бинты, которые загноились и приросли к мясу. А внутри, в центре, жесткий стержень, который и дал ей силы выстоять.

Когда началось вскрытие, она не смогла сдержать рыданий, но плакала, широко раскрыв глаза, словно борясь с сонливостью, смаргивая слезы с ресниц, сжав в кулаки прижатые к телу руки и сцепив зубы.

Пробудил ее я, но восстановилась она самостоятельно.

– Беру свои слова обратно, – сказал я. – Она точно может. Без всякого «если».

– Твоя вера в нее на удивление крепка, – в голосе Сунь, как мне показалось, не было осуждения. – Странно видеть это в человеке, который так старательно пытается похоронить себя под грузом безверия.

– Это не вера, – ответил я коротко. – Это знание. Большая разница.

– Только вот, насколько я понимаю, посланники обладают способностью легко преобразовать одно в другое.

– Кто тебе сказал, что я был посланником?

– Ты, – на этот раз по ее голосу мне показалось, что она улыбается. – Ну, по крайней мере, ты сказал об этом Депре, а я услышала.

– Очень ловко с твоей стороны.

– Благодарю. Так, значит, моя информация верна?

– На самом деле не очень-то. Откуда такие сведения?

– Моя семья родом с Дома Хань. Там посланников называют… – она произнесла несколько певучих коротких слогов, – что в переводе с китайского означает «тот, кто превращает веру в факты».

Я хмыкнул. Что-то похожее я слышал на Новом Пекине пару десятков лет назад. В большинстве колониальных культур фигура посланника рано или поздно обрастает мифами.

– Судя по голосу, на тебя это не произвело впечатления.

– Это заблуждение. Посланники обладают усиленной интуицией, только и всего. Понимаешь, о чем я? Скажем, ты выходишь из дома, погода ясная, но ты прихватываешь с собой куртку, повинуясь импульсу. Позже идет дождь. Какой тут механизм?

Она оглянулась через плечо и вздернула бровь:

– Везение?

– Может, и везение. Но, скорее, некие системы в мозге и теле, о существовании которых ты даже и не подозреваешь, на каком-то подсознательном уровне производят оценку окружающей среды, и иногда им даже удается протиснуть эту оценку сквозь барьер, выстроенный твоим суперэго. Подготовка посланников усиливает эту способность и помогает суперэго и подсознанию поладить между собой. Это не имеет ничего общего с верой, это просто ощущение, что за тем или иным фактом что-то стоит. Ты соединяешь одно с другим и набрасываешь общие очертания истины. Позже возвращаешься и заполняешь лакуны. Талантливые детективы занимались этим сотни лет безо всякой помощи. В нашем случае это просто суперусовершенствованная версия того же самого, – внезапно мне опостылели собственные словоизлияния; бойкие технические описания человеческих систем, за которыми можно спрятаться от эмоциональной реальности того, что представляла собой твоя работа. – А скажи-ка, Сунь, что тебя привело сюда с Дома Хань?

– Не меня, родителей. Они были биосистемными аналитиками, работали по контракту. Сюда их отправили пробоем, когда кооперативы Дома Хань вошли в долю в освоении Санкции IV. ОЧС транслировали их личности, я имею в виду. Загрузили в выращенных на заказ клонов сино-серии на Латимере. Все в соответствии с условиями контракта.

– Они все еще тут?

Она слегка поникла:

– Нет. Несколько лет назад они вышли на пенсию и вернулись на Латимер. Контракт на освоение Санкции IV принес хорошие деньги.

– И ты не захотела поехать с ними?

– Я здесь родилась. Это мой дом, – Сунь снова оглянулась на меня. – Полагаю, тебе трудно такое понять.

– Да нет, не очень. Я видел родины и похуже.

– Правда?

– Правда. Шария, например. Направо! Сворачивай направо!

Гравицикл накренился вперед и зашел на поворот. Реакция Сунь, учитывая, что она еще не до конца освоилась в оболочке, была выше всяких похвал. Я слегка переместился на сиденье, вглядываясь в склон холма. Мои руки легли на рукоять «санджета» и перевели его на ручное управление. С нынешними установками от автоматики на ходу было мало пользы, а временем на перепрограммирование мы не располагали.

– Там что-то движется, – я прижал подбородок к микрофону. – Крукшенк, наблюдаем движение. Присоединиться не хотите?

В ответ протрещало короткое:

– Летим. Сохраняйте метку.

– Ты его видишь? – спросила Сунь.

– Если бы я его видел, то уже подстрелил бы. А в прицеле что-нибудь есть?

– Пока нет.

– Вот ведь здорово-то.

– Я думаю…

Тут мы достигли вершины холма, и Сунь разразилась ругательствами, судя по звуку, на мандаринском. Она резко дернула гравицикл вбок и развернулась, поднявшись еще на метр вверх. Я увидел то, что мы искали.

– Это что еще за херня? – прошептал я.

Будь они поменьше, я мог бы решить, что смотрю на гнездо недавно вылупившихся биоинженерных червей для очистки ран. Серая масса, извивавшаяся на траве под нами, так же влажно поблескивала и копошилась, точно миллион пар микроскопических рук, моющих друг друга. Но червями, на которых мы сейчас смотрели, можно было бы покрыть все раны на Санкции IV за последний месяц. Это была шевелящаяся сфера в метр диаметром, которая медленно катилась по склону холма, как наполненный газом воздушный шар. В месте, куда упала тень от гравицикла, на поверхности сферы начали формироваться выпуклости. Они росли и негромко лопались, словно нарывы, опадая обратно и растворяясь в общей массе.

– Гляди-ка, – тихо сказала Сунь. – Мы ему нравимся.

– Что это за херня?

– Ты уже спрашивал, и я по-прежнему не знаю.

Она отогнала гравицикл ближе к вершине холма, которую мы только что перевалили, и опустилась. Я навел «санджеты» на нашего нового приятеля.

– Как думаешь, оно достаточно далеко?

– Не волнуйся, – сказал я мрачно. – Если оно хоть дернется в нашем направлении, я разнесу его на клочки просто из принципа. Чем бы оно ни было.

– Не самый интеллектуальный подход.

– Ну… В таком случае зови меня Сутьяди.

Похоже, после того как наша тень сошла с штуки внизу, она успокоилась. Внутреннее копошение продолжалось, но какого-то координированного движения в нашу сторону не наблюдалось. Опершись на станок «санджета», я принялся наблюдать, на секунду задумавшись, не находимся ли мы по-прежнему внутри мандрейковского конструкта и не видим ли очередное нарушение вероятностей, как то серое облако, что закрывало собой Заубервиль, когда его судьба еще не была определена.

До моих ушей донеслось глухое жужжание.

– А вот и наши подрывные молодцы, – я всмотрелся в северный склон хребта, приметил другой гравицикл и выставил нейрохим-увеличение. Из-за насеста за стрелковой установкой развевались по ветру волосы Крукшенк. Для скорости лета ветровое стекло гравицикла было сдвинуто и прикрывало только водителя. За стеклом, пригнувшись, сидел сосредоточенный Хансен. Я неожиданно почувствовал, как от этого зрелища в груди становится тепло.

Волчий ген, подумал я с раздражением. Необоримая штука.

Старый добрый Каррера. Ничего-то он не упустит, старая сволочь.

– Надо переслать это Хэнду, – сказала Сунь. – В архивах Картеля может найтись какая-то информация.

В моей памяти всплыл голос Карреры.

…Картель запустил…

Я посмотрел на шевелящуюся серую массу новыми глазами.

Твою же мать.

Завибрировав от резкой остановки, гравицикл остановился рядом с нашим. Хансен склонился вперед. Его брови сдвинулись.

– Это что за…

– Мы не знаем, что это за херня, – ядовито перебила Сунь.

– Нет, знаем, – сказал я.

Глава двадцать вторая

После того как Сунь поставила ролик на стоп-кадр, Хэнд некоторое время бесстрастно разглядывал застывшее изображение. Все остальные уже не смотрели на голодисплей. Глаза всех сидящих на расставленных кругом стульях и сгрудившихся у дверей людей были устремлены на Хэнда.

– Нанотехнологии, верно? – озвучил мысль всех присутствующих Хансен.

Хэнд кивнул. Его лицо представляло собой маску, но мои чувства посланника улавливали исходящие от него волны гнева.

– Экспериментальные нанотехнологии, – уточнил я. – Я-то думал, это стандартная страшилка, Хэнд. Не повод для беспокойства.

– Обычно так и есть, – его голос был ровен.

– Я работал с военными наносистемами, – сказал Хансен. – И я никогда не видел ничего подобного.

– И не могли видеть, – Хэнд слегка ожил и склонился вперед, указывая на голодисплей. – Это новая разработка. То, на что мы смотрим, называется нулевой конфигурацией. Нанобы не запрограммированы ни на какие действия.

– И что они делают? – спросила Амели Вонгсават.

Хэнд бросил на нее удивленный взгляд:

– Ничего. Они не делают ничего, госпожа Вонгсават. В буквальном смысле. Питаются, поглощая радиацию в зоне взрыва, умеренными темпами воспроизводятся и… существуют. Это их единственные параметры.

– Звучит довольно безобидно, – неуверенно произнесла Крукшенк.

Я заметил, как обменялись взглядами Сутьяди и Хансен.

– Безобидно, да, при нынешнем положении вещей, – Хэнд ткнул в кнопку на мемориборде своего стула, и стоп-кадр исчез. – Капитан, думаю, пора заканчивать сбор. Правильно ли я понимаю, что датчики предупредят нас о любом непредвиденном повороте событий заранее?

Сутьяди нахмурился.

– Любой движущийся объект будет замечен, – согласился он. – Но…

– Отлично. Значит, можем возвращаться к работе.

По кругу собравшихся пробежал ропот. Кто-то фыркнул. Сутьяди ледяным тоном призвал к порядку. Хэнд поднялся, откинул полог и прошел в свой жилой отсек. Оле Хансен дернул подбородком в сторону уходящего менеджера, и присутствующие отозвались одобрительным бормотанием. Сутьяди снова охладил общий пыл порцией своих «заткнулись все на хрен» и начал раздавать задания.

Я подождал, пока он закончит. Члены дангрекской команды стали расходиться по одному – по двое. Задержавшихся выпроводил Сутьяди. Таня Вардани чуть помешкала в дверях, глядя в мою сторону, но Шнайдер что-то прошептал ей на ухо, после чего они оба вышли с общим потоком. Сутьяди тяжело посмотрел на меня, осознав, что я остаюсь, однако тоже ретировался. Я помедлил еще пару минут, затем встал и прошагал к отсеку Хэнда. Прикоснувшись к панели звонка, вошел.

Хэнд лежал, растянувшись на раскладушке, и смотрел в потолок. Он едва взглянул в моем направлении.

– Чего тебе, Ковач?

Я взял стул и сел:

– Ну, для начала было бы неплохо уменьшить количество только что навешанной лапши.

– Что-то не припоминаю, чтобы кому-то лгал в последнее время. А я обычно стараюсь вести учет вранью.

– Правды ты тоже не очень-то много сообщил. По крайней мере нашим бойцам, а в случае со спецназом я считаю это ошибкой. Они не идиоты.

– Да, они не идиоты, – равнодушно, словно ботаник, помечающий образцы растений, произнес Хэнд. – Но они получают деньги, а это почти то же самое или даже лучше.

Я полюбовался на свою ладонь:

– Я тоже получил деньги, но это не помешает мне порвать тебе горло, если попытаешься вешать лапшу мне.

Молчание. Если угроза и произвела на него впечатление, он этого никак не выказал.

– Ну так что, – сказал я наконец, – собираешься ты мне рассказывать, что там с этими нанотехнологиями?

– С ними ничего. Я сказал госпоже Вонгсават чистую праву. Нанобы находятся в нулевой конфигурации, поскольку они ничего не делают.

– Да ладно, Хэнд. Если они ничего не делают, чего ты дергаешься?

Какое-то время он рассматривал потолок. Казалось, он не может оторваться от тускло-серой ткани. Я уже был готов встать и стащить его с кровати, но меня удержало какое-то из чувств посланника. Хэнд пытался что-то переосмыслить.

– Знаешь, чем хороша война, подобная этой?

– Тем, что не дает населению слишком крепко задумываться?

По его лицу проскользнула слабая улыбка:

– Тем, что предоставляет потенциал для инноваций.

Эти слова, казалось, внезапно придали ему сил. Он свесил ноги с постели и сел, упершись локтями в колени и сжав руки. Его взгляд встретился с моим.

– Что ты думаешь о Протекторате, Ковач?

– Шутишь, да?

Он покачал головой:

– Никаких хитростей. Никаких подвохов. Что для тебя Протекторат?

– «Костлявая рука мертвеца, сжимающая яйцо, из которого пытается вылупиться птенец»?

– Очень лирично, но я не спрашивал, как называла его Куэлл. Я спросил, что думаешь ты.

Я пожал плечами:

– Я думаю, что она права.

Хэнд кивнул.

– Да, – сказал он просто. – Она была права. Человечество покорило космос. Для этого мы нырнули в глубь измерения, для восприятия которого у нас нет органов. Мы выстроили общества на планетах, отстоящих друг от друга настолько, что самым быстрым из наших кораблей потребуется полтысячелетия, чтобы добраться из одной сферы нашего влияния до другой. И знаешь, как нам это удалось?

– Мне кажется, я уже слышал похожие речи.

– Это сделали корпорации. Не правительства. Не политики. Не этот сучий Протекторат, который мы так воспеваем. Корпоративное планирование поставило перед нами цель, корпоративные инвестиции обеспечили средства ее достижения, а корпоративные работники ее осуществили.

– Аплодисменты корпорациям, – я сдержанно похлопал.

Хэнд проигнорировал мой сарказм:

– А после того как мы все сделали, что происходит? Появляется ООН и надевает на нас намордник. Лишает нас власти, которую предоставила на время основания диаспоры. Снова облагает налогами, переписывает свои протоколы. Кастрирует нас.

– Я прям сейчас зарыдаю, Хэнд.

– Не смешно, Ковач. Имеешь ли ты хоть малейшее представление о том, какого технологического прогресса мы могли бы сейчас достичь, если бы не этот намордник? Ты знаешь, какая у нас была скорость во времена диаспоры?

– Читал.

– В области астронавтики, криогеники, биологии, искусственного интеллекта, – перечислял он, загибая пальцы. – За десять лет мы достигли столько, что хватило на столетие. Глобальный тетраметовый приход для всего научного сообщества. И всему этому положили конец протоколы Протектората. Если бы нас не остановили, мы бы уже открыли сверхсветовые путешествия. Сто процентов.

– Ну, сейчас-то легко говорить. Мне кажется, ты опускаешь кое-какие неудобные исторические детали, но не суть. Ты хочешь сказать, что Протекторат изменил для вас протоколы только для того, чтобы вы по-быстрому выиграли эту войну?

– По сути, да, – он неопределенно покрутил руками. – Неофициально, разумеется. Так же неофициально, как присутствие всех этих протекторатских дредноутов возле Санкции IV. И неофициально каждый член Картеля имеет неограниченные полномочия во всем, что касается военных технологических разработок.

– И то, что там копошится на холме, это они и есть? Результат неограниченных полномочий?

Хэнд сжал губы:

– УКЖЦ. «Умная» система нанобов с ультракоротким жизненным циклом.

– Звучит многообещающе. И что же она делает?

– Не знаю.

– Ой, ну знае…

– Нет, – он склонился вперед. – Я не знаю. Никто из нас не знает. Это новый фронт. Это называется ОАН. Открытая адаптивная наносистема.

– ОАН? Обосраться, какое миленькое названьице. Это оружие?

– Разумеется.

– И как оно работает?

– Ковач, ты меня не слушаешь, – в его голосе начал проступать кое-какой невеселый энтузиазм. – Это эволюционирующая система. «Умная» эволюция. Никто не знает, что она делает. Попробуй представить, что могло произойти с жизнью на Земле, если бы молекулы ДНК обладали некими зачатками мышления – представь, как быстро эволюция привела бы нас к нынешнему состоянию. А теперь умножь эту цифру на миллион или еще больше, поскольку «короткий жизненный цикл» буквально означает «короткий». На последнем брифинге по проекту, на котором я присутствовал, я слышал, что им удалось свести протяженность жизни каждого поколения к четырем минутам. Что оно делает? Ковач, мы еще только начинаем понимать, что оно может делать. Систему моделировали в высокоскоростных конструктах, разработанных ВИИ, и каждый раз получался новый результат. Один раз система построила автопушки, похожие на кузнечиков размером с танк-паук, причем они могли взмывать на семьдесят метров вверх и пикировать вниз, не снижая точности огня. В другой раз она превратилась в облако спор, при контакте с которыми распадались любые углеродные молекулы.

– О как. Замечательно.

– Ну в нашем случае это не вариант – нет того количества военных, чтобы повлиять на эволюционный отбор.

– Но можно ждать чего угодно.

– Да, – Хэнд начал изучать свои руки. – Полагаю, что так. Как только система станет активной.

– И когда это может случиться?

Хэнд пожал плечами:

– Когда она потревожит турели Сутьяди. Как только они начнут в нее стрелять, она начнет эволюционировать, чтобы выработать ответ.

– А если мы взорвем ее прямо сейчас? Уверен, что именно за этот вариант отдаст голос Сутьяди.

– Чем взорвем? Если используем ультравиб «Нагини», просто быстрее подготовим ее ко встрече с турелями. Если используем еще что-нибудь, она начнет эволюционировать, обойдет и это препятствие и на турели выйдет только крепче и умнее. Это же нанотех. Нанобов не перебьешь поодиночке. Какая-то часть непременно уцелеет. Черт, Ковач, в лабораториях мы определили восьмидесятипроцентную смертность как эволюционный идеал. Какое-то количество – самые крепкие засранцы – выживает, и именно они поймут, как победить в следующий раз. Любое – буквально любое – действие, которое вышибет систему из нулевой конфигурации, только все ухудшит.

– Но должен же быть какой-то способ ее отключить.

– Способ есть. Нужны коды отмены проекта. Которых у меня нет.

То ли это сказывалось действие противорадиационных препаратов, какие бы мы там ни принимали, то ли что-то еще, но на меня вдруг навалилась усталость. В глаза как будто насыпали песка. Кроме вариации на тему давешней тирады Тани Вардани, обращенной к Сутьяди, сказать было особенно нечего. Лишь впустую сотрясать воздух. С такими людьми разговаривать бесполезно. Военные, корпоративные менеджеры, политики. Их можно только убить, да и это редко помогает исправить ситуацию. Их дерьмо никуда не девается, а им на смену приходит кто-то другой.

Хэнд кашлянул:

– Если нам повезет, мы закончим прежде, чем она далеко продвинется.

– Если Геде будет на нашей стороне, хотел ты сказать?

Он улыбнулся:

– Если угодно.

– Ты сам ни одному своему сраному слову не веришь, Хэнд.

Улыбка исчезла с его лица:

– Тебе откуда знать, во что я верю?

– УКЖЦ, ОАН. Ты знаешь все аббревиатуры. Знаешь результаты эмуляции в конструкте. Знаешь и софт, и хард этого мудацкого проекта. Каррера нас предупредил о наличии нанотеха, ты тогда и ухом не повел. А сейчас вдруг злишься, боишься чего-то. Что-то тут не сходится.

– Жалость какая, – он начал подниматься. – Я тебе сказал ровно столько, сколько намеревался, Ковач.

Я оказался на ногах быстрее, и в моей правой руке возник интерфейсный пистолет. Он приник к моей ладони, как будто кормился с нее.

– Сидеть.

Хэнд взглянул на пистолет…

– Не валяй д…

…затем на мое лицо и осекся.

– Сел. Быстро.

Он осторожно опустился обратно на постель:

– Если ты со мной что-то сделаешь, Ковач, то потеряешь все. Деньги на Латимере, возможность выбраться с планеты…

– После того что я услышал, меня это не очень беспокоит.

– Моя резервная копия сохранена, Ковач. Убить меня – даром потратить пулю. Меня переоблачат в Лэндфолле и…

– Тебе когда-нибудь стреляли в живот?

Его глаза встретились с моими. Он замолчал.

– Это разрывные пули с высокой проникающей способностью. Предназначены для стрельбы по живым целям в замкнутом пространстве. Входит пуля, а выходят мономолекулярные осколки. Я стреляю тебе в живот, и ты будешь умирать весь остаток дня. Резервная копия резервной копией, но через это вот ты пройдешь здесь и сейчас. Мне однажды довелось умирать подобным образом, и могу тебя заверить, что в твоих интересах постараться этого избежать.

– Полагаю, у капитана Сутьяди найдутся возражения.

– Сутьяди сделает, как я скажу, и остальные тоже. У тебя после сегодняшнего сбора завелось не так много друзей, а пасть жертвами твоих эволюционирующих нанобов они жаждут не более меня. А теперь давай предположим, что беседа все же закончится цивилизованно.

Он смотрел на меня, пытаясь по моему взгляду, по жестам оценить степень угрозы. Он, скорее всего, проходил какую-то дипломатическую подготовку и располагал определенными рефлексами психовосприятия, определенными навыками анализа подобных ситуаций, но посланники имели такую встроенную способность к обману, что мало какой корпоративный биотех мог ей что-то противопоставить. Посланники проецируют твердое намерение на основе искусственной веры. И сейчас даже я сам не мог сказать, выстрелю я в Хэнда или нет.

Он решил, что выстрелю. Или спасовал из-за чего-то еще. Я все понял по его лицу и убрал пистолет. Я действительно не знал, как могло повернуться дело. Такое бывает. Специфика профессии чрезвычайного посланника.

– Информация исключительно для твоих ушей, – произнес Хэнд. – Я расскажу остальным об УКЖЦ, но прочего им знать не надо. Это будет контрпродуктивно.

Я вздернул бровь:

– Что, все так плохо?

– Похоже, – медленно, словно преодолевая неприятный вкус слов во рту, произнес он, – я кое в чем несколько переусердствовал. Нас подставили.

– Кто?

– Имена тебе ничего не скажут. Конкуренты.

– Еще одна корпорация? – спросил я, снова усаживаясь.

Он покачал головой:

– ОАН – разработка «Мандрейк». Мы брали фрилансеров, специалистов по УКЖЦ, но сам проект остается внутренним делом «Мандрейк». Утечки исключены. Это свои же пытаются подняться по карьерной лестнице. Коллеги.

Последнее слово сорвалось с его губ, словно плевок.

– И много у тебя таких коллег?

Он состроил гримасу:

– В «Мандрейк» не ищут друзей, Ковач. Партнеры поддерживают тебя до тех пор, пока им это выгодно. Доверять кому-либо сверх этого – смерти подобно. Таковы правила игры. Боюсь, я кое в чем просчитался.

– Значит, они запустили ОАН в надежде, что ты не вернешься с Дангрека? Как-то не больно дальновидно, нет? Учитывая, с какой целью мы здесь находимся, я имею в виду.

Хэнд развел руками:

– Они не знают, с какой целью мы здесь. Эта информация находится в стеке «Мандрейк», и ни у кого, кроме меня, допуска к ней нет. Они надавили на все имеющиеся у них кнопки только для того, чтобы узнать, что я вообще нахожусь здесь.

– Если они пытаются тебя здесь похоронить…

Он кивнул:

– Именно.

Я вдруг осознал еще одну причину, по которой он не хотел получить сейчас пулю, и пересмотрел оценку нашего противостояния. Хэнд не спасовал – он просто просчитал варианты.

– И хорошо защищена твоя резервная копия?

– Вне «Мандрейк»? Она практически неприступна. Изнутри? – он осмотрел свои ладони. – Не знаю. Мы отбывали в спешке. Коды безопасности относительно старые. При достаточном количестве времени… – он дернул плечом. – Всегда все упирается во время, да?

– Мы всегда можем дать задний ход, – предложил я. – Использовать код связи с Каррерой и отступить.

Хэнд натянуто улыбнулся:

– А почему, ты считаешь, Каррера нам дал этот код? Использование экспериментальных нанотехнологий ограничено протоколами Картеля. Для запуска системы мои враги должны были располагать связями на уровне Военного совета. Из чего вытекает, что они имеют доступ к кодам «Клина» и любого другого воинского формирования, сражающегося на стороне Картеля. Забудь о Каррере. Он у них в кармане. Может, когда мы получили этот код, дело обстояло иначе, но теперь он просто маяк для наводки ракеты, только и ждущий активации, – еще одна натянутая улыбка. – А насколько я понимаю, при стрельбе «Клин», как правило, не мажет.

– Угу, – кивнул я, – как правило, не мажет.

– Ну вот, – Хэнд поднялся и подошел к окну, расположенному напротив его постели. – Теперь ты все знаешь. Доволен?

Я задумался.

– Единственное, что может вытащить нас отсюда целыми и невредимыми, это…

– Правильно, – сказал он, не отрывая взгляда от окна. – Сообщение с точным описанием нашей находки и серийный номер заявочного буя, закрепляющего ее за «Мандрейк» в качестве собственности. Это единственное, что сможет снова ввести меня в игру на достаточно высоком уровне, чтобы переиграть этих неверных.

Я выждал еще какое-то время, но, похоже, он закончил. Я поднялся, собираясь уходить. Он так и не посмотрел на меня. Глядя на его лицо, я вдруг испытал неожиданный прилив симпатии. Я хорошо представлял чувства, которые оставляет осознание собственного просчета. Я помедлил у выхода.

– Что? – спросил Хэнд.

– Возможно, тебе стоит помолиться, – сказал я. – Есть слабая вероятность, что от этого станет легче.

Глава двадцать третья

Вардани трудилась как проклятая.

Она атаковала непроницаемую складчатую поверхность портала с сосредоточенностью, которая граничила с яростью. Она часами сидела, набрасывая глифы и пытаясь установить их связи друг с другом. Когда она загружала их для секвенирования в тускло-серые инфочипы быстрого доступа, ее пальцы летали над клавишами, как у пианиста на тетрамете. Скармливая данные батарее синтезаторов, расставленных вокруг ворот, она, крепко обхватив себя руками, наблюдала, как сверкают контрольные панели, заявляя свой голографический протест против инопланетных протоколов, которые она им навязывала. Она изучала символы на сорока семи разных мониторах, пытаясь добиться обратной связи, которая помогла бы составить следующий сегмент. Не получая ее, собирала свои записи и, сцепив зубы, шагала обратно к баббл-тенту, чтобы начать все сначала.

Когда она там сидела, я старался не попадаться ей под ноги. Стоя на своем наблюдательном пункте возле грузового люка «Нагини», сквозь открытую дверь тента я видел ее склонившуюся над столом фигуру. Нейрохимическое зрение давало мне крупный план Таниного лица, сосредоточенно хмурящегося над планшетом или над декой для инфочипов. Когда она шла в пещеру, я заходил внутрь и, неподвижно застыв посреди беспорядочно разбросанных по полу распечаток, продолжал наблюдение через мониторы.

Она стягивала волосы в тугой пучок, но отдельные пряди выбивались и падали ей на лицо. Одна такая прядь, обрамлявшая ее профиль, вызывала у меня чувство, которое я сам не мог определить.

Я смотрел, как работает Вардани, и на то, что с ней делает эта работа.

Сунь и Хансен смотрели за турелями, сменяя друг друга за пультом дистанционного управления.

Сутьяди смотрел за входом в пещеру, независимо от того, работала там Вардани или нет.

Прочие члены команды смотрели еле-еле расшифрованные спутниковые трансляции. Для веселья – пропагандистские каналы кемпистов, когда был прием; государственные программы – в остальных случаях. Появление самого Кемпа вызывало улюлюканье, люди притворялись, что стреляют в экран; вербовочным роликам Лапине аплодировали и подпевали. По ходу дела реакции стали смешиваться в единый ироничный настрой, из-за чего Кемпа стали встречать в стиле Лапине и наоборот. Депре и Крукшенк наводили стволы на Лапине, а идеологические речи Кемпа, уже заученные наизусть, команда зачитывала хором, повторяя все приемы и демагогические ухватки. Практически все, что появлялось на дисплее, тут же вызывало взрыв весьма полезного в нынешних обстоятельствах смеха. Даже по лицу Цзяна время от времени пробегала тень улыбки.

Хэнд наблюдал за океаном, сосредоточив внимание на юге и востоке.

Иногда я поднимал голову и, глядя на звездные россыпи в ночном небе, думал о том, кто же сейчас смотрит за нами.

* * *

Через два дня автотурели нанесли первый удар по колонии нанобов.

Когда заработала ультравиб-батарея, меня как раз рвало завтраком. От залпа кости загудели, засосало под ложечкой, что отнюдь не способствовало улучшению самочувствия.

Три следующие друг за другом пульсации. Затем тишина.

Я вытер рот, спустил воду в унитазе и вышел наружу. Беспросветно-серое небо на горизонте было чистым, если не считать дыма, тянущегося от руин Заубервиля. Никакого другого дыма, никаких отблесков огня на горизонте, говоривших о повреждении техники.

Крукшенк тоже стояла на берегу с «санджетом» на изготовку, глядя в сторону холмов. Я подошел к ней.

– Чувствуешь?

– Угу, – я сплюнул в песок; в висках по-прежнему пульсировало то ли от приступа рвоты, то ли от ультравиб-залпа. – Похоже, мы вступили в бой.

Она искоса взглянула на меня:

– Ты как?

– Блевал. Ты нос-то не задирай. Через пару дней сама будешь заниматься тем же.

– Ну спасибо.

Снова прокатился рокот, отозвавшийся в каждом уголке тела, на этот раз более продолжительный. Внутренности заходили ходуном. Побочный выброс, распространение колебаний, отдача от направленной, сфокусированной волны, исходящей от батареи. Я скрипнул зубами и закрыл глаза.

– Это прицельный, – сказала Крукшенк. – Первые три выстрела были сопровождающими. Теперь она захватила цель.

– Отлично.

Рокот стих. Я наклонился и попытался просморкаться, освобождая ноздрю от остатков рвоты, застрявших в носоглотке. Крукшенк с интересом наблюдала за мной.

– Слушай, ну ты не могла бы?..

– О, пардон, – она отвела глаза.

Я продул другую ноздрю, снова сплюнул и стал рассматривать горизонт. Небо по-прежнему было чистым. В ошметках рвоты и слизи у моих ног виднелись маленькие капли крови. Похоже, процесс распада пошел.

Херово.

– А где Сутьяди?

Она ткнула в сторону «Нагини». Под носом штурмовика находилась передвижная рампа, на которой стояли Сутьяди и Оле Хансен, по всей видимости, обсуждая что-то имеющее отношение к передней батарее судна. На песке неподалеку, наблюдая за ними, сидела Амели Вонгсават. Депре, Сунь и Цзян либо доедали завтрак на камбузе, либо занимались чем-то еще, коротая время.

Приставив ладонь козырьком ко лбу, Крукшенк посмотрела на стоящих на рампе мужчин.

– Думаю, наш капитан только этого и ждал, – сказала она задумчиво. – Он наворачивал круги вокруг этих пушек с самого нашего прибытия. Смотри, как улыбается.

Я побрел к рампе, борясь с то и дело подступающей тошнотой. Заметив меня, Сутьяди присел на корточки у края. Никаких следов улыбки на его лице не наблюдалось.

– Похоже, наше время истекло.

– Еще нет. Хэнд говорит, что нанобам потребуется несколько дней, чтобы приспособиться к ульравиб-ударам. Я бы сказал, время истекло где-то наполовину.

– В таком случае остается надеяться, что твоя подружка-археолог продвинулась на столько же. У тебя не было возможности пообщаться с ней в последнее время?

– Да разве ж хоть у кого-нибудь была такая возможность?

Он состроил гримасу. После того как все узнали об ОАН, Вардани не проявляла особенной разговорчивости. Она приходила поесть, исключительно чтобы восполнить дефицит калорий, после чего удалялась. От попыток завязать беседу она отстреливалась односложными ответами.

– Было бы неплохо получить сводку по текущему состоянию дел, – сказал Сутьяди.

– Попробуем.

Я зашагал по берегу, на ходу обменявшись с Крукшенк особым лаймонским рукопожатием, которому она меня научила. Действие было рефлекторным, но оно вызвало легкую улыбку на моем лице, и даже тошнота слегка отступила. Этому я научился в Корпусе. Рефлексы могут действовать на самых неожиданных и глубоких уровнях.

– Есть минутка поговорить? – спросила Амели Вонгсават, когда я проходил мимо ее наблюдательного пункта.

– Угу, я сейчас вернусь. Нужно проверить, как там наша трудоголичка.

Фраза не произвела особенного комического эффекта.

Сидя на раскладном стуле в углу пещеры, Вардани хмуро разглядывала портал. На экранах-филигранниках, растянутых над ее головой, мерцали последовательности символов. Плетенка инфокатушки сбоку была очищена, минимизированные инфогранулы потерянно кружили в верхнем левом углу. Необычная манера – большинство людей, когда заканчивают работу, прижимают инфогранулы к проекционной поверхности, – а тут казалось, что Таня просто смахнула с рабочего стола все стоящие на нем предметы. Наблюдая за ней, я не раз видел, как она так делала, как направленный вверх взмах руки придавал гневу и раздражению некоторую элегантность. Мне нравилось на это смотреть.

– Хорошо бы ты не задавал очевидных вопросов, – сказала Вардани.

– Нанобы начали действовать.

Она кивнула:

– Да. Я почувствовала. Сколько это нам оставляет, три-четыре дня?

– Хэнд сказал, самое большее – четыре. Так что ровным счетом никакого давления.

Это вызвало слабую улыбку. По всей видимости, я потихоньку разогревался.

– Есть какой-нибудь прогресс?

– Это как раз и есть очевидный вопрос, Ковач.

– Извини, – я отыскал ящик и сел. – Сутьяди, однако, начинает дергаться. Ему нужны параметры.

– Ну в таком случае я срочно заканчиваю плевать в потолок и просто беру и открываю эту штуку.

Я сам растянул губы в улыбке:

– Ага, было бы неплохо.

Повисла пауза. Портал приковал к себе мое внимание.

– Все же правильно, – пробормотала Вардани. – Длины волн верные, звук и визуальное изображение тоже. Математическая часть в порядке – ну то есть, насколько я понимаю математическую часть, она в порядке. Я отталкивалась от того, что должно произойти, экстраполировала. Насколько помню, именно так мы и делали в прошлый раз. Должно все, мать его, работать. Что-то я упускаю. Что-то забыла. Что-то, возможно, – ее лицо дернулось, – из меня вышибли.

В голосе послышался истерический надлом, и она замолчала, остановившись на грани, отделявшей ее от воспоминаний, которые она не могла себе позволить. Я поспешил на помощь.

– Если кто-то побывал здесь до нас, мог он каким-то образом изменить установки?

Она помолчала еще с минуту. Я ждал. Наконец она подняла голову.

– Спасибо, – она прочистила горло. – Кхм. За доверие. Но это, знаешь, очень вряд ли. «Очень» – это в смысле миллион к одному. Нет, я практически уверена: я что-то упускаю.

– Но это возможно?

– Это возможно, Ковач. Все на свете возможно. Но с реалистической точки зрения – нет. Ни один человек не мог бы этого сделать.

– Смогли же люди его открыть, – заметил я.

– Ну да. Ковач, даже собака может открыть дверь, встав на задние лапы. Но когда ты последний раз видел собаку, которая сняла бы дверь, поменяла петли и повесила дверь обратно?

– Ясно.

– Иерархия сложности. Все, чему мы научились в плане обращения с марсианскими технологиями, – читать астронавигационные карты, пользоваться штормовыми укрытиями, кататься на той подземке, что обнаружили на Земле Нкрумы, – все это вещи, которые рядовой взрослый марсианин мог делать с закрытыми глазами. Базовые технологии. Как водить машину или пользоваться бытовой техникой. А сейчас, – она ткнула в сторону изогнутого шпиля, высящегося за рядами ее аппаратуры, – мы имеем дело с высшим достижением их научной мысли. Ничего подобного мы не находили за все пятьсот лет ковыряния в земле более чем тридцати планет.

– Может, мы просто не там ищем. «Хватаемся за блестящую пластиковую оболочку, топча ногами сложную электронику, которую она некогда покрывала».

Она бросила на меня недобрый взгляд:

– Ты что, заделался вдруг поклонником Вычинского?

– Почитал кое-что в Лэндфолле. Более поздние его работы найти было непросто, но у «Мандрейк» довольно эклектичные базы данных. Судя по тому, что я успел увидеть, он был практически убежден, что поисковый протокол Гильдии – от начала и до конца полное говнище.

– Он это писал от обиды. Не так-то легко в одночасье превратиться из признанного мыслителя в гонимого диссидента.

– Но он предсказал порталы, так ведь?

– Практически да. В архивных материалах, собранных его командами в Брэдбери, встречались намеки на них. Пара упоминаний чего-то под названием «Шаг за пределы». Гильдия решила интерпретировать это как описание технологии гиперсвязи из-под пера какого-то лирика. В то время мы не могли определить, какого рода текст перед нами. Эпическая поэзия и прогноз погоды выглядели для нас совершенно одинаково, и Гильдия была счастлива уловить хотя бы общую суть написанного. Понимание, что «Шаг за пределы» обозначает «коммуникатор гиперсвязи», еле выхватили из челюстей невежества. Ведь если это понятие относилось к какой-то еще неизвестной технологии, от него не было бы никакого толка.

Пещеру начала сотрясать постепенно нарастающая вибрация. С распорных конструкций, установленных на скорую руку, посыпалась пыль. Вардани посмотрела вверх.

– Ого.

– Да уж, ты тут поосторожней. Хансен и Сунь считают, что этот крепеж выдержит, даже если источник ревербераций будет располагаться гораздо ближе, чем внутреннее кольцо автотурелей, но, с другой стороны, – я пожал плечами, – им обоим в прошлом уже довелось совершить как минимум одну фатальную ошибку. Я подгоню рампу, чтобы на тебя не обрушилась крыша в момент твоего триумфа.

– Спасибо.

Я снова пожал плечами:

– Ну, это в наших общих интересах, чего уж там.

– Я другое имела в виду.

– А, – я махнул рукой, неожиданно ощутив неловкость, – слушай, ты уже открывала эту штуку раньше. Сможешь открыть и снова. Просто вопрос времени.

– Которого у нас нет.

– Скажи-ка мне вот что, – подготовка посланника тут же побудила меня найти какой-нибудь способ рассеять уныние, все сильнее проступавшее в ее голосе. – Если это и впрямь вершина марсианской технической мысли, как тогда твоей команде вообще удалось его открыть? Так что…

Я умиротворяюще поднял руки.

На ее лице снова появилась усталая улыбка, и я вдруг подумал о том, как сильно на ней успело сказаться радиационное отравление на пару с его химическим противовесом.

– Ты так и не понял, Ковач? Это же тебе не люди. Они мыслят иначе, чем мы. Вычинский называет это «повышенной демократической технодоступностью». Как и в случае со штормовыми укрытиями. Доступ к ним был открыт любому – в смысле, любому марсианину – по той причине, что, ну, а зачем разрабатывать технологию, недоступную представителям твоего же собственного вида?

– Да, тут ты права. Это не по-человечески.

– Это вообще одна из причин конфликта Вычинского с Гильдией. Он написал о штормовых укрытиях статью. С научной точки зрения укрытия устроены довольно сложно, но реализация их такова, что это не имеет значения. Системы управления сделаны так просто, что ими можем пользоваться даже мы. Он назвал это явным признаком внутривидового единства и заявил, что концепция марсианской империи, которую разрывает на части война, попросту фигня.

– Не понимал, в каких случаях надо помалкивать, значит?

– Можно и так сказать.

– А какова же была его точка зрения? Война против иной расы? Кого-то, с кем нам еще не пришлось столкнуться?

Вардани дернула плечом:

– Либо так, либо они просто покинули этот регион галактики и отправились куда-то еще. Он не стал разрабатывать вглубь ни ту ни другую линию. Вычинский был иконоборцем. Его больше заботило ниспровержение того идиотизма, который уже успела нагородить Гильдия, чем построение собственных теорий.

– Удивительно глупое поведение для столь неглупого человека.

– Или удивительно бесстрашное.

– Можно и так сказать.

Вардани покачала головой.

– Ну, как бы там ни было. Одним словом, мы можем пользоваться всеми обнаруженными нами технологиями, которые мы можем понять, – она указала на ряды оборудования вокруг портала. – Нам приходится синтезировать свет, излучаемый горловой железой марсиан, как и звуки, которые, как мы думаем, они производили, но если мы что-то понимаем, то можем этим чем-то пользоваться. Ты спрашиваешь, как мы могли расколоть его в прошлый раз. А он так устроен. Любой марсианин, желающий воспользоваться порталом, мог его открыть. А значит, располагая этим вот оборудованием и достаточным количеством времени, можем и мы.

В ее голосе прозвучали упрямые ноты. Она снова была на коне. Я медленно кивнул и сполз с крышки ящика.

– Уходишь?

– Я должен поговорить с Амели. Тебе что-нибудь нужно?

Она бросила на меня странный взгляд.

– Больше ничего, спасибо, – она слегка выпрямилась в кресле. – Мне надо прогнать еще пару последовательностей, потом пойду поем.

– Отлично. Увидимся там. А, – я притормозил, – что сказать Сутьяди? Что-то ему да придется сказать.

– Скажи, что я открою портал не позднее, чем через два дня.

– Что, правда?

Она улыбнулась:

– Вряд ли. Но ты все равно скажи.

* * *

Хэнд был занят.

На полу в его комнате змеились сложные узоры из песка, а во всех четырех углах курились ароматические черные свечи. Менеджер «Мандрейк» восседал в позе лотоса в точке, где сходились линии, и пребывал в некоем подобии транса. В руках Хэнд держал медную чашу, куда капала кровь из рассеченного большого пальца. В середине чаши лежал вырезанный из кости символ, белый в красную крапинку крови.

– Что за херней ты тут маешься, Хэнд?

Он вынырнул из транса, и его лицо исказилось от ярости:

– Я сказал Сутьяди, чтобы меня не беспокоили.

– Угу, он передал. Так что за херней ты маешься?

Повисла пауза. Я анализировал состояние Хэнда. Язык тела говорил о том, что он был близок к насилию, и это меня вполне устраивало. Процесс медленного умирания сделал меня дерганым и склонным к членовредительству. Вся та симпатия, которую я испытывал к Хэнду пару дней назад, быстро испарялась.

Наверное, он в свою очередь проанализировал меня. Его левая рука опустилась, напряжение сошло с лица. Отставив чашу, он слизнул с пальца остатки крови.

– Я и не рассчитывал на понимание с твоей стороны, Ковач.

– Давай угадаю, – я обвел взглядом свечи, в воздухе стоял тяжелый и резкий запах благовоний. – Хочешь разжиться поддержкой сверхъестественных сил, чтобы вытащить нас из нынешней передряги.

Хэнд перегнулся и, не вставая, задул ближайшую свечу. Его мандрейковская маска уже вернулась обратно, голос был спокойным:

– Как обычно, Ковач, ты касаешься темы, о которой не имеешь ни малейшего представления, с тактичностью стада шимпанзе. Скажу только, что существуют ритуалы, соблюдение которых необходимо для любых плодотворных взаимоотношений с духовным миром.

– Не, ну вот это я, наверное, способен понять, ну так, в общих чертах. Ты говоришь о системе «баш на баш». Quid pro quo. Лужица крови в обмен на горстку услуг. Весьма коммерческий подход, Хэнд, весьма корпоративный.

– Ты чего хочешь, Ковач?

– Интеллектуальной беседы. Я подожду снаружи.

Я откинул полог и вышел, с удивлением почувствовав, как задрожали при этом руки. Должно быть, необработанная обратная связь от биоэлектроники в ладонных пластинах. Они и в лучшее-то время вели себя нервно, как беговые собаки, в высшей степени враждебно реагируя на любое покушение на их операционную целостность, и от радиации страдали, наверное, не меньше, чем остальные части моего тела.

Пары от благовоний Хэнда застряли в носоглотке, как лоскуты мокрой тряпки. Я откашлялся. В висках запульсировало. Я скорчил рожу и издал вопль шимпанзе. Поскреб под мышками. Прочистил горло и еще раз откашлялся. Сел на один из стульев, составленных в круг, и осмотрел свою руку. Дрожь в конце концов унялась.

У Хэнда ушло минут пять, чтобы прибрать свою ритуальную атрибутику. Когда он вышел, то выглядел как достаточно рабочая версия того Матиаса Хэнда, которого мы привыкли видеть. Под глазами залегла синева и кожа приобрела сероватый оттенок, но той отрешенности, которую я видел во взглядах других людей, умирающих от радиационного отравления, в его взгляде не было. Хэнд не давал ей проявиться. На его лице читалось разве что медленно вызревающее осознание собственной неизбежной смертности, да и это мог различить лишь глаз посланника.

– Надеюсь, у тебя что-то очень важное, Ковач.

– Надеюсь, что нет. Амели Вонгсават сообщила мне, что прошлой ночью отключалась бортовая система наблюдения «Нагини».

Он посмотрел на меня.

Я кивнул:

– Ага. Минут на пять-шесть. Это нетрудно провернуть – Вонгсават говорит, систему можно убедить, что это часть стандартной процедуры инспекционной проверки. Так что сигналов тревоги не было.

– О Дамбалла, – он выглянул наружу и окинул взглядом берег. – Кто еще в курсе?

– Ты. Я. Амели Вонгсават. Она сказала мне, я сказал тебе. Ты, возможно, скажешь Геде, и он предпримет что-нибудь по этому поводу.

– Не начинай, Ковач.

– Время принять управленческое решение, Хэнд. Полагаю, Вонгсават вне подозрений – иначе с чего бы ей мне об этом рассказывать. Насчет себя я тоже уверен, и, полагаю, ты тоже ни при чем. За исключением нас троих, затрудняюсь сказать, кому еще мы можем доверять.

– Вонгсават проверила состояние корабля?

– Говорит, что настолько тщательно, насколько было можно, оставаясь на земле. Я больше беспокоюсь насчет оборудования в грузовом отсеке.

Хэнд закрыл глаза:

– Н-да. Просто замечательно.

Он начинал перенимать мою речевую манеру.

– В интересах безопасности я бы предложил, чтобы Вонгсават подняла корабль в воздух с нами двумя на борту – под предлогом слетать проведать наших наноприятелей. Она может запустить проверку систем, а мы займемся грузовой декларацией. Организуй это сегодня к ночи – как раз пройдет достаточно времени после обстрела нанобов.

– Хорошо.

– Также порекомендовал бы отныне иметь при себе одну из таких вот штучек, – я продемонстрировал компактный парализатор, которым меня снабдила Вонгсават. – И носить так, чтобы она не бросалась в глаза посторонним. Милая вещица, да? Как я понимаю, стандартная флотская модификация, прямиком из аварийного комплекта из пилотской кабины «Нагини». На случай мятежа. Минимальные последствия, если облажаешься и выстрелишь не в того, кого надо.

Он протянул руку.

– Не-а. Обзаведись собственным, – я опустил малютку-парализатор обратно в карман куртки. – Обратись к Вонгсават. Она тоже экипирована. Нас троих должно хватить, чтобы подавить в зародыше что бы то ни было.

– Ну да, – он снова прикрыл веки и потер большим и указательным пальцем внутренние уголки глаз. – Ну да.

– Да уж. Такое ощущение – кто-то сильно не хочет, чтобы мы прошли сквозь этот портал, правда? Может, ты не тем чувакам воскуриваешь фимиам?

Ультравиб-батареи снаружи дали новый залп.

Глава двадцать четвертая

Амели Вонгсават подняла корабль на пять километров, некоторое время покружила над землей, после чего включила автопилот. Сгрудившись в кабине, мы трое выжидательно уставились на полетный голодисплей, как дикари на пламя костра. Когда спустя три минуты ни в одной из систем «Нагини» не произошло никакого фатального сбоя, Вонгсават выпустила из легких воздух, который она, похоже, удерживала все это время.

– Наверное, не стоило волноваться, – сказала она без особой убежденности. – Тот, кто здесь развлекался, вряд ли захотел бы умереть вместе со всеми нами, какова бы ни была его цель.

– А это, – сказал я угрюмо, – зависит исключительно от степени его самоотверженности.

– Ты думаешь, что это Цз…

Я приложил к губам палец:

– Никаких имен. Пока рано. Не давай мыслям опережать события. Ну и к тому же стоит учитывать, что наш саботажник просто может уповать на профессионализм их поисковой команды. Все стеки ведь останутся целыми и невредимыми, если наш борт рухнет с небес, так ведь?

– Да, если только топливные элементы не заминированы.

– Ну вот видишь, – я повернулся к Хэнду. – Что, приступим?

* * *

Обнаружить проблему в грузовом отсеке не составило труда. Стоило Хэнду сломать печать на первом же взрывоустойчивом контейнере, оттуда повалил такой дым, что нас тут же вынесло обратно в отсек экипажа. Я хлопнул по панели аварийной герметизации, и дверь с грохотом упала. Щелкнули замки. Я лежал на спине, вытирая слезящиеся глаза и заходясь кашлем. Легкие горели, словно их раздирали чьи-то когти.

– Вот… жопа…

В поле зрения возникла Амели Вонгсават:

– Ребята, с вами всё в…

Слабо кивая, Хэнд замахал рукой, отсылая ее назад.

– Коррозионная граната, – просипел я. – Должно быть, открыли, бросили и заперли снова. Амели, что там находилось?

– Момент, – пилот вернулась в кабину, чтобы взглянуть на грузовую декларацию. – Похоже, в основном медицинское оборудование. Запасные модули для автохирурга, кое-какие антирадиационные препараты. Аппаратура для УЛПиО, экзокостюм для тяжелораненых. А, и еще заявочный буй «Мандрейк».

Я кивнул Хэнду.

– Ну, понятно, – я приподнялся и сел, привалившись спиной к изгибу корпуса. – Амели, не проверишь, где размещены остальные буи? И предлагаю проветрить грузовой отсек, прежде чем мы снова откроем дверь. Я и без этого говна уже загибаюсь.

Над моей головой висел автомат с напитками. Я протянул руку, достал пару банок и перебросил одну Хэнду.

– Держи. Запей оксиды.

Он поймал ее со смешком. Я усмехнулся в ответ.

– Итак?

– Итак, – он распечатал банку. – Судя по всему, источник утечки, которую мы обнаружили в Лэндфолле, проследовал за нами и сюда. Или ты думаешь, кто-то вчера просочился сюда извне, чтобы устроить диверсию?

Я поразмыслил:

– Маловероятно. Учитывая резвящихся тут нанобов, двойное кольцо турелей и смертельный уровень радиации на всем полуострове, явиться сюда мог только одержимый маньяк.

– Те кемписты, что проникли на территорию лэндфолльской Башни, подошли бы под такое описание. Они как-никак выжгли себе стеки. Настоящая смерть.

– Хэнд, если бы я пошел против «Мандрейк корпорейшн», я бы, наверное, и сам этим озаботился. Не сомневаюсь, что ваше подразделение контрразведки располагает премилым софтом для допросов.

Он пропустил мое замечание мимо ушей и стал развивать тему:

– Для того, кто смог расколоть Башню «Мандрейк», не составило бы труда пробраться прошлой ночью на борт «Нагини».

– Согласен, но более вероятен вариант внутренней утечки.

– Хорошо, давай будем исходить из этого. Кто? Твоя команда или моя?

Я склонил голову в сторону пилотской кабины и громко произнес:

– Амели, включи автопилот и иди сюда. Не хотелось бы создать впечатление, что мы обсуждаем тебя за твоей спиной.

После весьма короткой паузы в проеме двери показалась Амели Вонгсават со слегка смущенным выражением лица.

– Уже включила, – сказала она. – Я… э-э… я и так слушала.

– Ну и отлично, – я сделал приглашающий жест. – Потому что, рассуждая логически, сейчас ты единственный человек, кому мы можем по-настоящему доверять.

– Спасибо.

– Он сказал, «рассуждая логически», – после того как я прервал его молельный сеанс, настроение Хэнда так и не улучшилось. – Это не комплимент, Вонгсават. Ты сообщила Ковачу об отключении систем – это практически снимает с тебя подозрения.

– Если только я не прикрывала себя на случай, если кто-то откроет контейнер и обнаружит саботаж.

Я прикрыл глаза:

– Амели…

– Твоя или моя команда, Ковач? – нетерпеливо переспросил Хэнд. – Какая из?

– Моя команда? – я открыл глаза и принялся разглядывать этикетку на банке; после того как Вонгсават сообщила о случившемся, я уже успел пару раз поразмыслить на этот счет и полагал, что достаточно хорошо все продумал. – У Шнайдера как у пилота хватит навыков отключить бортовые мониторы. У Вардани, думаю, не хватит. Но и в том и в другом случае кто-то должен был сделать им более выгодное предложение, чем… – я выдержал паузу и бросил взгляд на кабину пилота. – …чем «Мандрейк». Что трудно представить.

– Мой опыт говорит, что достаточно сильные политические убеждения могут перекрыть материальную выгоду в качестве мотивации. Может кто-то из них оказаться кемпистом?

Я подумал о том, что успел узнать за время нашего знакомства о Шнайдере.

«Наблюдать что-то подобное еще хоть раз в своей жизни мне на хер не всралось. Я пас, чего бы мне это ни стоило…»

И о Вардани:

«Сегодня мне пришлось увидеть, как было убито сто тысяч человек… Если я решу прогуляться, то буду знать, что меня обдувает ветер, в котором носятся частицы этих людей…»

– Не думаю.

– Вардани была в лагере для интернированных.

– Хэнд, четверть населения планеты сидит в лагерях для интернированных. В этом клубе членство получить несложно.

Возможно, мой голос был не так равнодушен, как я этого хотел. Хэнд тут же сменил тему.

– Ну хорошо, теперь что касается моей команды, – он виновато покосился на Вонгсават. – Кандидатов отобрали случайным образом и загрузили в новые оболочки всего несколько дней назад. Едва ли кемписты успели бы за это время до них добраться.

– А Могильеру ты доверяешь?

– Доверяю в том смысле, что ему насрать на все, кроме своего процента. И он достаточно умен и понимает, что Кемпу не победить в этой войне.

– Подозреваю, что и Кемп достаточно умен и понимает, что Кемпу не победить в этой войне, но это никак не сказывается на его вере в то, что она необходима. Перекрывает материальную выгоду, если помнишь.

Хэнд закатил глаза:

– Ладно, кто? Твоя ставка?

– Существует еще одна возможность, которую ты не учитываешь.

Он посмотрел на меня:

– Ой, только не это. Не надо этих сутьядевских сказок про полуметровые клыки.

Я пожал плечами.

– Как хочешь. У нас два необъясненных трупа, у которых вырезали стеки и еще черт знает что сделали, и они, похоже, участвовали в экспедиции, собиравшейся открыть портал. Теперь портал собираемся открыть мы, – я ткнул пальцем в пол, – получаем вот такое. Разные экспедиции с разрывом в месяцы или даже год. Единственное, что между ними есть общего, – то, что находится по другую сторону портала.

Амели Вонгсават склонила голову набок:

– На месте первоначальных раскопок Вардани никаких проблем же не было, разве нет?

– По их наблюдениям, не было, – я сел ровнее, пытаясь упорядочить течение мыслей. – Но кто знает, сколько времени занимает реакция этой штуковины. Откроешь ее, обратишь на себя внимание. Если у тебя высокий рост и перепончатые крылья, то все нормально. Если нет, запускается какой-нибудь… ну я не знаю, скажем, какой-нибудь медленно действующий аэрогенный вирус.

Хэнд фыркнул:

– И как он действует?

– Не знаю. Может, эта сука проникает тебе в мозг и… что-то с тобой делает. Превращает в психопата. Заставляет перебить коллег, вырубить их стеки и спрятать трупы в сетях. Уничтожить экспедиционное оборудование, – я заметил, как они оба смотрят на меня. – Да ладно, ладно, знаю я. Просто набрасываю варианты. Но вы задумайтесь. У нас там наносистема занимается эволюционным производством собственных боевых машин. И это мы построили. Человечество. А человечество отстает от марсиан на несколько тысяч лет по самым консервативным оценкам. Кто знает, какие защитные механизмы могли разработать и оставить марсиане.

– Может быть, во мне говорят годы коммерческой деятельности, Ковач, но мне трудно поверить в существование защитного механизма, который раскочегаривается целый год. В смысле, я бы акции такой компании не купил, а я по сравнению с марсианами пещерный человек. Гипертехнология, я полагаю, автоматически предполагает гиперэффективность.

– Ты, блин, и впрямь пещерный человек, Хэнд. Начнем с того, что ты оцениваешь все подряд, включая эффективность, с точки зрения прибыли. Система не обязана обеспечивать внешнюю выгоду, чтобы быть эффективной, она просто должна работать. Что вдвойне справедливо в случае оружия. Повернись к окну и погляди на то, что осталось от Заубервиля. Где тут чья-то прибыль?

Хэнд пожал плечами:

– Спроси Кемпа. Это его рук дело.

– Ну хорошо, посмотри на это так. Пять-шесть веков назад оружие вроде того, что сровняло с землей Заубервиль, использовалось бы исключительно для устрашения. Ядерные боеголовки в то время еще пугали людей. Теперь же мы швыряем их направо и налево, как игрушки. Мы знаем, как подчищать за ними, как справляться с последствиями, в результате чего их применение стало возможным. Сейчас для устрашения нам приходится использовать генетику, ну или нанотехнологии. Это что касается нас, нашего положения вещей. Легко предположить, что у марсиан на войне в этом плане были проблемы посерьезнее. Что они могут использовать для устрашения?

– Нечто, превращающее людей в кровожадных маньяков? – вид у Хэнда был скептическим. – Через год? Да ладно.

– Да, но если этот процесс не остановить?

Наступила тишина. Я по очереди оглядел их обоих и кивнул.

– Что, если это нечто поступает по каналу гиперсвязи, как этот портал, выжигает поведенческие протоколы в каждом мозге, который попадается на пути, и в конце концов поражает все живое по эту сторону? Неважно, с какой скоростью оно будет распространяться, если в итоге сожрет все население планеты.

– Эвак… – Хэнд сам понял, куда ветер дует, и заткнулся.

– Эвакуация невозможна, поскольку она распространится повсюду, куда бы мы ни направились. Ничего нельзя сделать, кроме как изолировать планету и наблюдать за ее гибелью на протяжении, возможно, одного-двух поколений, но без всякой надежды на ремиссию.

Снова навалилась тишина, окутав нас холодными складками, точно мокрая простыня.

– Ты считаешь, нечто подобное происходит на Санкции IV? – наконец спросил Хэнд. – Поведенческий вирус?

– Ну, это, по крайней мере, объяснило бы войну, – безмятежно заметила Вонгсават, и вся наша троица неожиданно для себя разразилась смехом.

Напряжение спало.

* * *

Вонгсават раскопала пару кислородных масок в пилотском аварийном комплекте, и мы с Хэндом направились обратно в грузовой отсек. Открыли восемь оставшихся контейнеров и отступили на приличное расстояние.

Три безнадежно повредила коррозия. Четвертый пострадал частично: неисправная граната разнесла лишь четверть содержимого. Мы обнаружили фрагменты, в которых опознали обломки боеприпасов из оружейного запаса «Нагини».

Мать вашу.

Треть антирадиационных препаратов. Потеряна.

Резервный софт для половины автоматических систем экспедиции. Уничтожен.

Остался только один буй.

* * *

Вернувшись в пилотский отсек, мы сели, сняли маски и какое-то время молчали, погрузившись в мысли. Дангрекская команда, словно взрывоустойчивый контейнер, плотно запечатанный профессионализмом бойцов элитных войск и физическим превосходством боевых оболочек.

Разъеден изнутри.

– Так что вы скажете остальным? – поинтересовалась Вонгсават.

Мы с Хэндом обменялись взглядами.

– Ничего, – сказал он. – Ни единого сраного слова. Все останется между нами троими. Спишем на аварию.

– На аварию? – удивленно переспросила Амели.

– Он прав, Амели, – я смотрел в пространство перед собой, напряженно размышляя, дожидаясь проблеска интуиции, который мог бы подсказать мне ответ. – Нет никакой выгоды обо всем рассказывать. Будем с этим жить до следующего кадра. Скажи, что была утечка в аккумуляторном отсеке. Что «Мандрейк» жмотится и закупает просроченное оборудование из армейского резерва. Этому они должны поверить.

Хэнд не улыбнулся. Его можно было понять.

Разъеден изнутри.

Глава двадцать пятая

Перед приземлением Амели Вонгсават сняла, как идут дела у наноколоний. Вернувшись в комнату общего сбора, мы проиграли запись.

– Это что, паутина? – спросил кто-то.

Сутьяди выкрутил увеличение на максимум. На дисплее отобразилась серая сеть в сотни метров длиной и десятки шириной, которая затягивала все впадины и трещины, куда не доходили вибрации ультравиб-батареи. По нитям паутины ползали угловатые паукообразные существа. В глубине тоже угадывалось какое-то движение.

– Быстро работают, – жуя яблоко, заметил Люк Депре. – Но, на мой взгляд, они заняли оборонительную позицию.

– Пока да, – согласился Хэнд.

– Ну вот пусть на ней и остаются, – Крукшенк обвела собравшихся воинственным взглядом. – Хватит уже вокруг этого фуфла на цыпочках ходить. Предлагаю прямо сейчас расчехлить наши МАСы и засветить разрывными снарядами в самую середку этой фигни.

– Они просто приспособятся к ним, Иветта, – сказал Хансен, глядя в пространство перед собой; хоть нам и удалось убедительно преподнести легенду насчет утечки в аккумуляторном отсеке, новость о том, что остался лишь один буй, расстроила Хансена на удивление сильно. – Обучатся и снова адаптируются.

Крукшенк сердито взмахнула рукой:

– Ну пусть учатся. Выгадаем еще немного времени, что, не так?

– Разумно, – Сутьяди поднялся. – Хансен, Крукшенк. Сразу после ужина. Разрывные снаряды с плазменным сердечником. Чтобы отсюда было видно, как эта дрянь полыхает.

* * *

Сутьяди получил, что хотел.

После торопливого раннего ужина на камбузе «Нагини» все высыпали на берег, чтобы полюбоваться представлением. Хансен с Крукшенк установили одну из мобильных артиллерийских систем, скормили процессору ролик, отснятый Амели Вонгсават для определения координат, и отступили, предоставляя установке запустить снаряды с плазменным сердечником поверх линии холмов в наноколонии и в то, что там эволюционировало внутри паутинных коконов. Горизонт окрасился красным.

Я наблюдал за этим зрелищем с борта траулера вместе с Люком Депре. Опершись на релинг, мы по очереди потягивали заубервильский виски из бутылки, найденной в шкафу на мостике.

– Очень красиво, – заметил ассасин, указывая на зарево в небе рукой с зажатым стаканом. – И очень примитивно.

– Ну, война как-никак.

Он посмотрел на меня с любопытством:

– Странная для посланника точка зрения.

– Бывшего посланника.

– Ну хорошо, для бывшего. Корпус славится утонченностью подхода.

– Когда это им удобно. В случае необходимости их подход может и измениться. Возьми Адорасьон, Шарию.

– Инненин.

– Ну да, Инненин тоже, – я заглянул в почти опустевший стакан.

– Знаешь, чувак, вот от отсутствия утонченности вся проблема и идет. Война могла закончиться полгода назад, если бы дело вели похитрее.

– Думаешь? – я поднял бутылку; он кивнул и протянул стакан.

– Точно. Отправить в Кемпополис спецбригаду и замочить этого мудака. Войне – конец.

– Упрощаешь, Депре, – я наполнил стаканы. – У него есть жена, дети. Пара братьев. Они вполне могут сплотить вокруг себя людей. Как насчет них?

– Их, разумеется, тоже убрать, – Депре отсалютовал стаканом. – Твое здоровье. Наверное, еще и начальников штабов в придачу, ну так и что? Тут работы на одну ночь. Два-три взвода, хорошая координация действий. При общих затратах… ну сколько это может стоить?

Я отпил глоток и состроил гримасу:

– Я тебе что, бухгалтер?

– Ну, одним словом, по цене пары отрядов смерти можно было окончить войну еще год назад. Несколько десятков по-настоящему мертвых людей вместо всей этой заварухи.

– Ну да, ну да. А еще обе стороны могли бы просто запустить «умные» системы и эвакуировать всю планету, пока те не навоюются до полного пата. Исключительно поврежденная техника, ноль людских потерь. Как-то не представляю, чтобы они бы на это пошли.

– Нет, – мрачно сказал ассасин. – Вот это и впрямь стоило бы слишком дорого. Всегда дешевле убить людей, чем машины.

– Для профессионального киллера ты, уж извини, как-то слишком чувствителен, Депре.

Он покачал головой.

– Я знаю, кто я такой, – сказал он. – Но я сам сделал этот выбор, и в своем деле я хорош. Под Чатичаем я видел трупы с обеих сторон – среди них были парни и девчонки моложе призывного возраста. Это была не их война, и они не заслужили того, чтобы погибнуть в ней.

Я подумал о взводе «Клина», который завел под вражеский огонь в сотне километров к юго-западу отсюда. О Квок Юэнь Йи, лишившейся рук и глаз в результате того же самого удара «умной» шрапнели, который оставил без конечностей Эдди Мунхарто и сорвал лицо с Тони Ломанако. Остальным повезло меньше. Они, конечно, не были невинными юнцами, но умирать им тоже не хотелось.

Минометные залпы, раздававшиеся с берега, стихли. Прищурившись, я нашел взглядом фигуры Крукшенк и Хансена, уже едва различимые в густеющем сумраке, и увидел, что они зачехляют орудие. Я осушил стакан.

– Ну вот и все.

– Как думаешь, сработает?

Я пожал плечами:

– Как и сказал Хансен. На какое-то время.

– То есть они теперь знают мощности наших разрывных снарядов. Заодно, наверное, научились противостоять лучевому оружию – тепловое излучение там примерно такое же. А автотурели уже ознакомили их с нашими ультравиб-мощностями. Что у нас еще есть?

– Острые палки?

– Насколько мы преуспели с открытием портала?

– А чего ты меня спрашиваешь? Вардани же эксперт, а не я.

– Вы с ней, похоже… близки.

Я снова пожал плечами и молча принялся смотреть вдаль. На залив наползал вечер, и водная поверхность постепенно тускнела.

– Идешь или здесь останешься?

Я поднял бутылку к темнеющему небу, подсвеченному снизу приглушенно-красным. Она не опустела еще и наполовину.

– Не вижу никаких причин уходить.

Он усмехнулся.

– Ты же, надеюсь, понимаешь, что мы не простое виски пьем, а коллекционное. По его вкусу, может, этого и не скажешь, но в цене оно теперь подрастет. Я имею в виду, – он ткнул через плечо туда, где раньше находился Заубервиль, – отсюда ж его больше не дождешься.

– Да уж, – я повернулся лицом к убитому городу и, снова наполнив стакан, воздел его к небу. – Вот за них давай и выпьем. Всю эту сучью бутылку.

После этого разговоры практически сошли на нет. По мере того как уменьшался уровень жидкости в бутылке и траулер обступала ночь, наша речь становилась все более медленной и все менее связной. Мир сузился до палубы, очертаний мостика и жалкой пригоршни звезд, проглядывавших сквозь пелену облаков. Мы отлипли от релинга и уселись на палубу, привалившись к идеально подходящим для этой цели выступам надпалубных сооружений.

В один прекрасный момент Депре неожиданно спросил:

– Ковач, а тебя в баке выращивали?

Я поднял голову и сфокусировал на нем взгляд. Это было популярное заблуждение, насчет чрезвычайных посланников, и слово «баклан» было столь же популярным оскорблением на полудюжине планет, куда меня в разное время отправляли. Однако уж от бойца войск специального назначения…

– Разумеется, нет. А тебя?

– Меня-то, блин, точно нет. Но посланники…

– Ну а что посланники? Нас припирают к стенке, разбирают психику в виртуале на мелкие части и перестраивают заново с навыками, без которых мы в нормальных обстоятельствах предпочли бы обойтись. Но по большей части мы все-таки обычные люди. Естественное взросление обеспечивает базовую гибкость, без которой в принципе трудно обойтись.

– Да не особенно трудно, – покачал пальцем Депре. – Можно создать конструкт, запустить ему виртуальный жизненный цикл на ускоренных оборотах, а потом загрузить в клон. Такая штука может даже и понятия не иметь, что не росла естественным манером. Ты сам можешь такой штукой и быть, если уж на то пошло.

Я зевнул:

– Ну да, ну да. Как и ты, кстати сказать. Как и любой из нас. С этой вероятностью приходится мириться при каждом новом переоблачении, каждой новой ОЧС-трансляции, и знаешь, почему я уверен, что со мной этого не произошло?

– Почему?

– Потому что никто в здравом уме не запрограммировал бы такие мудацкие жизненные обстоятельства, как мои. Они еще в ранней юности сделали меня социопатом со спорадически проявляющейся склонностью к насилию и тенденцией к нарушению субординации, а также эмоциональной непредсказуемостью. Зашибись, какой из меня боевой клон, Люк.

Он расхохотался, а через мгновение к нему присоединился и я.

– Это, однако, наводит на мысли, – заметил он, отсмеявшись.

– Что?

Он обвел рукой пространство перед собой:

– Да все вот это. Этот берег, это спокойствие. Тишина. Может, это все всего-навсего какой-нибудь военный конструкт. Место, куда нас залили на время смерти, пока решают, куда перебросить дальше.

Я передернул плечами:

– Ну так наслаждайся, пока дают.

– Что, ты бы мог получать удовольствие в таком месте? В конструкте-то?

– Люк, после всего, что я насмотрелся за последние два года, я бы получил удовольствие даже в зале ожидания для душ проклятых.

– Очень романтично. Но я-то говорю о военном конструкте.

– Это мы просто не договорились о терминах.

– А ты что, считаешь себя про́клятым?

Я снова глотнул заубервильский виски и сморщился, когда он обжег мне рот:

– Это была шутка, Люк. Острю я так.

– А… Предупреждать же надо, – он внезапно склонился вперед. – Можно вопрос? Тебе сколько было, когда ты первый раз убил человека, Ковач?

– Можно, если только вопрос не личный.

– Мы можем погибнуть на этом берегу. По-настоящему умереть.

– Если только это не конструкт.

– Что, если мы действительно прокляты, как ты и сказал?

– Это не причина выворачивать перед тобой душу.

Депре скорчил рожу:

– Ладно, давай о чем-нибудь другом. Дрючишь ли ты археолога?

– Шестнадцать.

– Чего?

– Шестнадцать. Мне было шестнадцать. По земному стандарту – скорее, восемнадцать. У Харлана меньшая скорость вращения.

– Все равно рано.

Я поразмыслил:

– Да не, самое время. Я ошивался в бандах с четырнадцати. Пару раз до убийства уже и так почти доходило.

– Так это были какие-то бандитские дела?

– Это было черт-те что. Мы попытались кидануть тетраметового дилера, но он оказался круче, чем мы ожидали. Все убежали, а я попался, – я опустил взгляд на свои ладони. – Потом я оказался круче, чем он ожидал.

– А стек его ты вырезал?

– Нет. Просто унес побыстрее ноги. Слышал, что после переоблачения он пытался меня отыскать, но я к тому времени уже завербовался. Его связи были не так хороши, чтоб он мог залупаться на военных.

– А уж в армии тебя научили убивать по-настоящему.

– Уверен, что как-нибудь и сам бы до этого дошел. А что насчет тебя?

Какая-нибудь похожая херня?

– Да нет, – сказал он беспечно. – У меня это в крови. У моей семьи на Латимере связь с армией сложилась исторически. Мать была полковником латимерских межпланетных десантных войск. Ее отец – коммодором флота. Брат и сестра оба в армии, – он улыбнулся, блеснув в полумраке новенькими, свежеклонированными зубами. – Можно сказать, мы урожденная военщина.

– А что насчет твоей специализации? Вписывается она в военную историю твоей семьи? Они не разочарованы, что ты не в командирах? Если это не личный вопрос.

Депре пожал плечами:

– Солдат есть солдат. Нет особенной разницы, каким конкретно образом ты совершаешь убийство. По крайней мере моя мать считает именно так.

– А каким было твое первое?

– Это было на Латимере во время Суфриерского восстания, – он снова улыбнулся, теперь уже своим воспоминаниям. – Лет мне, наверное, было немногим больше твоего. Наша разведгруппа шла по болоту. И вот огибаю дерево и – бамс! – он ударил кулаком в ладонь. – Натыкаюсь на него. Я выстрелил раньше, чем успел хоть что-то осознать. Его отбросило метров на десять и разорвало на две половины. Я видел это своими глазами, но тогда не понял, что произошло. Не понял, что застрелил человека.

– Забрал его стек?

– О, да. Нас проинструктировали на этот счет. Забирать всех убитых для допроса, не оставлять никаких следов.

– Понравилось?

Депре отрицательно качнул головой.

– Меня вырвало, – признал он. – Вывернуло наизнанку. Взвод над мной ржал, но сержант помог вырезать стек. И привести себя потом в порядок. И сказал, чтобы я не брал в голову. Ну а потом были другие трупы, и я мало-помалу привык.

– И поднаторел.

Он встретился со мной глазами, и в его взгляде я увидел отражение тех же чувств, которые испытал когда-то и сам.

– После Суфриерской кампании я был представлен к награде. И рекомендован в войска специального назначения.

– Тебе когда-нибудь доводилось сталкиваться с Братством Карфура?

– Карфур? – он нахмурился. – Они принимали участие в волнениях дальше к югу. В Биссу и на мысе – знаешь, где это?

Я покачал головой.

– Биссу всегда был их базой, но за кого они сражались, так и осталось загадкой. Кое-кто из карфурских хунганов поставлял оружие повстанцам на мыс – я знаю, потому что лично уложил двоих, – но некоторые работали и на нас. Снабжали информацией, медикаментами, оказывали религиозные услуги. Среди рядовых было много истинных верующих, так что получить перед боем для взвода благословление хунгана было грамотным поступком со стороны любого командира. Ты с ними имел дело?

– Пару раз в Латимер-сити. Скорее косвенно, чем прямо. Просто Хэнд как раз хунган.

– Вот, значит, как, – лицо Депре резко приобрело задумчивое выражение. – Очень интересно. А по виду не скажешь.

– Совсем не скажешь.

– Это делает его… менее предсказуемым.

– Эй! Посланничек! – раздался крик откуда-то из-под релинга левого борта, и я различил рокот моторов. – Ты там?

– Крукшенк? – спросил я, выныривая из своих мыслей. – Ты, что ли?

Послышался смех.

Я с трудом поднялся и подошел к релингу. Посмотрев вниз, я увидел Шнайдера, Хансена и Крукшенк, еле умещавшихся на одном гравицикле. В руках у них были бутылки и еще кое-какие принадлежности для вечеринки; и судя по тому, как раскачивался гравицикл, вечеринка уже давно набрала обороты где-то на берегу.

– Давайте-ка на борт, пока не потонули, – сказал я.

* * *

Пополнение прибыло с музыкальным сопровождением. Они сгрузили на палубу аудиосистему, и ночь огласилась звуками лаймонской сальсы. Шнайдер с Хансеном собрали и разожгли бонг. Между развешанными сетями и мачтами поползли клубы ароматного дыма. Крукшенк достала коробку с эмблемой Индиго-сити на этикетке – строительными лесами на фоне полуразрушенного дома – и раздала всем сигары.

– Они же запрещены к ввозу, – заметил Депре, разминая сигару в пальцах.

– Военный трофей.

Крукшенк откусила кончик сигары и, не выпуская ее изо рта, легла на палубу. Повернув голову, она прикурила от трубки, затем без всякого видимого усилия выпрямилась, ухмыльнувшись при этом мне. Я сделал вид, что вовсе даже не пожирал только что остекленелым взглядом ее распростертые на полу маорийские формы.

– Ну-ка, ну-ка, – сказала она, отбирая у меня бутылку. – Идем на перехват.

Я нашарил в кармане мятую пачку «Лэндфолл лайтс» и зажег сигару от полоски прикуривателя.

– До вашего прибытия вечеринка была вполне цивилизованной.

– Ну понятное дело. Два старых вояки мерялись убийствами, так?

От сигарного дыма запершило в горле.

– Ты где это слямзила-то, Крукшенк?

– У складского работника в оружейке «Мандрейк», прямо перед нашим отбытием. И я ничего не лямзила, у нас сделка. Мы с ним встречаемся в оружейке, – она театрально скосила глаза вверх, сверяясь с ретинальным дисплеем времени, – примерно через час. Ну? Так мерялись вы, старые вояки, убийствами?

Я посмотрел на Депре. Он подавил ухмылку.

– Нет.

– Вот и молодцы, – она выдохнула вверх дым. – Мне этого дерьма в Быстром реагировании во как хватило. Кучка безмозглых говнюков. В смысле, вот уж, господи Самеди, великий труд – людей мочить. Любой может. Всего-то надо унять дрожь в коленках.

– И отточить технику, разумеется.

– Ты меня стебешь, что ли, Ковач?

Я покачал головой и осушил стакан. Было отчего-то печально видеть, как кто-то такой молодой, как Крукшенк, повторяет все те ошибки, которые совершил ты энное количество субъективных десятилетий тому назад.

– Ты же с Лаймона, да? – спросил Депре.

– Чистокровная горянка, как она есть. А что?

– Тогда тебе, наверное, приходилось пересекаться с карфурцами?

Крукшенк сплюнула. Плевок был довольно-таки снайперским и прошел в точности в промежуток между релингом и палубой. – А, эти суки. Ну да, захаживали. Зимой двадцать восьмого. Шныряли туда-сюда по канатным дорогам – сначала пытались обращать деревни, а когда это не удалось, начали их жечь.

Депре покосился на меня.

Я не стал отмалчиваться:

– Хэнд – бывший карфурец.

– А так не скажешь, – она выдохнула дым. – Хотя, блин, а как тут скажешь-то? Они выглядят как обычные люди, до тех пор пока не начнут отправлять свои обряды. Знаете, при всем том дерьме, которое льют на Кемпа, – она запнулась и с рефлекторной осторожностью огляделась по сторонам; на Санкции IV привычка проверять, не маячит ли поблизости политофицер, укоренилась так же глубоко, как необходимость сверяться с дозиметром, – он, по крайней мере, с верующими не скорешился. Официально изгнал их из Индиго-сити, я читала об этом еще в Лаймоне, до блокады.

– Ой, боже ты мой, – сухо сказал Депре. – Просто для эго кемповского размера они слишком уж серьезная конкуренция.

– Я слышала, что в куэллизме то же самое. Что он против религий.

Я фыркнул.

– Э, – подсел к нашему кругу Шнайдер, – уж чего-чего, а это я тоже слышал. Как там Куэлл сказала? «Плюнь в морду богу-тирану, если этот гад попытается привлечь тебя к ответу»? Как-то типа так?

– Никакой Кемп не куэллист, – сказал Оле Хансен со своего места у релинга, о который он небрежно облокачивался, держа на отлете трубку.

Протянув трубку мне, он вопросительно заглянул мне в лицо:

– Правда же, Ковач?

– Однозначно не скажешь. Кое-какие идеи он оттуда заимствует, – переложив сигару в другую руку, я принял трубку и сделал затяжку.

Дым вкрадчиво обволок мои легкие, словно прохладная простыня. Воздействие было более тонким, чем у сигары, хотя, пожалуй, менее тонким, чем у «Герлен-20». Приход ширился в груди, словно разворачивающиеся ледяные крылья. Я закашлялся и ткнул сигарой в направлении Шнайдера:

– И эта твоя цитата – фуфло. Фигня, сфабрикованная неокуэллистами.

Это заявление вызвало миниатюрную бурю.

– Ой, да ладно тебе…

– Чего-чего?

– Это была ее речь на смертном одре, господи Самеди!

– Шнайдер, она не умирала.

– А вот это как раз и есть, – иронично заметил Депре, – проявление истинной веры.

Вокруг меня заплескался смех. Я еще раз приложился к трубке, после чего протянул ее ассасину:

– Ну ладно, ладно, она не умирала, насколько мы знаем. Она просто исчезла. Но не бывает речи на смертном одре в отсутствие одра.

– Ну, может, это была прощальная речь.

– А может, это была брехня собачья, – я поднялся, пошатываясь. – Хотите цитату, вот вам цитата.

– Давай!!!

– Поехали!!!

Они раздвинулись, чтобы дать мне побольше места.

Я прочистил горло:

– «Я не стану оправдываться», – сказала она. Это из «Военных дневников», а не какой-то фуфловой предсмертной речи. Она отступала от Миллспорта, после того как ей там надрали жопу их микробомбардировщики, и власти Харлана по всем радиоканалам горланили, что ей придется отвечать перед Богом за жертвы с обеих сторон. Она сказала: «Я не стану оправдываться, и уж тем более не стану оправдываться перед Богом. Как и все тираны, он не стоит той слюны, которую придется потратить на переговоры. Наша сделка гораздо проще – я не призываю его к ответу, и он оказывает мне такую же любезность». Вот ее точные слова.

Аплодисменты вспорхнули над палубой, словно вспугнутые птицы.

Когда они утихли, я обвел глазами сидящих, оценивая, насколько ироничными были выражения их лиц. Для Хансена, похоже, моя речь несла в себе какой-то смысл. Полузакрыв глаза, он задумчиво потягивал трубку. Полной его противоположностью был Шнайдер, который сопроводил аплодисменты протяжным свистом и привалился к Крукшенк с до боли очевидными сексуальными намерениями. Лаймонская горянка бросила на него взгляд и ухмыльнулась. Сидевший напротив них Люк Депре был непроницаем.

– А прочитай стихи, – сказал он негромко.

– Йе-е! – глумливо подхватил Шнайдер. – Давай стих про войну!

Неожиданно какая-то сила закоротила мое сознание, перенеся обратно на боковую палубу госпитального корабля. Окружившие меня Ломанако, Квок и Мунхарто – их раны, точно знаки отличия. Ни единого слова осуждения. Волчата на заклание. Ждущие, чтобы я подтвердил, что все в порядке вещей, и повел за собой, чтобы начать все сначала.

Где же были мои оправдания?

– Я не помню наизусть ее стихов, – солгал я и прошел на нос судна. Облокотившись на релинг, я наполнил легкие воздухом, – как если бы он и в самом деле был чистым. Зарево пожара, вызванного бомбардировкой, уже затухало на горизонте. Какое-то время я смотрел на него, фокусируя взгляд то на дальних отсветах огня, то на тлеющем кончике своей сигары.

– Я смотрю, куэллизм – штука глубокая, – Крукшенк оперлась о релинг рядом со мной. – Не шутка для тех, кто родом с планеты Х, а?

– Не в этом дело.

– Не в этом?

– Не-а. Она же отмороженная была, Куэлл. От ее рук, наверное, погибло больше народу, чем от целого протекторатского десантного корпуса в урожайный год.

– Впечатляет.

Я бросил на нее взгляд и не смог сдержать улыбки. Я покачал головой:

– Ох, Крукшенк, Крукшенк.

– Чего?

– Когда-нибудь, Крукшенк, ты вспомнишь об этом разговоре. В один прекрасный день, лет через сто пятьдесят, когда будешь стоять на моей стороне баррикад.

– Не дождешься, старикашка.

Я снова покачал головой, но стряхнуть с лица ухмылку по-прежнему не удавалось:

– Дело твое.

– Само собой. Оно лет с одиннадцати как мое.

– С ума сойти, это ж, наверное, аж целых десять лет уже.

– Мне двадцать два, Ковач, – она произнесла это с улыбкой, но улыбка эта не предназначалась мне, а взгляд не отрывался от водной поверхности, черной в звездную крапинку; в голосе девушки слышалась жесткость, плохо сочетающаяся с улыбкой. – На службе пять лет, три из них в тактическом резерве. На тренировочном курсе для морской пехоты была девятой в выпуске. Из восьмидесяти. Седьмая по боевой подготовке. Капральские нашивки в девятнадцать лет, в двадцать один получила сержанта.

– В двадцать два погибла, – эти слова прозвучали резче, чем я того хотел.

Крукшенк медленно выдохнула:

– Хм, ну и поганое же у тебя настроение. Ну да, в двадцать два погибла. А теперь снова в игре, как и все остальные тут. Я уже большая девочка, Ковач, так что завязывай с нотациями. Я тебе не младшая сестричка.

Я вздернул бровь – больше от неожиданного осознания ее правоты, чем от чего-то другого.

– Как скажешь, взрослая девочка.

– Во-во, видела я, как ты пялился, – она глубоко затянулась сигарой и выдохнула дым в сторону побережья. – Ну так что скажешь-то, старикашка? Будем мы делом уже заниматься, пока нас радиация окончательно не ухайдокала? Ловить момент?

В моей голове замелькали воспоминания о другом береге, пальмах, вытянувших динозавровые шеи над белым песком, и о Тане Вардани, сжимающей мои бедра своими.

– Не знаю, Крукшенк. Не уверен, что для этого сейчас подходящее время и место.

– Тебя так напряг этот портал, что ли?

– Я не это имел в виду.

Она отмахнулась:

– Да без разницы. Как думаешь, сможет Вардани эту штуку открыть?

– Ну, раньше же, по слухам, смогла.

– Да, но она что-то хреново выглядит.

– А так, наверное, влияет на человека военный лагерь для интернированных, Крукшенк. Испытай на себе при случае.

– Отстань ты от меня, Ковач, – в ее голосе звучала напускная скука, от которой во мне вспыхнула искра гнева. – Не мы же управляем этими лагерями. Это правительственные дела. Чисто местная инициатива.

Я позволил искре разгореться:

– Крукшенк, ты вообще ни хера не знаешь.

Она сморгнула, на секунду опешив, но тут же взяла себя в руки, пряча тень обиды за непроницаемой маской равнодушия.

– Ну, э-э, я зато знаю, что говорят о «Клине Карреры». Например, о ритуальных казнях пленных. Вот уж, по слухам, грязное дело. Так что, может, сперва сам на канате закрепишься, прежде чем давить авторитетом, а?

Она снова отвернулась к воде. Несколько минут я рассматривал ее профиль, пытаясь осознать, что и почему вывело меня из равновесия, и осознание это не доставило мне особенного удовольствия. Затем я в свою очередь облокотился на релинг рядом с ней.

– Прости.

– Проехали, – но при этом она инстинктивно отодвинулась.

– Нет, серьезно. Извини. Просто это место меня убивает.

Ее губы тронула невольная улыбка.

– Нет, серьезно. Меня уже не раз убивали – больше, чем ты можешь себе представить, – я покачал головой. – Вот только… раньше это никогда не занимало столько времени.

– Угу. А еще ты волочишься за археологом, так?

– Что, так очевидно?

– Теперь да, – она посмотрела на свою сигару, отщипнула ее тлеющий кончик и засунула остальное в нагрудный карман. – Я тебя не осуждаю. Она умная, она кумекает в том, что для всех нас просто истории о привидениях, разбавленные математикой. Реально загадочная чикса. Я понимаю, почему ты к ней неровно дышишь.

Она оглянулась через плечо:

– Что, удивила?

– Есть немножко.

– Ну вот так. Я, конечно, простой солдат, но одну возможность на миллион распознать могу. Та штука, вокруг которой мы тут топчемся, изменит весь наш взгляд на мир. Смотришь на нее и понимаешь это. Понимаешь, о чем я?

– Да, представляю.

– Угу, – она ткнула в сторону берега, туда, где под темной поверхностью воды выделялось бледно-бирюзовое пятно. – Я это знаю. Чем бы мы потом не занимались, то, что мы там увидим, будет определять нас до конца нашей жизни.

Она посмотрела на меня.

– Странное, скажу тебе, чувство. Вот я вроде как умерла. Потом вернулась, а теперь вот это. Не знаю, может, оно должно меня пугать. Но не пугает. Я этого жду, прикинь. Не терпится увидеть, что там, по ту сторону.

В промежутке между нами словно бы рос какой-то теплый шар. Ширился, подпитываясь ее словами, и выражением лица, и подспудным ощущением стремительно, точно горная река, несущегося вокруг нас времени.

Она улыбнулась снова, тут же поспешно стерла улыбку с лица и отвернулась.

– Увидимся, Ковач, – пробормотала она.

Ни разу не обернувшись, она проследовала вдоль борта и присоединилась к остальным.

«Ловко, Ковач, ловко. Слушай, а ты мог быть еще более неуклюжим?

У меня смягчающие обстоятельства. Я умираю.

Вы все умираете, Ковач. Все до единого».

Траулер качнуло, над головой заскрипели сети. Мои мысли резко вернулись к нашему сегодняшнему улову. Смерть, развалившаяся в сетях, словно ньюпестская гейша в гамаке. В свете этой картины маленькая группа людей на другом конце палубы неожиданно показалась мне уязвимой, возникло чувство нависшей над ними угрозы.

Химия.

Старый добрый эффект Измененной Значимости от слишком густой смеси разных препаратов, циркулирующих в системе. А, ну и долбаный волчий ген. Как я мог забыть. Стайный инстинкт, в самое неподходящее время.

Все равно я заполучу их всех. Начинается новая жатва.

Я закрыл глаза. На ветру шелестели сети.

У меня были дела на улицах Заубервиля, но…

Пошел на хер.

Я бросил сигару за борт, повернулся и быстро пошел к главному люку.

– Хэй, Ковач? – уставился на меня остекленелым от трубки взглядом Шнайдер. – Ты куда, чувак?

– Зов природы, – заплетающимся языком пробормотал я, в два прыжка преодолевая лестницу. Внизу я налетел на незакрытую дверь, не разглядев ее в полумраке, отбил атаку с помощью пьяной тени нейрохимии и ввалился в узкое пространство кабины.

Плохо пригнанная иллюминиевая плитка исчерчивала косыми полосами света одну из стен. Этого хватало, чтобы видеть без посредства УЗ-зрения. Каркасная кровать, приваренная к полу и служащая частью общей конструкции. Стеллаж напротив. У дальней стены в трех шагах от меня – ниша со столом. Зачем-то подойдя к столу, я тяжело облокотился на него, свесив голову. Спираль инфодисплея ожила, осветив мое склоненное лицо. Я закрыл глаза и предоставил волнам света перекатываться туда-обратно, расцвечивая темноту за моими сомкнутыми веками в оттенки синего и индиго. Содержимое выкуренной трубки все туже стискивало меня в своих змеиных объятиях.

Видишь, Волк «Клина»? Видишь, как начинается новая жатва?

Пошел на хер из моей головы, Могильер.

Ты ошибаешься. Я вовсе не тот шарлатан. Могильер – всего одно из сотни имен…

Кто бы ты ни был, ты нарываешься на пулю в морду.

Но это ты меня привел сюда.

Сомневаюсь.

Перед глазами возник череп, развязно глядящий на меня из сетей. Почерневшие изъеденные губы кривились в сардонической усмешке.

У меня были дела на улицах Заубервиля, но с ними уже покончено. А теперь пора приступать к работе тут.

А вот теперь ты ошибаешься. Когда ты мне понадобишься, я сам приду за тобой.

Ковач-вач-вач-вач-вач…

Я моргнул. Свет голодисплея резанул глаза. Позади меня кто-то шевельнулся.

Я выпрямился, не отрывая взгляда от переборки. В синем свете голодисплея на тусклой металлической поверхности ясно виднелась каждая мелкая щербина и царапина.

Стоящий позади меня снова пошевелился.

Я сделал вдох…

…ближе…

…И развернулся, готовясь нанести смертельный удар.

– Блин, Ковач, ты меня до инфаркта хочешь довести?

На расстоянии вытянутой руки от меня, уперев в бока руки, стояла Крукшенк. Свет инфодисплея выхватил из темноты ее неуверенную усмешку и гладкую ткань рубашки под хамелеохромной курткой.

Я выпустил воздух из легких. Уровень адреналина мгновенно упал.

– Крукшенк, какого хера ты тут делаешь?

– Ковач, это ты какого хера тут делаешь? Ты ж сказал, что по нужде идешь. Чего, собирался на инфокатушку поссать?

– А ты чего за мной потащилась? – прошипел я. – Держать ее для меня собиралась?

– Ну не знаю. Тебе такое, что ли, нравится, Ковач? Ты дигитальщик? Тебя это вштыривает?

Я на мгновение прикрыл глаза. Могильер исчез, но удавья хватка в моей груди до конца так и не разжалась. Я открыл глаза, и Крукшенк по-прежнему стояла передо мной.

– Будешь так прицениваться, Крукшенк, придется что-нибудь купить.

Она ухмыльнулась. Одной рукой она с нарочитой небрежностью провела по своей рубашке. Зацепив большим пальцем край ткани, она обнажила грудь и посмотрела на нее так, словно вид недавно приобретенной плоти зачаровывал ее. Затем ее пальцы задвигались вверх-вниз, скользя по соску до тех пор, пока он не отвердел.

– Разве похоже, что я просто поглазеть на товар пришла, а, посланничек? – лениво протянула она.

Она подняла на меня глаза, и после этого события начали развиваться довольно бурно. Наши тела соприкоснулись. Ее бедро, теплое и твердое под мягкой тканью комбинезона, скользнуло между моими. Сбросив с груди ее руку, я заменил ее своей. Соприкосновение перешло в клинч. Оба наших взгляда были прикованы к ее обнаженному соску и моим пальцам на нем. Ее дыхание стало хриплым, а рука расстегнула мои штаны и, скользнув внутрь, начала поглаживать член.

Мы боком упали на койку спутанным клубком из одежды и конечностей. От койки поднялось практически видимое облако затхлости и солоноватой сырости. Своей обутой в ботинок ногой Крукшенк толкнула дверь, и та захлопнулась с лязгом, который наверняка был слышен всем сидящим на палубе. Зарывшись лицом в волосы Крукшенк, я ухмыльнулся:

– Бедняга Ян.

– А? – она подняла голову от моего члена.

– Думаю… о-о-о… думаю, его это выбесит. Он за тобой волочится с самого Лэндфолла.

– Слушай, за такими-то ногами любая особь мужского пола с гетеросексгенетикой будет волочиться. Я бы… – она начала водить рукой взад и вперед, делая между движениями секундные паузы, – не… принимала… это… всерьез.

Я задержал дыхание:

– Ладно. Не приму.

– Ну и правильно. Да и вообще, – она наклонилась к моему члену и начала медленно водить головкой вокруг своего соска. – Он, похоже, и без того по горло занят археологом.

– Что?

Я попытался сесть. Крукшенк, почти все внимание которой было поглощено процессом, рассеянно толкнула меня назад.

– Не, ты давай лежи, пока с тобой не закончат. Я тебе не собиралась говорить, но раз уж… – она показала на то, что делала, – …короче, думаю, ты как-нибудь переживешь известие. Уже пару раз видела, как они ушмыгивали куда-то вдвоем. И Шнайдер всегда возвращается с этой своей самодовольной ухмылочкой, так что… – она пожала плечами и снова приступила к размеренным поглаживаниям члена. – Ну а чего… он не урод… для белого мужика… Ну а Вардани… наверное… берет все… что дают… Нравится тебе, Ковач?

Я застонал.

– Так я и думала. Эх, вы, мужики, – она покачала головой. – Стандартный трюк из арсенала порноконструкта. Всегда идет на ура.

– А ну-ка иди сюда, Крукшенк.

– Не-а. Ни за что. Позже. Хочу видеть твое лицо, когда ты соберешься кончать, а кончить-то я тебе и не дам.

Притом что против нее были выпитый алкоголь и выкуренная трубка, прогрессирующее радиационное отравление, Могильер, засевший в моей голове, а теперь еще и мысль о Тане Вардани в объятиях Шнайдера – несмотря на все это, Крукшенк, чередуя энергичную стимуляцию руками с легкими поглаживаниями грудью, довела меня до нужного состояния меньше чем за десять минут. А когда довела, трижды не позволила мне пересечь финишную черту, гортанно вскрикивая от удовольствия и возбуждения. В конце концов, быстро и яростно двигая рукой вверх и вниз, она дала мне кончить, забрызгав нас обоих семенем.

В этот момент в голове словно что-то выключилось. Вардани и Шнайдер, Могильер и надвигающаяся смерть вылетели из моего черепа, словно их вынесло сквозь глазницы взрывной силой оргазма. Я обмяк, растянувшись на узкой койке, и стены кабины расплылись перед моими глазами.

Чувства вернулись ко мне, и я ощутил касание гладкого бедра Крукшенк, садящейся мне на грудь.

– А теперь, посланничек, – объявила она, обхватывая мою голову обеими руками, – возвращай должок.

Ее пальцы переплелись на моем затылке, и она прижала мою голову к набухшим складкам плоти, мягко покачиваясь из стороны в сторону, точно мать, баюкающая младенца. Ее щель была горячей и влажной, а обильно текущие соки – горькими и терпкими на вкус. От нее исходил запах чуть обожженной древесины, а гортанные звуки, которые она издавала, походили на хрипы ходящей взад-вперед пилы. Я чувствовал, как по мере приближения к оргазму все больше напрягаются длинные мышцы ее бедер. Под конец она слегка приподнялась с моей груди и задвигала тазом в невольной имитации коитуса. Сплетенные пальцы на моем затылке едва заметно дрожали, как у висящего над пропастью человека, чья хватка начинает ослабевать. Гортанные звуки участились и стали громче, перерастая в хриплый крик.

От меня так легко не отделаться, Волк «Клина».

Мышцы Крукшенк затвердели, как камень. Приподнявшись, она закричала от оргазма в волглом полумрак каюты.

Так легко не отделаться.

Она содрогнулась и осела мне на грудь, от чего у меня перехватило дыхание. Пальцы ее разжались, и моя голова упала на мокрые простыни.

Я захватил цель и…

– Так, – сказала она, скользя рукой вдоль моего тела. – Ну-ка, посмотрим… Хм.

В ее голосе ясно слышалось удивление, но прилагающееся к удивлению разочарование ей удалось скрыть. Ее рука сжимала мой полуопавший член, кровь от которого отливала на глазах, повинуясь приказу тела, которое готовилось к бою с существом в моей голове – или к бегству от него.

Да. Видишь, как начинается новая жатва? Беги не беги, от меня не…

Пошел НА ХЕР из моей головы.

Я приподнялся на локтях, чувствуя, как лицо принимает все более замкнутое выражение. Пламя, разожженное нами в каюте, затухало на глазах. Я попытался улыбнуться, но Могильер стер улыбку с моих губ.

– Извини. Не знаю, что тут еще сказать. Эта фигня со смертью зашла дальше, чем я думал.

Она пожала плечами:

– Эй, Ковач. Выражение «просто секс» еще никогда не было так уместно, как здесь и сейчас. Так что ты уж очень-то себя не казни, прояви мягкость.

Я поморщился.

– Ой, черт, пардон, – ее лицо приняло то же самое несчастное выражение, что и на вступительном собеседовании. Почему-то на лице маорийской оболочки это выглядело еще смешнее. Я хмыкнул, ухватившись за предложенную возможность посмеяться. Ухватившись, заулыбался.

– О-о, – протянула она, чувствуя перемену настроения. – А давай все равно попробуем? Много времени это не займет, я уже вся мокрая.

Она скользнула на прежнее место и склонилась надо мной. Мой взгляд с безнадежностью переместился на перекрестье ее бедер, едва различимое в слабом свете инфокатушки. Крукшенк ввела меня внутрь уверенным движением стрелка, передергивающего затвор.

Ее жар, настойчивость и красота сильного длинноногого тела помогали мне оставаться в рабочем состоянии, но первоклассным сексом происходящее все равно назвать было трудно. Пару раз я выскальзывал из нее, и мои проблемы становились и ее проблемами, поскольку очевидная нехватка пыла с моей стороны снижала градус и ее возбуждения, превращая наше занятие просто в дело техники, которое стоило продолжать разве что из желания довести начатое до конца.

Видишь, как…

Я перестал слушать голос, звучащий в моей голове, и сосредоточился на том, чтобы не отставать от партнерши. Какое-то время мы оба трудились, следя за правильностью позиций и обмениваясь натянутыми улыбками. Затем я вложил в ее рот палец, чтобы она его облизала, и, опустив руку к точке, где сходились ее разведенные ноги, нащупал клитор. Схватив мою вторую руку, Крукшенк прижала ее к своей груди и вскоре после этого достигла подобия оргазма.

Я не достиг и подобия, но влажный от пота полупоцелуй-полуухмылка, которым мы обменялись после того, как она кончила, его мне вполне заменил.

Секс не был первоклассным, но он помог на какое-то время изгнать Могильера. И позже, после того как Крукшенк натянула одежду и поднялась обратно на палубу под аплодисменты и возгласы остальных, я остался сидеть в полумраке, ожидая его возвращения. Однако он так и не появился.

Моя единственная победа, хоть какая-то, за все время на Санкции IV.

Глава двадцать шестая

Проснулся я с таким ощущением, будто мне по голове заехал когтем фрик-файтер.

Я съежился и перевернулся на другой бок, пытаясь заползти обратно в сон, но тут же накатила тошнота. Усилием воли я поборол приступ и, моргая, сел, опершись на локоть. Размытый столб дневного света над моей головой просверливал мрак каюты сквозь не замеченный вчера иллюминатор. У противоположной стенки неустанная спираль инфокатушки тянулась от эманатора в основании до системной информации, сдвинутой в левый верхний угод. Сквозь переборку за спиной доносились голоса.

«Думай о функциональности, – говорила Вирджиния Видаура в тренировочных модулях Корпуса. – Тебя должна заботить не рана, а урон. Боль можно либо использовать, либо отключить. Ранение имеет значение только в случае, если оно влечет за собой структурное повреждение. Кровь не предмет для беспокойства – она не твоя. Ты надел эту плоть всего пару дней назад и скоро, если тебя прежде не убьют, снова ее снимешь. Не обращай внимания на ранения; думай о функциональности».

Я чувствовал себя так, словно мою голову распиливали пополам изнутри. Пробивала испарина. По телу прокатывались волны лихорадочного жара, начинаясь где-то в области затылка. Желудок поднялся вверх и обретался теперь у самого горла. Легкие как-то неопределенно и приглушенно саднили. Ощущение было такое, будто через меня прошел весьма солидный разряд лежащего в кармане куртки парализатора.

Функциональность!

Спасибо, Вирджиния.

Трудно было понять, насколько своим нынешним самочувствием я был обязан похмелью и насколько – приближающейся смерти. Трудно было испытывать к этому интерес. Я осторожно сел на край койки и только сейчас обнаружил, что заснул, практически не раздеваясь. Пошарив по карманам, вытащил шприц-пистолет из комплекта полевого врача и антирадиационные капсулы. Задумчиво взвесил на ладони прозрачные пластиковые цилиндры. Из-за боли от инъекции меня наверняка стошнит.

Прошерстив карманы еще более основательно, я наконец обнаружил блистер болеутоляющего армейской модификации. Достав таблетку, задумчиво посмотрел на нее, после чего добавил вторую. Остальное довершила подготовка – я проверил сопло, освободил казенник и вставил две наполненные кристалликами капсулы. Защелкнул затвор, и инъектор тоненько взвыл, накапливая магнитный заряд.

Голову пронзила боль. Мучительное чувство, словно от засевшей в мякоти иглы, почему-то заставляло думать о крапинках системных данных, медленно кружащихся в углу инфокатушки на другом конце комнаты.

Индикатор зарядки подмигнул красным. Внутри инъектора, внутри капсул, нацелились остриями вперед кристаллы болеутоляющего, словно миллионы занесенных кинжалов. Я приставил шприц к сгибу локтя и нажал на спусковой крючок.

Облегчение наступило мгновенно. Ласковая алая волна омыла меня изнутри, вымывая из головы розовые и серые пятна боли. Модификация «Клина». Для Волков Карреры – только самое лучшее. Я усмехнулся, наслаждаясь эндорфинным кайфом, и начал нашаривать в кармане антирадиационные капсулы.

Вот теперь я зашибись как функционален, Вирджиния.

Вытряхнул из шприца пустые оболочки из-под болеутоляющего. Зарядил антирад, защелкнул затвор.

Видел бы ты себя, Ковач. Умирающая, разлагающаяся куча клеток, смётанная на живую нитку химпрепаратов.

Это было не в стиле Вирджинии Видауры, так что, наверное, снова проявился Могильер, переходя в атаку после ночного отступления. Я постарался не думать ни о чем, кроме функциональности.

Ты надел эту плоть всего пару дней назад и скоро, если тебя прежде не убьют, снова ее снимешь…

Да знаю, знаю.

Дождаться тоненького взвизга. Дождаться красноглазого подмигивания.

Укол.

Зашибись как функционален.

* * *

Приведя одежду в относительный порядок, я проследовал на звук голосов, доносящихся из камбуза. Все участники вчерашней вечеринки были в сборе, за исключением Шнайдера, чье отсутствие сразу бросалось в глаза. Завтрак был в разгаре. Мое появление сорвало некоторое количество аплодисментов. Крукшенк ухмыльнулась, толкнула меня бедром и вручила кружку кофе. Судя по ее зрачкам, не один я прибег к помощи армейских медикаментов.

– А вы-то когда встали, ребята? – спросил я, усаживаясь.

Оле Хансен сверился с ретинальным дисплеем:

– Около часа назад. Люк вот предложил свои услуги в качестве повара. Я сгонял в лагерь за провиантом.

– А Шнайдер?

Хансен отправил в рот очередной кусок и пожал плечами:

– Поехали вместе, но он остался. А что?

– Ничего.

– Держи, – Люк Депре поставил передо мной тарелку с омлетом. – Подзаправься.

Я безо всякого энтузиазма попытался поесть. Я не чувствовал явной боли, но знал, что под онемением на клеточном уровне скрывалась болезненная нестабильность. Уже пару дней мне кусок в горло не шел, и удерживать в желудке еду с каждым утром становилось все сложней. Я разрезал омлет и поковырял вилкой в тарелке, но в итоге оставил еду практически нетронутой.

Депре притворился, что ничего не заметил, но было видно, что его чувства задеты.

– Никто не обратил внимания, не догорели там наши малютки?

– Дым еще идет, – сказал Хансен. – Но не сильный. Доедать будешь?

Я покачал головой.

– Давай-ка сюда, – он соскреб содержимое моей тарелки в свою. – Ты вчера, похоже, порядком переборщил с местным бухлишком.

– Нет, просто я загибаюсь, Оле, – раздраженно бросил я.

– Ну, может, это тоже поспособствовало. Или трубка. Мне отец как-то наказывал, чтобы я не мешал алкоголь с куревом. Ни фига хорошего от этого не бывает.

С другого конца стола раздалась трель коммуникатора. Чья-то невыключенная гарнитура. Недовольно хмыкнув, Хансен протянул к ней свободную руку и приложил к уху.

– Хансен. Угу, – какое-то время он слушал. – Хорошо. Пять минут, – ему снова что-то ответили, и на его лице появилась натянутая улыбка. – Ага, передам. Десять минут. Угу.

Он бросил гарнитуру обратно и скорчил гримасу.

– Сутьяди?

– Угадал с первой попытки. Он собирается провести рекогносцировку местности, где располагаются наноколонии. А, да, – его ухмылка вернулась, – он просил не отключать, сука, гарнитуры во избежание дисциплинарных взысканий.

Депре хмыкнул:

– Это, сука, цитата?

– Нет. Это, сука, парафраз, – Хансен бросил вилку на тарелку и поднялся. – Он сказал не «дисциплинарное взыскание», а «ДВ-9».

* * *

Командовать взводом – даже и в лучшие времена дело непростое. Если же ваша команда состоит из смертоносных примадонн-спецов, которым уже довелось хотя бы по разу умереть, это и вовсе может быть кошмаром.

Сутьяди справлялся с ролью отлично.

Без всякого выражения на лице он смотрел, как мы вереницей входим в комнату общего сбора и рассаживаемся. На мемориборде каждого стула лежал кулек с таблетками болеутоляющего. Завидев их, кто-то издал радостный вопль поверх общего негромкого гула, но тут же затих под взглядом Сутьяди. Когда командир наконец заговорил, можно было подумать, что голос принадлежит официанту-андроиду, рекомендующему вино…

– Всем, кого еще одолевает похмелье, советую привести себя в форму безотлагательно. Выведена из строя одна из турелей внешнего кольца. Причина неизвестна.

Он добился ожидаемой реакции. Гул стих. Уровень моего собственного эндорфина резко упал.

– Крукшенк и Хансен, возьмите один из гравициклов и выясните, в чем дело. Заметите признак активности – любой активности, – разворачивайтесь и прямиком назад. В противном случае привезите для анализа обнаруженные обломки. Вонгсават, включите двигатели «Нагини» и ждите моей команды на взлет. Всем остальным иметь при себе оружие и находиться где-нибудь, где вас не придется разыскивать. И не снимать гарнитуру, – он повернулся к Вардани, которая полулежала на стуле в углу, завернувшись в куртку и закрыв лицо очками. – Госпожа Вардани, есть ли надежда услышать примерное время открытия?

– Может, завтра, – за очками было не видно, удостоила ли она его взглядом. – Если повезет.

Кто-то фыркнул. Сутьяди не потрудился выяснять кто.

– Госпожа Вардани, полагаю, не нужно вам напоминать, в какой угрожающей ситуации мы находимся.

– Нет. Не нужно, – она неторопливо поднялась и поплыла к выходу. – Я буду в пещере.

После ее ухода подошел к концу и брифинг.

* * *

Поездка заняла у Хансена и Крукшенк менее получаса.

– Ничего нет, – сообщил подрывник, когда они вернулись. – Ни обломков, ни обгорелых частей, никаких остатков. По сути, – он оглянулся через плечо, бросив взгляд туда, где они занимались поисками, – нет даже никаких следов того, что эта хренова турель там вообще стояла.

Градус напряжения в лагере повысился. Члены команды, верные своему призванию, в угрюмом молчании принялись до маниакальности дотошно проверять оружие. Хансен распаковывал коррозионные гранаты, инспектируя запалы. Крукшенк разбирала мобильные артиллерийские установки. Сутьяди и Вонгсават не выходили из кабины пилота; после некоторого колебания к ним присоединился и Шнайдер. Люк Депре и Цзян Цзяньпин устроили на берегу нешуточный спарринг, а Хэнд удалился в свой баббл-тент не иначе как для того, чтобы возжечь новую порцию курений.

Я провел остаток утра на скальном карнизе в компании Сунь Липин, надеясь, что последствия прошлой ночи выветрятся из организма быстрее, чем болеутоляющие. Небо над головами обещало улучшение погоды. Вчерашняя беспроглядная серость уже перемежалась пластами голубого, наступающего с запада. Уползающее на восток облачное покрывало утягивало за собой дым от руин Заубервиля. Легкая дымка похмелья, просачивающаяся из-за эндорфинной завесы, придавала всей сцене налет ложной безмятежности.

Дым от сгоревших наноколоний, который еще недавно видел Хансен, уже совсем рассеялся. Когда я обратил на это внимание Сунь, она просто дернула плечом. Судя по всему, не один я чувствовал себя безмятежно.

– Тебя вообще ничего не беспокоит? – поинтересовался я.

– Ты насчет нашей ситуации? – она, похоже, задумалась над вопросом. – Наверное, я бывала и в худших передрягах.

– Разумеется, бывала. Умирала, например.

– Ну, само собой. Но я другое имела в виду. Наносистемы, конечно, напрягают, но, даже если опасения Матиаса Хэнда действительно обоснованы, сомневаюсь, что нанобы эволюционируют во что-то такое, что сможет сдернуть с небес «Нагини».

Я вспомнил об автотурелях-кузнечиках, о которых говорил Хэнд. О них, как и о многом другом, он предпочел не ставить в известность команду, рассказывая об ОАН.

– А твоя семья знает, чем ты занимаешься?

Лицо Сунь приобрело удивленное выражение:

– Да, конечно. Пойти в армию посоветовал мне отец. Это был хороший способ раздобыть средства для обучения на системщика. Они-то всегда при деньгах, сказал он. Реши, чем хочешь заниматься, и пусть они за это заплатят. Разумеется, он и представить не мог, что здесь вскоре разгорится война. Да и кто бы мог двадцать лет назад?

– Угу.

– А твои?

– Что мои? Отец? Понятия не имею, я его не видел с восьми лет. Почти сорок лет назад по субъективному времени. Почти полтора века по объективному.

– Сочувствую.

– Чему? Моя жизнь стала на порядок лучше после того, как он отчалил.

– Он, наверное, тобой бы сейчас гордился.

Я рассмеялся.

– Это уж точно. Сто процентов. Мой старик всегда был ярым поклонником насилия. Покупал абонементы на все сезоны фрик-файтинга. Сам-то он подготовки не имел, так что приходилось удовлетворяться беззащитными женщинами и детьми, – я кашлянул. – Ну короче, да. Он бы гордился тем, что я сделал со своей жизнью.

Сунь с минуту помолчала:

– А твоя мать?

Я отвел взгляд в сторону, пытаясь вспомнить. За фотографическую память посланникам приходится расплачиваться тем, что все события до Корпуса теряют четкость и целостность. Посланник начинает стремительно ускоряться, отдаляясь от них, как корабль, взмывший со стартовой площадки. В свое время я только и ждал, чтобы этот эффект поскорей вступил в силу. Теперь я не был ни в чем уверен. Я не помнил.

– По-моему, она была довольна, что я завербовался, – сказал я медленно. – Когда я вернулся домой в форме, она устроила для меня чайную церемонию. Пригласила всех соседей. Наверное, она гордилась мной. Да и деньги оказались нелишними. Нас было трое ртов – я и две младшие сестры. Она делала что могла, после того как нас бросил отец, но мы все время были на мели. Когда я закончил курс базовой подготовки, наш доход, наверное, утроился. На Харлане Протекторат платит солдатам довольно щедро – иначе не выдержит конкуренции с якудза и куэллистами.

– Она знает, что ты здесь?

Я покачал головой:

– Я слишком давно не был дома. Посланник получает назначение куда угодно, только не на планету, откуда он родом. Снижается риск возникновения никому не нужной эмпатии к людям, которых предполагается убивать.

– Да, – кивнула Сунь. – Стандартная мера предосторожности. Имеет смысл. Но ты же больше не посланник. Ты что, не вернулся домой?

Я невесело усмехнулся:

– Вернулся, чтобы пойти в криминал. Когда выходишь из Корпуса, вариантов не так уж много. А к тому времени моя мать уже снова вышла замуж – за офицера-вербовщика Протектората. Так что воссоединение семейства показалось мне… несколько неуместным.

Сунь замолчала. Вглядываясь в берег под нами, она, казалось, ожидала чего-то.

– Спокойно здесь, да? – произнес я, просто чтобы заполнить паузу.

– На определенном уровне восприятия, – кивнула она. – Не на клеточном, конечно. Все-таки здесь полным ходом идет сражение, и мы его проигрываем.

– Вот молодец какая, скажи еще что-нибудь ободряющее.

По ее лицу скользнула улыбка:

– Ну извини. Сложно говорить о спокойствии, когда с одной стороны уничтоженный город, с другой – аккумулированная мощь гиперпортала, из-за холмов наступает армия наносуществ, а воздух заряжен смертельной дозой радиации.

– Нет, ну если, конечно, так ставить вопрос…

Улыбка вернулась.

– Выучка, Ковач. Все мое время занято взаимодействием с машинами на таких уровнях, где обычные органы чувств бессильны. Когда занимаешься этим профессионально, учишься различать признаки шторма даже в самых спокойных водах. Вот взгляни. Перед тобой неподвижный океан, безмятежная водная гладь, залитая солнцем. Самое что ни на есть мирное зрелище. Но в глубине миллионы существ ведут войну за пропитание, причем войну не на жизнь, а на смерть. Видишь, почти все трупы чаек уже исчезли, – она состроила гримасу. – Если я вдруг захочу поплавать, напомни мне, чтобы я этого не делала. Даже солнечный свет – это одна непрерывная очередь субатомных частиц, уничтожающих любой организм, не успевший эволюционировать в достаточной степени, чтобы обзавестись адекватной защитой – защитой, которой, разумеется, обладает каждое живое существо вокруг нас, потому что их далекие предки гибли миллионами для того, чтобы горстка выживших смогла закрепить необходимую мутацию.

– Любой покой – это иллюзия, м-м? В стиле монахов Отречения?

– Да нет, не иллюзия. Но он относителен, и за любой покой всякий раз приходится платить цену в виде его противоположности.

– Это-то и держит тебя в армии, да?

– В армии меня держит контракт. Я должна отслужить еще минимум десять лет. И, честно говоря, – она пожала плечами, – я останусь и после этого. Война к тому времени закончится.

– Начнется другая.

– Не на Санкции IV. Когда Кемп будет разгромлен – впредь никаких военных действий. Исключительно полицейские операции. Больше они никогда не дадут событиям зайти так далеко.

Я вспомнил восторги Хэнда в адрес ныне действующих лицензионных протоколов, предоставляющих «Мандрейк» неограниченную свободу действий, и преисполнился скепсиса.

Вслух же я сказал:

– Во время полицейских операций погибнуть можно с таким же успехом, что и на войне.

– Ну, я уже однажды погибала. И, однако, вот она снова я. Не так уж это было ужасно.

– Ну ладно, Сунь, – на меня снова волной накатила усталость, отчего начал выворачиваться наизнанку желудок и заболели глаза. – Сдаюсь. Круче тебя только яйца. Эту твою речь надо толкнуть перед Крукшенк. Она ее воспримет на ура.

– Я не думаю, что Иветту Крукшенк нужно подбадривать. Она достаточно молода, чтобы и без посторонней помощи наслаждаться жизнью.

– Угу, ты, наверное, права.

– Я не хотела создавать впечатление, что я крутая. Но я профессиональный военный, и было бы глупо начать ненавидеть то, что я сама же и выбрала. Это же действительно был выбор. Меня не призывали.

– Ну, в наши дни это… – я отвлекся, потому что увидел, как Шнайдер выскочил из передней двери «Нагини» и помчался к берегу. – Куда это он?

Под карнизом, на котором мы сидели, появилась Таня Вардани. Она шла куда-то в сторону моря, но походка ее была какой-то странной. На одной поле куртки мерцали синие пятна, показавшиеся смутно знакомыми.

Я поднялся. Увеличил кратность нейрохимического зрения.

Сунь положила ладонь на мое предплечье:

– Что это с…

Это был песок. Влажные пятна бирюзового песка из пещеры. Песок, должно быть, налип, когда…

Тут у Вардани подкосились ноги.

Падение не было грациозным. Ее левая нога подломилась, когда ступила на землю, и Таню развернуло вокруг собственной оси. Я уже спешил вниз, прыгая по намеченным нейрохимией точкам опоры, на каждой из которых можно было продержаться лишь краткое мгновение, необходимое для того, чтобы переместиться на следующую. Я приземлился примерно в ту же секунду, когда Таня упала, и оказался возле нее на пару секунд раньше Шнайдера.

– Я увидел, как она упала, когда выходила из пещеры, – выпалил он, подбегая.

– Давай перенесем ее…

– Со мной все нормально, – перевернувшись на спину, Вардани стряхнула мою руку.

Опершись на локоть, она переводила глаза со Шнайдера на меня. Я вдруг осознал, до чего изможденной она выглядела.

– Все нормально. Спасибо.

– Так что происходит? – спросил я вполголоса.

– Что происходит? – она закашлялась и сплюнула на песок; блеснула кровь. – Я умираю, как и все прочие здешние обитатели. Больше ничего.

– Может, тебе на сегодня завязать с работой? – неуверенно произнес Шнайдер. – Отдохнуть?

Она озадаченно взглянула на него, после чего отвернулась и начала подниматься с песка.

– А, да, – усмехнулась она, распрямляясь. – Забыла сказать. Портал я открыла. Расколола.

На ее растянутых в усмешке губах виднелась кровь.

Глава двадцать седьмая

– Ничего не вижу, – сказал Сутьяди.

Вардани со вздохом подошла к одной из своих консолей. Ее пальцы забегали по панели управления, и один из раздвижных филигранников начал опускаться вниз, пока не оказался между нами и неприступной с виду вершиной марсианской технологической мысли. Пальцы Вардани еще побегали по экрану, и расставленные по углам пещеры лампы вспыхнули синим.

– Вот.

Раздвижной экран окрасил портал в холодные лиловые тона. В новой цветовой схеме стало видно, что его верхний край светится и по нему пробегают яркие вспышки, похожие на вращающиеся биобомбы.

– Это что такое? – спросила за моей спиной Крукшенк.

– Обратный отсчет, – небрежно ответил Шнайдер с видом знатока; ему уже приходилось видеть это раньше. – Верно, Таня?

Вардани слабо улыбнулась и оперлась на консоль.

– Мы практически уверены, что марсиане различали куда больше оттенков синего конца спектра, чем мы. Большая часть их визуальной нотации включает в себя тона ультрафиолетового диапазона, – она прочистила горло. – То, на что мы сейчас смотрим, они могли видеть без вспомогательных средств. А смысл этого сообщения можно примерно перевести как «не подходить».

Я смотрел как завороженный. Световые шары возникали из верхушки шпиля, после чего отделялись от нее и быстро стекали по краям портала к его основанию. Через равные промежутки времени шары вспыхивали, и какая-то их часть при этом перенаправлялась в складки по краям. Трудно было сказать наверняка, но, следя глазами за движением этих отколовшихся вспышек, я начинал думать, что их путь по запутанному лабиринту трещин куда дольше, чем это возможно в трехмерном пространстве.

– Позже станет видно больше, – сказала Вардани. – Частота волны уменьшается по мере того, как до открытия портала остается все меньше времени. Не знаю точно почему.

Сутьяди отвернулся. Его лицо, озаряемое вспышками света, пропущенного через филигранник, выглядело несчастным.

– Сколько это займет?

Вардани подняла руку, указывая на угол консоли, где оттикивали цифры обратного отсчета.

– Около шести часов стандартного. Сейчас уже меньше.

– Господи Самеди, как же красиво, – выдохнула Крукшенк.

Она стояла за моим плечом и, не отрываясь, смотрела на экран. Свет, льющийся на ее лицо, казалось, смыл с него все эмоции, оставив одно лишь изумление.

– Надо бы доставить сюда буй, капитан, – такое выражение на физиономии Хэнда я видел в последний раз, когда застал его врасплох во время обряда. – И пусковую раму, чтобы запустить его внутрь.

Сутьяди отвернулся от портала:

– Крукшенк. Крукшенк!

– Сэр? – лаймонка заморгала и сосредоточила внимание на командире, хотя ее взгляд продолжал то и дело возвращаться к экрану.

– Возвращайтесь на «Нагини» и помогите Хансену подготовить буй для запуска. И скажите Вонгсават, чтобы рассчитала к вечеру траекторию полета. Пусть попробует пробиться сквозь помехи и установить связь с «Клином» в Мэссоне. Пусть проинформирует их о нашем вылете, – он посмотрел на меня. – Не хотелось бы сейчас угодить под огонь своих.

Я взглянул на Хэнда, любопытствуя, как он выкрутится из положения.

Но я беспокоился напрасно.

– Связь пока не устанавливайте, капитан, – так безучастно и рассеянно бросил он, что можно было поклясться, что его внимание целиком поглощено таймером обратного отсчета, однако под небрежностью тона ясно угадывалась стальная непререкаемость приказа. – Пока мы не закончим все наши дела здесь, будем сообщать лишь необходимый минимум информации. Пусть Вонгсават пока просто рассчитает параболу.

Сутьяди дураком не был. Уловив недосказанность, он вопросительно посмотрел на меня.

Я пожал плечами и незамедлительно подкрепил ложь Хэнда. Для чего же, в конце концов, еще нужны посланники?

– Посмотри на это с такой точки зрения, Сутьяди. Если бы они знали, что на борту находишься ты, они бы нас и так наверняка сбили, исключительно чтобы достать тебя.

– «Клин Карреры», – сухо сказал Сутьяди, – не станет так поступать, пока находится на контракте у Картеля.

– А разве не у правительства? – насмешливо фыркнул Шнайдер. – Хэнд, а я-то считал, что эта война – внутреннее дело.

Хэнд бросил на него утомленный взгляд.

– Вонгсават, – сказал Сутьяди в микрофон по каналу общей связи. – Вы меня слышите?

– Так точно.

– А остальные?

В наушнике послышался гул еще четырех голосов. Ответы Хансена и Цзяна были напряженно-энергичными, реплика Депре – лаконичной, а отклик Сунь представлял собой нечто среднее.

– Рассчитайте траекторию полета. Отсюда в Лэндфолл. Мы планируем отбыть через семь часов.

В наушнике послышались радостные возгласы.

– Постарайтесь получить представление о суборбитальном трафике вдоль параболы, но поддерживайте радиомолчание до взлета. Все ясно?

– Отступаем по-тихому, – сказала Вонгсават. – Поняла.

– Отлично, – Сутьяди кивнул Крукшенк, и та рванула к выходу. – Хансен, сейчас придет Крукшенк, чтобы помочь подготовить заявочный буй. Это всё. Всем остальным – не терять бдительности.

Сутьяди слегка расслабился и повернулся к археологу:

– Госпожа Вардани, у вас болезненный вид. Ваше присутствие здесь еще необходимо?

– Я… – Вардани тяжело облокотилась на консоль. – Нет, я закончила. В следующий раз я вам понадоблюсь, когда придет время снова закрывать эту чертову штуковину.

– О, этого не потребуется, – со своего места сбоку от портала громко заявил Хэнд с явным видом собственника. – После того как установим буй, мы сможем известить об этом Картель и вызвать полноценную команду. Думаю, что при поддержке «Клина» мы объявим в этом регионе прекращение огня, – он улыбнулся, – довольно быстро.

– Попробуйте убедить в этом Кемпа, – сказал Шнайдер.

– Убедим, убедим, – снова улыбнулся Хэнд.

– В любом случае, госпожа Вардани, – в голосе Сутьяди сквозило нетерпение, – я предлагаю вам тоже вернуться на «Нагини». Попросите Крукшенк подключить программу полевого врача и осмотреть вас.

– Ну что ж, спасибо.

– Прошу прощения?

Вардани покачала головой и поднялась, опершись руками о консоль:

– Мне показалось, кто-то из нас должен это сказать.

Она удалилась, ни разу не оглянувшись. Шнайдер бросил на меня взгляд и после секундного колебания последовал за ней.

– Вот умеешь же ты обращаться с гражданскими, Сутьяди. Тебе уже кто-нибудь об этом говорил?

Он бесстрастно посмотрел на меня:

– У тебя есть какая-нибудь причина здесь оставаться?

– Видом любуюсь.

Он издал какой-то гортанный звук и перевел глаза обратно на портал. Было очевидно, что вид артефакта ему неприятен, и после ухода Крукшенк он все меньше это скрывал. Поворачиваясь к порталу, он невольно напрягался и костенел, как плохой боец перед схваткой.

Встав перед ним, я поднял ладонь и, выдержав подобающую паузу, хлопнул его по плечу:

– Только не говори, что оно тебя пугает, Сутьяди. Тебя-то, который не побоялся схлестнуться с Псом Вётеном и всем его взводом. Ты ж моим героем был. Правда, недолго.

Если он и счел это забавным, то ничем этого не выказал.

– Да ладно тебе, это же просто машина. Как подъемный кран, как… – я запнулся в поисках подходящего сравнения. – Как машина. Только и всего. Через пару веков мы сами такие начнем строить. Озаботься хорошей страховкой для оболочки, может, увидишь это своими глазами.

– Ошибаешься, – сказал он холодно. – В этом нет ничего даже отдаленно человеческого.

– Ох, надеюсь, ты не будешь разводить тут сраную мистику? – я покосился в сторону Хэнда, подумав, что против меня прямо-таки начинает сбиваться клика. – Естественно, в нем нет ничего человеческого. Его не люди строили, а марсиане. Но они всего-навсего другая раса. Может, умнее нас, развитее, но это не делает их богами или демонами, ну ведь так? Так?

Он повернулся ко мне:

– Я не знаю. Так?

– Сутьяди, ей-богу, ты уже начал разговаривать в стиле вон того придурка. Перед тобой технология.

– Нет, – он покачал головой. – Это порог, который мы собираемся переступить. И мы об этом пожалеем. Не чувствуешь? Не чувствуешь, как оно ждет?

– Нет, зато чувствую, что сам жду. Если эта штука тебя так вымораживает, может, пойдем займемся чем-нибудь конструктивным?

– Было бы неплохо.

Хэнд, судя по всему, намеревался дальше любоваться своей новой игрушкой, так что мы оставили его в одиночестве и зашагали по туннелю в обратном направлении. Мандраж Сутьяди, однако, каким-то образом передался и мне, потому что, как только активированный портал скрылся за поворотом, у меня появилось странное ощущение в области затылка. Сходное чувство испытываешь иногда, поворачиваясь спиной к заряженной орудийной системе. Несмотря на то что ты распознан как «свой», ты все равно понимаешь, что штука сзади может превратить тебя в месиво из плоти и костей, и что, невзирая на все программирование на свете, порой происходят несчастные случаи. А дружественный огонь убивает так же эффективно, как и недружественный.

Яркий рассеянный дневной свет, льющийся из входа в пещеру нам навстречу, казался инверсией того сгустка мрака, что остался позади.

Я раздраженно отогнал эту мысль.

– Ну что, теперь доволен? – ядовито поинтересовался я, когда мы оказались на свету.

– Доволен я буду, когда мы запустим буй и окажемся за полушарие отсюда.

Я покачал головой:

– Не понимаю я тебя, Сутьяди. Лэндфолл стоит на расстоянии снайперского выстрела сразу от шести крупных раскопок. Вся планета сплошь покрыта марсианскими развалинами.

– Я родом с Латимера. И не выбираю, где воевать.

– Ну пусть с Латимера. Там тоже развалин хватает. Господи, да каждая сучья планета, которую мы колонизировали, когда-то принадлежала им. Мы вообще-то именно их картам обязаны своим появлением здесь.

– Именно, – резко остановившись, Сутьяди повернулся ко мне; на его лице впервые после проигранного спора по поводу взрыва каменного завала проступило нечто похожее на эмоцию. – Именно. А хочешь знать, что это значит?

Я подался назад, удивленный таким внезапным накалом страстей:

– Ну да, само собой. Объясни.

– Это значит, что нас тут не должно быть, Ковач, – сказал он негромко, с необычным для него жаром. – Нам тут не место. Мы не готовы. То, что астронавигационные карты попали нам в руки, изначально было ошибкой. При своих собственных скоростях мы бы добрались до этих планет на тысячи лет позже. Нам было нужно это время, Ковач. Мы должны были заслужить свое место в межзвездном пространстве. А вместо этого мы едем на горбу мертвой цивилизации, которую не понимаем.

– Не думаю, что…

Он оборвал мое возражение.

– Видел, сколько времени ушло у археолога, чтобы открыть портал? Все эти полуразобранные обрывки, на основании которых мы продвигаемся вперед… «Мы практически уверены, что марсиане различали куда больше оттенков синего конца спектра, чем мы», – злобно передразнил он Вардани. – Она ничего ни о чем не знает, как и все остальные. Мы гадаем. Мы понятия не имеем, что делаем, Ковач. Бродим тут, тыча пальцем в небо и пытаясь натянуть наши антропоморфные представления на весь космос, но на самом деле не имеем ни малейшего понятия о том, что делаем. Нас тут не должно быть. Нам тут не место.

Я сделал долгий выдох.

– Что ж… В таком случае, Сутьяди, – я посмотрел сначала на землю, потом на небо, – советую начинать копить на гипертрансляцию на Землю. Там, конечно, та еще помойка, но родом мы оттуда. Там-то нам уж точно самое место.

Он едва заметно улыбнулся. Выдвинувшийся арьергард эмоций уже отступал, и свое место на лице вновь заняла бесстрастная маска командира.

– Поздно, – произнес он тихо. – Слишком поздно.

Внизу, у «Нагини», Хансен и Крукшенк уже разбирали заявочный буй «Мандрейк».

Глава двадцать восьмая

На подготовку буя у Крукшенк и Хансена ушел почти час, главным образом потому, что из пещеры вернулся Хэнд и заставил их сделать три полных системных проверки, убедившись, что с буем действительно все в порядке.

– Послушайте, – раздраженно буркнул Хансен, после того как им пришлось включать локационный компьютер в третий раз. – Он накладывается на окклюзию звездного поля, и после снятия отпечатка сорвать его с места может разве что появление черного тела. Если только ваш звездолет не собирается время от времени становиться невидимым, никаких проблем возникнуть не может.

– Такая возможность не то чтобы исключена, – ответил Хэнд. – Проверьте еще раз бэкап детектора массы. Убедитесь, что он активируется одновременно с запуском.

Хансен вздохнул. Стоявшая у другого конца двухметрового буя Крукшенк ухмыльнулась.

Позже я помог ей вытащить пусковую установку из грузового отсека «Нагини», собрать ее и поставить на ядовито-желтые гусеницы. Хансен закончил последние системные проверки, захлопнул панели на конусе корпуса и нежно похлопал машину по боку.

– Бороздить просторы вселенной готова, – сказал он.

Теперь, когда установка была собрана и находилась в рабочем состоянии, мы призвали на помощь Цзян Цзяньпина и осторожно водрузили на нее буй. Изначально предназначавшийся для запуска торпедного аппарата, на крохотной установке буй смотрелся слегка нелепо, казалось, что в любой момент он с нее свалится. Хансен покатал установку вперед-назад, заставил ее сделать пару кругов, проверяя ход, после чего захлопнул крышку пульта дистанционного управления, убрал его в карман и зевнул.

– Ну что, пошли попробуем поймать какой-нибудь ролик Лапине? – спросил он.

Я сверился с ретинальным дисплеем времени, где я установил таймер, синхронизированный с обратным отсчетом на портале. Оставалось чуть более четырех часов. Еще не отведя глаз от ярких зеленых цифр, я краем глаза увидел, как буй дернулся и заскользил вперед по закругленному концу гусениц, наконец тяжело бухнувшись на песок. Я посмотрел на Хансена и ухмыльнулся.

– Ой, ну господи Самеди, – воскликнула Крукшенк, проследив направление наших взглядов и подходя к установке. – Чего стоите и ухмыляетесь как идиоты, помогайте…

И в этот момент ее разорвало на части.

Я стоял ближе всех, уже поворачиваясь, чтобы помочь ей поднять буй. Позже, в тошнотворной оцепенелости шока, я снова увидел/вспомнил, как удар, пришедшийся чуть выше бедренной кости, взрезал ее тело, точно небрежно чиркнувшая по дереву пила, взметнув вверх куски плоти вместе с фонтаном крови. Это было такое же завораживающее зрелище, как сорвавшийся трюк гимнаста из театра Всего Тела. Над моей головой взлетела рука и фрагмент торса. Пронесшаяся мимо нога ударила меня в лицо. Я ощутил во рту привкус крови. Лениво вращаясь, устремилась к небу голова, волоча за собой, словно ленты серпантина, шлейф из длинных волос и рваных остатков шеи и плеча. На лицо мне, словно дождь, брызнула кровь – на этот раз кровь Крукшенк.

До моих ушей словно бы издалека донесся мой же собственный крик. Пустая оболочка слова «нет», потерявшего всякий смысл.

Стоявший рядом Хансен бросился за лежащим на земле «санджетом».

И тут я увидел то,

Из «Нагини» послышались крики.

что

Кто-то открыл огонь из бластера.

сделало это.

Песок вокруг пусковой установки кишел ими. Поблескивая в солнечном свете, у моих ног возилось около полудюжины кусков покрытого шипами толстого серого кабеля, подобного тому, что распорол тело Крукшенк. От издаваемого ими жужжания свербило в ушах.

Они оплели установку и вгрызлись в нее. Послышался скрежет металла. Из гнезда вылетел болт и просвистел над моим ухом, точно пуля.

Снова раздались выстрелы бластера, затем еще и еще, сливаясь в один беспорядочный треск. На моих глазах луч прошил одну из извивающихся на песке тварей, не причинив ей ни малейшего вреда. Мимо меня, не прекращая стрелять, прошел Хансен с «санджетом» на плече. В моей голове что-то щелкнуло.

– Назад! – заорал я. – Назад, мать твою!

Мои кулаки сжали «калашниковы».

Слишком поздно.

Хансен, похоже, считал, что дело в усиленной броне или высокой скорости маневрирования. Поэтому он выставил широкий угол луча и собирался усилить мощность. «Санджет (Снайп) Марк-11» производства «Дженерал системс» способен резать танталовую сталь, как нож мясо. Выстрел в упор просто испепеляет все живое.

Местами кабели слегка накалились. И тут песок под ногами Хансена разверзся, и вверх взметнулось новое щупальце. Я еще даже не успел поднять пистолеты, как оно уже отсекло ноги Хансена по колени. Он издал пронзительный животный крик и упал, продолжая нажимать на спусковой крючок. «Санджет» оплавил песок, оставив длинные неглубокие стеклянные борозды. Короткие толстые куски кабеля взвились и обрушились на тело Хансена, подобно цепам. Его крики оборвались. Кровь начала извергаться тяжелыми сгустками, будто лава из кальдеры вулкана.

Открыв огонь, я двинулся вперед.

Пистолеты, интерфейсные «калашниковы» в руках, словно воплощение моего гнева. Биосвязь из ладонных пластин предоставила данные: разрывные патроны с высокой проникающей способностью, полный магазин. Из-за пелены ярости я сумел разглядеть структуру извивающейся передо мной твари. «Калашниковы» открыли огонь. Биосвязь держала цель с микрометровой точностью.

Кабельные щупальца бились и подпрыгивали, шлепаясь на песок, как выброшенная из воды рыба.

Я разрядил обе обоймы.

Пистолеты выплюнули магазины и требовательно зияли пустыми приемниками. Я ударил рукоятями о грудь. Исправно сработал спидлоудер, рукояти заглотили новые магазины. Звонко щелкнули магнитные затворы. Я выбросил в стороны руки со вновь потяжелевшими «калашниковыми» – высматривая, выцеливая.

Кабели-убийцы лежали неподвижно, срезанные моими очередями. На меня устремились новые твари, я уложил и их. Ошметки падали на песок, словно овощи из-под ножа повара.

Магазины снова опустели.

Перезарядка.

Пусто.

Перезарядка.

Пусто.

Перезарядка.

Пусто.

Перезарядка.

Пусто.

Я снова и снова колотил по груди, не слыша холостого щелчка спидлоудера. От кабелей, окружавших меня, осталась лишь бахрома едва шевелящихся обрубков. Я отшвырнул пустые пистолеты и схватил первую попавшуюся железку от развороченной пусковой установки. Над головой и вниз. Ближайший пучок щупальцев дрогнул и опал. Вверх. Вниз. Обломки. Осколки. Вверх. Вниз.

Я снова поднял прут и увидел голову Крукшенк, смотревшую на меня.

Она упала на песок лицом вверх, длинные спутанные волосы наполовину закрыли глаза. Рот был открыт, словно Крукшенк собиралась что-то сказать, черты искажены от боли.

Звон в ушах прекратился.

Я опустил руки.

Уронил прут.

Взгляд метнулся к слабо трепыхавшимся обрубкам кабеля вокруг.

Ярость резко схлынула, оставив в груди холод, и я увидел рядом Цзяна.

– Дай коррозионную гранату, – произнес я, и собственный голос показался мне чужим.

* * *

«Нагини» зависла над берегом на трехметровой высоте. По обе стороны грузового люка были установлены пулеметы, снаряженные патронами с твердым боезапасом. За пулеметами сидели Депре и Цзян; их лица выглядели бледными в свете от крохотных прицельных экранов дистанционного наблюдения. Активировать автоматические системы мы еще не успели.

Грузовой отсек был набит вещами, на скорую руку прихваченными из баббл-тентов. Оружие, контейнеры с едой, одежда – все, что можно было сгрести в охапку и бегом дотащить до корабля под присмотром пулеметов, обеспечивающих прикрытие. Заявочный буй «Мандрейк» лежал в углу, слегка перекатываясь с одного округлого бока на другой, когда Амели Вонгсават производила гравитационную корректировку. По настоянию Матиаса Хэнда буй был первым, что мы подняли с бирюзовой поверхности песка, внезапно ставшей столь опасной. Приказ Хэнда выполнили на автопилоте.

Буй, скорее всего, ни на что уже не годился. Конус оболочки покрывали вмятины, один бок пропорот по горизонтали. Панели мониторов сорваны и провода торчали, как излохмаченные концы откромсанных кишок, как останки…

А ну прекрати.

На ретинальном экране ярко светились цифры. Оставалось два часа.

Иветта Крукшенк и Оле Хансен тоже присутствовали на борту. Система по сбору человеческих останков – гравитационный робот-подъемник – осторожно пролетела над залитым кровью песком, собрала все, что смогла обнаружить, сделала пробы и тест ДНК, после чего, рассортировав останки, извергла их в два синих мешка из полудюжины висевших у нее на боку. Процесс сортировки и распределения сопровождался звуками, напоминающими рвоту. Закончив, робот отсоединил от себя мешки, запечатал их лазером и нанес штрихкод. Сутьяди с каменным лицом по одному перенес их в контейнер для хранения трупов, стоящий в глубине грузового отсека. В обоих мешках не было ничего, хотя бы отдаленно напоминающего части человеческого тела.

Стеков памяти найти не удалось. Амели Вонгсават продолжала сканирование, искала их следы, но рабочей была версия о том, что нанобы пожирали любую неорганику в качестве материала для строительства нового поколения. Оружие Хансена и Крукшенк тоже пропало.

Я с трудом оторвал взгляд от отверстия на крышке контейнера для тел и поднялся наверх.

В задней части отсека экипажа Сунь Липин рассматривала под микроскопом кусок нанобного кабеля, запечатанного в пермапластик. За ее спиной теснились Сутьяди и Хэнд. В углу, прислонившись к стене и обхватив себя руками, с каменным лицом стояла Таня Вардани. Я сел в стороне от всех.

– Взгляни-ка, – Сунь посмотрела на меня и кашлянула. – Как ты и говорил.

– Раз как говорил, то чего смотреть?

– Ты хочешь сказать, что это нанобы? – недоверчиво спросил Сутьяди. – А не…

– Портал еще даже не открыт, Сутьяди, – мой голос прозвучал воинственно.

Сунь снова уставилась на экран микроскопа. Создавалось впечатление, что она пытается укрыться в нем от действительности.

– Компоненты составляют единое целое, – сказала она. – Но при этом не соприкасаются. Должно быть, они держатся вместе исключительно за счет динамики поля. Что-то вроде, я не знаю, очень мощной электромагнитной мускульной системы, наложенной на мозаичный скелет. Каждый наноб генерирует часть поля, что и удерживает его на его месте в сетке. Луч «санджета» просто проходит насквозь. Он может уничтожить несколько отдельных нанобов, которые будут находиться непосредственно на его пути, хотя они, похоже, резистентны к очень высоким температурам, но в любом случае этого недостаточно, чтобы нанести ущерб структуре в целом, и рано или поздно другие юниты замещают поврежденные ячейки. Эта штука – органика.

Хэнд взглянул на меня с любопытством:

– Ты знал об этом?

Я посмотрел на свои руки. Они все еще слегка дрожали. Под кожей ладоней беспокойно сокращались биопластины.

Я попытался справиться с собой.

– Догадался. Во время перестрелки, – я встретил его взгляд, краем глаза заметив, что Вардани тоже смотрит на меня. – Можешь считать это интуицией посланника. «Санджеты» оказались бесполезны, поскольку мы уже подвергли колонии высокотемпературному плазменному огню. Они приспособились и эволюционировали, приобрели иммунитет к лучевому оружию.

– А ультравиб? – спросил Сутьяди, обращаясь к Сунь.

Она покачала головой:

– Я устроила им пробный взрыв, и ничего не случилось. Нанобы внутри поля резонируют, но вреда им это не причиняет. Эффект слабее, чем от луча «санджета».

– Единственное, что их берет, это твердые боеприпасы, – сказал Хэнд задумчиво.

– Угу, а скоро и они перестанут брать, – я поднялся, собираясь уходить. – Дайте им немного времени, эволюционируют и в этом отношении. Касается и коррозионных гранат. Мне надо было приберечь их на крайний случай.

– А ты куда, Ковач?

– На твоем месте, Хэнд, я бы попросил Амели поднять нас повыше. Как только они усвоят, что их убивает не только то, что обитает на земле, они начнут отращивать руки подлиннее.

Я двигался к выходу, бросая советы на ходу, словно одежду по пути к кровати после тяжелого вечера. Почти случайно я снова спустился в грузовой отсек. Пулеметы, похоже, уже работали в режиме автонаведения. Люк Депре стоял у противоположной от своего оружия стороны проема, дымя одной из сигар Крукшенк из Индиго-сити и глядя на берег в трех метрах под собой. Цзян Цзяньпин, скрестив ноги, сидел на дальнем конце палубы перед контейнером для трупов. В помещении стояло напряженное непонимающее молчание, которым особи мужского пола обычно выражают горе.

Я привалился к переборке и сомкнул веки. В неожиданно наступившей темноте ярко горели цифры обратного отсчета. Час пятьдесят три… Все ближе и ближе…

Перед глазами возникла Крукшенк. Ухмыляющаяся, сосредоточенная на задании, курящая, испытывающая оргазм, разлетающаяся на куски…

Прекрати.

Я услышал шуршание одежды и поднял голову. Передо мной стоял Цзян.

– Ковач, – он присел на корточки и начал снова. – Ковач, мне очень жаль. Она была отличным сол…

Интерфейсный пистолет сверкнул в моей правой руке, дуло уперлось Цзяну в лоб. Он ошеломленно осел.

– Пасть заткни, Цзян, – я плотно сжал губы и втянул в легкие воздух. – Скажешь еще слово, и я забрызгаю Люка твоими мудовыми мозгами.

Я ждал. Пистолет в моей руке казался неподъемным. За меня его держала биопластина. В конце концов Цзян поднялся и оставил меня в покое.

В голове пульсировали цифры. Час пятьдесят…

Глава двадцать девятая

Хэнд назначил официальный сбор на час семнадцать. Близко к контрольному сроку, но, возможно, он сначала предоставил всем возможность излить чувства в неофициальной обстановке. Гвалт на верхней палубе не умолкал с тех пор, как я оттуда ушел. Из грузового отсека без помощи нейрохимии я мог различать только интонации, но не смысл. Продолжалось все это, похоже, довольно долго.

Время от времени я слышал, как в грузовой отсек кто-нибудь заходил, но ко мне никто не приближался, а у меня не доставало ни сил, ни интереса, чтобы поднять голову. Единственным, судя по всему, кто не собирался держаться от меня в стороне, был Могильер.

Я же говорил, что меня тут ждет работа.

Я закрыл глаза.

Ну как там насчет пули мне в морду, Волк «Клина»? Где же твоя неукротимая ярость – когда она так нужна?

Я…

Теперь я тебе нужен?

Я с этим говном покончил.

Смех словно стук стеков памяти, камешками сыплющихся из ковша.

– Ковач?

Я поднял голову. Это был Люк Депре.

– Думаю, тебе стоит подняться на палубу, – сказал он.

Гвалт наверху, похоже, прекратился.

* * *

– Мы не уйдем, – тихо сказал Хэнд, обводя взглядом присутствующих, – повторяю, не уйдем, не поставив заявочный буй «Мандрейк» с другой стороны портала. Перечитайте ваши контракты. Формулировка «каждую представляющуюся возможность» является первостепенной и краеугольной. Вне зависимости от того, какой приказ последует сейчас со стороны капитана Сутьяди, вас ждет казнь и возвращение на свалку душ, если мы вернемся, не исследовав эти представляющиеся возможности. Ясно я излагаю?

– Нет, не ясно, – крикнула Амели Вонгсават из кабины пилота. – Потому что единственная возможность, которую вижу я, это тащить этот мудацкий буй по берегу на собственных горбах и зашвырнуть его в портал в надежде, что он вообще еще работает. Если это возможность, то исключительно для самоубийства. Эти сукины дети забирают стеки!

– Мы можем просканировать местность на предмет нанобов… – голос Хэнда утонул в хоре сердитых голосов. Он раздраженно вскинул руки над головой. Сутьяди рявкнул, требуя тишины, и получил ее.

– Мы солдаты, – неожиданно нарушил наступившую паузу Цзян, – а не кемпистские срочники. Это безнадежная битва.

– Когда вы жертвовали собой на Данангской равнине, – сказал Хэнд, – вы тоже понимали, что ведете безнадежную битву. Но отдали свою жизнь. Именно это я у вас сейчас и покупаю.

Цзян посмотрел на него с откровенным презрением:

– Я отдал жизнь за солдат, находившихся под моим командованием. А не за деньги.

– О Дамбалла, – Хэнд закатил глаза, – а ради чего, по-твоему, ведется эта война, солдатня ты тупая? Кто, по твоему мнению, платил за Данангскую атаку? Вбей себе в голову. Ты сражаешься за меня. За корпорации и их долбаное марионеточное правительство.

– Хэнд, – я сошел с лестницы и встал в центре отсека. – Мне кажется, твои маркетинговые приемы перестают работать. Не хочешь сделать перерыв?

– Ковач, я не…

– Сядь, – слова на вкус напоминали пепел, но, видимо, в них было и что-то посущественнее, так как Хэнд подчинился.

На обратившихся ко мне лицах было написано ожидание.

Только не это опять.

– Мы никуда не уходим, – сказал я. – Не можем. Я хочу унести отсюда ноги не меньше вашего, но мы не можем. Пока не поставим буй.

Я переждал шквал возражений, не имея ни малейшего желания восстанавливать порядок. Сутьяди сделал это за меня. Установилась напряженная тишина.

Я повернулся к Хэнду:

– Почему бы тебе не рассказать им, кто активировал ОАН? И почему.

Он молча смотрел на меня.

– Хорошо, я сам расскажу, – я окинул взглядом лица окружавших меня людей, чувствуя, как тишина становится глубже и плотнее, и указал рукой на Хэнда. – Наш спонсор нажил в Лэндфолле несколько врагов, которых вполне устроит, если он не вернется обратно. Нанобы – это их способ добиться желаемого. Пока способ не сработал, но в Лэндфолле об этом еще не знают. Если снимемся с места, то узнают, и не сомневаюсь, что на полпути нас встретит кое-что остроносое. Так ведь, Матиас?

Хэнд кивнул.

– А коды «Клина»? – спросил Сутьяди. – Они что, ничего не стоят?

Его вопрос тут же вызвал всплеск новых.

– Какие коды «Клина»?

– Что, позывные вызова? Спасибо за…

– А почему мы об этом ничего не…

– Так, замолкните все. – К моему удивлению, они послушались. – Командование «Клина» передало нам код вызова на случай чрезвычайной ситуации. Вас не поставили в известность, поскольку, – я почувствовал, как на моих губах, точно болячка, начала вызревать улыбка, – вам об этом знать не полагалось. Вы слишком мало значили. Ну вот теперь вы знаете, и вам может показаться, что код – гарантия безопасности. Хэнд, объяснишь, почему это не так?

Тот какое-то время смотрел в пол, затем снова поднял голову. Его взгляд отвердел.

– Командование «Клина» находится в подчинении Картеля, – произнес он лекторским тоном. – Тот, кто активировал нанобов ОАН, должен был располагать санкцией Картеля. По этим же самым каналам они получат доступ к кодам авторизации, которые использует Айзек Каррера. Именно «Клину» и будет, по всей вероятности, поручено нас сбить.

Привалившийся к перегородке Люк Депре лениво пошевелился:

– Ковач, ты же сам клиновец. Вряд ли они будут убивать своего. У них другая репутация.

Я бросил взгляд на Сутьяди. Его лицо напряглось.

– К сожалению, – сказал я, – наш Сутьяди находится в розыске за убийство офицера «Клина». Сотрудничество с Сутьяди превращает меня в предателя. Все, что надо сделать врагам Хэнда, это передать Каррере список членов экспедиции. Это лишит меня всякой возможности повлиять на ситуацию.

– А как насчет блефа? Насколько я понимаю, у посланников с этим все в порядке.

Я кивнул:

– Можно попробовать. Но шансы на успех невелики, и существует способ попроще.

От этой фразы поднявшийся было легкий ропот сразу смолк.

Депре наклонил голову:

– А именно?

– Единственное, что позволит нам убраться отсюда невредимыми, это запуск буя или что-то в этом роде. Когда на звездолете начнет развеваться флаг «Мандрейк», расклад тут же поменяется, и мы будем вольны лететь домой. Все прочее может быть воспринято как блеф, или же, даже если нам поверят, приятели Хэнда могут завалиться сюда сами, убить нас и поставить собственный буй. Мы должны передать подтверждение сделанной заявки, чтобы исключить такой вариант.

Напряжение было таким сильным, что, казалось, завибрировал воздух, закачался, словно балансирующий на задних ножках стул. Все смотрели на меня. Все, сука, смотрели на меня.

Пожалуйста, только не это опять.

– Портал откроется через час. Мы расчищаем каменный завал ультравибом, влетаем в портал и запускаем гребаный буй. После чего отправляемся домой.

Напряжение снова начало нарастать. Я стоял посреди хаоса и шума и ждал, уже зная, чем все кончится. Они согласятся. Согласятся, так как поймут то, что уже знаем мы с Хэндом. Что это единственная лазейка, единственный способ вернуться обратно. А того, кто не поймет…

Я почувствовал, как во мне проснулся волчий ген и сотряс тело, словно рык.

Того, кто не поймет, я пристрелю.

* * *

Для человека, специальностью которого был саботаж машинных систем и электроники, Сунь на диво ловко управлялась с тяжелой артиллерией. Она произвела пробный огонь из ультравиба по нескольким целям в горах, после чего попросила Амели Вонгсават подвести «Нагини» к пещере и остановиться метрах в пятидесяти от входа. С включенными экранами для входа в атмосферу, которые защищали от осколков, она начала обстрел каменного завала.

Звук напоминал царапание проволоки о мягкий пластик; жужжание осенних огнянок, поедающих белаводоросли во время отлива; визг инструментов Тани Вардани, очищающей стек памяти Дэн Чжао Юна от остатков костной ткани в лэндфолльском секс-отеле. Чириканье, скулеж и писк, смешанные воедино и усиленные до апокалиптических масштабов.

Звук, с которым расщепляется на части мир.

Я наблюдал процесс на экране в грузовом отсеке, в компании двух автоматических орудий и контейнера останков. В кабине пилота места для зрителей в любом случае не было, а в отсеке экипажа, где находились остальные, мне оставаться не хотелось. Я сидел на палубе и отрешенно смотрел на дисплей, на то, как раскаляется камень, как растрескивается и ломается порода под давлением; сопоставимым с давлением тектонических плит; как обрушиваются осколки; как они превращаются на лету в густые облака пыли, не успевая ускользнуть от лучей ультравиба, шарящих в завале. От резонанса в животе ощущался смутный дискомфорт. Сунь стреляла на малой мощности, а защитные экраны в пушечных модулях амортизировали основную часть удара. Однако пронзительный крик луча и скрежет дробящегося камня все же прорывались в открытые двери, вонзаясь мне в уши, словно инструмент хирурга.

Перед глазами по-прежнему стояла умирающая Крукшенк.

Двадцать три минуты.

Ультравиб смолк.

Портал проступил сквозь дымку разрушения и клубы пыли, как дерево сквозь снежную пелену. Вардани сказала мне, что портал не способно повредить ни одно известное ей оружие, но Сунь тем не менее запрограммировала орудийные системы «Нагини» на прекращение огня при его появлении в зоне видимости. Теперь в оседающих пылевых облаках я смог различить обломки археологического оборудования, разбитые и расшвырянные в разные стороны во время последних секунд ультравиб-залпа. Трудно было поверить, что высящаяся над каменными осколками громада и в самом деле незыблема и невредима.

Спину защекотало тонкое перышко благоговения, неожиданное, словно заново обретенное осознание, на что именно я смотрю. В голове всплыли слова Сутьяди.

«Нам здесь не место. Мы не готовы».

Я отогнал эту мысль.

– Ковач? – судя по голосу Амели Вонгсават, раздавшемуся в наушнике, не я один испытывал трепет перед старшими цивилизациями.

– Здесь.

– Закрываю двери. Отойди в сторону.

Орудийные станки плавно въехали внутрь палубы, а двери закрылись, перекрыв дневной свет. Через мгновение вспыхнули холодные огни внутреннего освещения.

– Вижу движение, – послышался предупреждающий голос Сунь.

Сообщение прозвучало на общем канале, и я услышал, как разом резко втянули в себя воздух все остальные члены экипажа.

Последовал легкий толчок, и Вонгсават переместила «Нагини» на несколько метров вверх. Я ухватился за переборку, чтобы не упасть, и невольно опустил взгляд в пол.

– Нет, это не под нами, – Сунь как будто наблюдала за мной. – Оно… похоже, оно движется к порталу.

– Вот срань. Хэнд, да сколько же здесь этих гадов? – спросил Депре.

Я словно воочию увидел, как Хэнд пожимает плечами.

– Мне неизвестно о том, чтобы на рост ОАН налагались какие-то ограничения. Насколько я понимаю, они могли заполонить собой весь берег.

– Не думаю, – произнесла Сунь спокойно, точно лабораторный работник в разгаре эксперимента. – Удаленное наблюдение обнаружило бы нечто настолько большое. И, кроме того, они еще не поглотили другие автотурели, что произошло бы, если бы они распространялись вбок. Я подозреваю, что они проделали лазейку в нашем периметре и хлынули внутрь линейным…

– Смотрите, – сказал Цзян. – Оно здесь.

На экране над головой я увидел, как из покрытой осколками породы земли вокруг портала вытягиваются руки нанобного организма. Возможно, он уже попытался проникнуть под фундамент и потерпел неудачу. До ближайшего края основания им оставалось добрых два метра, когда они нанесли удар.

– Началось, едрить твою мать, – сказал Шнайдер.

– Нет, погоди, – в негромком голосе Вардани слышалась почти что гордость. – Смотри.

Кабелям, похоже, не удавалось ухватиться за поверхность материала, из которого был сделан портал. Они набрасывались на него и соскальзывали, как с намасленного. Это повторилось несколько раз, после чего из песка высунулась еще одна рука, длиннее. У меня перехватило дыхание. Взвившись на метров шесть вверх, она обвилась вокруг нижнего края шпиля. Если бы такое щупальце протянулось к «Нагини», оно бы легко стащило нас на землю.

Новый кабель напрягся, усилил хватку.

И испарился.

Сперва я подумал, что Сунь нарушила мои инструкции и снова открыла огонь из ультравиба. Но тут же вспомнил. Нанобы были невосприимчивы к вибрационному оружию.

Остальные кабели тоже исчезли.

– Сунь? Какого хера сейчас произошло?

– Я пытаюсь установить именно это, – общение Сунь с машинами начинало накладывать отпечаток на ее речь.

– Он их отключил, – сказала Вардани просто.

– Что отключил? – переспросил Депре.

И по голосу археолога я понял, что та улыбается:

– Нанобы существуют в электромагнитном поле. Оно обеспечивает связь между ними. Портал просто отключил поле.

– Сунь?

– Госпожа Вардани права. Я не могу обнаружить никакой электромагнитной активности вблизи объекта. И никакого движения.

Какое-то время, пока все переваривали информацию, тишину в наушнике нарушало только шипение статики. Затем послышался задумчивый голос Депре:

– И в эту штуку мы сейчас полетим?

* * *

По сравнению с тем, что произошло, и с тем, что ожидало впереди, открытие портала прошло на удивление обыденно. За две с половиной минуты до конца обратного отсчета шары ультрафиолетового света, которые нам показывала Вардани на экранах-филигранниках, начали постепенно становиться видимыми, проявившись в образе мерцающих лиловых полос на внешних краях шпиля. При дневном свете это зрелище производило впечатление такое же невнушительное, как посадочный маяк в рассветные часы.

За восемнадцать секунд что-то начало происходить в глубине складок – что-то похожее на трепетание крыльев.

За девять секунд на макушке шпиля без всякой помпы возникла черная точка. Она была блестящей, как капля высококачественной смазки, и, похоже, вращалась вокруг собственной оси.

Восемью секундами позже точка неторопливо и плавно растянулась до основания шпиля, а затем ниже, скрыв из виду подножие, а затем и примерно метр песка.

Перед нашими глазами предстала темная сфера и мерцающие в этой темноте звезды.

Часть 4

Необъяснимое явление

Любого, кто строит спутники, которые мы не можем сбить, следует воспринимать серьезно, а если он вернется за своей техникой, лучше относиться к нему с осторожностью. Это не религия, а здравый смысл.

Куэллкрист Фальконер.

Метафизика для революционеров

Глава тридцатая

Не люблю дальний космос. От него едет крыша.

Дело не в опасности. В космосе можно позволить себе больше ошибок, чем на дне океана или в ядовитой атмосфере – такой, например, как атмосфера Глиммера V. В вакууме ошибка может обойтись вам не так дорого, и я несколько раз испытал это на себе. Глупость, рассеянность и паника повлекут за собой вашу смерть не с такой неумолимой неизбежностью, как в более суровой среде. Проблема в другом.

Орбитальные станции висят над Харланом на пятисоткилометровой высоте и без промедления сбивают любой летательный аппарат крупнее шестиместного вертолета. Случались редкие исключения, но пока еще никто не смог установить их причину. Как следствие, харланцы нечасто поднимаются в небо, и боязнь высоты – явление столь же распространенное, как беременность. В восемнадцать лет, когда я, тогда еще солдат морской пехоты Протектората, впервые облачился в вакуумный костюм, мой мозг совершенно оцепенел, и, глядя вниз, в бесконечную пустоту, я слышал лишь собственное тихое поскуливание. Путь вниз казался очень долгим.

Подготовка посланников помогает справиться с большинством страхов, но ты прекрасно знаешь, что именно пугает тебя, так как чувствуешь, когда подготовка вступает в силу. Я чувствовал это каждый раз. На высокой орбите над Лойко во время бунта пилотов; десантируясь вместе с вакуум-коммандос Рэндалла в районе внешней луны Адорасьона, и еще однажды в глубинах межзвездного пространства, играя в смертельные салочки с членами «Риэлтерской команды» вокруг корпуса захваченной колониальной баржи «Мивцемди», в бесконечном падении вдоль траектории ее движения, на расстоянии нескольких световых лет до ближайшего солнца. Перестрелка у «Мивцемди» была худшим из этих воспоминаний. Я до сих пор вижу ее в кошмарах.

«Нагини» проскользнула в проем, образованный порталом в трехмерном пространстве, и повисла посреди пустоты. Я выдохнул вместе со всеми остальными, синхронно затаившими дыхание, когда штурмовик начал вхождение, встал и направился к пилотской кабине, слегка подлетая на ходу из-за коррекции гравиполя. Звездная равнина уже была видна на экране, но я хотел рассмотреть ее хорошенько через укрепленные прозрачные носовые панели. Нет лучшего средства против страха, чем взглянуть врагу в лицо, прочувствовать бездну, разверзающуюся у самого твоего носа. Осознать, где ты находишься, всеми животными корнями своего естества.

Открывать двери между отсеками идет вразрез с правилами поведения в дальнем космосе, но никто не стал меня останавливать, хоть все и видели, куда я иду. Амели Вонгсават удивленно взглянула на меня, когда я вошел, но и она промолчала. Но, с другой стороны, она была первым пилотом в истории человечества, осуществлявшим мгновенную переброску с высоты шесть метров над поверхностью планеты в глубь открытого космоса, так что, подозреваю, ее мысли могло занимать кое-что другое.

Я устремил взгляд через ее левое плечо. Потом опустил глаза и почувствовал, как мои пальцы вцепились в спинку кресла.

Страх получил подтверждение.

Знакомый сдвиг в голове, словно в ослепительно ярком свете захлопнулись герметические двери, отсекая доступ к определенным участкам мозга. Подготовка.

Дыхание выровнялось.

– Если собираешься здесь оставаться, советую присесть, – сказала Вонгсават, не отрываясь от монитора гравитации, поднявшего тревожный писк из-за внезапного исчезновения планеты под нами.

Я проковылял к месту второго пилота, сел и начал нашаривать ремни.

– Что-нибудь видишь? – поинтересовался я, тщательно имитируя спокойствие.

– Звезды, – ответила она коротко.

Я помолчал, привыкая к открывавшемуся передо мной виду, чувствуя, как саднят напряженные мышцы в углах глаз в инстинктивном желании хотя бы на периферии зрения найти проблеск света в океане этой беспроглядной тьмы.

– Ну что, насколько мы далеко?

Пальцы Вонгсават забегали по астронавигационной панели.

– Если эта штука не врет, – она тихо присвистнула, – семьсот восемьдесят с лишним миллионов километров. Можешь себе представить?

Это означало, что мы находимся на самом краю орбиты Банхарна, одинокого, ничем не примечательного газового гиганта, несущего караул возле внешних пределов системы Санкции. Еще на триста миллионов километров дальше по эклиптике обреталось замкнутое в кольцо море мелкого камня, слишком рассеянное, чтобы его можно было назвать поясом, но по какой-то причине так и не образовавшее небесное тело. В паре сотен миллионов километров по другую сторону от этого располагалась Санкция IV. Где мы находились примерно сорок секунд назад.

Внушительно.

Конечно, межзвездный пробой может еще быстрее доставить на такое большое расстояние, что кончится бумага записывать нули. Но для него человека надо сначала оцифровать, а потом загрузить в новую оболочку по другую сторону, а это время и технологии. Целый процесс.

В нашем же случае никакого процесса не было или, по крайней мере, не было ничего, что, с человеческой точки зрения, на него бы походило. Мы просто пересекли порог. При наличии желания и вакуумного костюма я буквально мог бы через этот порог перешагнуть.

Описанное Сутьяди чувство чужеродности снова пощекотало шею мурашками. Подготовка очнулась и подавила его. Восхищение напополам со страхом.

– Мы остановились, – пробормотала Вонгсават скорее себе, чем мне. – Что-то погасило наше ускорение. Какое-то… господи… боже.

Ее голос, и без того негромкий, на последних словах окончательно перешел в шепот и замедлился под стать «Нагини». Я оторвал взгляд от цифр, которые Вонгсават только что увеличила на дисплее, и первой моей мыслью, в силу привычки думать в планетарном контексте, было то, что мы влетели в какую-то тень. Когда я вспомнил, что здесь нет никаких гор, да и солнечного света, который можно было бы затмить, тоже не больно-то много, меня настиг тот же самый ледяной шок, который, похоже, испытывала Вонгсават.

Звезды над нашими головами исчезали.

Они тихо растворялись, их стремительно поглощала безразмерная раскинувшаяся громада, зависшая, казалось, всего в нескольких метрах от верхних смотровых иллюминаторов.

– Это он, – произнес я, и по спине пробежал холодок, точно мои слова послужили завершением какого-то ритуала вызова.

– Он находится в… – Вонгсават покачала головой. – …примерно в пяти километрах. А это означает…

– …что его ширина – двадцать семь километров, – прочитал я данные с экрана. – А длина – пятьдесят три. Внешние части конструкции выступают на…

Я сдался:

– Большой. Очень большой.

– Правда же? – послышался за спиной голос Вардани. – Видите вон там зубчатый край? Каждое углубление в километр глубиной.

– Может быть, мне со зрителей начать деньги брать? – сердито отреагировала на ее появление Вонгсават. – Госпожа Вардани, будьте любезны вернуться и занять свое место.

– Прошу прощения, – пробормотала археолог. – Я просто…

Завыли сирены. Их размеренные завывания сотрясли воздух кабины.

– Боевая тревога! – крикнула Вонгсават и рывком подняла «Нагини» на попа.

В гравитационном колодце от этого маневра всем пришлось бы несладко, но единственное поле тяготения сейчас создавал сам корабль, и потому ощущение напоминало разве что спецэффект эксперии, фокус с голосмещением из арсенала иллюзиониста с Ангельской верфи.

Обломки после боя в вакууме.

В правом иллюминаторе я увидел падающую на нас ракету, кувыркающуюся в пустоте.

Услышал обнадеживающе-бодрые автоматические голоса боевых систем, докладывающих о готовности.

Крики из отсека за спиной.

Мои мышцы напряглись. Резко вмешалась подготовка, расслабив тело, приготовив его к столкновению…

Минуточку.

– Не может быть, – неожиданно воскликнула Вонгсават.

В космосе невозможно увидеть ракету. Даже те, что сделаны нами, движутся слишком быстро для человеческого глаза.

«Угрозы ракетного удара нет, – произнес боевой компьютер слегка разочарованным голосом. – Угрозы ракетного удара нет».

– Оно еле движется, – Вонгсават, качая головой, ткнула пальцем в другой экран. – Скорость вращения… Э, ребята, да оно просто дрейфует.

– Но это все-таки автоматика, – я показал на небольшой красный всплеск на спектроскане. – Возможно, электроника. Это не камень. Не просто камень, по крайней мере.

– Тем не менее активности нет. Оно абсолютно инертно. Дай-ка я запущу…

– Лучше смени курс и сдай назад, – я произвел быстрый расчет в уме, – метров на сто. Тогда оно буквально окажется у нас на ветровом стекле. Включи внешнее освещение.

Вонгсават смерила меня взглядом, в котором сложным образом соединились презрение и ужас. Такие рекомендации едва ли доведется услышать во время летных инструктажей. Кроме того, в ее крови, как и в моей, наверняка еще бушевал адреналин. Это портит характер.

– Выполняю смену курса, – произнесла она наконец.

За иллюминаторами вспыхнул свет.

В некотором отношении идея была не супер. Укрепленный прозрачный композит иллюминаторов должен был соответствовать спецификациям боевых действий в вакууме, из чего следовало, что от него отразятся любые микрометеориты – кроме разве что самых бойких, – оставив максимум царапину. Уж разумеется, столкновение с дрейфующим объектом им ничем не грозит. Но оно в определенном смысле все же нанесло удар.

За моей спиной пронзительно вскрикнула Таня Вардани. Короткий, тут же оборвавшийся звук.

Хотя объект обгорел и пострадал от низкой температуры и отсутствия давления, в нем все же можно было опознать человеческое тело в летней одежде.

– Господи боже, – снова прошептала Вонгсават.

Почерневшее лицо невидяще смотрело на нас. Вокруг пустых глазниц колыхалась кайма лопнувшей замерзшей ткани. Рот был раскрыт в крике – столь же немом сейчас, сколь и тогда, когда его обладатель пытался озвучить свою смертельную агонию. Тело под тканью нелепо-яркой пляжной рубашки было раздуто – очевидно, из-за разрывов кишок и желудка. В иллюминатор стучала костяшками клешня руки. Вторая рука была заведена за голову. Ноги были согнуты так же – одна вперед, другая назад. Этот человек, кем бы он ни был, умер, барахтаясь в вакууме.

Умер в падении.

Позади меня негромко рыдала Таня Вардани.

Снова и снова повторяя чье-то имя.

* * *

Остальных мы отыскали по маячкам в скафандрах. Тела дрейфовали на дне трехсотметровой впадины на корпусе, сгруппировавшись вокруг, по всей видимости, стыковочного узла. Их было четверо, каждый в простеньком вакуумном комбинезоне. Судя по виду тел, трое умерли, когда закончился запас воздуха, что, согласно спецификациям на скафандрах, должно было занять от шести до восьми часов. Четвертый не захотел ждать так долго. В его шлеме красовалось аккуратное пятисантиметровое отверстие, идущее справа налево. Промышленный лазерный резак все еще висел, прикрепленный к правому запястью мертвеца.

Вонгсават снова отправила наружу оборудованный щупохватом автомат для работы в открытом космосе. Мы молча наблюдали за тем, как маленькая машина поднимает трупы и относит их к «Нагини» с той же аккуратностью и ловкостью, с какой уже доставила почерневшие и поврежденные останки Томаса Дхасанапонгсакула, обнаруженные у портала. На этот раз зрелище напоминало похоронную процессию в обратной перемотке. Тела, заключенные в белую оболочку вакуумных костюмов, извлекались из пустоты и доставлялись в нижний воздушный шлюз «Нагини».

Вардани не смогла справиться с чувствами. Она спустилась на грузовую палубу вместе со всеми нами, в то время как Вонгсават осталась на полетной палубе, чтобы открыть внутреннюю дверь шлюза. Сутьяди и Люк Депре занесли тела. Но когда Депре раскрыл застежки первого шлема и стащил его с головы покойника, из груди Тани вырвалось сдавленное рыдание, и она бросилась в дальний угол. Ее стошнило. Воздух наполнился резким запахом рвоты.

Шнайдер подошел к ней.

– Ее ты тоже знала? – зачем-то спросил я, глядя на мертвое лицо.

Это была женщина в оболочке лет сорока с лишним, с широко раскрытыми, полными укора глазами. Ее тело совершенно оледенело, шея жестко торчала из ворота костюма, не давая голове коснуться пола. Нагревательные элементы должны были еще проработать какое-то время после того, как кончился запас воздуха, но, если женщина входила в ту же команду, членов которой мы обнаружили в траловых сетях, она находилась здесь как минимум год. Скафандров с таким запасом жизнеобеспечения пока еще не производят.

За археолога ответил Шнайдер:

– Это Арибово. Фаринторн Арибово. Глифолог с Дангрекских раскопок.

Я кивнул Депре. Он расстегнул и снял остальные шлемы. Мертвые уставились на нас, приподняв головы, словно выполняя упражнения для пресса. Арибово и трое мужчин. Только у самоубийцы глаза были закрыты; на лице застыло настолько умиротворенное выражение, что так и тянуло заново проверить, уж не померещилось ли мне то ровное отверстие с обожженными краями, что проделал в его черепе лазер.

Глядя на труп, я задумался, как бы поступил сам. Увидев, как захлопывается портал, понимая, что умру здесь, во мраке. Понимая, что, даже если мои точные координаты немедленно передать самому быстрому спасательному судну, оно придет с опозданием на месяцы. Оставалось только гадать, хватило бы у меня мужества ждать, застыв в самом сердце бесконечной ночи, безнадежно надеясь на чудо.

Или же мужества не ждать.

– Это Вэн, – Шнайдер подошел и встал за моим плечом. – Имени не помню. Тоже какой-то теоретик-глифолог. Других не знаю.

Я посмотрел на другой конец палубы, где у стены, обхватив себя руками, сидела Вардани.

– Оставь ты ее в покое, а? – прошипел Шнайдер.

Я пожал плечами:

– Ладно. Люк, возвращайся в шлюз и упакуй Дхасанапонгсакула, пока он не потек. Потом остальных. Я с тобой. Сунь, можешь проинспектировать буй? Сутьяди, не поможешь ей? Хотелось бы понимать, сможем ли мы вообще запустить эту рухлядь.

Сунь угрюмо кивнула.

– Хэнд, а тебе хорошо бы просчитать варианты. Если буй накрылся, нам понадобится другой план действий.

– Минутку, – впервые за все время, что я знал Шнайдера, я увидел на его лице неподдельный страх. – Мы что, остаемся? После того что произошло с этими людьми, мы остаемся?

– Мы не знаем, что произошло с этими людьми, Шнайдер.

– А это не очевидно? Портал нестабилен, он закрылся перед их носом.

– Херня это, Ян, – в хриплом голосе Вардани прорезалась нота былой твердости, отчего в моей груди что-то шелохнулось.

Я взглянул на нее и увидел, что она поднимается, краем ладони отирая слезы и капельки рвоты с лица.

– Когда мы активировали его в прошлый раз, он стоял открытым несколько дней. В моих глифах никакой нестабильности не было – ни тогда, ни сейчас.

– Таня, – Шнайдер выглядел так, будто его предали. Он широко развел руки в стороны, – я имел в виду…

– Я не знаю, что здесь стряслось, не знаю, что… – она с трудом выдавливала из себя слова, – …что за лажа вышла с глифами, которые использовала Арибово. Но с нами этого не случится. Я свое дело знаю.

– При всем уважении, госпожа Вардани, – Сутьяди обвел взглядом лица присутствовавших, оценивая настроения. – Вы сами признали, что наши знания об этом объекте ограничены. Не могу понять, каким образом вы можете гарантировать…

– Я мастер Гильдии, – Вардани медленно подошла к шеренге трупов.

Ее глаза горели, словно покойники вызывали у нее гнев фактом своей смерти. – Эта женщина мастером не была. Вэн Сяодон. Не был. Томас Дхасанапонгсакул. Не был. Они были скребунами. Пусть, может быть, и талантливыми, но этого недостаточно. Мой опыт в области марсианской археологии составляет более семидесяти лет, и если я говорю, что портал стабилен, то он стабилен.

Она огляделась. Ее взгляд был ясен. У ее ног лежали трупы. Спорить с ней никто не захотел.

* * *

Радиоактивное отравление, вызванное заубервильским взрывом, все сильнее разрушало мои клетки. С телами мы провозились дольше, чем я планировал, – уж точно намного дольше, чем это должно было занять у офицера «Клина Карреры», – и, когда наконец крышка контейнера для трупов медленно опустилась, я ужасно устал.

Депре, если и чувствовал себя так же, виду не показывал. Возможно, маорийские оболочки действительно держались соответственно заявленным характеристикам. Он двинулся к противоположному концу палубы, где Шнайдер показывал Цзян Цзяньпину какой-то трюк с гравитатором. После секундного колебания я повернулся и направился к лестнице на верхнюю палубу, надеясь найти Таню Вардани в носовом отсеке.

Вместо нее я обнаружил Хэнда, тот разглядывал на главном экране проплывающую под нами громаду марсианского звездолета.

– К такому зрелищу сразу не привыкнешь, а?

В голосе Хэнда слышался жадный энтузиазм. Внешние огни «Нагини» выхватывали из темноты лишь несколько сотен метров, но и там, где огромная структура растворялась во мраке, она продолжала выделяться на фоне звездного неба. Она казалась бесконечной с ее странными изгибами и выпирающими конструкциями, похожими на готовые лопнуть пузыри. Она бросала вызов зрению, напряженно пытающемуся нащупать границы ее непроницаемой неохватности. Только начинало казаться, что различаешь край, что видишь слабый блеск звезд за пределом гигантской тени, как вдруг эти искры таяли или резко вздрагивали, и становилось понятно, что это была лишь оптическая иллюзия, игра света на еще одной грани невероятной махины. Корабли колониального флота Конрада Харлана считались одними из самых больших транспортных средств, построенных человеческой наукой, но на марсианском судне они могли бы служить спасательными катерами. Даже поселения в системе Нового Пекина не могли сравниться с ним размерами. К такому масштабу мы еще не были готовы. «Нагини» зависла над звездолетом, точно чайка над сухогрузом, везущим белаводоросли из Ньюпеста в Миллспорт. Мы были ничтожной малостью, бестолковым случайным попутчиком.

Я плюхнулся на сиденье рядом с Хэндом и развернулся лицом к экрану, чувствуя, как по рукам и спине пробегает дрожь. Таская трупы, я основательно промерз, а когда мы упаковывали Дхасанапонгсакула, оледеневшие ткани глазного яблока, торчащие из его пустых глазниц, будто кораллы, обломились под пластиком, прямо под моей ладонью. Я почувствовал, как они подаются, услышал тихий хруст, с которым они треснули.

Из-за этого еле слышного звука смерти благоговение перед монументальностью марсианского судна сильно поубавилось.

– Да обычная колониальная баржа, только побольше, – бросил я. – Теоретически такую и мы могли бы построить. Просто эту массу было бы сложно разогнать.

– А вот им, очевидно, несложно.

– Очевидно.

– То есть вот что это такое, по твоему мнению? Колониальный корабль?

Я пожал плечами, пытаясь придать голосу небрежность:

– Не так много существует причин для постройки судна таких размеров. Либо оно предназначалось для буксировки чего-то куда-то, либо для проживания. А зачем бы строить поселение в такой дали? Исследовать тут нечего. Нечего добывать, нечего ловить.

– А зачем здесь парковаться колониальной барже?

Хрусть-хрусть.

Я закрыл глаза.

– А не все ли тебе равно, Хэнд? Когда вернемся, эта штука сгинет в корпоративных доках на каком-нибудь астероиде. Никто из нас ее больше не увидит. Чего к ней привязываться? Получишь свой процент, бонус или что там тебя греет.

– Думаешь, я не испытываю любопытства?

– Думаю, что тебе без разницы.

После этого он замолчал, пока с грузовой палубы не пришла Сунь с плохими новостями. Оказалось, буй безнадежно поврежден.

– Сигнал он подает, – сказала она. – И, если постараться, двигатели запустить можно. Потребуется новый источник питания, но, думаю, я смогу модифицировать генератор одного из гравициклов. Но локационные системы накрылись, а для ремонта у нас нет ни материалов, ни инструментов. Без них буй не сможет сохранять положение в пространстве. Даже обратная тяга наших собственных двигателей, скорее всего, отправит его в глубь космоса.

– А если запустить его после того, как включим двигатели? – Хэнд перевел взгляд на Сунь, затем снова на меня. – Вонгсават может рассчитать траекторию и стартовать, после чего мы и скинем буй. Ах да…

– Инерция, – закончил я за него. – Импульса, сообщенного при запуске, все равно хватит, чтобы не дать ему удержаться на месте. Так, Сунь?

– Абсолютно точно.

– А если его прикрепить?

Я невесело усмехнулся:

– Прикрепить? Ты что, не видел, что произошло, когда нанобы попытались прикрепить себя к порталу?

– Надо что-нибудь придумать, – сказал Хэнд уклончиво. – Мы не отправимся восвояси ни с чем. Тем более будучи в шаге от успеха.

– Попытаешься приварить буй к этой штуковине – и мы вообще не сможем отправиться восвояси, Хэнд. И ты это понимаешь.

– В таком случае, – он неожиданно перешел на крик, – надо найти другой способ.

– Такой способ есть.

Таня Вардани показалась из пилотской кабины, куда ушла, пока мы занимались упаковкой трупов. Ее лицо было по-прежнему бледно и под глазами залегли тени, но при этом от нее исходило почти сверхъестественное спокойствие, какого я не видел в ней ни разу после освобождения из лагеря.

– Госпожа Вардани, – Хэнд оглядел кабину, словно проверяя, кто еще был свидетелем его срыва, и надавил на веки большим и указательным пальцами. – У вас есть идеи?

– Есть. Если Сунь Липин сможет починить источник питания буя, мы абсолютно точно сможем его установить.

– Установить где? – спросил я.

Она натянуто улыбнулась:

– Внутри.

Повисла секундная пауза.

– Внутри, – я кивнул в сторону экрана, на километры и километры бесконечной инопланетной конструкции, – вот этого?

– Да. Войдем через причальный док и поставим буй в каком-нибудь надежном месте. Корпус должен пропускать радиоволны, нет никаких оснований считать иначе. Если судить по марсианской архитектуре. В любом случае мы можем делать пробные трансляции до тех пор, пока не найдем подходящее место.

– Сунь, – Хэнд снова перевел на экран взгляд, ставший почти мечтательным, – сколько времени вам потребуется для ремонта источника питания?

– От восьми до десяти часов. Определенно не больше двенадцати, – Сунь повернулась к археологу. – А сколько вам нужно, чтобы открыть причальный док?

– Ах, это, – по лицу Вардани промелькнула еще одна странная улыбка, – он уже открыт.

* * *

Перед высадкой я смог поговорить с ней всего один раз. Мы столкнулись возле туалета через десять минут после короткого брифинга в диктаторском стиле, устроенного Хэндом. Она стояла спиной ко мне, и мы неловко столкнулись в узком проеме. Она вскрикнула и обернулась. На ее лбу блестела испарина, выступившая, судя по всему, после нового приступа рвоты. От нее исходил характерный запах, и из проема тоже тянуло кислятиной.

Таня заметила, как я на нее смотрю:

– Ну что?

– Ты в порядке?

– Нет, Ковач. Умираю. А ты в порядке?

– Ты уверена, что это хорошая идея?

– Ой, ты еще не начинай! Мне казалось, мы уже все выяснили с Сутьяди и Шнайдером.

Я промолчал, не отрывая взгляда от ее лихорадочно блестевших глаз. Она вздохнула:

– Послушай, если это удовлетворит Хэнда и позволит нам вернуться, то я считаю, да, это хорошая идея. И это в разы безопаснее, чем пытаться крепить неисправный буй к корпусу корабля.

Я покачал головой:

– Дело не в этом.

– Не в этом?

– Нет. Ты просто хочешь попасть внутрь, прежде чем «Мандрейк» запрячет его в какой-нибудь закрытый сухой док. Ты хочешь обладать им сама, пусть всего на несколько часов. Так ведь?

– А ты не хочешь?

– Я думаю, все мы хотим, кроме Сутьяди и Шнайдера.

Я знал, что Крукшенк бы хотела – я так и видел, как загораются ее глаза при одной мысли об этом. Ее энтузиазм, когда мы стояли у релинга на траулере. То же самое чувство прикосновения к чуду, которое было написано на ее лице, когда она смотрела на активированный портал сквозь экран-филигранник. Может быть, именно поэтому я и не выступил с возражениями – если не считать этого скомканного разговора в дверях пропахшего рвотой туалета. Может быть, я чувствовал себя должником.

– Ну а что тогда? – пожала плечами Вардани. – В чем проблема?

– Ты знаешь, в чем.

Она издала нетерпеливый возглас и попыталась обойти меня. Я не шевельнулся.

– Ты мне дашь пройти, Ковач? – прошипела она. – До посадки пять минут, я должна быть в кабине.

– Почему они не вошли внутрь, Таня?

– Мы уже это…

– Фуфло это, Таня. Приборы Амели говорят о наличии пригодной для дыхания атмосферы. Они знали, как открыть док, может, он даже был открыт. А они все равно остались умирать снаружи, ожидая, пока кончится воздух в скафандрах. Почему они не вошли?

– Ты же был на брифинге. У них не было запаса пищи, у них…

– Ага, я выслушал миллионы рациональных доводов, но не заметил среди них ни одного объяснения, почему четверо археологов предпочли умереть в своих скафандрах, вместо того чтобы провести последние часы на борту величайшей археологической находки за всю историю человечества.

Мгновение она колебалась, и в это мгновение я увидел в ней тень той женщины, с которой мы были у водопада. Затем ее глаза снова лихорадочно заблестели.

– А какого хера ты меня-то спрашиваешь? Включай вон аппаратуру для УЛПиО и спрашивай их! У них же стеки целы, так?

– Аппаратура накрылась жопой, Таня. Ее, как и буи, угробила коррозионная граната. Так что я опять спрашиваю тебя. Почему они не вошли внутрь?

Она снова замолчала и отвернулась. Мне показалось, что у нее задергался уголок глаза. Но когда она снова подняла голову, на ее лице было то же выражение холодного спокойствия, что во время нашего разговора в лагере.

– Я не знаю, – произнесла она наконец. – И раз мы не можем спросить об этом у них, остался только один способ узнать.

– Ну да, – я устало прислонился к косяку, освобождая дорогу. – И это ж самое главное, да? Узнать. Выведать тайны истории. Передать сраную эстафету научных открытий. Тебя не интересуют деньги, тебе все равно, кому будет принадлежать право собственности, тебя определенно не пугает смерть. С чего бы остальным чувствовать себя по-другому, правильно?

Она вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Потом отвернулась и зашагала прочь, а я все смотрел на бледный свет иллюминиевой плитки, к которой только что прижималось ее тело.

Глава тридцать первая

Это походило на бред.

Помню, где-то читал, что, когда археологи впервые обнаружили под землей пространства-мавзолеи, которые они позже классифицировали как города, большая часть ученых сошла с ума. Психические расстройства стали в то время профессиональным риском. Лучшие умы человечества принесли в жертву ради поиска ключей к загадке марсианской цивилизации. Их разум не был сломлен, не рухнул в пучину безумия, как у архетипических антигероев хоррор-эксперии. Он не был сломлен, просто притупился. Прежняя острота мышления сменялась рассеянностью, неопределенностью, нерешительностью. Так закончили свои дни десятки людей. От постоянного контакта со следами деятельности нечеловеческого разума ученые словно физически изнашивались. Гильдия разбазарила их, сточив, как хирургические скальпели на шлифовальном камне.

– Ну, наверное, если уметь летать… – протянул Люк Депре, без особого энтузиазма оглядывая архитектурное сооружение, представшее перед нашими глазами.

В его позе читались раздражение и смятение. Судя по всему, он, как и я, испытывал трудности с определением точек, где потенциально могла располагаться засада. Когда боевая подготовка укореняется на таком глубоком уровне, невозможность выполнять то, чему тебя учили, напоминает никотиновую ломку. А пытаться найти засаду в марсианской архитектуре было все равно что пытаться голыми руками изловить скользминога с мыса Митчем.

Сразу за причальным доком, за тяжеловесной притолокой входа, взрывалась во все стороны внутренняя структура корабля, не похожая ни на что виденное мной прежде. Пытаясь подобрать сравнение, я припомнил эпизод своего ньюпестского детства. Однажды весной, ныряя возле Рифа Хираты со стороны Глуби, я порядочно понервничал, когда шланг моего латаного-перелатаного, где-то выцыганенного гидрокостюма зацепился за коралловый отросток на пятнадцати метрах ниже уровня моря. Глядя на серебристые пузырьки кислорода, устремившиеся вверх из рваной дыры, я на секунду задумался, а как же эта пузырьковая буря выглядит изнутри.

Теперь я знал как.

Пузыри, на которые я смотрел теперь, переливались голубым и розовым перламутром в местах, где их подсвечивали изнутри невидимые источники приглушенного света. От пузырей из моего детства они отличались большей долговечностью, зато их расположение характеризовалось такой же хаотичностью. В том, как они соединялись и перетекали друг в друга, не было никакого архитектурного смысла. Кое-где на месте стыка оставалось отверстие диаметром всего в несколько метров. В других местах закругляющиеся стены просто обрывались там, где сталкивались с другой окружностью. В первом помещении, в котором мы оказались, потолок ни разу не опустился ниже двадцатиметровой отметки.

– А пол, однако же, плоский, – пробормотала Сунь Липин, опускаясь на колени, чтобы провести ладонью по блестящей поверхности. – И у них тут были – есть – грав-генераторы.

– Происхождение видов, – голос Тани Вардани гулко, точно в соборе, раскатился под нависавшими сводами. – Их эволюция шла в гравитационном колодце, как и наша. Нулевая гравитация, сколько бы удовольствия она ни приносила, вредна в долгосрочной перспективе. А при наличии гравитации нужны плоские поверхности, чтобы ставить на них предметы. Практический подход в действии. Как и в случае причального дока. Как ни приятна возможность поразмять крылья, посадка космического корабля требует прямых линий.

Мы все обернулись на проем, через который только что вошли. По сравнению с залом, где мы сейчас стояли, искривленные очертания причального дока выглядели даже скромно. Длинные ступенчатые стены вытянутого конуса напоминали двух спящих змей двухметровой толщины, не совсем ровно уложенных друг на друга. Кольца змей были слегка волнистыми: даже несмотря на ограничения, накладываемые функциональностью, марсианские кораблестроители как будто не смогли удержаться от органических виньеток. Путь вниз сквозь уровни постепенно увеличивающейся атмосферной плотности, создаваемой каким-то механизмом в ступенчатых стенах, не представлял никакой опасности, но, глядя по сторонам, трудно было отделаться от чувства, что опускаешься в чрево какого-то спящего существа.

Словно в бреду.

Я чувствовал, как видения скользят вдоль самых границ зрения, легко облизывая глазные яблоки и оставляя в голове слабое ощущение отека. Сродни дешевым виртуальностям из игровых центров времен моего детства, где конструкт не давал игроку посмотреть вверх больше, чем на несколько градусов по горизонтальной оси, даже если туда тянул следующий уровень игры. Здесь было схожее ощущение, обещающее скорую ноющую боль в глазах от неустанных попыток увидеть то, что находится наверху. Осознание пространства над головой и непреходящее желание всмотреться в него.

Изгибы блестящих поверхностей вокруг искажали восприятие, внушали смутное ощущение, что ты вот-вот завалишься набок, что на самом деле упасть, лечь на пол будет, возможно, самым правильным положением в этом раздражающе-чужом пространстве. Что вся эта нелепая структура обладает хрупкостью яичной скорлупы и треснет при первом же неверном движении, извергнув тебя в пустоту.

Словно в бреду.

Привыкай.

Зал не был пуст. По краям высились скелетные конструкции, похожие на строительные леса. В моей голове всплыли голоснимки, которые я рассматривал в детстве, – марсианские насесты с виртуальными моделями марсиан. Теперь, в реальности, пустые перекладины производили пугающее и мрачное впечатление, отнюдь не отпугивающее мурашки на затылке.

– Их почему-то сложили, – озадаченно пробормотала Вардани, глядя вверх.

У нижнего изгиба пузыря под – судя по всему – убранными насестами стояли машины, назначение которых я даже не пытался угадать. По большей части они выглядели шипастыми и враждебными, но, когда археолог прошла мимо одной такой, та только пробубнила что-то и обиженно расправила колючки.

В ответ тут же послышался сухой стук пластика, тонкий вой накапливающегося заряда – каждый из находившихся под полым куполом зала людей схватился за оружие.

– Ой, господи ты боже, – Вардани едва удостоила нас взглядом через плечо. – Расслабьтесь, а. Она в спящем режиме. Это машина.

Я убрал «калашниковы» и пожал плечами. Стоявший на другом конце зала Депре поймал мой взгляд и ухмыльнулся.

– Машина для чего? – поинтересовался Хэнд.

На этот раз археолог вообще не обернулась.

– Не знаю, – сказала она устало. – Дайте мне пару дней, команду и лабораторию со всем необходимым оборудованием, тогда, может, узнаю. Сейчас же могу сказать только, что она в режиме ожидания.

Сутьяди, не опуская «санджета», сделал два шага вперед:

– Как вы это определяете?

– Потому что иначе, поверьте, мы бы уже с ней взаимодействовали. Кроме того, зачем бы существу, у которого над плечами возвышаются крылья с шипами в метр длиной, ставить активную машину так близко к закругленной стене? Говорю же, здесь все обесточено и отключено.

– Госпожа Вардани, по всей очевидности, права, – подтвердила Сунь, поворачиваясь и сверяясь с нухановичским анализатором на руке. – В стенах есть электрические цепи, но в основном неактивные.

– Что-то же должно все это поддерживать, – Амели Вонгсават стояла в центре зала, сунув руки в карманы и задрав голову к потолку, под которым гуляли сквозняки. – Пригодный для дыхания воздух. Слегка разреженный, зато теплый. Кстати говоря, и обогрев же как-то должен обеспечиваться.

– Системы обслуживания, – утратив, по всей видимости, интерес к машинам, Таня Вардани подошла обратно к группе. – Во многих городах на Марсе и Земле Нкрумы – из тех, что располагались особенно глубоко, – они тоже были.

– Способные работать так долго? – спросил Сутьяди мрачно.

Вардани вздохнула и ткнула пальцем в сторону входа:

– Колдовства тут никакого нет, капитан. У нас на «Нагини» работает такая же система. Если мы все умрем, она будет ждать нашего возвращения несколько веков.

– Да, и, если тот, кого она дождется, не будет иметь кодов доступа, она размажет его по стенке. Что не очень меня успокаивает, госпожа Вардани.

– Ну, возможно, в этом и заключается разница между нами и марсианами. Толика утонченной цивилизованности.

– И аккумуляторы помощнее, – добавил я. – Здесь все поддерживается гораздо дольше, чем это смогла бы сделать «Нагини».

– Что насчет радиопрозрачности? – спросил Хэнд.

Сунь переадресовала вопрос системе «Нуханович». Массивная наплечная часть анализатора замигала. В воздухе над тыльной стороной ладони образовались символы.

Сунь пожала плечами:

– Не очень высокая. Я едва улавливаю навигационный маяк «Нагини», от которого нас отделяет всего-то одна стена. Полагаю, сигнал экранируется. Мы стоим на причальной площадке, да еще вплотную к корпусу. Думаю, надо зайти подальше внутрь.

Я заметил, как некоторые члены группы обменялись встревоженными взглядами. Депре заметил, как я на него смотрю, и слегка улыбнулся.

– Ну что, кто хочет исследовать местность? – спросил он вкрадчиво.

– Не уверен, что это хорошая идея, – сказал Хэнд.

Я отделился от кучки, в которую мы невольно сбились под влиянием оборонительного инстинкта, прошел в зазор между двумя насестами и ухватился за кромку отверстия, расположенного за и над ними. Подтягиваясь, почувствовал, как по телу прокатилась волна усталости и слабой тошноты, но к этому времени я уже был готов, и нейрохимия нейтрализовала эффект.

Ниша оказалась пустой. Не наблюдалось даже пыли.

– Может, это и плохая идея, – согласился я, спрыгивая. – Но скольким людям по эту сторону следующего тысячелетия выпадет такая возможность? Сунь, тебе сколько нужно, десять часов?

– Максимум.

– А как считаешь, сможешь для нас набросать приличную карту с помощью этой вот штуковины? – я указал на анализатор «Нухановича».

– Очень возможно. Это же все-таки лучшее программное обеспечение, которое можно купить за деньги, – она отвесила небольшой поклон в сторону Хэнда. – «Умные» системы «Нуханович». Лучше не бывает.

Я перевел взгляд на Амели Вонгсават:

– А орудийные системы «Нагини» заряжены на полную катушку.

Пилот кивнула:

– С параметрами, которые я задала, она сможет выдержать полномасштабную тактическую атаку без всякого нашего участия.

– Ну, в таком случае я бы сказал, что у нас на руках дневной абонемент на посещение Кораллового замка, – я посмотрел на Сутьяди. – Для желающих, конечно.

Оглядывая группу, я видел, что идея пустила корни. Депре уже был «за» – его любопытство читалось по лицу и позе, – но и остальные потихоньку начинали испытывать сходные чувства. То один, то другой запрокидывали головы, чтобы полюбоваться марсианской архитектурой; лица смягчались от удивления и восхищения. Даже Сутьяди слегка поддался общему настрою. Угрюмая настороженность, не покидавшая его с тех пор, как мы вошли в атмосферное поле причального дока, сменилась чем-то менее напряженным. Страх неизвестности отступал, его вытеснило чувство куда мощнее и древнее.

Обезьянье любопытство. Черта, о которой я презрительно упомянул в разговоре с Вардани, когда мы стояли на берегу у Заубервиля. Суматошный, верещащий разум джунглей, карабкающийся по мрачным фигурам старых каменных идолов и тычущий пальцами в раскрытые глазницы исключительно из желания видеть. Светлое, темное стремление знать. То, что привело нас сюда, заставило проделать весь путь от зеленых равнин центральной Африки. То, благодаря чему мы однажды, возможно, зайдем в такую даль, что окажемся там прежде солнечного света этих самых центральноафриканских дней.

Хэнд, приняв начальственный вид, шагнул в центр нашего круга.

– Давайте-ка расставим приоритеты, – произнес он осторожно. – Я разделяю ваше желание осмотреть хотя бы часть этого судна – я и сам бы хотел его осмотреть, – но наша главная задача – это найти место для установки буя, откуда он мог бы передавать сигнал. Эту задачу мы обязаны выполнить в первую очередь, и я предлагаю делать это единой группой, – он повернулся к Сутьяди. – После чего мы можем сформировать исследовательские отряды. Капитан?

Сутьяди кивнул, но кивок выглядел нетипично рассеянным. Как и все мы, Сутьяди уже перестал прислушиваться к частотам человеческого диапазона.

* * *

Если у кого-то еще оставались сомнения насчет состояния марсианского корабля, за те пару часов, что мы провели, бродя по застывшим пузырям, сомнения окончательно развеялись. Мы прошагали примерно с километр, переходя из помещения в помещение, соединяющиеся друг с другом без всякой очевидной системы. Входы в некоторые из них располагались более-менее на уровне пола, прочие же размещались так высоко, что Вардани или Сунь приходилось включать гравитаторы и подниматься, чтобы заглянуть внутрь. Цзян и Депре выступали в авангарде, проверяя каждое новое помещение на предмет засады с обеих сторон – бесшумная, смертоносная симметрия.

Мы не обнаружили никаких признаков жизни.

Машины, которые попадались на пути, нас игнорировали, и никто не выказывал желания подойти поближе, чтобы добиться от них более энергичной реакции.

Чем дальше мы углублялись внутрь корабля, тем больше попадалось структур, которые с некоторой натяжкой можно было назвать коридорами, – длинные овальные пространства с входными и выходными отверстиями яйцеобразной формы. Они были построены тем же способом, что и стандартные залы-пузыри, только их чуть изменили, придав другую форму.

– Знаешь, на что это похоже? – сказал я Вардани, пока мы ждали, когда Сунь исследует очередное отверстие наверху. – На аэрогель. Будто они построили основной каркас, а потом просто… – я покачал головой; идея упрямо не желала облекаться в слова, – …не знаю, накачали поверх него несколько кубических километров суперпрочного аэрогеля и дали застыть.

Вардани слабо улыбнулась:

– Ну да, может быть. Что-нибудь вроде того. Это бы означало, что их знания о пластичности материалов слегка превышают наши, не так ли? При возможности-то спроектировать и смоделировать пену в таких масштабах.

– Может, и нет, – я ощупывал края раскрывшейся идеи, словно сгибы оригами. – Форма здесь вряд ли имела особенное значение. Сгодилась бы любая. А потом просто берешь и наполняешь пространство всем необходимым. Двигателями там, системами жизнеобеспечения, оружием…

– Оружием? – в выражении ее обращенного ко мне лица промелькнуло нечто, чего я не смог считать. – А что, это обязательно должен быть военный корабль?

– Нет, просто пример. Но…

– Здесь что-то есть, – послышался в коммуникаторе голос Сунь. – Какое-то дерево или…

То, что произошло следом, с трудом поддается описанию.

До моих ушей донесся звук.

Я понял, что услышу его, за доли секунды до того, как тихий звон действительно долетел до моих ушей из пузыря наверху, который осматривала Сунь. Это понимание было твердым знанием, я уловил звук, словно эхо-наоборот – эхо, летящее в направлении, обратном медленному течению времени. Это была интуиция посланника, сработавшая на таком уровне эффективности, которого раньше мне удавалось достичь только во сне.

– Поющая ветвь, – сказала Вардани.

Я слушал, как затихает эхо, возвращая меня из только что испытанного состояния предвидения, и неожиданно почувствовал острое желание оказаться по другую сторону портала, преодолевать обычные житейские трудности вроде атак нанобов или радиоактивных осадков с развалин уничтоженного Заубервиля.

Вишня и горчица. Необъяснимое смешение запахов, последовавшее за смолкшим звуком. Цзян поднял «санджет».

Обычно невозмутимое лицо Сутьяди исказилось:

– Это еще что такое?

– Поющая ветвь, – ответил я, пряча за небрежностью тона беспокойство. – Что-то вроде комнатного растения у марсиан.

Вживую я видел поющую ветвь лишь однажды, на Земле. Выкопанная из горной породы Марса, где она произрастала на протяжении нескольких тысячелетий, она превратилась в художественный объект. По-прежнему продолжая петь, отзываясь на любое прикосновение, даже прикосновение ветерка, по-прежнему источая вишнево-горчичный аромат. Не мертвая, не живая, не подпадающая ни под одну категорию человеческой науки.

– К чему она крепится? – полюбопытствовала Вардани.

– Растет из стены, – в голосе Сунь звучало ставшее уже привычным восхищение. – Как коралл…

Вардани сделала шаг назад, в свою очередь готовясь взлететь, и потянулась к гравитатору. Воздух ужалил вой включенного двигателя.

– Я поднимаюсь.

– Секундочку, госпожа Вардани, – Хэнд преградил ей дорогу. – Сунь, оттуда есть путь наверх?

– Нет. Этот пузырь вообще никуда не ведет.

– Тогда спускайтесь, – он поднял руку, не давая Вардани двинуться с места. – У нас нет для этого времени. Позже, когда Сунь займется починкой буя, можете вернуться, если захотите. Прежде всего мы должны найти безопасное место для передачи сигнала.

По лицу Вардани промелькнула тень несогласия, но археолог слишком устала, чтобы возражать. Она снова выключила двигатели гравитатора – машина разочарованно взвыла – и отвернулась. До меня долетели обрывки ее бормотания, такие же еле различимые, как запах вишни и горчицы, тянущийся сверху. Она направилась прямиком к выходу. Цзян, стоявший у нее на пути, после секундного колебания уступил дорогу.

Я вздохнул.

– Ловко сработано, Хэнд. Она для нас самое близкое подобие гида-аборигена по этому… – я обвел рукой окружающее пространство, – …месту, а ты ее бесишь. Ты такому научился, пока готовил свою докторскую по инвестициям в условиях военного конфликта? Действовать на нервы эксперту при каждой удобной возможности?

– Нет, – сказал он ровным голосом. – Но я научился не терять времени.

– Ну ясно, – я последовал за Таней и нагнал ее в самом начале выходящего из зала коридора. – Эй, погоди. Вардани. Вардани, остынь, а. Ну засранец он, чего тут поделаешь?

– Торгаш сраный.

– Ну да. Это тоже. Но он причина, по которой мы вообще здесь находимся. Не стоит недооценивать энергию меркантильности.

– Это ты мне философию экономики собрался втирать?

– Я… – я остановился. – Послушай.

– Нет, с меня хватит этого…

– Нет, послушай, – я поднял руку и указал вперед. – Там. Слышишь?

– Ничего я не… – она не договорила, звук долетел и до ее ушей.

К тому моменту нейрохимия «Клина Карреры» усилила его, не оставив места для сомнений.

Откуда-то издалека доносилось пение.

* * *

Пройдя еще два зала, мы обнаружили их. Целый бонсай-лес поющих ветвей, покрывавший пол и низ стены коридора в месте, где он соединялся с большим пузырем. Ветви, похоже, проросли сквозь перекрытия в месте стыка, хотя никаких разломов или трещин я не заметил. Создавалось впечатление, что материал корпуса сомкнулся вокруг них, как рубец. Ближайшая машина держалась поодаль, соблюдая почтительную десятиметровую дистанцию.

Звук, который издавали поющие ветви, напоминал пение скрипки, но только смычок скользил по струнам jxtym медленно, и уловить мотив мне так и не удалось. Звук едва превышал порог слышимости, но каждый раз, когда он становился громче, я чувствовал, как у меня начинает сосать под ложечкой.

– Воздух, – тихо произнесла Вардани.

Она опустилась на корточки перед поющими ветвями.

После нашей пробежки по овальным коридорам и круглым залам дыхание у нее сбилось, зато глаза сияли:

– Наверное, конвекционный поток с других уровней. Ветви поют только при поверхностном контакте.

Я постарался справиться с невольным ознобом.

– Как ты полагаешь, сколько им лет?

– Кто знает? – она поднялась. – Если бы мы находились в гравитационном поле планеты, я бы дала им пару тысяч лет максимум. Но мы не в гравитационном поле планеты.

Отступив на шаг, она покачала головой и прижала пальцы к губам, словно заграждая путь слишком поспешному предположению. Я ждал. Наконец рука оторвалась от лица и описала неуверенную дугу:

– Посмотри на паттерн переплетения. Они обычно не… Обычно они растут иначе. Без такого искривления.

Я посмотрел туда, куда указывал ее палец. Самая высокая из ветвей, разбросавшая во все стороны каменные тощие конечности, была мне по грудь. Мешанина красновато-коричневых отростков казалась роскошнее и запутаннее, чем у ветви на Земле. Высокое растение стояло в окружении товарок помельче, которые переплетались похожим образом, только вот…

В этот момент к нам присоединились остальные во главе с Депре и Хэндом.

– Что вы, к чертям… О!

От воздушных потоков, вызванных движением тел в зале, тихое пение ветвей стало чуть заметно громче. У меня внезапно пересохло в горле.

– Просто смотрю вот на них, если это не вызывает у вас возражений, Хэнд.

– Госпожа Вардани…

Я бросил на Хэнда предупреждающий взгляд.

Депре встал рядом с археологом:

– Они опасны?

– Не знаю. В обычных условиях нет, но…

Мысль, которая шевелилась на задворках моего сознания, наконец вдруг оформилась:

– Они растут навстречу друг другу. Посмотрите на ветки тех, что помельче. Они тянутся вверх и расходятся вширь. У высоких они торчат во все стороны.

– Это предполагает определенный уровень коммуникации. Интегрированную систему внутренних связей, – Сунь обошла группу поющих ветвей, сверяясь с датчиком на руке. – Хотя, хм-м…

– Никакой радиации обнаружить не удастся, – голос Вардани стал почти мечтательным. – Они впитывают ее как губки. Полное поглощение всего, за исключением красной части светового спектра. В соответствии с их минеральным составом их поверхность вообще-то не должна быть красной. Она должна отражать весь видимый свет.

– Но не отражает, – сказал Хэнд таким тоном, будто собирался арестовать ветви за нарушение закона. – Почему, госпожа Вардани?

– Если бы у меня был ответ на этот вопрос, я была бы сейчас президентом Гильдии. Мы знаем о поющих ветвях меньше, чем о всех прочих аспектах марсианской биосферы. Вообще говоря, мы даже не знаем, можно ли их отнести к биосфере.

– Они же растут, не правда ли?

Вардани усмехнулась:

– Кристаллы тоже растут. Это не делает их живыми.

– Не знаю, как вам, – произнесла Амели Вонгсават, которая ходила вокруг ветвей, не спеша опустить «санджет». – Но мне кажется, что это смахивает на инфестацию.

– Или на искусство, – пробормотал Депре. – Поди разбери.

Вонгсават покачала головой:

– Это корабль, Люк. На корабле не выставляют объекты коридорного искусства в местах, где о них будешь спотыкаться каждый раз, когда проходишь мимо. Посмотри на них. Они же тут повсюду.

– А если уметь летать?

– Все равно будут мешать.

– Искусство столкновений, – предположил Шнайдер, хмыкнув.

– Так все, достаточно, – Хэнд помахал руками, отгоняя от ветвей новоявленных зрителей. Красные каменные ветви тихо отозвались на его движение, когда их коснулись воздушные потоки. Запах усилился.

– У нас нет на…

– …это времени, – пробубнила Вардани. – Мы должны найти безопасное место для передачи сигнала.

Шнайдер гоготнул. Я сдержал усмешку, стараясь не смотреть в сторону Депре. Похоже, Хэнд начинал терять контроль над группой, а я не хотел, чтобы мандрейковец сейчас сорвался. Я все еще не знал, чего можно ждать, если у него не выдержат нервы.

– Сунь, – голос Хэнда звучал достаточно ровно. – Проверьте верхние помещения.

Специалистка по системам кивнула и включила гравитатор. Двигатели взвыли, затем, когда подошвы ботинок Сунь оторвались от пола, басовито загудели. Цзян и Депре с поднятыми «санджетами» обеспечивали прикрытие.

– Здесь тупик, – крикнула Сунь из первого прохода.

Я услышал, как изменился звук, и вновь посмотрел на поющие ветви. На меня смотрела только Вардани, и только она увидела, как изменилось выражение моего лица. Незаметно для Хэнда она приоткрыла рот в немом вопросе. Я кивнул на ветви и приложил к уху руку.

Слушай.

Вардани придвинулась ближе, покачала головой.

Прошипела:

– Это невоз…

Но это было возможно.

Тихий скрипичный звук модулировался, реагируя на ровное фоновое гудение гравдвигателей. Или на само гравиполе. Менялся и становился еле заметно громче. Словно пробуждаясь.

Глава тридцать вторая

Место для передачи сигнала мы нашли спустя час и четыре гнезда поющих ветвей. К тому времени мы уже начали двигаться обратно к причальному доку, ориентируясь по карте, которую набросали сканеры «Нухановича». Марсианская архитектура понравилась картографическому софту не больше, чем мне, что было ясно по длинным паузам, возникавшим каждый раз, когда Сунь загружала новую порцию данных. Но после двух часов блужданий по кораблю и кое-каких удачных решений со стороны специалистки по системам программа начала выдвигать собственные предположения о том, в каком направлении нам стоит продолжать поиски. Предположения эти – что, наверное, неудивительно – оказались абсолютно правильны.

Выбравшись из закручивающейся спиралью трубы, наклон которой был слишком крут с точки зрения человеческих представлений об удобстве, мы с Сунь оказались на краю пятидесятиметровой платформы, открытой со всех сторон. Над головами раскинулось кристально-ясное звездное небо. Нас окружала абсолютная пустота, если не считать сухого скелета некой конструкции в центре, показавшейся мне похожей на миллспортский портовый кран. Впечатление открытого пространства было так велико, что я рефлекторно задержал дыхание. Легкие, еще саднящие после крутого подъема, слабо трепыхались в груди.

Я преодолел рефлекс.

– Это силовое поле? – спросил я Сунь, тяжело дыша.

– Нет, – сдвинув брови, она сверилась с прибором на руке. – Прозрачный композит, примерно метр толщиной. Весьма впечатляюще. Никакого искажения. Полный визуальный контроль. Смотри, вон наш портал.

Портал выделялся на фоне звездного неба – странно продолговатый спутник, медленно плывущее в темноте пятно серо-голубого света.

– Мы, наверное, в башне управления стыковкой, – решила Сунь, похлопав себя по руке и медленно поворачиваясь. – Ну что я говорила? «Умная» система «Нуханович». Лучше не быва…

Сунь осеклась. Взглянув на нее, я увидел, как расширились ее глаза, устремленные куда-то вперед. Я посмотрел туда же и увидел марсиан.

– Наверное, стоит позвать остальных, – сдержанно произнес я.

Широко раскрыв крылья, они зависли над платформой, как призраки замученных до смерти орлов, запутавшихся в некоем подобии стропов, которые зловеще раскачивались в воздушных потоках. Их было всего двое: один находился практически вровень с верхушкой центральной конструкции, второй – чуть выше человеческой головы. Осторожно приблизившись, я увидел, что стропы были металлическими, увешанными приспособлениями, назначение которых представляло для меня не меньшую загадку, чем функция машин в залах-пузырях.

Я прошел мимо еще одной группки поющих ветвей, большая часть которых была мне лишь по колено. Едва удостоил их взгляда. Сунь за моей спиной, нагнувшись к спиралевидной трубе, громко позвала остальных. Ее крик, казалось, что-то потревожил в воздухе. Вокруг купола зазвенели отголоски эха. Я подошел к марсианину, висевшему ниже, и остановился.

Разумеется, я видел их раньше. Все видели. Их образы сопровождают нас с пеленок. Марсиане. Они заменили собой мифологических существ нашего собственного местечкового, террацентричного наследия: богов и демонов, вокруг которых когда-то строились наши легенды.

«Невозможно переоценить, – писал Гретцки в пору, когда у него, судя по всему, еще был порох в пороховницах, – тот удар, который это открытие походя нанесло представлениям о месте человечества во Вселенной и убежденности, что Вселенная в каком-то смысле принадлежит нам».

* * *

Вот как изложила это Вардани одним прекрасным вечером на балконе склада Роспиноджи:

«Брэдбери, 2089 год по доколониальному летоисчислению. Герои античности развенчаны и низведены до статуса обычных невежественных задир – которыми они, по всей вероятности, всегда и были, – после того как первые декодированные марсианские системы данных известили мир о существовании цивилизации звездных странников, возраст которой как минимум равен возрасту человечества в целом. Тысячелетние знания Египта и Китая начинают казаться детским лепетом. Мудрость веков мгновенно оборачивается обычной болтовней обкуренных подзаборных пьянчужек. Лао-цзы, Конфуций, Иисус Христос, Магомет – да что эти ребята знали? Гуру местечкового розлива, ни разу не покидавшие планеты. Где были они в то время, когда марсиане бороздили межзвездные пространства?

Разумеется – Вардани еле заметно и неприятно усмехается, – ни одна из основных религий не собиралась сдаваться без боя. Обычные стратегии. Инкорпорировать марсиан в общий порядок вещей, подкорректировать священные тексты или сочинить новые, поменять интерпретации. Потерпев неудачу во всем этом из-за нехватки серого вещества, попросту начать отрицать факты, объявив все происками злых сил и разнося в пух и прах несогласных. Должно сработать.

Но не сработало.

Какое-то время казалось, что все складывается как надо. Нарастающая истерия вылилась в акты сектантской агрессии, и молодые кафедры ксенологии в университетах то и дело страдали от поджогов. Именитые археологи передвигались под охраной вооруженного эскорта, а в университетских городках постоянно вспыхивали стычки между фундаменталистами и полицией. Интересное время для студенчества…

В результате волнений начали формироваться новые верования. В общем они не сильно отличались от старых во всех отношениях, включая догматичность. Но в их глубине или, возможно, наоборот, на самой поверхности быстро восходили ростки внерелигиозного убеждения в существовании чего-то, что не укладывалось в понятие „бог“.

Возможно, дело было в крыльях. Этот культурный архетип укоренился так глубоко – ангелы, демоны, Икар и бесчисленные ему подобные идиоты, сигающие с башен и утесов до тех пор, пока мы наконец не научились делать это как надо, – что человечество не могло с ним расстаться.

Возможно, дело было в том, что на кону стояло слишком много. Астронавигационные карты обещали новые миры, куда мы могли просто взять и отправиться, уверенные, что планеты земного типа находятся там, где указано, именно потому, что там так указано.

Как ни назови, это была именно вера. Не знание. Гильдия в ту пору не была так уж убеждена в правильности своего перевода, а для того чтобы отправить в глубины космоса сотни тысяч оцифрованных сознаний и клонированных эмбрионов, необходимо нечто существенно более весомое, чем просто теория.

Это была вера в практическую ценность Нового Знания. На место террацентричной привычки рассчитывать на мощь человеческой науки и ее способность когда-нибудь Решить Все Проблемы пришло спокойное желание положиться на всеобъемлющее величие Марсианского Знания, которое, словно добрый отец, возьмет с собой в море и даст постоять у штурвала. Мы улетали с Земли не как повзрослевшие дети, покидающие родительский дом, а как малолетние несмышленыши, доверчиво ухватившись пухлой ручонкой за коготь марсианской цивилизации. Предприятие внушало абсолютно иррациональное чувство безопасности, тепла и комфорта. Это чувство сделало для переселения не меньше, чем столь превозносимая Хэндом экономическая либерализация.

Три четверти миллиона смертей на Адорасьон всё изменили. Еще несколько геополитических просчетов привели к усилению Протектората. Из-за них на Земле снова набрали силу старые системы верований как политических, так и духовных, тома незыблемых данностей, на которые можно опереться. Мы вели себя безрассудно, и за это придется заплатить. Во имя стабильности и безопасности нам теперь необходима твердая рука.

От недолгого всплеска энтузиазма в отношении всего марсианского теперь мало что осталось. Минуло несколько столетий со времен Вычинского и его команды первопроходцев, которых изгнали из университетов и лишили финансирования, а некоторых и вовсе убили. Гильдия затаилась, ревниво оберегая ту толику интеллектуальной свободы, которую ей отпустил Протекторат. Вместо хоть какого-то понимания марсиан, у нас есть лишь два слоя представлений, практически не соотносящихся друг с другом. На одной стороне – хрестоматийно-сухие тексты и изображения в тех объемах, которые Протекторат счел приемлемыми для людей. Каждый ребенок прилежно изучает их внешний облик, строение крыльев и скелета, динамику полета, скучные детали ритуалов спаривания и заботы о потомстве, виртуальную реконструкцию их оперения и цвета, созданную на базе тех немногих визуальных материалов, к которым мы получили доступ или создали на основании догадок Гильдии. Эмблематические изображения гнездовий, предположительная одежда. Яркие, легко усвояемые детали. Не слишком много социологии. Слишком непонятно, слишком неопределенно, слишком непоследовательно – и кроме того, ну разве хочется кому-то вообще всем этим заморачиваться?..»

– Мы отбросили знания, – сказала она, слегка ежась от холода. – Сознательно предпочли невежество перед лицом того, что можно понять, лишь приложив усилия.

«А другой полюс вобрал в себя эзотерику. Причудливые религиозные культы, легенды, слухи с раскопок. Здесь марсиане сохраняют свою прежнюю значимость – здесь о них можно говорить с придыханием. Здесь их можно называть так, как их когда-то назвал Вычинский: „Новые Древние, открывающие нам истинное значение этого слова. Таинственно исчезнувшие крылатые благодетели, что слетели вниз и кончиком крыла провели по затылку человеческой цивилизации, напомнив нам о том, что шесть или семь тысячелетий обрывочно записанной истории здесь древностью не считаются“».

* * *

Этот марсианин был мертв.

Мертв уже давно, по крайней мере, это было очевидно. Тело мумифицировалось, крылья истончились до пергамента, от усохшей головы остался один длинный, узкий череп с полураскрытым клювом. Раскосые глаза, наполовину спрятанные за мембраной век, почернели. Под кожей ниже клюва было заметно какое-то уплотнение – вероятно, горловая железа. Как и крылья, она была тонкой и полупрозрачной, как бумага.

Угловатые конечности были вытянуты вперед, тонкие когти лежали на приборах. Я почувствовал невольное восхищение. Это существо, чем бы оно ни было при жизни, встретило смерть за пультом управления.

– Не трогай, – прикрикнула на меня сзади Вардани, и я осознал, что тянусь к нижнему краю рамы, к которой крепились стропы.

– Прости.

– Прощения будешь потом просить сам у себя, если его кожа лопнет. В подкожных слоях жира у них вырабатывается кислотный секрет, и после их смерти процесс выходит из-под контроля.

При жизни баланс поддерживается, как мы полагаем, посредством окисления пищи, но кислота настолько сильная, что при достаточном объеме водяного пара может растворить большую часть трупа, – Таня шла вокруг рамы с профессиональной осторожностью члена Гильдии; ее лицо было предельно сосредоточенным, глаза ни на миг не отрывались от крылатой мумии. – Когда они умирают подобным образом, кислота разъедает жир и высыхает, превращаясь в порошок, который может причинить немало вреда, если попадет в носоглотку или глаза.

– Понял, – я сделал пару шагов назад. – Спасибо, что предупредила заранее.

Она передернула плечами:

– Я не ожидала их здесь обнаружить.

– К кораблю обычно прилагается экипаж.

– Ну да, Ковач, а к городам – население. Однако за четыре с лишним века археологических работ на трех десятках планет нам удалось обнаружить всего только пару сотен сохранившихся трупов марсиан.

– Что неудивительно, с таким-то дерьмищем в организме, – сказал подошедший Шнайдер, глазея на тело марсианина с другой стороны рамы. – А что с ними произойдет, если им придется какое-то время поголодать?

Вардани бросила на него раздраженный взгляд:

– Неизвестно. Вероятно, начнется процесс дезинтеграции.

– Больно, наверное, – сказал я.

– Да уж, наверное, – она явно не хотела разговаривать ни с кем из нас, зрелище поглощало ее целиком.

Шнайдер не воспринял намека. А может быть, за звуком голосов он хотел укрыться от мертвой тишины и устремленных на нас сверху взглядов крылатых существ.

– И как такое только получиться могло? В смысле, – он гоготнул, – это как-то не больно смахивает на естественный отбор. Организм, который сам себя убивает, когда проголодается.

Я посмотрел на иссохший труп с распростертыми крыльями и снова почувствовал уважение к погибшим на посту марсианам. В сознании вызревало нечто неопределенное, какая-то мысль, которую чувства посланника расценили как проблеск интуиции, готовой перерасти в знание.

– Да нет, это отбор, – слова появились сами собой. – Мощный стимул развития. Благодаря которому круче этих сукиных сынов в небе никого не осталось.

Мне показалось, что по лицу Тани Вардани проскользнула тень улыбки:

– Тебе пора издаваться, Ковач. При такой-то глубине интеллектуального прозрения.

Шнайдер ухмыльнулся.

– На самом деле, – в голосе археолога, разглядывающей мумифицированного марсианина, послышались лекторские интонации, – в настоящее время эволюционным обоснованием этого механизма принято считать поддержание гигиены в плотнонаселенных гнездовьях. Васвик и Лай, пара лет назад. До этого Гильдия считала его способом борьбы с кожными паразитами и инфекцией. Васвик и Лай не стали оспаривать эту точку зрения, они просто хотели пробиться повыше. Ну и, конечно, есть еще и всеобъемлющая концепция «крутейших в небе сукиных детей», которой придерживаются некоторые члены Гильдии, хотя их формулировки и уступают в элегантности твоим, Ковач.

Я отвесил поклон.

– Как думаешь, сможем ее оттуда снять? – поинтересовалась вслух Вардани, отступая, чтобы получше осмотреть кабели, на которых была подвешена рама.

– Ее?

– Угу. Это охранница гнездовья. Видишь шпору на крыле? Вот этот костяной выступ на задней стенке черепа? Воинская каста. А они, насколько нам известно, все были женского пола, – археолог снова окинула взглядом кабели. – Как считаешь, сможем мы с этим агрегатом управиться?

– Да почему бы нет, – я заговорил громче, обращаясь к стоявшим на другом конце платформы. – Цзян, рядом с тобой нет ничего смахивающего на лебедку?

Цзян посмотрел вверх и покачал головой.

– А рядом с тобой, Люк?

– Кстати, о сукиных детях, – пробормотал Шнайдер.

К нашей группе, сгрудившейся вокруг крылатого трупа, приближался Матиас Хэнд.

– Госпожа Вардани, я надеюсь, в отношении этой особи вы планировали ограничиться исключительно осмотром.

– Вообще говоря, – ответила археолог, – мы ищем способ ее снять. Вы имеете что-то против?

– Да, госпожа Вардани, имею. Этот корабль и все, что на нем находится, является собственностью «Мандрейк корпорейшн».

– До тех пор пока не запищал буй, не является. Так, во всяком случае, вы утверждали, чтобы затащить нас сюда.

Хэнд натянуто улыбнулся:

– Не стоит раздувать проблему на ровном месте, госпожа Вардани. Вам достаточно хорошо заплатили.

– Ах, заплатили. Заплатили мне, значит, – Вардани уставилась на него. – А не пошел бы ты в жопу, Хэнд.

Вспыхнув от гнева, она отошла к краю платформы и остановилась, глядя прямо перед собой.

Я смерил менеджера взглядом:

– Хэнд, да что с тобой такое? Я же тебе вроде говорил, полегче с ней. Архитектура на тебя так действует, что ли?

Оставив его рядом с трупом, я подошел к Вардани. Она стояла, обхватив себя руками и опустив голову.

– Прыгать вниз собралась?

Она сердито фыркнула:

– Вот ведь говна кусок. Он бы и на райские врата налепил корпоративную голометку, если бы их нашел.

– Не уверен. К вере у него довольно трепетное отношение.

– Да ну? Что-то вера совсем не мешает его коммерческой деятельности.

– Ну, это же организованная религия.

Она снова фыркнула, но на этот раз и от смеха, и тело ее слегка расслабилось.

– Не знаю, чего я так разошлась. Я все равно не могу исследовать останки – у меня и инструментов-то с собой нет. Пусть себе висит, где висит. Кого все это вообще колышет?

Я с улыбкой положил руку ей на плечо.

– Тебя, – произнес я мягко.

* * *

Купол над нашими головами был прозрачным как для радиосигналов, так и для видимого спектра. Сунь прогнала базовые тесты на тех приборах, что у нее были при себе, после чего мы все отправились обратно к «Нагини», откуда вернулись с буем и тремя ящиками инструментов, которые могли пригодиться Сунь. В каждом зале мы помечали маршрут янтарными «улитками» и, к вящему огорчению Тани Вардани, иллюминиевой краской.

– Она смывается, – голосом, исполненным равнодушия, заверила ее Сунь.

Даже при помощи двух гравподъемников буксировка буя оказалась делом долгим, сложным и к тому же предельно раздражающим из-за пузырьково-хаотической структуры корабля. После того как мы сгрузили оборудование на краю платформы, на почтительном расстоянии от мумифицированных останков прежних обитателей, я почувствовал себя совершенно разбитым. Лекарства уже ничего не могли поделать с разрушительным воздействием радиации, бушующим в клетках.

Прислонившись к центральной конструкции подальше от трупа, я уставился на небо, давая телу возможность хоть как-то стабилизировать пульс и унять подступающую тошноту. Открытый портал подмигнул мне, выплывая из-за горизонта. Мой взгляд притягивал ближайший марсианин справа. Я повернул голову и посмотрел в полуприкрытые глаза. Поднес палец к виску, отдавая салют:

– Ага. Скоро присоединюсь.

– Что?

Повернув голову, я увидел стоявшего в паре метров Люка Депре. В своей радиорезистентной маорийской оболочке он, похоже, не испытывал никакого особенного дискомфорта.

– Ничего. Общаюсь.

– Понятно, – по выражению его лица было очевидно, что ему непонятно. – Я тут подумал. Не хочешь пойти осмотреться?

Я покачал головой:

– Может, попозже. Но тебя не задерживаю.

Он нахмурился, но оставил меня в покое. Я увидел, как он удаляется в компании Амели Вонгсават. Остальные члены команды разбились по группкам и вели негромкие разговоры. Мне показалось, что кластер поющих ветвей звучит тихим контрапунктом к их беседам, но не нашел в себе сил задействовать нейрохимию, чтобы в этом убедиться. Казалось, от звездного неба исходит ощущение безмерной усталости. Платформа медленно уплывала из-под ног. Я закрыл глаза, погружаясь даже не в сон, а в какое-то состояние, обладавшее всеми его недостатками.

Ковач…

Сраный Могильер.

Скучаешь по своей расчлененной лаймонке?

Только не…

Хотел бы, чтобы она оказалась тут целехонькая? Или предпочел бы, чтобы о тебя терлись ее отдельные куски?

Мои губы дернулись там, где их коснулась, пролетая мимо, нога Крукшенк, оторванная кабелем нанобов.

Соблазнительно, м-м? Сегментированная гурия в твоем распоряжении. Одну ручку сюда, другую туда. Пригоршни сочной плоти. Нарезочка, так сказать, под потребительский запрос. Мякенькое, доступненькое мясцо, Ковач. Податливое. Можно запустить в него ручонки. Сформовать под себя.

Могильер, у меня кончается терпение…

И никакой обременительной свободы воли. Отбрось ненужные части. Части, сочащиеся выделениями, части, которые думают о чем-то помимо чувственного удовольствия. Жизнь после смерти богата удовольствиями…

Оставь меня на хер в покое, Могильер.

С чего бы? Покой холоден, покой – это ледяная бездна, глубже, чем та, в которую ты заглядывал у «Мивцемди». Зачем же я оставлю там моего закадычного дружка. Отправившего мне столько душ…

Ну все. Держись, сука…

Я резко очнулся, весь в испарине. Таня Вардани сидела на корточках неподалеку, поглядывая на меня. За ее спиной неподвижно парил марсианин, слепо озирая пространство под собой, словно один из ангелов собора Андрича в Ньюпесте.

– Ты как, Ковач?

Я прижал пальцы к глазам так сильно, что поморщился от боли.

– Не так, наверное, плохо для покойника. А ты чего не исследуешь местность?

– Дерьмово себя чувствую. Может, попозже.

Я выпрямился и сел ровнее. На противоположном конце платформы методично трудилась Сунь, ковыряясь в электронных внутренностях буя. Цзян и Сутьяди стояли рядом с ней, негромко переговариваясь.

Я кашлянул:

– У нас довольно ограниченный объем этого «подольше». Думаю, Сунь управится быстрее чем за десять часов. А где Шнайдер?

– Ушел с Хэндом. А ты сам чего не осматриваешь Коралловый замок?

Я улыбнулся:

– Ты же ни разу в жизни не видела Коралловый замок, Таня. Чего ты такое болтаешь?

Она села рядом, подняв лицо к звездам.

– Практикуюсь в харланском арго. Что, проблемы?

– Хреновы туристы.

Она рассмеялась. Я наслаждался звуком ее смеха, пока он не затих, после чего мы просто сидели в молчании, которое нарушало только позвякивание инструментов Сунь.

– Красивое небо, – произнесла наконец Вардани.

– Угу. Можно археологический вопрос?

– Задавай.

– Куда они ушли?

– Марсиане?

– Ага.

– Ну, космос большой. Кто…

– Нет, эти марсиане. Экипаж корабля. С какой стати бросать такую громадину? На ее постройку даже у них, наверное, ушел планетарный бюджет. Она, насколько мы можем судить, в рабочем состоянии. Поддерживается температура и атмосфера, функционирует причальный док. Почему они ее тут оставили?

– Кто знает? Возможно, торопились.

– Ой, да ладно те…

– Нет, я серьезно. Либо им пришлось срочно покинуть этот участок космоса, либо их кто-то уничтожил, либо они уничтожили друг друга. Они же бросили кучу вещей. Целые города вещей.

– Ну да. Город, Таня, с собой не унесешь. Естественно, его приходится оставлять. Но это ж гребаный звездолет. Что могло их вынудить его оставить?

– Оставили же они орбитальники вокруг Харлана.

– Орбитальники автоматизированы.

– Ну и? Здешние системы обслуживания тоже.

– Да, но устройство звездолета подразумевает наличие экипажа. Не надо быть археологом, чтобы это понять.

– Ковач, шел бы на «Нагини» и лег спать. Исследованием местности мы оба заниматься не в силах, а от твоих вопросов у меня голова болит.

– Думаю, причина скорее в радиации.

– Нет, я…

Наушник висевшей на моей груди гарнитуры ожил. Какое-то время я буравил его непонимающим взглядом, после чего наконец вдел в ухо.

– …просто ле… тут, – послышался возбужденный голос Вонгсават, обильно перемежаемый статическими помехами, – что бы ни… …чиной… непохоже, чт… умер от голо…

– Вонгсават, это Ковач. Погоди секунду. Давай помедленней и сначала.

– Я говорю, – произнесла пилот, тщательно артикулируя слова. – Чт… нашли… …ще одно тело. Чело… тело. Частичн… поврежд… причального до… …ции. И, похоже, чт… умер не сво… …мертью.

– Понял, выдвигаемся, – я с трудом поднялся, заставляя себя говорить медленно, чтобы у Вонгсават был хоть какой-то шанс разобрать мои слова сквозь помехи. – Повторяю. Скоро будем на месте. Соблюдайте осторожность, поглядывайте по сторонам и оставайтесь на месте. И на любой шорох открывайте огонь.

– Что? – спросила Вардани.

– Проблема.

Я окинул взглядом платформу, и неожиданно в памяти снова всплыли слова Сутьяди:

«Нам здесь не место».

Сверху на нас смотрел пустым взглядом марсианин. Далекий, как ангел, и, как любой ангел, ничем не способный помочь.

Глава тридцать третья

Он лежал в одном из овальных туннелей еще где-то с километр в глубь корабля в вакуумном костюме, сохранился почти целиком… В голубом свете, исходящем от стен, было видно, что лицо под лицевой пластиной совсем ссохлось, но, похоже, не разложилось.

Я опустился на колени рядом с трупом:

– Не так плохо выглядит, учитывая обстоятельства.

– Стерильный воздух, – сказал Депре.

Он стоял с «санджетом» наготове, непрерывно осматривая пространство над нашими головами. В десяти метрах у входа в соседний зал-пузырь расхаживала взад и вперед Амели Вонгсават. По ее виду было понятно, что с оружием в руках она чувствует себя не так уверенно, как Депре.

– И антибактериальная защита, если это хоть сколько-нибудь приличный скафандр. Интересно. Баллон на треть полон. Не знаю, от чего этот человек умер, но явно не от удушья.

– В скафандре есть повреждения?

– Если и есть, я их не могу найти, – я опустился на пятки. – Бессмыслица какая-то. Здешний воздух пригоден для дыхания. Зачем мог понадобиться скафандр?

Депре пожал плечами:

– А зачем тем, что снаружи, понадобилось умирать в скафандрах за пределами нормальной атмосферы? Тут все одна сплошная бессмыслица. Я устал ломать голову.

– Наблюдаю движение, – бросила Амели Вонгсават.

Взяв в правую руку пистолет, я подошел к ней. Нижняя кромка входного отверстия отстояла от пола где-то на метр, раздвигалась в стороны и вверх, точно широкая улыбка, после чего постепенно снова начинала сужаться, заканчиваясь наконец аккуратной круглой макушкой. С каждой стороны метра два пространства, где можно укрыться, не считая нижней кромки, за которой тоже мог кто-то сидеть. Мечта снайпера.

Депре с поднятым «санджетом» встал слева. Я присел на корточки рядом с Вонгсават.

– Похоже, что-то упало, – пробормотала пилот. – Не в этом зале, а, возможно, в соседнем.

– Ясно.

Холодок нейрохимии пронизал тело, убыстряя пульс. Отрадно, что, невзирая на весь разрушительный эффект радиации, системы все еще работали. После долгой погони за призраками, битв с безликой колонией нанобов, тенями умерших – людей и не только – перспектива реальной схватки представлялась почти заманчивой.

Да даже без всякого «почти». От мысли об убийстве я испытывал приятную щекотку внизу живота.

Оторвав руку от ствола «санджета», Депре сделал знак.

Слушай.

На этот раз я тоже услышал – из соседнего зала донеслось тихое шарканье. Я достал второй интерфейсник и укрылся за нижней кромкой. Подготовка посланника выжала последнее напряжение из мускулов и перевела его в сжатые пружиной рефлексы, скрытые под внешним спокойствием.

В соседнем зале шевельнулась чья-то бледная тень. Задержав дыхание, я навел на нее прицел.

Поехали.

– Амели, ты тут?

Голос Шнайдера.

Мы с Вонгсават в унисон выдохнули. Она поднялась.

– Шнайдер? Ты чего творишь? Я ж практически тебя пристрелила.

– Ну ни хера себе дружеский прием, – в проеме входа предстал Шнайдер с небрежно закинутым за плечо «санджетом». – Мы тут спешим на помощь, а вы в знак признательности нам мозги собираетесь размазать по стенке.

– Еще один археолог? – вслед за Шнайдером в зал вошел Хэнд. В правом кулаке он сжимал казавшийся неуместным бластер. Я осознал, что впервые за все время вижу Хэнда с оружием в руках. Ему не шло. Выбивалось из стиля. Выглядело неподобающим, как трещина на фасаде, резало глаз, как резали бы глаз кадры настоящего сражения в вербовочном ролике Лапине. Хэнд был не тем человеком, который берется за оружие. Или, по крайней мере, не за такое прямолинейное и кондовое оружие, как протонный бластер.

Плюс парализатор в кармане.

Включившая только что боевой режим подготовка продолжала посылать тревожные сигналы.

– Проходи, сам увидишь, – предложил я, не выказывая своего беспокойства.

Новоприбывшие преодолели разделявшее нас открытое пространство с небрежной беспечностью, оскорбившей мои боевые инстинкты. Опершись о нижний край входного отверстия, Хэнд уставился на труп. Я неожиданно заметил, какое бледное и болезненное лицо у менеджера. Он облокотился на кромку так, будто не был уверен, что сможет долго простоять без дополнительной опоры. В углу рта появился нервный тик, которого не было, когда мы приземлились в причальном доке. Стоявший рядом Шнайдер по контрасту казался просто пышущим здоровьем.

Я тут же загасил вспыхнувшую искру сочувствия. Добро пожаловать в наши ряды, Хэнд. Добро пожаловать на подвальный уровень Санкции IV.

– Он в скафандре, – сказал Хэнд.

– Тонко подмечено.

– Отчего он умер?

– Мы не знаем, – по мне прокатилась новая волна усталости. – И, честно говоря, я не в настроении проводить вскрытие. Давайте-ка дочиним буй и свалим отсюда на хрен.

Хэнд как-то странно на меня посмотрел:

– Надо его взять с собой.

– Ну, тогда можешь мне в этом помочь, – я подошел к трупу и взялся за его ногу. – Берись за другую.

– Собираешься его волочь?

– Мы собираемся, Хэнд. Мы его собираемся волочь. Не думаю, что он станет возражать.

* * *

Потребовался час, чтобы протащить труп сквозь все извилистые коридоры и круглые залы марсианского корабля. В основном время ушло на поиск наших «улиток» и иллюминиевых стрелок, но радиационное отравление тоже внесло свою лепту. Нас с Хэндом то и дело одолевал приступ рвоты, и волочить труп приходилось Шнайдеру с Депре. Смерть нагоняла последних жертв заубервильского взрыва. Мне показалось, что когда мы со своей громоздкой ношей ввалились в проход, примыкавший к причальной станции, даже у Депре в его радиорезистентной маорийской оболочке был больной вид. Всмотревшись в лицо Вонгсават, освещенное голубоватым светом, я увидел, что и ее кожа приобрела нездоровый серый оттенок, а под глазами проступили синяки.

Видишь? – прошептало нечто, что могло быть Могильером.

Меня не покидало сильное тошнотворное ощущение чьего-то присутствия – словно кто-то наблюдал за нами из-под самых сводов этого гигантского архитектурного сооружения, паря в высоте на пергаментно-тонких крыльях.

Когда мы закончили и все вышли, я остался стоять у контейнера для трупов, глядя вниз, в антисептическое фиолетовое сияние. Беспорядочно лежащие фигуры в вакуумных костюмах походили на крэшболистов в тяжелой защитной экипировке, образовавших кучу-малу после выключения невесомости в конце матча. Мешочков с останками Крукшенк, Хансена и Дхасанапонгсакула практически не было видно под телами.

Смерть…

Пока еще жив…

Подготовка продолжала посылать сигналы. Какой-то вопрос еще оставался неотвеченным, требовал разрешения.

«Земля – Это Для Покойников». Сверкающая иллюминиевая татуировка Шнайдера мерцала у меня перед глазами, точно маяк. Его лицо, до неузнаваемости искаженное болью.

Покойников?

– Ковач? – в дверном проеме за моей спиной возник Депре. – Хэнд хочет, чтобы мы вернулись на платформу. Еду берем с собой. Идешь?

– Иди, я догоню.

Он кивнул и исчез из виду. Послышались голоса, но я постарался от них абстрагироваться.

Смерть?

Земля…

Кружащиеся огоньки, словно спираль инфокатушки…

Портал…

Вид на портал из кабины пилота «Нагини»…

Кабина пилота…

Я раздраженно помотал головой. Интуиция посланника и в лучшие времена ненадежный инструмент, и прибегать к ней, когда стремительно идешь ко дну под грузом радиационного отравления, – не самая плодотворная идея.

Пока еще жив…

Я сдался и, оставив попытки нащупать нить, погрузился в мутный поток образов в надежде, что он куда-нибудь меня да вынесет.

Зовущий фиолетовый свет контейнера…

Отработанные оболочки внутри…

Могильер…

* * *

К тому времени, как я появился на платформе, обед уже почти закончился. Вокруг разобранного буя на надувных лежаках сидела вся наша группа, без особенного энтузиазма ковыряясь в пайковых лотках с недоеденными остатками под надзором мумифицированных марсиан. Я мог их понять – я и сам был в таком состоянии, что от одного запаха еды у меня сжало судорогой горло. Я слегка поперхнулся и тут же торопливо вздернул руки, потому что едоки сразу схватились за оружие.

– Эй, это я.

Ворчанье в ответ, оружие убрано. Я двинулся вперед, высматривая свободный лежак. Их было примерно по числу присутствующих. Цзян Цзяньпин и Шнайдер сидели на полу: Цзян – по-турецки на свободном от вещей пространстве, Шнайдер – с видом собственника растянувшись перед лежаком Тани Вардани, от чего у меня дернулся угол рта. Отмахнувшись от предложенного пайка, я примостился на край лежака Вонгсават, осознавая, насколько моя кондиция далека от идеальной.

– Чего так долго? – поинтересовался Депре.

– Думал.

Шнайдер рассмеялся:

– Думать вредно, чувак. Не делай этого. Держи, – он катнул ко мне банку амфетаминовой колы; я остановил ее носком ботинка. – Помнишь, как ты в госпитале сказал: «А вот нехер думать, солдат, – контракт, что ли, свой не читал?»

Фраза вызвала пару вялых улыбок.

Я кивнул:

– Когда он здесь объявится, Ян?

– А?

– Я говорю… – ударом ноги я отправил банку обратно, и рука Шнайдера быстро вытянулась вперед, перехватив ее; очень быстро, – …когда он здесь объявится?

Разговоры оборвались так же резко, как первый и единственный воздушный налет Куэллкрист Фальконер на Миллспорт. Срезанные – словно протонным лучом – громыханием банки и внезапной тишиной, повисшей после того, как банка замерла в руке Шнайдера.

Правой руке. Незанятая левая чуть замешкалась, потянувшись к оружию на доли секунды позже, чем на него нацелился мой «калашников». Увидев пистолет, Шнайдер застыл.

– Не надо, – сказал я. Вонгсават потянулась к карману за парализатором. Прикоснувшись к ее предплечью свободной рукой, я слегка покачал головой. Задействовал внушение посланника:

– В этом нет необходимости, Амели.

Ее рука опустилась. Периферийным зрением я уловил, что остальные пока не намерены вмешиваться. Даже Вардани. Я слегка расслабился.

– Когда он здесь объявится, Ян?

– Ковач, я понятия не имею, что за херню…

– Имеешь-имеешь. Когда он объявится? Или ты предпочитаешь остаться без руки?

– Да кто?

– Сучий Каррера. Когда он сюда пожалует? Последний шанс.

– Я не…

Голос Шнайдера перешел в пронзительный крик, когда пуля из интерфейсника прошила его ладонь, оставив от зажатой банки одни осколки. В воздухе разлетелись брызги крови и амфетаминовой колы, на удивление не отличимые по цвету. Несколько капель приземлились на лицо Тане Вардани, она резко отпрянула.

«Это не соревнование за зрительские симпатии».

– В чем проблема, Ян? – спросил я ласково. – Что, оболочка, которую тебе выделил Каррера, подтормаживает с выбросом эндорфина?

Вардани вскочила. Она так и не вытерла лицо.

– Ковач, он…

– Только не говори, что это та же самая оболочка, Таня. Ты с ним была в койке сейчас и была в койке два года назад. Ты должна знать.

Она покачала головой, словно пребывая в прострации.

– Татуировка… – прошептала она.

– Татуировка новая. Новехонькая и сияющая, как начищенный пятак, что чересчур даже для иллюминия. Он сделал ее заново, а заодно, пользуясь случаем, еще и парочку простеньких пластических операций. Правда же, Ян?

Единственным ответом было исполненное муки мычание. Держа руку на отлете, Шнайдер смотрел на нее так, словно не мог поверить в происходящее. На пол капала кровь.

Я чувствовал только усталость.

– Я так понимаю, ты продался Каррере, чтобы не отправляться на виртуальный допрос, – краем глаза я следил за реакцией окружающих. – Я тебя в общем-то не виню. Ну а если тебе предложили свежую оболочку военного образца с полным пакетом радиационной и химзащиты, с индивидуальным набором модификаций, – понимаю, такие сделки в наши дни на Санкции IV не валяются. А сколько еще «грязных бомб» будет сброшено обеими сторонами, наперед сказать трудно. Угу, я бы на такую сделку пошел.

– У тебя есть какие-то доказательства? – спросил Хэнд.

– Ты хочешь сказать, помимо его свеженького личика? Ты посмотри на него, Хэнд. Он выглядит лучше, чем маорийские оболочки, а ведь они спроектированы специально для таких случаев.

– Доказательством я бы это не назвал, – задумчиво произнес Депре. – Хотя это и странно.

– Он, сука, врет, – скрипя зубами, выдавил из себя Шнайдер. – Если кто здесь и работает на два фронта, так это как раз Ковач. Да он же лейтенант «Клина», черт подери!

– Не испытывай судьбу, Ян.

Шнайдер уставился на меня, подвывая от боли. Мне показалось, что поющие ветви на другом конце платформы начали ему вторить.

– Дайте мне долбаный бинт, – сказал он умоляюще. – Кто-нибудь.

Сунь потянулась к пачке. Я покачал головой.

– Нет. Сначала пусть скажет, сколько у нас времени до того, как из портала выскочит Каррера. Нужно подготовиться.

Депре передернул плечами:

– Раз мы об этом знаем, значит, мы готовы, нет?

– В случае «Клина» не значит.

Вардани молча подошла к Сунь и выхватила медипак из липучего кармана на ее груди:

– Дай сюда. Если никто из вас, говна в униформах, не собирается этого делать, сделаю я.

Она опустилась на колени рядом со Шнайдером и распечатала пачку, рассыпав по полу содержимое в поисках бинта.

– Пачки с зелеными этикетками, – беспомощно сказала Сунь. – Вон те.

– Спасибо, – сквозь зубы ответила Вардани и впервые за долгое время бросила на меня взгляд. – Что, Ковач? И меня сейчас изувечишь?

– Он бы всех нас продал, Таня. Он уже нас продал.

– Ты этого не знаешь.

– Я знаю, что он без всяких документов каким-то образом смог продержаться две недели в госпитале ограниченного доступа. Знаю, что он без пропуска сумел пробраться в офицерскую палату.

Ее лицо исказилось:

– Иди ты на хер, Ковач. На раскопках в Дангреке он выбил для нас девятинедельный муниципальный грант на энергоснабжение от заубервильских властей. Исключительно на одном блефе. Без всяких сраных документов.

Хэнд кашлянул:

– Я бы предположил, что…

И тут вокруг нас вспыхнул свет.

* * *

Он пронизал собой пространство под куполом. Вокруг центральной конструкции его внезапно прорвавшиеся осколки закружились и превратились в прозрачные цветные блоки. В воздухе между блоками рассыпались искры; провода заходили ходуном, словно паруса, сорванные штормовым ветром с мачты. От растущей круговерти света лились струи искр. Расплескиваясь по полу, они пробуждали в его прозрачной глубине ответное сияние. Звезды наверху померкли. Мумифицированные тела марсиан в центре скрылись из виду, растворившись в ослепительном блеске. Все это сопровождалось звуком, не столько слышимым, сколько осязаемым кожей, насквозь пропитанной светом, – нарастающий гул и вибрации в воздухе. Это напоминало ощущение, которое испытываешь при выбросе адреналина перед началом боя.

К моей руке прикоснулась Вонгсават.

– Посмотри наружу, – воскликнула она торопливо; несмотря на то, что она стояла рядом, казалось, что ее голос доносится сквозь порывы ветра. – Взгляни на портал!

Задрав голову, я задействовал нейрохимию, пытаясь разглядеть сквозь водовороты света прозрачный купол. Я не сразу сообразил, что имеет в виду Вонгсават. Я не смог обнаружить портал и подумал, что он, должно быть, находится с другой стороны корабля, завершая очередной орбитальный виток. Потом вгляделся в мутное серое пятно, слишком тусклое для…

И тут понял.

Бушевавшая вокруг буря света не ограничивалась одним куполом. Пространство вокруг марсианского корабля тоже начинало оживать. Потускневшие звезды лишь бледно мерцали сквозь дымчатую трепещущую пелену, которая простиралась на несколько километров за пределы орбиты портала.

– Это экран, – уверенно сказала Вонгсават. – Мы атакованы.

Буря наверху постепенно стихала. В потоке света появились темные пятна. Они шустро сновали на периферии, словно косяки перепуганной серебрянки, отображенные в негативе, и медленно кувыркались в центре, разрастаясь и стягиваясь вокруг вновь ставших видимыми трупов марсиан. По углам скоплений просверкивали регулярные сполохи, окрашивая эти размытые туманности в серые и перламутровые тона. Общий гул стал тише, и речь корабля стала более организованной. Над платформой витало эхо флейты, перемежаемое пульсом глубоких органных нот.

– Это… – память вернула меня в узкую каюту траулера с дремлющей спиралью инфокатушки и крупинками данных, сметенными в верхний угол. – Это инфосистема?

– Верно подмечено, – поднырнув под струи льющегося сверху сияния, Таня Вардани указала на мозаику из пятен тени и света вокруг двух тел; на ее лице застыло странно восторженное выражение. – Чуть побольше размером, чем средний голографический рабочий стол, да? Я так понимаю, эти двое сидели за основной консолью. Жаль, что они не в том состоянии, чтобы возобновить работу, но, с другой стороны, полагаю, корабль способен и сам за собой присмотреть.

– Зависит от того, что его ждет, – мрачно возразила Вонгсават. – Посмотрите на верхние экраны. Вон то серое пятно.

Я проследил направление ее руки. Высоко под куполом на десятиметровой перламутровой поверхности было выведено размытое изображение звездного неба, закрытого защитным экраном.

Среди звезд скользил какой-то акулий, угловатый, силуэт.

– Это еще что за срань? – спросил Депре.

– Не догадываешься? – Вардани, которую практически трясло от переполнявших ее эмоций, стояла в центре нашей группы, словно в центре сцены. – Посмотрите наверх. Прислушайтесь к кораблю. Он сообщает вам о том, что это такое.

Марсианская инфосистема продолжала говорить – на языке, который никто не был в состоянии понять, но ее настойчивость не нуждалась в переводе. Световые осколки – «техноглифические цифры» – озарило меня, – «это же обратный отсчет» – мерцали, как системы контроля, отслеживающие движение ракеты. Пронзительные вскрики флейты становились то выше, то ниже, карабкаясь по ступеням нечеловеческой музыкальной гаммы.

– Боевая тревога, – проговорила Вонгсават, завороженная зрелищем. – Мы собираемся вступить в бой. Это автоматизированные боевые системы.

«Нагини»…

Я стремительно развернулся.

– Шнайдер, – проревел я.

Но тот исчез.

– Депре! – на бегу крикнул я через плечо. – Цзян! Он собирается захватить «Нагини».

Ниндзя нагнал меня у ведущей вниз спиралевидной трубы, Депре отставал от него всего на пару шагов. В руках у обоих были «санджеты» со сложенными для удобства прикладами. Мне показалось, я услышал со дна трубы шум падения, крик боли. Волк во мне отозвался коротким рыком.

Добыча!

Мы бежали, оскальзываясь и спотыкаясь на крутом склоне, пока не оказались внизу, в пустом пространстве первого зала, подсвеченного нашими «улитками». На полу, где упал Шнайдер, виднелся отпечаток крови. Я опустился на колени, вглядываясь в пятно и чувствуя, как обнажаются в оскале зубы. Поднявшись, повернулся к напарникам.

– Теперь особенно не разбежится. Не убивайте его, если сможете этого избежать. Нам все еще нужна информация о Каррере.

– Ковач!!! – прогремел в трубе голос Хэнда, полный сдерживаемой ярости.

Депре натянуто усмехнулся. Я покачал головой и бросился к выходу.

Охота!

Трудно бежать, когда каждая клетка твоего тела пытается отключиться и умереть, но волчий ген вместе с еще бог знает какими ингредиентами, из которых составил этот коктейль биотех «Клина», одолели тошноту и заглушили своим рыком усталость. Подготовка посланника гнала меня вперед.

Думай о функциональности.

Спасибо, Вирджиния.

Вокруг нас вздрагивал, пробуждаясь от сна, корабль. Мы мчались по коридорам, на стенах которых ритмично пульсировали кольца пурпурного цвета, похожие на те, что испускал перед открытием портал. В одном из залов нас попыталась перехватить машина с колючками на спине. Она негромко застрекотала, на дисплее передней панели вспыхнули техноглифы. Я остановился, в ладонях тут же оказались интерфейсники. Депре и Цзян заняли позиции справа и слева от меня. Повисла напряженная пауза, после чего машина, что-то тихо бормоча, отползла в сторону.

Мы обменялись взглядами. Несмотря на тяжелую одышку и стук в висках, я почувствовал, что мои губы растягиваются в невольной улыбке.

– Двигаем.

Миновав еще дюжину залов и коридоров, я обнаружил, что Шнайдер оказался умнее, чем я ожидал. Когда мы с Цзяном ворвались в очередной пузырь, оказавшись на открытом пространстве, от дальнего выхода послышался треск «санджета». Луч скользнул в миллиметрах от моей щеки, и в то же мгновение ниндзя выбросил вбок руку, толкнув меня на пол. Следующий выстрел пришелся на место, где я только что стоял. Цзян бросился вниз, перекатился и оказался рядом со мной. Лежа на спине, он с некоторым отвращением покосился на свой дымящийся рукав.

Депре укрылся в тени входного отверстия, через которое мы только что прошли. Его глаза не отрывались от прицела. Прикрывая нас, он обстреливал непрерывными очередями края позиции Шнайдера, при этом – я прищурился – на стене не оставалось и царапины. Уворачиваясь от луча «санджета», Цзян перекатился вбок, получив лучший угол обзора коридора. Он сделал выстрел, прищурился, вглядываясь во вспышку, и покачал головой.

– Ушел, – сказал он, поднимаясь и протягивая мне руку.

– Я… эм-м, я… спасибо, – я выпрямился. – Спасибо, что оттолкнул.

Он коротко кивнул и рысцой припустил по коридору. Хлопнув меня по плечу, Депре последовал за ним. Я тряхнул головой, приходя в себя, и двинулся за ними. У выхода я прикоснулся рукой к краю, который обстреливал Депре. Он даже не нагрелся.

Висевшая на шее гарнитура зашипела. Сквозь невнятицу статики пробился голос Хэнда. Идущий впереди Цзян застыл, наклонив голову.

– …вач, и… мне… …дленно…торяю…дленно… доложи…

– Повторите. Еще. Раз, – сказал Цзян, тщательно выговаривая слова.

– …азал… …немед… …жите обстано…

Цзян повернул голову ко мне. Я провел ладонью по горлу и отключил свою гарнитуру. Ткнул пальцем вперед. Ниндзя снова зашевелился и устремился вперед по коридору, грациозный, как танцор театра Всего Тела. Мы с Депре последовали за ним с чуть меньшим изяществом.

Разрыв между нами и Шнайдером увеличился. Мы были вынуждены снизить скорость и теперь входили в залы как положено, прижимаясь к стенам и осматривая обе стороны, зачищая местность. Дважды мы замечали движение впереди и добирались к цели ползком, только для того чтобы увидеть очередную машину, слонявшуюся туда-сюда и бормочущую себе под нос. Одна из них какое-то время тащилась за нами, как бездомная собачонка в поисках хозяина.

До причального дока оставалось всего два зала, когда до наших ушей донесся звук оживших двигателей «Нагини». Вся оперативная осторожность тут же пошла к чертям. Я побежал так быстро, как мог. Меня обошел Цзян, затем Депре. На середине комнаты в попытке их нагнать я удвоил усилия, стараясь не обращать внимания на тошноту и судороги. Депре и Цзян, оторвавшиеся от меня на двадцать метров, вбежали в док первыми. Я вытер струйку желчи, протянувшуюся из угла рта к подбородку, и распрямился.

Раздался пронзительный, гулкий, резкий визг, как будто вся безгранично расширяющаяся Вселенная вдруг нажала на тормоза.

Залп ультравиб-батареи «Нагини» в замкнутом пространстве.

Выронив «санджет», я потянулся было к ушам, но звук оборвался так же внезапно, как и возник. В проходе, спотыкаясь на каждом шагу, снова появился Депре, с головы до ног залитый кровью и без «санджета». Завывание двигателей «Нагини» за его спиной перешло в рев, что означало, что она пошла на взлет. Воздушная волна ударила в атмосферные заслонки и устремилась обратно в воронку причала, обдав мое лицо порывом теплого ветра. Потом наступила тишина. Мучительная тишина, еще более напряженная из-за гула в ушах, вызванного внезапным отсутствием звука.

В этой звенящей тишине я нашарил свой «санджет» и проковылял к осевшему у стены Депре. Он не отрывал оцепеневшего взгляда от рук и покрывавшей их крови. Кровь заливала и его лицо. Хамелеохромная ткань камуфляжа, приспосабливаясь, уже начинала менять оттенок на красно-черный.

Я издал какой-то звук, и Депре поднял голову.

– Цзян?

– Вот, – он вытянул руки, и его лицо на мгновение исказилось, как у ребенка, который еще не решил, заплакать ему или нет; слова выходили из его рта поодиночке, словно ему приходилось склеивать их друг с другом. – Это. Цзян. Вот это, – его кулаки сжались. – Черт.

Гарнитура у меня на шее бессильно затрещала. Машина в другом конце зала пошевелилась и хихикнула, глумясь над нами.

Глава тридцать четвертая

«Павший не значит погибший. Каждый стек будет найден; своих не бросаем».

Почти все виды спецподразделений любят крутить эту пластинку. Корпус чрезвычайных посланников уж точно любил. Но при нынешнем уровне развития вооружения становится все сложнее вкручивать подобное на голубом глазу. Ультравиб-пушка ровным слоем размазала Цзян Цзиньпина по палубе и стене причального дока, превратив его в пятно площадью десять квадратных метров. Все, что от него оставалось, представляло собой такую же жижу, как та, что капала с Депре. Мы какое-то время походили по ней, возя подошвами ботинок, то и дело опускаясь на корточки, чтобы всмотреться в черные сгустки, но ничего не обнаружили.

Спустя десять минут Депре высказал то, что было ясно обоим:

– Похоже, мы напрасно теряем время.

– Угу, – гулкий удар о корпус корабля где-то внизу заставил меня вздернуть голову. – Похоже, Вонгсават права. Нас атакуют.

– Возвращаемся?

Вспомнив о гарнитуре, я надел наушник. Тот, кто надрывался несколько минут назад, очевидно, сдался; на канале царила тишина, если не считать помех и странного рыдающего звука, которым мог быть несущий сигнал.

– На связи Ковач. Повторяю, на связи Ковач. Как обстановка?

– …чилось? …ы… …дели… взлет. Шнай… …йти?

– Плохо тебя слышу, Маркус. Как обстановка? Мы атакованы?

Какое-то время из-за помех ничего нельзя было разобрать. Одновременно с Сутьяди говорили еще двое или трое. Я ждал.

В конце концов сквозь помехи пробился голос Тани Вардани:

– … вач…щайтесь назад… …рядке …туация не… …асности …торяю…ставляет опас…

Корпус корабля снова загудел, точно храмовый гонг. Я с сомнением посмотрел себе под ноги.

– Ты сказала, мы в безопасности?

– Д… безопас… …щайтесь немед… …рядке…торяю, все в по…

Я перевел взгляд на Депре и пожал плечами.

– Может, у этого слова появился новый смысл.

– Так что, идем назад?

Я обвел глазами стены, змеевидные ярусы причального дока над головой, потом снова посмотрел в залитое кровью лицо Люка. Решено.

– Похоже, что так, – я снова пожал плечами. – В этих делах Вардани видней. Она пока еще ни разу не ошиблась.

* * *

Вернувшись на платформу, мы обнаружили, что марсианские инфосистемы успели развернуться в целое ослепительное созвездие, а столпившиеся внизу люди смотрят на него, раскрыв рты, словно верующие перед лицом нежданного чуда.

Нетрудно было понять почему.

Пространство вокруг центральной конструкции было сплошь занято экранами. Некоторые из них были очевидными аналогами стандартных для дредноутов боевых систем; некоторые же я не мог сравнить вообще ни с чем. При современных методах ведения войны нельзя обойтись без комбинированной подачи информации и без способности быстро и почти бессознательно считывать данные одновременно с дюжины разных экранов. У посланников из-за подготовки этот навык развит еще сильнее, но, глядя на огромную светящуюся стену марсианских инфосистем, я чувствовал себя беспомощным. Кое-где взгляд натыкался на кусок, который был мне понятен, на изображение, которое я мог соотнести с происходящим снаружи, но даже тут сведения были отрывочными, поскольку некоторые параметры выводились на частотах, не воспринимаемых человеческим глазом. А в большинстве случаев я не мог даже определить, полна информация или нет, содержит ли она неточности, или вообще представляет собой полную абракадабру.

Нормально воспринимались только визуальная телеметрия в реальном времени, цветные спектрограммы, расчеты траекторий и аналитические модели динамики сражения, учет энергии взрывов и наглядная репрезентация количества боеприпасов на складе, а также, возможно, вывод градиента гравитационного поля…

И в центре каждого второго дисплея был атаковавший нас корабль.

Он скользил по гелиоцентрической орбите, залихватски подбоченившись. Его стройный силуэт из хирургически тонких линий и эллиптических округлостей так и кричал о том, что перед нами военное судно. Это предположение получило подтверждение быстрее, чем успело оформиться в моем мозгу. С одного из экранов из пустоты нам подмигнуло орудие. Щиты перед нашим кораблем вспыхнули. Корпус содрогнулся.

Что означало…

Я чувствовал, как расширяется мое сознание по мере того, как на меня нисходит понимание.

– Не знаю, что это такое, – доверительно сказала Сунь, когда я подошел к ней; она казалась абсолютно завороженной зрелищем. – Сверхсветовое оружие, так или иначе; оно находится от нас на расстоянии астрономической единицы, а попадание каждый раз происходит незамедлительно. Правда, особенного вреда оно, похоже, не причиняет.

Вонгсават кивнула:

– Создание предварительных помех, я так думаю. Чтобы сбить нашу защитную сеть. Возможно, это что-нибудь вроде гравипушки: я слышала, что «Митома» занимается исследованиями в… – она оборвала фразу. – О, еще один торпедный залп. И неслабый, однако.

Она была права. Перед носом атакующего корабля образовалось облако золотистых трасс – такое густое, что его можно было принять за рябь на экране. Всмотревшись в детализированное изображение на боковых экранах, я увидел, что торпеды, находящиеся за миллионы километров от нас, сообща выполняют замысловатый отвлекающий маневр.

– Тоже сверхсветовые, судя по всему, – Сунь покачала головой. – Экраны каким-то образом выходят из положения, создают репрезентацию. Думаю, все это уже произошло.

До моих ушей донесся отдаленный гул и эхо множественных вибраций сразу с нескольких сторон. Щиты снаружи замерцали снова, и в этих микросекундных вспышках мне смутно показалось, что из них выскользнула стайка каких-то темных теней.

– Встречный залп, – в голосе Вонгсават слышалось что-то похожее на удовлетворение. – Тем же самым.

Проследить их полет было невозможно. Все равно что пытаться провожать глазами лазерный выстрел. На экранах этот новый фиолетовый рой встретился с золотистым, и экраны заискрились вспыхивающими и сразу тающими кляксами взрывов. Каждая такая вспышка поглощала несколько золотых крупинок, и вскоре их не осталось совсем.

– Красиво, – выдохнула Вонгсават. – До чего же, мать его, красиво.

Я очнулся.

– Таня, мне казалось, звучало слово «безопасность», – я ткнул пальцем в разноцветную репрезентацию над нашими головами. – Ты вот это считаешь безопасным?

Археолог не ответила. Не могла отвести взгляд от окровавленного лица и рук Люка Депре.

– Ковач, расслабься, – Вонгсават указала на расчет траектории. – Это кометарное явление, видишь? Вардани в глифах вычитала то же самое. Эта штука просто проходит мимо, обмениваясь с нашим кораблем ударами, и летит себе дальше.

– Кометарное?

Пилот развела руки в стороны:

– Брошенное судно, холостое кружение по орбите после боя, автоматизированные боевые системы. Замкнутый цикл. Похоже, длится уже тысячи лет.

– Что с Яном? – голос Вардани был напряжен до предела.

– Улетел без нас, – меня посетила внезапная догадка. – Он вошел в портал, так? Вы видели?

– Вошел-вошел, как елда в пилотку, – неожиданно желчно ответила Вонгсават. – Смог показать класс, когда приперло. На моем, сука, корабле.

– Он был напуган, – без всякого выражения сказала археолог.

Люк Депре в своей кровавой маске уставился на нее:

– Все были напуганы, госпожа Вардани. Это не оправдание.

– Тупица, – она обвела нас взглядом. – Все вы тупое… мудачье. Он не этого боялся. Не этого сраного… светового шоу. Он его вот боялся.

Она резко дернула головой в мою сторону и пронзила меня взглядом.

– А где Цзян? – внезапно спросила Сунь.

На фоне бурной схватки инопланетных технологий отсутствие немногословного ниндзя стало заметным только сейчас.

– Большей частью на Люке, – жестко сказал я. – Остальное стараниями ультравиба «Нагини» – на полу причального дока. Я так понимаю, Цзяна Ян тоже боялся, да, Таня?

Глаза Вардани метнулись в сторону.

– А стек? – лицо Сутьяди оставалось бесстрастным, но мне и не надо было ничего видеть. Волчий ген уже извелся, пытаясь включить ту же самую ноющую боль в пазухах за переносицей.

Член стаи мертв.

Техника замещения Корпуса помогла мне подавить рефлекс.

Я покачал головой:

– Ультравиб, Маркус. Он получил полный заряд.

– Шнайдер… – голос Вонгсават оборвался, и ей пришлось начать снова. – Я…

– Забудь о Шнайдере, – сказал я. – Он покойник.

– Занимай очередь.

– Нет, он умер, Амели. Настоящей смертью, – все взгляды обратились на меня; глаза Тани Вардани были полны недоверия. – Я заминировал топливные элементы «Нагини». Детонация должна была произойти при ускорении в планетарном гравитационном поле. Он разлетелся на атомы, когда вошел в портал. После этого взрыва, думаю, даже мусора не осталось.

Над нашими головами сошлись в машинном танце две новые волны золотистых и фиолетовых ракет и, расцветив экран залпом вспышек, уничтожили друг друга.

– Ты взорвал «Нагини»? – голос Вонгсават звучал так глухо, что трудно было понять, какие чувства она испытывает. – Взорвал мой корабль?

– Раз обломков не найти, – задумчиво произнес Депре, – Каррера может предположить, что мы все погибли при взрыве.

– Если Каррера там и в самом деле ждет, – Хэнд посмотрел на меня так, как раньше смотрел на поющие ветви. – Если все это вообще не махинации посланников.

– О, а это что еще за поворот, Хэнд? Что, Шнайдер попытался с тобой о чем-то договориться, пока вы бродили по кораблю?

– Я понятия не имею, о чем ты, Ковач.

Ну, может, и впрямь не имел. На меня резко навалилась такая усталость, что мне стало все равно.

– Каррера появится при любом сценарии, – сказал я. – Он дотошный и, кроме того, захочет увидеть корабль. Найдет какой-то способ отключить систему нанобов. Но не прямо сейчас. Не когда на землю валятся мелкие обломки «Нагини», а приборы с их стороны портала показывают, что по эту сторону идет полномасштабное воздушное сражение. Это его немного притормозит. У нас есть время.

– Время на что? – поинтересовался Сутьяди.

Повисла пауза, и чрезвычайный посланник во мне решил ею воспользоваться. С помощью расширенного периферийного зрения я проанализировал лица и позы собравшихся, вероятность сохранения лояльности, вероятность предательств. Зафиксировал эмоции, выделил полезные нюансы, отбросил все остальное. Заглушил волчью верность, подавил все те трудно определяемые чувства, что связывали нас с Таней Вардани. Погрузился в холодную строгую глубину оперативной готовности посланника. Принял решение и разыграл свою последнюю карту.

– Перед тем как заминировать «Нагини», я снял костюмы с принесенных трупов и сложил в укромном углу в первом зале у причального дока. Не считая скафандра с простреленным шлемом, мы располагаем четырьмя. Комбинезоны стандартных моделей. Воздушные баллоны можно заправить прямо из атмосферы. Открываешь вентили и ждешь, когда заполнится. Полетим двумя группами. Кто-нибудь из первой вернется обратно с костюмами.

– И все это, – насмешливо протянула Вардани, – под носом у Карреры, который ждет по ту сторону портала. Какой-то нереалистичный сценарий.

– Я не предлагаю делать это прямо сейчас, – заметил я негромко. – Я предлагаю просто сходить за скафандрами, пока есть время.

– А когда появится Каррера? Что предлагаешь делать тогда? – В последнее время я мало что видел уродливее ненависти, исказившей сейчас лицо Вардани. – Спрятаться от него?

– Да, – я обвел всех глазами, наблюдая за их реакцией. – Именно так. Я предлагаю спрятаться. Отступить в глубь корабля и ждать. У команды, которую приведет Каррера, будет при себе достаточно оборудования, чтобы обнаружить следы нашего присутствия в причальном доке и где бы то ни было. Но выяснить, что мы были здесь уже после того, как «Нагини» разлетелась на куски, они не смогут. Логично будет предположить, что мы все погибли. Каррера произведет осмотр местности, установит заявочный буй, так же как это собирались сделать мы, после чего уйдет. У него нет ни времени, ни личного состава, чтобы занимать корабль пятидесятикилометровой длины.

– Возможно, – сказал Сутьяди. – Но он оставит здесь взвод солдат.

Я нетерпеливо отмахнулся:

– Тогда мы их убьем.

– И можно не сомневаться, что с той стороны портала будет поджидать еще один отряд, – мрачно сказал Депре.

– И что? Господи, Люк. Это же раньше твоей работой было, нет?

– Было, Такеси, – виновато улыбнулся ассасин. – Но сейчас мы все еле ноги волочим. И как-никак речь идет о «Клине». То есть будет человек двадцать здесь и, возможно, еще двадцать – по ту сторону портала.

– Не думаю, что нам вообще… – палуба неожиданно задрожала с такой силой, что Хэнд и Таня Вардани на минуту потеряли равновесие. Остальные устояли – сказались годы боевой практики, – но тем не менее…

Корабль издал глубокий стон. Поющие ветви ответили сочувственным вздохом почти на пределе слышимости.

Во мне шевельнулась смутная тревога. Что-то было не так.

Взглянув на экраны, я увидел, как защитная сеть отразила очередную торпедную атаку. Мне показалось, что на этот раз волна подошла несколько ближе.

– Пока меня не было, вы же решили, что опасности нет?

– Мы сделали расчеты, Ковач, – Вонгсават кивнула на Сунь и Вардани; системная специалистка кивнула, Вардани просто молча пронзила меня взглядом. – Похоже, что наш приятель прилетает в гости примерно раз в тысячу двести лет. Исходя из датировки большей части руин на Санкции IV, можно заключить, что эта схватка происходила уже сотни раз и всякий раз оканчивалась ничем.

Но ощущение тревоги не проходило. Обостренные до предела чувства посланника сигнализировали: что-то не так, настолько не так, что я практически чувствовал запах паленого.

…вой несущего сигнала…

…поющие ветви…

…замедляющийся ход времени…

Я уставился на экраны.

Надо убираться отсюда.

– Ковач?

– Надо…

Слова уже сами собой – словно моей оболочкой управлял не я, а кто-то другой – начали слетать с пересохших губ, но прозвучать так и не успели.

Атакующий корабль наконец нанес настоящий удар.

С передней части судна словно сорвалось какое-то живое существо. Аморфная, бурлящая темная масса устремилась на нас, будто сгусток ненависти. На вспомогательных экранах было видно, как рвется вокруг нее ткань пространства, обнажая подкладку грубо попранной реальности. Догадаться о том, что это такое, не составило особенного труда.

Гиперпространственное оружие.

Клише из фентезийной эксперии. Извращенная мечта любого капитана протекторатского флота.

Корабль, марсианский корабль – а только теперь интуиция посланника помогла мне осознать, что другой корабль не был марсианским, вообще ничем не походил на этот, – завибрировал так, что у меня скрутило желудок и заныли зубы. Я зашатался и опустился на одно колено.

Из нашего корабля что-то вылетело навстречу темному сгустку. Оно вскипело, сжалось и распахнулось в подобии взрыва. Корпус корабля сотрясла отдача – и она, казалось, уходила куда глубже простой вибрации вещественного пространства.

Темное тело на экране распалось на мельчайшие, странно липкие на вид куски. Внешний щит вспыхнул, содрогнулся и потух, как пламя задутой свечи.

Корабль издал крик.

Никаким другим словом описать это было невозможно. Протяжный, усиливающийся крик, исходящий, казалось, из самого воздуха. Звук был так силен, что по сравнению с ним визг ультравиб-батареи «Нагини» показался почти терпимым. Но если грохот батареи бил по ушам, нынешний звук пронзал их с легкостью лазерного скальпеля. Непроизвольно вздергивая вверх руки, я осознавал, что зажимать их будет бесполезно.

Но все равно попытался.

Крик нарастал, достиг апогея, после чего стал затихать, сменяясь менее мучительной для слуха мешаниной флейтовых сигналов тревоги, исходящих от инфосистем, и тоненьким, как щепка, тающим эхом…

Я резко развернулся.

…пения ветвей.

На этот раз сомнения быть не могло. Воздух наполнили звуки, напоминающие тихий шелест ветра, стачивающего камень. Впитав крик корабля, ветви теперь воспроизводили его в чуть измененном виде, обмениваясь друг с другом ритмическими фразами, которые легко можно было принять за музыку.

Именно это я принял за несущий сигнал.

Сверху словно бы донесся ответный шепот. Я вскинул голову, и мне показалось, что под куполом промелькнула чья-то тень.

Снаружи снова активировались щиты.

– Черт, – произнес Хэнд, поднимаясь. – Это еще что за новое бл…

– Помолчи, – я напряг зрение, вглядываясь в место, где мне померещился промельк, но теперь, без фона звездного неба, все тени под куполом тонули в перламутровом сиянии. Из центра ослепительно сверкающей инфосистемы на меня смотрели мертвые глаза марсианина. Плач ветвей все не смолкал, заставляя тревожно сжиматься сердце.

Затем палуба под ногами снова низко загудела и тяжело завибрировала.

– Ответный огонь, – сказала Сунь.

На экране навстречу атакующему кораблю полетел еще один сгусток темной материи, выплюнутый какой-то установкой из брюха марсианского судна. На этот раз отдача продолжалась дольше.

– Поразительно, – сказал Хэнд. – Поверить не могу.

– Ты уж поверь, – мой голос был лишен всякого выражения.

После того как улеглось эхо последней атаки, ожидание неминуемой катастрофы никуда не делось. Напротив, оно даже усилилось. Я попытался задействовать интуицию посланника, погребенную под слоем усталости, головокружения и тошноты.

– Приготовиться, – крикнула Вонгсават. – Затыкайте уши.

На этот раз ракета атакующего корабля успела подойти гораздо ближе, прежде чем защитная сеть перехватила и уничтожила ее. Взрывная волна уложила нас всех на пол. Ощущение было таким, словно корабль вокруг нас скручивается, словно его выжимают, как тряпку. Сунь согнулась в приступе рвоты. Внешний щит отключился и не спешил включаться обратно.

Я приготовился снова услышать крик корабля, но вместо этого прозвучал низкий, долгий плач, перебравший своими когтями все мои сухожилия и ребра. Поющие ветви уловили напев и воспроизвели его в более высокой тональности, на этот раз уже не в виде слабого эха, а громко и отчетливо.

За моей спиной раздалось шипение. Повернувшись, я увидел, что Вардани на что-то смотрит – так, будто не может поверить своим глазам. Проследив направление ее взгляда, я увидел ту самую тень, что приметил раньше. Отчетливо различимая, она порхала вдоль верхнего края инфодисплея.

– Что… – голос Хэнда оборвался, когда слева появилась вторая тень, на несколько мгновений присоединившись к танцу первой.

К тому моменту я уже все понял, и, как ни странно, первой моей мыслью было, что уж Хэнду не пристало так удивляться, что он должен был догадаться раньше.

Первая тень нырнула вниз и описала круг возле трупа марсианина.

Я повернул голову к Вардани и поймал ее изумленный, неверящий взгляд.

– Нет, – практически одними губами прошептала она. – Этого не может быть.

Однако же могло.

Они появлялись со всех сторон, поначалу по одному-двум, поднимаясь по прозрачным стенам купола и неожиданно отслаиваясь от плоскости, обретая трехмерность с каждой новой конвульсией корабля, ведущего битву с врагом. Они ныряли вниз, затем снова воспаряли и начинали кружиться вокруг центральной конструкции. Казалось, нас они совсем не замечают, но все же ни разу никого не задели в полете. Инфосистема никак не реагировала на их присутствие, не считая мелкой ряби на дисплеях, когда они касались купола или даже пролетали насквозь, оказываясь в открытом космосе. Из трубы, через которую мы вошли на платформу, выпархивали все новые тени, поднимаясь. Наверху становилось тесновато.

Звук, который они издавали, был тем же самым плачем, которым только что разразился корабль, тем же самым причитанием, что выпевали поющие ветви, тем же самым несущим сигналом, что я слышал в коммуникаторе. В воздухе витал легкий аромат горчицы и вишни, но теперь к нему примешивался запах гари и ветхости.

Гиперпространственные искажения рвали на части космос вокруг нас, щиты снова активировались, поменяв цвет на фиолетовый, корпус корабля беспрерывно сотрясался отдачей орудий. Все это меня уже не волновало. Я больше не испытывал физического дискомфорта, если не считать тяжести в груди и давящей боли в глазах. Платформа, казалось, раздалась вширь, и все стоящие на ней отодвинулись так далеко, что больше не имели никакого значения.

Неожиданно я понял, что и сам захожусь в рыданиях, что стенки моих носовых пазух сокращаются в конвульсиях бесслезного плача.

– Ковач!

Я повернулся, чувствуя себя при этом так, словно стою по пояс в ледяной воде, и увидел Хэнда. Карман куртки открыт, протянутая ко мне рука сжимала парализатор.

Расстояние между нами, как я припомнил позже, составляло меньше пяти метров, но на то, чтобы преодолеть его, казалось, ушла целая вечность. С трудом дошагав до Хэнда, я перехватил его руку с оружием и ударил локтем в лицо. Хэнд взвыл и повалился на пол. Парализатор покатился по платформе. Я прыгнул на Хэнда сверху, напрягая расфокусированное зрение, чтобы найти горло. Он слабо отбивался, что-то выкрикивая.

Моя правая рука напряглась, готовясь нанести смертельный удар. Перед глазами все расплывалось, но нейрохимия пыталась произвести коррекцию.

– …все погибли, поганый ты…

Я занес руку для удара. Хэнд разразился рыданиями.

Туман перед глазами.

Влага на ресницах.

Я вытер слезы, поморгал и увидел лицо Хэнда. Его щеки были мокрыми. Рыдания душили его так, что я почти не мог разобрать слов.

– Что? – расслабив ладонь, я с силой хлестнул его по лицу. – Что ты сказал?

Он сглотнул. Перевел дыхание.

– Выруби меня. Выруби нас всех. Возьми парализатор, Ковач. Вот почему погибла предыдущая команда.

И тогда я понял, что и по моему лицу бегут слезы, что и мои глаза полны ими. Рыдания сдавили распухшее горло, меня пронзила боль – та же боль, которую изливали поющие ветви, – исходящая не от корабля, а от экипажа, покинувшего его тысячу лет назад. Острая, как кинжал, боль – горе марсиан, сохранившееся здесь каким-то невероятным образом, о котором можно услышать разве что в байках у костра где-нибудь на мысе Митчема; ледяная нечеловеческая боль в груди, которую ничем нельзя заглушить, и звук в ушах – одна чуть неверная нота, выворачивающая наизнанку мою душу.

Краем сознания я отметил новый близкий разрыв темного вещества. Тени, кружащиеся под куполом, с пронзительным криком взметнулись вверх.

– Давай же, Ковач!

Я неловко распрямился. Достал свой собственный парализатор и выстрелил в Хэнда. Затем поискал глазами других.

Депре сжимал виски, раскачивался, точно дерево на ветру. Сунь оседала на пол. Сутьяди стоял между ними, едва различимый за пеленой слез. Вардани, Вонгсават…

Так далеко от меня, слишком далеко – за стеной яркого света и пронзительного горя.

Подготовка посланника выправила перспективу и укротила бурю эмоций, вызванную рыданием вокруг. Дистанция сократилась. Восприятие действительности нормализовалось.

Я отключил защитные механизмы, с помощью которых психика пыталась приглушить поступающие извне сигналы, и причитания теней стали громче. Я вдыхал их горе, словно «Герлен-20», чувствуя, как оно разъедает какую-то систему сдерживания внутри меня – систему, неопределяемую в терминах аналитической физиологии. Ущерб становился все существеннее, угрожая перерасти в критический.

Я вскинул парализатор и начал стрелять.

Депре. Готов.

Сутьяди, повернувшийся к нему, когда тот повалился на пол, изумление во взгляде…

Готов.

За его спиной Сунь Липин встала на колени, плотно сомкнув веки и поднося к голове бластер. Системный анализ. Последнее средство. Она все поняла верно, только вот парализатора у нее не было. И она не знала, что он есть у кого-то еще.

Я двинулся вперед, что-то крича, но в бушевавшей вокруг буре горя мой крик остался неуслышанным. Бластер уперся в подбородок Сунь. Я вскинул парализатор, промазал. Подошел ближе.

Раздался выстрел бластера. Узкий луч прошел сквозь ее подбородок, а на макушке успел полыхнуть острый язык бледного пламени, прежде чем сработал прерыватель. Сунь повалилась набок. От ее рта и глаз поднимался пар.

Что-то щелкнуло у меня в горле. Чувство потери стало еще на какую-то толику больше, пополняя океан горя, изливаемый поющими ветвями. Мой рот приоткрылся, возможно, в попытке выкричать хоть какую-то часть боли, но и малая частичка была слишком велика, чтобы ее выразить. Она осталась неизлитой, а я остался нем.

На меня натолкнулась не разбирающая дороги Вонгсават. Повернувшись, я схватил ее за плечи. Ее глаза были широко распахнуты от шока и мокры от слез. Я попытался оттолкнуть ее, чтобы иметь возможность выстрелить, но она продолжала льнуть ко мне, издавая низкие гортанные стоны.

Я нажал на спуск. Задергавшись в конвульсиях, Вонгсават упала поверх тела Сунь.

По другую сторону от них стояла Вардани, не отрывавшая от меня взгляда.

Снаружи разорвалось еще одно темное тело. Крылатые тени над нашими головами вскрикнули и зарыдали, и я почувствовал, как у меня внутри что-то надламывается.

– Нет, – произнесла Вардани.

– Кометарное явление, – громко сказал я, пытаясь перекрыть их причитания. – Он пройдет мимо, нам только…

И тут во мне что-то и в самом деле надломилось, и я повалился на пол, скорчившись от невыносимой боли, беззвучно разевая рот, как загарпуненный боттлбэк.

Сунь – оборвавшая свою жизнь уже второй сучий раз подряд.

Цзян – кровавая масса, размазанная по палубе причального дока. Утраченный стек.

Крукшенк, разорванная на части, утраченный стек. Хансен – аналогично. К списку добавлялись все новые и новые имена. Лица мелькали, словно в убыстренной обратной перемотке, – змея кинопленки, извивающаяся в смертельной агонии.

Лагерь, из которого я вытащил Вардани, – вонь; голодные дети под прицелом автопушек и под управлением потерявшего человеческий облик электронарка с выжженным мозгом.

Госпитальный корабль, еле успевающий перелетать с одной бойни на другую.

Взвод, члены стаи, развороченные на куски «умной» шрапнелью.

Два года резни на Санкции IV.

Корпус.

Инненин, Джимми де Сото и прочие, кого сожрал изнутри вирус Роулинга.

Другие миры. Другая боль, по большей части не моя. Смерть и ложь, ставшие частью жизни.

Планета Харлан и постепенная утрата детства в ньюпестских трущобах. Спасительное бегство в морскую пехоту, в веселую и жестокую службу на Протекторат. Дни дисциплины и принуждения.

Растянутые жизни, прожитые в слякоти человеческого страдания. Подавленная боль; боль, отложенная на полку, на хранение в ожидании инвентаризации, которой так и не случилось.

Наверху кружили марсиане, изливая свое горе. Я чувствовал, как и в моей груди зреет крик, и знал, что он разорвет меня, когда вырвется наружу.

А потом разряд.

А потом темнота.

Я благодарно провалился в нее, надеясь укрыться во мраке от призраков неотмщенных мертвых.

Глава тридцать пятая

На берегу холодно, начинается буря. Ветер взметает грязный снег, в котором виднеются черные крупинки радиоактивной пыли, всплескивает фонтаны брызг над измятой поверхностью моря. Волны лениво хлопают по мутно-зеленому песку. Над головой хмурое небо. Я поднимаю плечи, прячу в карманах руки, от холода лицо сжимается, точно кулак.

Чуть дальше разведенный на берегу костер бросает на небо красно-оранжевые отсветы. У костра сидит одинокая фигура, закутанная в одеяло. Я иду к ней, хотя мне этого и не хочется. Что бы там ни было, у костра тепло, да и идти больше некуда.

Портал закрыт.

Это кажется неправильным. Почему-то я знаю, что это не так.

И тем не менее…

С каждым шагом беспокойство растет. Закутанная фигура не шевелится и никак не показывает, что видит меня. Сначала меня тревожило, что этот человек может оказаться врагом, но теперь это опасение сходит на нет, и на смену ему приходит страх, что он окажется кем-то знакомым, и этот кто-то мертв…

Как и все, кого я знаю.

За спиной фигуры у костра на песке высится конструкция – огромный тонкий крест. К кресту что-то привязано. Сильный ветер и летящие в лицо тонкие иглы мороси не позволяют мне разглядеть, что это.

Ветер начинает завывать, и этот вой напоминает мне какой-то другой звук, уже слышанный однажды и внушавший мне страх.

Я подхожу к костру, и мое лицо омывает волна тепла. Вынув из кармана руки, я подношу их к огню.

Фигура шевелится. Я стараюсь этого не замечать. Не хочу замечать.

– А… кающийся грешник.

Могильер. Его голос уже не полон издевки; возможно, он считает, что в ней больше нет нужды. Вместо этого в его тоне звучит нечто смахивающее на сострадание. Великодушное сочувствие победителя в игре, исход которой изначально не внушал ему особенного сомнения.

– Прошу прощения?

Он смеется:

– Очень смешно. Почему бы тебе не присесть к костру, так теплее.

– Я не до такой степени замерз, – отвечаю я, дрожа, и отваживаюсь взглянуть ему в лицо.

Его глаза блестят в свете костра. Он знает.

– Ты долго сюда добирался, Волк «Клина», – говорит он мягко. – Мы можем подождать еще немного.

Сквозь растопыренные пальцы я смотрю на пламя:

– Что тебе от меня нужно, Могильер?

– Да брось ты. Что мне нужно? Ты же знаешь что.

Он сбрасывает с плеч одеяло и легко поднимается на ноги. Он выше, чем я запомнил, а потрепанное черное пальто придает ему элегантно-угрожающий вид.

Он водружает на голову цилиндр, залихватски заломив его набекрень:

– Мне нужно то же, что и всем другим.

– А это что? – я киваю на то, что распято на кресте за его спиной.

– Это? – на его лице впервые проступает озадаченность, возможно, даже легкое смущение. – Ну… Скажем так, это альтернатива. Альтернатива для тебя, я имею в виду, но мне отнюдь не кажется, что ты захочешь…

Я поднимаю голову на высящуюся передо мной конструкцию и неожиданно отчетливо вижу ее сквозь ветер, морось и радиоактивную взвесь.

На кресте – я.

Я примотан к нему сетями, мертвая серая плоть выпирает сквозь ячейки, тело обмякло на перекладине, голова опущена. Чайки уже поработали над лицом. Глазницы пусты, щеки поклеваны. На лбу местами проглядывает кость.

Вот уж где, думаю я отстраненно, должно быть холодно.

– Я же тебя предупреждал, – отзвуки прежней насмешки снова слышатся в его голосе; он начинает проявлять нетерпение. – Это альтернатива, но я думаю, ты согласишься, что здесь, у костра, намного удобнее. Ну и еще кое-что.

Он раскрывает узловатую ладонь и демонстрирует стек памяти со следами свежей крови и плоти. Поспешно хлопнув себя по затылку, я обнаруживаю там зияющую дыру, в которую с пугающей легкостью проваливаются пальцы. На дне отверстия нащупываю скользкую пористую поверхность своей собственной церебральной ткани.

– Вот видишь, – его голос исполнен почти что сожаления.

Я опускаю руку:

– Где ты это взял, Могильер?

– А, их нетрудно раздобыть. Особенно на Санкции IV.

– А стек Крукшенк у тебя есть? – во мне внезапно вспыхивает искра надежды.

Секундная заминка:

– Ну разумеется. Они все попадают ко мне, рано или поздно, – он кивает, словно в подтверждение своих слов. – Рано или поздно.

Повтор звучит натужно. Кажется, меня хотят убедить. Искра надежды гаснет.

– Тогда уж лучше поздно, – говорю я, в последний раз протягивая руки к костру.

Ветер хлещет меня по спине.

– Что ты имеешь в виду?

Смешок, приделанный к концу фразы, тоже выглядит натужным. Я чуть заметно улыбаюсь. Улыбка будит застарелую боль, но эта боль несет странное успокоение.

– Я ухожу. Мне здесь нечего делать.

– Уходишь? – его голос внезапно превращается в отвратительный скрежет; на зажатом в пальцах стеке пляшут красные отсветы костра. – Никуда ты не уйдешь, волчоночек мой. Останешься тут со мной. Нам нужно закрыть кое-какие счета.

На этот раз моя очередь смеяться.

– Пошел на хер из моей головы, Могильер.

– Ты. Останешься, – его рука тянется ко мне поверх пламени костра. – Здесь.

«Калашников» оказывается в моей руке, и я ощущаю тяжесть полного магазина. Пуля в морду, как и было обещано.

– Мне пора, – говорю я. – Передам Хэнду от тебя привет.

Его глаза сверкают, руки тянутся ко мне.

Я поднимаю пистолет.

– Я же тебя предупреждал, Могильер.

И стреляю чуть ниже края цилиндра. Три отверстия, хорошая кучность.

Выстрелы отшвыривают его назад, и он падает на песок метрах в трех от костра. Я жду, не поднимется ли он снова, но он исчезает. С его уходом костер начинает затухать.

Я поднимаю голову и вижу, что распятие опустело, что бы это ни значило. В моей памяти всплывает мертвое лицо, которое глядело на меня оттуда, и я присаживаюсь на корточки у огня, стараясь согреться. Сижу до тех пор, пока от костра не остаются одни угли.

В тлеющем пепле замечаю стек памяти, уже очищенный пламенем, ярко поблескивающий из-под головешек. Я поднимаю его, зажав большим и указательным пальцем, как это делал Могильер.

Стек слегка обжигает кожу, но это пустяки.

Я убираю его, убираю «калашников», сую начинающие мерзнуть руки в карманы, выпрямляюсь и осматриваюсь.

Холодно, но я знаю, что где-то есть выход с этого сраного берега.

Часть 5

Внутренние противоречия

Признайте факты. И действуйте исходя из них. Это единственная известная мне мантра, единственная доктрина, которую я могу вам предложить; будет не так-то просто, как вы думаете, ведь у людей, я клянусь, мозги прошиты делать что угодно, кроме этого. Признайте факты. Не возносите молитв, не загадывайте желаний, не покупайтесь на устаревшие догмы и мертвую риторику. Не идите на поводу рефлексов, или видений, или извращенного чувства… чего бы то ни было. Признайте факты. И только потом действуйте.

Куэллкрист Фальконер.

Речь перед атакой на Миллспорт

Глава тридцать шестая

Пронзительно ясное ночное небо, полное звезд.

Какое-то время я тупо смотрел на него, наблюдая, как там, слева, то появляются, то исчезают странные красные полосы.

Тебе должно быть понятно, что это означает, Так. Ритм этого свечения, то, как оно сначала усиливалось, а потом постепенно ослабевало, словно заключал в себе какой-то код.

Как глифы. Как числа.

Мне вдруг и в самом деле стало все понятно, и, когда я осознал, где нахожусь, меня прошибло холодным потом.

Красное свечение было сигналом тревоги на дисплее, расположенном на лицевой пластине вакуумного костюма, в который я был закован.

Никакое это к хренам не ночное небо, Так.

Я находился в космосе.

И тут на меня навалились воспоминания о себе и о прошлом; они бомбардировали меня, точно микрометеориты, прошивающие насквозь тонкую прозрачную оболочку, которая сейчас сохраняла мне жизнь.

Я задергался и обнаружил, что могу двигать только кистями рук. Пальцы нащупали твердую поверхность, ощутили слабую вибрацию мотора. Завертев головой, я принялся шарить руками по сторонам.

– Эй, он приходит в себя.

Хотя рация скафандра фонила, голос говорившего мне казался знакомым. Послышалось жестяное дребезжание чьего-то смешка.

– Блин, тебя это удивляет, чувак?

Сенсор присутствия уловил движение справа. Надо мной склонилась чья-то голова в шлеме с непроницаемо темной лицевой пластиной.

– Эй, лейтенант, – еще один знакомый голос. – Благодаря вам я только что обогатился на пятьдесят ооновских баксов. Говорил я этим муделям в скафандрах, что вы оклемаетесь первым.

– Тони? – с трудом выговорил я.

– О, и мозговая деятельность не нарушена. Еще один балл в копилку 391-го… Мы, сука, реально бессмертные!

* * *

Доставка с марсианского дредноута напоминала похоронную процессию вакуум-коммандос. Семь тел на автоматических носилках, четыре штурмовых жука и двадцать пять человек почетного караула в полном боевом облачении, предназначенном для военных действий в дальнем космосе. Планируя операцию, Каррера определенно намеревался исключить все возможные риски.

Тони Ломанако провел нас через портал так безукоризненно, словно занимался этим всю свою профессиональную жизнь. В авангард он поставил два жука, за ними следовали носилки и пехота, сопровождаемые с флангов парами коммандос, а замыкали процессию еще два жука. В ту секунду, когда мы вошли в гравитационное поле Санкции IV, скафандры, носилки и жуки разом перешли на режим грав-парения, зависнув в воздухе, и через пару секунд совершили синхронную посадку по сигналу поднятой и затем сжатой в кулак руки Ломанако.

«Клин Карреры».

Приподнявшись, насколько позволяли ремни носилок, я наблюдал за всем этим, пытаясь подавить чувство родственной гордости, которое заставлял испытывать волчий ген.

– Добро пожаловать в базовый лагерь, лейтенант, – сказал Ломанако, осторожно постучав кулаком по нагрудной пластине моего костюма. – Теперь вы будете в порядке. Все теперь будет в порядке.

Он громко произнес по общей связи:

– Ладно, ребята, двигаем дальше. Митчелл и Квок, оставайтесь в костюмах и не глушите двигатели жуков. Остальные марш в душ – мы на сегодня достаточно наплавались. Тан, Сабыров и Мунхарто, через пятнадцать минут назад, форма одежды вольная, но при оружии – составите компанию Квок и Митчеллу. Остальные – разойтись. И, «Чандра», можно к нам медиков прислать сегодня? Уж будьте так добры.

В наушниках раздался дружный смех. Стоявшие вокруг заметно расслабились, чего не могли скрыть даже громоздкая боевая вакуумная экипировка и светопоглощающие костюмы из полисплава. Все поубирали оружие – сложив, отсоединив или просто вложив в ножны. Водители жуков, точностью и экономностью движений напоминавшие заводных кукол, слезли и присоединились к общему потоку шагающих к лагерю фигур в скафандрах. У кромки воды их ждал линкор «Клина», «Доблесть Энгины Чандры», растопыривший посадочные клешни, точно какой-то доисторический гибрид крокодила и черепахи. Тяжелая броня хамелеохромного корпуса отливала бирюзой в цвет залитого бледным полуденным солнцем песка, на котором он стоял.

Было приятно снова видеть «Чандру».

Теперь, когда мое внимание наконец сосредоточилось на окружающем, я увидел, что пляж весь разворочен. В неглубоком кратере, образованном взрывом «Нагини», сверкал спекшийся песок, а вокруг, куда хватало глаз, все покрывали борозды и рытвины. От баббл-тентов после взрыва не осталось ничего, кроме следов гари и нескольких разрозненных металлических деталей, которые, как подсказывала мне профессиональная гордость, не могли быть частями самого корабля. «Нагини» взорвалась еще в воздухе, была уничтожена мгновенно, до единой молекулы. Если земля – для покойников, Шнайдеру определенно пришлось остаться в гордом одиночестве. Бо́льшая его часть, вероятно, до сих пор потихоньку рассеивалась в стратосфере.

«В этом ты хорош, Так».

Взрыв к тому же потопил траулер. Повернув к нему голову, я увидел, что из воды торчат только корма и оплавленная надстройка. Перед глазами вспыхнуло воспоминание – Люк Депре и бутылка дешевого виски, пустой треп о политике и запрещенные к ввозу сигары. Склоняющаяся надо мной Крукшенк в…

«Не надо, Так».

На месте нашего уничтоженного лагеря теперь обосновался «Клин». В нескольких метрах слева от кратера стояло шесть больших овальных баббл-тентов, а под вытянутым рылом линкора я различил полисплав-душевую – квадратную гермокабину и резервуары повышенного давления. Вакуум-коммандос оставляли оружие потяжелее в стоявших под навесами пирамидах и один за другим проходили в смывочный отсек.

Из «Чандры» вышла колонна клиновцев с белыми нашивками медицинского подразделения. Они подошли к носилкам, включили двигатели и повезли нас в направлении одного из баббл-тентов. Когда носилки оторвались от земли, Ломанако коснулся моей руки:

– Увидимся, лейтенант. Зайду попозже, когда вас вытащат из костюма. Пойду ополоснусь пока.

– Ага, спасибо, Тони.

– Рад вас снова видеть, сэр.

В баббл-тенте медики с профессиональной сноровкой отстегнули наши ремни и сняли костюмы. Я был в сознании, и моя распаковка доставила им чуть меньше хлопот, чем распаковка остальных, но именно что чуть. Я так давно не принимал антирадиационных препаратов, что, даже чтобы шевельнуть рукой или ногой, требовалось большое волевое усилие. После того как меня наконец вынули из костюма и перенесли на кровать, у меня почти не осталось сил, чтобы ответить на вопросы медика, проводившего стандартную послебоевую проверку моей оболочки. Пока он этим занимался, я даже умудрился не закрыть глаза и через его плечо наблюдал за тем, как прогоняют аналогичные тесты на остальных. Оболочку Сунь, которая по очевидным причинам не нуждалась в скорой медицинской помощи, бесцеремонно бросили в углу.

– Ну что, жить буду, доктор? – пробормотал я, выбрав момент.

– Не в этой оболочке, – ответил врач, заправляя кожный спрей антирадиационным коктейлем. – Но с моей помощью какое-то время еще протянете. Чтобы не пришлось беседовать со стариком в виртуале.

– А что он хочет, принять рапорт?

– Наверное, да.

– Ну, в таком случае вколите-ка мне чего-нибудь для бодрости, чтобы я не заснул на полуслове. Тетрамет найдется?

– Не уверен, что это хорошая идея, лейтенант.

Я даже усмехнулся, пусть и с немалым трудом:

– Ага, точно. Не иначе как он подорвет мне здоровье.

В конце концов мне пришлось просто приказать вколоть мне тетрамет на правах старшего по званию. Когда в тент вошел Каррера, я уже более-менее восстановил функциональность.

– Лейтенант Ковач.

– Айзек.

Улыбка осветила его покрытое шрамами лицо, словно восходящее солнце, озаряющее склоны гор:

– Говнюк ты, Ковач. Знаешь, сколько людей в этом полушарии мне пришлось задействовать, чтобы тебя отыскать?

– Думаю, не больше, чем можно было позволить, – я сел повыше. – А что, беспокоиться начал?

– Мне кажется, лейтенант, должностные обязанности оказались для тебя понятием более растяжимым, чем анальное отверстие взводного голубка. Двухмесячная самоволка после коротенькой отписки. «Отправился за одной фигней, которая стоит все этой сраной войны. Вернусь позже». Несколько туманно.

– Однако точно.

– Вот как? – он сел на край постели; хамелеохромный комбинезон окрасился под цвет одеяла; брови сдвинулись, натянув кожу на свежем шраме, проходящем через лоб и щеку. – Военный корабль?

– Военный корабль.

– Мы сможем его использовать?

Я поразмыслил:

– При поддержке подручного археолога, наверное, сможем.

– И как твоя археологическая поддержка?

Я перевел глаза на тело Тани Вардани, свернувшееся калачиком под тонким, как лист, термоодеялом. Как и прочие члены экипажа «Нагини», она находилась под действием легкого успокоительного. Медик, который делал ей инъекцию, сказал, что состояние пациентки стабильное, но проживет она едва ли дольше моего.

– Так себе, – я закашлялся и долго не мог остановиться.

Каррера переждал, когда приступ кашля пройдет. Вручил мне салфетку.

Утерев рот, я выразительно взмахнул рукой:

– Как и все мы. А у вас как?

– Сейчас археолога в команде нет, если не принимать в расчет Митчелла.

– Я бы не принимал. В его случае это хобби, а не профессия. И как же так вышло, что вы недоукомплектованы скребунами, Айзек? – Шнайдер же наверняка рассказал, что на кону. После секундного размышления я решил пока попридержать эту информацию. Я не знал, много ли она стоит, но, когда у тебя остается всего одна гарпунная обойма, ты не станешь целить в плавники. – Ты же наверняка имеешь какое-то представление о том, что стоит на кону.

Он покачал головой:

– Работаем на корпорации, Такеси. На небоскребную шваль. Такие люди озвучивают ровно столько, сколько нужно, чтобы тебя подписать. Все, что я знал до сегодняшнего дня, – что Хэнд нацелился на что-то крупное и что, если «Клину» удастся отхватить кусок, нас неплохо вознаградят за труды.

– Да, но вам дали коды доступа к системе нанобов. Существует ли что-нибудь более ценное? На Санкции IV? Ладно тебе, Айзек, ты наверняка догадался, о чем речь.

Он пожал плечами:

– Мне назвали сумму, вот и все. Так работает «Клин», и ты это знаешь. Кстати, о работе. Это же Хэнд у двери, да? Вон тот худой.

Я кивнул. Каррера подошел и внимательно вгляделся в лицо спящего менеджера.

– Ну да. Слегка похудел по сравнению с теми фотографиями, что есть у меня в стеке, – он зашагал по импровизированной больничной палате, вертя головой и осматривая спящих и труп в углу (несмотря на усталость и тетраметовый приход, я тут же привычно насторожился). – Что, конечно, неудивительно, учитывая уровень полученной вами радиации. Удивительно то, что вы вообще в состоянии стоять на ногах и передвигаться.

– Вообще-то как раз не в состоянии, – заметил я.

– Действительно, – он вымученно улыбнулся. – Бог ты мой, Такеси. И чего бы тебе было не подождать пару дней? Получил бы вдвое меньшую дозу. Мои все на стандартных антирадпрепаратах, нам здесь грозит разве что головная боль.

– Не я принимал решение.

– Да понимаю, что не ты. Деактивированная в углу – это кто?

– Сунь Липин, – смотреть на нее оказалось даже тяжелее, чем я предполагал; волчья верность, похоже, штука необоримая. – Системщица.

Он кивнул.

– А остальные?

– Амели Вонгсават, пилот, – я показал пальцем. – Таня Вардани, археолог; Цзян Цзяньпин и Люк Депре, спецоперации.

– Ясно, – Каррера снова нахмурился и дернул подбородком в сторону Вонгсават. – Если она была вашим пилотом, кто сидел за штурвалом взорвавшегося штурмовика?

– Мужик по имени Шнайдер. Через него-то я изначально и вышел на все это дело. Мудила из гражданской авиации. Когда началась пальба, у него нервишки сдали. Захватил корабль, замочил Хансена – парня, которого мы оставили на посту, – ультравибом и смотался, оставив нас у…

– На борту был только он?

– Угу, если не считать пассажиров в контейнере для трупов. Перед тем как мы вошли в портал, нанобы убили двоих наших. И еще шестерых мы обнаружили с другой стороны. А, да, еще двоих выловили в сетях траулера. Судя по всему, команда археологов, заявившаяся сюда еще до войны.

Он не слушал, просто ждал, когда я закончу.

– Иветта Крукшенк, Маркус Сутьяди. Это те двое, которых убила система нанобов?

– Да, – я попытался изобразить легкое удивление. – У вас есть список группы? Я смотрю, у ваших небоскребных обитателей со сбором информации дело обстоит неплохо.

Он покачал головой:

– Да не особенно. Просто мои небоскребыши обитают в той же самой башне, что вот этот твой дружок. Метят на тот же пост, на какой метит он. Как я и сказал, шваль, – его голосу определенно недоставало яда, а мое посланническое чутье к тому же уловило в рассеянном тоне легкий призвук облегчения. – Я так понимаю, нет оснований надеяться, что у вас остались стеки тех двоих, которых убили нанобы?

– Нет, стеков не осталось, а что?

– Да неважно. Я особенно на это и не рассчитывал. Клиенты сказали, что система не оставляет после себя ничего. У нее в ход идет все.

– Ну да, мы так и поняли, – я развел руками. – Айзек, даже если бы нам и удалось обнаружить стеки, они были бы уничтожены при взрыве «Нагини», как в общем-то и все остальное, что там находилось.

– Да, удивительно мощный взрыв. Ничего не хочешь о нем рассказать, Такеси?

Я натянул на лицо ухмылку:

– А ты как думаешь?

– Я думаю, что локмитовские штурмовики не взрываются в полете безо всякой на то причины. И думаю, ты как-то мало бесишься из-за того, что этот ваш Шнайдер вас кинул.

– Ну, он же покойник.

Каррера скрестил на груди руки и молча смотрел на меня.

Я вздохнул:

– Ладно, ладно. Я заминировал двигатели. Я все равно доверял Шнайдеру не больше, чем презику из лип-пленки.

– И, как оказалось, не доверял вполне обоснованно. И, учитывая, к чему привели его действия, вам повезло, что подоспели мы, – он поднялся, потирая руки; вид у него был такой, словно его только что избавили от неприятной перспективы. – Постарайся отдохнуть, Такеси. Завтра утром я хочу услышать твой рапорт.

– Договорились, – я пожал плечами. – Рассказывать в общем-то особенно больше не о чем.

Он вздернул бровь:

– Вот как? Мои сканеры говорят об обратном. Количество выделенной по ту сторону портала энергии, зарегистрированное за последние семь часов, превышает сумму всех сеансов гиперсвязи на Санкции IV со времени ее заселения. На мой взгляд, тебе еще есть чем поделиться.

– А, это, – отмахнулся я. – Сражение автоматизированных систем древнейших цивилизаций галактики. Ничего особенного.

– Ах вот как.

Он уже стоял на пороге, когда вдруг остановился, как будто озадаченный какой-то мыслью:

– Такеси.

Мои чувства обострились, словно перед началом боевой операции.

– Да? – стараясь придать голосу небрежность.

– Исключительно из любопытства. А как ты планировал выбираться? После взрыва штурмовика? Учитывая систему нанобов и радиоактивный фон. Без транспортного средства, если не считать того дерьмового траулера. Вы что собирались делать-то, пешком идти? Вам же до деактивации оставался буквально шаг. Что это, к чертям, за стратегия – взорвать свое единственное средство передвижения?

Я попытался вспомнить. Вся ситуация, головокружительная пустота коридоров и залов марсианского корабля, остекленелые взгляды трупов, залпы орудий невиданной мощи снаружи – все это словно уже отодвинулось глубоко в прошлое. Наверное, я мог бы использовать техники посланников, чтобы вызвать их обратно, но какая-то темная, холодная сила не советовала этого делать. Я покачал головой.

– Не знаю, Айзек. У меня были припрятаны скафандры. Возможно, я планировал дрейфовать у края портала в ожидании, когда до вас дойдет наш SOS.

– А если бы портал оказался непрозрачным для сигнала?

– Для звездного света он же был прозрачным. И для сканеров, как я только что понял, тоже.

– Из этого вовсе не…

– Ну тогда бросил бы в портал дистанционный маяк и уповал бы, что он достаточно долго протянет среди сраных нанобов, чтобы дать вам установить наше местоположение. Твою мать, Айзек. Я посланник. Мы решения принимаем на ходу. На худой конец у нас оставался почти рабочий заявочный буй. Сунь могла его отремонтировать, оставить в режиме трансляции, а мы бы все вышибли себе мозги и ждали, когда кто-нибудь придет. Разницы-то особой не было – нашим оболочкам сроку оставалось не больше недели. А тому, кто пришел бы на сигнал заявочного буя, так или иначе пришлось бы нас переоблачить – мы же ценные эксперты, хоть бы и мертвые.

Последнее вызвало у него улыбку. У меня тоже.

– Тем не менее это едва ли можно считать образцовым примером стратегического планирования, Такеси.

– Айзек, ты не понимаешь, – мой голос стал чуть серьезней, улыбка исчезла. – Я посланник. Стратегическим планом было убить любого, кто попытается меня предать. Выжить после этого – ну если получится, то это дополнительный плюс, если же нет, – я пожал плечами. – Я же посланник.

Его улыбка тоже слегка поблекла.

– Постарайся отдохнуть, Такеси, – сказал он мягко.

Проводив его глазами, я перевел взгляд на неподвижную фигуру Сутьяди. Надеясь, что тетрамет не даст мне заснуть, прежде чем Сутьяди придет в себя и услышит, как себя вести, чтобы его не казнили палачи «Клина».

Глава тридцать седьмая

Тетрамет – один из моих любимых наркотиков. Он не такой мощный, как некоторые военные стимуляторы, а значит, из твоей памяти не выскользнут полезные житейские знания вроде «Нет, без гравитатора летать у тебя не получится» или «Если врежешь по этой штуке, переломаешь в руке все кости». В то же время он позволяет получить доступ к внутренним резервам, залегающим где-то на клеточном уровне, о самом существовании которых не знает ни один неподготовленный человек. Приход долгий и чистый, единственные побочные эффекты – легкий блеск поверхностей, которые в принципе не должны бы отражать свет, и чуть дрожащие контуры предметов, которые имеют для тебя какую-то личную ценность. При желании можно добиться легких галлюцинаций, но это требует концентрации. Ну или, естественно, передозировки.

Отходняк не сильно хуже, чем от большинства отрав.

Когда стали просыпаться остальные, мое состояние уже было несколько маниакальным, потому что организм уже начинал подавать тревожные сигналы, что химическое приключение подходит к концу. Возможно, я тряс Сутьяди слишком энергично, когда понял, что он пробуждается не так быстро, как мне бы хотелось.

– Цзян, эй, Цзян. Продирай глаза, блин. Угадай, где мы.

Он ошарашенно заморгал. Выражение его лица стало удивительно детским.

– Х-х-х-х…

– Снова на побережье, чувак. Явился «Клин» и вытащил нас с корабля. «Клин Карреры», моя прежняя команда.

Мой энтузиазм слегка не соответствовал тому образу, который сложился у бывших товарищей по оружию, но не настолько, чтобы его нельзя было списать на тетрамет, радиационное отравление и последствия произошедшей с нами инопланетной странности. Да и, кроме того, у меня не было стопроцентной уверенности, что баббл-тент прослушивают.

– Спасли нас, Цзян, прикинь. «Клин».

– «Клин»? Это… – глядя в глаза маорийской оболочки, я увидел, как Сутьяди пытается собрать разрозненные кусочки в единую картину. – …Здорово. «Клин Карреры». Не знал, что они занимаются спасательными операциями.

Я снова сел на край постели и натянул на лицо ухмылку.

– Они искали меня, – несмотря на все актерство, у меня на самом деле стало тепло на душе; с точки зрения Ломанако и всего 391-го взвода, дело практически так и обстояло. – Можешь себе представить?

– Попробую, – Сутьяди приподнялся. – Кто еще смог выбраться?

– Все, кроме Сунь, – я указал на нее рукой. – Но и ее стек цел.

Его лицо дернулось. Воспоминания пробивались на поверхность его сознания, как застрявший кусок шрапнели.

– А там… ты… видел?

– Угу, видел.

– Это были призраки, – сказал он сквозь зубы.

– Цзян, для боевого ниндзя ты что-то слишком уж пуглив. Кто знает, что такое мы видели. Если уж на то пошло, это могла быть запись.

– Запись, как мне кажется, – довольно подходящее определение слова «призрак», – заметила Амели Вонгсават с кровати, стоящей напротив Сутьяди. – Ковач, я правильно расслышала, что нас вытащил «Клин»?

Я кивнул, буравя ее взглядом:

– Да вот, рассказываю Цзяну. Похоже, за мной сохранился полный набор клубных привилегий.

Она поняла. Ее глаза чуть заметно блеснули, и она сразу подыграла мне.

– Рада за тебя, – она оглядела начинающие шевелиться фигуры на соседних койках. – Ну что, кого мне можно порадовать новостью о том, что мы живы?

– Выбирай на свое усмотрение.

После этого все пошло как по маслу. Вардани восприняла известие о перевоплощении Сутьяди, не изменившись в лице, – сказалась лагерная выучка, – словно приняла из рук в руки контрабандную записку. Хэнд – его спецподготовка была не такая травматичная, как у меня, зато куда дороже – тоже выслушал новость не моргнув глазом. Ну а для Люка Депре как военного ассасина, привыкшего работать глубоко под прикрытием, такие вещи и вовсе были естественны как дыхание.

На наше поведение, словно радиопомехи, накладывались воспоминания о последних моментах на марсианском корабле. Над всеми висело темное облако общей боли, которую никто из нас пока не был готов анализировать. Разговоры о тех последних минутах были полны неуверенности и недомолвок: в нервозных, исполненных бравады фразах сквозило беспокойство, точно тень того мрака, что царил по другую сторону портала. Оставалось надеяться, что обсуждение было достаточно эмоциональным и отвлекло внимание возможных наблюдателей от превращения Сутьяди в Цзяна.

– По крайней мере, – сказал я, – теперь понятно, почему они бросили свой гребаный корабль. В смысле, это куда хлеще радиации или биооружия. Там хоть последствия можно устранить. Можете себе представить, каково это – сидеть на боевом посту и пытаться управлять дредноутом, когда при каждом близком разрыве выскакивает, гремя костями, прежний экипаж.

– Я. Не верю. В призраков, – с нажимом произнес Депре.

– А им, похоже, это не мешало.

– Вы как думаете, – Вонгсават подыскивала слова медленно, словно пробираясь сквозь заросли шип-коралла при отливе, – все марсиане оставляют – оставляли – что-то такое после себя? Что-то типа вот этого?

Вардани покачала головой:

– Если это и так, мы раньше ничего подобного не видели. А мы за последние пятьсот лет откопали немало марсианских руин.

– Мне показалось, – Сутьяди сглотнул, – что они… кричали. Все разом. Оплакивали какую-то массовую смерть. Гибель всего экипажа, например. Может быть, мы раньше просто ни с чем таким не сталкивались. С горем такого масштаба. В Лэндфолле вы сказали, что марсианская цивилизация сильно превосходит нашу. Может быть, у них больше не было насильственных смертей, да еще в таких количествах. Может, для них это осталось в прошлом.

Я хмыкнул:

– Здорово – если, конечно, такое в принципе возможно.

– Для нас, по всей очевидности, невозможно, – сказала Вардани.

– Может, и стало бы возможным, если бы после каждого массового убийства оставался такой след.

– Ковач, это абсурд, – Хэнд выбрался из постели, злость придала ему сил. – Вы все. Наслушались претенциозных человеконенавистнических умствований этой вот особы. Ни в каком прошлом ничего для них не осталось. Знаете, что я там увидел? Я увидел два военных корабля стоимостью в пару миллиардов каждый, без конца повторяющих одно и то же сражение, которое не привело ни к чему ни сто тысяч лет назад, ни сегодня. Чем это лучше того, что мы имеем на Санкции IV? Они так же прекрасно убивали друг друга, как и мы.

– Браво, Хэнд, – Вонгсават наградила его речь неторопливыми сардоническими аплодисментами. – Вам бы в политофицеры податься. Единственная проблема с вашим мачистским гуманизмом: второй корабль не был марсианским. Верно, госпожа Вардани? Абсолютно другая конфигурация.

Глаза всех присутствующих обратились к Тане, которая сидела, опустив голову. Наконец она подняла глаза, встретилась со мной взглядом и неохотно кивнула.

– Ничего похожего на эту технологию я раньше не встречала. И ни о чем подобном не слышала, – она сделала глубокий вдох. – Исходя из того, что мы видели… похоже, марсиане вели войну с кем-то еще.

Над нами снова сгустилось облако тревоги. Его холод пробрал до мурашек и разом оборвал разговор. Тень грядущего и отрезвляющего открытия, на пороге которого стоит человечество.

Нам здесь не место.

Несколько столетий нам позволяли резвиться в трех десятках миров, оставленных марсианами. Но взрослые ушли с детской площадки, и неизвестно теперь, кто может на нее забраться и что он может с нами сделать. День клонится к вечеру, крыши домов темнеют, пустеют окрестные улицы, и неожиданно вокруг становится холодно и мрачно.

– Ерунда, – отрезал Хэнд. – Марсианская цивилизация пала в результате восстания в колониях, это общее место. Гильдия же этому и учит, госпожа Вардани.

– Ну да, Хэнд, – голос Вардани был исполнен бесконечного презрения. – А как ты считаешь, почему они этому учат? Кто, зашоренный ты мудила, финансирует Гильдию? Кто определяет, во что должны верить наши дети?

– Существуют доказательства…

– Вот только не надо втирать мне про доказательства, – усталое лицо археолога вспыхнуло от ярости; на какую-то секунду мне показалось, что она ударит Хэнда. – Тупой ты засранец. Ты-то что знаешь о Гильдии? А я этим занимаюсь всю свою жизнь. Рассказать тебе, сколько находок утаили из-за того, что они не вписывались в картину мира, созданную Протекторатом? Сколько исследователей заклеймили предателями человечества, сколько проектов закрыли исключительно потому, что они не совпадали с официальной линией? Сколько дерьмища извергается из назначенных глав Гильдии всякий раз, когда Протекторат решает отдрочить им, подкинув деньжат?

Этот неожиданный приступ гнева со стороны изможденной, умирающей женщины, казалось, ошарашил Хэнда.

Он неуверенно пробормотал:

– С точки зрения статистики, вероятность того, что две цивилизации одновременно достигнут эволюционной стадии межзвездных путешествий…

Но это было все равно что пытаться обуздать бурю. Переполнявшие Вардани эмоции подействовали на нее не хуже тетрамета. Ее голос обжигал, как удар кнута.

– Ты дефективный, что ли? Или ослеп, когда стоял перед порталом? Это моментальная передача материи на межпланетные расстояния; технология, которую они, уходя, просто небрежно бросили в углу. Думаешь, такая цивилизация ограничится парой сотен кубических световых лет? Орудия, которые мы видели в действии, оперируют на сверхсветовых скоростях. Оба корабля могли прибыть с другого конца галактики. Нам-то откуда знать?

Пола баббл-тента откинулась, в помещение проник дневной свет. Отведя на мгновение взгляд от лица Вардани, я увидел в проеме Тони Ломанако в хамелеохроме с сержантскими нашивками. Он старательно пытался подавить ухмылку.

Я поднял руку:

– Здоро́во, Тони. Добро пожаловать на научные дебаты. Не стесняйся задавать вопросы, если смутят какие-нибудь технические термины.

Ломанако перестал сдерживать усмешку:

– У меня на Латимере сын. Хочет стать археологом. Говорит, что профессия, связанная с насилием, как у папаши, ему не подходит.

– Временный период, Тони. Это у него пройдет.

– Надеюсь, – Ломанако неловко шевельнулся, и я увидел, что под хамелеохромом на нем надет экзокостюм. – Коммандер хочет вас видеть.

– Одного?

– Нет, он сказал, привести всех, кто не спит. Похоже, это что-то важное.

* * *

Снаружи день клонился к вечеру. На западе небо окрасилось в светло-серый, на востоке уже сгущалась тьма. В свете установленных на треножниках ламп Ангьера лагерь Карреры представлял из себя образец организованной активности.

Сознание посланника привычно анализировало диспозицию, холодно перебирая детали, одновременно испытывая приятно щекочущее теплое чувство, которое возникает всегда, когда понимаешь, что надвигающаяся ночь не застанет тебя в холоде и в одиночестве.

У портала на жуках сидели часовые, оживленно покачиваясь и жестикулируя. Ветер донес обрывок смеха. Я узнал голос Квок, но слов на таком расстоянии разобрать не сумел. Лицевые пластины часовых были подняты, но они по-прежнему оставались в вакуумной экипировке и при полном вооружении. Остальные солдаты, которых Ломанако определил в сопровождение, стояли вокруг передвижной ультравиб-пушки, и их вид говорил о такой же непринужденной боевой готовности. Чуть дальше еще одна группа клиновцев возилась с деталями, по всей очевидности, генератора противовзрывного силового поля. Прочие курсировали между «Доблестью Энгины Чандры», полисплав-блоком и баббл-тентами с ящиками, в которых могло быть что угодно. Сзади и сверху сцену заливали огни с мостика и грузового отсека «Чандры», откуда бортовые погрузчики доставали все новые порции оборудования и ставили на ярко освещенный песок.

– Ты чего в экзокостюме? – спросил я Ломанако, ведущего нас к разгрузочной площадке.

Он пожал плечами:

– Кабельные батареи под Районгом. Наши хлопушки сработали не вовремя. Мне зацепило левую ногу, бедренную кость, ребра. Часть левой руки.

– Блин. Везучий же ты мужик, Тони.

– Да все не так плохо. Просто теперь до хера лечиться надо. Док сказал, кабели были покрыты чем-то канцерогенным, потому ускоренная регенерация идет так себе, – он состроил гримасу. – Три недели уже в нем хожу. Так себе удовольствие.

– Ну, спасибо за то, что пришел за нами. Тем более в таком состоянии.

– Без проблем. В вакууме по-любому легче двигаться, чем здесь. Если уж на тебе экзокостюм, слой полисплава сверху погоды не сделает.

– Пожалуй.

Каррера ждал под грузовым люком «Чандры». На нем была все та же полевая форма, что и раньше; и так же были одеты офицеры, с которыми он разговаривал. В проеме люка пара сержантов возилась с оборудованием. Где-то на полпути между «Чандрой» и группой, работавшей над генератором поля, на выключенном погрузчике сидел какой-то расхристанный человек в перепачканной форме, не отрывавший от нас мутных глаз. Когда я встретился с ним взглядом, он захохотал и судорожно задергал головой. Одна его рука принялась яростно растирать шею, рот широко распахнулся, словно кто-то вылил на парня ведро холодной воды. Лицо подергивалось от мелких спазмов, которые мне уже приходилось видеть раньше. Тремор электронарка.

Судя по всему, я невольно поморщился.

– Ага, корчи рожу, корчи, – прорычал он. – Не больно-то ты умен, не умен ты ни хера. Ты у меня на карандаше за антигуманизм, все у меня к делу подшито, каждое твое слово слышал, все твои выпады против Картеля; посмотрим, как тебе понравится…

– Заткнись, Ламонт, – голос Ломанако был негромкий, но электронарк дернулся, будто его подключили. Его глаза встревоженно крутанулись в орбитах, и он съежился. Ломанако осклабился.

– Политофицер, – произнес он, шваркнув ногой по песку в направлении этой дрожащей пародии на человека. – Все они одинаковые. Трепачи.

– Я смотрю, этого вы, похоже, приструнили.

– Ну, что я могу сказать, – усмехнулся Ломанако. – Ты удивишься, как быстро эти политические теряют интерес к работе после того, как вставят себе разъем и пару раз подключатся к сети. У нас уже с месяц как не было лекции о Правильном Мышлении, ну а личные дела – читал я их и могу сказать, что даже родные матери нам лучших характеристик не напишут. Обалдеть, как легко может слететь с человека вся эта политическая догма. Правда, Ламонт?

Политофицер боязливо отпрянул. Его глаза налились слезами.

– Работает лучше, чем в былые времена порка, – сказал один из сержантов, безучастно глядя на Ламонта. – Помнишь, с Пибуном и с этим, как его там, говнюком с помойным ртом?

– Портильо, – рассеянно подсказал я.

– Ага, точно. Штука в том, что непонятно было, в самом деле мы его приструнили или он залижет раны и отыграется на тебе за все. Ну вот больше этой проблемы у нас нет. Дело, я так думаю, в позоре. Поставишь им разъем, покажешь, как подключаться, они по собственной воле и подсаживаются. А потом ломаешь им малину… Работает как часы. Я однажды видел, как старина Ламонт обломал все ногти, пытаясь открыть замок на ящике, где лежали кабели.

– Оставьте вы его в покое, – сказала Таня Вардани срывающимся голосом. – Вы же видите, что он уже сломлен.

Ломанако взглянул на нее с любопытством.

– Гражданская? – поинтересовался он у меня.

Я кивнул:

– В общем, да. Она, э-э, к нам прикомандирована.

– Ну да, иногда это полезно.

Когда мы подошли, Каррера, похоже, уже закончил брифинг, и офицеры начали расходиться.

Каррера кивнул Ломанако:

– Спасибо, сержант. Что там, Ламонт пытался действовать вам на нервы?

Тони хищно усмехнулся:

– И тут же пожалел об этом. Впрочем, похоже, пора ему устроить очередную ломку.

– Я подумаю об этом, сержант.

– Так точно, сэр.

– А пока, – Каррера сосредоточился на мне, – лейтенант Ковач, у меня к вам есть ряд…

– Одну минуту, коммандер, – голос Хэнда был, учитывая его состояние, удивительно ровным и невозмутимым.

Каррера выдержал секундную паузу:

– Да?

– Коммандер, вы, я полагаю, знаете, кто я такой. А я знаю об интригах в Лэндфолле, которые привели к вашему появлению здесь. Чего вы можете не знать, так это насколько сильно вас обманывают.

Каррера встретился со мной взглядом и вздернул бровь. Я пожал плечами.

– Нет, вы ошибаетесь, – вежливо сказал командир «Клина». – Я довольно хорошо представляю, насколько экономны в отношении правды были ваши коллеги из «Мандрейк». Признаться, другого я и не ожидал.

Профессиональная выдержка Хэнда подвела его, и он озадаченно замолчал. Это почти стоило усмешки.

– В любом случае, – продолжил Каррера, – проблема объективной истины меня не очень волнует. Мне заплатили.

– Меньше, чем могли бы, – тут же оправился Хэнд. – Мои действия одобрены Картелем.

– Уже нет. Ваши нечистоплотные дружки вас продали, Хэнд.

– Значит, это было с их стороны ошибкой, коммандер. Вам совсем не обязательно ее повторять. Поверьте, я не хочу, чтобы расплачиваться за нее пришлось тем, кто этого не заслуживает.

Каррера чуть заметно улыбнулся:

– Вы мне угрожаете?

– Совсем не обязательно ставить вопрос…

– Я спросил, угрожаете ли вы мне, – дружелюбно произнес Каррера. – Был бы очень признателен услышать простое «да» или «нет».

Хэнд вздохнул:

– Скажем так, я могу прибегнуть к помощи определенных сил, о которых мои коллеги не подумали. Или же недооценили их.

– Ах, да. Я забыл, что вы верующий, – Каррера, казалось, посмотрел на стоящего перед ним человека с неподдельным интересом. – Хунган. Вы верите, что… духовные силы… можно нанять, как солдат.

Сбоку хихикнул Ломанако. Хэнд снова вздохнул:

– Коммандер, я верю, что мы оба цивилизованные люди, и…

Его прошил насквозь луч бластера.

Каррера, должно быть, выставил луч на расфокус – мелкие бластеры обычно оставляют отверстия поскромнее, а у командира «Клина» был ультракомпактник. Он был едва заметен в сжатом кулаке; между суставами фаланг пальцев виднелся треугольный хвостик излучателя, от которого шла еще видимая волна остаточного тепла, отметил мой внутренний посланник.

Ни отдачи, ни вспышки, ни толчка. Только треск выстрела – и Хэнд уже стоял, удивленно моргая, с дымящимся отверстием в животе. Затем, очевидно, уловив запах собственных опаленных кишок, он взглянул вниз и пронзительно вскрикнул – одновременно от паники и боли.

Ультракомпактники перезаряжаются довольно долго, но я и без помощи периферийного зрения понимал, что бросаться на Карреру было бы ошибкой. Сержанты на погрузочной палубе, Ломанако сбоку от меня, да и группа офицеров, оказывается, вовсе не собиралась расходиться – они просто рассредоточились, давая нам возможность зайти в ловушку.

Ловко. Весьма ловко.

Продолжая поскуливать, Хэнд пошатнулся и резко осел на песок. Некая жестокая часть меня нашла зрелище комичным. Руки Хэнда загребали воздух над разверстой раной.

«Я знаю, каково это, – вспомнила другая часть меня, неожиданно испытав прилив сострадания. – Чувствуешь боль, но боишься прикоснуться».

– Вы снова ошиблись, – сообщил Каррера скорчившемуся у его ног менеджеру; голос командира «Клина» был таким же ровным, как и до выстрела. – Я не цивилизованный человек, Хэнд, я солдат. Профессиональный дикарь, работающий по найму на вам подобных. Не хотелось бы мне говорить, кем при таком раскладе являетесь вы. Скажу только, что в Башне «Мандрейк» вы вышли из моды.

Поскуливание Хэнда все больше начинало походить на обычный крик.

Каррера обернулся ко мне:

– А, можешь расслабиться, Ковач. Только не говори мне, что сам не хотел сделать то же самое.

Я пожал плечами, изображая равнодушие:

– Пару раз хотел. И сделал бы, рано или поздно.

– Ну вот теперь не придется.

Хэнд изогнулся и попытался сесть ровно. Из глубины его агонии на поверхность всплыли какие-то слова. Боковым зрением я отметил две двинувшиеся к нему фигуры: периферийное сканирование, почти болезненное из-за прилива адреналина, узнало в одной из фигур Сутьяди, в другой – ну-ка, ну-ка – Таню Вардани.

Каррера махнул рукой, отгоняя их:

– Нет, в этом нет необходимости.

Хэнд действительно что-то говорил – какие-то шипящие рваные звуки, слова языка, который мне приходилось слышать лишь однажды. Левая рука менеджера со странно растопыренными пальцами тянулась к Каррере. Я присел на корточки рядом с Хэндом, неожиданно тронутый его искаженным лицом и той силой, которая в нем вдруг проявилась.

– Что там? – наклонился к нам командир «Клина». – Что он говорит?

Я отодвинулся:

– Думаю, он вас проклинает.

– А… Ну, учитывая обстоятельства, это понятно. И все-таки, – Каррера сильно, со всего размаху пнул Хэнда под ребра; тот вскрикнул и свернулся на песке в позе эмбриона; заклятие оборвалось, – непонятно, зачем нам это слушать. Сержант.

Ломанако шагнул вперед:

– Сэр.

– Ваш нож, будьте добры.

– Есть, сэр.

Надо отдать Каррере должное – он никогда не приказывал своим людям сделать то, чего предпочел бы не делать сам. Взяв у Ломанако вибронож, он включил его и снова пнул Хэнда, перевернув его на живот. Крики Хэнда перешли в кашель, хрип и сипение. Прижав его коленом к песку, Каррера начал резать.

Приглушенный крик Хэнда перешел в визг, когда лезвие вошло в мякоть, и резко оборвался, когда Каррера перерезал позвоночный столб.

– Так-то лучше, – пробормотал командир «Клина».

Он сделал второй надрез в основании черепа – куда ловчее, чем я в офисе промоутера в Лэндфолле, – и выдернул кусок позвоночника. После чего выключил нож, тщательно вытер его об одежду Хэнда и поднялся. Кивнув, вручил Ломанако нож и вырезанный сегмент.

– Спасибо, сержант. Отнесите Хаммаду, передайте, чтобы не потерял. Мы только что заработали премию.

– Есть, сэр, – Ломанако оглядел лица стоявших вокруг. – А… эм-м?

– Ах, да, – Каррера поднял руку. На его лице вдруг проступила усталость. – Это.

Он уронил руку, словно та была ненужным мусором.

Сверху, с погрузочной палубы, раздался хлопок выстрела – приглушенное «бух» и хитиновое шуршание. Подняв голову, я увидел, как на нас летит что-то вроде роя искалеченных нанокоптеров.

Интуиция мгновенно подсказала, что нас ждет, и я принял это со странной отрешенностью. Боевые рефлексы не сработали, наверное, из-за радиационного отравления и тетраметового отходняка. Я успел только посмотреть на Сутьяди. Наши глаза встретились, и его рот дернулся. Он все понял, как и я. Словно на экранах нашего зрения мерцала одна и та же алая надпись.

Игра…

А потом на нас обрушились пауки.

На самом деле никакие это были не пауки, но так казалось со стороны. Выстрел миномета был сделан почти под прямым углом на малой мощности для более компактного рассеяния. Серые ингибиторы размером с кулак упали на песок, покрыв собой окружность примерно в двадцать метров. Ближайшие к нам ударялись о корпус боевой машины, скользили и пытались удержаться, прежде чем свалиться вниз. Они делали это с упорной сосредоточенностью, о которой я позже вспоминал с усмешкой. Остальные плюхались прямо на землю, вздымая фонтанчики бирюзового песка, и тут же спешили выбраться из крохотных кратеров, напомнив мне крохотных самоцветных крабиков из виртуального тропического рая Тани Вардани.

Их были тысячи.

Игра…

Мягкие, как плюшевые игрушки, они падали на наши головы и плечи и прилипали, точно приклеенные.

Они бежали к нам по песку и карабкались по ногам.

Мы стряхивали и сбивали их, но они упорно лезли снова и снова.

Те, кого удавалось сорвать и отбросить, приземлялись, отчаянно болтая конечностями, и тут же спешили обратно, целые и невредимые.

Метко выцелив нервные окончания, они протыкали одежду и кожу тонкими, как нитка, усиками-клыками.

Игра…

Вгрызались.

…окончена.

Глава тридцать восьмая

У меня было столько же причин испытывать прилив адреналина, как и у всех остальных, но радиация, медленно подтачивавшая функциональность моей оболочки, нарушила выработку боевых стимуляторов. Ингибиторы отреагировали соответственно. По нервам прошел разряд, но настолько легкий, что я почувствовал лишь щекотку и легкое онемение, от которого припал на одно колено.

Маорийские оболочки были в лучшем состоянии, поэтому на них ингибиторы подействовали сильнее. Депре и Сутьяди повалились на песок, будто от выстрела парализатора. Вонгсават сумела сгруппироваться при падении и перекатилась на бок с раскрытыми глазами.

Ошеломленная Таня Вардани осталась стоять.

– Благодарю вас, господа, – крикнул Каррера сидевшим за минометом сержантам. – Отличная кучность.

Дистанционно управляемые нейроингибиторы. Новейшая разработка, предназначенная для поддержания общественного порядка. Всего пару лет назад преодолела барьер колониального эмбарго. В качестве военного советника я видел ее в действии при разгоне толпы в Индиго-сити. А вот испытать на себе довелось впервые.

«Расслабиться, – с ухмылкой сообщил мне жизнерадостный капрал из службы общественного порядка. – Все, что нужно сделать, это расслабиться. Что, само собой, не так-то просто в самый разгар заварухи. А когда на тебя валится эта херня, адреналина выделяется еще больше, а значит, они будут кусать и кусать, могут в конце концов довести до остановки сердца. Чтобы разорвать этот круг, надо, сука, сохранять абсолютный дзен, но знаешь, в чем тут закавыка? Какая-то у активистов в этом сезоне наблюдается нехватка дзен-мастеров».

С кристально-чистым спокойствием посланника я стер все мысли и встал. Облепившие меня паучки слегка зашевелились, но кусаться перестали.

– Охренеть, лейтенант, да они вас с головы до ног покрыли. Нравитесь им, наверно.

Ухмылявшийся Ломанако стоял посредине круга чистого песка, а ингибиторы ползали вдоль внешней кромки поля его жетона. Чуть справа в таком же кольце неприкосновенности подошел Каррера. Оглядевшись, я увидел остальных офицеров «Клина», которые стояли и наблюдали за нами, тоже не привлекая к себе внимания ингибиторов.

Ловко. Охеренно ловко.

За их спинами кривлялся, издеваясь, политофицер Ламонт, тыча в нас пальцем и лопоча.

Ну что ж. Он был в своем праве.

– Да, думаю, вас пора очистить, – сказал Каррера. – Прошу прощения за неожиданный поворот событий, лейтенант Ковач, но это было самым удобным способом арестовать преступника.

Он указал на Сутьяди.

«Вообще-то, Каррера, ты мог всех накачать транквилизаторами в медтенте. Но это недостаточно зрелищно, а когда дело касается преступлений против „Клина“, без драматизма не обойтись, правда же?»

От этой мысли по спине пробежал холодок.

Я тут же справился с собой, прежде чем успел почувствовать страх или ярость, из-за которых оживились бы сидящие на мне паучки.

Я ограничился устало-лаконичным:

– Что за херь ты несешь, Айзек?

– Этот человек, – Каррера заговорил громче, чтобы его могли слышать все, – похоже, ввел вас в заблуждение, представившись Цзян Цзяньпином. Настоящее его имя – Маркус Сутьяди, и он находится в розыске за преступления против личного состава «Клина».

– Ага, – ухмылка исчезла с лица Ломанако. – Этот говнюк грохнул лейтенанта Вётэна и сержанта из его взвода.

– Вётэна? – я перевел взгляд на Карреру. – Я думал, он где-то под Буткинари.

– Был, – командир «Клина» посмотрел на съежившегося у его ног Сутьяди; на мгновение мне показалось, что он прямо сейчас разрядит в него свой бластер. – Пока этот кусок дерьма сначала не нарушил субординацию, а под конец попросту не уложил Вётэна из его же собственного «санджета». Очень и очень по-настоящему. Не оставив стека. Сержант Брэдуэлл повторила судьбу Вётэна, когда попыталась воспрепятствовать происходящему. А еще этот сукин сын искромсал оболочки двух моих людей, прежде чем его удалось схватить.

– Такое никому не сходит с рук, – угрюмо сказал Ломанако. – Верно я говорю, лейтенант? Ни одному лошку из местных не удастся завалить офицера «Клина» и уйти безнаказанным. Этот гад отправится в анатомайзер.

– Все в самом деле так и было? – для правдоподобности поинтересовался я у Карреры. Встретившись со мной глазами, он кивнул:

– Свидетелей хватало. Расследование было коротким.

Тело Сутьяди у ног Карреры задергалось, словно его втаптывали в песок.

* * *

С помощью метелки-дезактиватора с меня счистили паучков и ссыпали их в контейнер. Каррера снабдил меня жетоном, и, стоило его нацепить, как приближающая волна незанятых ингибиторов тут же отхлынула.

– Теперь, что касается рапорта, – сказал Каррера, жестом приглашая меня подняться на борт «Чандры».

Позади уже вели в баббл-тент моих коллег, спотыкавшихся на ходу при очередном приливе адреналина, который вызывал новые укусы их новых нейротюремщиков. По опустевшей сцене ходили сержанты – те самые, что стреляли из миномета, – и собирали ползающих по песку паучков, не нашедших себе пристанища.

Уходя, Сутьяди встретился со мной глазами и еле заметно покачал головой.

Он волновался напрасно. Я был в таком состоянии, что еле-еле смог подняться по пандусу линкора, что уж говорить о рукопашной с Каррерой. На остатках тетраметового прихода я двинулся за командиром «Клина» по тесным, заставленным оборудованием коридорам, перебирая руками скобы, поднялся по грав-колодцу и наконец оказался, судя по всему, в личной каюте Карреры.

– Присаживайтесь, лейтенант. Если найдете куда.

В комнате было не повернуться, но при этом царила идеальная чистота. В одном углу под опущенным откидным столом лежала выключенная гравикойка. На столе находились компактная инфокатушка, аккуратная стопка книжных чипов и пузатая статуэтка, как будто в стиле Дома Хань. В другом конце узкого пространства был еще один стол, занятый проекторами. У потолка, под углом, так, чтобы их было видно с кровати, плавали две голограммы. Одна – роскошный вид на Адорасьон с высокой орбиты в свете восходящего солнца, едва показавшегося над оранжево-зеленой кромкой. Вторая – семейный портрет: Каррера и миловидная женщина с оливковой кожей, с властным видом обнимавшая за плечи трех детей разного возраста. Командир «Клина» выглядел достаточно жизнерадостно, но оболочка на голограмме была старше той, которую он носил сейчас.

Я сел рядом с проекторами на металлический стул спартанского вида. Каррера, скрестив на груди руки, оперся о стол.

– Давно не были дома? – поинтересовался я, кивая на голографию, снятую с орбиты.

Его глаза остались прикованными к моему лицу:

– Давненько. Ковач, ты же был в курсе, что Сутьяди числится в розыске у «Клина», так ведь?

– Я до сих пор не в курсе, что это вообще Сутьяди. Хэнд мне его выдал за Цзяна. Почему ты так уверен в обратном?

На его лице чуть было не проступила улыбка:

– Хорошая попытка. Мои небоскребыши снабдили нас генетическими кодами боевых оболочек. Плюс информацией о распределении оболочек из базы данных «Мандрейк». Им прямо-таки не терпелось сообщить мне о том, что на Хэнда работает военный преступник. Полагаю, считали это дополнительным стимулом. Лишним способом заинтересовать меня в сделке.

– Военный преступник, – я с преувеличенным вниманием оглядел каюту. – Интересный выбор термина. Ну, в смысле, со стороны человека, руководившего Декатурским урегулированием.

– Сутьяди убил моего офицера. Офицера, приказы которого он обязан был исполнять. В соответствии с любой известной мне военной конвенцией это преступление.

– Офицера? Это Вётэна-то? – я сам толком не мог понять, почему спорю, – должно быть, по инерции. – Да ладно. Ты бы сам-то стал исполнять приказы Пса Вётэна?

– К счастью, мне не приходится. Но его взводу приходилось, и каждый из его людей был ему фанатично предан. Вётэн был хорошим солдатом.

– Его не просто так прозвали Псом, Айзек.

– У нас тут не приз…

– … зрительских симпатий, – я сам изобразил улыбку. – Эта фраза начинает устаревать. Вётэн был гнилым ублюдком, и ты это знаешь. Если этот Сутьяди его грохнул, значит, наверное, имел на то весомые основания.

– Наличие оснований не означает правоты, лейтенант Ковач, – в голосе Карреры послышались бархатные ноты, говорившие о том, что я зашел слишком далеко. – Каждый аугментированный сутенер на Пласа-де-лос-Каидос имеет основания изрезать физиономию своим шлюхам, но это не делает их правыми. Джошуа Кемп имеет основания для того, что делает, и, с его точки зрения, они даже могут быть весомыми. Но это не делает его правым.

– Ты поосторожней с такими высказываниями, Айзек. За релятивизм можно и загреметь.

– Сомневаюсь. Ты же видел Ламонта.

– Да видел, видел.

Повисла тишина.

– Итак, – произнес я наконец. – Вы собираетесь отправить Сутьяди в анатомайзер.

– А что, у меня есть выбор?

Я ответил ему взглядом.

– Мы – «Клин», лейтенант. Ты знаешь, что это значит, – он говорил с напором; непонятно только, кого же он старался убедить. – Ты принимал присягу наряду со всеми. Ты знаешь устав. Мы символизируем единство, противостоящее хаосу, и все должны знать об этом. Те, с кем мы имеем дело, должны понимать, что с нами шутки плохи. Нам нужен страх, чтобы оставаться эффективными. А мои солдаты должны понимать, что этот страх – величина абсолютная. Что это не пустые слова. Без этого все развалится.

Я закрыл глаза:

– Как скажешь.

– Я не прошу тебя при этом присутствовать.

– Думаю, там будет такой аншлаг, что мне не найдётся места.

Я услышал шорох и открыл глаза. Надо мной, опершись на край стола, склонился Каррера с искажённым от гнева лицом.

– А ну-ка закрой рот, Ковач. И прекрати эти штучки, – если он ожидал столкнуться с сопротивлением, то не увидел его в моем лице; он отступил на полметра и выпрямился. – Я не позволю тебе спустить в сортир карьеру. Ты хороший офицер, лейтенант. Твои люди тебе преданы, и ты отличный командир.

– Спасибо.

– Смейся сколько угодно, но я тебя знаю. Это факт.

– Это биотех, Айзек. Стайное поведение, продиктованное волчьим геном, блокировка серотониновых рецепторов и психоз посланника, чтобы рулить всей этой кашей. Мое место в «Клине» может с тем же успехом занимать пес. Пес, мать его, Вётэн, например.

– Да, – пожав плечами, он снова сел на край стола. – Вы с Вётэном имеете – имели – сходный психотип. Вот в этом файле у меня анализ психохирурга, если не веришь. Одинаковый градиент по Кеммериху, одинаковый IQ, одинаковая узость обобщенного эмпатического спектра. Неспециалист не смог бы отличить вас друг от друга.

– Ага, только один из нас мертв. Даже неспециалисту это отличие бросится в глаза.

– Ну ладно, значит, дефицит эмпатии у тебя чуть поменьше. Благодаря дипломатической выучке Корпуса, ты бы не стал недооценировать Сутьяди. Ты бы нашел к нему подход.

– То есть преступление Сутьяди в том, что его недооценили? Что ж, веская причина запытать человека до смерти.

Помолчав, Каррера смерил меня взглядом:

– Лейтенант Ковач, похоже, я недостаточно ясно выражаюсь. Казнь Сутьяди – не тема для дискуссии. Он убил моих солдат и завтра на рассвете понесет наказание. Мне может это не нравиться…

– Отрадно видеть такое проявление гуманизма.

Он пропустил мои слова мимо ушей:

– …но это необходимо сделать, и я это сделаю. А ты, если сам себе не враг, формально поддержишь мое решение.

– А то что? – это прозвучало не так вызывающе, как мне хотелось, к тому же эффект испортил приступ кашля, из-за которого пришлось скрючиться на узком сиденье стула, давясь кровавой мокротой. Каррера вручил мне салфетку.

– Прости, не расслышал.

– Я спросил, что будет со мной, если я откажусь участвовать в этом шоу вурдалаков?

– Тогда я поставлю личный состав в известность, что ты умышленно пытался укрыть Сутьяди от правосудия «Клина».

Я поискал, куда бы выкинуть использованную салфетку:

– Это обвинение?

– Под столом. Нет, вон там. Рядом с твоей ногой. Ковач, нет никакой разницы, укрывал ты его или нет. Думаю, что, скорее всего, укрывал, но мне в общем-то все равно. Порядок и правосудие – вот что для меня важно. Не спорь – и получишь обратно звание плюс новых людей в командование. Выкинешь какой-нибудь фокус – отправишься следом за Сутьяди.

– Ломанако и Квок это не понравится.

– Не понравится. Но они солдаты «Клина» и в интересах «Клина» сделают так, как им прикажут.

– Вот тебе и преданность.

– Преданность – такая же валюта, как и всякая другая. Сколько заработал, столько и можешь потратить. А сознательное укрывательство убийцы личного состава «Клина» – это больше, чем ты можешь себе позволить. Больше, чем может себе позволить любой из нас.

Он встал. Его вид говорил о том, что игра переходит в эндшпиль. Так он всегда выглядел в финальных раундах спаррингов, исход которых определялся последними минутами. Таким я видел его в Шалайском ущелье, когда ряды правительственных войск дрогнули и отступили, а со штормового неба, точно град, посыпались десантники Кемпа. Момент, после которого уже ничего нельзя переиграть.

– Я не хочу тебя терять, Ковач, и не хочу возмущения солдат, которые были под твоим командованием. Но, как ни крути, «Клин» больше любой боевой единицы «Клина». Мы не можем себе позволить междоусобиц.

Брошенный в Шалае, без огневой поддержки и подкрепления, Каррера два часа удерживал позицию посреди разбомбленных улиц и зданий, после чего началась буря. Используя ее как прикрытие, он перешел в контрнаступление, отслеживая и убивая врагов по одному под покровом опустившихся почти до самой мостовой облаков и под завывания бешеного ветра – до тех пор, пока командиры десантных отрядов не заполонили радиоэфир паническими приказами об отступлении. Когда буря утихла, Шалайское ущелье было усеяно трупами кемпистов, а потери «Клина» составили менее двух дюжин единиц личного состава.

Он снова наклонился вперед. На его лице уже не было гнева. Глаза ощупали мое лицо.

– Достаточно ясно я наконец выражаюсь, лейтенант? Нужна жертва. Нам с тобой это может не нравиться, но такова цена за членство в «Клине».

Я кивнул.

– То есть ты готов закрыть эту тему?

– Я умираю, Айзек. Все, на что я сейчас готов, так это пойти поспать.

– Понимаю. Я тебя надолго не задержу. Итак, – он провел рукой над инфокатушкой, и та ожила; я со вздохом попытался сфокусироваться на изображении. – Группа проникновения провела экстраполяцию траектории «Нагини» по углу ее входа в атмосферу и, проследовав по ней, оказалась чертовски близко к причальному доку, которым воспользовались вы. Ломанако говорит, что никакой очевидной панели управления системой затворов обнаружить не удалось. Каким же образом вы попали внутрь?

– Док был уже открыт, – я не стал врать, он в любом случае допросит в ближайшем будущем остальных. – Вполне может быть, что там и нет никакой системы затворов.

– На военном-то корабле? – он сощурил глаза. – Верится с трудом.

– Айзек, весь корабль окружен пространственным щитом толщиной километра в два. На хер им нужно запирать причальный док?

– Ты это видел?

– Угу. В самом что ни на есть действии.

– Хм-м, – он прикоснулся к инфокатушке, внося какие-то изменения. – Ищейки обнаружили следы человеческого присутствия на корабле километрах в трех-четырех от дока. Но вас нашли в пузыре наблюдения не больше чем в полутора километрах от точки входа.

– Вряд ли это было уж очень сложно. Мы как-никак свой путь пометили иллюминиевыми стрелками нехерового размера.

Он смерил меня тяжелым взглядом:

– Вы делали обход корабля?

– Я не делал, – я покачал головой и тут же пожалел об этом: каюта начала неприятно расплываться перед глазами; пришлось подождать, когда это прекратится. – Кое-кто делал. Я не успел узнать, как далеко им удалось зайти.

– Не похоже, чтобы ваши действия отличались организованностью.

– Они и не отличались, – буркнул я раздраженно. – Я не знаю, Айзек. Попробуй отрастить себе способность удивляться. На звездолете она может пригодиться.

– И, судя по всему, э-э… – он поколебался, и я даже не сразу понял, что он в замешательстве. – Вы там видели… э-э… призраков?

Я пожал плечами, стараясь справиться с безотчетным желанием захихикать:

– Мы увидели нечто. Я до сих пор не знаю, что это было. А что, подслушиваешь разговоры своих гостей, Айзек?

Он улыбнулся и виновато развел руками:

– Перенимаю привычки Ламонта. А поскольку он потерял интерес к слежке, зачем оборудованию простаивать зря, – он опять прикоснулся к инфокатушке. – В медицинском рапорте говорится, что каждый из вас, за исключением тебя и, очевидно, Сунь, получил мощный разряд парализатора.

– Да, Сунь застрелилась. Мы…

Я неожиданно почувствовал, что не смогу ничего объяснить. Все равно что пытаться без посторонней помощи взвалить на спину тяжелый груз. Последние мгновения на марсианском корабле, пронизанные ослепительной болью и ярким сиянием. Уверенность, что инопланетное горе разорвет нас на части. Как пересказать это человеку, который под огнем противника вел тебя к победе в Шалайском ущелье и в десятке других заварух? Как передать обжигающе-ледяную, бриллиантово-ясную реальность тех минут?

Реальность? Внезапно на меня навалилось сомнение.

Так ли? Если уж на то пошло, перенесенные в суровую кровавую реальность Айзека Карреры, оставались ли реальными те несколько минут? А были они реальными изначально? Какую часть из того, что я помнил, можно было считать фактами?

Нет, погодите. Фотографическая память посланника…

Правда ли, все было так плохо? Я уставился на инфокатушку, пытаясь мыслить рационально. Я услышал об этом от Хэнда и поверил ему на слово, пребывая в состоянии, близком к паническому. Хэнду-хунгану. Хэнду – религиозному маньяку. С каких пор я стал ему верить?

Почему я поверил ему в тот момент?

Сунь, ухватился я за факт. Сунь знала. Она поняла, что ее ждет, и предпочла вышибить себе мозги.

Каррера смотрел на меня странным взглядом.

– Да?

Тебя и Сунь…

– Секундочку, – вдруг понял я. – Ты сказал, за исключением Сунь и меня?

– Да. У всех остальных – стандартные признаки электрической нейротравмы. Мощный разряд, как я и сказал.

– Но не у меня.

– Ну да, не у тебя, – его лицо приняло озадаченное выражение. – В тебя не стреляли. А ты считаешь, что стреляли?

* * *

Когда мы закончили, он придавил мозолистой ладонью инфогранулы на дисплее инфокатушки и провел меня обратно по пустым коридорам линкора и лагерю, живущему своей ночной жизнью. Почти всю дорогу мы молчали. Увидев мое замешательство, он дал обратный ход и прекратил доклад. Наверное, не мог поверить, что видит одного из своих ручных посланников в подобном состоянии.

Я и сам с трудом этому верил.

Она в тебя выстрелила. Ты уронил парализатор, она его подняла и выстрелила в тебя, потом в себя. Должна была выстрелить.

Иначе…

Я содрогнулся.

На пустом участке позади «Доблести Энгины Чандры» сооружали эшафот для казни Сутьяди. Передние опоры были уже установлены и глубоко уходили в песок, готовясь принять покатую разделочную платформу с канавками кровостоков. В свете трех ламп Ангьера и внешних прожекторов заднего люка линкора конструкция напоминала торчащий из-под земли выбеленный коготь. Неподалеку лежали части разобранного анатомайзера, похожие на разрубленную на куски осу.

– Фронт смещается, – бытовым тоном сообщил Каррера. – Кемпа потихоньку вытесняют с континента. Воздушных налетов не было уже несколько недель. Он эвакуирует войска через Вакаринские проливы посредством северного флота.

– А он не может закрепиться там на береговой линии? – поинтересовался я на автомате – бледные тени воспоминаний о сотнях былых брифингов перед сотнями былых высадок.

Каррера покачал головой:

– Без вариантов. Пойма реки простирается на сто километров в восточном и южном направлении. Окапываться негде, а оборудования, чтобы строить бункеры на воде, у него нет. А значит, никаких установок долгосрочных помех, никаких орудийных систем с сетевым управлением. Дайте мне полгода, и я выбью его с побережья при помощи амфибий. Еще год, и «Чандра» причалит к Индиго-сити.

– А потом что?

– Не понял.

– Что потом? Когда захватите Индиго-сити, когда Кемп разбомбит, заминирует и разнесет из протонных пушек все мало-мальски ценное и уйдет в горы с компанией отборных бойцов, что потом?

– Ну, – Каррера надул щеки. Вопрос, казалось, его искренне удивил. – Как обычно. Стратегия сдерживания на обоих континентах, умеренные полицейские меры и поиск козлов отпущения до тех пор, пока все не уляжется. Но к тому времени…

– К тому времени нас здесь уже не будет, да? – Я засунул руки в карманы. – Мы умотаем с этого куска говна куда-нибудь, где люди в состоянии понимать, когда их дело пахнет керосином. Порадуй меня хоть этим.

Он обернулся и подмигнул:

– Дом Хань выглядит перспективно. Внутренняя борьба за власть, сочные дворцовые интриги. Все как тебе нравится.

– Спасибо.

Из баббл-тента доносились тихие голоса. Каррера наклонил голову и прислушался.

– Входи и располагайся, – угрюмо пригласил я, проходя вперед. – Не надо будет бежать обратно к ламонтовым игрушкам.

Три оставшихся члена экспедиции «Мандрейк» сидели вокруг низкого стола у дальней стены медчасти. Охрана Карреры уже вымела с пола большую часть ингибиторов, в соответствии со стандартной практикой оставив на шее каждого заключенного одиночный юнит, сидевший на затылке, будто опухоль. Из-за этого все присутствовавшие выглядели сгорбленными, как заговорщики, застигнутые врасплох во время тайного совещания.

Когда мы вошли, они обернулись, продемонстрировав весь спектр возможных реакций. Депре проявил наибольшую сдержанность; его лицо почти не дрогнуло. Вонгсават встретилась с мной взглядом и вздернула бровь. Вардани, не обращая внимания на меня, уставилась на Карреру и сплюнула на подметенный на скорую руку пол.

– Это, я так полагаю, в мой адрес, – беспечно прокомментировал Каррера.

– Можете разделить на двоих, – предложила археолог. – Вы же, кажется, одна шайка.

Каррера улыбнулся:

– Не советую накручивать себя, госпожа Вардани. Малыш на вашей шее вообще-то кусается.

Она молча качнула головой. Одна ее рука рефлекторно дернулась к ингибитору, затем снова опустилась. Возможно, она уже пыталась его снять. Эту ошибку обычно не повторяют.

Склонившись над плевком, Каррера обмакнул в него палец. Внимательно осмотрев слюну, он поднес ее к носу, затем скорчил гримасу.

– Вам недолго осталось, госпожа Вардани. На вашем месте я был бы полюбезнее с человеком, от которого в некоторой степени зависит, будете ли вы переоблачены или нет.

– Сомневаюсь, что это будете решать вы.

– Ну, – командир «Клина» вытер палец о ближайшую простыню. – Я сказал «в некоторой степени». С другой стороны, это предполагает, что когда вы вернетесь в Лэндфолл, то будете в состоянии, пригодном для переоблачения. Что совсем необязательно.

Вардани повернулась ко мне, встав к Каррере спиной. Изящная демонстрация пренебрежения, вызвавшая мысленные аплодисменты у дипломатической части моей подготовки.

– Это что же, твой катамит пытается мне угрожать?

– Полагаю, пытается донести определенную мысль, – покачал головой я.

– Слишком тонко для меня, – она бросила презрительный взгляд на командира «Клина». – А вы лучше разрядите мне бластер в живот. Вроде бы неплохо работает. Как я понимаю, это ваш излюбленный метод усмирения гражданских лиц.

– Ах, да. Хэнд, – взяв один из расставленных вокруг стола стульев, Каррера перевернул его спинкой вперед и сел. – Что, он был вам другом?

Вардани не ответила.

– Едва ли. Совсем не ваш тип.

– Это не имеет никакого…

– А вы знаете, что именно он несет ответственность за бомбардировку Заубервиля?

Опять повисла пауза. Лицо археолога от неожиданности обмякло, и я вдруг увидел, как сильно подействовала на нее радиация.

Каррера тоже это заметил.

– Да, госпожа Вардани. Кто-то же должен был расчистить дорогу, чтобы ваш поход мог состояться, и Матиас Хэнд поручил это нашему общему другу Джошуа Кемпу. Не напрямую, конечно же. Аккуратно смоделированную дезинформацию не менее аккуратно слили в нужные инфоканалы. Достаточно для того, чтобы убедить нашего героя-революционера в Индиго-сити, что Заубервиль будет лучше смотреться в виде грязного пятна. И что тридцати семи моим ребятам больше не понадобится зрение, – он бросил на меня беглый взгляд. – Ты же, наверное, догадался, да?

Я пожал плечами:

– Казалось наиболее вероятным. Любой другой вариант был бы слишком удобным совпадением.

Глаза Вардани, полные неверия, встретились с моими.

– Вот видите, госпожа Вардани, – Каррера поднялся с таким видом, словно у него болело все тело. – Не сомневаюсь, что вам бы хотелось считать меня чудовищем, но это не так. Я просто выполняю свою работу. Люди, подобные Матиасу Хэнду, устраивают войны, сражаться в которых мне приходится в силу своей профессии. Вспомните об этом, когда в следующий раз испытаете потребность меня оскорбить.

Археолог промолчала, но я чувствовал, как ее взгляд обжигает мою щеку. Каррера двинулся к двери, но потом остановился.

– Ах, да, госпожа Вардани, чуть не забыл. Что касается катамита, – он опустил глаза к полу, словно раздумывая над словом. – Мои сексуальные предпочтения многие могут счесть довольно ограниченными, и анальное проникновение в число этих предпочтений не входит. Чего, судя по сделанным в лагере записям, нельзя сказать о вас.

Из груди Вардани вырвался звук. В этом звуке я практически различил скрип и треск, который издал выстроенный мной в ее психике реабилитационный каркас. Это был звук надлома. Я рефлекторно вскочил.

– Айзек, ты…

– Ты? – его ухмылка напоминала оскал черепа. – Ты, щенок. Ну-ка сидеть.

Это было почти что приказом, и я почти что замер на месте. Подготовка тут же яростно встала на дыбы, прервав оцепенение.

– Ковач… – голос Вардани оборвался, точно лопнувший трос.

Мы с Каррерой метнулись навстречу друг другу. Согнутой рукой я потянулся к его горлу, одновременно пытаясь провести удар ногой, с трудом заставляя ослабленное болезнью тело держать стойку. Крепкое клиновское тело качнулось мне навстречу, и обе атаки были заблокированы с брутальной простотой. Моя нога скользнула по его левому боку, из-за чего я потерял равновесие, руку же он взял в замок у локтя, после чего нанес удар.

Рука издала хруст, отдавшийся у меня в голове, – словно пустой стакан из-под виски, на который кто-то наступил в темном баре. Боль вытеснила из головы все мысли, заставила меня коротко вскрикнуть, после чего отступила, подавленная нейрохимией. Боевая оболочка клиновской модификации – похоже, кое на что она еще была способна. Каррера не ослабил хватки, и я повис на своем предплечье, как выключенная кукла. Я попытался задействовать неповрежденную руку, чем вызвал у Карреры смех. Он резко выкрутил раздробленный сустав, и боль снова заволокла сознание черным облаком. Он бросил меня на пол и небрежно пнул в живот, после чего я скрючился и замер, утратив интерес ко всему выше уровня его лодыжек.

– Пришлю медиков, – донесся сверху его голос. – А вам, госпожа Вардани, советую держать рот на замке, иначе я отряжу своих людей – из тех, что не страдают от избытка чувствительности, – этот ваш рот кое-чем занять. А заодно живо напомнить значение слова «катамит». Не надо испытывать мое терпение, женщина.

Послышался шорох ткани, и он оказался на корточках рядом со мной. Взяв за нижнюю челюсть, повернул мое лицо вверх.

– Тебе придется очистить организм от всей этой сентиментальщины, если собираешься работать на меня, Ковач. Ну а на тот случай, если не собираешься, – он поднял руку со свернувшимся в клубок ингибитором, – исключительно временная мера. Пока не закончим с Сутьяди. В интересах общей безопасности.

Он перевернул ладонь, и ингибитор упал на пол. Моим органам чувств, притупленным эндорфином, показалось, что падал он долго. Испытывая нечто близкое к восхищению, я смотрел, как паук расправляет в воздухе лапки и приземляется меньше чем в метре от моей головы. Сгруппировывается, пару раз крутится на месте и бежит ко мне. Карабкается по лицу, затем спускается на затылок. Кость словно бы уколол крохотный осколок льда, и я ощутил, как на шее сжимаются лапки-проволочки.

Ну что ж.

– Увидимся, Ковач. Поразмысли на досуге над моими словами.

Каррера поднялся и, судя по всему, вышел. Какое-то время я лежал неподвижно, проверяя на прочность ремни, стягивающие покрывало онемения, в которое меня закутала моя оболочка. Потом ко мне прикоснулись чьи-то руки, помогая занять не очень-то желанное сидячее положение.

– Ковач, – Депре вгляделся в мое лицо. – Ты как, чувак?

Я слабо кашлянул:

– Лучше не бывает.

Он прислонил меня к краю стола. Из-за его спины показалась Вардани:

– Ковач?

– У-у-у-ух, мне очень жаль, Таня, – я осторожно взглянул на нее, проверяя, насколько ей удается сохранять самообладание. – Надо было тебя предупредить не провоцировать его. Он не Хэнд. Он такое дерьмо терпеть не станет.

– Ковач, – по ее лицу пробегали судороги, возможно, первые трещины в сооруженном на скорую руку реабилитационном каркасе; а может, и нет. – Что они собираются делать с Сутьяди?

Вопрос растаял в воздухе, оставив после себя небольшую лужицу тишины.

– Ритуальная казнь, – сказала Вонгсават. – Так?

Я кивнул.

– Что это значит? – голос Вардани был пугающе спокойным; я подумал, что, возможно, ошибался в своей оценке ее психологического состояния. – Ритуальная казнь. Как это будет?

Я закрыл глаза, воскрешая в памяти кое-что из увиденного за последние два года. Воспоминание как будто вызывало тупую ноющую боль в разбитом локтевом суставе. Когда я почувствовал, что с меня хватит, я снова посмотрел Тане в лицо.

– Это как автохирург, – произнес я медленно. – Перепрограммированный. Он сканирует тело, составляет карту нервной системы. Измеряет стоимость. Потом начинает рендеринг.

Глаза Вардани слегка расширились:

– Рендеринг?

– Разделку. С человека снимают кожу, срезают плоть, дробят кости, – я напряг память. – Освежевывают, выжигают глаза, разбивают зубы и протыкают нервные узлы.

Она слабо взмахнула рукой, словно защищаясь от моих слов.

– Все это время машина поддерживает в нем жизнь. Если он теряет сознание, процесс прекращается. В нужные моменты машина вкалывает стимуляторы. Обеспечивает всем необходимым, за исключением, разумеется, болеутоляющего.

Казалось, к нам присоединился кто-то пятый. Он сидел рядом со мной, ухмылялся и давил на осколки кости в руке. Я сидел в облаке боли, приглушенной биотехом, вспоминая, что происходило с предшественниками Сутьяди, лежавшими на анатомайзере в окружении солдат «Клина», столпившихся вокруг, словно верующие у алтаря богу войны.

– Сколько это продолжается? – спросил Депре.

– По-разному. Бо́льшую часть дня, – слова дались мне с трудом. – Все должно закончиться к ночи. Это часть ритуала. Если никто не прекратит процесс раньше, с последними лучами солнца машина рассекает и разнимает на части череп. Этим обычно все завершается, – мне хотелось остановиться, но никто, похоже, не собирался меня останавливать. – Офицеры и сержанты могут поставить на голосование «удар милосердия», но только ближе к вечеру – даже те, кто хочет, чтобы это закончилось. Они не могут себе позволить выглядеть более мягкотелыми, чем рядовой состав. И даже когда голосование происходит вечером, оно не всегда оканчивается в пользу приговоренного к казни.

– Сутьяди убил командира взвода «Клина», – сказала Вонгсават. – Думаю, голосования не будет.

– Он ослабел, – с надеждой в голосе произнесла Вардани. – Радиационное отравление…

– Нет, – я согнул правую руку, и плечо пронзила стрела боли, пробившись сквозь защиту нейрохимии. – Маорийские оболочки разработаны в расчете на боевые условия и пребывание в токсичной среде. Очень высокая устойчивость.

– Но нейрох…

Я покачал головой:

– Можешь на это не рассчитывать. Машина сразу делает на это поправку, вырубает системы контроля боли первыми, просто выдирает их.

– Тогда он умрет.

– Нет, не умрет, – проорал я. – Об этом позаботятся.

Мой выкрик практически положил конец разговору.

Прибыла пара медиков: один из них – тот, кто занимался мной в прошлый раз, вторая – суроволицая женщина, которую я видел впервые. Они осмотрели мою руку с подчеркнуто бесстрастным профессионализмом. Наличие на моей шее ингибитора и то, что это говорило о моем статусе, не вызвало с их стороны комментариев. Разбив осколки кости вокруг поврежденного локтевого сустава с помощью микроультравиба, они ввели био для регенерации в виде длинных, уходящих далеко в глубь мононитей с зелеными ярлычками на концах, выходящих на поверхность кожи, и чипом, который информировал мои костные клетки о том, что им следует делать и, что еще важнее, чтобы, сука, быстро. Не филонить тут у меня. Плевать, к чему ты там привык в нормальном мире, теперь ты участвуешь в особой военной операции, солдат.

– Пара дней, – сказал тот, которого я знал, отклеивая эндорфинный дермальник со сгиба моей руки. – Мы зачистили края, так что, если придется пошевелить рукой, окружающие ткани не повредятся. Но боль будет зашибись, и регенерации это мешает, так что постарайтесь этого не делать. Я зафиксирую вам руку, чтобы вы не забывали.

Пара дней. Мне очень повезет, если через пару дней моя оболочка еще не протянет ноги. В памяти всплыло воспоминание о докторше из орбитального госпиталя. «Ох, да к такой-то матери». Вся абсурдность ситуации разом вскипела в моем сознании и прорвалась наружу ввиду внезапной и неожиданной ухмылки.

– Вот спасибо. Мы же не хотим мешать оздоровительному процессу, правильно?

Он слабо улыбнулся в ответ и сразу же поспешно перевел глаза обратно на руку. Фиксатор плотно сжал ее от бицепса до нижнего предплечья в теплом, успокаивающем и тугом объятии.

– Вы входите в бригаду при анатомайзере? – спросил я.

Он бросил на меня испуганный взгляд:

– Нет. Это в основном сканирование, я этим не занимаюсь.

– Мы уже закончили, Мартин, – резко сказала женщина. – Нам пора.

– Угу.

Но собирался он медленно и неохотно. Я смотрел, как исчезают в его полевой сумке перемотанные клейкой лентой хирургические инструменты и яркие полоски запечатанного дермальника.

– Эй, Мартин, – кивнул я на сумку. – А оставь-ка мне этих розовеньких. Я думал поспать подольше.

– Э-э…

Медичка кашлянула:

– Мартин, нам не…

– Ой, да заткнулась бы ты уже на хрен, – внезапно вспылил он; инстинкт посланника тут же заставил меня протянуть руку к сумке за его спиной. – Ты мне не командир, Зейнеб. Я ему дам, что сочту нужным, и ты, к чертям…

– Все нормально, – негромко сказал я. – Я уже взял.

Оба медика уставились на меня.

Я поднял левой рукой длинную полоску эндорфинных дермальников и натянуто улыбнулся:

– Не волнуйтесь, все сразу не использую.

– Может быть, и стоит, – сказала медичка. – Сэр.

– Зейнеб, сказал же, заткнись, – Мартин торопливо подхватил сумку, прижав ее к груди, будто ребенка. – Вы… э-э… они быстродействующие. Не больше трех за один раз. Этого хватит, чтобы отключиться и не слы… – он сглотнул. – Того, что будет с вами происходить.

– Спасибо.

Они собрали оставшиеся инструменты и ушли. У выхода Зейнеб обернулась, и ее рот искривился. Говорила она слишком тихо, чтобы я мог расслышать. Мартин занес руку, словно хотел отвесить ей подзатыльник, и оба выскользнули наружу. Проводив их взглядом, я перевел глаза на пачку дермальников, зажатую в кулаке.

– Так ты собираешься решить проблему? – холодно вполголоса произнесла Вардани. – Закинуться и забыться?

– Есть идея получше?

Она отвернулась.

– Ну тогда снимай белое пальто и засунь свою праведность куда подальше.

– Мы могли бы…

– Могли бы что? На нас ингибиторы, не говоря уже о том, что практически все мы через два дня умрем в результате критического клеточного распада, и, не знаю, как насчет тебя, но у меня болит рука. А, да, еще вся эта каморка напичкана жучками и камерами политофицера, в каюту которого, как я полагаю, Каррера имеет свободный доступ, – я почувствовал легкий укол на шее и, осознав, что гнев начинает брать верх над осторожностью, подавил его. – Я отвоевался, Таня. Завтрашний день мы проведем, слушая, как умирает Сутьяди. Ты можешь в этот день делать, что тебе угодно. Я же собираюсь его проспать.

То, как я бросал ей в лицо эти слова, доставляло мне глубочайшее удовлетворение, похожее на выковыривание шрапнели из своей же собственной раны. Но передо мной все стоял комендант лагеря, подключенный к сети и обмякший на кресле, и зрачок его единственного человеческого глаза, безвольно бьющийся о кромку верхнего века.

«Если лягу, вряд ли уже встану». В ушах снова зазвучал его шепот, похожий на дыхание умирающего. «Так что остаюсь в этом… кресле… Дискомфорт меня будит… время от времени…»

И я задался вопросом, какой дискомфорт смог бы пробудить на данном этапе меня. К какому такому креслу мне бы пристегнуться.

«Я знаю, что где-то есть выход с этого сраного берега».

И я задался вопросом, почему же ладонь моей раненой руки все еще не опустела.

Глава тридцать девятая

Сутьяди начал кричать вскоре после рассвета.

В первые несколько секунд это были крики бешенства, такие человеческие по своей сути, что это звучало почти обнадеживающе. Но не прошло и минуты, как ничего человеческого в его голосе уже не осталось – лишь неприкрытая животная боль. Поднимаясь над разделочной плитой, звук разносился над берегом, один пронзительный вопль за другим, заполняя собой воздух, словно что-то ощутимое, преследуя каждого невольного слушателя. Мы ждали этого с ночи, но все равно крик накрыл нас как ударная волна, заставив всех содрогнуться в постелях, где мы лежали свернувшись, даже не пытаясь заснуть. Он не пощадил никого из нас, стиснув в отвратительно-интимном объятии. Он прижал липкие ладони к моему лицу, сдавил грудь, затруднил дыхание, поставил дыбом все волоски на теле и заставил задергаться глаз. Ингибитор на шее проверил на вкус мою нервную систему и заинтересованно пошевелился.

Возьми себя в руки.

Помимо крика, слышался еще один знакомый мне звук. Негромкий рык возбужденных зрителей. «Клин» наблюдает за тем, как вершится правосудие.

Я сел на постели, скрестив ноги, и раскрыл сжатые кулаки. Полоски дермальника упали на одеяло.

В голове словно вспыхнула искра.

Мертвое лицо марсианина встало перед глазами с такой ясностью, словно было изображением на ретинальном дисплее.

…в этом кресле…

…меня будит.

…кружение пятен света и тени…

…погребальная песнь, исполненная инопланетного горя…

Я ощутил…

…лицо марсианина в водовороте ослепительной боли, не мертвое…

…большие нечеловеческие глаза, встретившиеся с моими, в которых застыло выражение чего-то…

Вздрогнув, я очнулся.

Человеческий крик все длился, скручивая в комок нервы, въедаясь в костный мозг. Вардани закрыла лицо руками.

Мне не должно быть так плохо, запротестовала какая-то часть моего сознания. Мне же не впервой…

Нечеловеческие глаза. Нечеловеческие крики.

Вонгсават зарыдала.

Я почувствовал, как во мне что-то поднимается, собирается воедино, закручиваясь спиралью, подобно марсианам на корабле… Ингибитор напрягся.

Нет, еще рано.

Самообладание посланника начало бесстрастно и методично гасить человеческие реакции – в точности, когда это было нужно. Я обрадовался этому вмешательству, как любовник, дождавшийся свидания на солнечном пляже в виртуальности Вардани, – кажется, я даже расплылся в приветственной улыбке.

Снаружи на разделочном столе закричал Сутьяди, отрицая обвинение. Слова с трудом выходили из его рта, точно их тянули клещами.

Взявшись за фиксатор на руке, я медленно сдвинул его к запястью, задев за биометки, на что кость отозвалась резкой болью.

Вопль Сутьяди, словно осколок стекла, резанул по хрящам и сухожилиям. Ингибитор…

Ледяное спокойствие. Лед.

Фиксатор повис на запястье. Я взялся за язычок первой бионити.

Вполне возможно, кто-то наблюдал за мной из каюты Ламонта, но вряд ли. В этот момент у всех хватало дел. И кроме того, зачем вести наблюдение за задержанными с ингибиторами на позвоночниках? Какой смысл? Доверься машине и займись чем-нибудь поинтереснее.

Вопль Сутьяди.

Я ухватился за ярлычок и потянул, сначала слабо, потом все сильнее.

Ты этого не делаешь, напомнил я себе. Ты просто сидишь себе, слушаешь, как умирает человек, и за прошедшие пару лет это происходило с тобой так часто, что уже не способно волновать. Ничего особенного. Системы посланников наводили морок на эндокринные железы, оборачивали в пленку холодной отстраненности. Я верил в то, что говорил себе, на уровне, глубже рассудочного. Ингибитор на шее дернулся и опять успокоился.

Бионить оторвалась, и я вытянул ее из руки.

Слишком короткая.

Еб…

Лед.

Вопль Сутьяди.

Я взялся за следующий ярлычок и подвигал его туда-сюда. Почувствовал, как нить рассекает ткань под кожей по прямой, доходя до кости, и понял, что и эта слишком короткая.

Подняв голову, я наткнулся на взгляд Депре. Его рот вопросительно округлился. Я рассеянно улыбнулся в ответ и взялся за следующий ярлычок.

Вопль Сутьяди.

Четвертая нить оказалась тем, что надо, – я почувствовал, как она режет мясо по длинной кривой, идущей через локоть и вокруг. Единственный эндорфинный дермальник, который я использовал чуть раньше, сократил боль до легкого неудобства, но напряжение все равно пробегало по телу электрическими разрядами. Я заново схватился за ложь посланника о том, что не происходит абсолютно ничего особенного, и с силой потянул.

Нить вышла с усилием, как стебель бурой водоросли из мокрого песка, оставив борозду в предплечье. На лицо брызнула кровь.

Вопль Сутьяди. Он становился то пронзительнее, то глуше, проигрывая всю гамму отчаяния и неверия из-за того, что с ним делала машина, из-за того, что происходило с его жилистым, мускулистым телом.

– Ковач, что за херню ты…

Я метнул на Вардани взгляд и ткнул пальцем назад, указывая на шею. Археолог умолкла. Я аккуратно намотал нить на левую ладонь и завязал узлом вокруг ярлычка. Затем, не давая себе времени задуматься, растопырил пальцы, ловко и быстро затянув петлю.

Ничего особенного не происходит.

Нить прорезала ладонь, прошла сквозь мясо, как сквозь воду, и уперлась в интерфейсную пластину. Слабая боль. Из невидимого разреза выступила узкая полоска крови и растеклась по всей ладони. Я услышал, как у Вардани перехватило дыхание, и она тут же коротко взвизгнула от укуса ингибитора.

А здесь ничего, сообщили нервы ингибитору на моей собственной шее. Тут ничего не происходит.

Вопль Сутьяди.

Я развязал узел и вытащил нить, затем широко раскрыл рассеченную ладонь. Края раны разошлись. Я вставил в разрез большой палец и…

НИЧЕГО не происходит. Абсолютно ничего.

…провернул его, разрывая ткани.

Тут уж не мог помочь никакой эндорфин. Боль я испытал, но добился чего хотел. Из-под развороченного слоя мышц и жировой ткани показалась яркая белая поверхность интерфейсной пластины, покрытая каплями крови и мелкими шрамами микросхем. Я еще шире развел края раны, чтобы обнажить пластину целиком. После чего завел руку за голову – так, чтобы это движение было столь же непроизвольным, как смачный зевок, – и накрыл ингибитор разодранной ладонью.

И сжал кулак.

На какое-то мгновение мне показалось, что удача оставила меня. Удача, которая позволила удалить бионить, не повредив крупных сосудов, и добраться до интерфейсной пластины, не перерезав какой-нибудь важной связки. Удача, благодаря которой за экранами в каюте Ламонта не сидел наблюдатель. Удача, которая рано или поздно должна была закончиться, и, когда под скользкой от крови ладонью ингибитор шевельнулся, я почувствовал, как начал рушиться шаткий каркас самообладания посланника.

Сука.

Интерфейсная пластина – привязанная к пользователю, враждебная по отношению к любым находящимся в прямом контакте микросхемам, не имеющим нужного кода, – дернулась в разодранной руке, и что-то за моей головой коротнуло.

Издав короткий электронный писк, ингибитор сдох.

Я крякнул, затем раненой рукой начал разжимать паучий захват, позволив стону боли прорваться сквозь стиснутые зубы. Начиналась реакция. В конечностях возникла легкая дрожь, раны стали онемевать.

– Вонгсават, – произнес я, отдирая ингибитор. – Могу я тебя попросить выйти наружу и разыскать Тони Ломанако?

– Кого?

– Сержанта, который приходил за нами прошлым вечером, – необходимости подавлять эмоции больше не было, но системы посланника тем не менее продолжали это делать; даже когда невыносимая боль Сутьяди начинала скручивать и терзать нервы, обретенное нечеловечески безграничное терпение помогало сохранять душевное равновесие. – Его имя Ломанако. Скорее всего, он у разделочной плиты. Скажи ему, что мне нужно с ним поговорить. Нет, погоди. Лучше просто скажи, что он мне нужен. Буквально эти слова. Не говори зачем. Просто скажи, что он срочно мне нужен. Это заставит его прийти.

Вонгсават посмотрела на сомкнутые полы баббл-тента. Они почти не заглушали душераздирающих воплей Сутьяди.

– Наружу, – повторила она.

– Да. Прости, – мне наконец удалось отцепить ингибитор. – Я бы пошел сам, но это будет менее убедительно. И на тебе еще сидит эта штука.

Я осмотрел корпус ингибитора. Извне никаких признаков внутренних повреждений, нанесенных защитными системами пластин, видно не было, но сам юнит неподвижно застыл, судорожно сжав щупальца.

Пилот с трудом поднялась:

– Хорошо. Иду.

– И, Вонгсават…

– Да?

– Поосторожней там, – я поднял руку с дохлым ингибитором. – Постарайся не нервничать.

Похоже, на моем лице снова появилась улыбка. Какое-то время Вонгсават молча смотрела на меня, затем вышла. В помещение ворвались крики Сутьяди, после чего пола баббл-тента снова опустилась.

Я сосредоточился на разложенных передо мной медикаментах.

* * *

Ломанако не заставил себя ждать. Он нырнул в баббл-тент, опередив Вонгсават, – крик Сутьяди снова на мгновение стал громче, – и подошел к центральному ряду кроватей, на одной из которых лежал, содрогаясь от озноба, я.

– Извиняюсь за шум, – сказал он, наклоняясь и осторожно прикасаясь к моему плечу. – Лейтенант, как…

Я нанес удар снизу вверх по его незащищенному горлу.

Пять дермальников с тетраметом из тех, что я украл прошлым вечером, располагались непосредственно над моими основными кровеносными сосудами. Если бы я был в неподготовленной оболочке, то уже бился бы в предсмертных судорогах. Если бы моя собственная подготовка была чуть слабее, я бы уже бился в предсмертных судорогах.

Я не решился ввести себе дозу меньше.

Удар перешиб трахею, разорвав ее пополам. На руку мне хлынула теплая кровь. Ломанако попятился. Желваки ходили, взгляд казался детским из-за удивления и обиды. Вскочив с койки, я прыгнул на него…

…мой внутренний волк горестно завыл от такого предательства…

…и закончил начатое.

Он упал на спину и остался лежать без движения.

Я переступил через труп, чувствуя, как пульсирует в висках тетрамет. Ноги подгибались. Одна сторона лица задергалась в нервном тике.

Крики Сутьяди снаружи достигли новой зловеще-пронзительной высоты.

– Снимите с него экзокостюм, – сказал я резко.

Ответа не последовало. Оглядевшись, я обнаружил, что разговариваю сам с собой. Парализованные Депре и Вардани бессильно лежали на койках. Вонгсават пыталась подняться, но ноги ее не слушались. Слишком сильные чувства – ингибиторы распробовали их в крови и отреагировали соответствующим образом.

– Твою ж мать.

Я обошел их всех, сжимая пауков искалеченной рукой и отдирая, когда их замыкало. Из-за тетраметовой бури, бушевавшей в организме, деликатное обращение было практически невозможным. Депре и Вардани охнули от боли, когда их ингибиторы приказали долго жить. С Вонгсават все прошло сложнее. Под моей раскрытой ладонью вспыхнули искры, опалившие кожу. Пилота вырвало желчью, она забилась в конвульсиях. Присев на корточки, я вложил в ее рот пальцы, прижав язык, и подождал, когда пройдет спазм.

– Ты в…

Я запнулся из-за вопля Сутьяди.

– …порядке?

Она слабо кивнула.

– Тогда помоги мне снять его экзокостюм. У нас не так много времени, Ломанако скоро хватятся.

На Ломанако был свой интерфейсный пистолет, бластер стандартного образца и вибронож, который он одалживал вчера Каррере. Я срезал с тела Тони одежду и занялся экзокостюмом. Костюм был армейской модификации – он должен был выключаться и сниматься в полевых условиях. Мне хватило пятнадцати секунд и помощи плохо стоящей на ногах Вонгсават, чтобы вырубить спинной, ручной и ножной приводы и отстегнуть каркас. Труп лежал, зияя раной на горле, раскинув руки и ноги, в окружении торчащих вверх экзоребер из гибкосплавного волокна, вызвав у меня ассоциации с тушами боттлбэков на пляже Хирата, разделанными и наполовину искромсанными на заготовки для барбекю.

– Помоги мне его перека…

За спиной кого-то вырвало. Глянув через плечо, я увидел поднимающегося на ноги Депре. Поморгав, он наконец смог сфокусировать взгляд на мне.

– Ковач. Ты… – его глаза остановились на Ломанако. – Вот и отлично. Не хочешь для разнообразия поделиться планами?

Я еще раз толкнул труп Ломанако и выкатил его из раскрытого экзокостюма.

– Планы несложные, Люк. Я иду убивать Сутьяди и всех остальных, кто там находится. Пока я буду этим заниматься, тебе надо будет пробраться на борт «Чандры» и отыскать членов экипажа и тех, кто не захотел присутствовать на казни по идеологическим соображениям. Там наверняка найдутся и те и другие. На вот, возьми, – я ногой отправил в его сторону бластер. – Еще что-нибудь нужно?

Он обалдело помотал головой:

– Нож дашь? И фармы бы. Где там у тебя этот сучий тетрамет?

– На моей койке. Под одеялом.

Разложив костюм и не утруждая себя раздеванием, я начал скреплять детали каркаса на груди и животе. Не идеальный вариант, но времени в обрез. Должно прокатить – оболочка Ломанако была крупнее моей, и, кроме того, проводящие прокладки сервоусилителей могут худо-бедно функционировать через слой одежды.

– Пойдем вместе – думаю, прежде чем начинать, нам стоит рискнуть и забежать в полисплав-блок.

– Я иду с вами, – угрюмо сказала Вонгсават.

– Ни хера подобного, – я закончил с торсом и занялся руками. – Ты мне нужна целая и невредимая; из нас только ты умеешь управлять линкором. Не спорь, это для нас единственный способ выбраться отсюда. Твоя задача – оставаться здесь и оставаться в живых. Помоги-ка мне с ногами.

Крики Сутьяди перешли в полубессознательные стоны. По моей спине пробежали тревожные мурашки. Если машина сочтет, что пора прерваться и дать жертве время восстановить силы, зрители в задних рядах могут воспользоваться этим, чтобы устроить перекур. Я врубил двигатели, не дожидаясь, пока Вонгсават закончит застегивать последнюю соединительную планку на лодыжке, и скорее почувствовал, чем услышал, как зарокотали сервоприводы. Я согнул руки – необдуманно потревоженный сломанный локоть отозвался болью, запульсировала изрезанная ладонь – и ощутил мощь.

Госпитальные экзокостюмы разработаны и запрограммированы на имитацию нормальной человеческой силы и амплитуды движений и одновременно на защиту поврежденных участков и снятие лишней нагрузки со всех участков тела, которые проходят реабилитационный процесс. В большинстве случаев эти параметры жестко прошиты, чтобы разное мудачье не пыталось снять ограничения, выставленные для их же собственного блага.

Армейские модификации устроены иначе.

Я напряг корпус, и костюм поставил меня на ноги. Я мысленно представил удар ногой в область паха, и костюм исполнил его со скоростью и мощью, которых хватило бы, чтобы оставить вмятину на стальной пластине. Длинный обратный удар кулаком левой руки. Костюм провел его не хуже нейрохимии. Я поприседал и подвигал конечностями, понял, что сервоприводы по первому требованию поднимут меня на пять метров. С машинной точностью подобрал левой рукой интерфейсник Ломанако. Пистолет распознал коды «Клина» в моей неповрежденной ладони, и на дисплее замерцали цифры. Красный огонек загрузки и характерное покалывание в ладони подсказали тип боекомплекта. Боезапас вакуум-коммандо. Оболочечные пули, плазменные сердечники, взрыватели с малым замедлением. Фугасные патроны.

Машина снаружи каким-то образом заставила Сутьяди возобновить крики. Его голос стал хриплым и начинал срываться. К крикам присоединился низкий гул. Аудитория выражала восторг.

– Бери нож, – сказал я Депре.

Глава сороковая

Денек выдался чудесный.

Было тепло. Корпус линкора сверкал на солнце. С моря задувал легкий бриз, встрепывая водную поверхность барашками. Безмятежно синее небо равнодушно внимало крикам Сутьяди.

Повернув голову в сторону берега, я увидел, что вокруг анатомайзера расставлены металлические скамейки. Над головами зрителей виднелась лишь самая верхушка машины. Нейрохимия увеличила изображение – напряженные шеи и плечи зачарованных зрелищем людей, а затем неожиданно промелькнувший в воздухе тонкий, как пленка, окровавленный лоскут, сорванный клещами с тела Сутьяди и подхваченный ветром. Тут же раздался новый пронзительный вопль. Я отвернулся.

Джимми де Сото надрывался от крика и пытался выцарапать себе глаза, но ты перевязал его и вынес из-под огня. Давай, ты можешь.

Функциональность!

– Полисплав-блок, – пробормотал я Депре, и мы зашагали к дальнему концу «Доблести Энгины Чандры» настолько быстро, насколько это было возможно без того, чтобы обратить на себя внимание, оказавшись в поле улучшенного зрения какого-нибудь опытного бойца. Это целое искусство, которому учат в спецвойсках, – неглубокое дыхание, плавность движений. Минимизировать все признаки, которые делают тебя заметным. Всего полминуты на открытом пространстве – и мы исчезли из виду за выпуклым боком «Чандры».

У полисплав-блока мы натолкнулись на опершегося о стену молодого бойца «Клина», который выблевывал все кишки. Когда мы вышли из-за угла, он поднял голову. Его покрывали капли испарины, а лицо страдальчески исказилось.

Депре убил его ножом.

Я толкнул ногой дверь со всей силой, которую давал костюм, и ввалился внутрь, напрягая зрение и пытаясь рассмотреть помещение, в котором царил неожиданный полумрак.

У одной из стен стоял аккуратный ряд шкафчиков. На угловом столе лежал целый ассортимент шлемовых рам. На полках красовались обувные пластины и дыхательные аппараты. Дверь, ведущая в душевой отсек, была открыта. Сержант с сердитым осунувшимся лицом, сидящая за другим столом за инфокатушкой, обернулась, когда мы вошли.

– Е-мое, ну я же уже сказала Артоле, что не… – она увидела экзокостюм и поднялась с места, вглядываясь. – Ломанако? А ты что тут…

Нож рассек воздух, словно вылетевшая из-за моего плеча темная птица. Он вонзился сержанту в шею чуть выше ключицы. Девушка содрогнулась, сделала неуверенный шаг в моем направлении, все еще продолжая вглядываться, затем обрушилась на пол.

Обогнув меня, Депре опустился на колени рядом с телом, проверяя результат своей работы, после чего убрал нож. По отточенным движениям Люка невозможно было догадаться, в каком на самом деле состоянии находятся клетки его истерзанного радиацией тела.

Он встал и заметил, что я на него смотрю.

– Что не так?

Я кивнул на свежий труп:

– Для умирающего человека ты неплохо выступаешь, Люк.

Он пожал плечами:

– Тетрамет. Маорийская оболочка. Бывали у меня условия и похуже.

Я бросил интерфейсник на стол, взял пару шлемовых рам и перебросил одну Депре:

– Доводилось это делать раньше?

– Нет. Я не по части космоса.

– Ладно. Надевай. Держи за края, чтобы не заляпать визор, – с тетраметовой скоростью я сдернул с полки обувные пластины и дыхательные аппараты. – Воздуховод продень вот сюда. Стропы баллона через грудь.

– Нам не ну…

– Я знаю, но так быстрее. И потом, ты сможешь закрыть лицо визором. Что может спасти тебе жизнь. Теперь наступи на обувные пластины, они закрепятся сами. Так, теперь осталось только ее включить.

Душевые системы были вмонтированы в стену рядом с дверью. Я включил одну, кивнул Депре, приглашая следовать за мной, и шагнул в кабину. Дверь затворилась за нами, и в нос мне ударил густой едкий запах начавшего поступать полисплава. В скудно освещенной кабине замигали огни индикаторов. Оранжевые отблески заплясали на дюжинах извилистых струй полисплава, льющегося из душевых леек и растекающегося по наклонному полу, словно нефть.

Я шагнул в лужу этой нефти.

Когда делаешь это впервые, не можешь избавиться от жутковатого чувства, будто тебя заживо хоронят в грязи. Тонкий слой полисплава быстро нарастает, превращаясь в скользкую жижу. Сначала она скапливается на решетке шлемовой рамы, затем стекает вниз, облепляя голову и обжигая горло и ноздри, несмотря на все усилия задержать дыхание. Молекулярное отталкивание защищает от полисплава визор, но остальные части шлема он полностью покрывает за двадцать секунд. На то, чтобы покрыть тело от шеи до обувных пластин, уходит вдвое меньше. Хорошо бы уберечь от него открытые раны и участки с содранной кожей – пока он не застынет, будет жечь.

Ох ё-ё-ё…

Полисплав воздухо- и водонепроницаем, абсолютно герметичен и остановит высокоскоростную пулю не хуже, чем броня линкора. А на дальней дистанции отразит даже огонь «санджета».

Я вышел из-под душа и сквозь слой полисплава нащупал панель управления дыхательным аппаратом. Ткнул пальцем в кнопку подачи воздуха. Воздух зашипел под подбородком, заполняя и надувая костюм. Я выключил подачу и нажал подбородком на кнопку подъема лицевой пластины. Она бесшумно открылась.

– Теперь ты. Не забудь задержать дыхание.

Где-то снаружи продолжал надрываться Сутьяди. Тетрамет щекотнул мои нервы. Я практически вытащил Депре из-под душа, ткнул в кнопку воздухоподачи и подождал, пока его костюм наполнится.

– Так, это все, – я прикрутил подачу до стандартной. – Лицевой пластины не поднимай. Если кто-нибудь спросит, подай такой знак. Нет, загни большой палец. Это значит, что костюм вышел из строя. Даст тебе время подобраться поближе. После моего ухода выжди три минуты, потом выдвигайся. И держись подальше от кормы.

Голова в шлеме тяжело кивнула. Лицо Депре было скрыто затемненной лицевой пластиной. После секундного колебания я хлопнул его по плечу:

– Постарайся выжить, Люк.

Я опустил щиток. После чего я отдался на волю тетрамета, подхватил по пути через раздевалку интерфейсник, а потом наркотик вынес меня наружу, навстречу крикам.

Одна из моих трех минут ушла на то, чтобы обойти по широкой дуге полисплав-блок, а затем медчасть. Занятая позиция открывала вид на портал и скромный караул, выставленный возле него Каррерой. Тот же состав, что и вчера: пятеро часовых, двое из них в костюмах, и один жук со включенным двигателем. Одна фигура в костюме, сидевшая скрестив ноги и слегка ссутулившись, показалась мне похожей на Квок. Что ж, она никогда не была большой любительницей сеансов анатомайзера. Другую фигуру я опознать не смог.

Техника. Мобильная ультравиб-пушка и еще парочка автоматических орудий, но все это было нацелено в другую сторону, на черный зев портала. Я выдохнул и двинулся вперед.

Они заметили меня, когда между нами оставалось двадцать метров, – я не прятался. Бодро взмахнув над головой интерфейсником, я жестом показал, что костюм неисправен. Рваная рана на правой ладони заныла.

Когда дистанция сократилась до пятнадцати метров, они уже поняли, что что-то не так. Я увидел, как напряглась Квок, и разыграл последнюю оставшуюся карту. Когда между нами оставалось двенадцать метров, я нажал кнопку, и лицевая пластина откинулась вверх. При виде меня лицо Квок сперва застыло от изумления, затем на нем проступило выражение одновременно радости, смятения и озабоченности. Она расплела ноги и поднялась.

– Лейтенант?

Ее я застрелил первой. Выстрелил на бегу в лицо под открытой пластиной. Плазменный взрыв разнес шлем на куски.

…волчья верность, сдавившая горло, острие, резанувшее по живому…

Вторая фигура уже двигалась мне навстречу. Один прыжок, усиленный экзокостюмом, удар ногой на лету – и караульный впечатался в корпус жука. Его отбросило обратно. Я схватил руку, которой он пытался захлопнуть лицевую пластину, сдавил запястье и выстрелил в распяленный криком рот.

Что-то врезалось мне в грудь, опрокинув на спину. Один из тех, кто был без костюма, приближался, наставив на меня пистолет. Интерфейсник вздернул мою руку чуть вверх, и я отстрелил нападавшему ноги. Наконец-то вопль, способный посоперничать с криками Сутьяди. Время истекало. Я опустил лицевую пластину и поджал ноги. Экзокостюм рывком перевел меня обратно в вертикальное положение. Выстрел «санджета» взметнул песок в месте, где я только что лежал. Я нашел взглядом стрелявшего и выстрелил в ответ. Обладателя «санджета» развернуло вокруг собственной оси. Сдетонировала пуля, разлетелись красные от крови фрагменты позвоночника.

Последний попытался схватиться со мной врукопашную. Заблокировав мою руку с оружием, ногой он нанес удар по коленному суставу. Это бы сработало, если бы на мне не было брони, но он проявил невнимательность. Его нога отскочила от экзокостюма, и он потерял равновесие. Я изогнулся и ударил ногой с разворота, вложив всю силу, которую давал костюм.

Удар переломил его спину.

Что-то звякнуло о бок жука. Я поднял голову и увидел, что из импровизированного амфитеатра выливается поток бойцов с оружием на изготовку. Я рефлекторно стрельнул в ответ, после чего напряг затуманенные тетраметом умственные способности и взгромоздился на жук.

Хлопнул по приборной панели, пробуждая системы. Под козырьком бронированного торпедо вспыхнули огни и побежали столбцы данных. Я включил двигатель, поднялся в воздух, развернув машину лицом к наступавшим клиновцам, выбрал тип орудия и…

…уоуу, уоуу, УОУУУ…

…одновременно с залпом пусковых установок на моем лице появилась полуулыбка-полуоскал.

Взрывчатка мало на что годится в вакуумных сражениях. Взрывная волна слабая, а выделяемая энергия быстро рассеивается. Против бойцов в костюмах использовать обычную взрывчатку практически бессмысленно, что же касается ядерной – ну, оно как бы не очень подходит для ближнего боя. Тут определенно требуется оружие поумнее.

Над головами солдат зарыскала пара кассет «умной» шрапнели. Локатор с микросекундной точностью вносил коррекции в траекторию движения, готовясь сбросить заряды так, чтобы органические повреждения были максимальными. Сквозь еле различимую дымку реактивной струи, которую УЗ моей лицевой пластины окрасило в бледно-розовый цвет, я видел, как разрывались заряды, проливаясь вниз градом мономолекулярных осколков, перемешанных с более крупными, размером с человеческий зуб, острыми как бритва фрагментами, которые собирались вонзиться в органическую материю и разорваться внутри.

Это было то самое оружие, которое уничтожило на моих глазах 391-й взвод два месяца назад. Оставило Квок без глаз, Эдди Мунхарто без рук и ног, а меня без плеча.

Два месяца? Почему мне кажется, что прошла целая жизнь?

Солдаты, находившиеся в непосредственной близости от взрывов, буквально растворились в урагане металлических осколков. Нейрохимия позволила увидеть все – как мужчины и женщины превращаются в изрешеченные трупы, залитые кровью, бьющей из тысячи входных и выходных отверстий, а потом – в мелкую взвесь перемолотой плоти. Тех, что стояли дальше, просто покромсало на куски произвольного размера.

Кассеты весело запрыгали над толпой, приземлились на ряды скамеек, расставленных вокруг анатомайзера, и сдетонировали. Вся конструкция на какое-то мгновение взлетела вверх, после чего ее поглотило пламя. Отблеск взрыва окрасил оранжевым корпус «Доблести Энгины Чандры», а на прибрежный песок и водную поверхность обрушился дождь обломков. Взрывная волна прокатилась по берегу, потревожив гравитационное поле жука, так что тот закачался из стороны в сторону.

Тут я понял, что на мои глаза навернулись слезы.

Я повел жук над залитым кровью песком, привстав на сиденье и выискивая уцелевших. В тишине, пришедшей на смену взрывам, рокот гравитационного двигателя казался до нелепого негромким и щекотал слух, как перышко. Тетрамет переливался на краю зрения и дрожал в связках.

На полпути к эпицентру взрыва я заметил пару раненых клиновцев, прятавшихся между двумя баббл-тентами. Я подлетел к ним. Одна из них была уже мало на что способна, заходилась в кровавом кашле, но ее товарищ при моем приближении сел. Шрапнель сорвала ему лицо и ослепила. Ближайшая ко мне рука превратилась в обрубок, из плеча торчали обломки кости.

– Что… – жалобно начал он.

Оболочечная пуля из пистолета опрокинула его на спину. Девушка, что лежала сбоку, адресовала мне замысловатое проклятие, которого мне еще ни разу не приходилось слышать, после чего умерла, захлебнувшись собственной кровью. Какое-то время я удерживал жук над ее телом, не опуская пистолета. Со стороны линкора раздался глухой стук. Я развернул жук и стал изучать участок берега рядом с импровизированным погребальным костром Сутьяди. У кромки воды я заметил движение. Еще один солдат, почти невредимый – должно быть, забрался под линкор и пересидел взрыв. Ветровое стекло жука закрывало мою руку с интерфейсником. Все, что видел солдат, – это костюм из полисплава и клиновское транспортное средство. Он поднялся, ошалело мотая головой. Из его ушей сочилась кровь.

– Кто? – повторял он снова и снова. – Кто?

Он зашагал по мелководью, потрясенно озираясь по сторонам, затем снова взглянул на меня. Я поднял лицевую пластину.

– Лейтенант Ковач? – из-за глухоты, которой наградила его контузия, он почти кричал. – Кто это сделал?

– Мы, – ответил я, зная, что он меня не услышит.

Его непонимающий взгляд был прикован к моим губам.

Я поднял интерфейсник. Выстрел на мгновение впечатал его в бок «Чандры», потом сдетонировавшая пуля отбросила его обратно. Он упал в воду. Тело окутали густые клубы крови.

Движение со стороны «Чандры».

Крутанувшись на сиденье, я увидел, как по переднему трапу, спотыкаясь, сходит фигура в костюме из полисплава. Сделав несколько шагов, она упала. Экзокостюм прыжком перенес меня через ветровое стекло, и я оказался в воде. Гироскопы не дали упасть. Дюжина шагов – и я склонился над распростертым на земле человеком. На его животе виднелось обугленное отверстие от выстрела «санджета». Рана была обширной.

Лицевая пластина открылась, под ней оказалось лицо Депре. Он с трудом хватал ртом воздух.

– Каррера, – с усилием прохрипел он. – Передний люк.

Я рванулся с места, едва дослушав, но в глубине души знал: я опоздал.

Передний люк был сорван по сигналу экстренной эвакуации. Он лежал в кратере, наполовину засыпанный песком, куда его отбросил взрыв пироболтов. Сбоку виднелись отпечатки подошв. Цепочка следов вела к полисплав-блоку.

«Чтоб тебя, Айзек, сраный ты упертый сукин сын».

Я ворвался в душевую, держа наготове «калашников». Пусто. Ни единой гребаной живой души. Раздевалка в том же состоянии, что я ее оставил. Труп женщины-сержанта, разбросанное оборудование, тусклый свет. За открытой дверью душевого отсека все еще слышался шум льющегося полисплава. В нос ударил резкий запах.

Я нырнул внутрь, проверил углы. Пусто.

Твою мать.

Да, в общем, неудивительно. Я рассеянно закрутил вентиль душа. А ты думал, его будет легко убить?

Я вышел наружу и отправился искать остальных, чтобы сообщить им радостную новость.

* * *

За время моего отсутствия умер Депре.

Когда я вернулся, он уже перестал дышать и лежал, скучливо глядя на небо. Крови не было – на близкой дистанции «санджет» идеально прижигает рану, а в этом случае было похоже, что Каррера выстрелил в упор.

Вонгсават и Вардани обнаружили труп раньше меня. Они стояли на коленях по обе стороны от тела. Вонгсават сжимала в руке подобранный где-то бластер, но было видно, что ей сейчас не до стрельбы. Она едва подняла голову, когда на нее упала моя тень. Я бегло коснулся рукой ее плеча и опустился на корточки перед археологом.

– Таня.

По моему голосу она сразу поняла, что дело неладно.

– Что на этот раз?

– Закрыть портал гораздо проще, чем открыть, верно?

– Верно, – она помолчала и подняла голову, всматриваясь мне в лицо. – Запуск процедуры не требует кодирования, да. Откуда ты знаешь?

Я пожал плечами, внутренне и сам удивляясь своему вопросу. Обычно интуиция посланников действует иначе.

– По общей логике, наверное. Вскрыть замок всегда сложнее, чем потом захлопнуть дверь.

Ее голос стал тише:

– Да.

– Эта процедура. Сколько на нее уйдет?

– Я… блин, Ковач. Не знаю. Пара часов. А что?

– Каррера жив.

Она издала короткий смешок:

– Что?

– Видишь эту дыру в теле Люка? – тетрамет тек по венам, будто электроток, подпитывая нарастающий в груди гнев. – Это сделал Каррера. Потом выпрыгнул из двери переднего аварийного выхода, облил себя полисплавом и теперь находится по другую сторону портала. Я ясно излагаю?

– Ну и почему бы его там не оставить?

– Потому что если его там оставить, – я заставил себя слегка понизить голос и постарался обуздать тетраметовую волну, – то он подплывет к порталу, когда ты будешь его закрывать, и убьет тебя. И всех нас. И мы не знаем, какое оружие оставил Ломанако на борту корабля, так что Каррера может вернуться с тактической ядерной боеголовкой. Причем очень скоро.

– Тогда бы почему нам не свалить к хренам, и немедленно? – спросила Вонгсават, ткнув рукой в сторону «Доблести Энгины Чандры». – На этой штуке я за пару минут доставлю нас в другое полушарие. Да черт, за пару месяцев я, наверное, за пределы системы нас смогу вывезти.

Я повернул голову к Тане Вардани, ожидая, что та скажет. Ответила она не сразу, но наконец покачала головой.

– Нет. Надо закрыть портал.

Вонгсават вскинула руки:

– Да какого хера? Кого волнует…

– Хватит, Амели, – я поднялся. – Сомневаюсь, что ты пробилась бы через охранные блоки «Клина» меньше чем за день. Даже с моей помощью. Боюсь, нам не стоит искать легких путей.

А кроме того, у меня будет шанс убить человека, от чьей руки умер Депре.

Не знаю, говорил ли во мне тетрамет или память о распитой на двоих бутылке виски на палубе траулера, который теперь лежал на морском дне, разнесенный на куски взрывом. Никакой особенной разницы не было.

Вонгсават вздохнула и с трудом поднялась на ноги.

– Полетишь на жуке? – спросила она. – Или возьмешь раму с импеллерами?

– Нам понадобятся оба.

– Да? – неожиданно заинтересовалась она. – Это как? Хочешь, чтобы я…

– На жуках установлена ядерная гаубица. Снаряды двадцатикилотонной мощности. Я хочу засандалить одну такую дуру на ту сторону и посмотреть, не поджарит ли она Карреру. Скорее всего, не поджарит. Думаю, он это предусмотрел и куда-нибудь заныкался. Но это отгонит его от портала на какое-то время, и мы проведем внутрь жук. Жук примет на себя весь дальний огонь, а я в это время войду следом с ранцем. После этого, – я пожал плечами, – бой на равных.

– А я, как понимаю…

– Угадала с первой попытки. Тяжело быть незаменимой, да?

– Здесь-то? – она обвела взглядом усыпанный трупами берег. – Скорее, неуместно.

Глава сорок первая

– Ты не можешь, – тихо сказала Вардани.

Я нацелил нос жука на центр портала и повернулся к ней. Гравдвигатели что-то тихонько бормотали себе под нос.

– Таня, эта штука на наших глазах выдерживала удары такого оружия, которое… – я замялся, стараясь подобрать адекватное описание, – …я даже не понимаю. Ты правда считаешь, что легкая щекотка тактической боеголовки хоть сколько-нибудь ей повредит?

– Я не об этом. Я имею в виду, ты не можешь. Посмотри на себя в зеркало.

Я перевел взгляд на панель управления огнем:

– Пару дней еще протяну.

– Ага, протянешь – в госпитальной койке. Ты что, всерьез считаешь, что при твоем нынешнем состоянии у тебя есть шанс против Карреры? Единственное, что тебя сейчас держит на ногах, это костюм.

– Неправда. Ты забыла про тетрамет.

– Ага, смертельная доза, судя по тому, что я успела увидеть. Сколько ты еще продержишься?

– Достаточно, – избегая ее взгляда, я принялся рассматривать берег за ее спиной. – Чего там Вонгсават так долго возится?

– Ковач, – она подождала, когда я переведу на нее глаза. – Запусти бомбу. И остановись на этом. Я закрою портал.

– Таня, почему ты не выстрелила в меня из парализатора?

Молчание.

– Таня?

– Да ради бога, – яростно выпалила она. – Просирай свою жизнь. Мне-то что.

– Я тебя спросил о другом.

– Я… – она опустила глаза. – Я запаниковала.

– А вот это, Таня, фигня собачья. Я тебя за эти два месяца перевидал в разных состояниях, но ни разу не видел паники. Думаю, тебе и смысл этого слова неизвестен.

– Да что ты говоришь. Думаешь, так хорошо меня знаешь?

– Достаточно неплохо.

Она фыркнула:

– Какие же вы все, солдатня, мудаки. Покажите мне солдата, я тут же покажу вам долбанутого на всю голову романтика. Ничего ты обо мне не знаешь, Ковач. Ты мне один раз присунул, да и то в виртуальности. Считаешь, что теперь меня постиг? Считаешь, что это дает тебе право судить людей?

– Людей вроде Шнайдера, имеешь в виду? – я пожал плечами. – Он бы всех нас продал Каррере, Таня. Ты же знаешь, что это так, правда? Он бы спокойно наблюдал за тем, что делают с Сутьяди, и пальцем бы не пошевелил.

– А, так ты собой гордишься, правильно я понимаю? – она ткнула рукой в сторону кратера, где умер Сутьяди, и залитого свежей кровью песка. – Думаешь, это вот какое-то твое достижение, что ли?

– Ты что, собиралась дать мне умереть? Отомстить за Шнайдера?

– Нет!

– Да это не проблема, Таня, – я снова пожал плечами. – Единственное, чего я не могу уяснить, это почему я не умер. У тебя случайно нет соображений на этот счет? В смысле, как у местного эксперта по марсианам.

– Не знаю. Я… я запаниковала. Как уже и сказала. Я подняла парализатор сразу, как только ты его уронил. И вырубила себя.

– Ну да, я знаю. Каррера сказал, что ты была в нейрошоке. Он как раз хотел узнать, почему в нем не был я. И почему так быстро очнулся.

– Может, – сказал она, не глядя на меня, – у тебя внутри нет того, что есть во всех нас.

– Эй, Ковач.

Мы оба обернулись.

– Ковач, глянь, чего я нашла.

Это была Вонгсават. Ее жук тащился с черепашьей скоростью. Перед ним ковыляла одинокая человеческая фигура. Я сощурился и увеличил кратность.

– Глазам своим не верю.

– Кто это?

С моих губ слетел сухой смешок:

– Кое-кто непотопляемый. Смотри.

Ламонт выглядел мрачным, но в целом его состояние не сильно изменилось в худшую сторону со времени нашей последней встречи. Рваный китель был забрызган кровью, но, похоже, не его собственной. Глаза превратились в щелки, а дрожь несколько унялась. Он узнал меня, и его лицо осветилось. Он скакнул вперед, потом остановился и оглянулся на эскортировавший его жук. Вонгсават что-то рявкнула, и Ламонт снова двинулся вперед. Наконец он остановился в нескольких метрах от меня, странно приплясывая на месте.

– Так и знал! – каркнул он. – Так и знал, что ты такое выкинешь. У меня ж на тебя дело заведено, я все про тебя знал наперед. Я тебя слышал. Слышал, но никому не сказал.

– Нашла его в подполе оружейки, – пояснила Вонгсават, останавливаясь и слезая с жука. – Пардон, что задержалась. На то, чтобы выкурить оттуда этого субчика, ушло какое-то время.

– Видел, слышал, – бормотал Ламонт себе под нос, яростно потирая хребет. – Дело на тебя завел. Ко-ко-ко-ко-ковач. Знал, что ты такое выкинешь.

– Знал, значит? – спросил я угрюмо.

– Слышал, видел, но не сказал.

– Ну, тут-то ты и просчитался. Хороший политофицер всегда докладывает о своих подозрениях высшему руководству. Это написано в директивах.

Я подобрал с консоли жука интерфейсник и выстрелил Ламонту в грудь. Это был неаккуратный выстрел, и он вошёл в тело слишком высоко, чтобы прикончить сразу. Заряд разорвался на песке в пяти метрах за спиной Ламонта. Он шлепнулся на землю; из отверстия, оставленного пулей, хлынула кровь. Неожиданно политофицер нашел в себе силы встать на колени и усмехнулся мне в лицо.

– Знал, что ты это устроишь, – сказал он хрипло и начал медленно заваливаться на бок.

Кровь еще какое-то время текла, пропитывая песок.

– Импеллер нашла? – спросил я Вонгсават.

* * *

Вардани с Вонгсават я велел пересидеть запуск бомбы за ближайшим утесом. На них не было брони, и терять время, упаковывая их в полисплав, мне не хотелось. А разорвавшись даже и на большом расстоянии, даже и в ледяном вакууме по другую сторону портала, ядерные заряды, которые нес жук, дадут такую дозу жесткого излучения, что любое незащищенное живое существо тут же станет в высшей степени неживым.

Конечно, исходя из предыдущего опыта, можно было предположить, что портал поведет себя по отношению к непосредственной угрозе радиации примерно так же, как к непосредственной угрозе нанобов, а именно – устранит ее. Но предположение же могло быть и ошибочным. Да и в любом случае трудно предугадать, какая доза считалась у марсиан допустимой.

А чего ты тогда тут расселся, Так?

Костюм все впитает.

Но дело было не только в этом. Сидя на жуке с «санджетом» на коленях и интерфейсником за поясом, подняв лицо к куску звездного неба, который, как окно в другой мир, открывал передо мной портал, я ощущал, как во мне медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, вызревает решимость. Чувство фатализма было сильнее действия тетрамета – убежденность, что поделать больше в общем-то ничего нельзя и какой бы итог ни ждал меня в этой холодной пустоте впереди, придется им и удовольствоваться.

Наверное, это все смерть, Так. От нее никуда не деться. Даже с тетраметом любая оболочка на клеточном уровне…

А может, ты просто боишься нырнуть туда и снова оказаться на «Мивцемди».

Может, начнем уже?

Гаубичный снаряд выскочил из-под панциря жука достаточно медленно, чтобы можно было отследить глазами его движение, со слабым чмокающим звуком вошел в портал и скрылся меж звездами. Через несколько секунд пространство по ту сторону портала осветила белая вспышка взрыва. Линзы моей лицевой пластины автоматически потемнели. По-прежнему не вставая с сиденья, я ждал, пока световое пятно не поблекло. Если что-либо за пределами видимого спектра излучения и смогло просочиться назад, индикатор контаминационной тревоги на шлеме костюма не счел это достойным упоминания.

Приятно, когда ты прав, м-м?

Только какая сейчас разница…

Я поднял лицевую пластину и свистнул. Вылетев из-за утеса, второй жук пропахал короткую борозду в песке. Вонгсават непринужденно совершила идеальную посадку, припарковав машину в параллель с моей. Из-за ее спины с медлительностью, говорящей о боли, с сиденья слезла Таня Вардани.

– Ты говорила «два часа», Таня.

Она не обратила на меня внимания. С тех пор, как я застрелил Ламонта, она не сказала мне ни слова.

– Ну ладно, – я в очередной раз проверил трос, которым пристегнул к себе «санджет». – Не знаю точно, что тебе сейчас предстоит делать, но пора начинать.

– А что, если ты не вернешься к сроку? – запротестовала Вонгсават.

Я усмехнулся:

– Не глупи. Если я за два часа не прищучу Карреру и не вернусь обратно, значит, я уже вообще не вернусь. Ты прекрасно это понимаешь.

После чего захлопнул лицевую пластину и врубил двигатель.

Нырок в портал. Гляньте-ка – проще простого, как будто падаешь.

Наступила невесомость, и мой желудок поднялся к горлу. Вдобавок закружилась голова.

Снова, е-мое, здорово.

В этот момент Каррера сделал свой ход.

В моих глазах мелькнул розовый проблеск – где-то над головой ожил двигатель. Рефлекс посланника мгновенно уловил это движение, и руки тут же развернули жук навстречу атаке. Замигали орудийные системы. С держателей сорвалась пара дронов-перехватчиков. Сделав петлю, чтобы уйти от систем прямой защиты приближавшейся ракеты, они набросились на нее с противоположных сторон и сдетонировали. Мне показалось, один из них перед взрывом чуть отклонился от курса, сбитый помехами. Полыхнула беззвучная белая вспышка, и лицевая пластина потемнела, ухудшая видимость.

Но к тому времени наблюдать мне уже было некогда.

Я оттолкнулся от сиденья жука и, преодолев минутный приступ ужаса, упал спиной в темноту. Левая рука потянулась к рукоятке ранца. Я подавил импульс.

Еще рано.

Жук, все еще со включенным двигателем, кувыркаясь, поплыл прочь. Вытеснив из головы мысли об окружавшей меня бесконечной пустоте, я сосредоточился на смутно ощущаемой громаде корабля над головой. В бледном свете звезд костюм из полисплава и ранец на спине будут практически невидимы. Из-за отсутствия реактивной струи определить мое местонахождение смогут разве что самые чувствительные из детекторов массы, а я готов был поспорить, что у Карреры под рукой такого нет. До тех пор пока импеллеры оставались выключенными, единственной видимой целью был двигатель жука. Съежившись посреди невесомой тишины, я за трос подтянул к себе «санджет» и прижал к плечу приклад. Сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Попытался не ждать следующего хода Карреры слишком нетерпеливо.

Давай, давай уже, сукин ты сын.

Не-не. Это ожидание, Так.

Мы научим тебя не ожидать ничего. Тогда ты будешь готов ко всему.

Спасибо, Вирджиния.

Нормально экипированному вакуумному коммандос такой херней особо страдать не приходится. Целый арсенал датчиков грузит данные в системы шлема под руководством шустрого персонального боевого компьютера, который отнюдь не страдает от того парализующего благоговейного ужаса, который вечно норовит обуять в глубоком космосе человека. К машине прилагается боец, но, как в большей части современных войн, львиную часть работы делает все-таки машина.

У меня не было времени найти и установить воентех «Клина», но я был более-менее уверен, что и у Карреры его не было. А значит, все, чем он располагал, – это оборудование, которое оставила команда Ломанако на борту корабля, и, возможно, «санджетом». А для клиновского коммандос необходимость оставить оборудование без присмотра все равно что нож острый; так что осталось там немного.

Надейся.

Остальное в общем-то сводилось к поединку один на один на уровне технологического примитивизма времен Армстронга, Гагарина и прочих героев эпохи орбитальных полетов. А это, как убеждал меня тетрамет, должно было играть на руку мне. Призвав на помощь чувства посланника, я подождал, пока они заглушат беспокойство и перекроют тетраметовый амок, и перестал ожидать чего бы то ни было.

Вон там.

Розовая искра соскользнула с темного края нависающей над головой громады.

Я повернулся вокруг своей оси так плавно, как только позволял экзокостюм, принял нужное положение, готовясь к старту, и врубил импеллеры на полную мощность. Внизу полыхнула белая вспышка, на мгновение отпечатавшись на нижней половине моей сетчатки. Выпущенная Каррерой ракета настигла жук.

Я заглушил импеллеры и начал медленно плыть вверх по направлению к кораблю. Мои губы, закрытые лицевой пластиной, искривились в удовлетворенной усмешке. Взрыв жука должен был скрыть след импеллеров, и Каррера снова остался ни с чем. Возможно, чего-то подобного он ожидал, но увидеть меня не успел, а к тому времени, как увидит…

На корабле полыхнуло пламя «санджета». Рассеянный луч. Я на мгновение съежился, но затем усмешка снова вернулась на мое лицо. Каррера простреливал широкий сектор, слишком далеко от того места, где я сейчас находился. Мои пальцы, сжимавшие приклад «санджета», напряглись.

Рано. Еще не…

Луч показался снова, все так же далеко. Я смотрел, как он вспыхивает и гаснет, вспыхивает и гаснет, готовясь в свою очередь сделать выстрел. Между нами оставалось, судя по всему, уже не более километра. Еще несколько секунд, и луч, выставленный на минимальное рассеивание, прошьет облекающий Карреру слой полисплава и любую органику, оказавшуюся на пути. Удачный выстрел снесет Каррере голову, прожжет сердце или легкие. Менее удачный оставит с ранением, а, пока оно его отвлечет, я подберусь поближе.

От этой мысли верхняя губа поднялась сама собой, обнажая зубы в оскале.

Пространство вокруг меня вдруг взорвалось светом.

На какое-то мгновение, настолько краткое, что его мог заметить только посланник, я подумал, что это снова явился экипаж корабля, разгневанный ядерным взрывом так близко от их похоронной ладьи и раздражающими булавочными уколами последовавшей затем перестрелки.

Осветительная ракета. Мудила ты тупорылый, он тебя высветил.

Я врубил импеллеры и рванул вбок. Из-за укрепления на корпусе корабля за мной устремился луч «санджета». На одном из витков спирали я исхитрился открыть ответный огонь. Три секунды беспорядочной пальбы, но луч Карреры оборвался. Использовав в качестве укрытия какую-то архитектурную деталь корабля, я включил реверс и, притормозив, медленно поплыл вперед. В висках стучала кровь.

Попал я или нет?

Близость корпуса повлекла за собой изменение восприятия. Неземная архитектура судна над моей головой вдруг показалась поверхностью планетоида, над которым я висел вверх тормашками на высоте пяти метров. В ста метрах от меня горела осветительная ракета, отбрасывая причудливые тени от выступа корпуса, за которым я прятался. Окружавшие поверхности были исчерчены причудливыми завитками и каракулями, напоминающими барельефную резьбу, глифы огромного размера.

Попал я или…

– Хорошо увернулся, Ковач, – раздался в моем ухе голос Карреры, как будто он сидел в шлеме рядом со мной. – Неплохо для непловца.

Я бросил взгляд на дисплеи. Рация костюма работала в режиме приема. Я дернул головой вбок – вспыхнул символ передачи. Осторожным движением я переместил тело в параллель корпусу корабля. Между тем…

Не давай ему молчать.

– Кто тебе сказал, что я не пловец?

– А, да, все забываю. Это фиаско с Рэндаллом. Но пара таких вылазок еще не делает из тебя бывалого вак-кома, – он пытался говорить с шутливыми интонациями доброго дядюшки, но за ними отчетливо слышалась ярость. – Потому мне и будет так просто тебя убить. Ведь я именно это собираюсь сделать, Ковач. Разобью твою лицевую пластину и буду смотреть, как выкипает из-под нее твое лицо.

– Ну тогда стоит поторопиться, – я ощупывал взглядом застывшие пузыри на поверхности корпуса, подыскивая снайперскую позицию. – А то я здесь долго не задержусь.

– Что, вернулся просто полюбоваться видом, да? Или оставил в причальном доке какое-то дорогое сердцу голопорно?

– Да нет, просто забочусь, чтобы ты не путался под ногами, пока Вардани закрывает портал, только и всего.

Короткая пауза. Единственным звуком было его дыхание. Я дернул за трос, подтянув «санджет» поближе к правой руке, затем коснулся панели управления и рискнул на полсекунды включить импеллер. Ремни врезались в тело, и двигатели осторожно переместили меня вперед и вверх.

– Чего молчишь, Айзек? Дуешься?

Он издал горловой звук:

– Говна ты кусок, Ковач. Продал своих товарищей, как какой-то небоскребыш. Убил за деньги.

– Я думал, именно этим мы и занимаемся, Айзек. Убийством за деньги.

– Не надо мне этих твоих куэллизмов, Ковач. После того, как ты уложил сотню человек «Клина». После того, как испачкал руки в крови Тони Ломанако и Квок Юэнь Йи. Ты – убийца. А они солдаты.

При звуке их имен у меня слегка защипало в глазах и горле.

Подавить.

– Были бы солдатами, не подписались бы с такой легкостью на резню.

– Иди на хер, Ковач.

– Как скажешь, – я протянул руку к приближавшейся поверхности корпуса, к маленькому пузырю, торчащему из него, точно шпора. Внезапно я замер, и меня обожгла паническая мысль: а что, если корпус каким-то образом заминирован…

Ну что ж тут поделать. Всего не предусмотришь.

…и в этот момент мои руки в перчатках коснулись поверхности корпуса, и я остановился. «Санджет» мягко съехал с плеча. Я отважился бросить быстрый взгляд в проем, образованный пересечением двух пузырей. И тут же пригнулся. Фотопамять воссоздала увиденное и загрузила картинку в сознание.

Это был причальный док – все та же впадина трехсот метров в диаметре, окруженная холмами-пузырями, на которые, в свою очередь, напирали с флангов беспорядочно раскиданные выпуклости помельче. Взвод Ломанако, наверное, оставил локационный буй, иначе Каррера не смог бы так быстро отыскать нужное место на корабле почти тридцатикилометровой ширины и шестидесятикилометровой длины. Я снова взглянул на дисплей приема, но единственным каналом, который я там увидел, по-прежнему оставался тот, где слышалось чуть хриплое дыхание Карреры. Ничего удивительного: разумеется, он обрубил бы сигнал, как только достиг нужного места. Зачем ему выдавать, где его засада?

Так где же ты зашухарился, Айзек? Я слышу, как ты дышишь, осталось только увидеть тебя, чтобы ты больше не дышал.

Я снова осторожно занял наблюдательную позицию и начал осматривать располагавшуюся подо мной местность сантиметр за сантиметром. Всего одна небрежность с его стороны, это все, что мне нужно. Всего одна.

Со стороны Айзека Карреры, орденоносного командира вак-коммандос, который прошел через тысячу вакуумных схваток и победил в большинстве из них. Небрежность. Конечно, Так. Как только, так сразу.

– Кстати, любопытно, Ковач, – его голос снова был спокоен, он овладел собой – наименее выгодный для меня расклад в нынешних обстоятельствах. – Что за сделку тебе предложил Хэнд?

Смотри, ищи. Не давай ему молчать.

– Больше, чем платишь мне ты, Айзек.

– Мне кажется, ты забываешь про нашу первоклассную медицинскую страховку.

– Не, не забываю. Просто стараюсь сделать так, чтобы больше не приходилось ею пользоваться.

Смотри, ищи.

– Неужели воевать за «Клин» так уж невыносимо? Переоблачение гарантировано при любых условиях, а настоящей смерти профессионалу твоего уровня можно не опасаться.

– Трое из моих людей могли бы с тобой поспорить, Айзек. В смысле, конечно, если бы не были по-настоящему мертвы.

Секундная заминка:

– Твоих людей?

Я поморщился:

– Ультравиб-батарея сделала из Цзян Цзяньпина кашу-размазню, нанобы уничтожили Хансена и Крукш…

– Твоих лю…

– Я тебя и в первый сучий раз расслышал, Айзек.

– Да? Ну извини. Я просто удиви…

– Профессионализм ни на что не влияет, и ты об этом прекрасно знаешь. Ты эту песенку можешь идти продать для роликов Лапине. Машины и везение – вот и все, что определяет на Санкции IV, жить тебе или умереть.

Смотри, ищи, найди этого говнюка.

И сохраняй спокойствие.

– На Санкции IV и в любых других войнах, – негромко сказал Каррера. – Тебе должно быть об этом известно лучше, чем кому-либо. Такова суть игры. Если не хотел играть, не надо было садиться за стол. В «Клин» идут не по призыву.

– Айзек, да вся долбаная планета была призвана. Ни у кого больше нет выбора. «Раз в стороне не остаться, уж лучше стрелять из большого калибра». Это, если тебе интересно, как раз был куэллизм.

Он хмыкнул:

– Просто здравый смысл, как по мне. Эта сука, похоже, сроду ничего оригинального не сказала.

Вот оно. Мои обостренные тетраметом нервы напряглись. Вот тут.

Узкий край какого-то творения человеческих технологий, выхваченный из темноты осветительной ракетой, – острые углы посреди сплошных закруглений. Бок рамы импеллера. Я поднял к плечу «санджет» и прицелился. Медленно процедил ответ:

– Она же была не философом, Айзек. Она была солдатом.

– Террористкой она была.

– Это вопрос терминологии.

Я нажал на спусковой крючок. Пламя пронеслось над впадиной центральной площадки и отразилось от кромки. На корпусе что-то взорвалось, вниз посыпались осколки. Угол моего рта тронула улыбка.

Дыхание.

Только оно меня и предупредило. Бумажный шелест дыхания, еле различимый в наушнике. Затрудненное от физического усилия, сдерживаемое дыхание.

Ё…

Что-то невидимое разбилось над головой, залив меня светом. Еще что-то невидимое со звоном ударилось о лицевую пластину, оставив крошечную светящуюся зазубрину. Такими же ударами осыпало и корпус экзокостюма.

Граната!

Инстинкт тут же заставил меня повернуться вправо. Позже я понял почему. Это был кратчайший путь от позиции Карреры до моей, ведущий вдоль выступа, окольцовывавшего причальный док. Разговаривая со мной, Каррера преодолел треть этой окружности. Бросив запутавший меня импеллер, который в любом случае выдал бы его, он все это время полз ко мне. Когда он двигался, то разыгрывал гнев, чтобы замаскировать физическое напряжение, а когда останавливался, сдерживал дыхание. Решив, что подобрался достаточно близко, залег и стал ждать, когда я выдам себя выстрелом из «санджета». Многолетний опыт вакуумных боев продиктовал ему выбор оружия – единственного, которое невозможно засечь.

Практически безупречно.

Он возник в пятидесяти метрах от меня, точно летающая версия Могильера, каким я видел его на морском берегу. Из правого кулака торчало узнаваемое дуло «санджета», в левом был зажат электромагнитный гранатомет «Филипс». Хотя засечь ее я и не мог, я понимал, что вторая граната уже летит в моем направлении.

Я врубил импеллеры и сделал кувырок назад. Корпус корабля исчез из вида, затем снова вплыл в поле зрения. Отброшенная струей движка граната взорвалась, пролившись дождем шрапнели. Я почувствовал, как осколки вонзились в ногу и ступню – внезапное онемение, сменившееся болью, словно мою плоть снова резали бионити. Давление в костюме упало, в ушах заломило. Полисплав покрылся дюжинами выбоин, но устоял.

Кувыркаясь над скоплениями пузырей, в свете сигнальной ракеты я представлял из себя одну большую мишень. Перед глазами мелькали корпус и элементы конструкции. Полисплав затянул пробоину, и боль в ушах ослабла. Времени искать Карреру не было. Я поправил выхлоп импеллера, после чего снова нырнул вниз, к скоплению пузырей. Вокруг меня засверкали вспышки выстрелов «санджета».

Ударившись о корпус по касательной, я использовал импульс, чтобы изменить траекторию, и в то же мгновение луч «санджета» скользнул по поверхности слева от меня. Я мельком заметил Карреру, прильнувшего к круглой стенке одной из впадин. Я сразу понял, каким будет его следующий ход. Сейчас он оттолкнется от стенки одним хорошо рассчитанным движением и устремится по прямой на меня, стреляя на лету. Рано или поздно окажется достаточно близко, чтобы прожечь костюм так, что полисплав уже не сможет затянуть отверстия.

Я оттолкнулся от следующего пузыря. Еще несколько дурацких кувырков. Еще несколько выстрелов в непосредственной близости от меня. Я снова стабилизировал импеллеры и попытался скрыться в тени пузырей и вырубить двигатели. Мои руки зашарили по стене в поисках опоры и наконец ухватились за одну из барельефных спиралей, которые приметил раньше. Я прекратил движение и развернулся, высматривая Карреру.

Его не было видно. Я находился вне поля зрения.

Я повернулся обратно и, облегченно выдохнув, стал пробираться дальше. Под руку подвернулся новый барельеф, и я ухватился за…

Ох ты черт.

Я держался за крыло марсианина.

От шока я на мгновение остолбенел. Этого мгновения хватило, чтобы сначала предположить, что это просто резьба на поверхности корпуса, а затем каким-то внутренним чувством понять, что это не так.

Рот марсианина застыл в немом крике. Откинутые назад крылья почти целиком ушли в стену, на поверхности остались только кончики и места соединения с мышцами выгнутой спины. Голова была повернута набок, клюв раскрыт, глаза походили на хвостатые кометы из бледного агата. Из стены торчали когти одной из конечностей. Труп был заключен в материал, из которого был сделан корпус. Похоже, марсианин бился в предсмертной агонии, погружаясь в стену все глубже.

Я отвел глаза и окинул взглядом всю поверхность перед собой, все беспорядочное нагромождение выступающих частей, и наконец осознал, на что смотрю. Стены вокруг впадины причального дока – все они, все эти многочисленные пузыри – были одной большой могилой, паутиной, в которую угодили тысячи и тысячи марсиан. Все они погибли, заживо погребенные в субстанции, которая здесь кипела, пенилась и лопалась, когда…

Когда что?

Катастрофа была за пределами моего воображения. Я не мог представить ни оружия, с помощью которого можно устроить такое, ни обстоятельств конфликта между двумя цивилизациями, настолько превосходящими маленькую империйку человечества, построенную из крошек с чужого стола, насколько мы превосходим чаек, чьи трупы качались на волнах возле Заубервиля. Я не мог понять, как такое могло случиться. Я видел лишь результаты. Я видел лишь мертвых.

Ничто никогда не меняется. Сто пятьдесят световых лет от дома, а вокруг то же самое говно.

Видимо, это какая-то универсальная, мать ее за ногу, константа.

Граната отскочила от тела еще одного вросшего в стену марсианина в десяти метрах от меня, подпрыгнула вверх и взорвалась. Я откатился в сторону. По спине застучали осколки, а один пробил костюм чуть ниже плеча. Резкая боль в ушах от перепада давления. Я вскрикнул.

Да пошло оно все нахер.

Врубив импеллеры, я выскочил из укрытия, не отдавая себе отчета в том, что собираюсь делать. Каррера был меньше чем в пятидесяти метрах от меня. Я увидел огонь «санджета», перевернулся на спину и нырнул в колодец причального дока. Вслед мне донесся голос Карреры, почти что смеющийся:

– Куда это ты собрался, Ковач?

За спиной что-то взорвалось, и двигатель заглох. Спину ожгло жаром. Долбаный Каррера с его вак-комовскими навыками. Но с хорошей остаточной скоростью и, не знаю, возможно, с частичкой удачи, переправленной из мира духов мстительной тенью Хэнда – он же тебя как-никак пристрелил, Мэтт, а ты как-никак его проклял, – просто чтобы подмаслить судьбу…

Я под косым углом прошел сквозь атмосферные барьеры причального дока, ощутил тяжесть гравитации и впечатался в змеиные кольца стены. Стена отбросила меня назад, и мой собственный резко обретенный в гравитационном поле вес увлек меня вниз. Я рухнул на палубу, оставив за собой шлейф дыма и пламени от разбитой рамы импеллера.

Какое-то мгновение, длившееся вечность, я неподвижно лежал в гулкой тишине дока.

Потом до моих ушей неожиданно донесся странный булькающий звук. Лишь через несколько секунд я понял, что это мой собственный смех.

Вставай, Такеси.

Ой, да прекрати…

Он точно так же может прикончить тебя и здесь, Так. ВСТАВАЙ.

Я оперся на руку, попытался подняться. Не та рука – сломанный локоть влажно согнулся внутри экзокостюма. Натруженные мышцы и связки отозвались болью. Я перекатился на другой бок, хватая ртом воздух, и попробовал другую руку. Лучше. Экзокостюм слегка засипел, с механизмом явно было что-то не в порядке, но на ноги меня он поднять смог. Теперь избавиться от обломков, болтающихся на спине. Аварийный сброс еще работал более-менее. Я высвободился. «Санджет» запутался в раме, и, сколько я не тянул, вытащить его не смог. Какое-то время я продолжал отупело дергать за трос, наконец сообразил отстегнуть его и нагнулся, чтобы достать «санджет» с другой стороны.

– Ну лад… …вач, – внешние стены экранировали сигнал, и голос Карреры то и дело прерывался. – Пусть бу… по-тво…

Он спускался за мной.

«Санджет» не поддавался.

Брось его!

И стрелять из пистолета? В полисплав?

Оружие – только приспособление, раздраженно воскликнула в моей голове Вирджиния Видаура. На самом деле убиваешь и уничтожаешь ты сам. Оно не часть тебя. Брось!

Ну ладно, Вирджиния, слегка усмехнулся я. Как скажешь.

Шатаясь, я направился к выходу, вытягивая на ходу интерфейсник. По всему доку стояли ящики с оборудованием «Клина». Локационный буй все еще в режиме ожидания, видимо, бесцеремонно брошенный Каррерой. Рядом открытый ящик, из которого торчали детали разобранного гранатомета «Филипс». На всей сцене лежал отпечаток спешки, но спешки солдатской. Контролируемая скорость. Сноровка военного человека, знающего свое дело. Каррера был в своей стихии.

Уноси отсюда ноги на хрен, Так.

Следующий зал. Марсианские машины зашевелились, ощетинились и, мрачно бормоча себе под нос, покатились от меня прочь. Я прохромал мимо них, следуя нарисованным стрелкам. Да не иди же ты по стрелкам, мудило. При первой возможности я свернул налево и нырнул в коридор, который наша экспедиция не успела исследовать. Одна из машин какое-то время ползла за мной, потом покатилась назад.

Мне показалось, наверху за моей спиной кто-то пошевелился. Вздернув голову, я всмотрелся в тень. Смех да и только.

Возьми себя в руки, Так. Это все мет. Слишком много принял и теперь пошли глюки.

Новые и новые залы, пузыри, переливающиеся один в другой, и постоянное ощущение пустого пространства над головой. Я категорически запретил себе смотреть вверх. Боль от осколков гранаты в ноге и плече начала пробиваться сквозь химический барьер тетрамета, эхом отзываясь в развороченной левой руке и разбитом локтевом суставе. Бешеная энергия, переполнявшая меня недавно, пошла на спад, оставив после себя нервически обостренную реакцию и периодически прокатывающиеся по телу вибрации необъяснимого веселья, во время которых я едва удерживался, чтобы не начать хихикать.

В таком состоянии я попятился в какой-то тесный изолированный отсек, повернулся и оказался лицом к лицу с последним из виденных за сегодня марсиан.

На этот раз мумифицированные мембраны крыльев были обернуты вокруг скелета, а сам марсианин сидел на низком насесте. Удлиненный череп склонялся на грудь, закрывая световую железу. Глаза были закрыты.

Он поднял клюв и посмотрел на меня.

Нет. Ни хера подобного он не делал.

Я потряс головой, подполз поближе к трупу и уставился на него, испытав вдруг внезапное желание погладить длинный костный выступ на затылке.

– Я здесь просто посижу чуть-чуть, – пообещал я, подавив очередной приступ смеха. – Тихонечко. Всего пару часов, не больше.

Я сел, опершись о пол здоровой рукой, и прислонился к стене, прижимая к груди интерфейсник, словно талисман. Мое тело болталось в клетке костюма, словно теплый веревочный клубок, слабо подрагивающий комок мягких тканей, у которого больше не было воли управлять экзоскелетом. Мой взгляд устремился к потолку, и на какое-то мгновение почудилось, что я вижу, как бьются в сумраке бледные крылья, стиснутые со всех сторон тесным кольцом закругленных стен. В конце концов я понял, что трепетание крыльев на самом деле происходит у меня в голове, чувствовал, как их бумажно-тонкая мембрана щекочет внутреннюю поверхность моего черепа, несильно, но болезненно царапая зрачки и все больше затрудняя зрение – от светлого к темному, от светлого к темному, от светлого к темному, к темному, к темному…

И высокий, все более громкий стон, точно голос само́й печали.

* * *

– Проснись, Ковач.

Голос был ласковым. Что-то щекотало мою руку. Веки, казалось, слиплись. Я поднял руку, и ладонь натолкнулась на гладкую поверхность лицевой пластины.

– Просыпайся, – уже не так ласково.

От этой смены тона по нервам прошла легкая щекотка адреналина. Я энергично поморгал и сфокусировал зрение. Марсианин по-прежнему был здесь – че, правда, что ли, Так? – но перед ним, на безопасном расстоянии в трех-четырех метрах от меня, стояла фигура в костюме из полисплава с «санджетом» в руках.

До моей руки снова кто-то дотронулся. Я склонил шлем и посмотрел вниз. Перчатку ощупывали тоненькие рецепторы одной из марсианских машин. Я отпихнул ее в сторону. Она запищала и слегка попятилась, затем опять, как ни в чем не бывало, покатилась ко мне.

Каррера рассмеялся. Его смех показался мне слишком громким. Как будто трепетавшие в моей голове крылья оставили ее пустой и такой же хрупкой, как мумифицированные останки, с которыми я делил комнату.

– Вот-вот. Эта херовина меня к тебе и привела, можешь себе представить? Полезная оказалась зверушка.

Тут уж рассмеялся и я. Это показалось мне на тот момент самой подходящей реакцией. Командир «Клина» присоединился к веселью. Подняв левую руку с интерфейсником, он захохотал еще громче:

– Ты меня вот этим надеялся уложить?

– Да не особенно надеялся.

Наш смех оборвался. Его лицевая пластина поднялась, и передо мной возникло его лицо. Под глазами залегли тени. Похоже, даже за то недолгое время, что он провел, выслеживая меня в лабиринте марсианского корабля, он порядком вымотался.

Я напряг ладонь, всего один раз, в слабой надежде, что пистолет Ломанако не залочен персонально на него, а способен взаимодействовать с любой ладонной пластиной «Клина». Каррера заметил мой жест и, отрицательно качнув головой, бросил интерфейсник мне на колени.

– Все равно разряжен. Держи, если хочешь, – некоторым помогает иметь при себе оружие. Чувствуют с ним себя лучше. Наверное, оно им что-то заменяет. Руку матери. Или собственный член. Не хочешь принять смерть стоя?

– Нет, – мягко ответил я.

– Может, откроешь шлем?

– Зачем?

– Просто предоставляю тебе такую возможность.

– Айзек… – я кашлянул.

В горле словно засел комок ржавой проволоки. Слова с трудом процарапывались наружу. Произнести их вдруг показалось чрезвычайно важным.

– Айзек, прости.

Прощения просить будешь потом.

Эти слова всплыли в голове, как подступившие к глазам слезы. Как волчье рыдание, вырвавшееся из груди, когда погибли Ломанако и Квок.

– Хорошо, – сказал он просто. – Но немного поздно.

– Видел, что находится за твоей спиной, Айзек?

– Видел-видел. Впечатляющий, но очень мертвый. И никаких призраков, – он сделал паузу. – Еще что-нибудь хочешь сказать?

Я покачал головой. Он поднял «санджет».

– Это тебе за моих убитых людей, – сказал он.

– Да взгляни же ты на него, твою мать! – воскликнул я, вложив в крик всю силу убеждения посланника, и на какую-то долю секунды его голова дернулась. Я вскочил, распрямляясь в экзокостюме, как пружина, метнул интерфейсник под открытую лицевую пластину, пригнулся и бросился на него.

Скудные крупицы удачи, тетраметовый передоз и остатки боевой готовности посланника. Это все, чем я располагал, и это все я вложил в свой бросок. Послышался треск «санджета», но выстрел пришелся на место, где меня уже не было. Может быть, Карреру сбил мой выкрик, может, брошенный в лицо пистолет, а может, дело было в том же общем усталом осознании, что все кончено.

От удара он попятился, и я зажал «санджет» между нашими телами. Он выставил блок по технике боевого дзюдо, с помощью которого перекинул бы небронированного противника через бедро. Но сила, которой ссудил меня костюм Ломанако, помогла устоять. Еще несколько шагов назад – и мы оба влетели в мумию марсианина. Насест опрокинулся и разбился на части. Мы шлепнулись поверх обломков, как два клоуна, пытаясь подняться и оскальзываясь. Труп рассыпался. Нас окружило облако бледно-оранжевой пыли.

Прости.

Прощения просить будешь потом сам у себя, если его кожа лопнет.

Лицевая пластина Карреры была поднята, он тяжело дышал. И наверняка набрал полные легкие этой пыли. Еще какая-то часть осела на его глазах и открытых участках лица.

Первый вопль он издал, когда почувствовал, как она начинает въедаться в кожу.

Затем последовало еще несколько криков.

Он, шатаясь, попятился от меня. «Санджет» с грохотом упал на пол. Каррера принялся тереть лицо, по всей вероятности только сильнее размазывая по тканям растворяющую их субстанцию. Из груди вырвался низкий горловой звук, а между пальцами показалась бледная красная пена. Затем пыль, похоже, разъела часть голосовых связок, крики стали похожи на бульканье воды в забитой водопроводной трубе.

Продолжая издавать эти звуки, он обрушился на пол, хватаясь за лицо, словно пытаясь удержать его на месте. Изо рта вытекали крупные сгустки крови и куски ткани из поврежденных легких. Когда я поднял «санджет» и нацелил его на Карреру, тот уже захлебывался в собственной крови. Облаченное в полисплав тело содрогалось в конвульсиях.

Прости.

Я приставил дуло к его рукам, закрывавшим плавящееся лицо, и нажал на спусковой крючок.

Глава сорок вторая

Когда мой рассказ подошел к концу, Роспиноджи хлопнул в ладоши, сразу став похожим на ребенка, которым не являлся.

– Просто отлично, – выдохнул он. – Готовый героический эпос.

– Прекрати, – сказал я.

– Нет, я серьезно. Ведь наша планетарная культура так молода. Меньше века истории. Нам такие истории нужны.

– Ну, – я пожал плечами и потянулся к стоявшей на столе бутылке; разбитый локоть отозвался на движение уколом боли. – Могу уступить авторские права. Продай историю «Лапине Групп». Глядишь, сделают из этой херотени конструкт-оперу.

– Вот ты смеешься, – в глазах Роспиноджи вспыхнул предпринимательский огонек. – А ведь на такой домашний продукт есть спрос. Мы практически все импортируем с Латимера, а сколько можно жить чужими мечтами?

Я налил себе очередные полстакана виски:

– Кемп как-то справляется.

– Ой, Такеси, то ж политика. Совсем другое дело. Компот из неокуэллистских сантиментов и старомодного коммин… комму… – он пощелкал пальцами. – Подскажи, ты же с Харлана. Как эта фигня называется?

– Коммунитарианизм.

– Во, точно, – он яростно тряхнул головой. – Такое не выдержит испытания временем, не то что старая добрая героическая сага. Плановое производство, социальное равенство – точно какой-то чертов образовательный конструкт для начальной школы. Кто ж на такое купится, господи Самеди? В чем тут смак? Где кровь и адреналин?

Я отхлебнул виски и, скользнув взглядом по крышам складов Участка 27, принялся рассматривать угловатый скелет основной постройки раскопа, залитый закатным светом. Свежие слухи, поступавшие по запрещенным каналам, а потому наполовину утонувшие в помехах и глушилках, утверждали, что война набирает обороты на экваториальном западе. Контрнаступление Кемпа, не предусмотренное Картелем.

Жаль, что Каррера больше не может ничего предусматривать за них.

Напиток скользнул в желудок, заставив меня слегка поежиться. Виски пробирало довольно сильно, но делало это деликатно и интеллигентно. Это был не тот заубервильский сорт, который мы пили с Люком Депре на прошлой неделе, а по субъективным ощущениям – целую вечность назад. Я почему-то не мог представить, чтобы его можно было найти у Роспиноджи.

– Уж чего-чего, а крови пока хватает, – заметил я.

– Да, пока хватает. Но это на время революции. Ты подумай, что будет после. Предположим, Кемп выиграет эту смехотворную войну и учредит свой ненаглядный институт голосования. Как считаешь, что он сделает потом? А я тебе скажу что.

– Даже не сомневался, что скажешь.

– Меньше чем через год он подпишет те же самые контракты с Картелем, чтобы сохранить прежнюю динамику денежных потоков. А не подпишет – его, э-э, выголосуют вон из Индиго-сити его же собственные люди и подпишут все сами.

– Мне он не кажется человеком, который уйдет мирно.

– Да, в том-то и проблема с голосованиями, – рассудительно произнес Роспиноджи. – Судя по всему. А тебе с ним вообще доводилось пересекаться?

– С Кемпом? Да, несколько раз.

– Ну и какой он?

Такой же, каким был Айзек. Каким был Хэнд. Какие все они. Та же внутренняя сила, та же треклятая уверенность в собственной правоте. Просто он считал правым другое дело.

– Высокий, – ответил я. – В смысле роста.

– А. Ну это да.

Я повернулся к сидящему рядом со мной мальчику:

– А тебя это не беспокоит, Джоко? Расклад, при котором кемписты преуспеют до такой степени?

Он усмехнулся:

– Сомневаюсь, что их политинспекторы как-то отличаются от картельских. У всех есть аппетиты. Да и помимо прочего. С тем, что я получил от тебя, мне хватит денег, чтобы пойти против Старика в цилиндре и выкупить свою заложенную-перезаложенную душу, – он остро взглянул на меня. – При условии, конечно, что мы отключили все твои страховочные передатчики с отложенным запуском.

– Расслабься. Я же сказал, их было всего пять. Достаточно для того, чтобы «Мандрейк» мог какие-то найти, если будет искать, и убедиться, что они и в самом деле существуют. На большее у нас не было времени.

– Хм-м, – Роспиноджи поболтал стаканом; странно было слышать эти рассудительные интонации в таком детском голосе. – Лично мне кажется, что ты безумно рисковал. Что, если «Мандрейк» обнаружила бы все пять?

Я дернул плечом:

– Ну а что если? Хэнд никогда бы не рискнул предположить, что нашел их все: слишком многое стояло на кону. Расстаться с деньгами было безопаснее. На этом основан любой хороший блеф.

– Да. Ну, это же ты у нас чрезвычайный посланник, – он ткнул пальцем в лежавшую на столе тонкую коробочку размером с ладонь, доставшуюся мне от «Клина». – И ты абсолютно уверен, что «Мандрейк» не сможет расшифровать сигнал?

– Можешь мне поверить, – сама эта фраза заставила меня улыбнуться. – Новейшая разработка в области военной маскировки. Без этой коробочки сигнал неотличим от обычной звездной статики. И для «Мандрейк», и для всех остальных. Ты – гордый и единственный обладатель марсианского звездолёта. В высшей степени лимитированного издания.

Роспиноджи убрал прибор в карман и поднял руки:

– Хорошо. Довольно. Мы же уже пришли к соглашению. Можно больше не крутить эту пластинку. Хороший продавец знает, когда остановиться.

– Главное, не пытайся меня кинуть, – сказал я дружелюбно.

– Я человек слова, Такеси. Послезавтра – крайний срок. Лучшее, что можно купить за деньги, – он посопел. – В Лэндфолле, по крайней мере.

– И спеца, чтобы нормально все настроить. Настоящего спеца, не какого-то недоучку с виртуальным образованием.

– Странное заявление для человека, который собирается провести в виртуальности следующее десятилетие. У меня самого, к твоему сведению, виртуальное образование. Бизнес-администрирование. Три десятка виртуальных кейсов за плечами. Гораздо лучше, чем переживать их в реальности.

– Просто фигура речи. Хорошего спеца. Не пытайся срезать угол.

– Ну, если ты мне не доверяешь, – буркнул он раздраженно. – Почему бы тебе не поручить это вашему юному пилоту?

– Она будет наблюдать. И она достаточно разбирается в предмете, чтобы отличить профессионала от халтурщика.

– Не сомневаюсь. Она производит впечатление весьма компетентного специалиста.

Это явное преуменьшение вызвало у меня усмешку. Закодированная защита «Клина», которая норовила заблокировать систему при каждом новом маневре, плюс смертельное радиационное отравление. Амели Вонгсават перенесла все это, всего один раз замысловато выругавшись сквозь стиснутые зубы, и долетела от Дангрека до Участка 27 меньше чем за пятнадцать минут.

– Да. Так оно и есть.

– Знаешь, – Роспиноджи хмыкнул, – прошлой ночью, когда я увидел опознавательные знаки «Клина» на этом монстре, то решил, что на этот раз мое время и в самом деле истекло. Мне и в голову не могло прийти, что линкор «Клина» можно угнать.

– Угу. Это было непросто, – снова поежился я.

Какое-то время мы сидели за столиком, наблюдая, как закатный свет соскальзывает все ниже по опорам конструкций. На улице, где находился склад Роспиноджи, дети играли в какую-то игру, где нужно было много бегать и кричать. Их смех плыл вверх, точно дым от барбекю, достигая площадки, где сидели мы.

– Вы дали ему имя? – наконец нарушил молчание Роспиноджи. – Этому звездолету?

– Нет, как-то не было на это времени.

– Так я и думал. Ну вот зато сейчас есть. Какие-нибудь идеи?

Я пожал плечами:

– «Вардани»?

– А, – он пристально посмотрел на меня. – А ей это понравится?

Я поднял стакан и осушил его одним глотком:

– А я, на хрен, знаю?

* * *

С тех пор как я выполз из портала, она со мной почти не разговаривала. Убийство Ламонта, похоже, в каком-то смысле стало последней каплей. Либо это, либо как я в экзокостюме, как автомат, прочесывал берег, уничтожая стеки сотни с лишним мертвых солдат «Клина», по-прежнему лежащих на песке. Ее лицо, когда она закрывала портал, было лишено всякого выражения, как у дешевой синтетовской оболочки. Как андроид, она проследовала за мной и Вонгсават в трюм «Доблести Энгины Чандры», а когда мы прибыли к Роспиноджи, заперлась в своей комнате и уже не выходила оттуда.

Я не испытывал желания ни в чем ее убеждать. Слишком устал для разговора, который нам был нужен, не очень верил, что он вообще нужен – и в любом случае, сказал я себе, пока не договорюсь с Роспиноджи, мне есть о чем волноваться.

С Роспиноджи я договорился.

На следующее утро меня разбудил шум неловко заходящего на посадку катера, в котором сидела бригада спецов из Лэндфолла. Испытывая легкое похмелье после виски и мощного коктейля из антирадиационных препаратов напополам с болеутоляющими, которые Роспиноджи закупает на черном рынке, я спустился их встретить. Молодые, лощеные и наверняка отлично знающие свое дело, они оба с первого взгляда вызвали у меня раздражение. Для затравки мы с ними немного попрепирались при молчаливом попустительстве Роспиноджи, но я явно терял способность внушать страх. Их реакция ни разу не вышла за пределы «что это за чудной полутруп в экзокостюме». В конце концов я сдался и провел их к линкору, где у входа, скрестив на груди руки, уже ждала Вонгсават с мрачным видом собственницы. Разглядев ее, спецы резко поумерили гонор.

– Все нормально, – сказала она мне, когда я попытался пройти за ними внутрь. – Пойди лучше к Тане. Мне кажется, она хочет поговорить.

– Со мной?

Пилот нетерпеливо дернула плечом:

– С кем-нибудь, и, видимо, эта участь досталась тебе. Мне она ничего не говорит.

– Она все еще в своей комнате?

– Вышла, – Вонгсават неопределенно махнула рукой в сторону кучки зданий, представлявших собой центральный квартал Участка 27.– Иди. За этими типами я присмотрю.

Я нашел Вардани через полчаса на одной из улиц верхних уровней города. Она стояла и смотрела на фасад здания, куда был вмурован небольшой кусок марсианского строения – идеально сохранившиеся, выкрашенные в синий фрагменты, зацементированные с обеих сторон и ставшие частью стены и арки. Поверх техноглифов иллюминиевой краской была выведена жирная надпись: «ФИЛЬТРАЦИОННАЯ СВАЛКА». В проеме арки виднелись лежавшие на пересохшей земле детали оборудования. Уложенные относительно ровными рядами, они походили на всходы каких-то странных посевов. Вдоль рядов бесцельно расхаживали две фигуры в комбинезонах, что-то там высматривая.

При моем приближении она обернулась. Лицо ее выглядело изможденным и выдавало гнев, по-прежнему снедавший ее изнутри.

– Выслеживаешь меня?

– Нет, случайно наткнулся, – солгал я. – Удалось поспать?

Она покачала головой:

– В ушах до сих пор крики Сутьяди.

– Это да.

Пауза затягивалась. Я кивнул на арку:

– Ты туда?

– Ты что, обал… Нет. Я остановилась взглянуть на… – она беспомощно взмахнула рукой, указывая на покрытую краской марсианскую стену.

Я вгляделся в глифы:

– Инструкции по сборке сверхсветового двигателя, правильно я понимаю?

Она чуть было не улыбнулась.

– Нет, – ее пальцы пробежались вдоль контура одного из техноглифов. – Это учебный материал. Что-то среднее между стихотворением и правилами безопасности для молодежи. Какая-то часть – уравнения, скорее всего, для расчета аэродинамического качества. Это еще и своего рода граффити. Тут написано… – она запнулась и снова покачала головой, – …невозможно пересказать, что тут написано. Но тут содержится, м-м, обещание. Обещание просветления, постижения вечности, которые дает мечта о полете прежде самого полета. А еще рекомендация предварительно хорошенько опорожнить кишечник перед тем, как пролетать над населенной местностью.

– Ты меня дразнишь. Не написано там этого.

– Написано. Да еще и в связке с уравнениями, – она отвернулась. – Они были мастерами интеграции. Насколько мы можем судить, их психике не была свойственна фрагментация.

Этот исторический экскурс, похоже, лишил Вардани сил. Голова ее поникла.

– Я шла к раскопу, – сказала она. – В то кафе, что нам в прошлый раз показывал Роспиноджи. Думаю, у меня в желудке мало что удержится, но…

– Да, конечно. Я тебя провожу.

Она покосилась на экзокостюм, который теперь, под одеждой, которую мне ссудил главный предприниматель Участка 27, бросался в глаза.

– Может, и мне таким надо разжиться?

– Вряд ли стоит утруждаться, учитывая, сколько времени нам осталось.

Мы побрели вверх по склону.

– Ты уверен, что дело выгорит? – спросила она.

– Какое? Обменять самое революционное археологическое открытие последних пятисот лет на генератор виртуальности и стартовое окно по ценам черного рынка? А ты как думаешь?

– Я думаю, что Роспиноджи – сраный торгаш, и доверять ему можно не больше, чем Хэнду.

– Таня, – сказал я мягко. – Это же не Хэнд продал нас «Клину». У Роспиноджи на руках лучшая сделка тысячелетия, и он это знает. В этом вопросе на него спокойно можно положиться, поверь мне.

– Ну… Это же ты у нас посланник, а не я.

Кафе не сильно изменилось с прошлого раза – унылое скопление пластиковых столов и стульев в тени огромных столбов и стоек основной конструкции раскопа. Над головой бледно светилось голоменю, а из динамиков сочилось приглушенное мурлыканье Лапине. Повсюду без всякой видимой системы были расставлены марсианские артефакты. Мы были единственными клиентами.

Из какого-то закутка вышагнул смертельно скучающий официант и с недовольным видом встал у нашего столика. Я бросил взгляд на меню, потом на Вардани. Она отрицательно покачала головой.

– Мне только воды, – сказала она. – И сигареты, если есть.

– «Седьмой раскоп» или «Волю к победе»?

Она поморщилась:

– «Седьмой раскоп».

Официант посмотрел на меня в явной надежде, что я не испорчу его день и не закажу какое-нибудь блюдо.

– Кофе есть?

Он кивнул.

– Давайте. Черный. С виски.

Он поплелся прочь. За его спиной я саркастически поднял бровь.

– Не докапывайся ты до него. Думаю, работать здесь – то еще удовольствие.

– Могло быть и хуже. Мобилизация, например. Ну и потом, – я обвел рукой окружавшие нас артефакты, – ты посмотри на декор. Разве не предел мечтаний?

Слабая улыбка.

– Такеси, – она склонилась над столом. – Когда вы настроите оборудование, я… я к вам не присоединюсь.

Я кивнул. Ожидаемый поворот.

– Прости.

– Да за что тут извиняться?

– Ты… Ты много сделал для меня за два последних месяца. Вытащил из лагеря…

– Мы тебя вытащили из лагеря, потому что ты нам была нужна. Забыла, что ли?

– Я это сказала, потому что злилась. Не на тебя, но…

– Да на меня, на меня. На меня, на Шнайдера, на каждого человека в форме, – я пожал плечами. – Я тебя не виню. И ты была права. Мы тебя вытащили, потому что ты была нам нужна. Ты мне ничем не обязана.

Она не отрывала взгляда от своих сложенных на коленях рук.

– Ты помог мне восстановиться, Такеси. Тогда я не хотела признаваться в этом даже самой себе, но эта реабилитационная хрень посланников действительно работает. Мне становится все лучше. Медленно, но становится.

– Ну и славно, – поколебавшись, я заставил себя продолжить. – Факт остается фактом. Я это сделал, потому что ты была мне нужна. Входило в пакет услуг: какой смысл спасать тебя из лагеря, оставив там при этом половину твоей души?

Ее рот дернулся:

– Души?

– Извини, просто фигура речи. Слишком много времени провел в компании Хэнда. Послушай, у меня нет проблем с твоим отказом. Мне любопытна причина, по которой ты отказываешься, только и всего.

В эту минуту приплелся официант с нашим заказом, и мы замолчали. Таня Вардани распечатала пачку сигарет и протянула одну мне. Я покачал головой:

– Я бросил. Эта дрянь опасна для здоровья.

Она почти беззвучно рассмеялась и прикурила. Вверх потянулась извилистая струйка дыма. Официант удалился. Я отхлебнул кофе с виски и был приятно удивлен. Дым от сигареты Вардани плыл между балками конструкции.

– Почему я остаюсь?

– Почему ты остаешься?

Ее взгляд опустился к поверхности стола:

– Я не могу сейчас уйти, Такеси. Рано или поздно наша находка станет достоянием гласности. Они снова откроют портал. Или отправят туда межпланетный крейсер. Или и то и другое.

– Ну да, рано или поздно. Но пока этому мешает война.

– Я подожду.

– Почему бы не подождать на Латимере? Там намного безопаснее.

– Не могу. Как ты и сказал, перелет на «Чандре» займет минимум одиннадцать лет. Это при полном ускорении и без учета коррекции курса, которую, возможно, придется делать Амели. Кто знает, что может здесь случиться за следующие одиннадцать лет?

– Например, может закончиться война.

– Война может закончиться в следующем году, Такеси. Тогда Роспиноджи захочет что-нибудь предпринять в отношении своей инвестиции, и я хочу быть здесь, когда дело дойдет до этого.

– Десять минут назад ты ему доверяла не больше, чем Хэнду. Теперь же собираешься работать на него?

– Мы, э-э… – она снова принялась рассматривать свои руки. – У нас был разговор об этом сегодня утром. Он готов укрывать меня до тех пор, пока ситуация не утрясется, – на ее губах появилась чуть смущенная улыбка. – С началом войны в отношении мастеров Гильдии ощущается некоторый дефицит. Наверное, я тоже часть его инвестиции.

– Наверное, – я продолжал возражать, сам толком не понимая, почему так упорно пытаюсь ее отговорить. – Ты же понимаешь, что это вряд ли поможет, если за тобой придет «Клин»?

– А что, это вероятно?

– Вполне ве… – я вздохнул. – Да нет, не очень. У Карреры, скорее всего, имеется резервная копия где-нибудь в укромном хранилище, но, что он мертв, поймут не сразу. И еще больше времени уйдет, чтобы получить разрешение на переоблачение. И даже если он доберется до Дангрека, там не осталось никого, кто мог бы рассказать ему о происшедшем.

Она вздрогнула и отвернулась.

– Я должен был это сделать, Таня. Мы должны были замести следы. Уж ты-то должна это понимать.

– Что? – ее взгляд снова обратился ко мне.

– Я говорю… Уж ты-то должна понимать, – я выдержал ее взгляд. – Ведь именно это пришлось сделать в прошлый раз тебе. Так ведь?

Она снова непроизвольно отвела глаза. С ее сигареты сорвалась струйка дыма, которую тут же подхватил ветер.

Я наклонился вперед, в повисшую между нами тишину:

– Теперь это уже почти не имеет значения. У тебя нет нужных навыков, чтобы взорвать нас где-нибудь на полпути к Латимеру, а после того, как мы туда доберемся, ты меня больше уже никогда не увидишь. Не увидела бы. А вот теперь, оказывается, ты с нами и не летишь. Как я и сказал, мне любопытно.

Ее рука шевельнулась, словно сама собой. Таня затянулась, механически выдохнула дым. Ее глаза были устремлены на что-то невидимое с того места, где сидел я.

– Как давно ты об этом знаешь?

– Как давно? – я задумался. – Честно говоря, мне кажется, я знал с того самого дня, как мы вытянули тебя из лагеря. Не мог определить, что именно, но понимал, что что-то не так. Кто-то уже пытался вытащить тебя до нас. Комендант лагеря случайно обмолвился об этом перед тем, как снова уйти в отключку.

– Какая нетипичная для него разговорчивость, – снова затянувшись, она с шумом выпустила дым сквозь стиснутые зубы.

– Ну что ж поделаешь. Потом еще, разумеется, эти твои приятели на рекреационном уровне «Мандрейк». Вот тут мне, конечно, надо было все сразу просечь. Это ж старый как мир проститутский трюк. Взять лоха за член, завести в темный переулок и сдать на руки сутенеру.

Она дернулась. Я выдавил усмешку:

– Извини. Фигура речи. Просто чувствую себя дураком. Скажи-ка, а ствол, приставленный к твоей голове, – это было как, для отвода глаз или всерьез?

– Не знаю, – она покачала головой. – Это были бойцы революционной гвардии. Боевики Кемпа. Они прикончили Дэна, когда он напал на их след. Убили, сожгли стек и продали тело на запчасти. Рассказали мне об этом, пока мы ждали тебя. Может, чтобы напугать, не знаю. Думаю, они скорее пристрелили бы меня, чем отпустили.

– Да уж, они были зашибись как убедительны. Но ты все равно их вызвала, да?

– Да, – сказала она самой себе, будто впервые осознавая истину. – Вызвала.

– Не хочешь объяснить почему?

Она еле заметно шевельнулась, то ли слегка качнув головой, то ли просто поежившись.

– Ладно. Не хочешь хотя бы объяснить как?

Она взяла себя в руки и посмотрела на меня:

– Кодированный сигнал. Договорилась с ними, когда вы с Яном ходили примериваться к «Мандрейк». Сказала ждать отмашки и позже позвонила из своей комнаты в Башне, когда уже была уверена, что мы точно отправляемся в Дангрек, – по ее лицу скользнула улыбка, но голос оставался бесстрастным, как у машины. – Оформила заказ на нижнее белье. По каталогу. Под видом номера – локационный код. Элементарщина.

Я кивнул:

– Ты всегда была кемписткой?

Она нетерпеливо поерзала.

– Я не местная, Ковач. У меня нет никаких политических… У меня здесь нет никаких прав на политические пристрастия, – она метнула на меня сердитый взгляд. – Но бога ради, Ковач. Это же все-таки их долбаная планета, так ведь?

– Смахивает на политические пристрастия, как по мне.

– Ну да, здорово, наверное, не иметь никаких убеждений, – она сделала еще несколько затяжек, и я заметил, что ее рука слегка дрожит. – Хотела бы я быть таким же высокомерным безразличным морализатором, как ты.

– Ну это легко нарабатывается, Таня, – я почувствовал, что невольно начинаю оправдываться. – Поработай военным советником у Джошуа Кемпа, когда Индиго-сити разрывают на части массовые беспорядки. Не забыла еще милашек ингибиторов, которых на нас напустил тогда Каррера? Первый раз я увидел их в действии на Санкции IV, когда гвардейцы Кемпа применили их во время протестов торговцев артефактами в Индиго-сити за год до начала войны. Максимальная мощность, непрерывный разряд. Никакой пощады эксплуататорским классам. Поучаствуешь несколько раз в разгоне беспорядков и сразу станешь довольно-таки безразличной.

– И ты, значит, решил переметнуться, – в ее голосе звучало такое же презрение, что я слышал тем вечером в баре, когда она спровадила Шнайдера.

– Ну не сразу. Какое-то время я раздумывал, не убить ли Кемпа, но это того не стоило. Его место бы занял какой-нибудь родственник или другая сука из верхушки. А на ту пору уже стало более-менее очевидно, что война неизбежна. Как говорит Куэлл, эти вещи должны идти своим гормональным путем.

– И это и есть твой способ выжить? – прошептала она.

– Таня. Я с тех пор только и делал, что пытался выбраться.

– Я… – она содрогнулась. – Я же видела все своими глазами, Ковач. В Лэндфолле, во время перестрелки в офисе того промоутера, в Башне «Мандрейк», на побережье в Дангреке, где ты расправился со своими же собственными товарищами. Я… я завидовала тебе. Тому, как ты можешь уживаться сам с собой.

Не найдясь с ответом, я схватился за свой кофе с виски. Вардани, похоже, не заметила моего замешательства.

– А я вот не могу, – беспомощный, обороняющийся жест. – Я не могу выкинуть их всех из головы. Дхасанапонгсакула, Арибово, остальных. Я даже, по большей части, не видела, как они умирали, но они… все продолжают… – она с усилием сглотнула подступивший к горлу ком. – Как ты понял?

– А вот сейчас не отказался бы от сигареты.

Она безмолвно вручила мне пачку. Я прикурил и затянулся, но никакого облегчения не почувствовал. Организм был так измотан радиацией и препаратами Роспиноджи, что было бы удивительно, если бы облегчение вдруг наступило. Привычное действие слегка успокаивало нервы, только и всего.

– Интуиция посланников работает иначе, – сказал я медленно. – Как я уже говорил, было понятно, что что-то не так. Просто не хотелось в это верить. Ты, кхм, ты производишь хорошее впечатление, Таня Вардани. Какая-то часть меня отказывалась верить, что это ты. Даже после того, как ты устроила саботаж в грузовом отсеке.

– Вонгсават сказала… – начала она.

– Да, я знаю. Она до сих пор считает, что это дело рук Шнайдера. Я ее не разубеждал. Я и сам практически не сомневался, что это Шнайдер, после того как он дал деру. Как я уже сказал, не хотелось думать, что это могла сделать ты. Когда подозрение пало на Шнайдера, я нацелился на него, как самонаводящаяся ракета. Тот момент, когда я его вычислил в причальном доке. Знаешь, что я почувствовал? Облегчение. Загадка решена, и не надо думать, кто еще может быть причастен. Как тебе такое безразличие, а?

Она не ответила.

– Но оставалась куча ниточек, которые не позволяли объяснить все одним Шнайдером. И подготовка посланника фиксировала странности до тех пор, когда их уже стало невозможно игнорировать.

– Например?

– Например, вот это, – я вытряхнул из кармана портативный стек данных. Мембрана легла на стол, и в проекторе инфокатушки закружились гранулы света. – Очисти экран, будь добра.

Она с любопытством взглянула на меня, затем наклонилась и сгребла инфогранулы в верхний левый угол катушки. Этот жест воскресил в памяти часы, которые я провел за экранами ее мониторов, наблюдая, как она работает. Я кивнул и улыбнулся:

– Интересная манера. Остальные, как правило, сметают их вниз. Наверное, такой жест представляется более окончательным, дает большее удовлетворение. А ты нет. Ты смахиваешь их вверх.

– Вычинский. Это его привычка.

– Ты у него подхватила?

– Не знаю, – она пожала плечами. – Возможно.

– А ты, случайно, не Вычинский?

Она даже усмехнулась:

– Нет, не он. Я работала с ним в Брэдбери и на Земле Нкрумы, но я вдвое его моложе. С чего тебе такое пришло в голову?

– Да ни с чего. Мелькнула такая мысль. Просто в киберсекс-виртуальности… В том, как ты изменила внешность, прослеживался мужской вкус. Ну вот и подумалось. Кто лучше мужчины знает, как воплотить мужскую фантазию?

Она улыбнулась:

– Неверно, Такеси. Наоборот. Кто лучше женщины знает, как воплотить мужскую фантазию?

На долю мгновения между нами промелькнула искра какого-то тепла – и тут же угасла, едва успев появиться. Улыбка Вардани стерлась:

– Так о чем ты говорил?

Я указал на катушку:

– В таком виде ты ее оставляешь, когда выключаешь. В таком виде ты ее оставила в каюте траулера. Наверное, после того как закрыла портал перед носом Дхасанапонгсакула и его коллег, и после того как прикончила и сбросила в сетях за борт тех двоих, что ждали на траулере. Я ее увидел утром после вечеринки. Тогда не обратил внимания, но, как я и сказал, именно так и работает подсознание посланника. Подбирает деталь за деталью, пока из них не начнет складываться единая картина.

Она пристально смотрела на инфокатушку, но я все равно заметил, как по ее телу прошла дрожь, когда я упомянул имя Дхасанапонгсакула.

– Стоило начать искать в этом направлении, сразу стали попадаться и другие детали. Коррозионные гранаты в грузовом отсеке. Да, естественно, это Шнайдер отключил бортовые мониторы на «Нагини», но ты же с ним спала. Старая любовь не ржавеет. Думаю, тебе было не сложнее подбить его на это, чем заманить меня на рекреационный уровень в «Мандрейк». Сначала я никак не мог увязать одно с другим, ведь ты так хотела доставить по назначению заявочный буй. Зачем сначала выводить буи из строя, а потом так стараться установить уцелевший?

Она судорожно кивнула. Ее мысли все еще были в основном заняты Дхасанапонгсакулом. Я говорил в пустоту.

– Это казалось бессмысленным, пока я не вспомнил, что еще было уничтожено. Не буи. Аппаратура УЛПиО. Ты не оставила ни одного комплекта. Ведь в этом случае никто бы не смог загрузить Дхасанапонгсакула и остальных в виртуал и выяснить, что с ними произошло. Конечно, в конце концов мы бы доставили их в Лэндфолл и все узнали. Но. Ты же не планировала, что мы вернемся?

Это заставило ее очнуться. Усталые глаза взглянули на меня сквозь завитки дыма.

– Знаешь, когда все более-менее встало на свои места? – я глубоко вдохнул порцию собственного дыма. – На обратном пути к порталу. Штука в том, что я был почти уверен, что, когда до него доберусь, он окажется закрыт. Я не сразу понял, почему так считаю, но мне так казалось. Они вошли в портал – и он закрылся за ними. Как это могло случиться и почему бедняга Дхасанапонгсакул оказался снаружи в одной футболке? И тут я вспомнил водопад.

Она ошарашенно поморгала:

– Водопад?

– Ага. Любой нормальный человек после секса столкнул бы меня в водопад и рассмеялся. На пару со мной. А ты вместо этого заплакала, – я стал изучать кончик сигареты, словно он меня заинтересовал. – Ты стояла у портала вместе с Дхасанапонгсакулом и толкнула его внутрь. И закрыла портал. Ведь чтобы его закрыть, двух часов не надо, правильно, Таня?

– Не надо, – прошептала она.

– Ты уже тогда думала, что и со мной придется проделать то же самое? Тогда, у водопада?

– Я… – ее голова качнулась. – Не знаю.

– Как ты убила тех двоих с траулера?

– Парализатор. Потом сети. Они утонули прежде чем пришли в сознание, – она прочистила горло. – Потом я вытащила их – собиралась, не знаю, похоронить где-нибудь. Может, даже выждать несколько дней и подтащить к порталу, попытаться его открыть, чтобы сбросить их к остальным. Я запаниковала. Не могла там оставаться, гадая, а вдруг Арибово и Вэн найдут способ снова открыть портал, прежде чем у них закончится воздух.

Она взглянула на меня с вызовом.

– Не то чтобы я на самом деле в это верила. Я же археолог, я знаю, как… – она помолчала. – Я бы и сама не успела его открыть, чтобы их спасти. Просто… Портал… То, что он значил. Сидеть там, на траулере, зная, что они находятся буквально по другую сторону. Задыхаются. За миллионы километров от меня и одновременно прямо в той пещере. Так близко. Словно там меня поджидало нечто огромное.

Я кивнул. На берегу в Дангреке я рассказал Вардани и Вонгсават о вмурованных в стены марсианского корабля трупах, которые обнаружил, пока мы с Каррерой охотились друг за другом. Но не рассказал ни одной из них о последних тридцати минутах пребывания на борту, о том, что я там видел и слышал, шагая обратно в гулкой пустоте причального дока с импеллер-байком Карреры на плечах, о тенях, кружившихся вокруг меня до самого входа в портал. Какое-то время спустя мое поле зрения сузилось до размытого светового пятна, видневшегося во мраке впереди, и я не решался смотреть по сторонам, боясь того, что могу там увидеть, что может таиться там, протягивая ко мне свою когтистую руку. Я просто плыл на свет, почти не веря, что все еще вижу его, с ужасом ожидая, что в любую секунду он исчезнет, оставив меня в темноте.

Тетраметовые галлюцинации, сказал я себе позже, и на таком объяснении и предпочел остановиться.

– Ну а почему ты не ушла на траулере?

Она снова покачала головой и затушила сигарету.

– Запаниковала. Я вырезала стеки у тех двоих в сетях, и тут просто… – Она содрогнулась. – Как будто на меня кто-то смотрел. Я снова сбросила их за борт, зашвырнула стеки подальше в море. А потом просто сбежала. Даже не попытавшись взорвать пещеру или замести следы. Шла пешком до самого Заубервиля, – ее голос неуловимо изменился. – Последние пару километров меня подвез на наземной машине один парень. Молодой парень с двумя детьми, возвращался домой после гравиглайдинга. Наверное, они все теперь мертвы.

– Да.

– Я… Заубервиль находился слишком близко. Я отправилась на юг. Когда Протекторат подписал соглашение, я находилась в окрестностях Буткинари. Шла с колонной беженцев, когда меня взяли солдаты Картеля. Бросили нас всех в лагерь. Тогда мне это показалось воздаянием.

Она нашарила новую сигарету и сунула в рот. Покосилась на меня:

– Что, не смешно?

– Нет, – я залпом выпил кофе. – Удивляет выбор места. Что ты делала возле Буткинари? Почему не отправилась обратно в Индиго-сити? Ты же кемпистка, и всякое такое.

Она состроила гримасу:

– Не думаю, что кемписты бы мне обрадовались, Такеси. Я убила всех членов их экспедиции. Такое нелегко было бы объяснить.

– Кемписты?

– Ну да, – в ее тоне невольно проскочила нота веселого удивления. – А кто, ты думаешь, финансировал это предприятие? Вакуумные костюмы, буровые установки, строительное оборудование, аналоговые модули, системы обработки данных для портала. Сам посуди, Такеси. Мы же стояли на пороге войны. Откуда, ты думаешь, мы все это взяли? Кто, по-твоему, стер сведения о портале из лэндфолльского архива?

– Как я и сказал, – пробормотал я, – думать об этом как раз не хотелось. Значит, это была кемпистская затея. Так почему ты их убила?

– Я не знаю, – она дернула рукой. – Показалось, что так надо. Я не знаю, Ковач.

– Объяснение не хуже прочих, – я раздавил окурок, подавил искушение взять еще одну сигарету, после чего все-таки взял. Смотрел на Вардани и ждал.

– Это… – она запнулась, покачала головой, начала снова, раздраженно и тщательно выговаривая слова. – Мне казалось, я на их стороне. Все было логично. Мы понимали друг друга. В руках Кемпа корабль станет козырем, с которым Картелю придется считаться. Это могло принести нам победу в войне. Бескровную победу.

– Угу.

– Потом выяснилось, что перед нами военный корабль. Арибово нашла в носовой части орудийную батарею. Ошибиться с идентификацией было практически невозможно. Потом еще одну. Я, кхм… – она замолчала и выпила воды; затем снова прочистила горло. – Они изменились. Практически на глазах, все.

Даже Арибово. Раньше она была не такая… Они как будто стали одержимыми. Словно их поработило чье-то чужое сознание, как в хоррор-эксперии. Точно что-то вышло из портала и… – еще одна гримаса. – Наверное, я никогда их толком не понимала. Двое на траулере – они были из партийного руководства, их я вообще не знала. Но теперь все заговорили как под копирку. О том, что можно сделать. О неизбежности. О революционной необходимости. Уничтожить Лэндфолл с орбиты. Включить двигатели – они уже думали о сверхсветовых скоростях, – и перенести войну на Латимер. Устроить там бомбардировки планетарного масштаба: Латимер-сити, Портосент, Суфриер… Разрушить все, как Заубервиль, пока Протекторат не капитулирует.

– И что, они могли это сделать?

– Возможно. Системы, найденные на Земле Нкрумы, оказались довольно просты в обращении, достаточно усвоить азы. Если этот корабль был хоть в чем-то похож… – она дернула плечом. – Но он не был. Тогда мы этого не знали. Они полагали, что могли. В этом и дело. Козыри их не интересовали. Они хотели получить боевую машину. И я дала им ее. Они радовались убийству миллионов людей, как хорошей шутке. Обсуждали это вечерами под выпивку. Распевали сраные революционные песни. Прятались за риторикой. Все то говно, что льется с правительственных каналов, только развернутое на сто восемьдесят градусов. Громкие лозунги, политическая теория – все для того, чтобы оправдать применение машины убийства планетарного калибра. И все это дала им я. Не думаю, что без меня они смогли бы снова открыть портал. Они же были всего-навсего скребунами. Я была им нужна. Никого другого они найти не смогли, все мастера Гильдии уже давно лежали в криокапсулах лайнеров и держали курс на Латимер, или же затаились где-нибудь в Лэндфолле, ожидая оплаченной Гильдией гиперпереброски. Вэн и Арибово разыскали меня в Индиго-сити. Умоляли о помощи. И я помогла, – в ее лице, обращенном ко мне, я видел что-то вроде мольбы. – Я дала им ее.

– Но ты же забрала ее обратно, – сказал я мягко.

Ее пальцы нервно бегали по столу. Я накрыл ее руку своей.

– Ты и с нами собиралась поступить так же? – спросил я, дождавшись, пока она немного успокоится.

Она попыталась отнять руку, но я не отпустил.

– Это теперь не имеет значения, – сказал я с нажимом. – Все уже произошло, теперь с этим придется жить. Так это делается, Таня. Просто признайся, что это правда. Если не мне, то хотя бы себе.

Ее лицо осталось неподвижным, но в уголке глаза набухла слеза.

– Не знаю, – прошептала она. – Я просто пыталась выжить.

– Сойдет, – ответил я.

Мы сидели, молча держась за руки, пока официант под действием какого-то извращенного импульса вдруг не пришел узнать, не нужно ли нам что-нибудь еще.

* * *

Позже, на обратном пути, мы снова прошли мимо свалки железа и вмурованного в цементную стену марсианского артефакта. Перед глазами вновь возникли застывшие в агонии марсиане, поглощенные пузырящимися стенами собственного корабля. Тысячи марсиан повсюду, куда хватает глаз, до самого темного горизонта астероидной громады судна; тонущая раса ангелов, бьющих крыльями в последней безумной надежде избежать той неведомой катастрофы, которая постигла корабль в разгаре боя.

Покосившись на Таню Вардани, я вдруг понял с ясностью эмпатинового прихода, что и перед ее глазами стоит та же самая картина.

– Надеюсь, он сюда не прилетит, – пробормотала она.

– Кто?

– Вычинский. Когда новости дойдут до него, он захочет приехать, посмотреть на нашу находку. Думаю, то, что он увидит, может его уничтожить.

– А что, ему дадут приехать?

Она пожала плечами.

– Трудно будет помешать, если он по-настоящему захочет сюда добраться. Его списали на пенсию, и все последнее столетие у него какая-то синекура в Брэдбери, но у него по-прежнему есть тайные сторонники в Гильдии. Ореола его славы еще вполне хватает. Плюс чувства вины за то, как с ним обошлись. Кто-нибудь сделает одолжение и устроит гиперпереброску как минимум до Латимера. Ну а там… его личных средств еще вполне хватит на то, чтобы продолжить путь самостоятельно, – она покачала головой. – Но это его убьет. Его ненаглядные марсиане, сражающиеся и гибнущие целыми когортами, совсем как люди. Массовые убийства; бюджеты целых планет, вбуханные в военные машины. Это ломает все его представления.

– Ну, они все-таки племя хищников.

– Да я знаю. Хищники получают интеллектуальное преимущество, хищники занимают доминирующее положение, хищники двигают эволюционный процесс, создают цивилизацию и покоряют космос. Все та же старая задолбавшая песня.

– Все та же старая задолбавшая Вселенная, – мягко возразил я.

– Да просто…

– По крайней мере они воевали не друг с другом. Ты сама говорила, что второй корабль был не марсианским.

– Да, но не знаю. На марсианский он, конечно, не похож. Ну а чем это лучше? Сплотить свою расу для того, чтобы пойти и надрать задницу какой-то другой? Неужели они не могли преодолеть этот этап развития?

– Похоже, не могли.

Она не слушала, невидящим взглядом уставившись на вмурованный артефакт:

– Они, наверное, осознавали, что на них надвигается смерть. Это явно что-то инстинктивное, попытка улететь. Как попытка убежать от падающей бомбы. Или загородиться руками от летящей пули.

– И тогда корпус, что, начал таять?

Она опять медленно покачала головой.

– Не знаю, не похоже. Я об этом думала. У орудий, которые мы видели, было какое-то более фундаментальное действие. Они меняли… – она покрутила руками, – не знаю, длину волны материи? Что-нибудь гиперпространственное? Что-то за пределами трехмерности? Такое создавалось ощущение. Я думаю, корпус исчез. Думаю, они оказались в открытом космосе – все еще живые, потому что корабль в каком-то смысле оставался там же, где и был, но они понимали, что он вот-вот исчезнет окончательно. И думаю, тогда и попытались улететь.

Я слегка поежился, вспоминая увиденное.

– Наверное, самую серьезную атаку мы не застали, – продолжала Таня. – То, что видели мы, и близко на нее не похоже.

Я хмыкнул:

– Ну да, у автоматики же были в распоряжении сотни тысяч лет, чтобы поработать над битвой. Понятно, что сейчас она довела свои действия до уровня искусства. Слышала, что сказал Хэнд перед тем, как все пошло вразнос?

– Нет.

– Он сказал: «Вот что убило остальных». Того, что мы нашли в коридоре, но и прочих тоже. Вэна, Арибово, других членов команды. Вот поэтому они оставались снаружи до тех пор, пока не кончился воздух. С ними случилось то же самое, так ведь?

Она остановилась и посмотрела мне в лицо:

– Послушай, но если это так…

Я кивнул:

– Вот-вот. Я тоже так подумал.

– Мы же рассчитали кометарную траекторию. По счетчикам с глифами, а потом, для верности, с помощью наших инструментов. Период вращения составил двенадцать тысяч стандартных лет, плюс-минус. Если с командой Арибово произошло то же самое, значит…

– Значит, было еще одно пересечение, с другим военным кораблем. Год-полтора назад. И кто знает, какая орбита у этого судна.

– Статистически… – выдохнула она.

– Именно. Вот и тебе это пришло в голову. Какова статистическая вероятность того, что двум экспедициям с интервалом в полтора года одинаково не повезет пересечься с двумя разными кораблями?

– Астрономически малая.

– Это еще скромная оценка. Такое совпадение практически невозможно.

– Если только…

Я опять кивнул, улыбнувшись при виде того, как по мере своих рассуждений она на глазах начинает заряжаться энергией.

– Точно. Если только там вокруг не летает столько всего, что подобная встреча – событие очень частое. То есть, иными словами, если мы не имеем дело с циклически повторяющимися фрагментами сражения в масштабе целой планетной системы.

– Такое мы бы заметили, – возразила она неуверенно. – Кто-нибудь уже обнаружил бы их.

– Вряд ли. Расстояния немаленькие, и даже пятидесятикилометровый корабль – штука довольно скромная по астероидным стандартам. Да и помимо всего прочего – мы же не искали. Как только мы сюда прилетели, то зарылись носом в землю, хватая все, что неглубоко лежит, и все, что можно побыстрее продать. Окупаемость инвестиций. Вот девиз Лэндфолла. Мы и думать забыли, что можно искать в каком-то другом направлении.

Она рассмеялась – по крайней мере, было на это похоже:

– А ты сам-то, часом, не Вычинский, а, Ковач? А то временами буквально повторяешь его слова.

Я изобразил еще одну улыбку:

– Нет, и я тоже не Вычинский.

В кармане загудел телефон, который дал мне Роспиноджи. Я потянулся за ним, морщась от боли в локте.

– Да?

– Это Вонгсават. Ребята закончили. Можем улететь сегодня вечером, если хочешь.

Я бросил взгляд на Вардани и вздохнул:

– Да. Хочу. Через пару минут буду.

Убрав телефон, я снова зашагал вперед. Вардани двинулась следом.

– Эй, – окликнула она.

– М-м-м?

– Вот это про поиск в другом направлении? Вместо того чтобы копаться в земле? Это откуда вдруг взялось, мистер «я не Вычинский»?

– Не знаю, – пожал плечами я. – Может быть, с Харлана. Это единственное место во всем Протекторате, где, думая о марсианах, приходится смотреть вверх, а не вниз. Разумеется, у нас тоже есть раскопки и археологические находки. Но единственное, что напоминает о марсианах постоянно, это орбитальники. Они кружат над головой каждый день твоей жизни, словно ангелы, сжимающие в нервных пальцах меч. Часть ночного неба. Все, что мы обнаружили здесь, вообще-то совсем меня не удивляет. Давно пора.

– Да.

Энергия, которая снова возвратилась к ней, слышалась теперь и в ее голосе, и я понял, что с ней все будет в порядке. В какой-то момент мне казалось, что она отказалась лететь с нами по другой причине; что осесть здесь и ждать конца войны было каким-то непонятным наказанием, к которому она сама себя приговорила. Но энтузиазм, который сейчас прозвучал в ее голосе, говорил об обратном.

С ней все будет в порядке.

Возникло чувство, что подходит к концу долгое путешествие. Совместное приключение, которое началось с близкого контакта с применением техник психического восстановления – в украденном шаттле, на другой стороне планеты.

Словно сходила корка с зажившей ссадины.

– Один вопрос, – сказал я, когда мы оказались на запыленной извилистой улице, ведущей вниз, к захудалой посадочной площадке Участка 27. Там мерцало маскировочное поле цвета песка, накрывшее клиновский линкор. Мы посмотрели на него.

– Да?

– Что мне делать с твоей долей?

Она коротко рассмеялась, на этот раз уже по-настоящему.

– Перебрось по гиперсвязи. Одиннадцать лет, так? Будет что предвкушать.

– Ну-ну.

На посадочной площадке из-под камуфляжа вдруг вынырнула Амели Вонгсават и, приложив ладонь козырьком к глазам, посмотрела на нас. Я поднял руку и помахал ей, после чего начал спускаться – навстречу линкору и предстоящему долгому пути.

Эпилог

«Доблесть Энгины Чандры» срывается с плоскости эклиптики и направляется в глубокий космос. Корабль уже летит быстрее, чем может представить человек, но даже это слишком медленно, по межзвездным стандартам. На полной мощности он достигает лишь доли околосветовой скорости, с которой сюда направлялись баржи колонистов сто лет назад. «Чандра» не предназначен для полетов в глубоком космосе; его строили не для этого. Но у него навигационные системы «Нуханович», и рано или поздно он доберется до своей цели.

Здесь, в виртуальности, связь с внешним миром исчезает. Подрядчики Роспиноджи потрудились на совесть. У нас тут побережье – исхлестанный ветрами и волнами известняк, сползающий к самой кромке воды и похожий на наслоения оплавленного воска у основания свечи. Террасы залиты до того ослепительным солнечным светом, что на них невозможно смотреть без темных очков, а блики на поверхности моря сливаются в одно сплошное сияние. Прямо с берега можно шагнуть в пятиметровую глубину кристально-чистой воды, в прохладу, которая смывает с кожи пот, точно старую одежду сбрасываешь. Разноцветные рыбешки снуют среди кораллов, что причудливыми крепостями возвышаются над бледным песком.

У нас тут дом – просторный и старый, спрятавшийся между холмами и похожий на за́мок, с которого кто-то срезал верхушку. Эту плоскую крышу, окруженную с трех сторон балюстрадой, украшают выложенные мозаикой патио. Задняя дверь дома ведет прямо к холмам. Внутри достаточно места, чтобы каждый из нас мог уединиться, а вместе провести время можно в кухне и столовой. В доме часто слышится музыка – ненавязчивая классическая гитара с Адорасьона или поп из Латимер-сити. Большая часть стен занята книжными полками.

Днем температура поднимается настолько, чтобы возникло желание залезть после завтрака на пару часов в море. По вечерам становится прохладно, надо надевать легкий свитер или куртку, чтобы посидеть на крыше, глядя на звезды, как мы все любим. Ночное небо отличается от того, что в тот же момент видно из кабины пилота на «Доблести Энгины Чандры» – один из техников рассказал мне, что формат сконструирован на основе оригинала из земных архивов. Никому из нас до этого нет особенного дела.

Не худшая жизнь после смерти. Может, не дотягивает до стандартов, какого-нибудь Хэнда, например, доступ недостаточно ограничен, – но так ведь и разрабатывали его простые смертные. И она всяко лучше той жизни после смерти, где заперт сейчас мертвый экипаж «Тани Вардани». Если, как утверждает Амели Вонгсават, «Чандра» из-за опустевших палуб и коридоров похож на корабль-призрак, он все равно куда безобиднее того, что оставили нам марсиане по ту сторону портала. Если я и призрак, обитающий в стенах линкора и со скоростью электрона ползающий по его электроцепям, то у меня жалоб нет.

Но время от времени по вечерам, окидывая взглядом деревянный стол, уставленный опустевшими бутылками и трубками, я жалею о том, что здесь сидят не все. Особенно я скучаю по Крукшенк. Депре, Сунь и Вонгсават – отличная компания, но у них нет той грубоватой жизнерадостности лаймонки, которой она орудовала в разговорах, как дубиной. И, разумеется, в отличие от нее никто из них не хочет заняться со мной сексом.

Сутьяди тоже нет с нами. Только его стек я не уничтожил в Дангреке. Перед вылетом с Участка 27 мы попробовали его загрузить, и перед нами предстал безумец. Мы стояли вокруг него в прохладном, отделанном мрамором дворике виртуала, а он не узнавал никого. Он кричал, что-то неразборчиво лепетал, пускал слюни и испуганно сжимался, когда кто-нибудь пытался до него дотронуться. В конце концов мы его отключили, после чего удалили и тот вирт, теперь он вызывал у всех самые безрадостные ассоциации.

Сунь что-то пробормотала насчет психохирургии. В моей голове живо воспоминание о клиновском сержанте-подрывнике, которого слишком часто переоблачали, так что я настроен не слишком оптимистично. Но к услугам Сутьяди будет вся психохирургия Латимера. Я плачу.

Сутьяди.

Крукшенк.

Хансен.

Цзян.

Кому-то может показаться, что мы легко отделались.

Иногда, сидя под ночным небом в компании Люка Депре и бутылки виски, я почти что согласен с этим.

* * *

Время от времени Вонгсават исчезает. За ней в антикварном аэроджипе с мягкой крышей приезжает конструкт в строгом костюме, стилизованный под бюрократа периода первопоселенцев Дома Хань. К вящему веселью всех присутствующих, он тщательно пристегивает ее ремнями безопасности, после чего они отправляются к холмам, расположенным за домом. Как правило, она отсутствует не больше получаса.

Разумеется, в пересчете на реальное время это пара дней. Спецы Роспиноджи замедлили для нас бортовой вирт, насколько могли. Наверное, такой заказ у них был впервые: обычно клиенты хотят разогнать виртуальное время в десятки или сотни раз по отношению к реальному. Но им не нужно пересидеть одиннадцать лет в полной праздности. Мы проживем перелет в сто раз быстрее, чем в реальности. Недели на мостике «Чандры» для нас проходят за часы. Мы окажемся в системе Латимера к концу месяца.

Проще на самом деле было бы провести все это время во сне, но Каррера знал человеческую природу не хуже прочих стервятников, слетевшихся к парализованноой туше Санкции IV. Как и все суда, на которых потенциально можно сбежать из зоны военных действий, линкор оснащен одной-единственной аварийной криокапсулой для пилота. Притом и капсула-то не из лучших: когда Вонгсават выходит в реальность, то дольше всего возится с разморозкой и повторной заморозкой из-за переусложненных криосистем. Бюрократ Дома Хань – это изощренная шутка, придуманная Сунь Липин и записанная в формат после одного вечера, когда Вонгсават, вернувшись в очередной раз, кляла на чем свет стоит тупость криокапсульного процессора.

Вонгсават, конечно, преувеличивает – человеку, жизнь которого в основных аспектах настолько близка к идеальной, свойственно раздражаться из-за мелких пустяков. Как правило, она успевает вернуться прежде, чем остынет ее кофе, а все системные проверки пока что оказывались чистой перестраховкой. Навигационные системы «Нуханович». Как однажды сказала Сунь на борту марсианского корабля, – лучше не бывает.

Я напомнил ей об этих словах пару дней назад, когда мы качались на волнах аквамаринового моря неподалеку от мыса, щурясь от солнца. Она почти забыла, что когда-то их произнесла. Все, что произошло на Санкции IV, уже начинает казаться бесконечно далеким. В жизни после смерти, похоже, теряется чувство времени, а может быть, пропадает желание его чувствовать. Любой из нас может заглянуть в базу данных формата и узнать, сколько мы уже в нем провели и когда прибудем в место назначения, но, судя по всему, никому не хочется. Предпочитаем неопределенность. Мы знаем, что на Санкции IV успели пройти годы, но сколько именно – кажется неважным, да и, наверное, не только кажется. Возможно, война уже подошла к концу, началась борьба за мир. А может, и нет. Трудно заставить себя проявить хоть какой-то интерес. События мира живущих нас не касаются.

По большей части.

Иногда я думаю о том, что сейчас делает Таня Вардани. Гадаю, не на марсианском ли она дредноуте, не склоняет ли над глифами усталое и сосредоточенное лицо новой оболочки? Гадаю, сколько еще таких дредноутов кружит там, периодически пересекаясь со своими древними врагами и уплывая обратно в ночь, предоставляя машинам залечить раны и подготовить корабль к следующей атаке. Гадаю, с чем еще нам доведется столкнуться в этих густонаселенных небесах, когда мы перенесем свои поиски туда. А изредка думаю о том, что марсина вообще там делали. За что сражались возле ничем не примечательной мелкой звезды, и стоило ли оно того в итоге, по их мнению.

А еще реже я думаю о том, что буду делать, когда мы доберемся до Латимера, но все детали кажутся нереальными. Куэллисты будут ждать рапорта. Они захотят узнать, почему я не смог использовать Кемпа в соответствии с их стратегическими планами на сектор Латимера, почему перешел на другую сторону в критический момент и – хуже всего – почему все бросил, а ситуация не улучшилась по сравнению с тем, какой была до того, как меня отправили в Санкцию пробоем. Наверное, они рассчитывали на другое, когда нанимали меня.

Что-нибудь придумаю.

Оболочки у меня сейчас нет, но это мелочи. Зато есть десять миллионов ооновских долларов в банках Латимера; есть небольшая команда закаленных в боях солдат спецподразделений, а один из них может похвастаться кровными связями с выдающейся военной династией Латимера. Найти психохирурга для Сутьяди. Слетать на Лаймонское нагорье и сообщить семье Иветты Крукшенк о ее смерти, пусть это и будет трудно. А еще наведаться к поросшим серебристой травой руинам Инненина и попытаться услышать отголоски того, что я нашел на борту «Тани Вардани».

Вот чем я собираюсь заняться в первую очередь, когда вернусь из мертвых. Если у кого-то с этим проблемы, пусть встают в очередь.

В какой-то мере мне уже не терпится, чтобы этот месяц побыстрее закончился.

Ну ее к чертям, эту вашу жизнь после смерти.

Пробужденные фурии

Эта книга посвящается моей жене, Вирджинии Коттинелли, которая не понаслышке знает о трудностях

Fury (сущ.)

1. Сильная, неуправляемая и часто разрушительная ярость…

2. Дикая, неуправляемая сила или деятельность.

3а. Одна из трех богинь греческой мифологии, которые наказывают за преступления.

3б. Злая или мстительная женщина.

Новый словарь английского языка.

Penguin, 2001

Благодарности

Бо́льшую часть книги я просто выдумал. В паре мест, где это было невозможно, я благодарен за помощь следующим людям.

Дэйв Клэр предоставил бесценный совет и знания по скалолазанию, как на странице, так и в горах. Прекрасный роман Кема Нанна «Оседлай волну» и и-мейлы Джея Кейсельберга позволили заглянуть в мир серфинга. А Бернард из «Дайвинг Форнеллс» научил меня безопасно существовать под водой. Если где-то есть ошибки – виноват я, а не они.

Мои отдельные благодарности Саймону Спэнтону и Кэролин Уитакер, которые с бесконечным терпением ждали этот роман и никогда не намекали на сроки.

Пролог

Там, где меня разбудили, все было тщательно подготовлено.

Как и в зале для приемов, где мне предложили сделку. Семейство Харланов ничего не делает наполовину и, как вам подтвердит любой Принятый, любит производить хорошее впечатление. Черный декор с золотыми отливами в тон родовым гербам на стенах; низкочастотное звуковое окружение вселяет в тебя душевный трепет перед грядущей аудиенцией с настоящими сливками общества. Какой-нибудь марсианский артефакт в углу безмолвно намекает: власть над миром перешла от наших давно исчезнувших негуманоидных благодетелей в твердые руки современной олигархии Первых Семей. Неизбежная голоскульптура самого старика Конрада Харлана, тот стоит в торжественной позе «первооткрывателя планеты». Одна рука высоко поднята, вторая прикрывает лицо от яростного света чужого солнца. Все в таком духе.

И вот появляется Такеси Ковач, всплывает из низкого резервуара, заполненного гелем, в бог знает каком новом теле, захлебываясь в мягком пастельном свете, и поднимается с помощью безмятежных слуг в гидрокостюмах с вырезами. Полотенца невероятной пушистости – чтобы стереть гель, халат из того же материала – для короткой прогулки в следующую комнату. Душ, зеркало – пора привыкать к очередному лицу, солдат, – новая одежда к новой оболочке, и дальше – в зал для аудиенций на беседу с членом семьи. Конечно же, женщиной. Они ни за что не пришлют мужчину, зная обо мне все. Брошен отцом-алкоголиком в десять, рос с двумя младшими сестрами, спорадическая психотическая реакция при встрече с патриархальными фигурами. Нет, только женщина. Какая-нибудь учтивая и опытная руководительница, агент секретной службы семейства Харланов в не самых публичных делах. Писаная красавица в выращенной на заказ оболочке-клоне, наверняка не старше сорока по стандартному летоисчислению.

– Добро пожаловать на планету Харлан, Ковач-сан. Вы хорошо себя чувствуете?

– Ага. А ты?

Самодовольное высокомерие. Благодаря тренировке чрезвычайных посланников он замечает и обрабатывает детали окружения со скоростью, о которой нормальные люди могут только мечтать. Оглянувшись, Такеси Ковач за долю секунды понимает – понимал с самого пробуждения в резервуаре, – что он кое-кому очень нужен.

– Я? Можете звать меня Аюра, – язык амеранглийский, не японский, но в умело выстроенном непонимании вопроса, элегантном уклонении от оскорбления – без тени возмущения – прекрасно видны культурные корни Первых Семей. Женщина поднимает руку, так же элегантно. – Впрочем, кто я, в данном случае не важно. Думаю, вам понятно, кого я представляю.

– Да, понятно, – то ли низкие частоты, то ли отрезвляющий ответ на легкомысленность, но что-то приручает наглость в моем голосе. Чрезвычайные посланники впитывают все вокруг, и в некоторой степени это походит на заражение. Часто инстинктивно перенимаешь чужое поведение, особенно если интуиция посланника улавливает, что в текущем окружении это поведение дает преимущество. – Значит, у меня новая командировка.

Аюра деликатно кашляет.

– Можно выразиться и так.

– Одиночное задание? – само по себе дело обычное, но и не самое веселое. Когда ты в команде чрезвычайных посланников, чувствуешь такую уверенность, какой не бывает при работе с заурядными людьми.

– Да. Другими словами, вы будете единственным чрезвычайным посланником. Но традиционные ресурсы будут вам предоставлены в любом количестве.

– Звучит неплохо.

– Будем надеяться.

– И что вам от меня нужно?

Женщина опять деликатно откашливается:

– Все в свое время. Позвольте снова осведомиться, хорошо ли вы себя чувствуете в оболочке?

– Очень даже, – внезапное осознание, насколько все отлажено. Реакция оболочки впечатляет даже по сравнению с боевыми моделями Корпуса. Прекрасное тело, по крайней мере, изнутри. – Что-то новенькое от «Накамуры»?

– Нет. – Взгляд женщины только что скользнул вверх и влево? Она – офицер безопасности, наверняка оснащена ретинальным инфодисплеем. – «Харкани Нейросистемс», выращена по внепланетной лицензии для «Хумало-Кейп».

Посланникам не полагается поддаваться удивлению. Если я и нахмурился, то мысленно.

– «Хумало»? Впервые слышу.

– Неудивительно.

– Прошу прощения?

– Достаточно будет сказать, что мы оснастили вас по последнему слову биотехники. Сомневаюсь, что мне нужно перечислять возможности оболочки человеку вашего опыта. Если же потребуются подробности, краткое руководство найдется в инфодисплее в левом поле вашего зрения, – слабая улыбка, может, даже с намеком на усталость. – «Харкани» не выращивали специально для применения чрезвычайными посланниками, и у нас не было времени обеспечить что-то более подходящее.

– Значит, у вас кризис?

– Очень проницательно, Ковач-сан. Да, ситуацию вполне можно назвать критической. Мы бы хотели, чтобы вы приступили к работе немедленно.

– Ну, за это мне и платят.

– Да, – будет ли она сейчас углубляться в вопрос, кто именно мне платит? Вряд ли. – Как вы, вне всяких сомнений, уже догадались, это тайное задание. Совершенно не похоже на Шарию. Хотя, насколько я понимаю, в конце той кампании у вас был опыт встречи с террористами.

– Ага, – когда мы разнесли их МП-флот, взломали системы передачи данных, растоптали экономику и в целом лишили способности обороняться, еще оставались крепкие орешки, до которых не дошел намек Протектората. И мы их выслеживали. Внедрялись, сближались, саботировали, предавали. Убивали в темных подворотнях. – Было дело.

– Хорошо. У этой работы схожий характер.

– У вас проблемы с террористами? Снова куэллисты бунтуют?

Она отмахивается. Больше никто не принимает куэллизм всерьез. Уже несколько столетий. Горстка подлинных куэллистов, еще оставшихся на планете, променяла революционные принципы на высокодоходную преступность. Риски те же, платят лучше. Они не угроза ни для этой женщины, ни для олигархии, от имени которой она говорит. Это первый намек, что дело не такое, каким кажется.

– Это, скорее, вопрос розыска, Ковач-сан. Человека, а не политической группировки.

– И вы обратились к чрезвычайным посланникам. – Даже с маской самоконтроля бровь не могла не дрогнуть. И голос наверняка приподнялся. – Должно быть, человек выдающийся.

– Да. Так и есть. На самом деле он бывший посланник. Ковач-сан, прежде чем продолжить, думаю, необходимо кое-что прояснить, – вопрос, который…

– Лучше проясните моему старшему по званию. По мне это подозрительно похоже на пустую трату времени Корпуса. Такой работой мы не занимаемся.

– …может, вас в чем-то шокировать. Вы, эм-м, несомненно, уверены, что вас поместили в новую оболочку вскоре после кампании на Шарии. Возможно, даже спустя пару дней после вашего пробоя.

Пожатие плечами. Спокойствие посланников.

– Дни, месяцы – для меня это не имеет значе…

– Два века.

– Что?

– Вы не ослышались. Вы пролежали на хранении чуть меньше двух сотен лет. В реальном времени…

Спокойствие посланников тут же идет к черту.

– Какого хрена случилось с…

– Прошу, Ковач-сан. Выслушайте, – резкая нотка приказного тона. А затем, когда ее интонация снова меня затыкает, настраивает слушать и запоминать, уже тише, – позже я предоставлю столько подробностей, сколько пожелаете. Пока что будет достаточным знать, что вы больше не состоите в Корпусе чрезвычайных посланников. Можете считать себя частным наемником семьи Харланов.

С последних секунд сознательного существования прошли столетия. Брошен во времени. Выгружен в будущем. Как какой-то преступник. До всего, что знал, до всех, кого знал, – целая вечность. Конечно, техника ассимиляции посланников уже должна бы успокоить нервы, но все же…

– Как вы…

– Семья приобрела файл вашей оцифрованной личности некоторое время назад. Как я уже сказала, могу сообщить вам подробности позже. Сейчас не стоит забивать этим голову, Ковач-сан. Контракт, который я предлагаю, прибыльный и, как нам кажется, весьма выгодный. Для вас сейчас важнее всего оценить испытание, которому подвергнутся ваши навыки. Это уже не та планета Харлан, что вы знали.

– С этим я справлюсь, – нетерпеливо. – Это моя работа.

– Хорошо. Теперь вам, конечно, интересно узнать…

– Ага, – отключить шок – как поставить шину на раненую конечность. Снова собрать весь профессионализм и вальяжное безразличие в кулак. Хвататься за очевидное – самое разумное в этих обстоятельствах. – Что ж это за хренов экс-посланник, который вам кровь из носу нужен?

Может, все было как-то так.

А может, и нет. Я делаю выводы из подозрений и отрывочной информации. Основываюсь на догадках, пользуюсь интуицией посланников, чтобы заполнить пробелы. Но я могу и ошибаться.

Откуда мне знать.

Меня же там не было.

И я не видел его лица, когда ему сказали, где я был. Когда сказали, что я в принципе существую, а потом сообщили, что именно ему надо делать.

Часть 1

Это и есть ты

Пусть это будет личным…

Куэллкрист Фальконер.

То, что я уже должна была понять, том II

Глава первая

Первая кровь.

Рана жгла адски, но бывало и хуже. Разряд бластера полоснул вслепую по ребрам, уже ослабленный обшивкой двери, которую ему пришлось прогрызть, чтобы добраться до меня. Священники – там, за захлопнутой дверью, – надеялись на простой выстрел в живот. Блин, любители на выезде. Наверняка им самим было не лучше от рикошета после такого-то выстрела в упор. Я же за дверью уже увернулся. Остатки заряда проделали длинную неглубокую борозду на грудной клетке и затухли, тлея в складках куртки. Внезапный мороз в задетом боку и резкая вонь поджаренных кожных сенсоров. То любопытное шипение костей, почти отдающееся вкусом во рту, на месте, где разряд сорвал биосмазку нижних ребер.

Восемнадцать минут спустя, судя по мягкому свету в верхнем левом углу ретинального дисплея, я слышал все то же шипение, пока торопился по освещенной фонарями улице, пытаясь забыть о ране. Незаметный ручеек жидкости под курткой. Крови немного. У синтетических оболочек есть свои преимущества.

– Не хочешь развлечься, сам?

– Уже развлекся, – ответил я, сворачивая от дверей. Он пренебрежительно затрепетал веками с татуировками волны, как бы сказав «тебе же хуже», и его статное мускулистое тело томно скрылось во мраке. Я перешел улицу и свернул за угол, лавируя между парочкой других проституток – одна женщина, вторая неопределенного пола. Женщина была аугментом – по чрезмерно подвижным губам пробегал раздвоенный язычок дракона, возможно, почуяв мою рану в ночном воздухе. Ее взгляд тоже протанцевал по мне, потом скользнул дальше. Кроссгендер с другой стороны слегка сменил позу, озадаченно посмотрел на меня, но промолчал. Обоим я оказался неинтересен. Улицы были мокрые от дождя и опустевшие, так что у них было больше времени меня разглядеть, чем у секс-работника в дверях. Покинув цитадель, я привел себя в порядок, но, видимо, что-то во мне выдавало безнадежность в плане бизнес-перспектив.

За спиной я услышал, как они говорят обо мне на стрип-япе. Услышал слово «нищеброд».

Привередливые. Впрочем, могли себе позволить. Благодаря Инициативе Мексека бизнес процветал. Текитомура этой зимой была переполнена, кишела торговцами ломом и деКомовцами, к которым торгаши лезли стаями, как рипвинги к траулеру. «Новый век – безопасный Новый Хок», – гласила реклама. От недавно возведенного дока для ховеров в районе Комптё было меньше тысячи километров по прямой до берегов Нового Хоккайдо, и ховерлодеры гоняли туда-сюда день и ночь. Не считая выброски с воздуха, быстрее способа перебраться через море Андраши не было. А на Харлане лишний раз в воздух не поднимаются. Обычная команда с тяжелым оборудованием – то есть любая – поплывет в Новый Хок на грузовом ховере из Текитомуры. Те, кто выживет, вернутся тем же маршрутом.

Город на подъеме. Свет новой надежды и отважный энтузиазм под дождем денег Мексека. Я хромал по магистралям города, усеянным последствиями кутежа. В кармане постукивали, как игральные кости, свежеизвлеченные стеки памяти.

На пересечении улицы Пенчева и проспекта Муко шла драка. Притоны на Муко только что закрылись, вытурили на улицу завсегдатаев с поджаренными синапсами, и те столкнулись с докерами, которые возвращались с ночной смены в гнилой тишине складского района. Другой причины для насилия не нужно. Теперь десяток человек с паршивой координацией шарахаются по улице, неумело хватая друг друга под подбадривающие крики собравшейся толпы. Одно тело уже неподвижно лежит на тротуаре из расплавленного стекла, а кто-то, истекая кровью, ползком выволакивает себя из свары, упорно подтягиваясь рукой. С силовых костяшек избыточным зарядом брызнули синие искры; где-то блеснуло лезвие. Но все, кто еще стоял на ногах, вроде бы неплохо отрывались, а полиции так и не было.

«Ага, – хмыкнул я про себя. – Наверное, слишком заняты на холме».

Я обошел движуху, как мог, прикрывая раненый бок. Руки под курткой сомкнулись на гладком изгибе последней галлюциногенной гранаты и чуть липкой рукоятке ножа «Теббит».

Никогда не влезай в драку, если можешь быстро убить и исчезнуть.

Вирджиния Видаура – тренер Корпуса чрезвычайных посланников, позже успешная преступница и иногда политическая активистка. Кто-то вроде моего образца для подражания, хотя со времен нашей последней встречи прошло уже несколько десятилетий. Она незваной влезала ко мне в мозг на множестве разных планет, и этот призрак десятки раз спасал мне жизнь. В этот раз ни она, ни нож мне не понадобились. Я миновал драку, даже не встретившись ни с кем глазами, добрался до угла Пенчева и растаял в тенях переулков на приморской стороне улицы. Чип времени в глазу говорил, что я опаздывал.

Поднажми, Ковач. Если верить контакту в Миллспорте, Плекс и в лучшие времена был не очень надежен, а сейчас я слишком мало ему заплатил для долгого ожидания.

Пятьсот метров вниз и затем налево, в тесные фрактальные завихрения секции «Белахлопок Кохей», названного века назад в честь основного товара и первой семьи операторов-владельцев, склады которой и составляли извивающийся лабиринт проулков. После Отчуждения и последующей потери рынка Нового Хоккайдо местная торговля белаводорослями заглохла, а семьи вроде Кохеев резко обанкротились. Теперь фасады домов печально взирали друг на друга заросшими пылью окнами на верхних этажах, а внизу рулонные ворота, как раззявленные рты, нерешительно застряли где-то наполовину между открытием и закрытием.

Конечно, шли разговоры о возрождении, о том, чтобы заново открыть эти помещения и переоснастить под лаборатории деКома, тренировочные центры и склады оборудования. В основном разговоры так и оставались разговорами – энтузиазм прижился на складах, выходящих на западные пирсы для ховеров, но пока не распространился дальше – по тем же причинам, почему не станешь доверять телефон электронарку. Так далеко от верфи и так далеко на восток звон финансов Мексека практически не доносился.

Радости экономики просачивания[8].

«Белахлопок Кохей» 9.26 тлел слабым огоньком в верхнем окне, а длинные беспокойные языки теней от света, сочившегося из-под приподнятых ворот, окончательно придавали зданию вид одноглазого слюнявого маньяка. Я прижался к стене и выкрутил аудиосхемы синтоболочки на максимум, то есть ненамного. На улицу потекли голоса, нервные, как тени у моих ног.

– …говорю, этого я ждать не собираюсь.

Миллспортский акцент, манерный выговор метрополии – харлановский амеранглийский, растянутый так, что коробит слух. Бормотание Плекса, чуть тише уровня членораздельности, звучало на контрасте мягко и провинциально. Кажется, он задал вопрос.

– А я откуда-то знаю, твою мать? Хочешь верь, а хочешь нет, – собеседник Плекса ходил, что-то переставлял. Его голос заглушило эхо в глубине склада. Я уловил слова «кайкьё», «верить» и обрывок смешка. Затем опять ближе к воротам. – …то, во что верит семья, а семья верит тому, что говорит технология. Технология оставляет следы, друг мой, – резкий кашель и вдох, словно при употреблении рекреационных наркотиков. – Этот урод опаздывает.

Я нахмурился. У слова «кайкьё» множество значений, но все зависят от твоего возраста. Географически – это пролив или канал. В такой форме термин бытовал на начальном этапе Освоения, ну или у выпендрежников из Первых Семей с их гиперграмотностью и кандзи. Этот парень явно не из Первой Семьи, но он вполне мог просто жить в те времена, когда Конрад Харлан и его дружки со связями превращали Глиммер VI в свой личный садик. С тех давних времен на хранении до сих пор лежит много оцифрованных личностей, которые так и ждут загрузки в рабочую оболочку. Впрочем, чтобы прожить всю человеческую историю Харлана, оболочку не пришлось бы менять больше шести раз. Прошли всего около четырехсот лет по земным меркам с тех пор, как на планету сели баржи колонистов.

В голове дернулась интуиция посланников. Что-то не так. Я встречал мужчин и женщин со столетиями сознательной жизни за спиной, и никто из них так не разговаривал. В ночи Текитомуры над дымом из трубки манерно звучала вовсе не мудрость веков.

На улицах, на арго стрип-япа, исковеркавшись за пару сотен лет, «кайкьё» значит «тот, который сбывает украденное». Оператор тайных товарных потоков. В некоторых частях Миллспортского архипелага так до сих пор говорят. В других местах значение меняется и обозначает легальных финконсультантов.

Ага, а на юге это значит «одержимый духами святой» или «выход канализации». Хватит корчить из себя детектива. Слышал же человека – ты опаздываешь.

Я взялся за ворота и поднял вверх, блокируя прилив боли от раны настолько, насколько позволяла нервная система синтоболочки. Ворота с грохотом поднялись к крыше. Улицу и меня залил свет.

– Добрый вечер.

– Господи! – миллспортский акцент отшатнулся на целый шаг. Он стоял всего в паре метров от ворот, когда я их поднял.

– Здравствуй, Так.

– Привет, Плекс, – я не сводил взгляда с гостя. – Что это за тан?

Но я уже понял и сам. Бледная, холеная внешность прямиком из второсортного фильма-эксперии, где-то между Микки Нозавой и Рю Бартоком. Пропорционально сложенная бойцовская оболочка, широкая в груди и плечах, с длинными конечностями. Копна волос, как нынче модно на подиумах биотеха, – высокая прическа, словно от удара током, которая должна выглядеть так, будто оболочку только что вынули из резервуара клонов. Одежда просторная, ниспадает изящными складками, явно скрывает оружие, поза говорит о том, что он готов его использовать. Боевая стойка, правда, – больше лай, чем готовность кусать. В сложенной ладони у него до сих пор была разряженная микротрубка, а зрачки расширились до пределов. Уступка старинной традиции – татуированные иллюминием завитушки в уголке лба.

Ученик якудза из Миллспорта. Уличный головорез.

– Не смей звать меня тан, – прошипел он. – Ты не местный. Ты здесь чужак, Ковач.

Я отвернулся от него, следя лишь краем глаза, и посмотрел прямо на Плекса – тот стоял у станков, возился с узлом ремней и примеривал улыбку, которой было неуютно на его потасканном лице ариста.

– Слушай, Так…

– У нас была строго закрытая вечеринка, Плекс. Я развлечений не заказывал.

Якудза дернулся вперед, еле сдерживаясь. Из его горла донесся скрежет. Плекс явно запаниковал.

– Подожди, я… – он с очевидным усилием отложил ремни. – Он здесь по другому поводу, Так.

– Но в мое оплаченное время, – спокойно заметил я.

– Слушай, Ковач. Ты, гребаный…

– Нет, – при этом я посмотрел на него, надеясь, что он почувствует ярость в моем голосе. – Ты знаешь, кто я, и не будешь мне мешать. Я пришел поговорить с Плексом, а не с тобой. Теперь проваливай.

Не знаю, что его остановило, – репутация посланников, последние новости из цитадели, – ведь об этом уже все знают, такого ты там наворотил, – или просто не такая горячая голова, как можно было подумать по бандитскому виду и дешевому прикиду. На миг он замер, еле усмирил гнев, затем отступил и перенаправил его – ухмыльнулся и с пренебрежительным видом уставился на ногти правой руки.

– Ладно. Вперед, веди переговоры с Плексом. Я подожду снаружи. Это все равно ненадолго.

Даже сделал первый шаг к улице. Я посмотрел на Плекса.

– Что это он несет?

Тот поморщился.

– Нам, э-э, придется изменить планы, Так. Мы не можем…

– О нет, – но, оглядевшись, я уже видел спиральные рисунки на пыли там, где пользовались грав-подъемником. – Нет-нет, ты мне говорил…

– Я з-знаю, Так, но…

– Я тебе заплатил.

– Я верну деньги…

– Мне не нужны сраные деньги, Плекс, – я вперил в него взгляд, борясь с желанием порвать ему глотку. Без Плекса не будет загрузки. Без загрузки… – Мне нужно мое тело, сука.

– Все нормально, все нормально. Ты его получишь. Просто прямо сейчас…

– Просто прямо сейчас, Ковач, оборудование взяли мы, – якудза показался снова, все еще ухмыляясь. – Потому что, если начистоту, оно вообще-то наше. Но Плекс, видимо, об этом не упомянул, да?

Я перевел взгляд. Плекс казался пристыженным.

«Как его не пожалеть, – Иса, мой миллспортский торговец контактами, – целых пятнадцать лет, рваная фиолетовая прическа и до брутальности очевидные допотопные разъемы инфокрысы, – во время обсуждения сделки и цены предавалась размышлениям с видом мудреца, уставшего от мирской суеты. – Вспомни историю. Она его поимела».

История действительно не пожалела Плекса. Родись он с фамилией Кохей на три века раньше, был бы избалованным младшеньким сынком, жил бы без всякой нужды, а очевидный интеллект проявлял бы лишь в таких джентльменских занятиях, как астрофизика или археология. Ну а так семья Кохей поколениям после Отчуждения оставила одни только ключи к десяти улицам пустых складов и упадочный шарм аристов, который, судя по собственным самоуничижительным исповедям Плекса, помогает разве что перепихнуться, когда ты на мели. Не так уж и плохо, если подумать. Упоровшись трубкой, он пересказал мне всю свою жалкую историю меньше чем через три дня знакомства. Казалось, ему надо выговориться хоть кому-то, а посланники – отличные слушатели. Слушаешь, изучаешь местный колорит, впитываешь. Потом всего одна вспомнившаяся мелочь может спасти тебе жизнь.

От ужаса перед одной-единственной жизнью без новых оболочек обнищавшие предки Плекса учились зарабатывать на пропитание, но преуспели мало. Долги накапливались; стервятники приближались. Когда родился Плекс, семья уже была в кармане у якудза и третьеразрядная преступность стала просто частью их жизни. Он наверняка рос среди таких набыченных типов, как этот. Наверняка научился этой пристыженной, уступающей улыбке уже на коленях у отца.

Последнее, чего он хотел, – огорчать покровителей.

Последнее, чего хотел я, – возвращаться ховерлодером в Миллспорт в этой оболочке.

– Плекс, я забронировал место на «Шафрановой королеве». До отъезда четыре часа. Что, возместишь мне билет?

– Мы тебя перенесем, Так, – он говорил умоляющим голосом. – Завтра вечером будет еще один ховер в ЭмПи. У меня – то есть у ребят Юкио…

– …охренел называть мое имя?! – вскрикнул якудза.

– Тебя перенесут на вечерний рейс, никто ничего не узнает, – умоляющий взгляд обратился к Юкио. – Да? Вы же можете, правда?

Я тоже пристально посмотрел на якудза:

– Правда? Учитывая, как вы уже запороли мои планы по отходу?

– Ты сам себе все запорол, Ковач, – якудза хмурился и качал головой. Разыгрывал семпая с манерностью и деланной важностью, которые наверняка скопировал прямиком с собственного семпая из не очень давних лет ученичества. – Ты знаешь, сколько копов тебя сейчас разыскивает? Отряды ищеек прочесывают весь север города, и что-то мне подсказывает, что они нагрянут в доки уже через час. Весь ТПД вышел поиграть. Не говоря уже про наших бородатых друзей-штурмовиков из цитадели. Блин, а еще больше крови ты там мог пролить?

– Я задал вопрос. Я не просил критики. Перенесете меня на следующий отлет или нет?

– Да, да, – он отмахнулся. – Как два пальца. Но никакого у тебя уважения, Ковач, к чужим переговорам по серьезному бизнесу. Приходишь, будоражишь местных законников бессмысленным насилием – а они поддадутся искушению закрыть тех, кто нам нужен.

– Для чего нужен?

– Не твое собачье дело, – пародия на семпая слетела, он снова стал чистым миллспортским уличным пацаном. – Просто не отсвечивай следующие пять-шесть часов и постарайся никого не убивать.

– А что потом?

– А потом мы позвоним.

Я покачал головой:

– Придумай что-нибудь получше.

– Получше? – его голос стал громче. – Ты охренел? Ты с кем так разговариваешь, Ковач?

Я прикинул расстояние, время, которое потребуется, чтобы добраться до него. Боль, которой это будет стоить. Подобрал слова, которые его взбесят.

– С кем я разговариваю? Я разговариваю с обкуренным чимпирой, гребаной уличной шпаной, которую спустил с поводка семпай из Миллспорта, и мне это уже надоело, Юкио. Быстро дал сюда телефон – хочу поговорить с тем, кто действительно принимает решения.

Гнев взорвался. Глаза распахнулись, рука дернулась к тому, что было под курткой. Слишком поздно.

Я ударил.

Прыжок через все расстояние между нами, атака со здоровой стороны. Боковые удары по горлу и колену. Он рухнул, захлебываясь. Я схватил руку, вывернул и прикоснулся к ладони «Теббитом» так, чтобы он видел.

– Это нож с бионачинкой, – сказал я ему сухо. – Адорасьонской геморрагической лихорадкой. Порежу – и все кровеносные сосуды в твоем теле лопнут через три минуты. Хочешь?

Он поерзал, хватая ртом воздух. Я прижал лезвие, увидел панику в глазах.

– Так себе способ умереть, Юкио. Телефон.

Он порылся в куртке, телефон выскочил и заскользил по вечному бетону. Я наклонился, убедившись, что это не оружие, затем пнул назад к его свободной руке. Юкио подхватил аппарат – дыхание до сих пор хрипло рвалось из горла с наливающимся синяком.

– Отлично. Теперь набирай того, кто может помочь, потом передай мне.

Он пару раз ткнул в экран и протянул телефон, с таким же умоляющим лицом, какое пару минут назад было у Плекса. Я долго буравил его взглядом, пользуясь пресловутой неподвижностью дешевого синтетического лица, затем выпустил вывернутую руку, взял трубку и отступил подальше. Он перекатился от меня, все еще хватаясь за горло. Я прижал трубку к уху.

– Кто это? – спросил учтивый мужской голос на японском.

– Меня зовут Ковач, – я автоматически сменил язык. – У нас с вашим чимпирой Юкио конфликт интересов, который вы наверняка сможете уладить.

Ледяная тишина.

– Причем уладить как-нибудь прямо сегодня, – мягко добавил я.

На другом конце трубки кто-то с шипением втянул воздух между зубов.

– Ковач-сан, вы совершаете ошибку.

– Неужели?

– Вовлекать нас в ваши дела неблагоразумно.

– Но это не я вас вовлекаю. Прямо сейчас я стою на складе и смотрю на пустое место, где было мое оборудование. Благодаря надежному источнику я понял, что это вы его забрали.

Опять тишина. Разговоры с якудза неизменно перемежают длинные паузы, во время которых полагается размышлять и внимательно прислушиваться к несказанному.

Но я был не в настроении. Рана ныла.

– Мне сказали, что вы закончите через шесть часов. Это терпимо. Но мне нужно ваше слово, что по истечении срока оборудование снова будет здесь и в рабочем состоянии, готовое к использованию. Мне нужно ваше слово.

– Разговаривайте с Хираясу Юкио по поводу…

– Юкио – чимп. Давайте будем честными в наших отношениях. Единственная работа Юкио – присмотреть, чтобы я не прикончил нашего общего поставщика услуг. И, кстати говоря, с этим он справляется не лучшим образом. Когда я прибыл, у меня уже кончалось терпение, и сомневаюсь, что пополню его запасы в ближайшее время. Юкио мне не интересен. Мне нужно ваше слово.

– И если я его не дам?

– Тогда пара ваших бизнесов-ширм будет выглядеть так же, как цитадель сегодня. Даю вам свое слово.

Молчание. Затем:

– Мы не ведем переговоров с террористами.

– Да ну хватит. Это что еще за речи? Я думал, что общаюсь с руководством. Мне что, придется сперва причинить ущерб прямо здесь?

Тишина с другим ощущением. Голос на другом конце трубки, похоже, задумался о чем-то еще.

– Хираясу Юкио ранен?

– Пока что не очень, – я холодно взглянул на якудзу. Тот снова обрел дыхание и начал садиться. На границе татуировки поблескивали капли пота. – Но все может измениться. Это в ваших руках.

– Очень хорошо, – всего пара секунд перед ответом. По стандартам якудза поспешно до неприличия. – Меня зовут Танаседа. Я даю вам слово, Ковач-сан, что требуемое оборудование будет на месте и доступно для вас в указанное время. Кроме того, вам заплатят за доставленное беспокойство.

– Спасибо. Это…

– Я не закончил. Также я даю слово, что, если вы совершите акт насилия в отношении моего персонала, я выпущу глобальный приказ на вашу поимку и дальнейшую казнь. Я говорю о весьма неприятной настоящей смерти. Это понятно?

– Справедливо. Но тогда, пожалуй, велите своему чимпу вести себя прилично. Кажется, он вбил себе в голову, что он профессионал.

– Передайте ему трубку.

Юкио Хираясу уже сидел, склонившись над вечным бетоном, и шумно дышал. Я шикнул ему и бросил телефон. Он неловко поймал его одной рукой, все еще поглаживая горло второй.

– Семпай хочет поговорить.

Он воззрился на меня – в глазах ненависть и слезы, – но приложил трубку к уху. Из нее зашипели сжатые японские слоги, будто кто-то пародировал пробитый газовый баллон. Он напрягся, опустил голову. Его ответы были отрывистыми и односложными. Часто слышалось слово «да». Одного у якудза не отнять – с их дисциплиной мало что сравнится.

Односторонний разговор закончился, и Юкио протянул телефон мне, не глядя в глаза. Я взял.

– Вопрос решен, – сказал Танаседа мне в ухо. – Прошу, остаток ночи проведите в другом месте. Через шесть часов вы можете вернуться, вас будет ждать оборудование и возмещение. Больше мы друг друга не услышим. Это. Недоразумение. Было весьма прискорбным.

Как-то он не сильно расстроился.

– Посоветуете хорошее место для завтрака? – спросил я.

Молчание. Вежливый шум помех. Я взвесил телефон в руке, затем бросил обратно Юкио.

– Ну, – я перевел взгляд с якудза на Плекса и обратно, – а вы мне посоветуете хорошее место для завтрака?

Глава вторая

Прежде чем Леонид Мексек обрушил водопады щедрости на нищую экономику Шафранового архипелага, Текитомура в сезоны нереста крупных боттлбэков перебивалась благодаря богатым рыбакам из Миллспорта или Охридовых островов, а еще занималась выловом паутинных медуз ради их масла. Благодаря биолюминесценции последних проще ловить ночью, но траулеры редко выходили больше чем на пару часов. Чуть дольше – и невесомые усики-стрекала паутинных медуз покроют одежду и поверхности на корабле таким плотным слоем, что рискуешь потерять производительность из-за отравления парами или ожогов кожи. Всю ночь траулеры то и дело возвращаются, чтобы прополоскать команду и палубу дешевым биорастворителем. За промывочной станцией, обозначенной сияющими лампами Ангьера, – короткий ряд баров и едален, открытых до рассвета.

Плекс, сыпя извинениями, словно из дырявого мешка, провел меня по складскому району до верфи и местечка без окон под названием «Токийский ворон». Оно не сильно отличалось от дешевых шкиперских баров Миллспорта: фрески Эбису и Эльма на заляпанных стенах вперемешку со стандартными молельными табличками с надписями на кандзи или амеранглийской латинице: «Пожалуйста, спокойное море и полные сети». Мониторы за барной стойкой из зеркального дерева выдают местный прогноз погоды, поведенческие паттерны орбитальников и глобальные экстренные новости. Неизбежное голопорно на широкоформатной проекционной подложке в конце комнаты. Матросы траулеров выстроились вдоль бара и сгрудились у столиков с затуманенными усталостью лицами. Компания тощая, в основном мужская, в основном несчастная.

– Я плачу́,– торопливо сказал Плекс, когда мы вошли.

– Будто у тебя есть выбор.

Он ответил робким взглядом.

– Эм-м. Да. Чего желаешь?

– То, что здесь считается за виски. Бочковой крепости. То, что я почувствую даже вкусовыми схемами этой поганой оболочки.

Он улизнул к стойке, а я по привычке нашел столик в углу. Вид на дверь и посетителей. Опустился на стул, поморщившись из-за обожженных бластером ребер.

Ну и трындец.

Да не совсем. Я коснулся стеков через ткань кармана куртки. Я же получил то, за чем пришел.

И почему же ты не мог просто перерезать им горло во сне?

Они должны были знать. Должны были видеть.

От стойки вернулся Плекс со стаканами и унылыми суши на подносе. Он казался необъяснимо довольным собой.

– Слушай, Так. Не переживай насчет ищеек. В синтоболочке…

Я посмотрел на него.

– Да. Я знаю.

– И, ну, тоже знаешь. Всего шесть часов.

– И целое завтра до отхода ховера, – я подхватил стакан. – Серьезно, лучше заткнись, Плекс.

Он заткнулся. Через пару минут тяжких дум я обнаружил, что и это мне не нравится. В синтетической коже я стал нервным и дерганым, как после отходняка с мета; мне неприятно сейчас собственное тело. Нужно отвлечься.

– Давно знаешь Юкио?

Он поднял глаза с недовольным видом.

– Ты же сказал…

– Да. Прости. Меня сегодня подстрелили, так что я не в лучшем настроении. Вот и…

– Тебя подстрелили?

– Плекс. – Я с пристальным взглядом наклонился над столом. – Что ж ты так орешь.

– Ой. Прости.

– Я хочу сказать, – я беспомощно повел рукой, – да как ты вообще остаешься в деле, мужик? Ты же вроде как преступник, господи.

– Это был не мой выбор, – сказал он сухо.

– Нет? А как это работает? У них есть какой-то ежегодный призыв, что ли?

– Очень смешно. Полагаю, ты-то сознательно выбрал пойти в армию? В семнадцать гребаных стандартных лет?

Я пожал плечами.

– Я сделал выбор, да. Либо армия, либо банды. Я надел форму. Она окупалась лучше, чем криминал, которым я и так занимался.

– Что ж, а я никогда не был в банде, – он закинулся виски. – Якудза об этом позаботились. Слишком большой риск потерять инвестицию. Я ходил к правильным репетиторам, вращался в правильных социальных кругах, учился ходить как надо, говорить как надо, а потом меня сорвали, как хренову вишенку.

Его взгляд выкинуло на расцарапанное дерево стола, как мусор на пляж.

– Я помню отца, – горько произнес он. – День, когда я получил доступ к семейным стекам данных. Сразу после вечеринки в честь совершеннолетия, на следующее утро. Все еще с похмелья, все еще под кайфом, и тут как тут в его кабинете Танаседа, Кадар и Хираясу, как сраные вампиры. Он в тот день плакал.

– Вот этот Хираясу?

Он покачал головой.

– Это сын. Юкио. Хочешь знать, сколько я знаком с Юкио? Мы росли вместе. Спали вместе на одних и тех же уроках кандзи, гасились одним и тем же такэ, встречались с одними и теми же девчонками. Он уехал в Миллспорт, когда у меня началась практика по оцифровке и биотеху, вернулся спустя год уже в этом дебильном костюмчике, – он поднял взгляд. – Думаешь, мне нравится всю жизнь искупать долги отца?

Кажется, ответа ему не требовалось. А мне не хотелось слушать дальше. Я отпил еще виски, пытаясь представить, как бы оно обожгло, если бы в оболочке были настоящие вкусовые рецепторы. Приподнял стакан.

– А как так вышло, что им сегодня от тебя понадобились загрузка и выгрузка? В городе явно больше одного станка для оцифрованного сознания.

Он пожал плечами.

– Какой-то косяк. У них был свой станок, но в нем загрязнение. Морская вода в подаче геля.

– Вот тебе и организованная преступность, а.

В том, как он посмотрел на меня, читалась злая зависть.

– У тебя нет семьи, да?

– Не особо, – грубовато, но ему не стоило знать всю правду. Лучше скормить ему что-то еще. – Меня долго не было.

– На хранении?

Я покачал головой.

– Вне планеты.

– Вне планеты? И где был? – возбуждение в голосе было невозможно ни с чем перепутать, его едва-едва сдерживали призрачные остатки породы. В системе Глиммер не было обитаемых планет, не считая Харлана. Пробное терраформирование на Глиммере V ниже плоскости эклиптики не принесет полезных результатов еще век. Внепланетные путешествия для харланца – это межзвездный пробой, возможность стряхнуть физическую суть и переоблачиться где-то за много световых лет отсюда, под чужим солнцем. Очень романтично, и в общественном сознании у пробойщиков статус прямо как у космонавтов на Земле в годы внутрисистемных перелетов.

Но дело в том, что в отличие от космонавтов, этим нынешним знаменитостям, чтобы путешествовать с помощью гиперпространственного передатчика, ничего не приходится делать. Впрочем, то, что во многих случаях у них нет никаких навыков или значимости, кроме самой славы пробойщика, как будто не оттеняет их триумфального шествия по человеческому воображению. Конечно, старая Земля – настоящий джекпот в плане направлений, но, кажется, в итоге даже не важно, куда ты улетаешь, главное, что возвращаешься. Излюбленная пиар-техника для старых кинозвезд эксперии и вышедших из моды миллспортских куртизанок. Если как-нибудь наскребешь на пробой, тебе более-менее гарантированы годы прибыльного внимания в журналах-симуляциях опыта.

Это, конечно, не относится к чрезвычайным посланникам. Мы приходили тихо, давили какое-нибудь планетарное восстание, свергали какой-нибудь режим, а потом ставили марионетку ООН. Убийства и репрессии от звезды к звезде, ради высшего блага – естественно – объединенного Протектората.

Больше я этим не занимаюсь.

– Был на Земле?

– Среди прочего, – я улыбнулся воспоминанию, которому уже насчитывалась сотня лет. – Земля – это дыра, Плекс. Гребаное застывшее общество, гипербогатый надкласс бессмертных, угнетенные массы.

Он пожал плечами и угрюмо потыкал в суши палочками.

– Вроде все как у нас.

– Ага, – я отпил еще виски. Между Харланом и тем, что я видел на Земле, хватало различий в нюансах, но сейчас мне было не до них. – В чем-то ты прав.

– Ну и что ты… Вот говно!

Какой-то миг мне казалось, он просто уронил суши из боттлбэка. Глючная реакция продырявленной синтоболочки – а может, глюки от ночной усталости. Прошли целые секунды, прежде чем я поднял взгляд, проследил за его глазами до стойки и двери и понял, что там происходит.

Женщина на первый взгляд казалась непримечательной – худая и с уверенным видом, в сером комбинезоне и незапоминающейся утепленной куртке, с неожиданно длинными волосами и белым, словно поблекшим, лицом. Может, разве что слишком резкая для матроса с траулера. А потом замечаешь, как она стоит: ноги в ботинках на ширине плеч, руки прижаты к стойке из зеркального дерева, лицо наклонено вперед, тело неестественно оцепенелое. А потом глаза возвращаются к волосам, и…

В дверях меньше чем в пяти метрах сбоку от нее замерла группа священников из высшей касты Нового откровения, холодно обозревая клиентуру. Должно быть, они заметили женщину в ту же секунду, как я заметил их.

– Вот говно поганое!

– Плекс, заткнись, – пробормотал я, стиснув зубы и почти не шевеля губами. – Они не знают меня в лицо.

– Но она же…

– Просто. Жди.

Духовно процветающая банда вошла в помещение. Девять человек. Карикатурные солидные бороды и выбритые черепа, лица мрачные и целеустремленные. Из них три старца – на тускло-охровые рясы накинуты черные, цвета евангелических избранников, на глазу, как повязки древних пиратов, биоприцелы. Они зафиксировались на женщине у стойки, пригнувшейся, как чайка, поймавшая ветер. Ее неприкрытые волосы, наверное, были маяком для провокации.

Искали они меня или нет, не имело значения. В цитадели я был в маске, в синтетике. Без сигнатуры.

Но, словно чума по всему Шафрановому архипелагу, капая на северные берега, как яд из разорванной паутинной медузы, – а теперь, как мне рассказывали, даже пуская корни в таких южных и далеких краях, как сам Миллспорт, – Рыцари Нового откровения разносили свое свежевозрожденное женоненавистничество с таким энтузиазмом, что ими бы гордились исламо-христианские предки с Земли. Женщина в одиночестве в баре – уже ничего хорошего, женщина простоволосая – совсем беда, но уж это…

– Плекс, – сказал я тихо. – Я тут подумал – все-таки убирайся отсюда подобру-поздорову.

– Слушай, Так…

Я выкрутил галлюциногенную гранату на максимальную задержку, активировал и мягко закатил под стол. Плекс услышал и издал тихий писк.

– Пошел, – сказал я.

Главный старец двинулся к стойке. Он стоял в полуметре от женщины, наверное, ожидая, что та падет ниц.

Она не обратила на него внимания. Если уж на то пошло, она не обращала внимания ни на что, кроме поверхности бара под руками и, как до меня дошло, лица, которое видела в отражении.

Я неторопливо поднялся.

– Это того не стоит. Так, ты чего. Ты не зна…

– Я сказал – пошел, Плекс, – теперь меня несло прямо туда – в собирающуюся на горизонте ярость, – как брошенный ялик на краю вихря. – На этом экране тебе играть не захочется, поверь.

Старцу надоело оставаться без внимания.

– Женщина, – рявкнул он. – Прикройся.

– А может, – проговорила она в ответ с хлесткой четкостью, – ты пойдешь в задницу и там будешь командовать?

Наступила почти комичная пауза. Ближайшие пьянчуги вокруг собрания вздрогнули, на их лицах было написано: «Она что, правда?..»

Где-то кто-то заржал.

Руку уже занесли. Заскорузлая, с широко расставленными пальцами ладонь, тыльная сторона которой должна была отбросить женщину от бара на пол съежившимся комочком. Но вместо этого…

Заклинившая неподвижность испарилась. Быстрее всего, что я видел со времен боев на Санкции IV. В глубине души я этого ожидал – и все же пропустил, что именно произошло. Она как будто мигнула, как в плохо смонтированной виртуальной реальности, увернулась и исчезла. Я надвинулся на отряд, боевая ярость уже сужала синтетическое зрение на целях. Краем глаза я видел, как она хватается за запястье старца. Слышал треск, когда рванула локоть. Он вскрикнул, вскинулся, но от тяжелого удара рухнул навзничь.

Вспышка оружия. Гром и жирная молния в полумраке у перил стойки. По комнате разнесло кровь и мозги. Супернагретые ошметки брызнули мне в лицо и обожгли.

Ошибка.

Она убила человека на полу, но забыла про остальных на решающие секунды. Ближайший священник накинулся, ударил силовым кастетом, и она упала в корчах на разорванный труп старца. Остальные окружили, пиная ее ботинками со стальными мысками под рясами цвета засохшей крови. Кто-то за столом зааплодировал.

Я протянул руку, задрал голову за бороду и перерезал горло под ней до самого позвоночника. Оттолкнул тело. Полоснул низко через рясу и почувствовал, как нож зарывается в плоть. Повернуть и выдернуть. На руку плеснула теплая кровь. «Теббит», очищаясь, сбрызнул капли. Я потянулся снова, как во сне. Хватать и тащить, держать и резать, пнуть в сторону. Остальные оборачивались, но они были не бойцы. Я рассек щеку до кости, распорол выброшенную ладонь от среднего пальца до запястья, отогнал их от женщины на полу, улыбаясь, – все время улыбаясь, как рифовый демон.

Сара.

Под руку подставилось брюхо с натянутой рясой. Я шагнул, и нож метнулся снизу вверх, словно расстегнув молнию. Я стоял, глядя распотрошенному человеку прямо в глаза. На меня уставилось морщинистое бородатое лицо. Я чувствовал его дыхание. Наши лица разделяло лишь несколько сантиметров как будто бы целые минуты, прежде чем в его глазах проявилось осознание того, что я сделал. Я рывком кивнул, почувствовал тик улыбки в сжатом уголке рта. Он отпрянул от меня с криком и вываливающимися кишками.

Сара…

– Это он!

Другой голос. Зрение очистилось, и я увидел человека, который держал раненую руку перед собой, словно какое-то неприличное доказательство веры. Ладонь алела сгустками, ближайшие к порезу кровеносные сосуды уже лопались.

– Это он! Чрезвычайный посланник! Грешник!

За моей спиной с мягким стуком рванула галлюциногенная граната.

* * *

В большинстве культур плохо относятся к убийству святых. Я не знал, на чью сторону склонится бар, полный просоленных моряков, – Харлан никогда не славился религиозным фанатизмом, но с тех пор, как меня не было, многое изменилось, и в основном к худшему. Цитадель, высившаяся над улицами Текитомуры, была только одной из многих, против которых я выходил за последние два года, и где бы к северу от Миллспорта я ни был, именно бедные и задавленные работой пополняли ряды верующих.

Лучше не рисковать.

Взрыв гранаты отбросил столик, словно капризный полтергейст, но он остался практически незамеченным в крови и ярости за стойкой. Прошло еще полдесятка секунд, прежде чем высвободившаяся молекулярная шрапнель попала в легкие, распалась и произвела эффект.

Крики заглушили агонию умирающих вокруг священников. Испуганные вопли, перемежаемые раскатистым смехом. Это сугубо индивидуальный опыт – стать жертвой Г-гранаты. Я видел, как мужчины отшатываются и отмахиваются от чего-то невидимого, похоже, кружившего вокруг их голов. Другие мечтательно уставились на собственные руки или куда-то в угол, сотрясаясь от смеха. Где-то слышался хриплый плач. Мое дыхание при взрыве автоматически перекрыло – навык остался от десятилетий разных боевых условий. Я обернулся к женщине и обнаружил, что она привалилась к стойке. Лицо заплывало синяком.

Я рискнул вздохнуть и перекричать стоявший гвалт.

– Идти можешь?

Сжатый кивок. Я показал на дверь.

– На улицу. Не дыши.

Накренившись, мы прошли мимо остатков коммандос Нового откровения. Те, кто еще не начал истекать кровью изо рта и глаз, были слишком заняты галлюцинациями, чтобы являть собой угрозу. Они ковыляли и поскальзывались в собственной крови, блеяли и махали руками у себя перед носом. Я был уверен, что так или иначе зацепил всех, но на тот случай, если сбился со счета, помедлил у одного без видимых ран. Старец. Я наклонился над ним.

– Свет, – пролепетал он тонким и удивленным голоском. Его рука поднялась ко мне. – Свет в небесах, ангел грядет. Он несет перерождение, тогда как сами люди не смеют, сами они ждут.

Он даже не знал ее имени. Какой же, блин, в этом всем смысл.

– Ангел.

Я взвесил «Теббит». Мой голос был надсадным без дыхания.

– Обознались, старче.

– Анг… – и тут, видимо, что-то просочилось сквозь галлюциногены. Голос вдруг стал истошным, он пополз от меня задом, уставившись на нож. – Нет! Я вижу древнего, перерожденного. Я вижу разрушителя.

– Вот теперь уже лучше.

Биокомпонент «Теббита» закодирован в желобе на клинке, в полусантиметре от лезвия. Порежешься случайно – вряд ли его заденешь.

Я порезал ему лицо и ушел.

Рана была глубокой.

* * *

Снаружи к моей голове спустился и закружился, щерясь, хоровод маленьких радужных мотыльков с головами-черепами. Я сморгнул их и сделал пару глубоких резких вдохов. Проветрить легкие от дряни. Перегруппироваться.

Набережная верфи за промывочной станцией была безлюдной в обоих направлениях. Ни следа Плекса. Вообще никого. Пустота казалась чреватой, дрожащей от кошмарных предвестий. Я так и ждал, что под ближайшее здание проскользнут гигантские рептильи когти и могучим броском уберут его с пути.

Твою мать, все, Так. Будешь фантазировать в таком состоянии – оно и случится.

Мостовая…

Двигайся. Дыши. Убирайся отсюда.

С небес сеяло легкой моросью, как будто наполняя свечение ламп Ангьера мягкими помехами. Над плоской крышей промывочной станции на меня надвинулись верхние палубы траулера, инкрустированные навигационными огнями. Далекие крики между кораблем и верфью, шипение и лязг автошвартовщиков, стреляющих в береговые пазы. Картина мира вдруг наполнилась перекошенным покоем, из памяти о ньюпестском детстве всплыли необычно мирные воспоминания. Прежний страх улетучился, и я почувствовал, как на губы наползает мечтательная улыбка.

Соберись, Так. Это только химия.

На другой стороне верфи под спящим краном-роботом блеснул шальной свет бликами на ее волосах – она обернулась. Я еще раз бросил взгляд через плечо в поисках погони, но дверь в бар была плотно закрыта. В нижние пределы моего дешевого синт-слуха просачивались слабые звуки. То ли смех, то ли плач, то ли черт знает что. В долгосрочной перспективе Г-гранаты довольно безвредны, но пока они не развеялись, ты обычно теряешь всякий интерес к рациональному мышлению или действию. Я сомневался, что в течение получаса кто-то догадается, даже где находится дверь, не говоря уже о том, как она открывается.

В пирс стукнулся траулер, притянутый тугими тросами автошвартовщиков. Обмениваясь шутками, на берег спрыгнули люди. Я незамеченным добрался до тени крана. Ее лицо призрачно плыло во мраке. Бледная, волчья красота. Обрамлявшие его волосы как будто трещали от полузримой энергии.

– Умеешь ножом махать.

Я пожал плечами.

– Практика.

Она окинула меня взглядом.

– Синт-оболочка, сталь с биокодом. ДеКом?

– Нет. Ничего подобного.

– Ну, ты точно не… – ее задумчивый взгляд остановился, прикованный к месту, где куртка прикрывала рану. – Черт, тебя достали.

Я покачал головой.

– Не они. Уже давненько.

– Да? А по-моему, тебе не помешает медик. У меня есть друзья, они могут…

– Ничего страшного. Я сброшу шкуру через пару часов.

Брови взлетели.

– Новая оболочка? Ну ладно, твои друзья покруче моих. Тогда мне будет непросто отплатить свой гири.

– Забей. За счет заведения.

– За счет заведения? – она изобразила глазами что-то такое, что мне понравилось. – Ты что, пересмотрел эксперий? В главной роли Микки Нозава? Робот-самурай с человеческим сердцем?

– Не припомню, чтобы такое видел.

– Нет? Было большое возвращение на экраны, лет десять назад.

– Пропустил. Меня давно не было.

Шумиха на другой стороне верфи. Я развернулся и увидел распахнутую дверь бара, силуэты в тяжелой одежде на фоне света из проема. Новые посетители, матросы с траулера, незваные гости на взрывной вечеринке. Мимо силуэтов прокатились крики и пронзительные рыдания. Женщина рядом со мной тихо напряглась, наклонив голову под углом одновременно чувственным и хищным, в какой-то невыразимой, ускоряющей пульс манере.

– Они вызовут помощь, – сказала она, и ее поза снова раскрылась, так же быстро и без суеты, как и натянулась. Теперь она как будто уплывала спиной в тень. – Я сваливаю. Слушай, э-э… Спасибо. Спасибо большое. Прости, если испортила вечер.

– Было бы что портить.

Она сделала еще пару шагов, потом остановилась. Сквозь кошачий концерт у бара и шум промывочной станции мне слышалось, как назревает что-то огромное – тонкий настойчивый вой за тканью ночи, ощущение сдвига возможностей, словно за кулисами встают по местам карнавальные чудовища. Свет и тени от опор над головой наложили на ее лицо раздробленную белую маску. Один глаз блеснул серебром.

– Есть где переночевать, Микки-сан? Ты сказал – пара часов. Что планируешь до этого времени?

Я развел руками. Заметил нож, убрал.

– Никаких планов.

– Никаких планов, а? – с моря не было ветра, но мне показалось, ее волосы шевельнулись. Она кивнула. – Значит, и никакого ночлега, правильно?

Я снова пожал плечами, борясь с накатывающей нереальностью отходняка с Г-гранаты, а может, и с чем-то еще.

– Примерно так.

– Итак. Твои планы – всю ночь играть в салочки с ТПД и Бородатыми и надеяться еще раз в жизни увидеть солнце. Да?

– Эй, это тебе надо писать эксперию. Так рассказала, что мне уже почти не терпится приступить.

– Ага. Мы все тут гребаные романтики. Слушай, если нужно место переночевать, пока для тебя все подготовят твои навороченные друзья, могу помочь. Хочешь играть в Микки Нозаву на улицах Текитомуры – ну… – она снова склонила голову. – Посмотрю эту киношку, когда выпустят.

Я ухмыльнулся.

– До тебя далеко?

Ее глаза показали влево.

– Туда.

Из бара – плач безумных, один голос, вопящий о крови и святом возмездии.

Мы скрылись среди кранов и теней.

Глава третья

Комптё светился – склонившиеся к воде пирсы из вечного бетона, мешанина ламп Ангьера вокруг осевших ховерлодеров на привязи. Суда улеглись в опавших юбках на тросах автошвартовщиков, как вытащенные на берег слоновые скаты. На их ярких боках поблескивали открытые погрузочные люки, по пирсам туда-сюда сновали раскрашенные иллюминием машины, вознося к небу вильчатые руки, полные железа. Постоянный фон из шума двигателей и криков, заглушавших отдельные голоса. Как будто кто-то взял яркое скопление вокруг промывочной станции в четырех километрах к востоку и вырастил до огромной вирусной опухоли. Комптё светом и грохотом жрал ночь по всем направлениям.

Мы пробирались через путаницу машин и людей по набережной за разгрузочными пирсами. На первых этажах домов у верфи – розничные дискаунтеры с проходами, забитыми железом от пола до потолка, светили бледным неоном, смешиваясь с аляповатым блеском баров, борделей и клиник имплантации. Все двери открыты, за ступенькой помещения, в большинстве случаев шириной с сам дом. Вливались и выливались группки покупателей. Машина передо мной резко развернулась, сдавая назад груз умных бомб Пилсудского «земля-земля» и громко вереща «до-рогу, до-рогу, до-рогу». Кто-то меня обошел, с улыбкой на полуметаллическом лице.

Она провела меня в один из салонов по имплантации, мимо восьми рабочих кресел, где сидели, скрежеща зубами, поджарые мужчины и женщины, наблюдая в длинном зеркале напротив и гроздьях мониторов с крупными планами, как их аугментируют. Наверняка это не так уж больно, но вряд ли весело смотреть, как режут, свежуют и отбрасывают твою плоть, чтобы освободить место для какой-нибудь вставной игрушки, которую, по словам спонсоров, в этом сезоне носят все команды деКома.

Она остановилась у одного из кресел и посмотрела в зеркало, куда еле влезал лысый великан. Ему делали что-то с костями правого плеча – на окровавленное полотенце на груди откинулся шмат шеи. В обнаженном месиве беспокойно напрягались углеродно-черные шейные мышцы.

– Привет, Орр.

– О! Сильви! – зубы великана не скрежетали, взгляд был слегка рассеянным от эндорфинов. Он лениво поднял руку с нетронутой стороны и стукнулся кулаками с женщиной. – Как дела?

– Погуляла. Уверен, что заживет к утру?

Орр ткнул большим пальцем в сторону.

– Иначе я сделаю то же самое с этим костоправом. Только без анестезии.

Оператор имплантатора натянуто улыбнулся и продолжил заниматься своим делом. Он все это уже слышал. Глаза великана переместились в зеркале на меня. Если он и заметил на мне кровь, она его не беспокоила. Впрочем, он и сам был не особенно чистеньким.

– Что за синт?

– Друг, – сказала Сильви. – Поговорим наверху.

– Десять минут, – он бросил взгляд на оператора. – Правда же?

– Полчаса, – сказал оператор, весь в трудах. – Тканевому клею нужно время, чтобы схватиться.

– Блин, – великан метнул взгляд в потолок. – Куда же делся «Урусифлэш». Схватывался за секунду.

Оператор все еще погружен в работу. Полая игла издавала тонкие звуки всасывания.

– Сам, ты просил по стандартному тарифу. При таких расценках – никакого военного биохима.

– Ладно, твою налево, сколько надо докинуть за делюкс?

– Минимум на пятьдесят процентов больше.

Сильви рассмеялась.

– Забей, Орр. У тебя уже почти все. Даже дорфы посмаковать не успеешь.

– Да ну на хер, Сильви. Я тут помираю со скуки, – великан лизнул большой палец и протянул. – Слышь, снимай.

Оператор имплантатора поднял взгляд, чуть пожал плечами и отложил инструменты на поднос.

– Ана, – позвал он. – Неси «Урусифлэш».

Когда медсестра закопалась в бокс с новыми биохимикатами, оператор выбрал из бардака на полке под зеркалом ДНК-ридер и провел впитывающим концом по пальцу Орра. Закрытый сверху дисплей приборчика засветился и замерцал. Оператор взглянул на Орра.

– После этой транзакции уйдешь в минус, – тихо сказал он.

Орр сверкнул глазами.

– А ты не переживай. Если вылечу завтра, все будет на мази, и ты сам это знаешь.

Оператор помялся.

– Именно потому, что ты вылетаешь завтра, – начал он, – я и…

– Да чтоб тебя. Глянь экран спонсора, а. «Фудзивара Гавел». «Новый век – безопасный Новый Хок». Мы не какая-то левая команда, которую ноги кормят. Если не вернусь, тебе все покроет энка. И ты сам это знаешь.

– Я не…

Обнаженные мышцы в шее Орра вздыбились.

– Ты мне кто, бухгалтер? – он привстал на кресле и впился глазами в лицо оператора. – Просто проводи, понял? И раз уж отвлекся, отсыпь мне военных эндорфинов. Оставлю на потом.

Мы еще были рядом, когда оператор имплантатора сдался, затем Сильви подтолкнула меня локтем.

– Мы наверху, – сказала она.

– Ага, – великан разулыбался. – Десять минут.

Наверху были спартанские комнаты, свернувшиеся кольцом вокруг зала, который был одновременно и кухней, и гостиной с окнами на верфь. Хорошая звукоизоляция. Сильви стряхнула куртку и набросила на спинку кресла-лежака. Оглянулась на меня, двинувшись в кухонную часть.

– Чувствуй себя как дома. Туалет там, сзади, если надо привести себя в порядок.

Я понял намек, смыл кровищу с рук и лица в крошечной раковине с зеркальцем и вернулся в главную комнату. Она была у кухонной стойки, копалась в шкафчиках.

– Вы правда с «Фудзиварой Гавелом»?

– Нет, – она нашла бутылку и вскрыла, другой рукой взяла в щепоть два стакана. – Мы какая-то левая команда, которую ноги кормят. И это мягко сказано. Просто у Орра знакомая инфокрыса подкопалась к кодам доступа ФГ. Выпьешь?

– А что это?

Она посмотрела на бутылку.

– Фиг знает. Виски.

Я протянул руку за стаканом.

– Такой подкоп и сам по себе немало стоит.

Она покачала головой:

– Дополнительные льготы деКома. Мы прошиты для преступности круче долбаных чрезвычайных посланников. У нас техники для электронного взлома до жопы, – она протянула мне стакан и налила нам обоим. Легкий звон горлышка бутылки о стенку бокала каждый раз разносился в тишине комнаты. – Последние тридцать шесть часов Орр гулял в городе, трахался и химичился на одни только кредиты и обещания энка. И так каждый раз перед вылетом. Видимо, считает это видом искусства. Будем.

– Будем, – виски оказался очень крепким. – Ух-х. Долго с ним в команде?

Она странно на меня посмотрела.

– Достаточно. А что?

– Прости, привычка. Раньше мне платили за сбор местной информации, – я снова поднял стакан. – Значит, за удачное возвращение.

– Такой тост – к беде, – она не подняла стакан. – Тебя правда давно не было, да.

– Прилично.

– Не против рассказать?

– Только если сперва присядем.

Мебель оказалась дешевой, даже без автоподстроя. Я аккуратно опустился на кресло. Рана на боку, кажется, затягивалась, насколько позволяла синт-плоть.

– Итак, – она села напротив и смахнула волосы с лица. Пара толстых прядок напряглась и слегка затрещала. – Сколько ты отсутствовал?

– Лет тридцать, плюс-минус.

– Еще до Бородатых, а?

Внезапная горечь.

– До самого жесткого, да. Но насмотрелся на подобное в других местах. Шария. Латимер. Местами Адорасьон.

– О. Сколько названий.

Я пожал плечами.

– Жизнь помотала.

За спиной Сильви со скрипом сложилась дверь и в комнату вошла, зевая, субтильная женщина, с дерзким видом, одетая в наполовину расстегнутый легкий облегающий костюм из полисплава черного цвета. Заметив меня, она склонила голову набок и облокотилась на спинку кресла Сильви, изучая меня с беспардонным любопытством. На ее ежике были выбриты иероглифы кандзи.

– Гости?

– Рада слышать, что ты наконец поставила обновления видоискателя.

– Пошла ты, – она лениво щелкнула Сильви по волосам жирно накрашенными ногтями, улыбнувшись, когда пряди с потрескиванием избежали прикосновения. – Кто это? Для отпускных романов поздновато, нет?

– Это Микки. Микки, познакомься с Ядвигой, – субтильная женщина поморщилась при полном имени, изобразила губами только первый слог «Яд». – И Яд. Мы не трахаемся. Он просто пережидает у нас.

Ядвига кивнула и отвернулась, тут же потеряв всякий интерес. На затылке иероглифы кандзи сложились в «Только, блин, не промахнись».

– «Дрожь» еще осталась?

– Кажется, вы с Лазом закинули все вчера ночью.

– Все?

– Господи, Яд. Меня-то не приглашали. Поищи в коробке на окне.

Ядвига пружинистой походкой танцовщицы подошла к окну и опрокинула упомянутую коробку. В ладонь выпала крошечная ампула. Она подняла ее на свет и поболтала, бледно-красная жидкость на дне заколыхалась.

– Ну, – сказала она задумчиво, – на пару раз хватит. Обычно я предлагаю угоститься, но…

– …но собираешься все зажилить себе, – предсказала Сильви. – Старое доброе гостеприимство Ньюпеста. Каждый раз смешно.

– Кто бы говорил, сучка, – ответила Ядвига без обиды в голосе. – Сколько раз, не считая миссий, ты соглашалась подключить нас к своему причесону?

– Это разные ве…

– Нет, это лучше. Знаешь, для Отреченки ты слишком жмотишься со своими мощностями. Киёка говорит…

– Киёка ни фига не…

– Девочки, девочки, – я поднял руки, разорвав трос перепалки, притягивавший Ядвигу с другого конца комнаты обратно к Сильви по паре легких шагов за реплику. – Все в порядке. Я сам не в настроении для рекреационных веществ.

Лицо Яд осветилось.

– Вот видишь, – сказала она Сильви.

– Хотя если Орр смилостивится и поделится эндорфинами, когда поднимется, буду благодарен.

Сильви кивнула, не отворачиваясь от напарницы. Очевидно, она все еще была раздражена – то ли из-за нарушения хозяйского этикета, то ли из-за упоминания ее религиозной истории. Я не понял, почему именно.

– Орр при эндорфинах? – громко переспросила Ядвига.

– Да, – сказала Сильви. – Он внизу. Его кромсают.

Яд хмыкнула.

– Жертва моды, блин. Ничему не научился, – она скользнула рукой в расстегнутый костюм и извлекла глазной шприц. Пальцы, наученные до автоматизма привычкой, прикрутили механизм на горлышко ампулы; затем она закинула голову и с той же рефлекторной ловкостью раздвинула веки глаза и направила пипетку. Натянутая стойка тут же размякла, по телу с головы до пят пробежал характерный трепет наркотика.

«Дрожь» – довольно безобидная игрушка, примерно на шесть десятых аналог бетатанатина, разбавленный парой долей экстракта такэ, после чего каждодневные домашние вещи кажутся завораживающими, как во сне, а совершенно невинные разговорные гамбиты – уморительными до коликов. Прикольно, если это принимают все в комнате, раздражающе – для всех исключенных. В основном он просто замедляет, чего, полагаю, и хотела Яд, как и большинство деКомовцев.

– Ты из Ньюпеста? – поинтересовался я.

– Мм-мм.

– Как там теперь?

– О. Чудесно, – плохо сдерживаемая ухмылка. – Самое красивое болото в южном полушарии. Обязательно для посещения.

Сильви придвинулась.

– А ты оттуда, Микки?

– Да. Очень давно там не был.

Дверь квартиры чирикнула и раздвинулась, чтобы впустить Орра, голого по пояс, правое плечо и шея щедро замазаны оранжевой спайкой для тканей. Он усмехнулся, увидев Ядвигу.

– Уже бодрствуешь, да? – Он вошел и бросил кучу шмоток на кресло рядом с Сильви, которая поморщила нос.

Яд покачала головой и поболтала перед великаном пустой ампулой.

– Сплю. Определенно сплю. В коматозном состоянии.

– Тебе никто не говорил, что у тебя проблемы с зависимостью, Яд?

Субтильная девушка захихикала, так же плохо скрывая это, как и предыдущую ухмылку. Усмешка Орра расширилась. Он изобразил трясучку и дергающееся тупое лицо наркомана. Ядвига покатилась со смеху. Он оказался заразным. Я заметил улыбку на лице Сильви и поймал себя на том, что тоже усмехнулся.

– Ну и где Киёка? – спросил Орр.

Яд кивнула на комнату, из которой вышла.

– Спит.

– Лазло все еще гоняется за той снайпершей с декольте, да?

Сильви подняла голову.

– Чего-чего?

Орр моргнул.

– Ну эта. Тамсин, Тамита, как там ее. Которая из бара на Муко, – он вытянул губы и поджал друг к другу грудные мышцы обеими руками, затем сморщился и остановился – движение отозвалось в прооперированном плече. – Сразу перед тем, как ты свалила в одиночку. Господи, да ты же там была. Я и не думал, что такое тело можно забыть.

– Сильви не оснащена для отслеживания вооружения такого типа, – ухмыльнулась Ядвига. – Нет потребительского интереса. А вот я…

– Ребят, а вы не слышали про цитадель? – небрежно поинтересовался я. Орр хмыкнул.

– Да, застал внизу новости. Похоже, какой-то псих завалил половину старших Бородатых в Текитомуре. Говорят, стеки пропали. Похоже, он их просто вырезал из позвоночников, будто всю жизнь этим занимается.

Я заметил, как глаза Сильви проскользили по комнате к карману моей куртки, потом встретились с моим взглядом.

– Дикость какая, – сказала Ядвига.

– Да, но на фига, – Орр завладел бутылкой на кухонной стойке. – Они все равно не могут переоблачаться. Для них это вопрос веры.

– Гребаные фрики, – Ядвига пожала плечами и потеряла интерес. – Сильви говорит, ты надыбал внизу дорфов.

– Да, это правда, – великан с преувеличенной осторожностью налил себе стакан виски. – Спасибо.

– Ай-й-й, Орр. Ну брось.

* * *

Позже, когда свет выключили и все в квартире расслабились до почти летаргического уровня, Сильви оттолкнула уснувшую Ядвигу с кресла-лежака и наклонилась туда, где сидел я и наслаждался отсутствием боли в боку. Орр давно улизнул в другую комнату.

– Это все ты? – спросила она тихо. – Цитадель?

Я кивнул.

– По какой-то причине?

– Да.

Короткая пауза.

– Итак, – сказала она наконец, – значит, это не такое уж благородное спасение в духе Микки Нозавы, как мне показалось? Ты и без того был на взводе.

Я улыбнулся, слегка заторможенный от эндорфинов.

– Зови это судьбой.

– Ну ладно. Микки Судьба, звучит неплохо, – она по-совиному нахмурилась в глубину стакана, который, как и бутылка, уже какое-то время был пуст. – Надо сказать, нравишься ты мне, Микки. Сама не пойму почему, пальцем бы показать не смогла. Но все-таки. Нравишься.

– И ты мне.

Она покачала пальцем – наверное, тем самым, которым не могла показать на мои достоинства.

– У нас не. Про. Секс. Понимаешь?

– Понимаю. Ты что, не видела, какого размера у меня дырка в ребрах? – я сонно покачал головой. – Конечно, видела. Спектрохимический чип зрения, да?

Она благодушно кивнула.

– Ты правда из семьи Отрекшихся?

Кислая мина.

– Да. «Из» тут ключевое слово.

– Они тобой не очень гордятся? – я показал на ее волосы. – Я думал, это считается большим шагом на пути к Загрузке. Если размышлять логически…

– Ага, логически. Мы говорим о религии. В Отрекшихся не больше смысла, чем в Бородатых, если начистоту.

– Значит, они не дружат с техникой?

– Мнения разделились, – сказала она с наигранной деликатностью. – Радикальные стремящиеся не в восторге: им не нравится все, что крепко привязывает искусственные системы к физическому бытию. Крыло ждущих просто хочет жить в мире со всеми. Говорят, как ты подметил, что любой виртуальный интерфейс – шаг на пути. Они не надеются, что Загрузка случится при их жизни; мы все лишь прислужники процесса.

– И из которых твои родители?

Сильви снова поерзала на кресле-лежаке, нахмурилась и еще раз подвинула Ядвигу.

– Были умеренными ждунами, в этой вере я и росла. Но в последние пару десятков лет, из-за Бородатых и всего антиперерожденческого движения, многие умеренные перекинулись в радикальнейших стремов. Мать, наверное, тоже склонилась к этому. Она всегда была набожной, – Сильви пожала плечами. – На самом деле не представляю. Много лет не бывала дома.

– Вот как, а?

– Да, вот так. А смысл. Все, что им от меня надо, – женить на каком-нибудь приличном местном, – она фыркнула от смеха. – Как будто есть какие-то шансы, пока я с этой штукой.

Я слегка приподнялся, квелый от наркотиков.

– С какой штукой?

– Этой, – она дернула себя за прядь волос. – Этой херней.

Волосы в руке тихо затрещали, пытаясь вырваться, словно тысячи змеек. Под спутанной черно-серебряной массой незаметно двигались толстые кабели, как мышцы под кожей.

Командный инфотех деКома.

Я уже видел парочку таких – прототип на Латимере, где новая марсианская индустрия машинных интерфейсов привела к рывку в научных разработках. Еще парочкой пользовались саперы на Доме Хань. Военные время не теряют, когда речь идет о том, чтобы извратить передовые технологии себе на благо. Логично. Нередко они сами и оплачивают науку.

– Не сказать, что это непривлекательно, – осторожно выразился я.

– Ну конечно, – она расчесала волосы и выловила центральный кабель, пока он не повис с остальными – темная змея в зажатом кулаке. – Просто загляденье, да? Ведь любой мужик в здравом уме только и мечтает, как бы заняться любовью, пока возле его головы по подушке шлепает хрен вдвое длиннее его собственного, ага? Одновременно страх перед членомеркой и гомофобия, два в одном.

Я махнул рукой.

– Ну, женщины…

– Ага. К сожалению, я натуралка.

– А.

– Ага. – Она отпустила кабель и тряхнула головой, чтобы серебристая шевелюра легла как прежде. – «А».

Век назад их было трудней заметить. Военные офицеры-системщики проходили длительную виртуальную тренировку, чтобы применять груду железа, встроенного им в голову, но железо было внутренним. А внешне профи по взаимодействиям с машинами никогда не отличались от любой человеческой оболочки – может, конечно, они были чахлые после долгого времени в поле, но так бывает с любой инфокрысой от переработки. Говорят, с этим учишься жить.

Археологические находки у системы Латимер изменили все. Впервые почти за шестьсот лет раскопок по всем межзвездным задворкам марсиан Гильдия наконец сорвала джекпот. Они нашли корабли. Сотни, а возможно, и тысячи кораблей на безмолвной паутине древних парковочных орбит вокруг маленькой второстепенной звезды под названием Санкция. Судя по данным, это были остатки гигантского морского боя, и у некоторых судов имелись звездные двигатели по меньшей мере быстрее скорости света. Судя по другим данным – особенно уничтожению всего исследовательского поселения Археологической гильдии и его семисот с чем-то жителей, – интеллектуальные системы кораблей были автономны и вполне в рабочем состоянии.

До этого единственными по-настоящему автономными машинами, доставшимися нам от марсиан, были орбитальные стражи Харлана, и к ним никак не подобраться. Все остальное можно было назвать автоматизированным, но умным – с натяжкой. А теперь археологам – специалистам по системам – вдруг пришлось вступить во взаимодействие со сложными командными интеллектами флота, возраст которого оценивался приблизительно в миллион лет.

Требовался какой-то научный прогресс. Явно.

И этот прогресс теперь сидел напротив меня, делил со мной кайф от военного эндорфина и таращился в пустой стакан из-под виски.

– А зачем ты подписалась? – спросил я, чтобы заполнить тишину.

Она пожала плечами.

– А зачем остальные подписываются на эту хрень? Ради денег. Думаешь, что отобьешь ипотеку оболочки в первые же операции, а потом просто будешь грести кредиты лопатой.

– А на самом деле нет?

Кривая улыбка.

– На самом деле да. Но, понимаешь, в комплекте идет новый образ жизни. Ну и, конечно, стоимость обслуживания, апгрейдов, ремонта. Странно, но деньги будто сквозь пальцы утекают. Заработал – тут же прожег. Трудно накопить, чтобы выбраться.

– Инициатива не продлится вечно.

– Нет? Знаешь ли, там еще полконтинента нужно очистить. Кое-где мы едва отошли от Дравы на сотню километров. И даже при этом приходится постоянно убирать там, где ты уже прошел, чтобы миминты не лезли назад. Сейчас говорят минимум о еще десятке лет, прежде чем можно начать перезаселение. И я тебе так скажу, Микки, лично мне кажется, что это оптимистичное крабье говно, чисто для общественного употребления.

– Да брось. Новый Хок не такой уж большой.

– Ну, сразу видно внепланетника, – она высунула язык в жесте, в котором было больше вызова в духе маори, чем ребячества. – Может, по твоим стандартам не очень большой – уверена, там, где ты бывал, все континенты в пятьдесят тысяч километров. А здесь немного по-другому.

Я улыбнулся.

– Я родом отсюда, Сильви.

– Ах, да. Ньюпест. Ты же говорил. Ну и не рассказывай, что Новый Хок – маленький континент. Не считая Кошута, он самый большой.

На самом деле в Миллспортском архипелаге суши было больше и чем в Кошуте, и чем в Новом Хоккайдо, но, как на большинстве островных групп, которые составляют доступную площадь Харлана, почти все занимает неосваиваемая горная территория.

Логично предположить, что на единственной в этой солнечной системе планете с обитаемой биосферой, на девять десятых покрытой водой, люди будут осторожны с недвижимостью. Логично предположить, что они выработают разумный подход к распределению и использованию земли. Логично предположить, что они не развяжут дурацкие войнушки на огромных площадях полезной территории, не применят оружие, которое сделает землю недоступной для заселения в будущие века.

Ну ведь логично, да?

– Я иду спать, – промямлила Сильви. – Завтра тяжелый день.

Я взглянул в окна. Снаружи проклевывался рассвет над лампами Ангьера, которые размазывали его до бледно-серого.

– Сильви, уже «завтра».

– Ага, – она встала и потянулась до хруста. Ядвига на кресле-лежаке что-то невнятно пробормотала и разложила конечности на месте, освободившемся после Сильви. – Ховер не поднимется до обеда, а у нас еще гора тяжелого оборудования для погрузки. Слушай, если надо выспаться – пользуйся комнатой Лаза. Вряд ли он вернется. Слева от туалета.

– Спасибо.

Она блекло улыбнулась.

– Эй, Микки. Это меньшее, что я могу. Спокойной.

– Спокойной.

Я смотрел, как она убрела в свою комнату, проверил чип времени и решил не спать. Еще час – и можно возвращаться к Плексу, не помешав тому танцу Но, который устроили его приятели-якудза. Я задумчиво окинул взглядом кухню и подумал насчет кофе.

И это была моя последняя сознательная мысль.

Гребаные синт-оболочки.

Глава четвертая

Разбудил меня грохот. Кто-то слишком увлеченный веществами забыл, как пользоваться складной дверью, и прибегнул к неандертальским тактикам. Бум, бум, бум. Я продрал слипшиеся глаза и с трудом сел на кресле. Ядвига по-прежнему валялась напротив, судя по виду, все еще в коме. Из уголка ее рта сбегала тонкая нитка слюны и смачивала протертую белахлопковую обивку лежака. Из окна в комнату струился яркий солнечный свет, от которого воздух в кухонном пространстве словно подернулся дымкой. Как минимум позднее утро.

Блин.

Бам, бам.

Я встал, и в боку ржаво вспыхнула боль. Похоже, пока я спал, эффект эндорфинов Орра сошел на нет.

Бам, бам, бам.

– Какого у вас там?.. – крикнул кто-то из комнаты.

От звука голоса на кресле зашевелилась Ядвига. Открыла один глаз, увидела, как над ней стою я, и суетливо вскочила в какую-то боевую защитную стойку, потом слегка расслабилась, вспомнив, кто я.

– Дверь, – сказал я с глупым видом.

– Да-да, – проворчала она. – Слышу. Если это опять мозготрах Лазло забыл код, он напрашивается на пендель в пах.

Долбежка прекратилась – возможно, из-за наших голосов. Теперь она возобновилась. Я почувствовал острый приступ боли в виске.

– Да вы там все оглохли, что ли?! – женский голос, но его я раньше не слышал. Предположительно, Киёка, которая наконец проснулась.

– Сейчас! – проорала Ядвига в ответ, ковыляя по комнате. Ее голос опустился до бормотания. – А кто-нибудь пошел проверить погрузку? Нет, куда там. Да, да. Иду.

Она с силой нажала на панель, и дверь сложилась наверх.

– У тебя что, проблемы с координацией, дятел? – едко осведомилась она у того, кто был снаружи. – Мы тебя и в первые девяносто семь раз отлично слы… Эй!

Короткая схватка, затем Ядвига влетела назад в комнату, еле сохраняя равновесие. За ней вошел человек, который бил, и одним профессиональным взглядом окинул комнату, поприветствовал меня едва заметным кивком и укоризненно покачал пальцем Яд. Уродливая ухмылка модных заостренных зубов, матово-желтые линзы улучшенного зрения в сантиметр высотой и расправившая крылья татуировка на скулах.

Несложно было догадаться, кто войдет следующим.

Через порог переступил Юкио Хираясу. За ним последовал второй головорез, похожий на оттолкнувшего Яд, как клон, только без улыбки.

– Ковач, – Юкио вдруг заметил меня. Его лицо было перекошенной маской еле сдерживаемой злости. – Какого конкретно хера ты тут делаешь?

– Я думал, это моя реплика.

Периферийным зрением я заметил, как легко дрогнуло лицо Ядвиги, словно от внутренней трансляции.

– Тебе же сказали, – сорвался Юкио, – не путаться под ногами, пока мы не будем готовы. Не лезть в неприятности. Это что, так охренительно сложно?

– Это и есть твои могущественные друзья, Микки? – растянутый голос Сильви из двери слева от меня. Она стояла в халате и с любопытством осматривала новоприбывших. Чувство расстояния подсказало, что где-то позади появились Орр и кто-то еще. Я увидел отражение движения в линзах клонов-бойцов Юкио и то, как слегка напряглись под матовым стеклом их лица.

Я кивнул.

– Можно сказать и так.

Глаза Юкио метнулись на женский голос, и он нахмурился. Может, его сбило с толку имя Микки; может, невыгодное соотношение «три к пяти», которого он не ожидал.

– Ты знаешь, кто я, – начал он. – Так что давай не усложня…

– Я не знаю, что ты за хрен с горы, – ровно ответила Сильви. – Но знаю, что ты у нас без приглашения. Так что лучше просто уходи.

На лице якудза вспыхнул шок.

– Вот именно, вали отсюда, – Ядвига резко подняла руки в движении где-то между боевой стойкой и неприличным жестом презрения.

– Яд… – начал я, но атмосфера уже раскалилась.

Яд замахнулась, выставив подбородок, явно собираясь в отместку вытолкать головореза якудзы в дверь. Боец с прежней улыбкой поднял руки. Яд одурачила его, очень быстро увильнула и повалила приемом дзюдо. Кто-то позади меня вскрикнул. Затем Юкио неторопливо извлек маленький черный бластер на заряженных частицах и застрелил Яд.

Она упала, на миг освещенная бледной вспышкой выстрела. По комнате прокатился запах жареного мяса. Все остановилось.

Наверное, я двинулся вперед, потому что второй як встал передо мной, на лице шок, в обеих руках гладкоствольные пистолеты «Сегед». Я замер, предостерегающе поднял перед собой пустые руки. На полу другой бандит пытался встать и споткнулся об останки Яд.

– Вот, – Юкио оглядел комнату, помахивая бластером в основном в сторону Сильви. – И хватит на этом. Не знаю, что у вас тут творится, но…

Сильви выплюнула всего одно слово.

– Орр.

В замкнутом пространстве снова раздался гром. На этот раз ослепительный. Мне показалось, мимо меня пронеслись распадающиеся сгустки белого огня, врезались в Юкио и бойца передо мной, в человека, который все еще поднимался с пола. Боец раскинул руки, словно пытаясь поймать разряд, угодивший ему в грудь. Широко распахнул рот. Непроницаемые линзы переливчато полыхнули из-за отраженной вспышки.

Пламя затухло, разваливаясь на пятна фиолетового цвета, впитывающиеся в мои глаза. Я проморгался, ухватывая детали.

От бойца осталось две половины на полу, по-прежнему с «Сегедами» в каждом кулаке, от которых к моему лицу поднимался дымок. Излишки разряда приварили руки к оружию.

Тот, что поднимался, так и не преуспел. Он снова лежал рядом с Яд – вернее, его нижняя часть.

В Юкио была дыра, которая лишила его практически всех внутренних органов. Обугленные ребра торчали в верхней половине идеально овальной раны, через которую был виден плиточный пол, на котором он лежал, словно при дешевом спецэффекте в эксперии.

Комнату заполнила резкая вонь опустошенного кишечника.

– Ну. Кажись, сработало.

Мимо меня прошел Орр, разглядывая, очевидно, своих рук дело. Он все еще был раздет по пояс, и я увидел вертикальную линию прорвавшихся отверстий-раструбов для отдачи с одной стороны спины. Они были похожи на гигантские жабры, все еще трепещущие по краям от остывающего жара. Он подошел к Ядвиге и присел.

– Луч узкий, – поставил он диагноз. – Выжег сердце и пол правого легкого. Тут ничего не поделаешь.

– Кто-нибудь, закройте дверь, – попросила Сильви.

* * *

Военный совет оказался довольно стремительным. У команды деКома за спиной уже была пара лет операций в тесной связи, и они переговаривались рубленым языком, основанным как на сокращениях, так и на внутренних трансляциях и резких жестах. Даже благодаря усиленной до упора интуиции чрезвычайных посланников я едва за ними успевал.

– Сообщим? – хотела знать Киёка – худощавая женщина, похоже, в выращенной на заказ оболочке маори. Она поглядывала на Ядвигу на полу и кусала губы.

– Кому? – возразил Орр быстрым жестом большим пальцем и мизинцем. Второй рукой провел по тату на лице.

– О. А он?

Сильви что-то изобразила на лице, низко махнула рукой. Я не понял, но догадался и встрял.

– Они пришли за мной.

– Быть того не может, – Орр смотрел на меня с чувством, задевающим открытую враждебность. Отверстия в его спине и груди заросли, но, взглянув на массивное мускулистое тело, легко было представить, как они разрываются от выстрела снова. – Хорошие у тебя друзья.

– Не думаю, что они перешли бы к агрессии, если бы Яд не бросилась. Это недоразумение.

– Недора… охерел, – глаза Орра расширились. – Яд мертва, гондон.

– Не настоящей смертью, – упорно возражал я. – Можно ее вскрыть, извлечь стек и…

– Вскрыть? – слово прозвучало смертельно мягко. Он сделал шаг, надвинулся. – Предлагаешь мне резать подругу?

Проигрывая в памяти местоположение оружейных труб, я предположил, что большая часть правого бока была протезом с пятью стволами, которые запитывал агрегат где-то в нижней части грудной клетки. Учитывая недавние достижения в нанотехе, на ограниченном расстоянии большие сгустки энергии можно послать почти куда угодно. А нанорулевые осколки просто катились на разряде, как серферы, всасывая его силу и волоча за собой сдерживающее поле туда, куда их направили данные запуска.

Я отметил про себя уйти влево в случае драки.

– Прости. Другого решения я не вижу.

– Ты…

– Орр. – Сильви рубанула в воздухе вбок. – Срач – место, время, – она покачала головой. Очередной знак – пальцы раздвигают большой и указательные пальцы другой руки. По ее лицу мне показалось, что одновременно она прогоняет информацию по командной сети. – Схрон, тот же. Три дня. Кукла. Сейчас – сжечь.

Киёка кивнула.

– Норм, Орр. Лаз? Ой.

– Ладно, можно, – Орр не подключился до конца. Он все еще был зол, говорил медленно. – Да, в смысле – хорошо.

– Экип? – снова Киёка с каким-то сложным загибом пальцев на одной руке и наклоном головы. – На фиг?

– Нет, успеваем, – Сильви подняла перед собой ладонь. – Орр и Микки. Спок. Ты налегке. Это, это, мож, это. Все.

– Есть, – Киёка говорила и проверяла ретинальный дисплей, подняв глаза вверх и влево, проглядеть сброшенную Сильви информацию. – Лаз?

– Рано. Я скажу. Вперед.

Женщина в оболочке маори исчезла у себя в комнате и показалась через секунду, натягивая объемную серую куртку. Она вышла в главную дверь. Позволила себе последний взгляд через плечо на труп Ядвиги, затем скрылась.

– Орр. Режем. – Большой палец на меня. – «Гевара».

Великан одарил меня последним обжигающим взглядом и ушел к ящику в углу комнаты, откуда достал тяжелый вибронож. Вернулся и встал передо мной с оружием – специально на долю секунды дольше необходимого, чтобы я напрягся. Только очевидное обстоятельство – что Орру не нужен нож, чтобы меня раздавить, – удержало меня от броска. Моя физическая реакция наверняка оказалась заметной, потому что великан презрительно хмыкнул. Затем крутанул нож в руке и протянул мне рукояткой.

Я взял.

– Хочешь, чтобы я?

Сильви подошла к трупу Ядвиги и оценивала ущерб.

– Вырежи стеки у двух своих друзей, да. Думаю, ты умеешь. Яд можешь оставить.

Я моргнул.

– Вы ее бросите?

Орр снова фыркнул. Женщина взглянула на него и описала рукой спираль. Он подавил вздох и ушел в свою комнату.

– О Яд позабочусь я сама, – ее лицо затуманила отрешенность, она работала на уровнях, которые я не чувствовал. – Просто режь. А пока ты занят, не хочешь рассказать, кого мы поубивали?

– Конечно, – я подошел к телу Юкио и перевернул на остатки груди. – Это Юкио Хираясу – местный як, но, видимо, сын кого-то важного.

Нож в руке с жужжанием ожил, вибрация неприятно отдалась даже в ране на боку. Я стряхнул зудящую дрожь, прижал затылок Юкио рукой, чтобы не дергался, и врезался в хребет. Смешавшиеся запахи обугленного мяса и говна не помогали.

– А второй? – спросила она.

– Расходная шестерка. Впервые его вижу.

– Стоит брать с нами?

Я пожал плечами.

– Это лучше, чем просто оставить. Можно выкинуть по дороге на Новый Хок. А этого я бы на твоем месте приберег для выкупа.

Она кивнула.

– Так и думала.

Нож прогрыз последние миллиметры позвоночного столба и легко вошел в горло. Я выключил, сменил хват и начал резать заново, парой позвонков ниже.

– Это якудза-тяжеловесы, Сильви, – я похолодел, вспоминая телефонный разговор с Танаседой. Семпай заключил сделку исключительно при условии благополучия Юкио. И он доходчиво объяснил, что произойдет в обратном случае. – Со связями в Миллспорте, может, и с Первой Семьей. Они придут за вами во всеоружии.

Ее глаза оставались нечитаемыми.

– За тобой тоже придут.

– Об этом позабочусь я сам.

– Очень щедро. Но… – она осеклась, когда Орр вернулся из комнаты одетый и направился с коротким кивком на выход, – … думаю, у нас все под контролем. Ки стирает наши электронные следы. Орр спалит все комнаты за полчаса. Им ничего не останется, кроме…

– Сильви, мы говорим о якудза.

– …кроме свидетелей, периферийной видеоинфы, и плюс уже через два часа мы будем на пути в Драву. А туда за нами никто не пойдет, – в ее голосе послышалась внезапная гордость. – Ни якудза, ни Первые Семьи, ни даже сраные чрезвычайные посланники. Перед миминтами ссутся все.

Как всегда бывает с похвальбой, она оказалась неуместна. Например, полгода назад я слышал от друга, что командование Корпуса участвовало в тендере на контракт на Новом Хоккайдо – просто у них оказались слишком нескромные запросы для возрожденной веры правительства Мексека в силу освобожденного рынка. Ухмылка на худом лице Тодора Мураками, когда мы делили трубку на пароме из Акана в Новую Канагаву. Благоухающий дым на зимнем воздухе Предела, мягкое урчание водоворота на заднем фоне. Мураками отпустил остриженные в Корпусе волосы, и ветер с воды играл ими. Он не должен был там находиться и беседовать со мной, но посланникам трудно запрещать. Они знают, чего стоят.

– Эй, на хрен Лео Мексека. Мы назвали ему цену. Он не потянул, так чья это проблема? Нам что, делать скидки и подвергать угрозе жизни солдат, чтобы он вернул Первым Семьям какие-нибудь налоги? Да ну хрен. Мы же не местные.

– Ты местный, Тод, – не удержался я. – Родился и вырос в Миллспорте.

– Ты отлично меня понял.

Я отлично его понял. Местное правительство не смеет давить на Корпус чрезвычайных посланников. Корпус идет туда, куда посылает Протекторат, и большинство местных правительств молятся всем тем богам, которых к себе допускают, чтобы не было необходимости отправлять подобный народ к ним. Последствия вмешательства посланников могут быть весьма неприятными для всех вовлеченных.

– С этими тендерами вообще какая-то задница. – Тодор выпустил дым над перилами. – Никто нас не может себе позволить, никто нам не доверяет. Я не врубаюсь, на хрена вообще участвовать, а ты?

– Я думал, чтобы компенсировать неоперационные расходы, пока вы, ребята, сидите на жопе ровно.

– Ну да. Когда это мы сидим?

– В смысле? Я слышал, сейчас везде все спокойно. Со времен Дома Хань, в смысле. Что, расскажешь какие-нибудь байки про тайные мятежи?

– Эй, сам. – Он передал мне трубку. – Ты больше не с нами. Забыл?

Я не забыл.

Инненин!

Он взорвался на краю памяти, как бомба «Мародер» вдали, но не так далеко, чтобы быть в безопасности. Красный лазерный огонь и крики умирающих, разум которых поедает заживо вирус Роулинга.

Я поежился и затянулся трубкой. С чувствительностью посланника Тодор это заметил и сменил тему.

– Ну а у тебя что за дела вдруг? Я думал, ты теперь зависаешь с Радулом Шегешваром. Ностальгия по родине и дешевая организованная преступность.

– Ага. – Я мрачно на него взглянул. – И где это ты такого наслушался?

Пожал плечами.

– Просто. Сам знаешь, как слухи ходят. Так зачем тебе опять на север?

Вибронож снова прошил кожу и мускулы. Я выключил и поддел им отделенный участок позвоночника из шеи Юкио Хираясу.

Элита якудза, мертвый и без памяти. Автор – Такеси Ковач, ведь что бы я теперь ни сделал, этикетку прочтут именно так. Танаседа захочет крови. Хираясу-старший, видимо, тоже. Может, он и спишет сына как никчемного ушлепка, но я отчего-то сомневаюсь. А даже если и так, все правила и обязанности, которыми себя облекали якудза Харлана, вынудят его отомстить. С организованной преступностью всегда так. Мафия гайдуков Радула Шегешвара из Ньюпеста и яки, на севере и на юге – те же яйца, только в профиль. Повернутые на вендетте психи.

Война с якудза.

Так зачем тебе опять на север? Я взглянул на вырезанную кость и кровь на руках. Не этого я хотел, когда сел в ховерлодер до Текитомуры три дня назад.

– Микки? – какой-то миг имя мне ничего не говорило. – Эй, Мик, ты в порядке?

Я поднял взгляд. Она смотрела на меня с подозрением и беспокойством. Я с трудом кивнул.

– Да. Нормально.

– Ну тогда можешь поторопиться? Скоро вернется Орр и захочет начать.

– Ладно, – я перешел ко второму трупу. Нож с жужжанием вернулся к жизни. – Мне все еще интересно, что ты думаешь делать с Ядвигой.

– Увидишь.

– Фокусы, что ли?

Она промолчала, подошла к окну и уставилась на свет и гвалт нового дня. Когда я приступил к надрезу второго позвоночника, она оглянулась на комнату.

– Может, поедешь с нами, Микки?

Рука соскользнула, и нож погрузился по рукоятку.

– Чего?

– Поехали с нами.

– В Драву?

– Ой, только не рассказывай, что в стычке с якудза твои шансы выше здесь, в Текитомуре.

Я высвободил лезвие и закончил надрез.

– Мне нужно новое тело, Сильви. Мое не переживет встречу с миминтами.

– А если я все улажу?

– Сильви, – я с усилием выковырял фрагмент кости. – Где ты мне, блин, откопаешь новую тушку на Новом Хоккайдо? Там и так человеческая жизнь еле теплится. Где ты найдешь оборудование?

Она замялась. Я бросил свое дело – интуиция чрезвычайного посланника очнулась и подсказала, что это неспроста.

– В последний выход, – медленно сказала она, – мы наткнулись на правительственный командный бункер на холмах к востоку от Шопрона. Времени на умные замки нам не хватило, мы и так зашли на север слишком далеко, а с миминтами там плохо, но я залезла достаточно глубоко, чтобы поглядеть оснащение базы. Там полноценная медицинская лаборатория, целая капсула для переоблачения и криобанки клонов. Штук двадцать оболочек, судя по сигнатуре – боевой биотех.

– Ну, это логично. Туда и повезете Ядвигу?

Она кивнула.

Я вдумчиво взглянул на осколок кости в руке, рваные края раны, из которой его достал. Задумался, что со мной сделают якудза, если поймают в этой оболочке.

– И на сколько вы едете?

Она пожала плечами.

– Насколько придется. Провизии на три месяца, но в последний раз мы выполнили квоту за полсрока. Ты можешь вернуться раньше, если хочешь. Из Дравы постоянно ходят ховеры.

– А ты уверена, что машинерия в бункере еще работает?

Она улыбнулась и покачала головой.

– Что?

– Это Новый Хок, Микки. Там работает все. В этом-то и проблема с этой дырой.

Глава пятая

Ховерлодер «Пушки для Гевары» оказался именно тем, что кажется по названию, – акула, а не судно, низкое, тяжело армированное, с торчащим вдоль хребта оружием, словно шипастыми плавниками. Заметное отличие от коммерческих ховеров, курсирующих по маршрутам между Миллспортом и Шафрановым архипелагом, – у него не было ни внешних палуб, ни башен. Мостик – тупорылый пузырь на переднем фасаде тускло-серой надстройки, а бока изгибались плавно и без лишних линий. Два погрузочных люка с каждой стороны носа, оба открытые, казались созданными для того, чтобы разряжать пачки ракет.

– Уверена, что сработает? – спросил я Сильви, когда мы подошли к подножию пирса.

– Расслабься, – прорычал позади меня Орр. – Это тебе не «Шафрановые линии».

Он был прав. Для предприятия, которое, по уверениям правительства, подчиняется строгим инструкциям по безопасности, отправление деКома поразило меня исключительной разболтанностью. Сбоку от каждого люка стюард в грязной синей униформе принимал печатные документы и проверял коды ридером, который показался бы уместным и в киноэксперии про годы Освоения. По пирсу туда-сюда змеились очереди из потрепанного состава отбывающих по колено в багаже. На холодном прозрачном воздухе туда-сюда ходили бутылки и трубки. Всюду царили натянутое веселье и притворные перепалки, одинаковые шутки про допотопные ридеры. Стюарды всем улыбались в ответ с усталым видом.

– Ну и где носит Лаза? – хотела знать Киёка.

Сильви пожала плечами.

– Будет. Он всегда приходит.

Мы встали в конец ближайшей очереди. Группка деКомовцев перед нами быстро оглянулась, задержав взгляды на волосах Сильви, затем вернулась к болтовне. Среди этого народа она не выделялась. У высокой черной оболочки в паре групп дальше была грива из дредов похожих масштабов, встречались тут и там и другие, менее внушительные.

Рядом со мной молча стояла Ядвига.

– У Лаза это патологическое, – сказала мне Киёка, стараясь смотреть куда угодно, только не на Яд. – Всегда где-то тормозит.

– В нем это прошито, – рассеянно сказала Сильви. – Нельзя стать профессиональным водомеркой без привычки балансировать на грани.

– Эй, я сама водомерка, и всегда прихожу вовремя.

– Ты не ведущая водомерка, – сказал Орр.

– Ах вот как. Слушайте, мы все просто… – она бросила взгляд на Ядвигу и прикусила губу. – Ведущий – просто игровая позиция. У Лаза такая же прошивка, как у меня или…

Глядя на Яд, ни за что не скажешь, что она мертва. В квартире мы ее почистили – лучевое оружие прижигает, так что крови обычно остается немного, – приодели в узкий боевой жилет морпехов и куртку, которые спрятали раны, закрыли шокированные раскрытые глаза черными УЗ-линзами. Затем Сильви через командную сеть завела ее опорно-двигательный аппарат. Наверное, потребовалась немалая концентрация, но это ничто в сравнении с тем, что она выдерживает онлайн, когда возглавляет команду против миминтов в Новом Хоке. Яд шла за ее левым плечом, а мы прикрывали их с тыла и флангов. Простые команды лицевым мускулам захлопнули рот мертвой деКомовки, а серая бледность – что ж, в линзах улучшенного зрения и с серой наплечной сумкой на запечатке Яд выглядела не хуже, чем выглядела бы при отходняке с «дрожи» и передозе эндорфинов. Я сомневался, что мы все выглядели аппетитно.

– Документы, пожалуйста.

Сильви протянула пачку бумаг, и стюард принялся сканировать ее ридером по странице за раз. Одновременно Сильви, должно быть, послала по сети разряд в мускулы шеи Ядвиги, потому что покойница наклонила голову – слегка неповоротливо, – словно чтобы окинуть взглядом бронированный бок ховера. Неплохой штришок, очень естественно.

– Сильви Осима. Команда из пятерых, – сказал стюард, поднимая голову и пересчитывая. – Железо уже погружено.

– Так точно.

– Каюты, – он прищурился на экран ридера, – назначены. С П-19 по 22, нижняя палуба.

Рядом с вершиной пирса поднялся шум. Все, кроме Ядвиги, оглянулись. Я заметил охровые рясы и бороды, злую жестикуляцию, приподнятые голоса.

– Что происходит? – спросила обыденным тоном Сильви.

– А, Бородатые, – стюард снова сложил просканированную пачку. – Шатаются по берегу все утро. Похоже, прошлым вечером сцепились с парой деКомовцев к востоку отсюда. Сами знаете, они это плохо переваривают.

– Ага. Гребаные динозавры, – Сильви взяла документы и сунула за пазуху. – У них есть описания или им подойдут любые два деКомовца?

Стюард усмехнулся.

– Говорят, видосов нет. В заведении вся энергия шла на голопорнуху. Но есть показания свидетелей. Женщина. И мужчина. А, у женщины еще были волосы.

– Господи, да это же вылитая я, – рассмеялась Сильви.

Орр странно на нее взглянул. Гомон сзади нас стал громче. Стюард пожал плечами.

– Да, кто угодно из пары десятков командных голов, которых я пропустил за утро. Эй, мне больше интересно, что куча священников делала там, где крутят голопорнуху?

– Дрочили? – предположил Орр.

– Религия, – произнесла Сильви с внезапным щелчком в горле, будто ее сейчас стошнит. Сбоку от меня Ядвига пошатнулась и обернулась резче, чем обычно оборачиваются люди. – Никому не приходило в голову, что…

Она охнула – звук шел из самого живота. Я бросил взгляд на Орра и Киёку, увидел, как напряглись их лица. Стюард поднял взгляд, с любопытством, но без волнения.

– …что всякая человеческая жертва – дешевая уловка, что…

Снова полузадушенный звук. Как будто слова выворачивали из слежавшегося ила. Ядвига зашаталась сильнее. Теперь выражение лица стюарда стало меняться, он почувствовал неладное. Даже деКомовцы в очереди позади нас переводили взгляды со свары на пирсе на бледную женщину и ее отрывистую речь.

– …что вся человеческая история – просто сраное оправдание неспособности доставить женщине нормальный оргазм.

Я с силой наступил ей на ногу.

– Ну ладно уж.

Стюард нервно хохотнул. Куэллистские сантименты, даже ранние поэтические, в культурном каноне Харлана до сих пор шли с маркировкой «Обращаться осторожно». Велика опасность, что любое их поощрение выльется в ее поздние политические теории и, конечно, практику. Можно сколько угодно называть ховерлодеры в честь революционных героев, но их идеи лучше скрыть во мраке истории, чтобы никто не помнил, за что люди сражались.

– Я… – сказала Сильви озадаченно. Орр пододвинулся и поддержал ее.

– Давай потом поспорим, Сильви. Сейчас лучше загрузимся. Слушай, – он ткнул ее локтем, – Яд на ногах не стоит, да и мне не лучше. Можно уже…

До нее дошло. Она выпрямилась и кивнула.

– Да, потом, – сказала она. Труп Ядвиги перестал качаться, даже реалистично поднял тыльную сторону ладони ко лбу.

– Похмелье, – сказал я и подмигнул стюарду. Его нервозность изгладилась и он ухмыльнулся.

– Плавали, знаем.

Издевательский смех с пирса. Я слышал слово «мерзость», потом треск электрического разряда. Видимо, силовой кастет.

– Похоже, они поймали больше, чем могут подсечь, – сказал стюард, вглядываясь за наши спины. – Стоило приходить во всеоружии, если хотели качать права в доке, полном деКомовцев. Ладно, с вами все. Следующий.

Мы вошли в люк без дальнейших помех и зашагали по гулким металлическим коридорам в поиске своих кают. Яд сзади меня сохраняла механическую походку. Остальная команда вела себя как ни в чем не бывало.

* * *

– Ну и что это была за херня?

Наконец где-то полчаса спустя я смог задать вопрос. Команда Сильви стояла в ее каюте с неловким видом. Орру пришлось сутулиться под двутаврами на потолке. Киёка уставилась в единственный крошечный односторонний иллюминатор, найдя что-то чрезвычайно интересное на воде. Ядвига лежала ничком на койке. Все еще ни следа Лазло.

– Глюк, – сказала Сильви.

– Глюк, – кивнул я. – И часто тебя глючит?

– Нет. Нечасто.

– Но уже бывало.

Орр нырнул под балкой, чтобы нависнуть надо мной.

– Может, отвянешь, Микки? Тебя никто не заставлял идти с нами. Что-то не нравится – ты волен валить в любой момент, правда же?

– Мне просто интересно, что делать, если Сильви вдруг улетит в облака и начнет цитировать куэллизмы посреди схватки с миминтами, вот и все.

– О миминтах мы позаботимся, – без интонации проговорила Киёка.

– Ага, Микки, – Орр ощерился. – Мы этим на жизнь зарабатываем. А ты откинься и наслаждайся экскурсией.

– Я только хотел…

– Заткни хлебало, если…

– В общем, смотрите, – сказала она очень тихо, но и Орр, и Киёка оглянулись на звук ее голоса. – Вам надо оставить нас с Микки наедине, чтобы мы могли все обсудить.

– Ай, Сильви, да он же просто…

– У него есть право знать, Орр. Не освободите комнату?

Она проводила их взглядом, подождала, пока дверь сложится, затем прошла мимо меня обратно на свой стул.

– Спасибо, – сказал я.

– Смотри, – я не сразу понял, что в этот раз она говорила буквально. Она запустила руку в волосы и подняла центральный кабель. – Ты знаешь, как это работает. В этой штуке вычислительная мощность больше, чем в большинстве баз данных города. В теории.

Она отпустила кабель и прикрыла волосами. На губах промелькнула маленькая улыбка.

– Там можно словить вирусный удар, способный выскрести человеческий мозг, как яйцо из скорлупы. Или просто интерактивные коды миминтов с функцией самовоспроизведения, автоматические хакерские системы вторжения, личности-конструкты, мусор от трансляций – что угодно. Я должна все это сдерживать, просеивать, использовать и не давать утечь в нашу сеть. Этим я занимаюсь. Снова и снова. И какую прочистку потом не купишь, что-то все равно остается. Неубиваемые остатки кода, осадок, – она передернулась. – Призраки. Там, за моими экранами, есть такое, о чем даже думать не хочется.

– Похоже, самое время для нового железа.

– Ага, – она кисло улыбнулась. – Вот только лишних денег нет. Понимаешь?

Я понимал.

– Последнее поколение техники. Сплошная подстава, а?

– Вот да. Последнее поколение – и цены под потолок. У самих субсидии Гильдии, оборонное финансирование Протектората, а они дерут полную цену научных разработок Санкции с таких людей, как мы.

Я пожал плечами.

– Цена прогресса.

– Да, видела рекламу. Уроды. Слушай, то, что там случилось, – просто песчинка в шестеренках, ничего страшного. Может, связано с перепрошивкой Яд. Обычно я этим не занимаюсь, это незадействованные мощности. И обычно именно туда системы управления данными и сбрасывают всякий мусор. Запуск ЦНС Яд, видимо, его сдвинул.

– А ты помнишь, что говорила?

– Не очень, – она потерла лицо, прижала пальцы к закрытому глазу. – Что-то про религию? Про Бородатых?

– Ну да. С этого ты начала, а потом принялась перефразировать раннюю Куэллкрист Фальконер. Ты не куэллистка, случаем?

– С хера ли.

– Я так и думал.

Она задумалась на минуту. Под ногами нежно задрожали двигатели «Пушек для Гевары». Отправление в Драву с минуты на минуту.

– Может, я что-то подцепила с пропагандного дрона. Их на востоке до сих пор много – за их декомиссию слишком мало платят, вот и не трогают, пока они не забьют местную связь.

– И среди них есть куэллисты?

– О да. По меньшей мере четыре или пять фракций из тех, что расхерачили Новый Хок, основывались на куэллизме. Блин, я слышала, она и сама там воевала, когда началось Отчуждение.

– Говорят, да.

Дверь прозвенела. Сильви кивнула мне, и я пошел открывать. В слегка вибрирующем коридоре стоял коренастый жилистый человек с длинными черными волосами в хвосте. Он обильно потел.

– Лазло, – угадал я.

– Да. А ты что за хер?

– Долгая история. Хочешь поговорить с Сильви?

– Да, было бы неплохо, – с ноткой иронии. Я отступил и пропустил его. Сильви устало смерила его взглядом.

– Залез в пусковой отсек спасательного плота, – объявил Лазло. – Парочка разрядов для байпаса и семь метров ползком по полированному стальному дымоходу. Как нехрен делать.

Сильви вздохнула.

– Это не достижение, Лазло, и не гениальный ход, и однажды ты так и опоздаешь на отбытие. И кто тогда будет ведущим?

– Ну, как посмотрю, вы уже ищете мне замену, – косой взгляд в мою сторону. – Это кто такой?

– Микки, Лазло, – ленивый жест от меня к нему. – Лазло, знакомься с Микки Судьбой. Временный попутчик.

– Провели его на борт по моим кодам?

Сильви пожала плечами

– Ты ими все равно не пользуешься.

Лазло заметил на кровати Ядвигу, и на его костлявом лице загорелась ухмылка. Он прошел по каюте и шлепнул ее по ягодице. Когда она не отреагировала, он нахмурился. Я закрыл дверь.

– Господи, чем она вчера накидалась?

– Она мертва, Лаз.

– Мертва?

– Пока что да, – Сильви взглянула на меня. – Ты вчера очень много пропустил.

Глаза Лазло проследовали по линии взгляда Сильви через каюту.

– И это как-то связано с нашим высоким таинственным синтетическим незнакомцем, да?

– Да, – ответил я. – Как я уже сказал, долгая история.

Лазло подошел к нише с раковиной и налил воды в пригоршню. Опустил лицо в воду и фыркнул. Оставшейся водой пригладил волосы, выпрямился и вперился в меня в зеркале. Резко повернулся к Сильви.

– Ладно, шкипер. Я слушаю.

Глава шестая

Путь до Дравы занял день и ночь.

Где-то на полпути над морем Андраши «Пушки для Гевары» сбросили скорость, раскинули сенсорную сеть так широко, как только могли, и приготовили оружейные системы. По официальным заявлениям правительства Мексека, все миминты были созданы для наземной войны и потому не могли выбраться с Нового Хока. В своем информационном поле команды деКома сообщали о таких машинах, записей о которых не было в архиве Мирового машинного интеллекта, из чего следовало, что как минимум какое-то вооружение, рыскающее по континенту, нашло способ эволюционировать за пределы изначальных параметров. Ходили слухи, что это разбушевался экспериментальный нанотех. По официальным заявлениям, системы нанотеха во время Отчуждения были слишком грубыми и недостаточно изученными, чтобы применяться в качестве оружия. Слухи отметались как антиправительственная пропаганда, официальные заявления высмеивались в любом разумном обществе. Без спутникового покрытия или поддержки с воздуха невозможно было доказать ни то, ни другое. Процветали мифы и дезинформация.

Добро пожаловать на Харлан.

– Трудно поверить, – пробормотал Лазло, когда мы шли последние километры по устью и через брошенные доки Дравы. – Четыре века на гребаной планете – а до сих пор не можем подняться в воздух.

Каким-то образом он уболтал пропустить его на одну из открытых наблюдательных галерей, которые ховерлодер поднял на бронированной спине, как только мы вошли в сканируемую зону базы в Драве. Каким-то еще невообразимым образом он уломал нас подняться с ним, и теперь мы стояли, дрожа в зябкой сырости раннего утра, пока по бокам скользили безмолвные набережные Дравы. Небо над головой во всех направлениях было малообещающего серого цвета.

Орр поднял воротник на куртке.

– Как только придумаешь, как декомиссовать орбитальник, Лаз, скажи нам.

– Ага, поддерживаю, – сказала Киёка. – Сбей спутник – и Мици Харлан будет отсасывать тебе по утрам до конца жизни.

Обычные разговоры среди деКомовцев – аналог баек про пятидесятиметровых боттлбэков, которые рыбаки травили в миллспортских барах. Что бы ты ни приволок из Нового Хока – все это было человеческих масштабов. Какими бы злобными ни были миминты, в конечном счете мы построили их сами, и им не больше трехсот лет. Их не сравнить с древним железом, которое марсиане оставили на орбите Харлана приблизительно пятьсот тысяч лет назад. Железо, которое лишь по ему известным причинам срезало с неба все летательные аппараты молнией ангельского огня.

Лазло подул на руки.

– Если бы они захотели, могли бы уже сами их сбить.

– О, опять понесло, – Киёка закатила глаза.

– Про орбитальники много говна крабьего несут, – гнул свое Лазло. – Например, что они сбивают что угодно больше и быстрее вертолета, но четыреста лет назад колонисты все-таки умудрились посадить баржи. Или, например…

Орр фыркнул. Я увидел, как Сильви закрыла глаза.

– …что у правительства есть огромные гиперджеты под полюсом, и их в полете ничто не трогает. Или те случаи, когда орбитальники атаковали что-нибудь на земле, только про это говорить не любят. А это все время происходит. Вы-то наверняка не слышали про драгу, которую вчера нашли развороченной у мыса Саньсинь…

– Я слышала, – раздраженно перебила Сильви. – В очереди, пока мы вчера утром ждали, когда ты появишься. Сообщают, что она села у мыса на мель. Ты видишь заговор в обыкновенном непрофессионализме.

– Шкипер, естественно, они так сказали. Что бы они еще тебе сказали?

– Да, твою мать.

– Лаз, старина, – Орр уронил тяжелую руку на плечи ведущего водомерки. – Будь это ангельской огонь, там бы ничего не нашли. Ты и сам это знаешь. И отлично знаешь, что вокруг экватора в покрытии орбитальников огроменная дыра, через которую при правильных расчетах можно посадить целый флот барж колонистов. А теперь забей на свою теорию заговоров и насладись пейзажем, на который ты нас приволок смотреть.

А вид был впечатляющий. Драва в свои лучшие дни была морским портом и окном для торговли во внутреннюю территорию Нового Хоккайдо. К пирсам шли суда со всех основных городов планеты, а город за доками расползся на десятки километров до самого подножия, предоставив жилище почти пяти миллионам человек. На пике коммерческого могущества Драва состязалась в богатстве и культуре с Миллспортом, а морской гарнизон был одним из сильнейших в северном полушарии.

Теперь же мы плыли мимо рядов разбомбленных складов времен Освоения, кранов, разбросанных по докам, словно детские игрушки, и торговых судов, затопленных на приколе. По воде плыли яркие химические разводы, а единственными живыми существами в округе были жалкие стайки рипвингов, хлопающих крыльями над покосившейся гофрированной крышей склада. Когда мы проходили мимо, один выгнул шею и издал скрипучий боевой клич, но все видели, что он не вкладывал в это душу.

– Приглядывай за ними, – сказала Киёка неприязненно. – Только кажется, что херня, но они умные. Уже расчистили почти весь пляж от чаек и бакланов, и известно, что они нападали и на людей.

Я пожал плечами.

– Ну, это их планета.

Показались укрепления плацдарма деКомовцев. Сотни метров ползучей и живой колючей проволоки по периметру патрулирования, ощетинившиеся ряды припавших к земле блоков-пауков и роботы-стражи, угрюмо взирающие на местных с крыш. В воде над поверхностью торчали башни автоматических мини-субмарин, обходящих устье по изгибу берега. Время от времени встречались наблюдательные воздушные змеи, привязанные к башням кранов и коммуникационной мачте в сердце плацдарма.

«Пушки для Гевары» вырубили подачу энергии и дрейфовали боком между двумя подлодками. В доке несколько человек бросили свои дела, через сокращающееся расстояние до новоприбывших доплыли голоса. Бо́льшую часть работы беззвучно выполняли машины. Охрана плацдарма допросила навигационный ИскИн ховерлодера и дала разрешение. Система автошвартовки пообщалась с пазами дока, определила траекторию и отстрелялась. Тросы натянулись и подтащили судно. Разумный трап пробудился, растянулся и присосался к погрузочным воротам на берегу. Антиграв с дрожью опустился на уровень швартовки. Двери отомкнулись.

– Нам пора, – сказал Лазло и исчез в люке, словно крыса. Орр изобразил вслед неприличный жест.

– На черта ты нас вообще сюда притащил, если самому не терпится сдристнуть?

Назад всплыл неразборчивый ответ. По коридору застучали ноги.

– А, пусть идет, – сказала Киёка. – Все равно никто не уедет, пока мы не поговорим с Курумаей. Еще торчать в очереди у баббла.

Орр посмотрел на Сильви.

– Что будем делать с Яд?

– Оставим здесь, – командная голова смотрела на уродливое серое поселение из баббл-ткани с любопытным воодушевлением на лице. Трудно было поверить, что причиной был открывшийся вид – может, слушала переговоры систем, открыв все чувства и потерявшись в волнах трафика. Она резко отключилась и повернулась к команде. – Каюты наши до полудня. Нет смысла выводить ее, пока мы не знаем, что нас ждет.

– А железо?

Сильви пожала плечами.

– То же самое. Не хочу целый день таскать за собой тележки по Драве, пока ждем очереди от Курумаи.

– Как думаешь, он разгонит нас в расписании снова?

– После прошлого раза? Почему-то сомневаюсь.

На нижних палубах узкие коридоры были забиты мельтешащими деКомовцами с заброшенной на плечи или поднятой на головы экипировкой. Каюты стояли распахнутыми, их обитатели разбирали багаж, перед тем как нырнуть в сутолоку. Над головами и сумками туда-сюда рикошетили громогласные окрики. Поток вязко двигался вперед и к правому борту, к люку высадки. Мы влезли в толпу и поплелись с ней, вел нас Орр. Я держался сзади, защищал раненые ребра как мог. Время от времени в боку стреляло. Переносил со сжатыми зубами.

Спустя, кажется, очень долгое время мы вывалились из коридора высадки и встали посреди бабблов. Рой деКомовцев плыл вперед, через поселение к центральной мачте. На полпути к ней нас ждал Лазло, сидя на распотрошенном пластмассовом упаковочном ящике. Он улыбался.

– Чего так долго?

Орр с рыком сделал вид, что сейчас ему врежет. Сильви вздохнула:

– Хотя бы порадуй, что уже добыл чип очереди.

Лазло раскрыл ладонь с торжественностью фокусника и продемонстрировал нам маленький осколок черного кристалла. Туманный огонек внутри сложился в номер пятьдесят семь. При виде этого Сильви и ее напарники выругались под нос.

– Да, придется подождать, – пожал плечами Лазло. – Все еще распределяют вчерашних. Я слышал, в Чистой Зоне произошло что-то серьезное. Зато пока можно перекусить.

Он повел нас по лагерю к длинному серебристому трейлеру у одной из оград. Вокруг люка подачи раскинулись дешевые пластиковые столы и стулья. За ними сидела горстка посетителей с сонными лицами, поникшими над подносами из фольги, заставленными кофе и завтраками. В люке, как на рельсах, туда-сюда носились три работника. Нас обдало паром и запахом еды, таким ярким, что он активировал даже жалкие ощущения вкуса и запаха синтетической оболочки.

– Всем мисо и рис? – спросил Лазло.

ДеКомовцы, заняв пару столов, согласно буркнули. Я покачал головой. Для синтетических рецепторов даже хороший мисо-суп на вкус как помои. Я подошел с Лазло к окошку, чтобы посмотреть, что предлагается еще. Остановился на кофе и парочке пирожков, забитых карбогидратами. Стоило мне потянуться за кредитным чипом, как Лазло выставил ладонь.

– Эй. Угощаю.

– Спасибо.

– Ничего особенного. Добро пожаловать в Сачки Сильви. Кажется, забыл сказать это вчера. Прости.

– Ну, там много чего творилось.

– Да. Будешь что-нибудь еще?

На стойке был диспенсер с дермальными болеутоляющими. Я вытянул пару лент и помахал ими работнику. Лазло кивнул, вытащил собственный кредитный чип и бросил на стойку.

– Значит, цепануло.

– Ага. По ребрам.

– Так и думал, судя по тому, как ты двигаешься. Наши вчерашние друзья?

– Нет. Еще раньше.

Он поднял бровь.

– Везде поспел.

– Ты не поверишь, – я оторвал дозу с одной из лент, закатал рукав и прилепил пластырь. По руке прокатилась теплая волна химического здоровья. Мы собрали еду на подносы и отнесли к столикам.

ДеКомовцы ели в сосредоточенном молчании, противоречившем их предыдущим перепалкам. Вокруг начали заполняться остальные столики. Пара человек кивнула на ходу команде Сильви, но в основном деКомовцы держались особняком. Люди оставались в своих группках и кучках. Мимо проносились обрывки разговоров, полные жаргона и того же рубленого спокойствия, что я услышал у своих напарников позавчера. Работники выкрикивали номера заказов, кто-то настроил приемник на канал с джазом эпохи Освоения.

Расслабившись и придя в себя после дермальной волны, я заметил мелодию и почувствовал, как она отбросила меня прямиком в молодость в Ньюпесте. Пятничные ночи у Ватанабе – старик Ватанабе всегда был фанатом джазовых исполинов эпохи Освоения и крутил их неустанно, под стоны самых молодых посетителей, которые скоро стали традицией. Заходи к Ватанабе почаще – и любые твои музыкальные вкусы сотрутся. В мозг врежется любовь к беспорядочным ритмам.

– Какое старье, – сказал я, кивая на динамики на трейлере. Лазло хмыкнул.

– Добро пожаловать в Новый Хок.

Ухмылки и обмен знаками на пальцах.

– А тебе нравится, а? – спросила меня Киёка со ртом, набитым рисом.

– Все в этом роде, да. Но не узнаю…

– «Диззи Чанго и Великий смеющийся мухомор», – неожиданно сказал Орр. – «Вниз от эклиптики». Хотя изначально это кавер на музыкальный дрейф Черного Таку. Таку никогда бы не пустил скрипку на передний план.

Я одарил великана странным взглядом.

– Не слушай его, – сказала мне Сильви, рассеянно почесывая под волосами. – Возьми ранних Таку и Иде – там сплошная цыганщина. Пригладились только для «Миллспортских сейшнов».

– Это не…

– Эй, Сильви! – у стола остановился молодой на вид командная голова с торчащими волосами. На левой руке балансировал поднос с чашками кофе, на правое плечо была наброшена толстая бухта живого кабеля, что без конца подергивался. – Вы уже вернулись?

Сильви улыбнулась.

– Привет, Оиси. Скучал по мне?

Оиси шутливо поклонился. Поднос на его расставленных пальцах не покачнулся.

– Как обычно. Явно сильнее, чем Курумая-сан. Планируешь с ним сегодня встретиться?

– А ты нет?

– Не-а, мы не выходим. Кашу вчера ночью задел какой-то антихак-выплеск, она оправится только через пару дней. Мы отдыхаем, – Оиси пожал плечами. – Все оплачено. Чрезвычайный фонд.

– Хренов чрезвычайный фонд? – Орр выпрямился. – Что у вас вчера было?

– А вы не знаете? – Оиси оглядел стол с круглыми глазами. – Буквально ночью. Не слышали?

– Нет, – терпеливо ответила Сильви. – Потому и спрашиваем тебя.

– А, ну да. Я думал, уже все знают. Рядом разгуливал кооперативный кластер. В Чистой Зоне. Прошлой ночью стал собирать артиллерию. Самоходка, здоровая. Корпус «Скорпион». Курумае пришлось сбивать в отряд всех, пока нас не обстреляли.

– Что-нибудь осталось? – спросил Орр.

– Они не знают. Первичных сборщиков мы сняли вместе с самоходкой, но мелкие разбежались. Дроны, вторичники, вся мелюзга. Кто-то говорит, что видел каракури.

– Да говно крабье, – фыркнула Киёка. Оиси снова пожал плечами.

– За что купил, за то и продаю.

– Мехкуклы? Не может быть, – Киёка села на своего конька. – Каракури не видели в ЧэЗэ больше года.

– Кооперативных машин тоже, – заметила Сильви. – Всякое бывает. Оиси, как думаешь, есть шанс, что нас назначат сегодня?

– Вас-то? – К Оиси вернулась улыбка. – Ни за что, Сильви. Только не после прошлого раза.

Сильви мрачно кивнула.

– Так и думала.

Джаз заглох на веселой ноте. Его место занял голос – хриплый, женский, настойчивый. В словах слышались архаичные переливы.

– И это была проба Диззи Чанго на тему классической песни «Вниз от эклиптики», новый взгляд на старую тему. Точно так куэллизм проливает свет на древнее беззаконие экономического строя, который мы пронесли с собой через весь темный путь с берегов Земли. Разумеется, Диззи всю жизнь был убежденным куэллистом, и, как он сам часто говорил…

Собравшиеся деКомовцы застонали.

– Ага, а еще он всю жизнь был убежденным торчком на мете, – крикнул кто-то.

Диджей-пропагандист продолжала ворковать среди насмешек. Она пела одну и ту же прошитую песенку уже столетия. Но жалобы деКомовцев были беззлобными – такая же стершаяся привычка, как наши протесты у Ватанабе. Загадка углубленного знания джаза эпохи Освоения Орра начала проясняться.

– Ладно, поскакал, – сказал Оиси. – Может, еще свидимся в Нечистой, да?

– Может, да, – Сильви смотрела, как он уходит, потом наклонилась в сторону Лазло. – Как у нас со временем?

Водомерка залез в карман и продемонстрировал чип очереди. Номер сменился на пятьдесят два. Сильви с отвращением выдохнула.

– А что такое каракури? – спросил я.

– Механические куклы, – пренебрежительно ответила Киёка. – Не парься, здесь ты их не увидишь. Мы их вычистили еще в прошлом году.

Лазло сунул чип обратно в карман.

– Вспомогательные юниты. Всех видов и размеров. Маленькие бывают с рипвинга, только не летают. Руки и ноги. Иногда с вооружением, и они очень быстрые, – он усмехнулся. – Ничего хорошего.

Внезапное нетерпеливое напряжение Сильви. Она встала.

– Пойду переговорю с Курумаей, – объявила она. – Кажется, пора стать добровольцами на расчистку.

Хоровой протест – громче, чем тот, что вызвал диджей-пропагандист.

– …не серьезно.

– За расчистку платят гроши, шкипер.

– Кочевать от дома к дому…

– Ребят, – она подняла руки. – Мне плевать, ясно? Если мы не проскочим очередь, нам тут куковать до завтра. А это хреново. Если вы вдруг забыли, довольно скоро у Яд появится антиобщественный запашок.

Киёка отвернулась. Лазло и Орр что-то пробормотали в остатки мисо-супа.

– Кто пойдет со мной?

Тишина и отворачивающиеся взгляды. Я осмотрелся, затем уперся и встал, купаясь в новых ощущениях без боли.

– Давай. Я схожу. Курумая ведь не кусается, да?

* * *

Но вид у него был такой, будто еще как.

На Шарии был вождь кочевников, с которым я однажды имел дело, шейх с деньгами, раскиданными по базам данных планеты, который предпочитал всю жизнь перегонять полуодомашненных генетически адаптированных бизонов через степь Джахан и жить в юрте на солнечной батарее. Прямо и косвенно под его началом служила сотня тысяч степных кочевников, и когда я сидел с ним на совете в этой юрте, чувствовал, как в нем тугой пружиной сворачивалась властность.

Сигео Курумая был бледной вариацией на ту же тему. Он господствовал в командном баббле с той же энергией, командовал теми же ртом-щелкой и суровым взглядом, сидя за столом, заставленным оборудованием для наблюдения, в окружении когорты деКомовцев, стоящих в ожидании назначения. Как и Сильви, он был командной головой – волосы с серыми и черными прядями заплетены сзади, обнажая торчащий чуб центрального кабеля в самурайском стиле, устаревшем на тысячу лет.

– Спецмиссия, дорогу, – Сильви пробивала нам путь через других деКомовцев. – Дорогу. Спецмиссия. Вашу мать, пропустите. Спецмиссия.

Они с ворчанием расступались, и мы вышли вперед. Курумая едва отвлекся от беседы с командой из трех деКомовцев в тощих молодых оболочках, – я уже начал узнавать стандарт водомерок. Его лицо оставалось бесстрастным.

– Насколько мне известно, у тебя нет никакой специальной миссии, Осима-сан, – сказал он тихо, и деКомовцы вокруг нас взорвались в озлоблении. Курумая обвел их взглядом, пока шум не улегся.

– Как я сказал…

Сильви подняла руку в примирительном жесте.

– Я знаю, Сигео, я знаю, что у меня ее нет. Но я ее хочу. Мы с Сачками Сильви идем добровольцами в зачистку каракури.

Снова поднялся ропот, но в этот раз приглушенный. Курумая нахмурился.

– Ты просишься на зачистку?

– Я прошу разрешения на выход. У ребят дома накопились большие долги, зарплата им нужна уже шесть часов назад. Если это значит, что надо ходить от двери к двери, – мы пойдем.

– В очередь встань, сука, – сказал кто-то позади нас.

Сильви слегка напряглась, но не повернулась.

– Я догадывалась, что тебе это не понравится, Антон. Тоже хочешь в добровольцы? Ну, выгуливай банду от дома к дому. Только я почему-то сомневаюсь, что они тебя поблагодарят.

Я оглянулся на собравшихся деКомовцев и нашел взглядом Антона – крупный и плотный, командная грива выкрашена в полдесятка несочетающихся цветов. На глазах у него были линзы, так что зрачки напоминали стальные подшипники, а под кожей на славянских скулах виднелись разводы схем. Он слегка дернулся, но к Сильви не двинулся. Его тускло-металлические глаза переместились на Курумаю.

– Да ладно, Сигео, – Сильви ухмыльнулась. – Только не рассказывай, что здесь все выстроились в очередь на работу по зачистке. Сколько ветеранов пойдут на эту халтуру добровольцами? Ты пошлешь мальков, потому что больше за такие деньги не согласится никто. Я тебе делаю подарок, и ты сам это знаешь.

Курумая обвел ее взглядом с головы до пят, затем кивком отослал трех водомерок. Они отступили с пасмурными лицами. Голокарта моргнула и выключилась. Курумая откинулся на стуле и вперился взглядом в Сильви.

– Осима-сан, в прошлый раз, когда я разогнал тебя в расписании перед другими, ты презрела свои обязанности и исчезла на севере. Откуда мне знать, что ты не выкинешь тот же трюк?

– Сиг, ты послал нас глазеть на развалину. Кто-то добрался туда раньше нас, там ничего не осталось. Я тебе уже все говорила.

– Когда наконец соизволила вернуться, да.

– О, рассуждай здраво. Как мне декомиссовать то, что и так расковыряли? Мы свалили, потому что там ни хрена не было.

– Это не ответ на мой вопрос. Как я могу тебе доверять?

Сильви театрально вздохнула.

– Господи, Сиг. У тебя хвост с избыточной мощностью, ты и считай. Я предлагаю услугу за шанс быстро заработать. Иначе мне придется ждать очереди до послезавтра, а у тебя не будет никого, кроме чистильщиков-мальков, все в проигрыше. Какой, блин, смысл?

Долго никто не двигался. Затем Курумая бросил взгляд на один из приборов на столе. Над ним проснулось инфополе.

– Что за синт? – спросил он небрежно.

– А, – Сильви сделала жест «позвольте представить». – Новобранец. Микки Судьба. Подмога стрелка.

Курумая поднял бровь.

– С каких пор Орру требуется чья-то помощь?

– Просто пробуем. Моя идея, – Сильви ослепительно улыбнулась. – Как мне кажется, там лишней подмоги не бывает.

– Пожалуй, так, – Курумая обратил взгляд на меня. – Но у твоего нового друга ранение.

– Всего лишь царапина, – ответил я.

У инфополя сменился цвет. Курумая скосил на нее взгляд, и у ее вершины сгустились цифры. Он пожал плечами.

– Хорошо же. Будьте у главных ворот через час, с собственной экипировкой. Получаете стандартную поденную ставку за техобслуживание плюс десять процентов за стаж. Больше ничем помочь не могу. Премия за все убийства – по таблице ММИ.

Она ответила очередной радужной улыбкой.

– Ну и замечательно. Мы будем готовы. Приятно снова иметь с тобой дело, Сигео. Пошли, Микки.

Как только мы собрались уходить, ее лицо дернулось от пришедшего сообщения. Она раздраженно развернулась к Курумае.

– Да?

Он мягко улыбнулся.

– Чтобы мы понимали друг друга, Осима-сан. Вы будете вплетены в строй с остальными. Если вновь попытаетесь ускользнуть, я узнаю. Я аннулирую ваше разрешение и верну вас назад, даже если придется отправить для этого всех чистильщиков. Хочешь, чтобы тебя арестовала кучка мальков и этапировала сюда, – рискни.

Сильви издала очередной вздох, горестно покачала головой и вышла через толпу деКомовцев в очереди. Когда мы проходили мимо Антона, он показал зубы.

– Техобслуживание, Сильви, – съязвил он. – Похоже, ты наконец нашла свой уровень.

Вдруг он вздрогнул, глаза закатились, а лицо опустело – Сильви что-то свернула у него в голове. Он покачнулся, и ближайшему деКомовцу пришлось схватить его за руку, чтобы удержать. Он охнул, словно фрик-файтер, пропустивший на ринге тяжелый удар. Заплетающийся язык, ярость в голосе:

– Долбаная…

– Отвали, болотник, – это она бросила уже через плечо, лаконично, когда мы выходили из баббла.

И даже не взглянула в его сторону.

Глава седьмая

Ворота – монолит из серого сплава, шесть метров брони в ширину и десять в высоту. Антиграв-подъемники с каждого края стояли на рельсах на внутренней поверхности двух двадцатиметровых башен, которые венчали роботы-стражи. Если подойти к серому металлу достаточно близко, то слышен неустанный скрежет живой колючки снаружи.

Добровольцы Курумаи на зачистку стояли перед воротами тесными кучками, бормочущие разговоры перемежались вспышками громкой похвальбы. Как и предсказала Сильви, большинство были молодыми и неопытными – обе черты четко читались в неуклюжести, с которой они обращались с оборудованием и таращились вокруг. Небольшой ассортимент их железа тоже не впечатлял. Оружие в основном выглядело так, словно было прямиком с распродаж устаревших военных излишков, а транспорта имелось всего не больше десятка штук – может быть, только для половины из пятидесяти с чем-то присутствующих деКомовцев, причем некоторые средства даже без грав-эффекта. Остальным, видимо, придется прочесывать на своих двоих.

Командные головы среди них были редкостью.

– Как все делается, – говорила Киёка благодушно. Она облокотилась на нос грав-жука, на котором сидел я, и сложила руки на груди. Маленький транспорт слегка закачался на парковочной подушке, так что мне пришлось подкачать поле для компенсации. – Понимаешь, у большинства мальков нет нормальных денег, они приходят в игру практически слепые к системам. Зачисткой пытаются заработать на апгрейды, изредка – выполняя легкие задания на окраинах Нечистой. Если повезет, их кто-нибудь заметит. Иногда их берут к себе какие-нибудь команды с потерями.

– А если нет?

– Тогда они сами отращивают волосы, – улыбнулся Лазло, копаясь в кофре на одном из двух других жуков. – Правильно, шкипер?

– Да, именно так, – в голосе Сильви слышалась горечь. Стоя у третьего жука с Орром, она снова пыталась представить Ядвигу живым человеком, и напряжение сказывалось. Я тоже не получал от процесса удовольствия – мы посадили мертвую деКомовку на жука, но пилотировать его было за пределами возможности Сильви, так что Яд летела пассажиркой сзади меня. Было бы странно, если бы в ожидании я слез, а она продолжала сидеть, так что мне тоже приходилось оставаться на месте. Сильви велела трупу ласково закинуть одну руку мне на плечо, а вторую положить на бедро. Время от времени Ядвига вертела головой, а ее лицо в солнечных линзах искажалось в подобии улыбки. Я пытался сохранять невозмутимый вид.

– Поменьше слушай Лаза, – посоветовала Киёка. – Разве что у одного малька из двадцати есть все данные, чтобы стать командной башкой. Конечно, технику в голову прошить могут, но ты просто сойдешь с ума.

– Ага, как наш шкипер, – Лазло закончил с кофром, запечатал и побрел на другую сторону жука.

– Вот как бывает, – терпеливо продолжала Киёка. – Ищешь кого-нибудь, кто выдержит нагрузку, и дальше держитесь вместе. Копите деньги, пока не хватит на волосы для него плюс базовые разъемы для остальных – и пожалуйста. Готовая команда. На что уставился?

Последнее предназначалось молодому деКомовцу, который подошел завистливо таращиться на грав-жуков и оборудование. От интонации Киёки он слегка сдал назад, но голод на его лице остался.

– Модель «Дракул», да? – спросил он.

– Да, – Киёка побарабанила костяшками по корпусу жука. – Серия «Дракул 41», всего три месяца как с конвейеров Миллспорта, и все, что ты о них слышал, на сто процентов правда. Бесшумные движки, встроенная батарея ЭМИ и пучка частиц, система щитов со скоростной реакцией, интегрированные умные системы «Нуханович». Что не назови, все уже прикрутили.

Ядвига повернула голову в сторону молодого деКомовца, а ее мертвый рот, похоже, снова пытался улыбнуться. Рука переместилась с моего плеча на бок. Я слегка поерзал.

– Сколько стоит? – спросил наш новый фанат. За ним собиралась кучка единомышленников-технарей.

– Больше, чем ты заработаешь за весь год, – широко развела руками Киёка. – Базовый пакет стартует от ста двадцати штук. А это – не базовый пакет.

Молодой деКомовец сделал пару шагов поближе.

– А можно?..

Я пронзил его взглядом.

– Нет, нельзя. Я на нем сижу.

– Иди сюда, пацан, – Лазло постучал по корпусу жука, с которым возился. – Оставь наших любовничков – у них такое похмелье, что не до вежливости. Я тебе этот покажу. Чтобы было к чему стремиться в следующем сезоне.

Смех. Группка мальков пошла на приглашение. Я обменялся взглядами облегчения с Киёкой. Ядвига погладила меня по бедру и положила голову на плечо. Я обжег глазами Сильви. За нами прочистила горло система громкой связи.

– Ворота открываются через пять минут. Дамы и господа, проверьте метки.

* * *

Завывание грав-моторов, тихий скрип перекошенных рельс. Ворота рывками поднялись на все двадцать метров, и деКомовцы побежали или поехали, в зависимости от своих финансов, наружу. Живая колючка свернулась и отползла от чистых полей, освобожденных нашими метками, превратившись в беспокойную живую изгородь с человеческий рост. Мы проехали по расчищенной тропе, стенки которой волновались, как в дурном сне от такэ.

Дальше, почуяв приближение наших меток, зашевелились блоки-пауки на множестве ножек. Когда мы приблизились, они подняли массивные многогранные туши с растрескавшегося вечного бетона и заторопились в стороны, нарушая запрограммированную функцию «блокировать и давить». Я не спускал с них глаз. Однажды ночью в Доме Хань я сидел за укреплениями дворца Кван и слушал крики, пока подобные машины стирали с лица земли целую атакующую волну техниндзя-повстанцев. Несмотря на громоздкую и слепую неповоротливость, много времени им не потребовалось.

Спустя пятнадцать минут аккуратных маневров мы прошли оборону плацдарма и беспорядочно высыпали на улицы Дравы. Дороги порта сменились замусоренными магистралями, время от времени проплывали нетронутые многоквартирки в двадцать этажей высотой. Преобладающий архитектурный стиль – утилитарный стандарт эпохи Освоения: жилье было необходимо так близко к воде для обслуживания молодого порта, так что об эстетике думали в последнюю очередь. Ряды маленьких окон в нишах близоруко таращились на море. Стены из грубого вечного бетона были рябыми от бомбардировок и затертыми от столетий забвения. Синевато-серые пятна лишайников обозначали места, где сдало антибактериальное покрытие.

Над головой через облачный покров просачивалось водянистое солнце, лучи еле пробивались, освещая безмолвные улицы впереди. С устья порывами задувал ветер, словно бы подгоняя нас вперед. Я мельком оглянулся и увидел, как живая колючка и блоки-пауки сплетаются за нашими спинами, словно зарастающая рана.

– Наверно, нечего тянуть, – голос Сильви у моего плеча. Орр ехал на жуке параллельно мне, командная голова сидела за ним, озираясь, словно выискивая запах. – Хотя бы нет дождя.

Она коснулась кнопки на куртке со встроенной связью. Ее голос взлетел в тишине, отразился от безлюдных фасадов. ДеКомовцы повернулись на звук, готовые и рвущиеся в бой, как свора гончих.

– Ладно, друзья. Слушайте. Не желаю принимать на себя командование…

Она откашлялась. Прошептала:

– Но кто, если не я…

Снова закашлялась.

– Но кто-то должен что-то сделать. Это не очередное упражнение в… в… – она слегка тряхнула головой. Голос набрал силу, снова вернулся эхом от стен. – Мы сражаемся не за какую-то фантазию для политической мастурбации. Это факты. Власть предержащие уже образовали свои альянсы, продемонстрировали свою преданность или ее отсутствие, сделали свой выбор. Но у нас выбор отняли. Я не хочу – не хочу…

Она поперхнулась. Опустила голову.

ДеКомовцы стояли молча, ждали. Ядвига обмякла на моей спине, затем стала соскальзывать с заднего сиденья. Я бросил руку назад и остановил ее. Вздрогнул, когда под мягкой серой ватой болеутоляющих вспыхнула боль.

– Сильви! – прошипел я. – А ну приди в себя, Сильви. Вернись в наш мир.

Она посмотрела на меня из-под спутанных волос, и на мгновение показалось, что она даже не узнает меня.

– Приди в себя, – спокойно и тихо повторил я.

Она передернулась. Выпрямилась и снова откашлялась. Небрежно махнула рукой.

– Политика, – объявила она, и ждущая толпа деКомовцев рассмеялась. Она подождала. – Мы здесь не ради нее, дамы и господа. Я знаю, что не единственная среди вас с волосами, но думаю, в плане опыта опережаю всех, так что тем, кто не знает, как все устроено, вот что я предлагаю следующее. Лучеобразный строй, разделяемся на каждом перекрестке, пока каждая моторизованная команда не получит себе улицу. Остальные – следуйте за кем хотите, но не советую разбиваться на группы меньше шести человек. Моторизованные команды ведут на каждой улице, те же, кому не повезло идти пешком, проверяйте здания. При обыске каждого – долгие остановки, ребята на транспорте – не отрывайтесь от строя, ребята в зданиях – вызывайте подмогу наездников с улицы, если увидите что угодно, похожее на активность миминтов. Что угодно.

– Да, а как насчет вознаграждения? – крикнул кто-то.

Поднялся заинтересованный ропот.

– Что убил – то мое, я сюда не делиться приехал, – громко согласился кто-то еще.

Сильви кивнула.

– Вы узнаете, – ее усиленный голос остановил разлад, – что у успешного деКома три стадии. Первая – снять миминта. Затем зарегистрировать, что это сделали вы. А затем дожить до того, чтобы вернуться на плацдарм и забрать деньги. Последние две стадии особенно сложные, если вы лежите на улице с выпущенными кишками и без башки. А так, скорее всего, и будет, если вы полезете в гнездо каракури без подмоги. У слова «команда» есть разные смыслы. Тем, кто хочет однажды попасть в команду, советую над ними поразмышлять.

Шум стих до бормотания. Труп Ядвиги за мной выпрямился, с моей руки ушла нагрузка. Сильви оглядела слушателей.

– Итак. Из-за лучеобразного строя мы довольно быстро разделимся, так что карты всегда должны быть онлайн. Отмечайте каждую улицу, когда заканчиваете, оставайтесь на связи и будьте готовы вернуться, чтобы прикрыть пропущенные места. Пространственный анализ. Помните, миминты в этом лучше нас в пятьдесят раз. Если оставите прореху – они ее найдут и используют.

– Если они вообще здесь есть, – раздался новый голос из толпы.

– Если они вообще здесь есть, – согласилась Сильви. – Могут быть, а могут и не быть. Добро пожаловать на Новый Хок. Теперь, – она встала на подножку грав-жука и огляделась. – Есть конструктивные мысли?

Тишина. Шарканье ног.

Сильви улыбнулась.

– Хорошо. Тогда начнем прочесывать. Лучеобразный поиск, как договорились. Чистого скана.

Раздался нестройный радостный хор, поднялись кулаки с железом. Какой-то идиот пальнул молнией из бластера в небо. Последовали радостные вопли и взрывной энтузиазм.

– …надерем задницу поганым миминтам…

– Оставлю кучу трупов, чувак. Гребаную кучу.

– Драва, детка, мы идем!

Киёка подъехала ко мне с другого бока и подмигнула.

– Им все это пригодится, – сказала она. – Это и еще больше. Сам увидишь.

* * *

Через час я понял, что она имела в виду.

Это была медленная и раздражающая работа. Пройти пятьдесят метров по улице на скорости паутинной медузы, обходя обломки и сдохшие наземные машины. Следить за сканерами. Остановиться. Подождать, пока пешие чистильщики войдут в здания по сторонам и проберутся до двадцатых этажей осторожным шагом. Слушать их искаженные стенами передачи. Следить за сканерами. Пометить, что здание чистое. Подождать, пока спустятся пешие. Следить за сканерами. Пройти дальше – еще на пятьдесят метров с задержками. Следить за сканерами. Остановиться.

Мы ничего не находили.

Солнце сражалось в безнадежной битве с облачным покровом. Через некоторое время пошел дождь.

Следить за сканерами. Пройти по улице. Остановиться.

– Не так прикольно, как в рекламе, а? – Над Киёкой висели волшебно выглядящие брызги дождя, от которых ее закрывали невидимые экраны жука; она кивнула на пеших чистильщиков, исчезнувших в очередном доме. Они уже вымокли до нитки, и напряженное возбуждение с огнем в глазах быстро шло на убыль. – Возможности и приключения в неведомом краю Нового Хока. Прихватите зонтик.

Сидящий позади нее Лазло усмехнулся и зевнул.

– Брось ты, Ки. Всем надо с чего-то начинать.

Киёка отклонилась назад, оглянулась через плечо.

– Эй, Сильви. Сколько нам еще до…

Сильви подала знак – один из емких жестов, которые я видел в деле после перестрелки с Юкио. Чутье посланников указало мне на дрожь века Киёки, принимающей информацию от командной головы. Лазло довольно кивнул себе.

Я стукнул пальцем по рации, которую мне дали вместо прямого доступа к черепу командной головы.

– Происходит что-то, о чем мне надо знать, Сильви?

– Не, – вернулся пренебрежительный голос Орра. – Когда тебе надо будет знать, мы скажем. Да, Сильви?

Я оглянулся на нее.

– Да, Сильви?

Она немного устало улыбнулась.

– Пока рано, Микки.

Следить за сканерами. Пройти по мокрым от дождя разгромленным улицам. Экраны жуков выглядели как переливающиеся овальные зонты брызг у нас над головами; пешие чистильщики матерились и мокли.

Мы ничего не находили.

К полудню мы углубились на пару километров в город, и рабочее напряжение уступило скуке. Ближайшие команды занимали пару десятков улиц с каждой стороны. Их транспорт обозначался на картах лениво рыскающими отрядами, а если настроиться на главный канал, было слышно пеших чистильщиков, ворчащих при подъеме в зданиях, в чьих голосах не осталось и следа от прежнего убийственного энтузиазма.

– О, гляньте, – вдруг пророкотал Орр.

Проезд, на котором мы работали, вильнул вправо и тут же уперся в круглую площадь с застройкой в стиле пагод; кольцо зданий замыкал многоэтажный храм на широких колоннах в противоположном конце. На открытом пространстве там, где было повреждено уличное покрытие, широкими лужами скапливался дождь. Не считая огромных покосившихся останков выгоревшей пушки-скорпиона, укрытия нигде не было.

– Эту они прикончили вчера ночью? – спросил я.

Лазло покачал головой.

– Не, эта тут уже много лет торчит. Кроме того, по словам Оиси, вчерашнюю так и не достроили выше корпуса, когда уже поджарили. А эта, перед тем как сдохнуть, была ходячей и говорящей самоходной миминтской скотиной.

Орр бросил на него хмурый взгляд.

– Лучше спустить мальков на землю, – сказала Киёка.

Сильви кивнула. Она поторопила по местному каналу чистильщиков из последних зданий и собрала за грав-жуками. Они стирали капли дождя с лиц и с досадой смотрели на площадь. Сильви встала на подножку сзади жука и включила громкую связь на куртке.

– Ладно, слушайте, – сказала она. – Кажется, здесь безопасно, но точно знать нельзя, так что новый порядок. Жуки пройдут к дальнему концу и проверят первый этаж храма. Скажем, десять минут. Затем один жук вернется и будет стоять на стреме, пока остальные двое прочешут площадь по краям. Когда они придут в целости, идем клином, и пешие чистильщики проверят верхние этажи храма. Все поняли?

Угрюмая волна согласия вдоль шеренги. Им уже было плевать. Сильви кивнула.

– Идет. Тогда за дело. Чистого скана.

Она развернулась на жуке и снова села за Орром. Когда она наклонилась к нему, я видел, как шевелятся грубы, но синт-оболочка ничего не могла расслышать. Бормотание движка слегка усилилось, и Орр повез их на площадь. Киёка на жуке с Лазло заняла позицию слева и последовала за ними. Я склонился над собственной приборной доской и взял на себя правый фланг.

После несколько давящих задушенных мусором улиц площадь казалась одновременно и свободнее, и опаснее. Воздух как будто стал легче, брызги на экране жука – слабее. На открытом пространстве жукам наконец довелось показать скорость. Возникло иллюзорное ощущение движения…

…и риска.

Чутье посланников зацарапало, привлекая внимание. Проблема, сразу за горизонтом восприятия. Что-то где-то рванет.

Трудно объяснить, какие именно подсознательно пойманные детали стронули ее в этот раз. Интуитивные функции посланников и в лучшие времена – способности темпераментные, а с тех пор как мы покинули плацдарм, весь город казался одной сплошной ловушкой.

Но все же это нельзя игнорировать.

Нельзя игнорировать интуицию, когда она спасала твою жизнь тысячу раз на таких разных планетах, как Шария и Адорасьон. Когда она прошита в самую твою суть – глубже, чем воспоминания о детстве.

Мои глаза непрерывно сканировали пагоды боковым зрением. Правая рука напряженно лежала на оружейной консоли.

Приближалась пушка-скорпион.

Почти полпути.

Вот!

Вспышка аналога адреналина, такая грубая в синт-системе. Рука легла на кнопку огня…

Нет.

Только кивающие цветы той растительной жизни, что пролезла к свету через расколотый корпус пушки. Капли дождя нежно прибивали цветки к стеблям.

Дыхание вернулось в норму. Мы прошли «Скорпион» и полпути до храма. Ощущение неминуемого контакта осталось.

– Ты в порядке, Микки? – голос Сильви в ухе.

– Да, – я покачал головой. – Ничего.

Труп Ядвиги за спиной прижался ко мне теснее.

До тени храма мы добрались без происшествий. Над нами высилась каменная стена под наклоном, который вел глаз к ее вершине, где стояли огромные статуи барабанщиков с тайко. Крутые несущие опоры, как пьяные колонны, бесшовно сливались с полом из расплавленного стекла. Из боковых вентиляционных отверстий в зал падал свет, дальше во мраке неустанно звенели ручьи дождевой воды с крыши. Орр въехал на жуке внутрь, как мне показалось, без должной осторожности.

– Хватит, – позвала Сильви достаточно громко, чтобы в зале зазвучало эхо. Она поднялась, оперлась на плечо Орра и легко спрыгнула на пол у жука. – Давайте быстро, ребят.

Лазло соскочил с жука Киёки и походил кругом, похоже, сканируя опоры храма. Начали спешиваться Орр и Киёка.

– Что мы… – начал я и осекся из-за приглушенного ощущения в мертвой рации в ухе. Я поставил жук на тормоз, стянул рацию и уставился на нее. Затем перевел взгляд на деКомовцев и то, чем они занимались. – Хой! Никто не хочет объяснить, что за хрень происходит?

Киёка рассеянно улыбнулась мне на ходу. Она несла ремень со взрывчаткой, которой бы хватило, чтобы…

– Отдыхай, Микки, – сказала она легко. – Сейчас закончим.

– Тут, – говорил Лазло. – Тут. И тут. Орр?

Великан махнул с другой стороны пустого зала.

– Принято. Все, как ты думала, Сильви. Максимум на парочку больше.

Они закладывали взрывчатку.

Я поднял взгляд на своды на колоннах.

– О нет. О нет, да вы прикалываетесь, – я хотел слезть, но на груди крепче сжалась мертвая хватка Ядвиги. – Сильви!

Она быстро оглянулась, сидя на корточках на стеклянном полу перед черным компьютером в кофре жука. На экране отображались пятна разноцветной информации, менявшиеся, когда она печатала на клавиатуре.

– Еще пара минут, Мик. И все.

Я ткнул большим пальцем на Ядвигу.

– Сними с меня эту хрень, пока я ее не сломал, Сильви.

Она вздохнула и встала. Ядвига отпустила меня и обмякла. Я повернулся на жуке и поймал ее прежде, чем она опрокинулась на пол. В этот же момент ко мне подошла Сильви. Она кивнула.

– Ладно. Хочешь помочь?

– Хочу знать, какого хера вы творите.

– Потом. Сейчас можешь достать нож, который я дала тебе в Текитомуре, и вырезать для меня стек из позвоночника Яд. Похоже, это твой ключевой навык, и не знаю, кто из нас захочет тебя заменить.

Я опустил взгляд на мертвую женщину в руках. Она падала лицом вниз, и линзы соскользнули. Один глаз поймал слабый свет.

– Ты хочешь, чтобы я извлек его сейчас?

– Да, сейчас, – ее глаза поднялись к ретинальному дисплею. Время явно поджимало. – За три минуты, потому что больше у нас нет.

– На этой стороне закончил, – окликнул Орр.

Я слез с жука и опустил Ядвигу на стекло. Нож лег в руку, словно был там всегда. Я срезал одежду у затылка и снял ее, обнажив бледную кожу. Затем включил клинок.

Все остальные в храме при этом звуке невольно подняли взгляд. Я посмотрел в ответ, и они отвернулись.

Позвоночник Яд вышел после пары ловких надрезов и быстрого выкорчевывания. Запах был неприятный. Я вытер нож о ее одежду и убрал, выпрямился, изучая позвонок в клочках мяса. Ко мне широкими шагами подошел Орр и протянул руку.

– Это возьму я.

Я пожал плечами.

– С удовольствием. Пожалуйста.

– Все готово, – у бортового компьютера Сильви сложила кулак в жесте, который кричал о безвозвратности. Она встала. – Ки, возьмешь на себя эту честь?

Киёка подошла и встала рядом со мной, глядя на изувеченный труп Яд. В ее руке было гладкое серое яйцо. Казалось, мы простояли молча долгое время.

– Время, Ки, – тихо сказал Лазло.

Очень нежно Киёка присела у головы Ядвиги и поместила гранату в место, что я вырезал под затылком. Когда она вставала, в ее лице что-то изменилось.

Орр мягко коснулся ее руки.

– Будет как новенькая, – сказал он.

Я посмотрел на Сильви.

– Может, теперь поделитесь планами?

– Конечно, – командная голова кивнула на сумку. – Лазейка. Через пару минут взорвется инфомина, вырубит у всех рации и сканеры. Еще через пару минут сработает ее шумная подружка. Всюду ошметки Яд, потом рухнет здание. А мы утечем. Через заднюю дверь. С защищенными движками мы выдержим ЭМИ, а когда у мальков оживут сканеры, мы уже будем на краю доступа, невидимыми. Они найдут остатки Яд и решат, что мы наткнулись на гнездо каракури или умную бомбу и испарились при взрыве. А мы снова будем свободными агентами. Как нас и устраивает.

Я покачал головой.

– Самый идиотский план, что я слышал. А если…

– Эй, – Орр недружелюбно буравил меня взглядом. – Не нравится – можешь тут и оставаться на хрен.

– Шкипер, – снова Лазло, на этот раз довольно нервно. – Может, вместо того, чтобы болтать, просто уже сделаем? Вот в эти две минуты? Что скажешь?

– Ага, – Киёка бросила взгляд на раскинувшийся труп Ядвиги, затем отвернулась. – Пора сматываться. Живо.

Сильви кивнула. Сачки оседлали жуков, и мы двинулись клином на звук льющейся воды в задней части храма.

Никто не оглядывался.

Глава восьмая

Насколько нам было видно, все сработало идеально.

Мы были уже в добрых пятистах метрах с другой стороны храма, когда рвануло. Приглушенная серия детонаций, затем рокот, перерастающий в рев. Я повернулся на сиденье – теперь, когда Ядвига была в кармане Орра, а не ехала сзади, обзору ничего не мешало – и в узком обрамлении улицы увидел, как все строение недраматично оседает к земле в клокочущем облаке пыли. Через минуту мы спустились в подземный туннель, и я лишился даже этого ограниченного улицей вида.

Я поравнялся с остальными жуками.

– И вы все это продумали заранее? – спросил я. – С самого начала знали, что сделаете?

Сильви мрачно кивнула в тусклом свете туннеля. В отличие от храма, здесь это было ненамеренным. Устаревшая обшивка из иллюминия над головой еще светила голубоватым на последнем издыхании, но в ночь с тройной луной и чистым небом видимость была бы лучше. На жуках тут же автоматически включились навигационные огни. Туннель свернул направо, и мы лишились остатков солнечного света от входа позади. Стало холоднее.

– Мы тут уже пятьдесят раз бывали, – объяснил Орр. – Каждый раз храм казался планом побега на блюдечке. Просто не надо было никуда убегать.

– А, ладно, спасибо, что рассказали.

Рябь смеха деКомовцев в синеватом сумраке.

– Дело в том, – сказал Лазло, – что мы не могли посвятить тебя в планы без общения вслух в реальном времени, а это неудобно. Шкип ввела нас в курс по командной сети за пятнадцать секунд. А с тобой пришлось бы разговаривать, ну знаешь, словами и ртом. И при таком количестве передового радиожелеза на базе никогда не знаешь, кто нас слушает.

– У нас не было выбора, – сказала Киёка.

– Не было выбора, – вторила Сильви. – Тела горели, и небеса кричали, и они говорили мне, я говорила себе… – она прочистила горло. – Простите, ребят. Опять гребаная утечка. Когда вернемся на юг, надо уже что-то с этим сделать.

Я кивнул туда, откуда мы вернулись.

– И скоро они снова поднимут системы сканов?

ДеКомовцы переглянулись. Сильви пожала плечами.

– Десять, пятнадцать минут, в зависимости от софта-предохранителя.

– Обидно будет, если в это время появятся каракури, а?

Киёка фыркнула. Лазло поднял бровь.

– Ага, вот именно, – пророкотал Орр. – Обидно. Такая в Новом Хоке жизнь, привыкай.

– Да и в любом случае, – терпеливо и здраво заметила Киёка. – В Драве нет никаких сраных каракури. Они не…

Металлический лязг впереди.

Снова напряженный обмен взглядами. На всех трех жуках загорелись в готовности оружейные консоли – предположительно, вмешательство командной головы Сильви, – и маленький конвой замер на месте. Орр выпрямился.

Впереди в сумраке стоял брошенный транспорт. Никакого движения. Откуда-то из-за следующего поворота туннеля донесся отчаянный грохот.

Лазло натянуто улыбнулся в полутьме.

– Так что ты там говорила, Ки?

– Эй, – ответила она слабо. – Я открыта к противоположным мнениям.

Грохот прекратился. Повторился.

– Что за хрень? – пробормотал Орр.

Лицо Сильви было непроницаемым.

– Что бы там ни было, его должна была зацепить инфомина. Лаз, может, начнешь отрабатывать оклад водомерки.

– Конечно, – Лазло подмигнул мне и соскочил с сиденья за Киёкой. Сплел пальцы и вытянул руки перед собой, чтобы они хрустнули. – Включился, здоровяк?

Орр кивнул, уже спешиваясь. Открыл багажник под подножкой жука и вытащил полуметровый лом. Лазло снова улыбнулся.

– Тогда, дамы и господа, пристегните ремни и держитесь подальше. Чистого скана.

И ушел, прижимаясь к изгибающейся стене туннеля, пользуясь ею как укрытием, пока не достиг разбитого транспорта, затем метнулся в сторону, показавшись в тусклом свете легче собственной тени. Орр брел за ним – брутальный неандерталец с ломом в левой руке. Я бросил взгляд на жука, где Сильви склонилась вперед, прикрыв глаза, с лицом, на котором было любопытное смешение одновременно присутствия и отсутствия, обозначавшее подключение к сети.

Настоящая поэзия.

Лазло схватился одной рукой за край обломков и подтянулся, как обезьяна, на крышу. Неподвижно застыл, слегка наклонив голову. Орр держался сзади, у изгиба туннеля. Сильви что-то неслышно пробормотала себе под нос, и Лазло сдвинулся. Один прыжок – и только он коснулся пола туннеля, как уже бежал. Наискосок, за поворот к чему-то, чего я уже не видел. Орр вышел на середину, расставив для равновесия руки, изготовившись и глядя в сторону, где исчез водомерка. Через долю секунды и полдесятка быстрых решительных шагов он тоже скрылся из виду.

Тянулись секунды. Мы сидели в синем полумраке и ждали.

Тянулись секунды.

И…

– …ну и что за?..

Голос Сильви, озадаченный. Растущий в громкости – она отключалась от связи и снова давала реальному миру завладеть ее чувствами. Моргнула пару раз и искоса глянула на Киёку.

Худощавая женщина пожала плечами. Только сейчас я понял, что она тоже участвовала – настроилась на балет, который я наблюдал лишь со стороны, слегка напряженный, оставшись в седле жука, пока она, как и вся команда, шла по туннелю на плечах Лазло.

– Ни хрена не поняла, Сильви.

– Ладно, – взгляд командной головы обратился ко мне. – Вроде безопасно. Давай глянем.

Мы осторожно повели жуков за поворот и спешились, чтобы рассмотреть то, что нашли Лазло и Орр.

Существо на коленях можно было назвать гуманоидом с очень большой натяжкой. У него была голова на основном каркасе, но человеческую она напоминала только потому, что что-то разорвало корпус и оставило внутреннюю хрупкую структуру частично обнаженной. На самом верху осталось широкое кольцо, напоминающее нимб, оно держалось над остатками головы на скелетной раме.

Были у него и конечности, приблизительно там же, где у людей, но в таком количестве, что на ум приходили скорее насекомые, чем млекопитающие. С одной стороны тела две из четырех рук были неподвижны и безвольно обвисли, а одна была обожженной и изжеванной. С другой стороны одну конечность оторвало напрочь, с большим ущербом корпусу, а еще две явно остались бесполезны. Они пытались сдвинуться, но с каждой попыткой из обнаженных схем дико брызгали искры, пока движение не умирало в судорогах. Вспышки света бросали на стены скачущие тени.

Было непонятно, функционируют ли четыре нижние конечности или нет, но при нашем приближении существо не пыталось подняться. Лишь удвоили усилия три еще функционирующие руки, они что-то искали во внутренностях металлического дракона, лежавшего на полу туннеля.

У машины по бокам было четыре мощных на вид ноги, кончавшихся когтями, длинная угловатая голова, забитая вспомогательным многоствольным оружием, и шипастый хвост, что мог вонзаться в землю для дополнительной стабильности. Имелись даже крылья – переплетенная рама с направленными вверх пусковыми установками для основного ракетного вооружения.

Существо было мертво.

Что-то оставило огромные параллельные раны в его левом боку, и ноги под ударом подкосились. Пусковые установки торчали в разные стороны, голова свернута набок.

– Пусковая установка «Комодо», – сказал Лазло, осторожно обходя открывшееся зрелище. – И каракури-монтер. Ты проиграла, Ки.

Киёка покачала головой.

– Бред какой-то. Что он здесь делает? И что вообще он делает, если уж на то пошло?

Каракури наклонил голову и взглянул на нее. Работающие конечности выползли из раны в теле дракона и зависли над корпусом в странном защитном жесте.

– Ремонт? – предположил я.

Орр хохотнул.

– Ага. Каракури – монтеры только до определенного момента. А после этого становятся мародерами. Такие раздолбанные штуки они разбирают для кооперативного кластера, чтобы построить что-нибудь новое. Но не пытаются починить.

– И это еще не все, – Киёка обвела рукой туннель. – Мехкуклы нечасто ходят поодиночке. Где остальные? Сильви, ты же ничего не принимаешь, да?

– Ничего, – командная голова задумчиво оглядела туннель. На серебре ее волос сверкнул голубой отблеск. – Дальше до конца пусто.

Орр взвесил лом.

– Ну, мы отключаем его или что?

– Стоит все равно смешные деньги, – проворчала Киёка. – Даже если бы мы могли оставить на него заявку, а мы не можем. Может, просто бросим малькам?

– Я не собираюсь ехать по туннелю, – сказал Лазло, – пока эта хреновина фурычит где-то в тылу. Выключай, здоровяк.

Орр вопросительно глянул на Сильви. Она пожала плечами и кивнула.

Лом опустился. Нечеловечески быстро – прямо на скорлупу головы каракури. Металл заскрежетал и разорвался. Нимб отлетел, заскакал по полу и укатился в тень. Орр вытащил лом и размахнулся еще. Поднялась одна из рук машины, защищаясь, – лом вмял ее в остатки головы. Каракури в странном молчании пытался подняться на нижние конечности – теперь я видел, что они безнадежно исковерканы. Орр ухнул, поднял ботинок и тяжело наступил. Машина опрокинулась, мотая руками в сыром воздухе туннеля. Великан надвинулся, орудуя ломом с экономной и натренированной дикостью.

Это заняло немало времени.

Когда он закончил, когда сухие искры затухли в его ногах, Орр выпрямился и вытер лоб. Он тяжело дышал. Снова бросил взгляд на Сильви.

– Сойдет?

– Да, он выключился, – она направилась назад к их общему жуку. – Пойдем, надо торопиться.

Когда мы снова оседали транспорт, Орр заметил, как я наблюдаю за ним. Добродушно поднял брови и надул щеки.

– Ненавижу, когда приходится выключать вручную, – сказал он. – Особенно когда просадил столько кредов на апгрейды бластера.

Я медленно кивнул.

– Да уж, непросто.

– А как доберемся до Нечистой, будет лучше, увидишь. Куча места, чтобы развернуть железо во всей красе, незачем прятать выплески. Но все-таки, – он показал на меня ломом. – Если снова будем работать руками, теперь и ты в деле. Можешь выключить следующего.

– Спасибо.

– Эй, да не за что, – он протянул лом через плечо Сильви, и она его убрала. Жук задрожал под руками Орра и двинулся вперед, мимо обломков павшего каракури. Снова поднятые брови и ухмылка. – Добро пожаловать в деКом, Микки.

Часть 2

Это кто-то еще

Натяни новую плоть, как чужие перчатки,

И снова сожги пальцы.

Граффити в Бей-сити на скамейке у Центральной тюрьмы

Глава девятая

Шорох помех. Общий канал был открыт нараспашку.

– Слушайте, – сказала пушка-скорпион рассудительно. – В этом нет необходимости. Просто оставьте нас в покое.

Я вздохнул и переставил затекшие конечности в тесноте под утесом. В скалах завывал холодный полярный ветер, морозил лицо и руки. Небо над головой было стандартного для Нового Хока серого цвета – северный зимний свет скупого солнца уже шел на убыль. В тридцати метрах под горой, к которой я прилип, в долину сбегала длинная тропинка щебенки, к изгибу реки и горстке архаичных прямоугольных зданий из баббл-ткани, составлявших куэллистский пост прослушивания. Где мы были всего час назад. Из одной постройки, которую самоходка поразила умным снарядом, все еще поднимался дым. Вот тебе и программные параметры.

– Оставьте нас в покое, – повторила она, – и мы поступим так же.

– Никак не можем, – пробормотала Сильви мягким и отрешенным голосом, пока приводила командную сеть в боевую готовность и прощупывала систему кооперативной артиллерии на предмет брешей. Разум набросил тончайшую сеть восприятия на окружающий ландшафт, словно шелковый платок на пол. – И ты сама это знаешь. Ты слишком опасна. Вся твоя система жизни враждебна нам.

– Ага, – к новому смеху Ядвиги еще предстояло привыкнуть. – А кроме того, мы тут жить хотим, блин.

– Суть власти, – сказал пропагандистский дрон где-то выше по течению, – в том, чтобы земля продолжала оставаться исключительно общим благом. Экономическая конституция государства…

– Это вы здесь агрессоры, – пушку-скорпион перебил дрон с намеком на нетерпение. Пушку запрограммировали на сильный миллспортский акцент, который чем-то напоминал мне покойного Юкио Хираясу. – Мы просим только о спокойном существовании, как в последние три века.

Киёка фыркнула.

– Да ну хватит.

– У нас это не так работает, – пророкотал Орр.

И с этим было трудно поспорить. За пять недель с того времени, как мы улизнули из пригородов Дравы в Нечистую, Сачки Сильви уничтожили четыре кооперативных системы и свыше десятка отдельных автономных миминтов разных форм и размеров, не говоря уже о россыпях законсервированного железа, которое мы нашли в командном бункере, где хранилось и мое новое тело. Сильви и ее друзья накопили огромное вознаграждение. При условии, что они избегут полусформировавшихся подозрений Курумаи, временно они стали очень богаты.

А значит, в каком-то смысле и я.

– …те, кто обогащается за счет эксплуатации этих отношений, не могут допустить эволюцию истинной представительной демократии…

Этот дрон все мозги уже продронил.

Я напряг нейрохимические глаза и осмотрел долину в поисках кооператива. Усовершенствования новой оболочки по современным стандартам были базовые – например, не имелось визуального дисплея чипа времени, какими теперь оснащаются даже самые дешевые синт-оболочки, – но работала она гладко и мощно. Куэллистская база вскочила перед глазами так близко, что хоть руку протяни. Я осмотрел пространство между баббл-тентами.

– …в борьбе, что снова и снова поднимает голову всюду, где ступает человечество, поскольку всюду находятся рудименты…

Движение.

Приземистые кучки конечностей, словно большие разумные насекомые. Семенящий авангард каракури. Взламывали задние двери и окна с легкостью открывашки, проскальзывали и выскальзывали обратно. Я насчитал семерых. Где-то треть – Сильви оценила наступательную силу кооператива почти в двадцать мехкукол, а также засекла три танка-паука – два из них слеплены из запчастей, – и, конечно, центральную самоходку – пушку-скорпион.

– Тогда вы не оставляете мне выбора, – сказала пушка. – Вы вынуждаете меня нейтрализовать ваше вторжение немедленно.

– Ага, – Лазло подавил зевок. – Вынуждаем попробовать. Флаг тебе в руки, мой железный дружок.

– Я уже в процессе.

Слабая дрожь – я представил, как смертоносное орудие ползет по долине нам навстречу, пока глаза-тепловизоры ищут наши следы. Мы уже два дня выслеживали в этих горах кооператив миминтов, и внезапно стать добычей самим оказалось неприятным поворотом. Стелс-костюм с капюшоном ограничил тепловое излучение тела, а лицо и руки были щедро облиты хамелеохромным полимером примерно с тем же эффектом, но под сводом утеса над головой и двадцатиметровой пропастью под узким карнизом, где едва уместились мои ноги, трудно было не почувствовать себя прижатым к стенке.

Просто голова закружилась, Ковач. Приди в себя.

Очередная ирония в моей новой жизни, правда, сейчас у меня даже улыбнуться не получалось. Наряду со стандартным боевым биотехом недавно обретенная оболочка – «Эйшундо Органикс», кем бы они когда-то ни были, – шла в комплекте с геном геккона в ладонях и подошвах. Я мог – если, конечно, с какого-то хрена захотел бы, – заползти на сто метров по отвесной скале с той же легкостью, с какой большинство людей поднимается по лестнице. При хорошей погоде я бы мог взобраться босиком, тем самым удвоив хватку, но и на одних руках мог провисеть сколько угодно. Миллион крошечных искусственных щетинок в ладонях крепко вошли в камень, а идеально настроенной свеженькой мускульной системе требовалась лишь иногда менять положение тела, чтобы отогнать усталость из-за долгого напряжения. Ядвига, переоблаченная в резервуаре по соседству и взбудораженная обновкой, когда обнаружила гентех, издала ликующий вопль, а потом весь день ползала по стенам и потолку бункера, как ящерица на тетрамете.

Лично я высоту не люблю.

В мире, где никто не поднимается в воздух из страха перед ангельским огнем, это обычное явление. Подготовка чрезвычайных посланников давит страх с плавной силой тяжелого гидравлического пресса, но все равно остаются миллионы усиков тревоги и неприязни, которыми мы предохраняемся от фобий каждый день. Я пробыл на скале уже с час и почти готов был сам выдать себя пушке-скорпиону, если бы перестрелка позволила поскорее спуститься.

Я перевел взгляд, присмотрелся к северной стене долины. Яд была где-то там, ждала. Я обнаружил, что почти мог ее представить. В таком же стелс-режиме, куда более грациозная, но все же без внутренней прошивки, которая бы крепко связала ее с Сильви и остальной командой. Как и я, она обходилась индукционным микрофоном и зашифрованным аудиоканалом, приклепанным к командной сети Сильви. Шансов, что миминты его взломают, было немного – они отставали в криптографии на двести лет и большую часть этого времени не имели дела с кодами человеческой речи.

Показалась пушка-скорпион. В такой же хаки-маскировке, что и каракури, но достаточно массивная, чтобы бросаться в глаза даже без усиленного зрения. Все еще в километре от базы куэллистов, но уже пересекла реку и занимала высоту на южной стороне с прямой видимостью на укрытие, которое заняла остальная команда ниже по реке. Хвост первичного орудия, из-за которого она заслужила свое название, изготовился к горизонтальному огню.

Я включил подбородком шифрованный канал и пробормотал в индукционную рацию.

– Контакт, Сильви. Либо действуем сейчас, либо отступаем.

– Полегче, Микки, – протянула она в ответ. – Я уже вхожу в них. И пока что мы хорошо спрятались. Она не начнет палить по долине наугад.

– Ага, с куэллистскими установками она и не должна была палить. Запрограммированные параметры. Это помнишь?

Короткая пауза. Я слышал, как на заднем фоне квохчет Ядвига, изображая цыпленка. На основном канале болботал дрон.

Сильви вздохнула.

– Ну просчиталась я с ее политической прошивкой. Знаешь, сколько здесь возилось фракций во время Отчуждения? И под конец все срались между собой, вместо того чтобы объединиться против правительственных войск. Знаешь, как трудно отличить некоторые из них на уровне риторики? Это наверняка какая-нибудь захваченная правительственная броня, которую перепрошило очередное паракуэллистское ответвление после Алабардоса. Может, Фронт Протокола Семнадцатого Ноября, или Ревизионисты Дравы. Кто их разберет?

– И кому это надо? – вторила Ядвига.

– Нам, – заметил я, – если бы час назад мы завтракали в двух бабблах левее.

Здесь я, конечно, передернул – если умный снаряд и промазал, то благодарить за это надо было только нашу командную голову. Перед глазами снова проигралась утренняя сцена во всех деталях. Сильви вдруг вскочила из-за стола с пустым лицом, улетевшим мозгом – навстречу тонкому электронному визгу снаряда, который засекла только она. Применяя вирусные передачи – ложные цели – на скорости компьютера. Только целые секунды спустя я услышал пронзительный свист параболы умного снаряда в небе над нами.

– Корректируйся! – прошипела она нам с пустыми глазами и голосом без выразительности, срезанным до нечеловеческой интонации. Чистый слепой рефлекс, центры речи в мозге выплюнули аналог того, чем она шпиговала снаряд на уровне передач – как у человека, который яростно жестикулирует в разговоре по аудиотелефону. – А ну, сука, корректируй параметры.

Снаряд взорвался.

Приглушенный хруст, когда рванула первичная система детонации, дробь легких обломков по нашей крыше, затем – ничего. Она заблокировала основной заряд, изолировала от детонатора аварийными протоколами отключения, украденными из его же рудиментарного мозга. Запечатала и убила вирусными плагинами деКома.

Мы рассеялись по долине, как семена белаводорослей из стручка. Жалкое подобие нашей заученной формации для засады – водомерки далеко друг от друга впереди, пока Сильви и Орр держатся сзади, на вершине строя, с грав-жуками. Маскируемся, прячемся и ждем, пока Сильви готовит головную артиллерию и тянется к приближающемуся врагу.

– …наши воины выйдут из листвы их обычных жизней, чтобы сровнять с землей то здание, что многие столетия…

Теперь на противоположном берегу я разглядел первый танк-паук. Он ворочал башней влево и вправо, застыв на краю растительности у берега. По сравнению с громоздким корпусом пушки-скорпиона они казались хлипкими машинами, даже меньше, чем пилотируемые версии, которые я уничтожал в мирах вроде Шарии или Адорасьона, но при этом были такими чуткими и внимательными, каким никогда не быть живому экипажу. Следующие десять минут я ожидал без предвкушения.

Глубоко в боевой оболочке зашевелилась, как змея, химия насилия и назвала меня лжецом.

В мягкое течение реки плавно вступил второй танк, затем третий. За ними на берег высыпали каракури.

– Поехали, народ, – пронзительный шепот, ради меня и Ядвиги. Остальные и так уже знали, получив команду по внутренней сети быстрее сознательной человеческой мысли. – Через первичные заслоны. По моему приказу.

Самоходка прошла горстку баббл-тентов. Лазло и Киёка заняли позиции ближе к реке, меньше двух километров ниже по течению от базы. Авангард каракури уже почти вышел на них. В десятке мест, где они проходили, шевелились кустарник и высокая серебристая трава. Остальные держались с машинами покрупнее.

– Сейчас!

Распустился огонь, бледный и внезапный, среди деревьев ниже по течению. Орр стрелял по первым мехкуклам.

– Пошли! Пошли!

Ведущий танк-паук слегка запнулся в воде. Я уже был в пути – вниз к скале по маршруту, который просчитал раз десять, пока ждал под утесом. В водопаде секунд оболочка «Эйшундо» с машинной элегантностью несла меня к месту. Я прыгнул через последние два метра и попал на осыпающийся уклон. На неровной поверхности попыталась подвернуться лодыжка – аварийные сервомышцы натянулись и остановили ее. Я вскочил и побежал.

Башня паука развернулась. Склон там, где я только что был, превратился в крошку. Осколки ужалили меня в затылок и поцарапали щеку.

– Эй!

– Прости, – в ее голосе звенело напряжение, как непролитые слезы. – Уже.

Следующий выстрел был заметным перелетом – наверное, целился в застрявшее в прошлом изображение того, как я слезал со скалы, которое Сильви воткнула в прицельный софт, а может, выстрел сделан вслепую в машинном эквиваленте паники. Я с облегчением хмыкнул, выхватил осколочный бластер «Ронин» из чехла на спине и сошелся с миминтами.

Что бы Сильви ни сделала с системами кооператива, это оказалось брутально и эффективно. Танки-пауки пьяно шатались, стреляя наугад в небо и верхние выступы по бокам долины. Вокруг носились каракури, словно крысы на тонущем плоту. Посреди всего торчала пушка-скорпион – видимо, парализованная; они припали к земле.

Я долетел до пушки меньше чем за минуту, доводя биотех оболочки до анаэробных пределов. В пятнадцати метрах от нее под ноги сунулся полуотключенный каракури, растерянно размахивая верхними конечностями. Я выстрелил в него из «Ронина» с левой, услышал мягкий кашель заряда и увидел, как буря мономолекулярных осколков рвет его на части. Оружие звякнуло новым патроном в каморе. Против мелких миминтов это было оружие разрушительной силы, но пушка-скорпион была в тяжелой броне, ее внутренние системы сложно повредить прямым огнем.

Я приблизился, пришлепнул ультравибрационную мину на один из высоких металлических боков, а потом попытался уйти подальше, пока не грянет взрыв.

И тут что-то пошло не так.

Пушка-скорпион дернулась вбок. Оружейные системы на хребте внезапно пробудились и развернулись. Одна из массивных ног подобралась и пнула куда-то в мою сторону. Случайно или нет, но удар задел меня по плечу, рука онемела, а сам я рухнул во весь рост в высокую траву. Из потерявших чувствительность пальцев выпал осколочный бластер.

– Блин.

Пушка снова пробудилась. Я встал на карачки и увидел краем глаза движение. На меня пыталась навести пулеметы, расположенные высоко на корпусе, вторичная башня. Я заметил бластер в траве и нырнул за ним. В мышцы вбрызнулись химикаты боевой оболочки, в онемевшую руку просочились ощущения. Пулеметная башня на корпусе самоходки надо мной заработала, и пули разорвали траву. Я схватился за бластер и панически перекатился назад к пушке-скорпиону, чтобы уйти из-под угла огня. Пулеметный дождь следовал за мной, осыпая взметнувшейся землей и измельченной травой. Одной рукой я закрыл глаза, правой поднял «Ронин» и выстрелил вслепую на звук. Боевые навыки наверняка сами направили руку – буря пуль захлебнулась.

А ультравибрационка ожила.

Это похоже на рой осенних огнянок в припадке голодного безумия, усиленный для какой-то документалки про жизнь жуков. Истошный, верещащий звук взрыва – бомба разорвала молекулярные связи и превратила метровую сферу бронированной техники в железные опилки. Оттуда, где я пришлепнул мину, фонтанировала металлическая пыль. Я пополз спиной от бока пушки, вытаскивая из сумки вторую мину. Они ненамного больше миски для рамена, которые очень напоминают видом, но если попадешь в радиус взрыва – покрошит в фарш.

Крик первой мины оборвался – ее поле схлопнулось, и она сама обратилась в пыль. Из огромного разрыва повалил дым. Я взвел детонатор на новой мине и закинул в дыру. Ноги пушки напряглись и топнули чересчур близко, но движение казалось судорожным. Миминт, похоже, потерял чувство ориентации и не понимал, откуда нападают.

– Эй, Микки, – Ядвига на секретном канале, слегка озадаченная. – Тебе помочь?

– Да нет. А тебе?

– Не, просто тебе стоит… – остальное заглушил вой новой мины. Пробитый каркас блеванул свежей пылью и фиолетовым электрическим разрядом. На основном канале пушка-скорпион издала пронзительный электронный плач, пока ультравибрационка вгрызалась ей в кишки. Я почувствовал, как от звука встали дыбом все волосы на теле.

На заднем фоне кто-то кричал. Похоже на Орра.

Во внутренностях пушки-скорпиона что-то взорвалось и, видимо, вырубило мину, потому что ее чирикающий насекомоподобный визг почти тут же прекратился. Плач пропал, словно кровь, впитавшаяся в иссушенную землю.

– Можно повторить?

– Я сказал, – проорал Орр, – командная голова ранена. Повторяю, Сильви ранена. Валите оттуда на хрен.

Ощущение, словно покатилось что-то массивное…

– Легче сказать, чем сделать, Орр, – в голосе Яд слышалась натянутая и напряженная ухмылка. – Мы сейчас немножко как бы заняты.

– Поддерживаю, – проскрипел Лазло. Он пользовался аудиосвязью – вместе с Сильви, видимо, упала и командная сеть. – Тащи артиллерию сюда, здоровяк. Нам бы не поме…

Встряла Киёка:

– Яд, подож…

На краю зрения что-то вспыхнуло. Я развернулся, как раз когда на меня налетел каракури, распялив все восемь рук. В этот раз никакой растерянной запинки, мехкукла пришла в себя и работала на полную мощность. Я убрал голову как раз вовремя, чтобы избежать серпа верхней конечности, и нажал на спусковой крючок осколочного бластера в упор. Выстрел отшвырнул развалившегося каракури с раскрошенной нижней частью. Я на всякий случай добил его верхнюю часть, затем повернулся и обошел дохлый остов пушки-скорпиона, крепко сжав «Ронин» в обеих руках.

– Яд, ты где?

– В реке, блин, – краткие, хрустящие взрывы на заднем фоне связи. – Ищи снятый танк и миллион паскудных каракури, которым не терпится его вернуть.

Я побежал.

* * *

По дороге к реке я убил еще четырех каракури – все двигались слишком быстро для поврежденных. Что бы ни достало Сильви, оно не дало ей времени закончить вторжение в их мозги.

По аудиосвязи вскрикнул и выругался Лазло. Похоже, ранение. Ядвига поливала миминтов нескончаемыми оскорблениями, которым аккомпанировал глухой треск ее осколочного бластера.

Я перескочил катящиеся обломки последней мехкуклы и помчался прямо к берегу. На краю прыгнул. Промозглость ледяной воды на уровне паха и внезапно громкое бурление течения. Мшистые камни под ногами и ощущение, как от горячего пота, в ногах, когда гентех-щетинки инстинктивно попытались зацепиться внутри обуви. Удержать равновесие. Я чуть не упал – чуть. Выгнулся, как дерево на ветру, еле одолел собственную инерцию и остался на ногах по колено в воде. Поискал глазами танк.

Я увидел его ближе к другому берегу, упавшего в быстрый поток примерно метровой глубины. Усиленное зрение показало мне Ядвигу и Лазло, скучковавшихся у подветренной стороны развалины, и каракури, ползающих по берегу, но мнущихся и как будто не веривших, что справятся с течением реки. Парочка запрыгнула на корпус танка, но не удержалась. Ядвига стреляла с одной руки почти вслепую. Второй рукой она обхватила Лазло. На обоих была кровь.

Сотня метров – слишком далеко для эффективной стрельбы из осколочного бластера. Я вошел в реку, пока вода не достала до груди, но по-прежнему был слишком далеко. Поток пытался меня уронить.

– Да твою ж…

Я оттолкнулся и неуклюже поплыл, прижимая одной рукой «Ронин» к груди. Меня тут же потянуло течение.

– Бли-и-ин…

Вода морозила, заткнула легкие, не считаясь с потребностью дышать, кожа на лице и руках онемела. Течение казалось живым существом, настойчиво тянущим за ноги и плечи, пока я барахтался. Вес осколочного бластера и сумки с ультравибрационными минами пытался утянуть меня на дно.

И утянул.

Я замолотил руками по поверхности реки, хватая ртом воздух, но не успел вздохнуть, как опять ушел с головой.

Возьми себя в руки, Ковач.

Думай.

Возьми себя, твою мать, в руки.

Я рванулся к поверхности, заставил себя всплыть и наполнил легкие. Бросил взгляд на стремительно удаляющуюся развалину танка-паука. Затем позволил себя утащить вниз, потянулся ко дну и схватился.

Щетинки зацепились. Я нашел опору ногами, закрепился и пополз против течения по дну.

Это занимало больше времени, чем хотелось бы.

Местами камни, за которые я хватался, были мелкими или незакрепленными, и они выворачивались из ила. В других местах не нащупывали опору ботинки. Каждый раз я терял секунды и метры, уносился назад. Раз чуть не лишился осколочного бластера. Несмотря на анаэробное улучшение, каждые три-четыре минуты я всплывал за воздухом.

Но добрался.

Через целую вечность хватания и скалолазания в кусачем, злом холоде я встал в воде по пояс, выбрел на берег и вылез из реки, тяжело дыша и отряхиваясь. Пару мгновений я мог только стоять на коленях и кашлять.

Растущий гул машины.

Я с трудом вскочил на ноги, пытаясь хоть как-то удержать осколочный бластер в трясущихся руках. Зубы стучали, будто жевательные мышцы закоротило.

– Микки.

Орр, верхом на одном из жуков, с собственным длинноствольным «Ронином» в поднятой руке. Голый по пояс, с еще не заросшими раструбами от выстрелов на правой стороне груди, вокруг которых дрожал от жара воздух. На лице – остатки стелс-полимера и как будто горелой пыли. Из порезов от ударов каракури на груди и левой руке несильно текла кровь.

Он остановил жука и в шоке уставился на меня.

– Какого хрена с тобой случилось? Я тебя везде обыскался.

– Я, я, я, кара, кара, кара…

Он кивнул.

– Разобрались. Яд и Ки подчищают. Пауки тоже готовы, оба.

– А С-с-с-сильви?

Он отвернулся.

Глава десятая

– Как она?

Киёка пожала плечами. Натянула согревающее одеяло до шеи Сильви и стерла биосалфеткой пот с лица командной головы.

– Трудно сказать. Жар сильный, но после такой встречи это дело обычное. Больше меня беспокоит вот что.

Большой палец ткнул в медицинские мониторы у койки. На одном из приборов поднималось инфополе голодисплея, пронизанное фиолетовыми цветами и движением. В одном углу узнавалась грубая схема электрической активности человеческого мозга.

– Это командный софт?

– Да, – Киёка показала на экран. У кончика ее пальца бесились алый, оранжевый и ярко-серый цвета. – Это основная сцепка мозга с командной сетью. А также это место, где сидит система аварийной расцепки.

Я посмотрел на разноцветное мельтешение.

– Много активности.

– Да, слишком. После дела эта зона должна быть черной или синей. Система накачивает анальгетики, чтобы снизить отек в нервных путях, и сцепка на время практически отключается. Обычно Сильви просто спит и встает как новенькая. Но это, – она пожала плечами. – Ничего подобного я раньше не видела.

Я сел на краю кровати и всмотрелся в лицо командной головы. В баббл-тенте было тепло, но я все еще чувствовал холод в костях после реки.

– Что сегодня пошло не так, Ки?

Она покачала головой.

– Не знаю. Если попытаться угадать – наверно, мы наткнулись на антивирь, который уже знал наши системы проникновения.

– В софте трехсотлетней давности? Да ладно.

– Сама понимаю.

– Говорят, они эволюционируют, – в дверях стоял Лазло, с бледным лицом, перевязанной рукой там, где его до кости порезал каракури. За ним склонялся к темноте день Нового Хока. – Пошли вразнос. Мы же здесь как раз из-за этого. Чтобы положить этому конец. Понимаешь, у правительства был совершенно секретный проект по выведению ИскИна…

Киёка зашипела сквозь зубы.

– Не сейчас, Лаз. Чтоб тебя. Не кажется, что нам и так есть из-за чего переживать?

– …и он вышел из-под контроля. Вот о чем надо переживать, Ки. Сейчас. – Лазло вошел в баббл, показывая на инфополе. – Это софт из черной клиники, и он разъест Сильви мозг, если мы не найдем к нему чертеж. А это так себе новости, потому что создатели — аж в сраном Миллспорте.

– А ты, – заорала Киёка, – несешь бред!

– Хой! – к моему удивлению, они оба заткнулись и посмотрели на меня. – Э-э, слушайте. Лаз. Я не представляю, чтобы даже эволюционировавшее ПО так легко узнало именно нашу систему. В смысле, какова вероятность?

– Потому что это одни и те же люди, Мик. Ну подумай. Кто пишет для деКома? Кто разработал всю программу деКома? И кто по самое не балуй влез в разработку тайного черного нанотеха? Гребаная администрация Мексека, вот кто, – Лазло развел руками, устало взглянул на меня. – Знаешь, сколько было рапортов, сколько я знаю людей, со сколькими лично говорил, кто видел миминтов, для которых в архиве нет никаких описаний? Весь этот континент – эксперимент, чувак, а люди в нем – крысы. И наш шкипер заблудилась в лабиринте.

Еще движение у дверей – Орр и Ядвига пришли посмотреть, что у нас за крики. Великан покачал головой.

– Лаз, тебе реально пора купить себе черепашью ферму в Ньюпесте, о которой ты рассказывал. Забаррикадируйся и разговаривай с яйцами.

– Иди в жопу, Орр.

– Сам иди, Лаз. Это же серьезно.

– Она не лучше, Ки? – Ядвига подошла к монитору и положила руку на плечо Киёки. Как и моя, ее новая оболочка росла на стандартной харланской основе. Смешанное славянское и японское происхождение обусловило дико прекрасные скулы, веко-носовые складки у бледно-нефритовых глаз и широкий разрез рта. Требования боевого биотеха придали телу спортивное и мускулистое сложение, но оригинальные гены сделали его на удивление изящным. Цвет кожи – коричневый, но выцветший из-за резервуара и пяти недель паршивой погоды Нового Хока.

Смотреть, как она пересекает комнату, было почти как пройти мимо зеркала. Мы были как брат и сестра. Физически мы и были братом и сестрой – банк клонов в бункере состоял из пяти разных модулей, в каждом из одного генетического стебля росло с десяток оболочек. Сильви оказалось проще всего раскочегарить один модуль.

Киёка подняла руку и взяла новые длинные пальцы Ядвиги, но это движение было нарочитым, почти неохотным. Стандартная проблема с переоблачениями. Феромоновый букет каждый раз другой, а подавляющее большинство отношений, основанных на сексе, строятся на этом.

– Ей конец, Яд. Я ничего не могу поделать. Даже не знаю, с чего начать, – Киёка снова показала на инфополе. – Просто не понимаю, что там творится.

Молчание. Все смотрели на цветную бурю.

– Ки, – я замялся, взвешивая идею. Месяц совместного деКома помог мне частично влиться в команду, но Орр по-прежнему видел во мне чужака. У остальных все зависело от настроения. Лазло, обычно легкий в общении, был склонен к внезапным приступам паранойи, из-за которой мое неизвестное прошлое вдруг казалось ему таинственным и зловещим. С Ядвигой отношения наладились лучше, но во многом наверняка из-за генетического сходства оболочек. А Киёка по утрам иногда была настоящей стервой. Я действительно не знал, как они все отреагируют. – Слушай, а можно как-то запустить расцепку?

– Чего? – Орр, предсказуемо.

Вид у Киёки был невеселый.

– У меня есть вещества, которые могут сработать, но…

– Даже не смей отключать ее волосы.

Я встал с кровати и повернулся к великану.

– А если то, что в них, ее убьет? Лучше, чтобы она была длинноволосая и мертвая?

– Заткни свое гнилое хле…

– Орр, он в чем-то прав, – между нами мягко вклинилась Ядвига. – Если Сильви что-то подцепила с кооператива и ее собственный антивирус не справляется, то для того и нужна расцепка, правильно?

Лазло энергично закивал.

– Может, это ее единственная надежда.

– С ней уже такое было, – упрямо сказал Орр. – В тот раз в каньоне Иямон в прошлом году. Она отключилась на несколько часов, температура крышу пробивала, а потом встала как прежняя.

Я заметил, как они переглянулись. Нет. Не совсем как прежняя.

– Если я активирую расцепку, – сказала Киёка медленно, – не знаю, чем для нее это обернется. Что бы там ни творилось, она целиком в процессе взаимодействия с командным ПО. Вот откуда жар – она должна отключить связь, но не отключает.

– Да. И это не просто так, – Орр обвел нас огненным взглядом. – Она боец, нахер, и она все еще там, все еще борется. Хотела бы отцепиться – уже сама бы это сделала.

– Ага, а может, то, с чем она борется, ей не позволяет, – я обернулся к кровати. – Ки, она же сохранена, да? Память никак не связана с командным софтом?

– Да, есть буфер безопасности.

– И пока она в таком состоянии, обновление памяти отключено, да?

– Э-э, да, но…

– Тогда, если даже расцепка ей навредит, на стеке она будет целой и невредимой. Какой у вас цикл обновлений?

Снова обмен взглядами. Киёка нахмурилась.

– Не знаю, что-то вроде стандартного, наверное. Скажем, каждую пару минут.

– Ну…

– Да, тебе-то это в кайф, мистер, блин, Судьба, – Орр ткнул в мою сторону пальцем. – Вырубить тело, вырезать жизнь своим ножичком. Сколько гребаных стеков памяти ты уже с собой таскаешь? На хрена они тебе? Куда ты их все денешь?

– Вопрос не в этом, – сказал я мягко. – Я только говорю, что если расцепка повредит Сильви, то мы сможем спасти память до обновления, а потом вернуться в бункер и…

Он качнулся ко мне.

– Ты ж ее убить хочешь.

Его оттолкнула Ядвига.

– Он ее хочет спасти, Орр.

– А как насчет копии, которая живет и дышит прямо здесь и сейчас? Перережешь ей горло просто потому, что у нее повреждение мозга, а у нас имеется копия получше? Как поступил со всеми остальными, которых ты не хочешь обсуждать?

Я увидел, как Лазло моргнул и взглянул на меня с новым подозрением. Я обреченно поднял руки.

– Ладно, забудьте. Поступайте, как знаете – я только отрабатываю новую оболочку.

– Мы все равно не можем, Мик, – Киёка опять вытирала лоб Сильви. – Если повреждение слабое, нам понадобится больше пары минут, чтобы его заметить, а тогда уже будет слишком поздно, и оно загрузится в память.

«Эту оболочку все равно можно просто убить, – не сказал я. – Обойдитесь малой кровью, перережьте горло сразу и извлеките стек…»

Я посмотрел на Сильви и закусил язык. Как смотреть на родственный клон-оболочку Ядвиги – словно зеркало, где меня застало врасплох промелькнувшее отражение.

Может, Орр и прав.

– Одно ясно, – сказала Ядвига мрачно. – В таком состоянии нам здесь оставаться нельзя. Без Сильви у нас в Нечистой шансов выжить не больше, чем у кучки мальков. Нужно вернуть ее в Драву.

Снова тишина – все обрабатывали эту мысль.

– Ее можно передвигать? – спросил я.

Киёка скривилась.

– Придется. Яд права, нельзя рисковать и задерживаться здесь. Нужно отступать, и самое позднее – завтра утром.

– Да, и нам бы не помешало прикрытие, – пробормотал Лазло. – Все лучше, чем шестьсот километров до Дравы, не зная, на что напорешься. Яд, какие шансы найти друзей на обратный путь? Сам знаю, что это риск.

Ядвига медленно кивнула.

– Но он наверняка того стоит.

– Придется сидеть всю ночь, – сказал Лазло. – Есть мет?

– А Мици Харлан натуралка?

Она снова коснулась плеча Киёки – робкая ласка на полпути превратилась в деловое похлопывание – и ушла. За ней последовал Лазло, кинув на меня через плечо задумчивый взгляд. Орр стоял над Сильви, сложив руки на груди.

– Даже не думай ее трогать, – предупредил он меня.

* * *

Из относительной безопасности куэллистского поста прослушивания Ядвига и Лазло весь остаток ночи сканировали каналы, выискивая в Нечистой признаки дружелюбной жизни. Они прощупывали континент деликатными электронными усиками, сидели без сна и на веществах в свечении портативных экранов, высматривали сигналы. Мне, наблюдавшему со стороны, это сильно напоминало охоту на подводные лодки, как в старых экспериях с Аленом Мариоттом, вроде «Полярной схватки» и «Глубокой погони». Из-за природы работы деКомовцам нечасто требовалась связь на дальних дистанциях. Слишком высок риск, что перехватит артиллерийская система миминтов или свора каракури-мародеров. Электронные передачи урезались до абсолютно минимального диаметра пробоя, обычно чтобы зарегистрировать добычу. Все остальное время команды в основном молчали.

В основном.

Но опытным взглядом вокруг членов любой команды можно было заметить шепот локального сетевого трафика, робкие признаки электронной активности, которые деКомовцы носили с собой, как запах сигарет на одежде курильщика. Еще более опытным взглядом можно было отличить его от следов миминтов, а с правильными кодами – начать переговоры. Они просидели до самого рассвета, но в итоге Яд и Лазло умудрились связаться с тремя другими командами деКома, которые работали в Нечистой между нашей позицией и плацдармом в Драве. Между ними запели туда-сюда закодированные сообщения-пробои, чтобы установить личность и условия, и Ядвига откинулась с широкой тетраметовой улыбкой на лице.

– Имей сто друзей, – сказала она мне.

После краткого объяснения все три команды согласились, хотя и с разной степенью энтузиазма, прикрыть наш отход в пределах собственного операционного радиуса. Проявлять подобную щедрость – негласное правило поведения деКомовцев в Нечистой, ведь не знаешь, когда помощь понадобится тебе, но из-за соревновательного духа ремесла и конкурентной отчужденности согласие было неохотным. Позиции первых двух команд вынудили нас идти долгими крюками, и обе ворчливо отказались встречать нас или сопровождать на юг. С третьими повезло. Оиси Эминеску стоял лагерем в 250 километрах к северо-западу от Дравы с девятью тяжеловооруженными коллегами. Он тут же предложил выдвинуться навстречу и перехватить нас у радиуса прикрытия предыдущей команды, а затем довести до самого плацдарма.

* * *

– Сказать по правде, – говорил он мне, пока мы стояли посреди его стоянки и наблюдали, как из очередного усеченного зимнего дня вытекает солнечный свет, – нам самим не помешает передышка. Каша все еще не оправилась от всплеска на том форс-мажоре, с которым мы работали в Драве в ночь перед тем, как вы приехали. Она говорит, что в порядке, но когда мы на задании, прошивкой чувствуется, что не очень. И остальные тоже устали. Плюс за последний месяц мы сделали три кластера и двадцать с чем-то автономных юнитов. С нас пока хватит. Незачем испытывать удачу.

– Как-то чересчур рационально.

Он рассмеялся.

– Не суди нас по стандартам Сильви. Не все такие фанатики.

– Я думал, это само собой разумеется. Декомиссовать по максимуму, и все дела.

– Да, есть такое, – ироничная мина. – Так рекламируют малькам, ну и потом, да, софт – он естественным образом склоняет к избыточной работе. Отсюда и статистика жертв. Но в конце концов это всего лишь софт. Всего лишь прошивка, сам. Если подчиняться прошивке – что ты тогда за человек?

Я всмотрелся в темнеющий горизонт.

– Не знаю.

– Надо быть умнее, сам. Надо. Она тебя прикончит, если не будешь умнее.

В сгущающихся сумерках на другой стороне баббл-тента кто-то прошел и крикнул что-то на стрип-япе. Оиси улыбнулся и крикнул в ответ. Между ними прокатился смех. Позади я почувствовал запах древесного дыма – кто-то разжег костер. Это был стандартный деКомовский лагерь – временная надутая и затвердевшая баббл-ткань из запасов, которая так же быстро растворится, когда придет время выдвигаться. Не считая случайных ночевок в заброшенных зданиях вроде куэллистского поста прослушивания, я жил с командой Сильви в похожих условиях бо́льшую часть последних пяти недель. И все же Оиси Эминеску излучал расслабленное тепло, чем отличался от большинства деКомовцев, с которыми я до этого сталкивался. Он был без обычного конкурентного оскала.

– Давно этим занимаешься? – спросил я его.

– О, порядочно. Дольше, чем хотелось бы, но… – пожал плечами. Я кивнул.

– Но платят. Да?

Он кисло улыбнулся.

– Да. У меня младший брат учится на технаря по марсианским артефактам в Миллспорте, обоим родителям нужны новые оболочки, а денег нет. У нас сейчас такая экономика, что никакая другая работа не покроет расходы. А Мексек так обкорнал образование и пенсионную систему оболочек, что если не платишь, то так и сидишь.

– Да, с тех пор как я здесь был в последний раз, настала полная задница.

– Давно не был, а? – он не давил, в отличие от Плекса. Старомодная харлановская вежливость – он, видимо, решил, что если бы я хотел ему сказать, что отлеживал срок, то я сам бы к этому пришел. А если бы не хотел – ну, это все равно не его дело.

– Да, лет тридцать, сорок. Много перемен.

Он снова пожал плечами.

– К этому шло еще раньше. Все, что куэллисты выжали из первоначального режима Харлана, эти ребята урезали с самого начала. Мексек – просто очередной сменщик на посту.

– Этого врага убить нельзя, – пробормотал я. Он кивнул и закончил цитату:

– Только загнать, побитого, в пучину, и учить детей, чтобы они следили за волнами в ожидании его возвращения.

– Видать, кто-то невнимательно следил за волнами.

– Не в этом дело, Микки, – он смотрел на слабеющий свет на западе, сложив руки. – Просто с ее времен многое изменилось. Какой смысл свергать режим Первых Семей, здесь или еще где, если просто придет Протекторат и за все твои старания спустит на тебя чрезвычайных посланников?

– Что-то в этом есть.

Он снова усмехнулся, на этот раз без горечи.

– Сам, не что-то. А все. Это единственная и главная разница между сейчас и тогда. Если бы Корпус посланников существовал во времена Отчуждения, куэллизм бы не протянул дольше шести месяцев. С этими гадами сражаться невозможно.

– Они проиграли в Инненине.

– Ага, и часто они с тех пор проигрывали? Инненин – случайный сбой, глюк в системе, не более.

С ревом пронеслось воспоминание. Джимми де Сото кричит и царапает остатки лица пальцами, которые уже выдрали один глаз и доберутся до второго, если я не…

Я это заблокировал.

Случайный сбой. Глюк в системе.

– Может, ты прав.

– Может, да, – тихо согласился он.

После этого мы еще молча постояли, наблюдая за приходом тьмы. Небо достаточно расчистилось, чтобы показалась убывающая Дайкоку, насаженная на северные горы, и полная, но далекая Мариканон, словно медная монета, подброшенная над нашими головами. Распухший Хотей все еще скрывался за горизонтом на западе. Позади разгорелся костер. Наши тени в мечущемся красном свечении стали плотнее.

Когда стало слишком жарко, чтобы стоять рядом, Оиси ушел под вежливым предлогом. Я потерпел жар на спине еще минуту, затем повернулся и заморгал на пламя. С другой стороны присела пара людей из команды Оиси погреть руки. Дрожащие, нечеткие фигуры в жарком воздухе и тьме. Тихие голоса. Никто не смотрел на меня. Было непонятно, то ли это старомодные приличия, как у Оиси, то ли обычная деКомовская групповщина.

Какого хрена ты тут делаешь, Ковач?

Вечно эти простые вопросы.

Я оставил костер и прошел между баббл-тентами туда, где мы поставили три своих – дипломатично в стороне от Оиси. Легкий холод на лице и руках, когда кожа заметила внезапное отсутствие тепла. Бабблы под лунным свечением казались боттлбэками в море травы. Когда я дошел до того, где лежала Сильви, заметил из-за закрытого полога яркий свет. Остальные были темными. Рядом на свои парковочные стойки опирались под углом два жука, торча рулевым управлением и оружейными держателями в небо. Третьего не было.

Я коснулся панели звонка, поднял полог и вошел. У одной стены на спутанном постельном белье отскочили друг от друга Ядвига и Киёка. Напротив них у приглушенного иллюминиевого ночника лежала трупом Сильви в спальном мешке, с аккуратно отчесанными с лица волосами. У ее ног светился портативный обогреватель. Больше никого в баббл-тенте не было.

– Где Орр?

– Не здесь, – Яд сердито поправила одежду. – Мог бы додуматься постучать, Микки.

– Так я постучал.

– Ну тогда мог бы постучать и подождать.

– Прости, я не подумал. Так где Орр?

Киёка махнула рукой.

– Уехал на жуке с Лазло. Вызвались патрулировать периметр. Мы решили проявить благодарность. Эти люди завтра вернут нас домой.

– Тогда почему вы не займете любой другой баббл?

Ядвига взглянула на Сильви.

– Потому что здесь тоже кому-то нужно сторожить, – мягко сказала она.

– Я посторожу.

Обе неуверенно посмотрели на меня, потом друг на друга. Потом Киёка покачала головой.

– Нет. Орр нам головы оторвет.

– Орра здесь нет.

Еще один обмен взглядами. Яд пожала плечами.

– Ладно, нахер, почему бы и нет, – она встала. – Пошли, Ки. Дозор сменится только через четыре часа. Орр ничего и не узнает.

Киёка замялась. Она наклонилась к Сильви и положила ладонь ей на лоб.

– Ну ладно, но если…

– Да-да, я вас позову. Давайте валите.

– Да, Ки, – пошли, – изводилась Ядвига у дверей. Когда они выходили, она помедлила и оглянулась на меня. – И, Микки. Я видела, как ты на нее пялишься. Руками не трогать, а? Сегодня без запретных плодов. Не лезь к чужому.

Я усмехнулся в ответ.

– Слушай, отсоси, Яд.

– Ага, мечтай-мечтай.

Киёка проговорила одними губами более традиционное «спасибо», и они ушли. Я сел рядом с Сильви и в тишине посмотрел на нее. Через какое-то время погладил ей лоб, повторяя жест Киёки. Она не пошевелилась. Кожа была горячей и сухой, как бумага.

– Давай, Сильви. Очнись.

Нет ответа.

Я убрал руку и снова посмотрел на нее.

Какого хрена ты тут делаешь, Ковач?

Она не Сара. Сары нет. Какого хрена ты…

Ох, заткнись.

Как будто у меня есть выбор, а?

Пришли воспоминания о последних минутах в «Токийском вороне» и уничтожили эти мысли. Безопасность столика с Плексом, уютная анонимность и обещание билета на завтрашний рейс – я помнил, как встал и ушел от всего этого, словно влекомый песней сирен. С головой в кровь и ярость драки.

Если задуматься, этот момент был так перегружен различными путями переменчивой судьбы, что должен был скрипнуть, когда я через него прошел.

Но, если задуматься, они все такие.

Надо сказать, нравишься ты мне, Микки. Ее голос, заплетающийся язык от ранних часов и наркотиков. Где-то за окнами квартиры к нам подкрадывается утро. Пальцем бы показать не смогла. Но все-таки. Нравишься.

Это мило.

Но этого мало.

Слегка чесались ладони и пальцы, генетически запрограммированные тосковать по грубой поверхности, чтобы хвататься и лезть. Я это уже давно заметил за оболочкой; это приходило и уходило, но в основном проявлялось во время стресса и бездеятельности. Забываемое раздражение, обычные минусы загрузки. Даже у новеньких оболочек-клонов есть свой багаж. Я пару раз сжал кулаки, сунул руку в карман и нашел стеки памяти. Они скользко стукнули в пальцах, собрались в ладони мягким весом ценных технических компонентов. Теперь в коллекцию добавились Юкио Хираясу и его бандит.

Во время слегка маниакального пути поиска и уничтожения, который мы прорезали за последний месяц по Нечистой, я нашел время отчистить свои трофеи химикатами и скребком для схем. Когда я раскрыл ладонь под иллюминиевым светом, они блеснули – от кости и спинной ткани не осталось и следа. Шесть блестящих металлических цилиндров, словно нарезанные лазером дольки тонкого пишущего прибора, их совершенство портил только короткий ежик микроджеков с одного конца. Стек Юкио выделялся среди других – ровно посередине его огибала желтая полоска с кодом производителя железа. Дизайнерская сборка. Как же иначе.

Остальные, включая бойца якудза, были стандартными госпродуктами. Без видимой маркировки, так что я аккуратно обернул яка черной изолентой, чтобы отличать от тех, кого я забрал в цитадели. Я не хотел их путать. Может быть, у него и нет той же товарной ценности, что у Юкио, но я не видел смысла обрекать обычного гангстера на то, что уготовил священникам. Я еще не знал, что с ним сделаю, но в последний миг что-то внутри меня поднялось против моего же предыдущего предложения Сильви выкинуть его в море Андраши.

Я вернул его с Юкио в карман, посмотрел на остальные четыре на ладони и задумался.

Что, этого хватит?

Когда-то на другой планете, у звезды, которой не разглядишь с Харлана, я встретил человека, который зарабатывал торговлей стеками памяти. Он покупал и продавал их на развес, отмеряя хранящиеся внутри жизни, как горстки специй или полудрагоценных камней, – местные политические условия сделали этот бизнес очень прибыльным. Чтобы распугать конкурентов, он изображал из себя местную версию воплощения Смерти, и, хотя он отчаянно переигрывал, воспоминание осталось со мной.

Интересно, что бы он подумал, если бы сейчас меня увидел.

Что, хватит?..

На моей руке сомкнулась ладонь.

Шок тряхнул меня, как разряд тока. Кулак сжался на стеках. Я уставился на женщину передо мной, теперь привставшую в спальнике на локте, с отчаянием, перебирающим мускулы на ее лице. В ее глазах не было узнавания. Хватка была, как у машины.

– Ты, – сказала она на японском и закашлялась. – Помоги мне. Помоги.

Это был не ее голос.

Глава одиннадцатая

Когда мы добрались до холмов с видом на Драву, пошел снег. Время от времени заметные шквалы, между ними – вечный кусачий холод. Улицы и крыши зданий в городе припорошило, словно отравой от насекомых, а с востока валила толстая туча, будто бы обещая добавку. По одному из общих каналов проправительственный пропагандный дрон грозил предупреждениями о микрометели и винил в плохой погоде куэллистов. Когда мы спустились в город и на разбомбленные улицы, всюду обнаружили иней, а лужи с дождевой водой уже подернул лед. Вместе со снежинками на землю опускалась жуткая тишина.

– С Рождеством, ёпта, – пробормотал один из команды Оиси.

Смех, но безрадостный. Тишина слишком давила, тощие кости Дравы под саваном снега – удручали.

Мы прошли мимо недавно установленной охранной системы. Ответ Курумаи на вторжение кооператива шесть недель назад – простое автоматическое оружие куда ниже порога искусственного интеллекта, разрешенного уставом деКома. И все же Сильви вздрагивала, когда Орр пролетал на жуке мимо присевших роботов, а когда один из них слегка привстал, второй раз с тихим чириканьем проверяя наши метки, она отвернула свой пустой взгляд и спрятала лицо за плечом великана.

Когда она очнулась, жар не спал. Только отошел, как отлив, обнажив ее и оставив в поту. И затаился на дальнем краю, почти неслышный; все еще было видно, что об нее по-прежнему бьются волны. Все еще можно было представить тихий рев, который по-прежнему шумел в венах ее висков.

Еще ничего не конечно. И не близко.

Вниз, по спутанным, заброшенным улицам города. У плацдарма обостренные чувства моей новой оболочки уловили за холодом слабый запах моря. Смесь соли и различных органических следов, вездесущий привкус белаводорослей и острая пластмассовая вонь разлитой по поверхности устья химии. Я впервые осознал, насколько была урезана синтетическая обонятельная система – на пути из Текитомуры я ничего этого не заметил.

Оборона базы при нашем приближении зашевелилась. Блоки-пауки тяжело расползлись; живая колючка раздвинулась. Когда мы проезжали, Сильви втянула голову и мелко задрожала. Даже волосы как будто пытались врасти в череп.

«Переоблучение, – предположил медик из команды Оиси, прищуриваясь в томографический прибор, пока Сильви нетерпеливо лежала под сканером. – Ты еще не выбралась. Я бы посоветовал пару месяцев лежачего отдыха в каких-нибудь теплых и цивилизованных краях. Тот же Миллспорт. Ложись в прошивочную клинику, прогони полную проверку».

Она закипела. Пара месяцев? Сраный Миллспорт?

ДеКомовец безразлично пожал плечами.

«Или опять отрубишься. Как минимум надо вернуться в Текитомуру и провериться на вирусы. В таком состоянии дальше оставаться в игре нельзя».

Остальные Сачки согласились. Несмотря на внезапное пробуждение Сильви, мы возвращаемся.

«Прожжем накопленный кредит, – улыбалась Ядвига. – Туса до утра. Ночная Тека – мы идем».

Ворота базы заползли перед нами наверх, и мы проехали на базу. В сравнении с последним разом, когда я ее видел, она казалась почти опустошенной. Между баббл-тентами бродили несколько фигур, таская на тележках оборудование. Слишком холодно для чего-то другого. На мачтах связи под ударами ветра и снега бешено полоскалась пара змеев наблюдения. Казалось, все остальное убрали в ожидании метели. Над верхушками бабблов высилась заснеженная надстройка большого ховерлодера в доке, но краны над ней были неподвижны. В лагере стояло нежилое ощущение зимовки.

– Лучше сразу поговорить с Курумаей, – сказал Оиси, спешившись с собственного помятого одиночного жука, когда ворота опустились. Он оглядел свою команду и нашу. – Спрошу про койки. Предполагаю, свободных будет немного. Сомневаюсь, что прибывшие сегодня получат назначение до того, как прояснится. Сильви?

Сильви закуталась в куртку. Лицо у нее было изможденное. С Курумаей ей разговаривать не хотелось.

– Я схожу, шкипер, – вызвался Лазло. Он неловко облокотился на мое плечо здоровой рукой и спрыгнул с нашего жука. Под его ногами хрустнул примороженный снег. – А остальные пока добудьте кофе.

– Отлично, – сказала Ядвига. – Только смотри, чтобы старик Сиг тебя не запугал, Лаз. Если ему не понравится наша история – может гулять на фиг.

– Ага, так ему и скажу, – Лазло закатил глаза. – Или нет. Эй, Микки, не хочешь присоединиться, побудешь моральной поддержкой?

Я моргнул.

– Э-э, да. Конечно. Ки, Яд? Кто-нибудь из вас возьмет жука?

Киёка соскользнула с пассажирского сиденья и легко подскочила к жуку. Лазло присоединился к Оиси и оглянулся на меня. Показал головой в центр лагеря.

– Ну пошли. Раньше начнем, раньше закончим.

* * *

Курумая – пожалуй, предсказуемо, – был не очень рад видеть членов команды Сильви. Нам вдвоем пришлось ждать в неотапливаемой внешней комнате командного баббла, пока он занимался Оиси и расквартировывал его людей. Вдоль перегородок стопками стояли дешевые пластиковые стулья, а на экране в углу без звука мелькали мировые новости. На низком столике светилось инфополе с открытым доступом для любителей подробностей и пепельница для идиотов. Наше дыхание слабо клубилось на воздухе.

– И о чем ты хотел со мной поговорить? – спросил я Лазло и дыхнул себе на руки.

– Чего?

– Колись. Моральная поддержка тебе нужна не больше, чем Яд и Ки – хрен. Что у тебя?

На его лице появилась улыбка.

– Ну, знаешь, я про этих двух давно уже сомневаюсь. Аж ночами не сплю.

– Лаз.

– Ладно-ладно, – он оперся на стул здоровым локтем, закинул ноги на низкий столик. – Ты был с ней, когда она очнулась, да?

– Да.

– Что она тебе сказала? На самом деле.

Я повернулся к нему всем телом.

– Как я вчера ночью и рассказал. Ничего внятного. Просила о помощи. Звала людей, которых там не было. Чепуха. В основном бредила.

– Ага, – он раскрыл ладонь и изучил ее с таким видом, будто это какая-то карта. – Понимаешь, Микки, я водомерка. Ведущий водомерка. Я выживаю, потому что все вижу краем глаза. И сейчас я краем глаза заметил, что ты смотришь на Сильви не так, как раньше.

– Неужели? – мой тон остался разговорным.

– Ужели. До прошлого вечера ты смотрел на нее так, будто ты голодный, а она вкусная. А теперь, – он посмотрел мне в глаза, – ты что-то потерял аппетит.

– Ей нехорошо, Лаз. Больные меня не привлекают.

Он покачал головой.

– Не сканируется. Она была больной с самого случая на посте прослушки, а голод у тебя не унимался. Может, утих, но оставался. А теперь ты смотришь на нее так, словно чего-то ждешь. Словно она бомба какая-то.

– Я за нее переживаю. Как и все.

А под словами, словно термоклин, протекла мысль. «Значит, ты выживаешь, потому что хорошо видишь, Лаз? Чтобы ты знал, если об этом говорить, то можно и погибнуть. В других обстоятельствах со мной ты был бы уже мертв».

Мы посидели бок о бок в коротком молчании. Он кивнул.

– Значит, не расскажешь, а?

– Нечего рассказывать, Лаз.

Опять тишина. На экране разворачивались последние новости. Несчастный случай со смертельным исходом (и восстановлением по стеку) какого-то второстепенного наследника Харланов в районе верфей Миллспорта, растущий ураган в Кошутском заливе, Мексек к концу года секвестрирует расходы на здравоохранение.

– Слушай, Микки, – Лазло помялся. – Я не говорю, что доверяю тебе, – потому что не доверяю. Но я не Орр. Я не ревную из-за Сильви. Для меня она, понимаешь, просто шкипер, и все. И ее я тебе доверяю.

– Спасибо, – сухо ответил я. – И чем я заслужил эту честь?

– А, ну она рассказала, как вы познакомились. Про Бородатых, и все дела. Достаточно, чтобы догадаться…

Дверь сложилась, и показался Оиси. Он улыбнулся и ткнул большим пальцем туда, откуда пришел.

– Он весь ваш. Встретимся в баре.

Мы зашли. Я так и не узнал, о чем догадался Лазло или как далеко от правды он был.

Сигео Курумая сидел за столом. Он смотрел, как мы входим, не поднявшись, с нечитаемым лицом и таким застывшим телом, что передавали его злость похлеще, чем крик. Старая школа. Голо за спиной создавала иллюзию алькова, где вокруг едва видимой спирали ползали тени и лунный свет. На столе у его локтя простаивало инфополе, бросая бурные узоры цветного света на чистую рабочую поверхность.

– Осима больна? – спросил он без эмоций.

– Да, что-то подцепила у кооперативного кластера на высокогорье, – Лазло почесал за ухом и оглядел пустое помещение. – А у вас все тихо, да? Закрылись на микрометель?

– Высокогорье. – Курумаю было не сбить с мысли. – Почти в семистах километрах к северу от места, где вы согласились работать. Где вы должны были заниматься расчисткой по контракту.

Лазло пожал плечами.

– Ну, слушай, так уж шкипер решила. Ты пойми…

– У вас был контракт. И куда важнее – обязательства. Вы должны гири базе и мне.

– Мы были под огнем, Курумая-сан, – ложь далась легко, как всем посланникам. Нахлынуло удовольствие, когда в дело вступил навык доминирования – давно я к нему не прибегал. – После засады в храме наш командный софт оказался скомпрометирован, мы понесли тяжелый органический ущерб – я и еще один член команды. Мы действовали вслепую.

После моих слов зазвенела тишина. Позади порывался что-то сказать Лазло. Я пригвоздил его предупреждающим взглядом, и он закрыл рот. Глаза командира плацдарма бегали между нами, наконец остановились на моем лице.

– Ты Судьба?

– Да.

– Новобранец. Ты теперь переговорщик?

Отметить болевую точку – и не останавливаться.

– Я в этих обстоятельствах тоже должен гири, Курумая-сан. Без помощи моих напарников я бы погиб и был бы расчленен каракури в Драве. Но они меня вынесли и нашли мне новое тело.

– Да. Я вижу, – Курумая кратко глянул на стол, затем снова на меня. – Хорошо. Пока что ты рассказал мне не больше рапорта вашей команды из Нечистой, а он был чрезвычайно краток. Будь любезен объяснить, почему во время бегства вслепую вы предпочли не возвращаться на базу.

Это уже проще. Мы обсуждали это у костров в Нечистой больше месяца, оттачивая ложь.

– Наши системы полетели, но частично функционировали. Они обозначили активность миминтов, отрезавших пути отхода позади нас.

– А следовательно, угрожавших чистильщикам, которых вы взяли обязательство защищать. И все же вы ничего не предприняли, чтобы помочь им.

– Господи, Сиг, мы же ослепли к херам.

Командир базы взглянул на Лазло.

– Я не просил твоей версии событий. Помолчи.

– Но…

– Мы отступили на северо-восток, – сказал я, бросив еще один предупреждающий взгляд на водомерку. – Насколько мы понимали, там была безопасная зона. И мы двигались, пока командный софт не вернулся в строй. К этому времени мы почти покинули город, а я истекал кровью. От Ядвиги остался только стек памяти. По очевидным причинам мы приняли решение войти в Нечистую и найти ранее отмеченный бункер с банком клонов и мощностями для облачения. Как вам известно из рапорта.

– Мы? Ты участвовал в принятии решения?

– Я истекал кровью, – повторил я.

Взгляд Курумаи снова опустился.

– Вам будет интересно знать, что после засады, о которой вы сообщаете, в этом районе активности миминтов обнаружено не было.

– Ага, это потому, что мы на них целый дом уронили, – сорвался Лазло. – Раскопайте храм, найдете обломки. Еще пару пришлось вырубать вручную в туннеле на выходе.

И снова Курумая удостоил водомерку холодным взглядом.

– На раскопки не было ни времени, ни возможностей. Дистанционное прощупывание показало в руинах следы техники, но ваш взрыв удобным образом уничтожил бо́льшую часть нижнего этажа сооружения. Если там и…

– Если? Если, вашу мать?

– …были миминты, как вы заявляете, от них не осталось и следа. Двое в туннеле были обнаружены и как будто подтверждают историю, которую вы транслировали, когда безопасно переправились в Нечистую. Тем временем, к вашему сведению, чистильщики, которых вы оставили, нашли гнезда каракури через несколько часов в двух километрах к западу. Во время подавления погибло двадцать семь человек. Девять из них – настоящей смертью, без возможности восстановления.

– Это трагедия, – сказал я ровно. – Но мы не смогли бы ее предотвратить. Если бы мы вернулись с нашими ранениями и поврежденными командными системами, мы бы только мешали. В данных обстоятельствах мы решили как можно быстрее вернуться к полной оперативной мощности.

– Да. И это тоже было в вашем рапорте.

Несколько секунд он размышлял. Я еще раз взглянул на Лазло на случай, если он снова собирался открыть рот. Курумая поднял глаза на меня.

– Хорошо же. Пока что будете располагаться с командой Эминеску. Я пришлю софт-медика для осмотра Осимы, за что вам предъявят счет. Когда ее состояние будет стабильным, мы проведем полное расследование инцидента в храме, как только позволит погода.

– Что? – Лазло сделал шаг вперед. – Ты думаешь, что мы будем ошиваться тут, пока вы там копаетесь? Ни хрена, блин. Мы уходим. Обратно в Теку прямо на том ховере.

– Лаз…

– Я не думаю, что вы останетесь в Драве, нет. Я приказываю. Здесь есть субординация, нравится вам или нет. Если вы попытаетесь сесть на «Рассвет Дайкоку», вас задержат, – Курумая нахмурился. – Я бы не хотел прибегать к таким мерам, но, если вы меня вынудите, я прикажу вас арестовать.

– Арестовать? – пару секунд казалось, будто Лазло никогда не слышал это слово и ждал, когда командная голова его объяснит. – Арестовать, на хрен? Мы за последний месяц сняли пять кооперативов, больше десятка автономных миминтов, обезопасили целый бункер с опасным железом – и это благодарность?

Тут он вскрикнул и отшатнулся, прижимая ладонь к глазу, будто Курумая ткнул его пальцем. Командная голова встал из-за стола. Его голос стал громовым от гнева.

– Нет. Это то, что происходит, когда я больше не доверяю команде, за которую отвечаю. – Он пронзил меня взглядом. – Ты. Судьба. Забери его отсюда и передай мои указания напарникам. Повторять я не собираюсь. На выход, оба.

Лазло все еще держался за глаз. Я положил ему руку на плечо, чтобы вывести, но он зло ее стряхнул. Бормоча под нос, он поднял дрожащий палец на Курумаю, затем как будто передумал и развернулся на каблуке. Мигом выскочил за дверь.

Я последовал за ним. В проеме я оглянулся на командную голову. По его напряженному лицу невозможно было понять эмоции, но мне показалось, что я все равно уловил их привкус: гнев из-за неповиновения, еще больше – сожаление из-за неспособности удержать под контролем и ситуацию, и себя. Отвращение из-за того, во что все вылилось, здесь и сейчас, в командном баббл-тенте, а может, и на всем буйном рынке Инициативы Мексека. А может, отвращение вообще ко всему, куда скатывается чертова планета.

Старая школа.

* * *

В баре я купил Лазу выпить и послушал, как он кроет Курумаю матом за его высокомерие, потом пошел искать остальных. Его я оставил в хорошей компании – заведение было забито злыми деКомовцами с «Рассвета Дайкоку», которые громко жаловались на погоду и запрет на операции. Подходящим фоном для нытья был резкий, древний скорострельный джаз, к счастью, лишенный диджейской пропаганды, с которой он стал у меня ассоциироваться за последний месяц. Баббл до краев заполнили дым и шум.

Ядвигу и Киёку я нашел в углу, потерявшихся друг у друга в глазах и в таком разговоре, к которому было неудобно присоединяться. Яд нетерпеливо ответила мне, что Орр остался в жилом баббл-тенте с Сильви, а Оиси где-то тут, может, у стойки, с кем-нибудь там беседует, когда она последний раз его… Короче, где-то там, в направлении ее небрежно отмахнувшейся руки. Я понял многочисленные намеки и оставил их наедине.

На самом деле Оиси не было в направлении, куда махнула Ядвига, но он действительно находился у стойки и болтал с парой деКомовцев, из которых только в одном я узнал его подчиненного. Командная голова поприветствовал меня улыбкой и поднятым стаканом. Голос прорезал царивший шум.

– Попал под раздачу, да?

– Что-то в этом роде, – я поднял руку, чтобы привлечь внимание бармена. – Я так понял, что Сачки Сильви давно уже напрашивались. Тебе взять?

Оиси придирчиво всмотрелся в уровень своего напитка.

– Не, мне нормально. Напрашивались – мягко сказано. Не самые командные игроки в округе, конечно. И все же чаще всех первые в рейтингах. Из-за этого многое сходит с рук, даже у таких, как Курумая.

– Работай на репутацию, потом репутация будет работать на тебя.

– Ага, и кстати о репутации, напомнил. Тут тебя искали.

– М-м? – когда он это говорил, смотрел мне в глаза. Я подавил реакцию и поднял бровь в тон искусно небрежному интересу в голосе. Заказал миллспортский односолодовый у бармена и повернулся к Оиси. – Спросил, кто?

– Разговаривали не со мной, – командная голова кивнул на человека не из его команды. – Это Сими, ведущий водомерка у Перехватчиков. Сими, тот мужик, который расспрашивал про Сильви и ее новобранца, запомнил его имя?

Сими на миг прищурился в сторону, наморщился. Потом его лицо разгладилось, и он щелкнул пальцами.

– Ага, есть. Ковач. Сказал, его звать Ковач.

Глава двенадцатая

Все как будто остановилось.

Словно весь шум в баре вдруг примерз к ушам арктической шугой. Дым не двигался; прижимающиеся к стойке люди казались далекими. Такой шоковой реакции в оболочке «Эйшундо» я еще не испытывал, даже в ближнем бою с миминтами. В сонной тишине я видел, как за мной внимательно следит Оиси, и на автопилоте поднял стакан к губам. Односолодовый виски обжег глотку, а когда тепло плеснулось в желудке, мир уже снова ожил так же внезапно, как перед этим замер. Музыка, гвалт, человеческие жернова вокруг.

– Ковач, – сказал я. – Серьезно?

– Знаешь его? – спросил Сими.

– Слышал, – серьезней врать не имело смысла. Особенно при том, как Оиси не спускал глаз с моего лица. Я снова отпил. – Сказал, что ему нужно?

– Не-а, – Сими покачал головой, очевидно, без интереса. – Просто спрашивал, где ты, уехал ли с Сачками. Это было пару дней назад, так что я сказал ему, что да, ты по уши в Нечистой. Ему…

– А он… – я осекся. – Прости, что ты говорил?

– Ему как будто очень не терпелось с тобой поговорить. Убедил кого-то – кажется, Антона с Бандой Черепа, – взять его с собой в Нечистую, поискать. Значит, ты его знаешь, да? Будут проблемы?

– Возможно, это не тот Ковач, которого знаешь ты, – тихо сказал Оиси. – Имя довольно распространенное.

– Есть такое дело, – признался я.

– Но ты сомневаешься?

Я изобразил пожатие плечами.

– Вряд ли. Он ищет меня. Я о нем слышал. Самое вероятное – у нас с ним какие-то дела.

Коллега Оиси и Сими пренебрежительно и пьяно кивнули. Оиси же казался заинтригованным.

– И что ты о нем слышал, об этом Коваче?

В этот раз пожать плечами было проще.

– Ничего хорошего.

– Ага, – энергично поддакнул Сими, – вот именно. Мне показалось, реально суровый психованный засранец.

– Он был один? – спросил я.

– Не, с целой бандой крепких мужиков. Четверо-пятеро. С миллспортским акцентом.

Ну ясно. Значит, это не местные проблемы. Танаседа исполнил свое обещание. Я выпущу глобальный приказ на вашу поимку. И они где-то раскопали…

Ты этого не знаешь. Пока не знаешь.

Да ладно. Как иначе. Зачем еще называть имя? Что это за чувство юмора?

Только если…

– Сими, слушай. А меня он по имени не спрашивал?

Сими моргнул.

– Хрен знает, а как тебя зовут?

– Ладно. Забей.

– Он спрашивал про Сильви, – объяснил Оиси. – Ее имя он знал. Похоже, знал и Сачков. Но больше всего интересовался новобранцем, который может быть в команде Сильви. И его имени он уже не знал. Правильно, Сими?

– Как-то так, да, – Сими уставился в пустой стакан. Я махнул бармену и повторил для всех.

– Итак. Миллспортские ребята. Еще видел их поблизости?

Сими поджал губы.

– Может, да. Не знаю, я не видел, как уходила Банда Черепа, кого они с собой брали.

– Но это логично, – мягко заметил Оиси. – Если этот Ковач изучил вопрос, он знает, как трудно отследить передвижения в Нечистой. Логично оставить пару ребят на случай, если ты вернешься, – он помолчал, наблюдая за моим лицом. – И послать пробоем сообщение в таком случае.

– Ага, – я осушил стакан, и меня слегка передернуло. Встал. – Похоже, надо поговорить с напарниками. Прошу простить, господа.

Я пробился через толпу, пока опять не вышел к столику Ядвиги и Киёки. Они сплелись в страстном поцелуе, не замечая ничего вокруг. Я сел рядом и постучал Ядвигу по плечу.

– Ну-ка, прекратите. У нас проблемы.

* * *

– Ну, – пророкотал Орр, – мне кажется, ты брешешь.

– Правда? – я с трудом держал себя в руках, желая просто перейти к убеждению методами посланников на полную мощность, а не доверять принятие решения своим коллегам из деКома. – Мы говорим о якудза.

– Ты ничего не знаешь наверняка.

– А ты сам прикинь. Шесть недель назад мы понесли коллективную ответственность за смерть сына высокопоставленного якудза и двух его помощников. А теперь нас кто-то ищет.

– Нет. Кто-то ищет тебя. А ищут ли нас – это еще вопрос.

– Слушайте. Все. – Я пристально оглядел каморку без окон, которую нашли для Сильви. Спартанская площадь на одного, встроенные шкафчики в стенах, стул в углу. Со свернувшейся на койке командной головой и выстроившимися вокруг людьми пространство стало тесным и напряженным. – Они знают Сильви, они связали ее со мной. Приятель Оиси это сказал прямо.

– Чувак, мы вычистили комнату лучше, чем…

– Знаю, Яд, но этого оказалось мало. У них есть свидетели, которые видели нас двоих, может, периферийное видео, может, что-то еще. Суть в том, что я знаю этого Ковача, и поверьте, если мы будем его дожидаться, вы узнаете, что не важно, меня он ищет, Сильви или нас обоих. Это бывший чрезвычайный посланник. Он уберет всех в этой комнате, просто чтобы не заморачиваться.

Старая страшилка про Корпус – Сильви спала, отключившись из-за восстановительной химии и чистой усталости, а Орр слишком распалился из-за спора, но остальные вздрогнули. Несмотря на броню деКомовской невозмутимости, они росли на жутких байках про Адорасьон и Шарию, как и все остальные. Посланники придут и разорвут твой мир. Конечно, на деле не все так просто: правда куда сложнее и в итоге куда страшнее. Но кому в нашей вселенной нужна правда?

– А может, будем действовать на опережение? – спросила Ядвига. – Найдем шухер Ковача на базе и заткнем их раньше, чем они передадут сигнал.

– Наверное, уже поздно, Яд, – Лазло покачал головой. – Мы здесь уже пару часов. Все, кто хотел про нас знать, уже знают.

Мысль росла, как снежный ком. Я молчал и смотрел, как он катится в нужную мне сторону. Высказалась хмурая Киёка.

– Мы в любом случае не сможем найти этих ублюдков. Миллспортский акцент и морда кирпичом – это же весь здешний планктон. Как минимум придется взломать стек данных плацдарма, а мы… – она показала на свернувшуюся Сильви, – не в состоянии.

– Даже если бы Сильви была онлайн, это было бы непросто, – мрачно отозвался Лазло. – Курумая сейчас так на нас зол, что набросится, даже если мы почистим зубы не с тем напряжением у щетки. Надеюсь, эта штука защищена от взлома.

Он кивнул на компактный резонансный шифратор на стуле. Киёка кивнула в ответ – мне показалось, слегка устало.

– Передовые технологии, Лаз. Серьезно. Купила у Рейко перед тем, как мы отбыли. Микки, суть в том, что мы буквально под колпаком. Ты говоришь, за нами идет этот Ковач. Что ты предлагаешь?

Другое дело.

– Предлагаю мне убраться отсюда сегодня ночью на «Рассвете Дайкоку», и предлагаю забрать Сильви с собой.

Комнату охватила тишина. Я следил за взглядами, оценивал эмоции, прикидывал, к чему все идет.

Орр размял шею, как фрик-файтер на ринге.

– Ты, – сказал он отчетливо, – можешь пойти в жопу.

– Орр… – начала Киёка.

– Ни хрена, Ки. Ни хрена он ее не заберет. Не в мою смену.

Ядвига сощурила глаза.

– А как же мы, Микки? Что делать нам, когда придет злой Ковач?

– Прячьтесь, – ответил я. – Влезайте в долги, скройтесь из виду где-нибудь на ховерлодере или в Нечистой с чужой командой, если сможете кого-то убедить. Блин, можно даже напроситься, чтобы Курумая вас арестовал, если верите, что у него вы будете в безопасности.

– Эй, мудила, мы это можем сделать, и не сдавая Сильви те…

– Можете, Орр? – я посмотрел в глаза великану. – Можете? Можете умчать в Нечистую с Сильви в таком состоянии? Кто ее потащит? Какая команда? Какая команда может позволить себе балласт?

– Он прав, Орр, – Лазло пожал плечами. – Даже Оиси не вернется туда с мертвым грузом на руках.

Орр огляделся, явно загнанный в угол.

– Спрячем ее здесь, на…

– Орр, ты не слушаешь. Ковач здесь все перевернет, чтобы добраться до нас. Я его знаю.

– Курумая…

– Забудь. Если понадобится, он сметет Курумаю, как ангельский огонь. Орр, его остановит только одно – информация, что мы с Сильви давно сбежали. Потому что тогда у него не будет лишнего времени, чтобы просрать его на ваши поиски. Когда мы прибудем в Теку, сделаем так, чтобы новости дошли до Курумаи, и когда Ковач вернется, уже весь плацдарм будет говорить о том, как мы смылись. Этого будет достаточно, чтобы он заскочил на следующий же ховер.

Снова тишина, в этот раз – словно отсчет. Я смотрел, как они сдаются – один за другим.

– Разумно, Орр, – Киёка хлопнула великана по плечу. – Звучит так себе, зато сканируется.

– Так хотя бы выведем шкипера из-под огня.

Орр вскинулся.

– Я ушам своим не верю. Да вы что, не врубаетесь, что он вас запугивает?

– Ну, меня запугать у него получилось, – обозлился Лазло. – Сильви вышла из строя. Если якудза нанимают убийц из посланников, мы серьезно уступаем.

– Ее нужно сберечь, Орр, – Ядвига так буравила пол взглядом, словно хотела прокопать туннель к спасению. – А здесь у нас ничего не получится.

– Тогда я тоже еду.

– Боюсь, это невозможно, – тихо сказал я. – Думаю, Лазло поможет нам попасть в пусковой отсек спасательного плота, как он поднялся на борт в Теке. Но с твоим железом и источником энергии при проникновении через корпус без допуска ты запустишь все сигнализации на «Рассвете Дайкоку», какие есть.

Это была шальная догадка, прыжок вслепую с наскоро возведенных лесов интуиции Корпуса, но, похоже, я попал. Сачки переглянулись, и Лазло наконец кивнул.

– Он прав, Орр. Тебе никак не влезть по-тихому.

Великан-стрелок, кажется, очень долго смотрел на меня. Наконец отвернулся – и посмотрел на женщину на койке.

– Если ты причинишь ей хоть какой-то вред…

Я вздохнул.

– Лучший способ причинить ей вред, Орр, – это оставить ее здесь. А я этого не планирую. Так что прибереги гнев для Ковача.

– Да, – сумрачно подтвердила Ядвига. – Это мы гарантируем. Как только Сильви будет онлайн, мы возьмем эту сволочь и…

– Достойно уважения, – согласился я. – Но пока рановато. Спланируете возмездие попозже, ладно? А сейчас сосредоточимся на выживании.

* * *

Конечно, все было не так просто.

Под давлением Лазло признал, что охрана пирсов в Комптё была халатной на грани смехотворности. На базе Дравы, при постоянной угрозе атаки миминтов, доки намертво зашиты контрмерами против электронного вторжения.

– Так, – я пытался сохранить терпение и спокойствие. – Значит, ты никогда не лазил в этот самый люк спасплота в Драве?

– Ну, один раз было, – Лазло почесал за ухом. – Но мне малость помогла со взломом Суки Баюк.

Ядвига фыркнула.

– Мелкая лахудра.

– Эй, не завидуй. Она охренительная командная деКомовка. Даже под кайфом вздрючила коды доступа, как…

– Я слышала, в те выходные она дрючила не только коды.

– Блин, только потому, что она не из ваших…

– Она здесь? – спросил я громко. – Сейчас, на плацдарме?

Лазло снова принялся чесать ухо.

– Не знаю. Можно поискать, наверное, но…

– Это займет вечность, – предсказала Киёка. – А кроме того, она может оказаться не в настроении опять дрючить коды, когда узнает, в чем дело. Помочь тебе развлечься – это одно, Лаз. Послать Курумаю с его запретами – уже не так привлекательно, понимаешь?

– Ей не обязательно знать все, – сказала Ядвига.

– Не надо быть такой сукой, Яд, я не собираюсь подставлять Суки без…

Я прочистил горло.

– А что насчет Оиси?

Все посмотрели на меня. Лоб Орра пошел складками.

– Пожалуй. Они с Сильви давно друг друга знают. Оба нанимались мальками.

Ядвига улыбнулась.

– Ну конечно, он согласится. Если попросит Микки.

– Что?

Теперь, кажется, улыбки появились на лицах у всех. Долгожданный выход накопившегося напряжения. Киёка хихикнула в ладонь у лица. Лазло демонстративно разглядывал потолок. Еле сдерживаемые смешки. Только Орр слишком злился, чтобы присоединиться к веселью.

– Ты ничего не заметил за последние пару дней, Микки? – Ядвига растягивала шутку до последнего. – Ты нравишься Оиси. В смысле, реально нравишься.

Я огляделся в тесной каморке и попытался сравниться с Орром отсутствием чувства юмора. В основном я злился на себя. Я не заметил, или, по крайней мере, не узнал, в чем именно, по словам Ядвиги, выражалось его внимание. Для посланника упустить полезное преимущество – непростительный провал.

Бывшего посланника.

Ага, спасибо.

– Неплохо, – сказал я ровным тоном. – Тогда лучше пойду и поговорю с ним.

– Ага, – выдавила Ядвига с каменным лицом. – Попроси его взломать черный ход.

Взрыв смеха, громогласный в замкнутом пространстве. На мое лицо заползла нежеланная улыбка.

– Засранцы.

Не помогло. Веселье только усилилось. На койке из-за шума заворочалась и открыла глаза Сильви. Она привстала на локте и мучительно закашлялась. Смех улетучился из комнаты так же быстро, как появился.

– Микки? – ее голос показался слабым и заржавевшим.

Я повернулся к кровати. Поймал краем глаза ядовитый взгляд, который метнул в меня Орр. Наклонился к ней.

– Да, Сильви. Я здесь.

– Над чем вы смеетесь?

Я покачал головой.

– Очень хороший вопрос.

Она схватилась за мою руку с той же силой, что и в ночь на стоянке Оиси. Я приготовился к тому, что она могла сказать дальше. Но она просто дрожала и смотрела на собственные пальцы, вцепившиеся в рукав моей куртки.

– Я, – пробормотала она. – Оно меня знало. Оно. Как старый друг. Как…

– Отстань от нее, Микки, – Орр попытался меня оттеснить, но хватка Сильви оказалась упрямей. Она непонимающе уставилась на него.

– Что происходит? – с мольбой спросила она.

Я бросил взгляд исподлобья на великана.

– Ты ей расскажешь?

Глава тринадцатая

Ночь упала на Драву обрывками заснеженного мрака, легла, как истлевшее одеяло, на сгрудившиеся баббл-тенты базы и высокие угловатые руины самого города. С ветром пришел и ушел фронт микрометели, неся с собой толстые плюхи снега, что замазывали лицо и лезли за шиворот, а потом уносились, истончаясь почти до пустоты, и снова возвращались танцевать в воронках света, идущего от ламп Ангьера. Видимость колебалась, то падала до пятидесяти метров, то расчищалась, то опять падала. Погода, чтобы носа не казать из дома.

Присев в тени забытого грузового контейнера в конце верфи, я на миг задумался, что поделывает второй Ковач, в Нечистой. Как и у меня, у него стандартная для уроженца Ньюпеста нелюбовь к холоду, как и я, он…

Ты этого не знаешь, ты не знаешь, кто он…

Ага, конечно.

Слушай, где, по-твоему, якудза надыбают лишнюю копию личности бывшего чрезвычайного посланника? И на хрена им рисковать? Под всем напускным закосом под предков со Старой Земли они всего лишь бандиты. И они не могут…

Ага, конечно.

С этим зудом живем мы все – цена современности. А что, если? Что, если в какой-то безымянный момент жизни тебя скопировали. Что, если ты хранишься в брюхе какого-нибудь компьютера, где обитаешь в бог знает какой параллельной виртуальной реальности или просто спишь, ожидая, когда тебя выпустят в реальный мир.

Или уже выпустили, и теперь ты где-то там. Живешь.

Это видишь в эксперии, об этом слышишь в городских легендах о друзьях друзей – которые по какой-нибудь случайной компьютерной ошибке встретили сами себя в виртуальности или – реже – в реальности. Или страшилки про заговоры в духе Лазло об армейских множественных облачениях. Слышишь и экзистенциальные мурашки бегут по коже. И однажды тебе рассказывают такую правдоподобную историю, что можно и поверить.

Однажды я встретил и убил человека с двумя оболочками.

Однажды я встретил самого себя, и кончилось это плохо.

Я не торопился повторять.

И мне без того хватало поводов для беспокойства.

В пятидесяти метрах дальше по доку среди метели темнел «Рассвет Дайкоку». Он был больше «Пушек для Гевары» – судя по виду, бывший торговый ховер, расконсервированный и переделанный под нужды деКома. Судно излучало старомодную помпезность. Свет уютно горел в иллюминаторах и скапливался в холодные белые и красные созвездия на надстройке. Недавно на трапах плыли целеустремленные ручейки силуэтов отбывающих деКомовцев и горел свет у пирсов погрузки, но теперь люки были закрыты, а ховерлодер стоял, одинокий, на ветрах ночи Нового Хока.

Силуэты в заглушающих звук белых завихрениях справа от меня. Я коснулся рукоятки «Теббита» и подкрутил зрение.

Во главе был Лазло, шел с пружинистостью походки водомерки и дикой ухмылкой на замерзшем лице. За ним – Оиси и Сильви. На лице женщины оставило след действие лекарств, в поведении же второй командной головы сквозили собранность и контроль. Они пересекли открытую площадь у пристани и проскользнули в укрытие контейнера. Лазло растирал лицо обеими руками и стряхивал тающий снег с расставленных пальцев. Раненую руку он поместил в боевую сервошину и, кажется, не чувствовал боли. Я уловил в его дыхании алкоголь.

– Нормально?

Он кивнул.

– Всем заинтересованным сторонам – и парочке незаинтересованных – теперь известно, что Курумая посадил нас под домашний арест. Яд все еще там, громко ноет любому, кто согласен слушать.

– Оиси? Готов?

Командная голова ответил угрюмым взглядом.

– Если ты готов. Как я сказал, у вас будет не больше пяти минут. Иначе останутся следы.

– Пяти минут за глаза хватит, – нетерпеливо сказал Лазло.

Все посмотрели на Сильви. Под пристальным вниманием она сумела выдавить тусклую улыбку.

– Нормально, – вторила она. – Все сканируется. Давайте.

Лицо Оиси резко опустело из-за ухода в сеть. Он чуть кивнул самому себе.

– Их навигационные системы в режиме ожидания. Запуск двигателей и тест системы – через двести двадцать секунд. К этому времени лучше уже быть в воде.

Сильви изобразила отсутствующий профессиональный интерес и подавила кашель.

– Безопасность?

– Включена. Но стелс-костюмы должны запутать сканы. А когда вы будете на уровне воды, я выдам вас за парочку рипвингов, которые ждут легкий улов в турбулентности кильватера. Как только начнется цикл теста системы, лезьте в отсек. На внутренних сканерах я вас скрою, а навигационка подумает, что потеряла рипвингов в волнах. То же самое, когда будешь выходить, Лазло. Так что оставайся в воде, пока судно не отплывет в устье подальше.

– Просто отлично.

– Выбил нам каюту? – спросил я. Уголок рта Оиси дрогнул.

– Конечно. Для друзей-беглецов не жалко никакой роскоши. Низ по правому борту практически пустой, S-37 в вашем распоряжении. Только толкните дверь.

– Пора, – прошипел Лазло. – По одному.

Он выскользнул из-за укрытия контейнера тем же уверенным легким шагом водомерки, который я уже видел в Нечистой, на миг оказался на обозрении, а затем гибко метнулся с края верфи и снова скрылся. Я искоса взглянул на Сильви и кивнул.

Она пошла, не так ловко, как Лазло, но с эхом той же грации. В этот раз мне показалось, что я слышал слабый всплеск. Я отсчитал пять секунд и последовал за ней, через объятое метелью открытое пространство, присел, чтобы схватиться за верхнюю ступеньку смотровой лестницы, и быстро пополз вниз, к химической вони устья. Погрузившись по пояс, я отпустил лестницу и откинулся спиной в воду.

Даже несмотря на стелс-костюм и одежду поверх него, шок от погружения ошеломил. Мороз прорезался, вгрызся в пах и грудь и выдавил воздух из легких через стиснутые зубы. Клетки гекконовой хватки в ладонях отреагировали и напрягли свои сухожилия. Я вдохнул и поискал в воде остальных.

– Сюда.

Лазло помахал от гофрированной секции причала, где они с Сильви цеплялись за проржавевший амортизирующий генератор. Я скользнул к ним через воду и дал генно-модифицированным ладоням приклеиться прямо к вечному бетону. Лазло рвано вдохнул и проговорил через стучащие зубы:

– Д-д-давайте к к-к-корме и плывите между причалом и корпусом. Увидите пусковые люки. Т-т-только не п-п-пейте воду, а.

Мы обменялись натужными улыбками и оттолкнулись.

Это было непросто – плыть, несмотря на рефлексы тела, которому только и хотелось свернуться в холоде калачиком и дрожать. Не прошли мы и полпути, как Сильви стала отставать, и нам пришлось за ней вернуться. Ее дыхание вырывалось с трудом, зубы скрипели, а глаза начали закатываться.

– Б-б-больше не мог-г-гу, – пробормотала она, когда я перевернулся в воде на спину, а Лазло помог ей взвалиться ко мне на грудь. – Т-т-только не г-г-говори, что м-мы молодцы, мы ид-д-диоты к-к-какие-то.

– Нормально, – умудрился я разжать челюсти. – Держись. Лаз, вперед.

Он судорожно кивнул и погреб. Я двинулся за ним, с трудом удерживая ношу на груди.

– Неужели не было другого пути? – простонала она едва ли громче шепота.

Каким-то образом мне удалось доставить нас обоих к возвышающейся корме «Рассвета Дайкоку», где ждал Лазло. Мы заплыли в щель между корпусом ховера и причалом, и я пришлепнул руку к вечнобетонной стене, чтобы удержаться на месте.

– М-м-меньше м-м-минуты, – сказал Лазло, видимо, ориентируясь на ретинальный дисплей. – Б-б-будем надеяться, Оиси уже п-п-подключился.

Ховерлодер пробудился. Сперва глубокий гул – система антиграва переключилась с плавучести на движение, – затем пронзительный визг воздухозаборников и прум-прум вдоль корпуса – наполнялись юбки. Я почувствовал тягу воды, закружившейся вокруг судна. Из-под кормы взорвались брызги и окатили меня. Лазло улыбнулся с выпученными глазами и показал пальцем.

– Вон, – перекричал он шум двигателя.

Я проследил за его рукой и увидел батарею из трех круглых отверстий, у которых раздвигались лепестковые люки. Внутри загорелось ремонтное освещение, к краю первого прохода по юбке ховера вела навесная ремонтная лестница.

Тембр двигателей стал глубже, утвердился.

Лазло поднялся первым по ступеням лестницы на скошенный верхний край подушки. Прижавшись к корпусу, он махнул мне. Я пихнул Сильви к лестнице, проорал ей на ухо лезть и с облегчением увидел, что она еще в состоянии это сделать. Как только она добралась, ее подхватил Лазло, и после неловкого маневрирования они оба исчезли в шахте. Я поднялся по лестнице так быстро, как только позволяли онемевшие руки, и нырнул в люк, в тишину.

В паре метров над собой я увидел Сильви и Лазло, расставивших конечности, чтобы держаться за выступы на внутренней стороне пусковой трубы. Я вспомнил небрежную похвальбу водомерки при нашей первой встрече: «Семь метров ползком по полированному стальному дымоходу. Не хрен делать». С радостью отметил, что, как и почти вся болтовня Лазло, это оказалось преувеличением. Труба была далеко не гладкой – в металл встроили множество опор. Я на пробу взялся за ступеньку над головой и обнаружил, что могу подтянуться по уклону без особого труда. Выше. Я нашел гладкие выступы на металле, где ноги могли принять часть моего веса. Миг я отдыхал у слабо дрожащей поверхности трубы, потом вспомнил про пятиминутное ограничение Оиси и снова пополз.

Наверху я обнаружил промокших Сильви и Лазло на карнизе в палец толщиной под открытым люком, заполненным провисающим оранжевым синт-брезентом. Водомерка устало взглянул на меня.

– Ну вот, – он потыкал в податливое покрытие над головой. – Это нижний плот. Выпадает первым. Протиснитесь за него, найдете смотровой люк, который ведет на технический этаж между уровнями. Откроете ближайший ремонтный выход в полу – попадете куда-нибудь в коридор. Сильви, лучше ты первая.

Мы отодвинули синт-брезентовый плот от одного края, и в трубу хлынул теплый спертый воздух. Я невольно рассмеялся от удовольствия. Лазло кисло кивнул.

– Ага, кайфуй. А некоторым тут опять придется устраивать заплыв.

Сильви пролезла, и я уже хотел последовать за ней, когда водомерка дернул меня за руку. Я обернулся. Он замялся.

– Лаз? Давай быстрей, времени нет.

– Ты, – он строго поднял палец. – Я тебе доверяю, Микки. Присмотри за ней. Береги, пока мы вас не найдем. Пока она не вернется онлайн.

– Ладно.

– Я тебе доверяю, – повторил он.

Затем отвернулся, убрал пальцы с края люка и быстро скользнул по изгибу пускового отсека. Когда он скрылся из виду, вверх поднялся слабый стук.

Я смотрел ему вслед, кажется, слишком долго, затем обернулся и раздраженно прорвался через синт-брезентовый барьер между собой и новообретенной ответственностью.

На меня накатило воспоминание.

В баббл-тенте.

– Ты. Помоги мне. Помоги мне!

Ее глаза пронзают меня. Мышцы ее лица напряглись от отчаяния, рот слегка полуоткрыт. Когда я вижу это, внутри меня закипает глубокое и незваное возбуждение. Она откидывает спальник и придвигается ко мне, хватает, и в слабом свете от приглушенной иллюминиевой лампы под ее рукой я вижу опавшие набок груди. Я не впервые вижу ее такой – Сачки не страдают от застенчивости, и после месяца лагерной жизни в тесноте похода через Нечистую я бы мог нарисовать их голыми по памяти, – но в лице и позе Сильви вдруг чувствуется что-то глубоко сексуальное.

– Ущипни меня, – от хриплого голоса, который принадлежал не ей, у меня дыбом встают волосы на затылке. – Скажи, что ты, сука, настоящий.

– Сильви, ты не…

Ее ладонь поднимается – от моей руки к лицу.

– Кажется, я тебя знаю, – говорит она недоуменно. – Элита Черной бригады, точно. Батальон Тецу. Одиссей? Огава?

Ее японский – архаичный, устаревший на столетия. Я поборол призрак дрожи и отвечаю на амеранглийском.

– Сильви, послушай…

– Тебя зовут Силиви? – ее лицо искажает сомнение. Она тоже меняет языки. – Я не помню, я, я что-то, я не могу…

– Сильви.

– Да, Силиви.

– Нет, – я едва шевелю онемевшими губами. – Это тебя зовут Сильви.

– Нет, – теперь внезапная паника. – Мое имя. Мое имя. Меня звали, меня звали, меня…

Она осекается и бросает взгляд в сторону, отрываясь от моего. Она пытается вылезти из спальника. Ее локоть едет по скользкой подкладке, и она наваливается на меня. Я поднимаю руки, и в них вдруг оказывается ее теплое, мускулистое тело. Кулак, который я сжал, когда она заговорила, невольно открывается, и стеки памяти просыпаются на пол. Ладони лежат на твердой плоти. По моей шее мазнули ее волосы, и я чувствую ее запах – теплый и женственный пот, накативший из открытого спальника. В моем животе снова что-то переворачивается, и она наверняка тоже это чувствует, потому что издает в мою шею глубокий стон. Ниже, в мешке, ее ноги нетерпеливо ворочаются и раздвигаются перед моей рукой, скользнувшей по ее бедру и между ними. Еще не осознавая, что я делаю, я уже глажу ее щелку, и она влажная на ощупь.

– Да, – вырывается из нее. – Да, вот так. Туда.

В этот раз, когда она сводит ноги, ко мне прижимается все тело, а потом бедра раздвигаются настолько, насколько позволяет спальник. Пальцы входят в нее, она шипит сквозь зубы, отрывается от моей шеи и вперяется в меня взглядом так, словно я пронзил ее ножом. Пальцы впиваются в мое плечо и предплечье. Я провожу в ней длинные, медленные овалы, и чувствую, как ее бедра бьются нетерпеливо из-за моей неторопливости. Ее дыхание становится учащенным.

– Ты настоящий, – шепчет она. – О, ты настоящий.

И теперь ее руки ползают по мне, пальцы путаются с застежками куртки, гладят быстро набухающий пах, хватаются за лицо и подбородок. Она как будто теряется, что делать с тем, что трогает, и постепенно я осознаю, пока она необратимо скатывается в расщелину оргазма, что так она подтверждает слова, что быстрее и быстрее срываются с губ: ты настоящий, ты настоящий, ты настоящий, сука, да, ты настоящий, ох, ты настоящий, да, гондон, да, да, ты настоящий ты, сука, настоящий…

Ее голос застревает в горле вместе с дыханием, и она чуть не сгибается пополам от силы оргазма. Она оплетает меня, словно длинные смертельные ленты белаводорослей у рифа Хираты, бедра сжимают мою руку, всем телом охватывает мою грудь и плечо. Откуда-то я знаю, что через мое плечо она таращится на тени в дальнем углу баббл-тента.

– Меня зовут Надя Макита, – говорит она тихо.

И опять – словно электричество до мозга костей. Как тогда, когда она схватила меня за руку, – шок. Ее имя. В голове дребезжит одно и то же. Это невозможно, это не…

Я снимаю ее с плеча, отдаляю – и движение высвобождает новую волну феромонов. Наши лица всего в паре сантиметров друг от друга.

– Микки, – бормочу я. – Судьба.

Она бросается вперед как хищная птица, и губы запечатывают мои, обрывая слова. Ее язык горячий и лихорадочный, а руки снова возятся с моей одеждой – на этот раз с решительной уверенностью. Я вылезаю из куртки, расстегиваю тяжелые синт-брезентовые штаны, и ее рука тут же зарывается в них. После недель в Нечистой, когда почти нет времени уединиться и подрочить, в теле, которое столетиями лежало на льду, я едва не кончаю сразу же, как ее рука смыкается на моем члене. Она это чувствует и улыбается в поцелуе, губы отлипают от моих, слабый скрип зубов и шуршание смешка глубоко в ее горле. Она встает в спальном мешке на колени, одной рукой опираясь на мое плечо, пока вторая работает между моих ног. Пальцы, длинные, тонкие, горячие и клейкие от пота, свернулись в тренированную хватку и нежно двигаются вверх и вниз. Я стягиваю штаны к коленям и откидываюсь, чтобы дать ей место. Большой палец поднимается и опускается вдоль члена, как метроном. В стоне я опустошаю легкие до дна, и она тут же замедляется почти до остановки. Прижимает свободную руку к моей груди, толкает меня на пол, а ее хватка на моем стояке сжимается чуть ли не до боли. Свернувшиеся мускулы в животе не дают лечь на лопатки под ее весом и приглушают пульсирующее желание кончить.

– Хочешь в меня? – серьезно спрашивает она.

Я качаю головой.

– Как скажешь, Сильви. Как…

С силой дергает за член.

– Я не Сильви.

– Надя. Как скажешь, – я хватаю ее за изгиб ягодицы, длинное твердое бедро, и тащу на себя. Она снимает руку с моей груди, опускает и раздвигает себя, медленно насаживаясь на мой член. При соприкосновении наши вздохи сливаются. Я пытаюсь отыскать в себе хоть какой-то контроль посланника, кладу руки на ее бедра и помогаю опускаться и подниматься. Но это ненадолго. Она тянется руками к моей голове и поднимает ее к набухшей груди, прижимает лицом и ведет к соску. Я сосу его, а второй рукой беру вторую грудь, пока она приподнимается на коленях и ведет нас обоих к оргазму, от которого в глазах темнеет, когда происходит взрыв.

Мы падаем друг на друга в темном баббл-тенте, скользкие от пота и содрогающиеся. Обогреватель бросает на наши спутанные конечности и прижавшиеся тела красноватое свечение, и во мраке слышится что-то тихое – то ли плач женщины, то ли просто ветер на улице, который пытается пробраться внутрь.

Я не хочу смотреть ей в лицо, чтобы знать наверняка.

* * *

В кишках ровно гудящего «Рассвета Дайкоку» мы вылезли из технического этажа в коридор и, капая на пол, добрались до S-37. Как и было обещано, дверь при нажатии раскрылась. Внутри в неожиданно роскошном пространстве вспыхнул свет. Я подсознательно готовился к чему-то в духе спартанской двухместной каюты, как на «Пушках для Гевары», но Оиси постарался на славу. Каюта – настоящий комфорт-класс, со спальным пространством с подстройкой, где можно надуть и две отдельные кровати, и одну широкую. Мебель была не новой, но в воздухе чувствовался слабый запах консервационных антибактериальных средств, от чего все казалось девственно чистым.

– В-в-весьма, – простучал я зубами, запирая дверь. – Неплохо, Оиси. О-д-добряю.

Ванная комната сама была почти размером с каюту на одного, с душевой кабинкой и мощным стационарным феном. Мы разделись догола и сбросили мокрую одежду, затем по очереди смыли холод с костей сперва под беспощадным кипятком, потом в мягко обволакивающей буре теплого воздуха. Это заняло немало времени, но на лице Сильви не было ни намека на приглашение, когда она вошла в душевую, и потому я остался снаружи, растирая стынущую кожу. В какой-то момент, наблюдая, как по ее груди и животу сбегает вода, стекая между ног и подергивая намокшие лобковые волосы, я почувствовал возбуждение. Тут же быстро взял куртку из стелс-костюма и неуклюже уселся, прикрыв ею эрекцию. Женщина в душе заметила движение и с любопытством посмотрела на меня, но ничего не сказала. И с чего бы. В последний раз, когда я видел Надю Макиту, она засыпала после секса в баббл-тенте на равнинах Нового Хока. С уверенной улыбочкой на губах, одна рука – на моем бедре. Когда я освободился из-под нее, она только повернулась в спальном мешке и что-то пробормотала под нос.

С тех пор она не возвращалась.

А ты тем временем оделся и прибрался, пока остальные не вернулись, словно преступник, подчищающий следы.

Встретил подозрительный взгляд Орра с уверенной ложью чрезвычайных посланников.

Ускользнул с Лазло в собственный баббл, чтобы лежать без сна до рассвета, не в силах поверить в то, что ты видел, слышал и делал.

Наконец Сильви вышла из душевой после фена, совершенно сухая. Я с трудом отвел взгляд от вдруг сексуализированного ландшафта ее тела и поменялся с ней местами. Она промолчала, только легонько стукнула меня по плечу неплотно сжатым кулаком и нахмурилась. Затем исчезла в каюте за дверью.

Я пробыл в душе не меньше часа, поворачиваясь так и этак в едва ли не ошпаривающей воде, рассеянно мастурбируя и стараясь не задумываться о том, что собирался делать, когда мы доберемся до Текитомуры. Вокруг вибрировал «Рассвет Дайкоку», направляясь на юг. Выйдя из душа, я сбросил нашу мокрую одежду в кабинку и поставил фен на полную, затем вернулся в каюту. Сильви уже дрыхла под одеялом в спальном пространстве, которое включила на одну кровать.

Я долго стоял и смотрел, как она спит. Ее рот был открыт, волосы вокруг лица – в хаотическом беспорядке. Черный центральный кабель перекрутился и фаллически лежал на щеке. Этих образов мне еще не хватало. Я пригладил его вместе с остальными волосами, очистил лицо. Она что-то пробормотала во сне и поднесла к губам тот же неплотно сжатый кулак, которым шутливо ударила меня. Я постоял и посмотрел еще.

Это не она.

Я знаю, что не она. Это невоз…

Что, так же невозможно, как еще один Такеси Ковач, выслеживающий тебя? Когда ты разучился удивляться, Так?

Я стоял и смотрел.

И в конце концов раздраженно пожал плечами, залез на спальное пространство рядом, и попытался уснуть.

Получилось не сразу.

Глава четырнадцатая

Возвращение в Текитомуру заняло куда меньше времени, чем наша поездка на «Пушках для Гевары». Уверенно шлепая по волнам ледяного моря вдаль от побережья Нового Хока, «Рассвет Дайкоку» не сдерживался из-за опасений, как его собрат на пути туда, и бо́льшую часть пути несся на крейсерской скорости. Если верить Сильви, Текитомура выросла на горизонте вскоре после того, как поднялось солнце, разбудившее ее через окна, которые я забыл затенить. Уже меньше чем через час мы толкались на пирсах Комптё.

Проснулся я в залитой солнцем каюте, без шума двигателей, с Сильви, одетой и глядящей на меня поверх рук, сложенных на спинке стула, который она оседлала у спального пространства. Я моргнул.

– Чего?

– Какого хрена ты вчера делал?

Я сел под одеялом и зевнул.

– А поподробней? Чтобы я понял, что конкретно ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, – огрызнулась она, – что проснулась с твоим членом, который уткнулся мне в позвоночник, как гребаный осколочный бластер.

– А, – я потер глаз. – Прости.

– Разбежался. С каких пор мы спим вместе?

Я пожал плечами.

– Видимо, с тех пор, как ты поставила общую кровать. Что мне оставалось, спать на полу, как тюленю?

– Ой, – она отвернулась. – Я и забыла.

– Ну, это был твой выбор, – я поднялся было с кровати, но вдруг заметил, что обвиняемый стояк по-прежнему налицо, и остался на месте. Кивнул на ее одежду. – Вижу, шмотки высохли.

– Эм-м, да. Спасибо. Что подумал об этом, – торопливо, видимо догадываясь о моем физическом состоянии. – Я принесу твои.

Мы вышли из каюты и нашли ближайший люк выгрузки, никого не встретив по дороге. Снаружи, в ослепительном зимнем солнце, на пирсе стояло несколько охранников, болтая о рыбалке на боттлбэков и взлете цен на портовую недвижимость. Когда мы проходили мимо, нас не удостоили и взглядом. Мы прошли пирс и спустились в сутолоку утренней толпы Комптё. Через пару кварталов и в трех улицах в глубь города мы нашли клоповник, слишком злачный для того, чтобы иметь систему наблюдения, и сняли комнату, выходившую на внутренний двор.

– Лучше тебе прикрыть голову, – сказал я Сильви, отрезав «Теббитом» лоскут от невзрачной занавески. – Кто знает, сколько здесь еще ходит религиозных маньяков с твоей фоткой у сердца. На, примерь.

Она взяла самодельный платок и с отвращением изучила.

– Я думала, мы должны привлечь к себе внимание.

– Да, но не головорезов из цитадели. Не будем лишний раз усложнять жизнь, а.

– Ладно.

Номер мог похвастаться одним из самых побитых инфотерминалов, что я видел. Он был встроен в стол у кровати. Я завел его и вырубил камеру со своей стороны, затем позвонил в администрацию порта Комптё. Как я и думал – наткнулся на конструкт, блондинку лет двадцати, слишком ухоженную, чтобы казаться настоящей. Она улыбнулась так, словно могла меня видеть.

– Чем могу помочь?

– У меня для вас важная информация, – сказал я. Мой голос запишут, но с трехсотлетней оболочкой какой шанс, что меня выследят? Компании, которая создала оболочку, уже не существует. А без лица им будет непросто выловить меня с какой-нибудь уличной видеосъемки. На некоторое время это собьет со следа. – У меня есть причины полагать, что на недавно прибывший ховерлодер «Рассвет Дайкоку» перед отправкой из Дравы пробрались без разрешения два пассажира.

Конструкт снова улыбнулся.

– Это невозможно, сэр.

– Да? Тогда проверьте каюту S-37,– я оборвал связь, вырубил терминал и кивнул Сильви, которая упихивала непокорные волосы под платок из занавески. – Другое дело. Мы еще сделаем из тебя богобоязненную деву приличного поведения.

– Отвали, – природная упругость шевелюры командной головы по-прежнему приподнимала края платка. Она попыталась пригладить ткань, чтобы та не лезла в поле зрения. – Думаешь, они придут сюда?

– Рано или поздно. Но сперва им нужно проверить каюту, а торопиться они не будут с таким ненадежным звонком. Потом они сверятся с Дравой, только потом отследят звонок. Это займет весь день, если не больше.

– Значит, можно спокойно покинуть это место, ничего не поджаривая?

Я огляделся в грязной каморке.

– Ищейки мало что узнают по вещам, которые трогали мы и еще десяток последних жильцов. Может, достаточно, чтобы подтвердить следы из каюты. Волноваться не о чем. И в любом случае у меня кончились зажигательные снаряды. А у тебя?

Она кивнула на дверь.

– Где угодно в Комптё по две сотни ящик.

– Соблазнительно. Но нехорошо по отношению к остальным постояльцам.

Пожала плечами. Я ухмыльнулся.

– Блин, а тебя реально бесит этот платочек? Брось, еще успеем где-нибудь прервать след. Пошли отсюда.

* * *

Мы спустились по кривобокой пластмассовой лестнице, нашли боковой выход и выскользнули на улицу, не выписываясь из отеля. Обратно в пульсирующий поток торговли и досуга деКома. На углах выпендривались горстки мальков, опытные команды перемещались тесно сбитыми группками – манера, которую я заметил еще в Драве. Мужчины, женщины и машины носили железо. Командные головы. Дилеры с паленой химией и мелкими игрушками, работающими от раскинутых пластиковых полотен, переливающихся на солнце. Время от времени – религиозные маньяки, декламирующие под издевки прохожих. Уличные артисты, пародировавшие для прикола местную моду, с дешевыми голосказками или еще более дешевыми кукольными спектаклями, с подносами для редкого душа почти потраченных кредитных чипов и с надеждой, что сегодня поменьше зрителей подбросят нулевые чипы. Мы попетляли между ними – моя привычка избавляться от слежки и наш слабый интерес к некоторым выступлениям.

– …леденящая кровь история Безумной Людмилы и Лоскутного человека…

– …хардкорные съемки из деКомовских клиник! Спешите видеть новые рубежи в хирургии и испытаниях над телами, дамы и господа, самые последние рубежи…

– …взятие Дравы героическими командами деКома в цветном изображении…

– …Бог…

– …пиратские репро для всех чувств! Стопроцентная гарантия подлинности! Жозефина Хикари, Мици Харлан, Ито Мариотт и многие другие. Расслабьтесь в окружении самых красивых тел Первой Семьи…

– …сувениры деКома. Обломки каракури…

На одном из углов иллюминиевый знак гласил «ОРУЖИЕ» на амеранглийском, стилизованном под кандзи. Мы вошли через занавески, увешанные тысячами гильз, в кондиционированное тепло лавки. На стенах тяжелые гранатометы и силовые бластеры соседствовали с увеличенными голосхемами и закольцованными съемками сражений с миминтами на мрачных пейзажах Нового Хока. Из невидимых динамиков слабо доносился рифдайв-эмбиент.

Из-за высокой стойки у входа нам коротко кивнула женщина с худым лицом и волосами командной головы, а потом вернулась к разборке старого плазмошрапнельного карабина для малька, который, похоже, хотел его купить.

– Смотри, дергаешь эту штуку назад до упора – и досылается запасной магазин. Понял? Тогда у тебя до перезарядки будет еще десяток лишних выстрелов. В перестрелке очень полезно. Встретишься на Новом Хоке с роем каракури – еще порадуешься, что есть на что положиться.

Малек пробормотал что-то невнятное. Я побродил вокруг в поисках оружия, которое легко спрятать, а Сильви стояла и нервно чесала головной платок. Наконец малек расплатился и ушел с покупкой под мышкой. Женщина перевела взгляд на нас.

– Нашли что-нибудь подходящее?

– На самом деле нет, – я подошел к стойке. – Я не на выезд. Ищу что-нибудь для органического ущерба. И чтобы можно было на вечеринки надевать, понимаешь.

– Охо. Что-нибудь мясное, а? – женщина подмигнула. – Ну, это не такой редкий запрос, как можно подумать. Посмотрим.

Она открыла терминал на стене за стойкой и включила инфополе. Теперь, приглядевшись, я заметил, что в ее прическе не хватало центрального кабеля и некоторых толстых прядей. Остальные волосы свисали на фоне бледной кожи жидко и неподвижно, плохо скрывая длинный полукруглый шрам на одной стороне лба. Зарубцевавшаяся ткань поблескивала в свете терминала. Ее движения были резкими и зажатыми, без деКомовской грации, которую я видел у Сильви и остальных.

Она почувствовала мой взгляд и хмыкнула, не отворачиваясь от экрана.

– Нечасто встречаешь таких, как я? Как там в песне – «ДеКомовец ходит тихо». Или не ходит вообще, да? Дело в том, что такие, как мы, не любят болтаться в Теке и напоминать себе, каково быть целыми. Если есть семья – возвращаешься к ней, есть родина – туда. И если бы я помнила, есть они у меня или где они, и духу моего тут бы не было, – она снова рассмеялась, тихо, как вода, булькающая в трубе. Ее пальцы работали с инфополем. – Мясное. Ну вот. Как насчет измельчителя? «Ронин» ММ86. Короткоствольный осколочный бластер, превращает человека в кашу с двадцати метров.

– Я же сказал – что-нибудь для вечеринок.

– Так и сказал. Так и сказал. Ну, «Ронин» в мономолекулярках не выпускает ничего меньше восемьдесят шестого. Может, пулевую пушку?

– Нет, измельчитель пойдет, но надо поменьше. Что еще есть?

Женщина пососала нижнюю губу. Стала от этого похожа на ведьму.

– Ну, есть, конечно, бренды Старых Домов – «Эйч энд Кей», «Калашников», «Дженерал системс». Просто в основном секонд-хенд. Мальки меняют на железяки для миминтов. Слушай. «Джи Эс Рапсодия» – нормально? Не выявляется при скане и очень тонкая, под одеждой не торчит, но рукоятка с автоподстроем. Реагирует на тепло тела, формируется под хват. Как?

– Какая дальность?

– Смотря какой разброс. Если поуже, я бы сказала, достанешь цель на сорока, пятидесяти метрах, если руки не трясутся. На широком дальности нет вообще, зато разом очистит всю комнату.

Я кивнул.

– Сколько?

– О, как-нибудь договоримся, – женщина неумело подмигнула. – Твоя подруга тоже покупает?

Сильви была на другой стороне лавки, метрах в шести от нее. Она услышала и бросила взгляд на инфополе.

– Да, возьму реактивный «Сегед» из списка. Там перечислена вся амуниция, что у вас в наличии?

– А… да, – женщина моргнула, перевела взгляд на экран. – Но он кушает и патроны «Ронин СП9», они совместимые. Могу докинуть два-три магазина, если вы…

– Давайте, – Сильви встретила мой взгляд лицом, которое я не смог прочитать. – Я подожду снаружи.

– Хорошая мысль.

Больше никто ничего не говорил, пока Сильви не зазвенела гильзовыми занавесками и не вышла. Мы оба проводили ее взглядом.

– Рубит в инфокоде, – наконец вымолвила женщина.

Я посмотрел на ее морщинистое лицо и задумался, что стояло за словами. Откровенная демонстрация деКомовской силы, прикрытая для маскировки платком – чтение ассортимента на расстоянии, – так и напрашивалась на лишнее внимание. Но было непонятно, на какой мощности работает разум продавщицы и волнует ли ее что-нибудь, кроме быстрой продажи. И даже помнит ли она что-либо дольше двух часов.

– Фокус такой, – слабо проговорил я. – Ну что, эм-м, обсудим цену?

* * *

На улице я нашел Сильви у края толпы перед голошоу. Его вел старик, но он ловко управлялся с экраном и синт-системой, примотанной к горлу, чтобы изменять голос для каждого персонажа истории. Голо была бледной сферой с нечеткими силуэтами у его ног. Я расслышал имя «Куэлл» и потянул Сильви за руку.

– Господи, а ты не могла быть еще очевидней?

– Ш-ш, заткнись. Слушай.

– Затем Куэлл вышла из дома торговца белаводорослями и увидела толпу, собравшуюся у верфи; люди кричали и размахивали руками. Она не разглядела, что происходит. Помните, друзья мои, это все было на Шарии, где солнце – жестокий актиниевый свет, и…

– И где не растут никакие белаводоросли, – пробормотал я Сильви на ухо.

– Ш-ш.

– …она прищуривалась и приглядывалась, но… – сказочник отложил управление и подул на пальцы. На голодисплее силуэт Куэлл застыл, сцена вокруг начала темнеть. – Пожалуй, на этом сегодня и закончу. Очень уж холодно, а я уже не тот, что раньше, и кости мои…

Хор возражений от собравшейся толпы. В перевернутом решете для паутинных медуз у ног сказочника зазвенели кредитные чипы. Он улыбнулся и снова вернулся к управлению. Голо засветился.

– Вы очень добры. Ну что ж, смотрите, Куэлл отправилась к кричащей толпе, а посреди нее увидала юную блудницу с разорванной одеждой, так что ее идеальные, набухшие груди с сосками-вишенками гордо поднимались всем на обозрение, а мягкие темные волосы между длинных гладких ног казались перепуганным зверьком под взглядом дикого рипвинга.

Обязательный крупный план в голо. Люди вокруг стояли на цыпочках. Я вздохнул.

– А над ней высились, над ней высились два бойца в черном, два бойца пресловутой религиозной полиции – бородатые священники с длинными ножами. В их глазах сияла жажда крови, зубы поблескивали в бородах в злорадстве из-за вседозволенности и власти над юным телом беспомощной женщины.

Но меж кончиками кинжалов и обнаженной плотью юной блудницы встала Куэлл и провозгласила звенящим голосом: «Что это значит?» И толпа замолкла при звуке ее голоса. И снова она спросила: «Что все это значит, почему вы преследуете эту женщину?» – и снова ответом послужило молчание, пока наконец один из священников в черном не объявил, что женщину застали за грехом прелюбодеяния и по законам Шарии ей грозит смерть – она истечет кровью в песке пустыни, а ее тело бросят в море.

Всего на миг на задворках моего разума промелькнули скорбь и гнев. Я поборол их и выдохнул, медленно. Слушатели вокруг давили, наклонялись и выгибались, чтобы лучше разглядеть экран. Кто-то толкнул меня, я с силой сунул локтем в ребра в ответ. Вскрик, обиженные ругательства, которые оборвал кто-то другой.

– Тогда Куэлл обратилась к толпе и спросила: «Кто из вас не грешил с блудницами?» – и толпа затихла и не смотрела ей в глаза. Но один из священников зло отчитал ее за вмешательство в соблюдение священного закона, и она спросила только его: «Ты никогда не грешил с блудницей?» – и многие в толпе, кто знал его, засмеялись, так что ему пришлось признаться, что грешил. «Но это другое, – сказал он, – ибо я мужчина». «Значит, – сказала Куэлл, – ты лицемер», – достала крупнокалиберный револьвер из-под длинного серого плаща и прострелила священнику оба колена. И он рухнул на землю с криками.

Два тихих хлопка и тонкие пронзительные крики из голоэкрана. Сказочник кивнул и прочистил горло.

– «Унесите его», – приказала Куэлл, и тотчас двое из толпы подняли все еще кричащего священника и унесли. И наверняка были рады уйти, потому что теперь люди замолчали и испугались, увидев оружие в руке Куэлл. И когда крики заглохли вдалеке, воцарилась тишина, которую нарушал только стон морского ветра у верфи и плач прелестной блудницы у ног Куэлл. И Куэлл обратилась ко второму священнику, и навела крупнокалиберный револьвер на него. «А ты, – сказала она, – скажешь, что никогда не грешил с блудницей?» И священник приосанился, посмотрел ей в глаза и сказал: «Я священник, и я ни разу в жизни не был с женщиной, чтобы не осквернить свою плоть!»

Сказочник замер в драматической позе и помолчал.

– Он так и напрашивается, – прошептал я Сильви. – Цитадель ведь выше по холму.

Но она не слушала, вся погрузилась в шарик голоэкрана. Когда я пригляделся, заметил, что она покачивается.

Твою мать.

Я схватил ее за руку, но она раздраженно вырвалась.

– Что ж, тогда Куэлл посмотрела на мужчину в черном и, встретив его пламенный взгляд, поняла, что он глаголет истину и что он человек слова. Тогда она посмотрела на револьвер в руке и снова на мужчину. И сказала: «Значит, ты фанатик, и уже не исправишься», – и выстрелила ему в лицо.

Снова хлопок, и голоэкран окрасился ярко-красным. Наезд на окровавленное лицо священника. Аплодисменты и возгласы среди толпы. Сказочник переждал их со скромной улыбкой. Сбоку от меня Сильви зашевелилась, словно просыпалась. Сказочник ухмыльнулся.

– Что ж, друзья мои, как вы можете вообразить, прелестная юная блудница была благодарна своей спасительнице. И, когда толпа унесла тело второго священника, пригласила Куэлл к себе домой, где… – сказочник снова отложил управление и охватил себя руками. Наигранно задрожал и потер руками предплечья. – Но что-то совсем холодно стало. Не смогу…

Под новый хор возражений я опять взял Сильви под руку и увел. Первые несколько шагов она молчала, затем пустым взглядом посмотрела на сказочника и на меня.

– Я никогда не была на Шарии, – сказала она озадаченно.

– Нет, и готов спорить, он тоже, – я внимательно посмотрел ей в глаза. – И Куэлл тоже там вряд ли бывала. Но сказка-то хорошая, да?

Глава пятнадцатая

Я купил пачку одноразовых телефонов у лоточника в порту и с одного позвонил Лазло. Его голос был зыбким, пробивался через склоки старинных заглушек и контрзаглушек, которые плыли над Новым Хоком, словно смог над каким-нибудь городом начала тысячелетия на Земле. Шум верфи тоже не помогал. Я прижал трубку к уху.

– Говори погромче, – попросил я.

– …спрашиваю, она все еще не ходит в сеть, да?

– Говорит, что нет. Но держится нормально. Слушай, мы оставили следы. В любую минуту жди очень злого Курумаю у дверей. Начинай разучивать алиби.

– Кто, я?

Я не мог не улыбнуться.

– Как там, слышно про Ковача?

Его ответ было не разобрать за внезапной гущей помех и голосов.

– Еще раз?

– …этим утром, говорит, видел Банду Черепа вчера у Шопрона, с какими-то новыми лицами, направ… юг на всех парах. Наверное, вернутся сегодня к ночи.

– Ладно. Когда Ковач появится, будьте осторожней. Это опасный говнюк. Так что держитесь. Чистого скана.

– Обязательно, – долгая пауза, полная помех. – Эй, Микки, ты же за ней присматриваешь, да?

Я фыркнул.

– Нет, как раз думал оскальпировать и продать лишние мощности торговцам инфой. А ты как думаешь?

– Я знаю, что ты мо… – его голос снова придавила волна искажений. – …сли нет, приведи ее к тому, кто поможет.

– Да, мы над этим работаем.

– …Миллспорт?

Я угадал вопрос.

– Не знаю. Пока что нет, по крайней мере.

– Если будет надо, чувак, – теперь его голос угасал, слабый из-за расстояния и блокировок. – Любой ценой.

– Лаз, я тебя не слышу. Мне пора.

– …скана, Микки.

– Ага, и тебе того же. На связи.

Я сбросил звонок, отнял трубку от уха и взвесил на ладони. Долго смотрел в море. Затем достал новый телефон и набрал по памяти номер из очень давних времен.

* * *

Как и многие города на Харлане, Текитомура лепилась к подножию горного хребта, стоя по пояс в океане. Доступного места для стройки было мало. В те времена, когда Земля вовсю готовилась к плейстоценовому ледниковому периоду, планета Харлан, похоже, претерпела ровно противоположную быструю смену климата. Полюсы растаяли до жалких обмылков, океаны затопили все, кроме двух континентов маленькой планетки. Последовало массовое вымирание, в том числе довольно многообещающей расы саблезубых обитателей побережий, которые, судя по археологическим находкам, дошли до рудиментарных каменных инструментов, огня и религии, основанной на сложном гравитационном танце трех лун Харлана.

Очевидно, все это их не спасло.

Марсиане-колонизаторы, когда прибыли, в малой территории проблем не увидели. Они строили сложно переплетенные поднебесные крепости прямо на самых крутых горных склонах и по большей части игнорировали ошметки и выступы земли на уровне моря. Полмиллиона лет спустя марсиане ушли, но руины их крепостей дожили до новой волны колонизаторов-людей, которые взирали на них с благоговением, но по большей части не трогали. Нас довели до этих краев астронавигационные карты, найденные в заброшенных городах на Марсе, но по прибытии мы были предоставлены сами себе. Без крыльев и без привычной небесной технологии из-за орбитальников человечество ограничилось традиционными городами на двух континентах: расползающимся многоостровным мегаполисом в сердце Миллспортского архипелага и мелкими портами в стратегических точках для связи. Текитомура была десятикилометровой полосой плотно застроенного порта, прижавшегося к нависшим горам позади, насколько это возможно, и далее сходящего на нет. На скалистом подножии над городом росла цитадель, как будто стремясь к полумистическому статусу марсианских развалин. А к ним самим вели узкие горные тропы, вырубленные археологическими командами.

Больше на раскопках Текитомуры археологи не работали. Гранты на все, что не касалось разгадки военного потенциала орбитальников, урезали до нуля, и мастера Гильдии, не занятые армейскими контрактами, давно отправились в систему Латимер с помощью гиперпространственного передатчика. В паре многообещающих мест у Миллспорта и южнее еще держались упрямые ученые-отщепенцы, в основном с собственным финансированием, но на горе над Текитомурой раскопки остались сиротливыми и опустевшими, такими же заброшенными, как скелеты марсианских башен, рядом с которыми их устраивали.

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой, – сказал я, когда мы закупились провизией в уличном окне у набережной. – Уверена, что мы не будем соседствовать с влюбленными подростками и нищими электронарками?

Вместо ответа она многозначительно посмотрела на меня и дернула за прядь, выбившуюся из хватки платка. Я пожал плечами.

– Ну ладно. – Я приподнял пачку амфетаминовой колы с запечаткой. – С вишневым вкусом нормально?

– Нет. На вкус как говно. Давай обычную.

Мы купили пакеты для провизии, более-менее наугад выбрали улицу, ведущую наверх от воды, и пошли. Меньше чем через час шум и здания начали исчезать за спиной, а уклон стал круче. Когда наша скорость стала ниже, а шаги труднее, я принялся посматривать на Сильви, но она не показывала слабости. Напротив, свежий воздух и холодное солнце как будто шли ей на пользу. Напряженная хмурость, которая мелькала на ее лице все утро, совершенно изгладилась, и она даже раз или два улыбнулась. Когда мы забрались выше, солнце стало блестеть на обнаженных выходах минеральных пород на окружающих скалах, а ради открывшихся видов стоило и остановиться. Пару раз мы отдыхали, пили воду и смотрели на растекшуюся по берегу Текитомуру и море за ней.

– Наверно, круто было быть марсианином, – сказала она как-то.

– Наверно.

Первая крепость показалась на другой стороне огромной скалы. Она возвышалась на километр – сплошь изгибы и наросты, на которые сложно смотреть. Посадочные платформы выкатывались, как языки с вырезами; шпили венчали широкие крыши с окнами, насестами и менее понятными надстройками. Зияли входы: анархичный разброс овальных отверстий – от длинных, тонких и вагинальных до формы сердца. Всюду висели провода. Часто появлялось мимолетное ощущение, что постройка на сильном ветру запоет, а то и закружится, как циклопическая музыкальная подвеска.

У тропинки на подходе сгрудились человеческие постройки, мелкие и приземистые, как уродливые щенки у ног сказочной принцессы. Пять хижин в таком же давнем стиле, как развалины на Новом Хоке, во всех – слабый голубой свет спящих автоматических систем. Мы остановились у первой и сбросили рюкзаки. Я прищурился и оценил углы обстрела, поискал возможные укрытия для нападающих и продумал, как их обойти. Более-менее неконтролируемые мысли – способ чрезвычайных посланников убивать время, подобно тому, как другие люди насвистывают сквозь зубы.

Сильви сорвала платок и с заметным облегчением растрясла волосы.

– Минутку, – сказала она.

Я подытожил свою полуинстинктивную оценку обороноспособности раскопок. На любой другой планете, где можно подняться в воздух, мы были бы легкой мишенью. Но на Харлане обычные правила не работают. Летательная машина максимальной грузоподъемностью – шестиместный вертолет на старинном роторном моторе, без умных систем и без лучевого вооружения. Всё остальное превращается в пепел. В том числе индивидуальные летуны с антигравитационным ранцем или нанокоптеры. Избирательность ангельского огня, очевидно, была связана с уровнем технологии не меньше, чем с физической массой. Прибавьте к этому высотный предел в четыреста метров – который мы с Сильви давно оставили позади, – и можно с чистой душой полагать, что единственный способ добраться до нас – пешком по тропе. Или вскарабкаться рядом по крутому склону – всегда на здоровье.

Позади меня Сильви удовлетворенно хмыкнула, и, обернувшись, я увидел, что дверь хижины сложилась. Она иронично подняла руку.

– После вас, профессор.

Голубой дежурный свет моргнул и стал белым, как только мы занесли внутрь рюкзаки, и где-то я услышал шепот заводящегося кондиционера. В углу на столе проснулось и вскочило инфополе. Несло антибактериальными средствами, но уже чувствовалось, как запах уходит, потому что системы заметили посетителей. Я сунул рюкзак в угол, снял куртку и взял стул.

– Кухня где-то по соседству, – сказала Сильви, открывая внутренние двери. – Но мы все равно в основном набрали саморазогревающиеся продукты. А все остальное здесь есть. Туалет здесь. Кровати здесь, здесь и здесь. Без автоподстройки, уж прости. Когда вскрывала замки, увидела, что жилье рассчитано на шестерых. Инфосистемы есть, подключены прямиком к глобальной сети через стек Миллспортского университета.

Я кивнул и рассеянно провел рукой через инфополе. Напротив меня в воздухе неожиданно замерцала женщина в строгом костюме. Она старомодно и формально поклонилась.

– Профессор Судьба.

Я бросил взгляд на Сильви.

– Ну очень смешно.

– Я Раскопка 301. Чем могу помочь?

Я зевнул и оглядел комнату.

– Здесь есть оборонные системы, Раскопка?

– Если вы говорите об оружии, – деликатно ответил конструкт, – боюсь, нет. Стрельба какими-либо снарядами или выбросы неуправляемой энергии так близко от места высокой ксенологической важности непростительны. Однако все помещения закрываются системой кодирования, которую чрезвычайно трудно взломать.

Я снова бросил взгляд на Сильви. Она улыбнулась. Я прочистил горло.

– Ладно. А что насчет наблюдения? Как далеко вниз достают сенсоры?

– Область чувствительности охватывает только раскопку и вспомогательные помещения. Однако с помощью глобальной связи я могу получить доступ к…

– Ага, спасибо. На этом все.

Конструкт замерцал и исчез, комната за ним на миг показалась угрюмой и неподвижной. Сильви подошла к главной двери и заперла ее нажатием. Обвела помещение рукой.

– Ну что, мы здесь в безопасности?

Я пожал плечами, вспоминая угрозу Танаседы. «Глобальный приказ на поимку».

– Безопасней мест на ум все равно не идет. Лично я сегодня же отправился бы в Миллспорт, но именно поэтому…

Я осекся. Она с любопытством посмотрела на меня.

– Что именно – поэтому?

Именно поэтому мы следуем твоей идее, а не моей. Потому что все, что могу придумать я, легко может придумать и он.

– Именно этого от нас и будут ожидать, – исправился я. – Если повезет, они проскочат мимо нас и отправятся на юг на самом быстром транспорте, который найдут.

Она взяла стул напротив меня и оседлала.

– Да. А мы что будем делать в это время?

– Это предложение?

Я сказал раньше, чем сам понял. Ее глаза распахнулись.

– Ты…

– Прости. Прости, это. Это шутка.

За такую ложь меня бы выкинули из посланников под презрительный смех. Я так и видел, как Вирджиния Видаура пораженно качает головой. Я бы не убедил монаха с Лойко жертвенно ширнуться для вечерни смирения. И точно не убедил Сильви Осиму.

– Слушай, Микки, – сказала она медленно. – Я знаю, что должна тебе за ту ночь с Бородатыми. И ты мне нравишься. Очень. Но…

– Эй, серьезно. Это шутка, ладно? Плохая шутка.

– Я не говорю, что не думала об этом. Кажется, пару ночей назад мне это даже приснилось, – она улыбнулась, и в моем животе что-то приключилось. – Представляешь?

Я изобразил пожатие плечами.

– Бывает.

– Просто… – она покачала головой. – Я тебя не знаю, Микки. Я знаю тебя не лучше, чем шесть недель назад, и это как-то напрягает.

– Ну да, я поменял оболочки. После такого…

– Нет. Дело не в этом. Ты закрытый, Микки. Самый закрытый из всех, кого я встречала, а можешь мне поверить, в нашем деле попадаются тяжелые случаи. Ты зашел в тот бар, «Токийский ворон», с одним только своим ножом и поубивал всех, не моргнув и глазом. И все время у тебя была такая улыбочка, – она коснулась своих волос – как мне показалось, неловко. – Когда я хочу, я все помню в деталях. Я видела твое лицо, и сейчас вижу его так же четко. Ты улыбался, Микки.

Я промолчал.

– Я не хочу ложиться в постель с таким человеком. Ну, – она слабо улыбнулась, – это я вру. Какая-то часть меня хочет, какая-то часть очень хочет. Но этой части я научилась не доверять.

– Наверняка очень мудрое решение.

– Ага. Наверняка, – она стряхнула волосы с лица и попыталась улыбнуться тверже. Ее взгляд снова столкнулся с моим. – Ты ходил в цитадель и собрал их стеки памяти. Зачем, Микки?

Я улыбнулся в ответ. Встал со стула.

– Знаешь, Сильви, какая-то часть меня очень хочет тебе рассказать. Но…

– Поняла, поняла…

– …этой части я научился не доверять.

– Остряк.

– Стараюсь. Слушай, я проверю кое-что на улице, пока не стемнело. Скоро вернусь. Если думаешь, что по-прежнему должна мне за историю с Бородатыми, сделай одолжение, пока меня не будет. Постарайся забыть, что я показался таким извращенцем. Буду очень благодарен.

Она отвернулась, глядя на инфополе. Ответила очень тихо.

– Конечно. Без проблем.

Нет, проблема есть. Я закусил язык и направился к двери. Проблема просто охрененная. И я до сих пор понятия не имею, как ее разрулить.

На второй звонок отвечают почти сразу. Бесцеремонный мужской голос, которому не хочется ни с кем общаться.

– Да?

– Ярослав?

– Да. – нетерпеливо. – Кто это?

– Голубой жучок.

От слов открывается тишина, словно рана от ножа. Нет даже шума помех. По сравнению со связью во время разговора с Лазло линия кристально чистая. Я слышу шок на другом конце линии.

– Кто это? – голос совершенно изменился. Затвердел, как разбрызганный вечный бетон. – Включи видео. Хочу видеть лицо.

– Это не поможет. Мое новое лицо тебе вряд ли знакомо.

– Я тебя знаю?

– Просто скажем, ты в меня не верил, когда я отправился на Латимер, и я целиком оправдал твое неверие.

– Ты! Ты вернулся на Харлан?

– Нет, с орбиты, блин, звоню. А ты как думаешь?

Долгая пауза. Дыхание на линии. Я с рефлекторной осторожностью оглядываю верфь Комптё.

– Что надо?

– Ты знаешь, что надо.

Снова колебания.

– Ее здесь нет.

– Ну да, конечно. Зови.

– Я серьезно. Она исчезла, – говорит с заминкой – этому можно поверить. – Когда ты вернулся?

– Довольно давно. Куда она делась?

– Я не знаю. Если предположить… – его голос затих со вдохом через вялые губы. Я бросаю взгляд на часы из бункера в Нечистой. Они триста лет показывали точное время, безразличные к отсутствию людей. После многих лет жизни с чипом времени часы кажутся странными, немного архаичными.

– Предполагай. Это важно.

– Ты никому не говорил, что вернулся. Мы думали…

– Да, не люблю вечеринки по случаю возвращения. Теперь предполагай. Куда она ушла?

Я слышал, как он поджал губы.

– Поищи на Вчире.

– Пляж Вчира? Да брось.

– Хочешь верь, хочешь нет. Больше мне сказать нечего.

– После стольких лет? Я думал…

– Да, я тоже думал. Но когда она ушла, я пытался… – он замолчал. Сглотнул со щелчком в горле. – У нас все еще были общие счета. Она оплатила переезд в жестком классе на юг, на Кошут, на скоростном торговом судне, купила там себе новую оболочку. Серферскую. Вычистила ради нее весь счет. Прожгла все деньги. Она – я знаю, она там с гребаным…

Он захлебнулся. Густое молчание. Какие-то жалкие остатки приличий вынуждают меня поморщиться. Говорю мягче.

– Значит, думаешь, Бразилия еще там, а?

– А что меняется на Пляже Вчира? – горько спрашивает он.

– Ладно, Ярош. Это все. Спасибо. – Сам поднял бровь при собственных словах. – Не переживай там сильно, а.

Он хмыкает. Как только я собираюсь отключиться, он прочищает горло и начинает говорить:

– Слушай, если увидишь ее. Передай…

Я жду.

– А, ну нахер, – и вешает трубку.

Солнечный свет слабеет.

Подо мной, когда с моря дохнуло ночью, по всей Текитомуре загораются огни. На западном горизонте расселся Хотей, окрашивая оранжевым рябую тропинку на воде по направлению к берегу. Над головой медной и откушенной с краю висела Мариканон. В море густые сумерки уже усеяны бегущими огнями траулеров. До меня слабо доносились звуки порта. ДеКом никогда не спит.

Я бросил взгляд через плечо на археологическую хижину, краем глаза зацепился за марсианскую крепость. Она высилась огромным скелетом на фоне темнеющего неба справа – словно кости давно погибшего зверя. Медно-оранжевый лунный свет падал через отверстия строения и иногда выходил под неожиданными углами. С ночью пришел холодный ветер, на нем слегка качались висящие провода.

Мы их избегаем, потому что не можем найти для них применения в своем мире, но я сомневался, что дело только в этом. Одна археолог рассказывала мне, что человеческие поселения обходят подобные остатки марсианской цивилизации на всех планетах Протектората. «Это инстинкт, – сказала она. – Атавистический страх. Даже археологические городки вымирают, как только заканчиваются раскопки. Никто не остается там по своей воле».

Я смотрел на лабиринт расколотого лунного света и теней крепости и чувствовал, как в меня потихоньку просачивается тот самый атавистический страх. В уходящем свете слишком легко представлялись медленные взмахи широких крыльев и спирали, которые оставляют силуэты рапторов на вечернем небе, существ крупнее и безобразнее, чем что угодно, летавшее и ползавшее по Земле.

Я отбросил мысль с раздражением.

Давай сосредоточимся на реальных проблемах, а, Микки? Как будто тебе их не хватает.

Дверь хижины сложилась, и наружу пролился свет, резко напомнив мне, как уже похолодало.

– Ты зайдешь поужинать? – спросила она.

Глава шестнадцатая

Передышка в горах мало чем помогала.

В первое утро я спал крепко, но когда наконец вышел из спальни, голова болела и мысли разбегались. «Эйшундо Органикс» явно не рассчитывали свои оболочки на декадентский образ жизни. Сильви поблизости не было, но стол был засыпан всякими продуктами, в основном с открытыми крышками. Я покопался и нашел нетронутую банку кофе, вскрыл и выпил у окна. На задворках разума бегали полузабытые сны, в основном из клеточной памяти, об утоплении. Последствия того, что оболочку передержали в резервуаре, – то же самое у меня было в начале Нечистой. Боестолкновения с миминтами и быстрый темп жизни с Сачками Сильви выдавили их более традиционными сценариями про драки и побеги, а также переиначенной ерундой из моего собственного подсознания.

– Вы проснулись, – сказала Раскопка 301, заблестев на краю зрения.

Я бросил на нее взгляд и поднял кофе.

– В процессе.

– Ваша коллега оставила сообщение. Хотите прослушать?

– Наверное.

– Микки, я прогуляюсь в город, – голос Сильви донесся изо рта конструкта без соответствующей смены изображения. В моем хрупком состоянии спросонья это задело тяжелее, чем я ожидал. Совершенно парадоксальное зрелище, а также нежеланное напоминание о моей главной проблеме. – Окунусь в инфопоток. Хочу проверить, запускается ли уже сеть, может, свяжусь с Орром и остальными. Узнаю, что у них там. Что-нибудь принесу. Конец сообщения.

От внезапного возвращения голоса конструкта я моргнул. Кивнул и отнес кофе к столику. Расчистил место у инфополя от еды и какое-то время размышлял над ней. Раскопка 301 висела над душой.

– Значит, отсюда я могу зайти в Миллспортский университет, да? Порыться в их общем стеке?

– Будет проще, если вы спросите меня, – скромно ответил конструкт.

– Ну ладно. Краткая информация по… – я вздохнул. – Куэллкрист Ф…

– Поиск начат, – то ли от скуки после многих лет безделья, то ли из-за плохого распознавания интонации конструкт уже приступил к работе. Инфокатушка засветилась и расширилась. У вершины возникла миниатюрная копия головы и плеч Раскопки 301 и принялась за подбор информации. В пространстве под ней посыпались иллюстрации. Я посмотрел, зевнул и подождал. – Найдено: первое – куэллкрист, также куалгрист – земноводное растение планеты Харлан. Куэллкрист – вид водорослей охровой раскраски, обитающих на мелководье, встречается в основном в поясах умеренного климата. Хотя водоросли и содержат питательные элементы, их количеством они уступают видам земного происхождения или гибридным видам специального разведения, и потому их культивация не считается экономически целесообразной.

Я кивнул. Не с этого хотелось бы начать, но…

– Из зрелых образцов куэллкриста извлекаются медицинские вещества, но вне небольших сообществ на юге Миллспортского архипелага эта практика не встречается. По-настоящему куэллкрист примечателен только своим необычным жизненным циклом. Если растение оказывается на долгий период времени в безводных условиях, его стручки иссыхают до черного порошка, который может разноситься ветром на сотни километров. Остальная масса умирает и гниет, но порошок куэллкриста, снова попав в воду, пускает микролистья, из которых через неделю может вырасти целое растение.

Второе, Куэллкрист Фальконер – псевдоним Нади Макиты, лидера повстанцев и политического мыслителя времен Отчуждения. Родилась в Миллспорте 18 апреля 47-го (по колониальному летоисчислению), умерла 31 октября 105-го. Единственный ребенок миллспортского журналиста Стефана Макиты и морского инженера Фусако Кимуры. Макита изучала демодинамику в Миллспортском Университете и опубликовала скандальную магистерскую диссертацию «Изменение роли гендера и новая мифология», а также три сборника стихов на стрип-япе, которые быстро обрели культовый статус в миллспортских литературных кругах. Позже…

– Можно здесь подробней, Раскопка?

– Зимой 67-го Макита закончила академическую карьеру, отказавшись как от должности исследователя на факультете социологии, так и от литературного покровительства ведущего члена Первых Семей. Между октябрем 67-го и маем 71-го она путешествовала по планете Харлан. Отчасти ее поддерживали родители, отчасти – труд в качестве чернорабочего, включая профессии рубщика белаводорослей и сборщика скальных фруктов. Считается, что жизнь среди разнорабочих помогла Маките укрепиться в своих политических убеждениях. Плата и условия работы у обеих групп на одинаково низком уровне: на фермах белаводорослей были распространены смертельные болезни, а у сборщиков скальных фруктов – несчастные случаи.

Так или иначе, к началу 69-го Макита опубликовала статьи в радикальных журналах «Новая звезда» и «Море перемен», в них она отступила от либерального реформизма, которого придерживалась в студенческие годы (и который поддерживали родители). Вместо них она предложила новую революционную этику, которая заимствовала положения у существующей экстремистской философии, но одновременно язвительно и жестоко критиковала ее почти наравне с политикой правящего класса. Этот подход не позволил ей сблизиться с радикальной интеллигенцией того периода, так что, пусть Макиту и признавали ярким мыслителем, она оказалась изолирована от революционного мейнстрима. Не найдя подходящего названия для своей новой политической теории, она назвала ее куэллизмом в статье «Периодическая революция», где заявляла, что современные революционеры, «лишившись почвы из-за деспотических сил, должны разлететься по земле, как пыль куэллкриста, стать вездесущими и неуловимыми, но сохранить мощь революционного перерождения для любого времени и места, где эта почва найдется». Существует общепринятая точка зрения, что она взяла имя «Куэллкрист» вскоре после публикации и вдохновляясь ею. Происхождение фамилии «Фальконер», впрочем, остается неизвестным.

Во время кошутских бела-бунтов в мае 71-го и их жестокого подавления Макита впервые выступила в роли партизана в…

– Погоди, – кофе оказался так себе, а ровное шествие по-уютному знакомых фактов начало усыплять. Я снова зевнул и встал, чтобы выкинуть банку. – Ладно, давай без таких подробностей. Можно перескочить дальше?

– Революция, – послушно сказала Раскопка 301,– которую только что возникшие куэллисты не могли выиграть из-за внутренних расколов…

– Еще дальше. Давай про второй фронт.

– Ровно двадцать пять лет спустя эта, казалось бы, риторическая похвальба превратилась в работающую аксиому. Если воспользоваться образной системой самой Макиты, порошок куэллкриста, который могучая буря правосудия, как ее назвал сам Конрад Харлан, разнесла по всей планете после поражения куэллистов, дал ростки нового сопротивления в десятке разных точек. Второй фронт Макиты появился точно так, как она предсказывала, но в этот раз динамика волнений изменилась до неузнаваемости. В контексте…

Копаясь в упаковках в поисках нового кофе, я почти не обращал внимания на рассказ консультанта. Я и так все знал. К началу второго фронта куэллизм уже не был новенькой рыбкой у рифа. После поколения тихой инкубации под пятой харланского режима он остался единственной радикальной силой на планете. Другие движения бряцали оружием или продали души, но в итоге одинаково ушли со сцены; правительственные силы, действовавшие при поддержке Протектората, став кучкой разочарованных и озлобленных неудачников. А куэллисты просто ускользнули, растворились, бросили борьбу и стали жить своей жизнью, к чему, как говорила Надя Макита, они всегда должны были быть готовы. «Технология подарила нам жизни таких временных масштабов, о которых наши предки могли только мечтать. Мы должны быть готовы использовать это время, жить в это время, если хотим воплотить наши мечты». И двадцать пять лет спустя они вернулись – с построенными карьерами, счастливыми семьями, взрослыми детьми, снова готовые к бою, не постаревшие, но заматеревшие, более мудрые, сильные, твердые. И каждый начинал бунтовать только по одной причине: он слышал, что вернулась сама Куэллкрист Фальконер.

Если специальным службам было трудно смириться с полумифической природой двадцатипятилетнего отсутствия Нади Макиты, ее возвращение оказалось для них еще страшнее. Ей было пятьдесят три, но она обзавелась новой плотью, не опознаваемой даже близкими знакомыми. Она бродила по развалинам предыдущей революции, словно мстительный призрак, и первыми ее жертвами стали предатели и отступники из старых союзников. В этот раз в движении не будет распрей и расколов, никто не отклонится от цели, не подрежет куэллистам крылья, не продаст ее харланцам. Неомаоисты, коммунитарианцы, Путь нового солнца, парламентские градуалисты и социальные либертарианцы – они ныли из-за того, что упустили шанс, так и не взяли власть на себя, а Макита нашла их и покарала всех.

Когда она обратила взор на Первые Семьи и их ручную свиту, это уже была не революция.

Это было Отчуждение.

Это была война.

Три года – и заключительный удар по Миллспорту.

Я вскрыл второй кофе и выпил, пока Раскопка 301 дочитывала историю. В детстве я слышал ее тысячи раз, и каждый раз надеялся на перемену в последнюю минуту, отсрочку неизбежной трагедии.

– Правительственные силы удержали Миллспорт, и атака куэллистов провалилась. На последующих переговорах был заключен умеренный компромисс; судя по всему, Макита верила, что у ее врагов есть более насущные дела, и они не станут ее выслеживать. Прежде всего она верила в их любовь к экономии, но из-за ошибочных данных разведки заблуждалась относительно критической роли, которую ее поимка или устранение играли в мирном договоре. Когда она осознала ошибку, побег уже был практически невозможен…

К черту «практически». Харлан послал на окружение кратера Алабардос больше кораблей, чем участвовало в любом морском сражении в ходе войны. Асы-вертолетчики с полусамоубийственной решимостью подняли эскадрилью до четырехсотметрового предела. Внутрь набились снайперы спецназа, вооруженные настолько мощно, насколько только позволяли, по предположениям, параметры орбитальников. Был приказ уничтожить любое воздушное судно любой ценой – если придется, то и воздушным тараном.

– В последней отчаянной попытке спасти предводительницу последователи Макиты рискнули высотным перелетом в полуразобранном джеткоптере, который орбитальники могли бы проигнорировать. Однако…

– Да, ладно, Раскопка. Хватит на этом. – Я допил кофе. Однако им настала задница. Однако план оказался провальным (или, возможно, намеренным предательством). Однако с неба над Алабардосом сорвался луч ангельского огня и превратил джеткоптер в выжженное подобие самого себя. Однако Надя Макита тихо спланировала в океан в виде органических молекул среди металлического пепла. Заново мне это слушать не хотелось. – Что насчет легенд о спасении?

– Как бывает со всеми героическими фигурами, существует множество легенд о тайном спасении Куэллкрист Фальконер от настоящей смерти, – голос Раскопки 301 как будто окрасил упрек, но это мне могло показаться спросонья. – Есть те, кто верит, что она никогда не садилась на джеткоптер, а позже ускользнула из Алабардоса, слившись с наземными войсками противника. Более достойные доверия теории основываются на идее, что до физической смерти сознание Фальконер сохранили и ее воскресили, как только улеглась послевоенная истерия.

Я кивнул.

– И где бы ее хранили?

– Существуют разные предположения, – конструкт подняла одну элегантную руку и стала последовательно вытягивать пальцы. – Некоторые полагают, что либо ее отправили пробоем за пределы планеты, либо она в инфохранилище в глубоком космосе…

– О да, уж наверняка.

– …либо на другую из Освоенных планет, где у нее были друзья. Наиболее вероятны Адорасьон и Земля Нкрумы. Другая теория гласит, что ее сохранили после боевого ранения в Новом Хоккайдо, которое она могла не пережить. А когда она встала на ноги, ее последователи бросили или забыли копию…

– Ага. Как обычно и поступают с сознанием любимого лидера-героя.

Раскопка 301 нахмурилась из-за того, что ее перебили.

– Теория предполагает масштабные и хаотичные бои, множество случайных смертей, а также перебои связи. Подобные условия встречались на клиньях в разные этапы кампаний на Новом Хоккайдо.

– Хм-м.

– Другое предполагаемое место – Миллспорт. Специалисты по истории этого периода заявляли, что семья Макита достаточно возвышалась над средним классом, чтобы обладать доступом к тайным хранилищам. Многие брокерские фирмы одерживали верх в юридических тяжбах, чтобы сохранить анонимность подобных хранилищ. Общий тайный объем в зоне метрополии Миллспорта оценивается более чем в…

– А в какую теорию веришь ты?

Конструкт так резко замолчала, что даже не закрыла рот. По проекции пробежала рябь. У правого бедра, левой груди и в глазах кратко блеснули строчки кода. Голос стал более плоским.

– Я служебный конструкт «Харкани Датасистемс», работающий на базовом уровне взаимодействия. Я не могу ответить на этот вопрос.

– Значит, ни во что не веришь, а?

– Я воспринимаю только информацию и степени вероятности, которые она дает.

– Тоже неплохо. Тогда посчитай. Что вероятнее всего?

– Самый правдоподобный вывод из доступной информации – Надя Макита была на борту куэллистского джеткоптера над Алабардосом, попала под орбитальный огонь и больше не существует.

Я снова кивнул и вздохнул.

– Вот так.

* * *

Сильви вернулась через пару часов со свежими фруктами и термоупаковкой с пряными пирожками с креветками. Ели мы в основном молча.

– Прорвалась? – через некоторое время спросил я.

– Нет, – она покачала головой с набитым ртом. – Что-то не так. Я это чувствую. Я чувствую, что они там, но недостаточно четко, чтобы поднять канал связи.

Она опустила глаза, нахмурилась, словно от боли.

– Что-то не так, – повторила она тихо.

– Но ты же не снимала платок?

Она посмотрела на меня.

– Нет. Я не снимала платок. Это не влияет на функциональность, Микки. Только бесит меня лично.

Я пожал плечами.

– Будто меня не бесит.

Она опустила глаза к карману, где я обычно держал извлеченные стеки памяти, но промолчала.

Оставшийся день мы старались не попадаться друг другу на глаза. Сильви в основном сидела у инфополя, периодически вызывая перемены цвета на дисплее, ничего не трогая и не говоря. В какой-то момент ушла в спальню и пролежала там час, таращась в потолок. Бросив на нее взгляд по дороге в ванную, я видел, как она беззвучно шевелит губами. Я принял душ, постоял у окна, съел фрукт и выпил кофе, который не хотел пить. Наконец я вышел на улицу и принялся бродить у основания крепости и по окраинам, бессвязно беседуя с Раскопкой 301, которая почему-то взялась меня сопровождать. Может, присматривала, чтобы я ничего не сломал.

В холодном горном воздухе висело неопределенное напряжение. Как неслучившийся секс, как плохая погода.

Так мы долго не протянем, – знал я. – Что-то случится.

Но случилась только ночь, и после очередной трапезы с односложными разговорами мы пораньше легли в раздельные постели. Я валялся в мертвой тишине звукоизоляции хижины, представляя ночные звуки снаружи, которым по большей части место было дальше на юге. Неожиданно до меня дошло, что я должен был оказаться там уже почти два месяца назад. Подготовка чрезвычайных посланников – сосредоточиться на окружении и выживать – не давала мне в последние недели задумываться, но всякий раз на досуге мыслями я возвращался к Ньюпесту и Болотному Простору. Вряд ли по мне кто-то скучал, но договоренности были нарушены, и Радул Шегешвар может подумать, что мое безвестное исчезновение на самом деле означает, что меня обнаружили и поймали – со всеми вытекающими последствиями для Простора. Конечно, Шегешвар был мне должен, но долг был сомнительный, а Шегешвар – из южной мафии, а значит, это довод ненадежный. У гайдуков нет этической дисциплины якудза. И после пары месяцев молчаливой просрочки терпение исчерпывается.

Руки снова зачесались. Генетический тик от желания схватиться за скалу и уползти к хренам собачьим подальше.

Признай, Микки. Пора сваливать. Твои деКомовские деньки закончились. Было весело, у тебя теперь новое лицо и эти гекконовые руки, но поигрались и хватит. Пора возвращаться. Не забывать о главном деле.

Я повернулся на бок и уставился в стену. С другой стороны в той же тишине и том же одиночестве лежала Сильви. Может, в той же зыби беспокойного сна.

И что мне делать? Бросить ее?

В прошлом ты и не так поступал.

Я увидел обвиняющий взгляд Орра. Даже не думай ее трогать.

Услышал голос Лазло. Я тебе доверяю, Микки.

Да, – усмехнулся мой собственный голос. – Он доверяет Микки. А с Такеси Ковачем он еще не знаком.

А если она та, за кого себя выдает?

Ой, да брось. Куэллкрист Фальконер? Ты же слышал машину. Куэллкрист Фальконер превратилась в пепел в семистах метрах над Алабардосом.

Тогда кто она? Тот призрак, что в стеке. Может, она и не Надя Макита, но точно сама в это верит. И она уж точно ни хрена не Сильви Осима. Тогда кто?

А хрен знает. Тебя это колышет?

Не знаю, колышет?

Тебя колышет, что якудза наняли тебя же любимого из какого-то архива, чтобы тебя убить. Офигительно поэтично, и знаешь что? Он наверняка их не разочарует. У него точно будут все ресурсы – глобальный приказ, не забывай. И можешь поверить, в плане мотивации его тоже не обделили. Сам знаешь правила насчет двойных оболочек.

И прямо сейчас единственное, что связывает все это с твоей нынешней оболочкой, – женщина в соседней комнате и ее третьеразрядные друзья-наемнички. Чем быстрее ты их бросишь, вернешься на юг и вспомнишь о главном деле, тем лучше для всех заинтересованных лиц.

Главное дело. Да, это решит все твои проблемы, Микки.

И задолбал меня так звать.

Я нетерпеливо сбросил одеяло и выбрался из кровати. Приоткрыл дверь и увидел пустую комнату. Стол и переливающееся инфополе, светящееся в темноте, силуэт двух рюкзаков, прислоненных друг к другу в углу. Свет Хотея рисовал бледно-оранжевым окна на полу. Я вышел голым в лунную лужу и присел у рюкзаков, чтобы поискать банку амфетаминовой колы.

На хер сон.

Я услышал ее позади и развернулся с холодной, незнакомой тревогой в костях. Не зная, с кем окажусь лицом к лицу.

– Ты тоже, а?

Голос Сильви Осимы, слегка озадаченный волчий вид Сильви Осимы, стоявшей передо мной, обхватив себя руками. Она тоже была голая, груди приподнялись в букве V, сложенной ее руками, как подарок для меня. Бедра замерли в полушаге – одна нога полусогнута позади другой. Волосы в беспорядке на заспанном лице. В свете Хотея ее бледная кожа стала цвета теплой меди и костра. Она неуверенно улыбнулась.

– Я все время просыпаюсь. Мозг как будто работает на форсаже, – она кивнула на банку в моей руке. – И это мало поможет.

– Мне не хочется спать, – мой голос прозвучал хрипло.

– Нет, – улыбка загасла от внезапной серьезности. – Мне тоже не хочется. Мне хочется того, чего хотел ты.

Она опустила руки, и груди свободно повисли. Слегка застенчиво она подняла руками гриву волос, завела их за плечи. Сдвинула ноги, так что бедра потерлись друг о друга. Она внимательно наблюдала за мной между локтей.

– Я нравлюсь тебе такой?

– Я… – Из-за позы ее груди поднялись выше. Я почувствовал, как кровь прилила к члену. Прочистил горло. – Ты мне очень нравишься такой.

– Хорошо.

И она стояла, не двигаясь, наблюдая за мной. Я уронил банку колы на рюкзак, из которого ее достал, и сделал шаг к ней. Ее руки разомкнулись и опустились на мои плечи, сложились у меня за спиной. Я наполнил одну ладонь мягким весом груди, вторую опустил к ее бедрам и вспомнившейся влаге, которая…

– Нет, стой, – она оттолкнула опустившуюся руку. – Не туда, не сейчас.

Секунда эта чуть коробит – разряд по ожиданиям, возникшим в баббл-тенте два дня назад. Я пожал плечами и сложил обе руки на груди, сжимая сосок и поднося к губам. Она опустила руки и взяла мой твердый член, поглаживая взад и вперед так, словно то и дело думала отпустить. Я нахмурился, вспоминая жесткую, уверенную хватку прошлого раза, и сам сжал ее ладонь крепче. Она усмехнулась.

– Ах, прости.

Слегка запнувшись, я толкнул ее к краю стола, высвободился из хватки и встал перед ней на колени. Она что-то гортанно промурлыкала и слегка расставила ноги, откидываясь назад и упираясь в стол обеими руками.

– Я хочу твои губы, – произнесла она неразборчиво.

Я провел ладонями по ее бедрам и нажал большими пальцами по бокам щелки. Пробежала дрожь, ее губы разомкнулись. Я наклонился и провел внутри нее языком. Ее дыхание перехватило, и я улыбнулся. Она как-то почувствовала улыбку, и меня по плечу шлепнула рука.

– Сволочь. Не смей останавливаться, сволочь.

Я раскинул ее ноги шире и приступил к делу. Ее рука мяла мои плечо и шею, пока она беспокойно ерзала по краю стола, а бедра подчинялись движению моего языка. Пальцы запутались в моих волосах. Я снова умудрился расплыться в улыбке, но в этот раз она уже была не в состоянии сказать что-то человеческим языком. Она начала мурчать, то ли мне, то ли себе. Сперва это были просто слоги одобрения, но чем ближе она была к оргазму, тем длиннее становились слова. Увлекшись, я различил их не сразу. Сотрясаясь в оргазме, Сильви Осима выкрикивала строчки кода.

Она закончила, тяжело содрогнувшись и прижав мою голову между бедер. Я поднял руки и мягко разомкнул ее хватку, поднялся с улыбкой.

И оказался лицом к лицу с другой женщиной.

Невозможно было понять, что изменилось, но чутье Корпуса заметило это за меня, и твердое знание, как лифт, опустилось в самое мое нутро.

Надя Макита вернулась.

Она была в прищуре глаз и кривом изгибе уголка губ, которые не принадлежали ни одному выражению Сильви Осимы. Она была в каком-то голоде, что лизал ее лицо, как пламя, и в коротком, рваном дыхании, словно оргазм, окончившись, включился на какой-то зеркальный повтор.

– Привет, Микки Судьба, – прошелестела она.

Ее дыхание замедлилось, а рот скривился в ухмылке, которая заменила ту, что сползла с моего лица. Она соскользнула со стола, опустила руки и дотронулась до меня между ног. Старое, уверенное прикосновение, которое я помнил, – но я уже лишился эрекции от шока.

– Что-то не так? – пробормотала она.

– Я… – теперь она взялась за меня обеими руками, словно мягко вытягивая веревку. Я почувствовал, что опять твердею. Она следила за моим лицом.

– Что-то не так?

– Все так, – быстро сказал я.

– Хорошо.

Она элегантно встала на колено, не отрывая взгляда от моих глаз, и взяла головку члена в рот. Одна рука осталась на его стволе, другая пробралась к правому бедру и сложилась там на мускуле, крепко вцепившись.

Гребаное безумие, – сообщил мне холодный и деловой осколок личности посланника. – Прекрати это немедленно.

И ее глаза по-прежнему смотрели в мои, когда язык, зубы и рука довели меня до взрыва.

Глава семнадцатая

Позже мы, влажные, лежали друг на друге в моей постели, так и не расцепив руки после последней отчаянной хватки. Местами наша кожа стала липкой от смешавшихся выделений, а многократные оргазмы растянули мускулы до вялой покорности. В моих глазах все мелькали образы того, что мы делали друг с другом. Я видел ее сверху, скрестившую руки на моей груди, тяжело давившую с каждым движением. Видел, как бьюсь в нее сзади. Видел, как ее щелка опускалась на мое лицо. Видел, как она корчится подо мной и дико сосет собственный центральный кабель в волосах, пока я вставлял ей между ног, которые она сомкнула на моих бедрах, словно тиски. Видел, как сам беру мокрый от ее слюны кабель в рот, а она смеется мне в лицо, и как я кончил с могучей судорогой, увлекшей меня вслед за ней.

Но стоило ей заговорить, как от переиначенного амеранглийского акцента по спине пробежали мурашки.

– Что? – видимо, она почувствовала дрожь.

– Ничего.

Она повернула голову ко мне. Я чувствовал вперившийся в лицо взгляд, словно тепло.

– Я задала вопрос. Что случилось?

Я ненадолго закрыл глаза.

– Надя, да?

– Да.

– Надя Макита.

– Да.

Я искоса посмотрел на нее.

– Как же ты, блин, сюда попала, Надя?

– Это что, метафизический вопрос?

– Нет. Технологический, – я привстал на одной руке и обвел жестом ее тело. Даже несмотря на подготовку посланников, я поражался своему отстраненному спокойствию. – Ты не можешь не замечать все, что здесь происходит. Ты живешь в командном ПО, иногда выходишь наружу. Судя по тому, что я видел, думаю, ты выходишь по каналам основных инстинктов, на приливной волне. Секс, может, еще страх или ярость. Все, от чего функции сознания помутняются и уступают место тебе. Но…

– Ты что, эксперт?

– Что-то в этом роде, – я следил за ее реакцией. – Когда-то я был чрезвычайным посланником.

– Кем-кем?

– Не важно. Я хочу знать, что происходит с Сильви Осимой, когда ты здесь?

– С кем?

– Твою мать, ты в ее теле, Надя. Не строй дурочку.

Она перекатилась на спину и уставилась в потолок.

– Не хочется об этом говорить.

– Не сомневаюсь. И знаешь что? Мне тоже. Но рано или поздно нам придется. И ты сама это понимаешь.

Долгая пауза. Она раздвинула ноги и рассеянно пригладила кожу на внутреннем бедре. Потянулась и сжала мой сморщившийся член. Я взял ее за руку и мягко оттолкнул.

– Забудь, Надя. Я вымотался. Даже Мици Харлан не разбудит во мне сегодня зверя. Пора поговорить. Так где Сильви Осима?

Она снова отвернулась от меня.

– А я что, ее сторож? – спросила она сердито. – Думаешь, я все это контролирую?

– Видимо, нет. Но какое-то представление ты же должна иметь.

Снова тишина, но в этот раз с дрожащим напряжением. Я ждал. Наконец она перекатилась ко мне лицом, с отчаянием в глазах.

– Эта твоя хренова Осима мне снится, понял? – прошипела она. – Она гребаный сон, откуда же мне знать, куда она пропадает, когда я просыпаюсь?

– Да, а ты, видимо, снишься ей.

– И что, мне от этого лучше?

Я вздохнул.

– Расскажи, что тебе снится.

– Зачем?

– Затем, Надя, что я хочу помочь, твою мать.

Глаза вспыхнули.

– Ну ладно, – сорвалась она. – Мне снится, что ты ее пугаешь. Нравится? Мне снится, что она гадает, нахрена тебе столько душ дохлых священников. Что она гадает, кто такой на самом деле Микки Судьба и безопасно ли с ним находиться. Не поимеет ли он ее при ближайшей возможности. Или не поимеет ли буквально и уйдет. Если мечтаешь присунуть этой женщине, Микки, или кто ты там на самом деле, можешь просто забыть. Тебе больше повезет со мной.

Я оставил это замечание без ответа. Она натянула ухмылку.

– Ты это хотел услышать?

Я пожал плечами.

– Для начала пойдет. Ты ее подтолкнула к сексу? Чтобы получить контроль?

– А тебе все интересно.

– Я наверняка могу спросить и у нее.

– Ты думаешь, она вернется? – новая улыбка, и на этот раз в ней больше зубов. – На твоем месте я бы не надеялась.

И дальше в таком духе. Мы еще недолго грызлись и цапались, но под весом посткоитальной химии это ни к чему не привело. В конце концов я сдался и сел на другом краю кровати, уставившись на главную комнату и залитые Хотеем напольные панели. Пару минут спустя я почувствовал ее руку на плече.

– Прости, – сказала она тихо.

– Да? И за что?

– Я только что поняла, что сама напросилась. В смысле, я спросила, о чем ты думаешь. Если я не хотела знать, зачем спрашивать, да?

– Есть такое.

– Просто… – она замялась. – Слушай, Микки. Меня тянет в сон. И я тебе соврала: если я поддамся, уже не знаю, вернется ли Сильви Осима. Не знаю, проснусь ли завтра утром. От этого кто угодно будет нервничать, правильно?

Я смотрел на оранжевый пол в соседней комнате. Нахлынуло и ушло мимолетное головокружение. Я прочистил горло.

– Всегда есть амфетаминовая кола, – хрипло проговорил я.

– Нет. Рано или поздно мне придется уснуть. Почему бы и не сейчас. Я устала, хуже того – я довольная и расслабившаяся. Ощущение, что если я и должна пропасть, то именно сейчас. Это всего лишь химия, я знаю, но бороться с этим вечно не могу. И мне кажется, я вернусь. Что-то мне это подсказывает. Но пока я не знаю когда, и не знаю, куда ухожу. И мне страшно. Ты не мог бы… – новая пауза. Я услышал, как она сухо сглотнула в тишине. – Ты мог бы держать меня, когда я усну?

Оранжевый лунный свет на исхоженном и темном полу.

Я взял ее за руку.

* * *

Как и большинство боевых оболочек, что я носил, «Эйшундо» оснащался внутренним будильником. В час, который я фиксировал в голове, любые мои сны расплывались в поднимающийся край тропического солнца над тихими водами. Запах фруктов и кофе из каких-то невидимых мест, задорные голоса вдалеке. Холод песка ранним утром под босыми ногами и слабый, но настойчивый ветер в лицо. Шум волноломов.

Пляж Вчира? Уже?

Руки сжаты в карманах выцветших серф-штанов, следы песка в подкладке, которая…

Искусственные ощущения тут же скрылись, как только я проснулся. Ни кофе, ни пляжа, где его можно пить. Ни песка под ногами или в разжавшихся кулаках. Солнечный свет был, но куда более размытый, чем в пробуждающем образе; он бесцветно пробивался через окна другой комнаты в серую, давящую тишину дома.

Я опасливо повернулся на бок и посмотрел на лицо женщины рядом со мной. Она не двигалась. Я вспомнил страх в глазах Нади Макиты, когда она постепенно погружалась в сон. Сознание ускользало от нее, как натянутая веревка из рук, потом все прекращалось – она вздрагивала и моргала, неспящая. А потом миг, резкий и неожиданный, когда она отпустила веревку окончательно и не вернулась. Теперь я лежал и смотрел на ее мирное лицо во сне, и это не помогало.

Я выскользнул с кровати и тихо оделся в соседней комнате. Не хотелось быть рядом, когда девушка проснется.

И точно не хотелось будить ее самому.

Напротив меня материализовалась Раскопка 301 и открыла рот. Боевая нейрохимия ее опередила. Я резко провел рукой по горлу и ткнул большим пальцем в спальню. Сорвал куртку со спинки стула, втиснулся в нее и кивнул на дверь.

– На улице, – пробормотал я.

На улице день начинался лучше, чем показалось сперва. Солнце было зимним, но если стоять под его лучами, то можно было согреться, а облака над головой стали расходиться. Дайкоку торчала на юго-западе, словно призрак скимитара, а над океаном медленно кружилась колонна из точек – видимо, рипвинги. Внизу, на краю невооруженного зрения, виднелась пара судов. В спокойном воздухе постоянно слышался гул Текитомуры. Я зевнул и взглянул на амфетаминовую колу в руке, затем сунул ее в карман куртки. Я уже проснулся настолько, насколько хотел.

– Так что хотела? – спросил я конструкт рядом с собой.

– Мне казалось, вам будет интересно знать, что в лагерь пришли посетители.

Врубилась нейрохимия. Время превратилось в желе – оболочка «Эйшундо» перешла в боевой режим. Я искоса в изумлении глядел на Раскопку 301, когда мимо меня воздух прорезал разряд. Я видел вспышку потревоженного воздуха, когда он прорвался через проекцию конструкта, а когда я уворачивался в сторону, моя куртка вспыхнула.

– Твою…

Ни пушки, ни ножа. Все внутри. Ни времени, чтобы добраться до дверей, да и в любом случае инстинкт посланника откинул меня от нее. Позже я понял то, что уже знала ситуационная интуиция: вернуться назад было бы чистым самоубийством. Все еще в пылающей куртке я перекатился в укрытие за стену хижины. Луч бластера вспыхнул снова, но уже вдали от меня. Они палили в Раскопку 301, приняв ее за настоящего человека.

Боевой навык не уровня ниндзя, – мелькнуло в голове. – Эти ребята – местная наемная подмога.

Да, вот только у них есть пушки, а у тебя нет.

Время сменить арену.

Огнеупорный материал куртки превратил пламя в дым и жар на ребрах. Обугленная ткань истекала увлажняющим полимером. Я сделал глубокий вдох и бросился.

Крики позади, мгновенно вскипевшие от удивления к ярости. Может, им казалось, что они сняли меня первым выстрелом; может, просто были туповаты. Снова стрелять они начали только через пару секунд. К этому времени я почти достиг соседней хижины. В ушах трещал огонь из бластеров. Жар вспыхнул у самого бедра, и плоть поджалась. Я метнулся в сторону, скрылся за хижиной и огляделся перед собой.

Еще три хижины, расположены приблизительно дугой на земле, перекопанной археологами. За ними в небо поднималась на массивных консольных опорах крепость, словно какая-то доисторическая ракета, готовая к пуску. Я еще не был внутри; слишком ненадежная земля под ногами и пятьсот метров вниз до скошенных горных склонов. Но я знал по предыдущему опыту, что делает с человеческим восприятием чужеродная перспектива марсианской архитектуры, и знал, что рефлексы посланников выдержат.

Местная наемная подмога. Помни об этом.

В лучшем случае они пойдут за мной нерешительно, обескураженные головокружительным интерьером, может, даже с долей суеверного страха, если повезет. Они будут не в своей тарелке, они будут бояться.

Они совершат ошибку.

А значит, крепость – идеальное место для бойни.

Я ринулся по оставшемуся пространству, проскочил между двух хижин и направился к ближайшему выступу марсианского сплава, что рос из скалы, словно древесный корень пятиметровой ширины. Археологи ввинтили рядом в землю металлическую лестницу. Я перескакивал три ступени за раз и вылетел на утес, заскользил ботинками по сплаву цвета синяка. Выровнялся напротив барельефа с техноглифами на боку ближайшей консольной опоры, уходящей в небо. Опора была по меньшей мере десять метров высотой, но в паре метров слева от меня к поверхности барельефа была приклеена эпоксидной смолой лестница. Я схватился за ступеньку и полез.

Новые крики послышались от хижин. Стрельбы не было. Похоже, они обыскивали углы, но у меня не было времени обострять нейрохимию и проверять. Лестница скрипнула и сдвинулась под моим весом, на ладонях выступил пот. Клей плохо держался на марсианском сплаве. Я удвоил скорость, достиг вершины и со вздохом облегчения закатился на нее. Затем прижался к опоре. Я тяжело дышал и слушал. Нейрохимия принесла снизу звуки плохо организованного поиска. Кто-то пытался отстрелить замок с одной из хижин. Я уставился на небо и на миг задумался.

– Раскопка? Ты здесь? – шепотом.

– Я в радиусе связи, да, – слова конструкта как будто послышались из воздуха рядом с моим ухом. – Вам не нужно говорить громче. Исходя из контекста ситуации, я делаю вывод, что вы не желаете, чтобы поблизости с вами я была видимой.

– Правильно мыслишь. А желаю я, чтобы ты по моей команде стала видимой внутри одной из запертых хижин внизу. Еще лучше – в нескольких, если ты поддерживаешь множественные проекции. Умеешь?

– Я запрограммирована на общение один на один с каждым членом первоначальной команды Раскопки 301 в любой момент, плюс с потенциальными гостями в числе семи человек, – на этой громкости разобрать было трудно, но в голосе конструкта как будто слышалось веселье. – Это дает мне мощность на шестьдесят два отдельных образа.

– Ладно, пока хватит трех-четырех, – я с мучительной осторожностью перекатился на живот. – Слушай, а можешь проецироваться в виде меня?

– Нет. Я могу выбирать среди набора проекций, но не способна их никоим образом менять.

– Мужчины в запасе есть?

– Да, но опций меньше, чем…

– Ладно, нормально. Выбери из своего набора тех, кто похож на меня. Мужчина, моего телосложения.

– Когда приступить?

Я уперся руками в поверхность.

– Сейчас.

– Приступаю.

Пара секунд, а затем в хижинах внизу разверзся хаос. Там и сям трещали бластеры, перемежаемые предупреждающими криками и топотом. В пятнадцати метрах над ними я оттолкнулся обеими руками, привстал и сорвался на спринт.

Опора нависала над пустотой в пятидесяти метрах, затем бесшовно сливалась с основным корпусом крепости. У стыка зияли овальные отверстия. Археологи приспособили вдоль опоры веревочные перила, но, как и на лестнице, со временем эпоксидная смола сдала. Местами тросы оторвались и свисали с боков; где-то их не осталось вовсе. Я скривился и сузил фокус на широкой стене, где опора сходилась с главным строением. Не сбавлял скорости.

Нейрохимия поймала голос, перекрикивающий остальных…

– …бки безмозглые, прекратить огонь! Прекратить огонь! Прекратить огонь, нахрен! Наверху, он наверху!

Зловещее затишье. Я отчаянно прибавил каплю скорости. Затем воздух разорвало лучами бластеров. Я поскользнулся, чуть не вылетел в прореху перил. Снова метнулся вперед.

Раскопка 301 над ухом, громогласная из-за усиленной нейрохимии.

– Некоторые секции постройки небезопасны…

Мой безмолвный оскал.

Жар разряда на спине и вонь ионизированного воздуха.

Снова новый голос внизу – на нейрохимии он звучал в упор.

– А ну дай сюда, мудила. Я покажу вам, как…

Я бросил себя вбок. Выстрел, которого я ждал, прорезался обжигающей болью по спине и плечу. Меткая стрельба для такого расстояния и неуклюжего оружия. Я упал, перекатился, как рассчитывал, поднялся и нырнул в ближайшее овальное отверстие.

Бластерный огонь летел мне вслед.

* * *

Они последовали за мной только через полчаса.

Зажавшись в спиральной марсианской архитектуре, я изо всех сил и нейрохимии прислушивался к спорам. На таком низком этаже постройки не получилось найти точку обзора, что открыла бы вид на улицу, – сраные марсианские строители, – но необычные эффекты воронки внутренней структуры крепости доносили до меня голоса порывами. В сути сказанного разобраться было нетрудно. Местные хотели смотаться домой; их предводитель хотел мою голову.

И его можно было понять. На его месте я тоже хотел бы этого. К якудза не возвращаются с наполовину выполненным контрактом. И уж точно нельзя оставлять за спиной чрезвычайного посланника. И он это знал лучше всех присутствующих.

Его голос был моложе, чем я ожидал.

– …поверить, что вы все пересрались с испугу. Вашу ж мать, да вы же тут рядом выросли. Это же просто развалина.

Я оглядел волнующиеся изгибы и впадины, почувствовал, как их линии несильно, но настойчиво затягивают внимание выше, пока глаза не начинают болеть. Из невидимых отверстий наверху падал суровый утренний свет, но по дороге вниз он каким-то образом смягчался и менялся. Его словно всасывал матовый голубоватый сплав, а отраженный свет, исторгнутый обратно, был уже странно приглушенным. Под антресольным этажом, куда я забрался, сумрак испещряли провалы и дыры в полу там, где их не проделал бы ни один человек-архитектор в здравом уме. Далеко внизу виднелся горный склон – серые скалы и редкая растительность.

Всего лишь развалина. Ага.

Он и правда был моложе, чем я ожидал.

Впервые я задался конструктивным вопросом: насколько. По самым скромным подсчетам, ему не хватало пары формирующих личность случаев, которые я пережил с марсианскими артефактами.

– Слушайте, он же даже без оружия.

Я напряг голос, чтобы он донесся до улицы.

– Хой, Ковач! Если ты такой до хрена уверенный, чего сам не придешь меня завалить?

Внезапная тишина. Какой-то ропот. Мне показалось, я расслышал короткий смешок одного из местных. Потом снова тот же голос, такой же громкий.

– А тебя оснастили неплохой подслушкой.

– А то.

– Планируешь драться или так и будешь слушать и отшучиваться?

Я усмехнулся.

– Просто хочу помочь. Но если обязательно надо драться, то пожалуйста – заходи. И подмогу приводи, если хочешь.

– Есть мысль получше. Давай я предложу подмоге придумать, чем заткнуть все отверстия твоей напарницы, пока ты не выйдешь? Если хочешь, можешь и это послушать со своей нейрохимией. Хотя, если честно, наверняка будет слышно и так. Они так и пышут энтузиазмом, мои ребята.

Меня пронзила ярость, слишком быстрая для рационального мышления. Мышцы на лице заходили и содрогнулись, оболочка «Эйшундо» натянулась. На два вязких мига он меня зацепил. Затем сквозь эмоции холодно просочились системы посланника, обесцветили их для здравой оценки.

Он этого не сделает. Если Танаседа отследил тебя через Осиму и Сачков, то потому, что знает, что она замешана в смерти Юкио Хираясу. А если он это знает, она ему нужна невредимой. Танаседа из старой школы, ему нужна старомодная казнь. Поврежденный товар его не обрадует.

А кроме того, мы говорим о тебе. Ты знаешь, на что способен, – явно не на это.

Но тогда я был моложе. А сейчас. Я. – Я втиснул эту мысль в голову. – Там. Молодой я – там. И неизвестно…

Известно. Это блеф посланников, и ты это знаешь, сам часто им пользовался.

– Нечего ответить?

– Мы оба знаем, что ты на это не пойдешь, Ковач. Мы оба знаем, на кого ты работаешь.

В этот раз пауза перед тем, как он ответил, была почти незаметной. Быстро перегруппировался, очень впечатляет.

– Ты неплохо осведомлен для беглеца.

– Это все мои тренировки.

– Впитать местный колорит, а?

Слова Вирджинии Видауры на вступлении в Корпус, субъективно – век назад. Интересно, как давно она говорила это ему.

– Что-то в этом роде.

– Скажи-ка мне кое-что, а то действительно интересно. Как же с такой тренировкой ты докатился до того, что стал дешевым тайным убийцей? Надо сказать, такой карьерный ход меня ставит в тупик.

Пока я слушал, в голову прокралось холодное знание. Я скривился и слегка сменил позицию. Промолчал.

– Судьба, да? Ты же Судьба?

– У меня есть и другое имя, – крикнул я в ответ. – Но его украл какой-то дебил. Пока я его не верну, сойдет и Судьба.

– Может, не вернешь.

– Не, спасибо, что переживаешь, но я знаю этого дебила. Проблем с ним не будет.

Реакция была крошечной, едва ли миг заминки. Заметна только чутью посланников – гнев, подавленный так же быстро, как он вспыхнул.

– Вот как?

– Да, именно так. Полный дебил. Краткосрочная помеха.

– Что-то ты слишком уверен в себе, – голос изменился всего на пару градусов. Где-то глубоко внутри я его задел. – Может, ты не так уж хорошо его знаешь, как думаешь.

Меня разобрал смех.

– Прикалываешься? Я научил его всему, что он знает. Без меня…

И вот он. Тот, о ком я знал, что он идет. Тот, кого я не мог слышать нейрохимией, пока обменивался завуалированными оскорблениями с голосом снаружи. Присевший силуэт в черном, проскользнувший в отверстие в пяти метрах подо мной, в какой-то маске в духе спецотрядов с сенсорами на глазах, от которой лицо кажется нечеловеческим и насекомоподобным. Термографическое видение, звуковой локатор, распознаватель движения – это по меньше мере…

Я уже падал. Оттолкнувшись от карниза, приготовившись ударить каблуками в шею под головой в маске и сломать ее.

Что-то в экипировке его предупредило. Он отскочил в сторону, поднял взгляд, вывернул в мою сторону бластер. Под маской раскрылся для крика рот. Разряд прорезал воздух там, где я только что летел. Я упал на пол на корточки, в волоске от его правого локтя. Отбил движение ствола бластера, дернувшегося ко мне. Из его рта вырвался крик, дрожащий от испуга. Я ударил по горлу ребром ладони, и звук захлебнулся в хрип. Он пошатнулся. Я выпрямился, шагнул за ним и ударил опять.

И появились еще двое.

Застыли в проеме, бок о бок. Единственное, что меня спасло, – их непрофессионализм. Когда первый коммандо рухнул замертво у моих ног, любой из них уже мог меня пристрелить, но вместо этого оба одновременно бросились вперед и запутались. Я помчался прямо на них.

Я бывал на таких планетах, где можно застрелить человека с ножом на десяти метрах и заявить, что это была самооборона. Юридический довод – чтобы сократить разрыв и порезать, много времени не нужно.

И это правда.

А если правда знаешь, что делаешь, то можно обойтись и без ножа.

Между нами было пять метров или меньше. Я налетел бурей ударов, бил ногами по лодыжке и плюсне, блокировал оружие, как только мог, врезал локтем в лицо. Бластер освободился из рук, и я его перехватил. Провел перед собой дугой в упор.

Сдавленные крики и краткий всплеск крови – плоть распоролась и тут же прижглась. Поднялся дымок, их тела отвалились от меня. Было время передохнуть, бросить взгляд на оружие в руке – говняцкий «Сегед Инкандесс», – и рядом с моей головой на поверхности сплава полыхнул новый луч бластера. Они навалились разом.

Как же с такой тренировкой ты докатился до того, что стал дешевым тайным убийцей?

Да дурак, наверно.

Я отступил. Кто-то сунул голову в овальное отверстие, и я спугнул его неприцельным залпом.

Я схватился одной рукой за выступ и подтянулся наверх, цепляясь ногами за широкий спиральный карниз, который вел на антресольный этаж, где я прятался до этого. Гекконовая хватка оболочки «Эйшундо» не справлялась со сплавом. Я заскользил, снова тщетно схватился и упал. В провал слева от того, где был я, ворвались еще два коммандо. Я выстрелил из «Сегеда» наугад, слишком низко. Луч срубил ступню у правого коммандо. Она вскрикнула и запнулась, схватилась за покалеченную ногу, неуклюже завалилась и упала в дыру в полу. Второй ее крик поднялся уже через провал.

Я вскочил с пола и бросился на ее напарника.

Драка была неуклюжая, обоим мешало оружие в руках. Я замахнулся рукояткой «Сегеда»; он отбил и попытался поднять собственный бластер. Я блокировал и пнул в колено. Он встретил удар собственным пинком. Я провел апперкот рукояткой «Сегеда». Он выронил оружие и одновременно врезал мне по горлу и в пах. Я отшатнутся, но удержал «Сегед» и вдруг получил расстояние, чтобы его использовать. Сквозь боль предупреждающе завопило чувство расстояния. Коммандо выхватил пистолет и прицелился. Я увернулся, не обращая внимания на боль и предупреждение в голове, навел бластер.

Острые брызги из оружия в руке коммандо. Холодная хватка паралича.

Рука разжалась, и «Сегед» куда-то ускользнул.

Я попятился, и пол ушел из-под ног.

…сраные марсианские строители…

Я выпал из крепости, как бомба, и без крыльев полетел прочь от сужающейся радужки сознания.

Глава восемнадцатая

– Не открывайте глаза, не открывайте левую руку, не двигайтесь вообще.

Как мантра, как заклинание, и мне ее, кажется, напевают долгие часы. Я все равно не знал, могу ли не подчиниться, – левая рука стала немым осколком льда от кулака до плеча, а глаза словно слиплись. Плечо казалось не на месте, наверняка вывихнуто. Где-то еще тело гудело от всеохватной похмельной боли парализатора. Холодно было везде.

– Не открывайте глаза, не открывайте левую руку, не…

– Я и в первый раз слышал, Раскопка, – в горле как будто стоял ком. Я закашлялся, и по мне пробежала тревожная дурнота. – Где я?

Краткая неуверенная пауза.

– Профессор Судьба, возможно, эту информацию вам лучше узнать чуть позже. Не открывайте левую руку.

– Да понял я. Левая рука, не открывать. Ей абзац?

– Нет, – помедлив, ответил конструкт. – По всей видимости, нет. Но это единственное, что вас держит.

Шок – кол в грудь. Затем накатившая волна искусственного спокойствия – заработала подготовка. Чрезвычайные посланники должны быть в этом мастерами: просыпаться в неожиданных местах – это часть задания. Не паникуешь, просто собираешь информацию и решаешь проблему. Я тяжело сглотнул.

– Понятно.

– Теперь можно открыть глаза.

Я поборол боль парализатора и разлепил веки. Моргнул пару раз, чтобы очистить зрение, и тут же об этом пожалел. Моя голова висела на правом плече, и единственное, что я под ним видел, – пятьсот метров пустоты и подножие горы. Вдруг объяснились холод и ощущение тошнотворного покачивания. Я болтался, как висельник, на собственной левой руке.

Снова вспыхнул шок. Я с усилием задвинул его подальше и неловко вывернул голову, чтобы посмотреть наверх. Кулак сжался на зеленоватом тросе, который без всякого шва исчезал обоими концами в дымно-сером сплаве. Со всех сторон меня под странными углами окружали опоры и шпили из того же сплава. Все еще не придя в себя после выстрела из шокера, я не сразу признал дно крепости. Оказывается, улетел я недалеко.

– Что происходит, Раскопка? – прохрипел я.

– Падая, вы ухватились за марсианский трос торможения, который в соответствии со своей функцией, какой мы ее понимаем, втянулся и поднял вас во входной отсек.

– Входной отсек? – я заозирался в поисках какого-нибудь места, где можно было бы безопасно встать. – И как он работает?

– Нам это неизвестно. Предположительно, из положения, в котором вы находитесь, марсианин – по крайней мере, взрослый марсианин, – с легкостью используя окружение, которое вы видите, добирался до отверстий в дне крепости. Здесь их несколько в пределах…

– Ну ладно, – я мрачно уставился на сжатый кулак. – Сколько я в отключке?

– Сорок семь минут. Очевидно, ваше тело обладает высокой сопротивляемостью к оружию нейронной частоты. А также было предназначено для выживания в условиях большой высоты или экстремального окружения.

Подумать только.

Я не мог взять в толк, какого черта «Эйшундо Органикс» вылетели из бизнеса. Я был готов рекламировать их везде. Мне уже попадались подсознательные программы выживания на боевых оболочках, но это был просто шедевр биотехнологий. В моем помутневшем от парализатора разуме зашевелилось расплывчатое воспоминание о произошедшем. Отчаянный, настоящий ужас головокружения, осознание падения. Схватился за что-то почти незамеченное, пока парализатор обволакивал меня, словно ледяной черный плащ. Последнее усилие, когда сознание отключилось. Спасен какой-то лабораторией трехсотлетней давности с яйцеголовыми, полными энтузиазма и идей.

Слабая улыбка поблекла, когда я задумался, что почти целый час напряжения и большая нагрузка сделали с сухожилиями и суставами руки. Спросил себя, что, если это необратимый ущерб. Смогу ли я вообще пошевелить этой конечностью.

– Где остальные?

– Ушли. Теперь они вне моего сенсорного радиуса.

– Значит, решили, что я упал.

– По всей видимости. Человек, которого вы называли Ковач, отрядил нескольких подчиненных обыскать подножие горы. Как я понимаю, они хотят найти ваше тело, а также тело женщины, которую вы изувечили в ходе перестрелки.

– А Сильви? Моя коллега?

– Они забрали ее с собой. У меня есть видеозапись…

– Не сейчас, – я прочистил горло, впервые заметив, какое оно пересохшее. – Слушай, ты сказала, тут есть дыры. Путь в крепость снизу. Где ближайшая?

– Позади трехсгибного сталактитового шпиля слева от вас находится входной проем девяносто три сантиметра в диаметре.

Я выгнул шею и заметил то, о чем, похоже, говорила Раскопка 301. Сталактитовый шпиль очень напоминал двухметровую перевернутую ведьминскую шляпу, которую в трех местах с силой промяли здоровые кулаки. Он был покрыт неровными голубоватыми гранями, которые отражали затененный свет под крепостью и блестели, словно мокрые. Из-за деформации в самом низу кончик был почти горизонтальным и представлял собой что-то вроде седла, за которое я бы мог уцепиться. Кончик был меньше чем в двух метрах от меня.

Легко. Нехрен делать.

Если, конечно, сможешь прыгнуть с покалеченной рукой.

Если твои волшебные ладошки будут липнуть к марсианскому сплаву лучше, чем час назад наверху.

Если…

Я поднял правую руку и взялся за трос рядом со второй рукой. Очень мягко снял напряжение и начал приподниматься на новой хватке. Левая рука содрогнулась, когда с нее ушел вес, и через онемение прорезалась зазубренная вспышка жара. Плечо скрипнуло. Жар расползся по натруженным связкам и начал превращаться в подобие боли. Я попытался напрячь левую руку, но не добился ничего, кроме покалывания в пальцах. Боль в плече набухла и начала просачиваться в мышцы руки. Казалось, что когда боль разойдется, она будет адской.

Я снова попытался двинуть пальцами левой руки. В этот раз покалывание уступило глубокой, до костей, пульсирующей боли, от которой из глаз брызнули слезы. Пальцы не реагировали. Рука как приварилась к месту.

– Желаете, чтобы я вызвала спасательные службы?

Спасательные службы: полиция Текитомуры, а за ними – деКомовские силы, несущие гнев Курумаи, местные злобные якудза с улыбающимся новеньким мной во главе, а то и – кто знает – Рыцари Нового откровения, если они могут позволить себе взятки полиции и держат руку на пульсе событий.

– Спасибо, – слабо ответил я, – но, думаю, я справлюсь.

Я взглянул на мертвую хватку левой руки, обратно на трехсгибный сталактитовый шпиль, вниз на пропасть. Сделал долгий и глубокий вдох. Затем медленно дополз правой рукой по тросу, пока она не коснулась заклинившей напарницы. Еще вдох – и я задрал тело от талии вверх. Едва-едва восстановившаяся нервная ткань в мышцах живота заискрилась в протесте. Я закинул правую ногу, промахнулся, заболтался в воздухе и закинул снова. Лодыжка устроилась на тросе. На левую руку приходилось все меньше веса. Началась нешуточная боль, судорожные взрывы в суставах и мышцах.

Еще вдох, еще взгляд вн…

Нет, не смей смотреть вниз.

Еще вдох со стиснутыми зубами.

И я начал большим и указательным пальцами правой руки отцеплять по одному парализованные пальцы от троса.

* * *

Вздымающийся ввысь голубоватый сумрак внутренностей крепости я оставил за спиной полчаса спустя, и был все еще на грани непрекращающегося маниакального хихиканья. Адреналиновый смех не покидал меня всю дорогу по консольной опоре, на пути вниз по шаткой лестнице археологов – а это непросто, когда одна рука едва действует, – и затем по ступенькам вниз. Я встал на твердую почву, все еще глупо хмыкая, и прошел между хижинами со встроенной осторожностью и фыркающими взрывами веселья. Даже когда вернулся к нашей хижине, даже внутри, глядя на пустую кровать, где я оставил Сильви, я чувствовал, как губы дергает улыбка облегчения, а в животе слабо бурлит смех.

Еще бы чуть-чуть, и все.

Отрывать пальцы от троса было невесело, но по сравнению с остальной эскападой – сплошное удовольствие. Освободившись, левая рука упала и повисла на плечевом суставе, который ныл, как больной зуб. От нее было столько же пользы, сколько от повешенного на шею балласта. Целая минута мата, прежде чем я смог заставить себя снять правую ногу, раскачаться на правой руке и с размаху неуклюже скакнуть к шпилю. Я хватался, вгрызался, и обнаружил, что хоть раз марсиане использовали материал, обладающий чем-то вроде приличного трения, и, тяжело дыша, прилепился на седло. Там я оставался добрых десять минут, прижимаясь щекой к холодному сплаву.

Осторожно выгибаясь и изучая окружение, я выяснил, что лаз в полу, который обещала Раскопка 301, был на расстоянии руки, если встать на кончик шпиля. Я напряг левую руку, добился какой-то реакции выше локтя и решил, что в крайнем случае она сгодится как рычаг для лаза. С этой позиции я бы смог поднять ноги внутрь.

Еще через десять минут я стоял весь в поту, но в полной готовности.

Через полторы напряженных минуты я лежал на полу крепости, тихо посмеиваясь про себя и слушая шорох эха в инопланетной архитектуре, которая спасла мне жизнь.

Не хрен делать.

В конце концов я собрался и направился на выход.

В хижине они выбили все внутренние двери, за которыми могла скрываться угроза, а в спальне, которую мы делили с Сильви, остались следы борьбы. Я осмотрелся, массируя руку у плеча. Легкая прикроватная тумбочка перевернута, простыни скручены и сползают с кровати на пол. Больше они нигде ничего не тронули.

Ни крови. Ни вездесущего запаха выстрела.

На полу спальни я нашел свой нож и «Джи Эс Рапсодию». Слетев с перевернутой тумбочки, они укатились в разные углы. Их никто не искал.

Слишком торопились.

Куда слишком торопились? Спуститься с горы и подобрать мертвого Такеси Ковача?

Я слегка нахмурился, собирая оружие. Странно, что они не перевернули комнаты вверх дном. Если верить Раскопке 301, кого-то послали спуститься и найти мое разбитое тело, но весь отряд для этого не нужен. Вполне логично провести хотя бы поверхностный обыск лагеря.

Я спросил себя, как они сейчас ищут меня у подножия. Спросил себя, что они сделают, когда не найдут мое тело, и сколько будут искать.

Спросил себя, что сделает он.

Я вернулся в основное жилое пространство хижины и сел за стол. Уставился в глубины инфополя. Подумал, что боль в левом локте потихоньку сходит на нет.

– Раскопка?

Она появилась на другом конце стола с волнением в воздухе. Как всегда, идеальная, незатронутая событиями последних двух часов.

– Профессор Судьба?

– Ты сказала, у тебя осталась запись того, что здесь случилось? Это касается всего лагеря?

– Да, ввод и вывод работают на одной и той же системе обработки изображений. В лагере на каждые восемь кубических метров пространства предусмотрены микрокамеры. В комплексе марсиан запись иногда плохого…

– Это не важно. Покажи мне Ковача. Запись всего, что он делал и говорил. Включи в поле.

– Приступаю.

Я аккуратно положил «Рапсодию» и «Теббит» рядом с правой рукой.

– И, Раскопка? Если кто-то поднимется по тропе, сообщай мне немедленно.

* * *

Тело ему досталось хорошее.

Я искал в записи лучшие кадры; нашел, как нападавшие поднимались к хижине по горной тропе. Поставил на паузу и всмотрелся. У него была масса, что ожидаемо пригодится на поле боя, но и грация, походка и осанка, что больше напоминали о театре «Всего тела», чем о схватке. Лицо – гладкая смесь необычных для Харлана расовых вариантов. Значит, выращен на заказ. Внепланетные генетические коды. Загорелая кожа цвета затертого янтаря, глаза – пугающе голубые. Широкие выдающиеся скулы, большой рот с полными губами и длинные завивающиеся волосы, зачесанные назад статическим гребнем. Очень мило.

И очень дорого, даже для якудза.

Я подавил царапающее душу беспокойство и попросил Раскопку пройтись по нападавшим. Глаз зацепился еще за одного человека. Высокий и мощный, с волосами-радугой. Микрокамеры лагеря поймали крупный план глаз под стальными линзами и подкожные схемы на бледном угрюмом лице.

Антон.

Антон и, по крайней мере, пара тощих водомерок, которые шли перед ним по тропе с расхлябанной и синхронной координацией деКомовцев на операции. Одна из них – женщина, которой я отстрелил ногу в крепости. Еще двое – нет, трое, даже больше – шли за командной головой, явно отличаясь от остальной группы, если искать тот самый характерный разбросанный, но организованный строй.

Где-то во мне серый упадок духа приготовился к всплывающим воспоминаниям.

Антон и Банда Черепа.

Ковач притащил с собой гончих с Нового Хока.

Я вспомнил сумятицу перестрелки в хижинах и крепости, и все встало на свои места. Куча боевиков якудза и команда деКомовцев смешались и лезли друг другу под ноги. Паршивая логистика для чрезвычайного посланника. В его возрасте я бы не допустил такую ошибку.

О чем ты? Ты только что допустил эту ошибку в его возрасте. Это же ты и есть.

По спине пробежала слабая дрожь.

– Раскопка, снова включи спальню. Где ее уводят.

Поле подскочило и заволновалось. Женщина со спутанными гиперволосами моргнула и проснулась среди скомканных простыней. Ее разбудил грохот стрельбы снаружи. Глаза округляются, когда она понимает, что происходит. Затем дверь распахивается и комнату заполняют плечистые мужики, потрясают железом и орут. Когда они увидели, кого захватили, крики разрядились до смешков. Оружие убрали, кто-то потянулся к ней. Она ударила в лицо. Вспыхнула и угасла короткая схватка – ее скоростные рефлексы сдались под перевесом в количестве. Сорвали простыни, нанесли эффективные обезвреживающие удары по бедру и солнечному сплетению. Пока она сипела на полу, один лыбящийся громила схватил ее за грудь, пошуровал между ног и подвигал над ней тазом ради шутки. Пара его приятелей засмеялась.

Я видел это уже второй раз. И все же гнев разгорелся во мне, как пламя. В ладонях проснулись и вспотели гекконовые щетинки.

В дверях появился второй боевик, увидел, что происходит, и яростно завопил на японском. Громила отскочил от женщины на полу. Нервно поклонился, извинился, заикаясь. Новоприбывший подошел ближе и три раза с оглушающей силой отвесил ему пощечины. Боевик вжался в стену. Новые крики из новоприбывшего. Среди самых цветастых выражений, что я слышал на японском, он велел принести пленнице одежду.

Когда с охоты вернулся Ковач, ее уже одели и усадили на стуле в центре основного жилого пространства хижины. Ее руки покоились на коленях, запястья были крепко связаны фиксирующей наклейкой, невидной глазу. Якудза стояли на почтительном расстоянии от нее, не убирая оружия. Неудавшийся романтик дулся в углу безоружный – одна половина рта распухла, верхняя губа разбита. Глаза Ковача засекли ущерб, он повернулся к боевику сбоку от него. Тихий обмен репликами, который микрокамеры без усиления передать не могли. Он кивнул, снова посмотрел на женщину перед собой. Я видел в его осанке интересную нерешительность.

Затем он повернулся к двери в хижину.

– Антон, зайдешь?

В комнате появился командная голова Банды Черепа. Когда женщина его увидела, ее рот перекосился.

– Продажный кусок говна.

Губы Антона искривились, но он промолчал.

– Насколько я понимаю, вы знакомы, – но в голосе Ковача оставалась слабая вопросительная интонация, и он по-прежнему наблюдал за женщиной.

Сильви перевела взгляд на него.

– Да, я знаю эту сволочь. И? Ты тут при чем, дебил?

Он уставился на нее, и я напрягся, сидя на стуле. Такого я никогда не видел и не знал, что он сделает. Как бы я поступил в его возрасте? Нет, к черту. Что бы я хотел сделать в его возрасте? Разум пронесся по утрамбованным десятилетиям насилия и ярости, пытаясь предугадать развитие событий.

Но он только улыбнулся.

– Нет, госпожа Осима. Я тут больше ни при чем. Вы лишь посылка, которую мне и членам моей команды нужно доставить в сохранности, не более того.

Кто-то что-то пробормотал; кто-то еще хохотнул. Все еще выкрученный на полную, нейрохимический слух уловил грубую шутку про члены. В инфополе молодой я замолчал. Его глаза перебежали на человека с разбитой губой.

– Ты. Иди сюда.

Боевику не хотелось. Это было видно по его позе. Но он якудза, а для них важнее всего лицо. Он выпрямился, встретил взгляд Ковача и шагнул вперед с оскалом из заостренных зубов. Ковач смерил его с нейтральным выражением лица и кивнул.

– Покажи правую руку.

Якудза наклонил голову набок, по-прежнему не спуская взгляда с глаз Ковача. Жест чистого высокомерия. Он поднял руку с вытянутыми пальцами, она небрежно повисла. Он снова наклонил голову, в другую сторону, по-прежнему буравя взглядом глаза этого поганого тани.

Ковач двигался, как разорванный трос на траулере.

Он схватил протянутую руку у запястья и вывернул вниз, блокируя телом все возможные реакции. Вытянул схваченную ладонь, и над захватом появилась его вторая рука с бластером. Вспыхнул и зашипел луч.

Боевик взвизгнул, когда его рука вспыхнула. Бластер наверняка приглушили – большинство лучевых пушек срезали бы конечность начисто, испарили бы все, что попадет в луч. Этот всего лишь сжег кожу и мясо до кости и сухожилий. Ковач подержал человека еще немного, затем отпустил с ударом локтем по голове на прощание. Боевик повалился на пол с обугленной рукой, зажатой под мышкой, и заметно потемневшими штанами. Он плакал навзрыд.

Ковач выровнял дыхание и оглядел комнату. В ответ смотрели каменные лица. Сильви отвернулась. Я так и чувствовал запах поджаренной плоти.

– Если она не попытается бежать, не смейте ее трогать и не разговаривайте с ней. Это понятно? В нашей ситуации вы значите меньше, чем грязь у меня под ногтями. Пока мы не вернемся в Миллспорт, эта женщина для вас бог. Это понятно?

Тишина. Главарь якудза завопил на японском. После выволочки поднялись согласные голоса. Ковач кивнул и повернулся к Сильви:

– Госпожа Осима. Не могли бы вы проследовать за мной.

Миг она смотрела на него, затем поднялась и вышла за ним из хижины. Затем собрались якудза, оставив только главаря и человека на полу. Тот смерил взглядом покалеченного боевика, затем беспощадно пнул его под ребра, плюнул и вышел.

Снаружи на раскладные гравитационные носилки грузили тех троих, кого я убил в крепости. Главарь якудза отрядил человека, чтобы вести их, затем возглавил защитный строй вокруг Ковача и Сильви. Сбоку и позади носилок Антон и четыре оставшихся члена Банды Черепа собрались в расслабленный арьергард. Уличные микрокамеры Раскопки проследовали за процессией до тропы в Текитомуру, пока она не скрылась из виду.

В пятидесяти метрах за ними, все еще баюкая сожженную и оставленную без ухода руку, ковылял опозоренный боевик, который посмел коснуться Сильви Осимы.

Я наблюдал за ним и пытался понять.

Понять хоть что-то.

Я все еще шевелил извилинами, когда Раскопка 301 спросила, закончил ли я или хочу увидеть что-то еще. Я рассеянно ответил, что не хочу. В голове интуиция чрезвычайных посланников уже делала все, что надо сделать.

Подпаливала мое понимание ситуации и сжигала дотла.

Глава девятнадцатая

Когда я прибыл в «Белахлопок Кохей» 9.26, окна везде были темными, но на складе, до которого направо ворот десять, в верхних окнах свет мерцал так, словно внутри пожар. В ночь, даже через закрытые до земли ворота вырывался исступленный ритм гибрида рифдайва и неоджанка, а возле входа стояли три плотных силуэта в темных куртках, пускали дым и похлопывали себя ладонями из-за холода. Может, у Плекса Кохея и было место для танцевальных вечеринок, но не похоже, чтобы у него были деньги на автоматическую охрану у дверей. Все оказалось легче, чем я ожидал.

Если, конечно, Плекс действительно здесь.

– Ты прикалываешься? – издевка с миллспортским акцентом пятнадцатилетней Исы на линии, когда я позвонил ей сегодня под вечер. – Естественно, он там будет. Какой сегодня день?

– Э-э… – я прикинул. – Пятница?

– Вот именно, пятница. И что местные лопухи делают по пятницам?

– Мне-то откуда знать, Иса? И не будь такой столичной снобкой.

– Ну эй, пятница? Але? Куча рыбаков? Ночь Эбису?

– Он устраивает вечеринку.

– Он выжимает все кредиты из дешевого пространства и хороших связей под такэ, вот что он делает, – манерно протянула она. – Столько складов. Столько друзей семьи из яков.

– Не ошибусь, если предположу, что ты не знаешь, на каком именно складе?

Дурацкий вопрос. Прочесывать фрактальное переплетение улиц складского района казалось мне не самым увлекательным занятием, но стоило добраться до секции «Белахлопок Кохей», как вечеринка нашлась сама – музыка разносилась на полдесятка переулков во всех направлениях.

– Не ошибешься, – Иса зевнула. Наверное, только недавно проснулась. – Кстати, Ковач. Ты там кого-то выбесил?

– Нет. А что?

– Ну, наверное, мне об этом болтать не следует. Но при нашей с тобой истории.

Я сдержал улыбку. Наша с Исой история ограничивалась полутора годами. Когда тебе пятнадцать, наверное, это долго.

– Да?

– Да, здесь у нас большая шумиха, спрашивают про тебя. И хорошо платят за ответы. Так что если ты еще не, пора начинать оглядываться через плечо этой твоей новой басовитой оболочки, которую ты себе раскопал.

Я нахмурился и задумался.

– Что еще за шумиха?

– Если бы я знала, бесплатно бы не сказала. Но вышло так, что я и не знаю. Из деловых со мной говорили только грязные миллспортские копы, а их можно купить за минет на Ангельской верфи. Таких мог послать кто угодно.

– Не ошибусь, если предположу, что ты обо мне не рассказала?

– Не ошибешься. Долго еще планируешь висеть со мной на линии, Ковач? А то я не такая, как ты. У меня есть социальная жизнь.

– Нет, я все. Спасибо за новости, Иса.

Она хмыкнула.

– С превеликим и пробирающим до самого клитора удовольствием. Оставайся живым, и может, займемся бизнесом, за который я уже смогу с тебя взять деньги.

Я слепил только что купленную куртку у воротника, размял руки в черных полисплавных перчатках – укол боли в левой – и, выходя из переулка, добавил в походку бандитской наглости. Представлял себе Юкио Хираясу в расцвете его молодой дерзости. Не обращая внимания, что куртка не на заказ от портного: все, что я смог найти в краткий срок, – бренд с вешалки в дешевом магазине, одежда, к которой настоящий Хираясу и близко бы не подошел. Но она была насыщенного матово-черного в тон напыленным перчаткам – в этом свете сойдет. Ложь посланника обеспечит остальное.

Я кратко подумал о том, чтобы ворваться на вечеринку Плекса по-плохому. Пробиться через дверь или заползти на склад сзади и разбить окно в потолке. Но левая рука все еще ныла от кончиков пальцев до шеи, и я не знал, насколько могу доверять ей в критической ситуации.

Охрана двери заметила меня и подобралась. Нейрохимическое зрение оценило их для меня на расстоянии – дешевое мясо из порта, судя по движениям – разве что с самыми базовыми боевыми улучшениями. У одного на щеке была татуировка тактических морпехов, но это могла быть и подделка – работа какого-нибудь салона с купленным у армии ПО. Или, как у большинства тактиков, после демобилизации у него начались тяжелые времена. Сокращение. Универсальный девиз и катехизм Харлана в эти дни. Урезать расходы – это святое, и даже военные от такого не застрахованы.

– Притормози, сам.

Это был тот, что с татуировкой. Я удостоил его презрительным взглядом. Едва замедлился.

– У меня встреча с Плексом Кохеем. И я не собираюсь ждать.

– Встреча? – его взгляд поднялся и скользнул налево, проверяя список гостей в ретинальном дисплее. – Сегодня нет. Он занят.

Я округлил глаза, сымитировал вулканическое давление гнева, какое подсмотрел у главаря яков в записи Раскопки 301.

– Ты знаешь, с кем разговариваешь? – гаркнул я.

Татуированный швейцар пожал плечами:

– Я знаю, что не вижу твоего лица в списке. А у нас это значит, что ты не войдешь.

Остальные сбоку смерили меня взглядом с профессиональным интересом. Смотрели, кто легче всего ломается. Я поборол порыв встать в боевую стойку и взамен пришпилил их взглядом, исполненным манерного презрения. Приступил к блефу.

– Ну что ж. Будьте добры, сообщите своему нанимателю, что прогнали от его дверей Юкио Хираясу и что благодаря вашей исполнительности он будет завтра утром говорить со мной в присутствии семпая Танаседы, без подготовки, а значит, и перспектив.

Взгляды у этих троих забегали. Это всё имена, привкус настоящего престижа якудза. Вожак охраны замялся. Я отвернулся, чтобы уйти. Только на середине движения он решился.

– Хорошо, Хираясу-сан. Подождите минутку.

Что ни говори, а организованная преступность замечательно вселяет страх в своих прислужников и тех, кто с ними якшается. Иерархия головорезов. На любом из десятка разных миров одно и то же – триады Дома Хань, familias vigilantes[9] Адорасьона, команды прово[10] на Земле Нкрумы. Региональные вариации, но все сеют уважение в своих рядах через страх возмездия. И все пожинают одинаковый урожай нежелания брать на себя инициативу. Никому не хочется принимать независимые решения, когда независимый поступок несет риск показаться неуважительным. А за такую хрень можно нарваться на настоящую смерть.

Лучше всего довериться иерархии. Швейцар достал телефон и набрал босса.

– Слушай, Плекс, у нас…

Миг он внимал с неподвижным лицом. Злое насекомообразное жужжание из телефона. Мне не нужна была нейрохимия, чтобы понять, что ему сказали.

– Э-э, да, я помню, что ты говорил. Но у меня тут Юкио Хираясу хочет побеседовать, и я…

Опять пауза, но в этот раз охранник казался радостнее. Он пару раз кивнул, описал меня и то, что я сказал. Я так и слышал, как Плекс мнется на другом конце линии. Я подождал пару секунд, затем нетерпеливо щелкнул пальцами и жестом попросил телефон. Охранник сдался и протянул трубку. Я раскопал в памяти двухмесячной давности речевые паттерны Хираясу, а пробелы в знаниях приукрасил стандартными бандитскими идиомами Миллспорта.

– Плекс. – Мрачное нетерпение.

– Э-э. Юкио? Это правда ты?

Я перешел к визгу Хираясу.

– Нет, это дилер скальной пыли. А ты как думаешь? Нам надо провести переговоры о серьезном бизнесе, Плекс. Ты представляешь, как я близок, чтобы отправить твоих охранников в рассветную поездку? Не заставляй меня ждать у ворот.

– Ладно, Юкио, ладно. Все нормально. Просто. Блин, мы же думали, что ты уже все.

– Ну да. Вот тебе, сука, новости. Я вернулся. Но, значит, Танаседа тебе про меня не говорил?

– Тана… – Плекс слышно сглотнул. – И Танаседа тоже здесь?

– Забудь про Танаседу. У нас где-то четыре или пять часов, прежде чем накроет ТПД.

– Что накроет?

– Что накроет? – я снова изобразил визг. – А ты как думаешь башкой своей гнилой?

Я слышал, как он дышит. Женский голос на заднем фоне, приглушенный. В моей крови что-то вскипело, но тут же угасло. Это ни Сильви, ни Надя. Плекс раздраженно огрызнулся на женщину, затем вернулся к трубке.

– Я думал, они…

– Ты меня впустишь, сука, или как?

Блеф сработал. Плекс попросил охранника, и три односложных слова спустя тот уже набивал код для узкой дверцы в металлических воротах. Вошел сам и жестом пригласил меня следовать за ним.

Внутри клуб Плекса выглядел ровно так, как я и ожидал. Дешевое эхо миллспортской такэ-атмосферы – перегородки из полупрозрачного сплава вместо стен, голограммы с грибными трипами над кучей танцоров, на которых из одежды одни только краска и тени. Звук фьюжн заливал все помещение, забивался в уши, заметно сотрясал ритмом полупрозрачные стенные панели. Я чувствовал, как звук вибрирует в моих телесных полостях, как при бомбежке. Над толпой в воздухе корчились идеально загорелые тела пары подражателей театра «Всего тела», в дерганых движениях их раскинутых рук – срежиссированный оргазм. Но если приглядеться, было видно, что они висели на тросах, а не на антиграве. А голограммы трипов, очевидно, были записями, а не прямой трансляцией из стеков памяти, как в такэ-клубах Миллспорта. Ису это все вряд ли бы сильно впечатлило.

С помятых пластиковых стульев у стены неохотно поднялась команда обыска из двух человек. В забитом до упора помещении они, очевидно, думали, что на сегодня отработали. Раздраженно оглядели меня и приготовили детекторы. За их спинами и прозрачной стенкой это увидели танцоры и с широкими наркоманскими улыбками спародировали их движения. Мой сопровождающий усадил обоих мужчин коротким кивком, и мы прошли мимо, за стенную панель в гущу танца. Воздух – температуры тела. Музыка – еще жарче.

Через забитый танцпол мы продрались без происшествий. Пару раз приходилось потолкаться, чтобы пройти, но в ответ я не получал ничего, кроме улыбок, извиняющихся или просто блаженно отсутствующих. Где на Харлане не ищи, такэ-субкультура довольно расслабленная – аккуратное выведение психотропных веществ поместило самые популярные сорта в эйфорическую часть спектра, и худшее, чего можно ожидать от людей под воздействием, – что тебя обнимут и обслюнявят с нечленораздельными признаниями в беззаветной любви. Встречались галлюциногены и похуже, но практически никому, кроме военных, они не сдались.

Немало поглаживаний и сотню пугающе широких улыбок спустя мы добрались до основания металлического пандуса и поднялись туда, где на лесах стояли два контейнера из доков, обшитых панелями из зеркального дерева. От их помятой и поцарапанной поверхности отлетал отраженный свет голограмм. Сопровождающий провел меня к левому контейнеру, нажал на панель звонка и открыл ранее невидимую зеркальную дверь. Открыл по-настоящему – как и дверь, что вела на улицу. Похоже, складных порталов тут не водилось. Он отступил и пропустил меня.

Я вошел и оценил обстановку. На переднем плане – пунцовый Плекс, раздетый по пояс и влезающий в какую-то дико психоделическую шелковую блузку. За ним на огромной кровати с автоподстройкой валялись две женщины и мужчина. Все были физически молоды и красивы; с одинаковыми пустыми улыбками, в одинаковой размазанной краске и без одежды. Было нетрудно догадаться, откуда их выдернул Плекс. Вдоль задней стены коробки выстроились мониторы для микрокамер в клубе. По ним струился поток меняющихся сцен из танцевального зала. Через стены доносился бит фьюжн, приглушенный, но достаточно узнаваемый, чтобы танцевать. Или чем еще они тут занимались.

– Эй, привет, Юкио. Дай-ка я на тебя посмотрю, – Плекс вышел вперед, поднял руки. Неуверенно улыбнулся. – Прикольная оболочка, чувак. Где достал? На заказ?

Я кивнул на его друзей.

– Убери их.

– А, конечно, – он обернулся к кровати и хлопнул руками. – Ну все, мальчики и девочки. Веселье окончено. Надо поговорить с этим самом о бизнесе.

Они ушли, обиженно, как маленькие дети, которым запретили сидеть допоздна. Проходя мимо, одна из женщин пыталась коснуться моего лица. Я раздраженно отдернулся, и она скуксилась. Охранник проследил за ними, затем бросил вопросительный взгляд на Плекса. Плекс адресовал такой же мне.

– Да, и он тоже.

Охранник ушел, отрезав часть музыкального грохота. Я снова посмотрел на Плекса, который направился к низкому подсвеченному изнутри модулю для гостей вдоль боковой стены. В его движениях любопытно сочетались вальяжность и нервозность, в крови сражались такэ и мандраж. Он потянулся в свечение верхней полки модуля, неуклюже покопался среди резных хрустальных кувшинов и изящных бумажных конвертиков.

– Э-э, будешь трубку?

– Плекс, – я дожимал блеф до конца. – Какого хрена происходит?

Он вздрогнул. Заикнулся.

– Я, э-э, я думал, Танаседа…

– Задолбал с Танаседой, Плекс. Говори со мной.

– Слушай, я не виноват, – его тон становился оскорбленным. – Разве я вас с самого начала не предупреждал, что она по голове стукнутая? Болтала, как кайкьё. И хоть кто-нибудь меня послушал? Я разбираюсь в биотехе, чувак, и знаю, когда он полетевший. И эта сучка с кабелем в башке – полетела.

Вот как.

Мой мозг отмотал события на два месяца до первой ночи снаружи склада, когда я в синтетической оболочке с кровью священников на руках и бластерным разрядом на ребрах от нечего делать подслушивал Плекса и Юкио. Кайкьё – пролив, барыга, финансовый консультант, выход канализации. Святой, одержимый духом. Или святая, одержимая призраком революции трехсотлетней давности. Сильви – с Надей в голове. С Куэлл в голове.

– Куда ее забрали? – тихо спросил я.

Это уже был не тон Юкио, но я больше и не собирался поддерживать его личину. Я не знал, как продолжать ложь, знакомство с Плексом было давним.

– В Миллспорт, наверное, – он собирал себе трубку, видимо, чтобы избавиться от тумана такэ. – В смысле, Юкио, Танаседа правда не…

– Куда в Миллспорте?

Тут до него дошло. Я видел, как просачивается понимание, и он вдруг потянулся под верхнюю полку модуля. Может, в его бледной тушке ариста имелась нейрохимическая прошивка, но для Плекса она была не более чем аксессуаром. А вещества замедлили его до смехотворной скорости.

Я позволил ему взяться за пистолет, наполовину достать из-под полки, где он скрывался в кобуре. Затем ударил по руке, отбросил его на кровать тыльной стороной кулака и пнул ногой модуль. Разбилась стеклянная посуда, разлетелись бумажные конвертики, полка переломилась. Пистолет выпал на пол. На вид – компактный осколочный бластер, старший брат «Джи Эс Рапсодии» под моей курткой. Я подхватил его и обернулся как раз вовремя, чтобы застать Плекса за броском к какой-то скрытой кнопке тревоги на стене.

– Не надо.

Он замер, завороженно уставившись на пистолет.

– Сядь. Сюда.

Он опустился на кровать, схватившись за руку там, где я ударил. Ему повезло, что я ее не сломал, подумал я с жестокостью, которая вдруг потребовала слишком много усилий.

Не спалил ее, ничего такого.

– Кто, – разомкнулись его губы, – кто ты такой? Ты не Хираясу.

Я поднес руку к лицу и изобразил, как театрально снимаю маску Но. Слегка поклонился.

– Неплохо. Я не Юкио. Хотя он у меня в кармане.

Его лицо сморщилось.

– Что ты несешь?

Я залез в куртку и достал наугад один из стеков памяти. На самом деле это оказался не дизайнерский экземпляр Хираясу с желтой полоской, но, судя по выражению Плекса, намек он понял.

– Блин. Ковач?

– Молодец, – я убрал стек. – Оригинал. Никаких подделок. А теперь, если только не хочешь в карман к своему другу детства, предлагаю отвечать на мои вопросы так же, как отвечал бы, когда принимал меня за него.

– Но ты же… – он покачал головой. – Тебе это с рук не сойдет, Ковач. Они нашли… Они нашли тебя, чтобы найти тебя.

– Я знаю. Похоже, они в отчаянии, да?

– Несмешно, чувак. Он чертов псих. До сих пор подсчитывают трупы, которые он оставил в Драве. С настоящей смертью. Без стеков, все дела.

Я почувствовал укол шока, но почти отдаленный. Он не пробился из-за мрачного спокойствия, что опустилось на меня при виде Антона и Банды Черепа на записи Раскопки 301. Ковач отправился в Новый Хок и выполнил работу с усердием чрезвычайного посланника. Забрал с собой то, что ему было нужно. Вывод. То, что ему не пригодилось, превратить в дымящиеся руины за его спиной.

– И кого он убил, Плекс?

– Я… я не знаю, чувак, – он облизал губы. – Много кого. Всю ее команду, всех, кого она…

Он замолк. Я кивнул, поджав губы. Смял и убрал абстрагированную жалость к Яд, Киёке и остальным, чтобы не мешала.

– Да. Она. Это следующий вопрос.

– Слушай, чувак, ничем не могу помочь. Ты не должен даже…

Я нетерпеливо двинулся к нему. Занимаясь яростью, как подожженная бумага. Он снова вздрогнул, хуже, чем когда принимал меня за Юкио.

– Ладно-ладно. Я скажу. Только не трогай меня. Что тебе нужно?

За работу. Впитывай.

– Во-первых, я хочу знать все, что ты знаешь или думаешь, что знаешь, о Сильви Осиме.

Он вздохнул.

– Чувак, я же говорил тебе не лезть. Еще в том рыбацком баре. Я тебя предупреждал.

– Ага, оказывается, и меня, и Юкио. Очень благородно с твоей стороны, бегать по округе и предупреждать всех подряд. Почему она тебя так пугает, Плекс?

– А ты не знаешь?

– Давай прикинемся, будто не знаю, – я поднял руку, переводя на язык жестов готовую излиться злость. – А еще прикинемся, что если ты мне будешь врать, то я поджарю тебе башку к хренам.

Он сглотнул.

– Она, она говорит, что она – Куэллкрист Фальконер.

– Ага, – кивнул я. – Это правда?

– А я-то с какого перепугу должен знать?

– На твой профессиональный взгляд, это возможно?

– Я не знаю, – голос стал почти умоляющим. – Чего тебе от меня надо? Это ты ездил с ней в Новый Хок, сам знаешь, как там. Наверное, да, наверное, она может ею быть. Могла наткнуться на схрон бэкапов личностей. Как-то заразилась.

– Но ты не веришь?

– Очень неправдоподобно. Не представляю, зачем вообще хранилище личностей настраивать на вирусную утечку. Никакого смысла, даже для банды гребанутых куэллистов. А как же их ценности? И уж тем более, если мы говорим о бэкапе их драгоценной-революционной-разлюбимой иконы.

– Итак, – произнес я без эмоций, – значит, ты не большой фанат куэллистов?

Впервые на моей памяти Плекс отбросил свой щит оправдывающейся легкомысленности. Он еле слышно фыркнул – видимо, человек с другой родословной просто бы сплюнул.

– Оглядись, Ковач. Думаешь, я бы жил так, если бы из-за Отчуждения не накрылась торговля водорослями с Новым Хоком? Как думаешь, кого мне за это благодарить?

– Это сложный исторический вопрос…

– Охренеть, какой сложный.

– …на который мне не хватает компетенции ответить. Но я понимаю, почему ты бесишься. Должно быть, тяжко вылавливать партнеров для игрищ из такого второразрядного клуба. Не иметь возможности позволить себе дресс-код тусовочного круга Первых Семей. Сочувствую.

– Ха-ха, сука.

Я понял, что мое выражение лица окаменело. Судя по всему, он тоже это заметил, и внезапный гнев вспыхнул в нем почти зримо. Я заговорил, чтобы не начать его бить.

– Я вырос в трущобах Ньюпеста, Плекс. Мои мать и отец работали на мельницах белаводорослей, как и все остальные. Батрачество, поденная оплата, без бонусов. Были времена, когда нам везло, и мы ели два раза в день. И это не какой-то случайный застой, просто бизнес. На котором жировала такая мразь, как ты со своей семейкой, – я сделал вдох и снизил накал чувств до равнодушной иронии. – Так что прости меня, пожалуйста, что не сопереживаю трагическому упадку аристократии. Ладненько?

Он пожевал губами и кивнул.

– Ладно. Ладно, чувак, все нормально.

– Ага, – я кивнул в ответ. – Итак. Ты говорил, что нет смысла ставить на вирусное распространение сохраненную копию Куэлл.

– Ага. Точно, именно так, – теперь он едва ли не расстилался передо мной, лишь бы вернуться к безопасной теме. – И в любом случае, слушай, она, Осима, загружена по самые зенки самыми разными защитами, чтобы вирусняк не просочился в сцепку. Эта деКомовская командная хрень – произведение искусства.

– Ага, и вот мы возвращаемся к тому, с чего начали. Если она на самом деле не Куэлл, почему ты так ее боишься?

– Почему я?.. – он моргнул. – Блин, потому что, Куэлл она или нет, ей-то все равно. У нее серьезный психоз. Как можно доверить подобный софт психу?

Я пожал плечами.

– Судя по тому, что я видел на Новом Хоке, под этот диагноз подходит пол-деКома. Это вообще профессия не для уравновешенных.

– Да, но сомневаюсь, что многие мнят себя реинкарнацией революционного лидера, который помер три столетия назад. Сомневаюсь, что они рассказывают…

Он прикусил язык. Я посмотрел на него.

– Что рассказывают?

– Всякое. Ну знаешь, – он нервно отвернулся. – Старую хрень с войны, с Отчуждения. Ты наверняка слышал, как на нее находит, с каким японским акцентом из исторических фильмов говорит.

– Да, слышал. Но ты хотел сказать не это, Плекс. Правда же?

Он попытался подняться с кровати. Я наклонился вперед, и он замер. Я посмотрел на него с тем же выражением, как когда говорил о своей семье. Даже не поднял осколочный пистолет.

– Что рассказывают?

– Чувак, Танаседа…

– Танаседы здесь нет. А я есть. Рассказывают. Что?

Он сломался. Слабо повел рукой.

– Я даже не знаю, поймешь ли ты меня.

– А ты попробуй.

– Ну, все сложно.

– Нет, все просто. Давай помогу тебе начать. В ночь, когда я пришел за своей оболочкой, вы с Юкио обсуждали ее. Предположу, что у тебя с ней был бизнес, еще предположу, что ты общался с ней в той дыре в рыбацком доке, куда водил меня на завтрак, да?

Он неохотно кивнул.

– Хорошо. Получается, единственное, чего я не пойму, – почему ты так удивился, когда ее там увидел.

– Я не думал, что она вернется, – пробормотал он.

Я вспомнил, как впервые увидел ее той ночью, выражение транса на лице, когда она таращилась на себя в зеркальной стойке бара. Память чрезвычайного посланника выкопала фрагмент разговора в Комптё, позже. Орр, обсуждая похождения Лазло: «…все еще гоняется за той снайпершей с декольте, да?»

И Сильви: «Чего-чего?»

«Ну эта. Тамсин, Тамита, как там ее. Которая из бара на Муко. Сразу перед тем, как ты свалила в одиночку. Господи, да ты же там была. Я и не думал, что такое тело возможно забыть».

И Яд: «У Сильви нет оборудования, чтобы отслеживать вооружение такого типа».

Я вздрогнул. Нет оборудования. Нет оборудования, чтобы запомнить, как она бродит в ночи Текитомуры, разрываясь между Сильви Осимой и Надей Макитой или гребаной Куэллкрист Фальконер. Нет оборудования, она ничего не может сделать, кроме как брести, подчиняясь всплывшим осколкам воспоминаний и снов, пока ее не занесет в какой-то полузнакомый бар, где, пока она пытается прийти в себя, какая-то безжалостная банда бородатых отбросов с лицензией на убийство от Господа хочет ткнуть ее лицом в предполагаемую никчемность женского пола.

Я вспомнил Юкио, когда он ворвался в квартиру на следующее утро. Ярость на его лице.

«Ковач, какого конкретно хрена ты тут делаешь?»

И его слова Сильви, когда он ее увидел.

«Ты знаешь, кто я».

Не отсылка мимоходом к его очевидной принадлежности к якудза. Он верил, что она его знает.

И невозмутимый ответ Сильви: «Я не знаю, что ты за хрен с горы». Потому что в этот момент она и не знала. В памяти посланника остался кадр с удивленным выражением на лице Юкио. Нет, не оскорбленное самомнение. Он действительно поразился.

В секунды стычки, в обожженной плоти и крови после нее мне не пришло в голову задуматься, почему он так злился. Моя злоба была для меня константой. Постоянным попутчиком в последние два года и больше – гнев внутри меня и гнев, отражающийся в людях вокруг. Я не обращал на него внимания, он стал просто состоянием. Юкио злился, потому что злился. Потому что он мачо с претензиями и иллюзиями о своем статусе, как и его папочка, как и все они, а я его унизил перед Плексом и Танаседой. Просто за то, что он мачо с претензиями, как и все они, так что ничего, кроме гнева, от меня он получить не мог.

Или:

Потому что ты влез в сложную сделку с опасно нестабильной женщиной, чья голова забита передовыми боевыми технологиями с прямым доступом к…

Чему?

– Что она продавала, Плекс?

Он выдохнул. Похоже, для него это была больная тема.

– Я не знаю, Так. Правда не знаю. Какое-то оружие, что-то со времен Отчуждения. Она называла это протокол «Куалгрист». Что-то биологическое. Меня оставили не у дел, как только я их свел. Как только сказал, что предварительная информация сходится, – он снова отвернулся, в этот раз без следа нервозности. Пробубнил под нос с горечью: – Сказали, для меня это слишком круто. Не доверяли, мол, я разболтаю. Привезли специалистов из Миллспорта. С ними приехал и чертов Юкио. Меня оставили не у дел.

– Но ты же там был. Ты видел ее той ночью.

– Да, она что-то передавала на очищенных чипах деКома. По частям, понимаешь, потому что не доверяла нам, – он отрывисто хохотнул. – А мы не доверяли ей. Каждый раз я должен был проверять предварительные фрагменты кода. Убедиться, что это подлинный антиквариат. Все, что я одобрял, Юкио переправлял своей карманной бригаде из ЭмПи. И больше я ничего не видел. А знаешь, кто ее вообще нашел? Я. Она пришла ко мне. А меня слили, только накинули комиссию посредника.

– Как она на тебя вышла?

Удрученно пожал плечами.

– Обычные каналы. Спрашивала по Текитомуре несколько недель. Искала себе барыгу.

– Но не говорила, на какой товар?

Он сумрачно поковырял на кровати пятно краски с тела.

– Нет.

– Плекс, ну что ты в самом деле. Она тебя так зацепила, что ты вызвал своих приятелей из яков, но при этом не показала, что у нее было?

– Это она хотела вызвать яков, не я.

Я нахмурился.

– Она?

– Ага. Сказала, они заинтересуются, сказала, им это пригодится.

– Ох, это говно крабье, Плекс. Чем может заинтересовать якудза биотехническое оружие трехсотлетней давности? Они же не воюют.

– Может, думала, они перепродадут это военным для нее. За процент.

– Но она не так сказала. Ты же только что говорил: она сказала, что им это пригодится.

Он уставился на меня.

– Ну да. Не знаю. Я не прошит на абсолютную память посланников, как ты. Не помню, что она там наговорила. И уже насрать. Как сказали они, я больше не при делах.

Я отошел от него. Привалился к стене контейнера и рассеянно изучил осколочный пистолет. Периферийное зрение сообщило, что Плекс не двигался со своего места на кровати. Я вздохнул, и показалось, что с моих легких сошел вес, но он тут же вернулся вновь.

– Ну ладно, Плекс. Еще пара вопросов, простых, и я от тебя отстану. Новая версия меня гонялась за Осимой, да? Не за мной?

Он щелкнул языком, едва слышно из-за фьюжн снаружи.

– За вами обоими. Танаседа хочет твою голову за то, что ты сделал с Юкио, но ты не главное блюдо.

Я мрачно кивнул. Какое-то время мне казалось, что это Сильви как-то выдала себя вчера в Текитомуре. Поговорила не с тем человеком, попалась не на ту городскую камеру, чем-то привлекла команду преследователей, которые обрушились на нас, как ангельский огонь. Но дело было не в этом. Все проще и хуже – они вычислили нас благодаря тому, что я без прикрытия ковырялся в архивах и искал Куэллкрист Фальконер. Наверняка за инфопотоками установили глобальное слежение с самого момента, как началась эта хрень.

А ты и попался. Молодчина.

Я скривился.

– И за всем стоит Танаседа?

Плекс замялся.

– Нет? Тогда кто дергает за ниточки?

– Я не…

– Вот только не надо, Плекс.

– Слушай, да не знаю я! Не знаю. Но это кто-то наверху пищевой цепочки, вот что я могу сказать. Я слышал, Первые Семьи, какая-то придворная шпионка из Миллспорта.

Я почувствовал настоящее облегчение. Значит, не якудза. Приятно знать, что моя рыночная ценность не упала настолько низко.

– У этой шпионки есть имя?

– Да, – он резко встал и подошел к модулю для развлечения гостей. Уставился на разбитые вещи внутри. – Зовут Аюра. Судя по всему, дама жесткая.

– Ты с ней не встречался?

Он покопался в осколках, которые я оставил, нашел неповрежденную трубку.

– Нет. Сейчас я даже Танаседу не вижу. До уровня Первых Семей меня и близко не допустят. Но об этой Аюре ходят придворные сплетни. У нее есть репутация.

Я фыркнул.

– Ага, как и у всех них.

– Я серьезно, Так, – он закурил трубку и укоризненно взглянул на меня через поваливший дым. – Я пытаюсь тебе помочь. Помнишь скандал шестьдесят лет назад, когда Мици Харлан оказалась в кошутской сим-порнухе?

– Смутно, – в то время я был занят, воровал биооружие и внепланетные инфобонды в компании Вирджинии Видауры и Голубых Жучков. Высокоприбыльная преступность под видом политических акций. Мы смотрели новости только ради расследования, не более. Тогда хватало о чем волноваться, кроме нескончаемых скандалов и дебошей аристократических личинок Харлана.

– Ну, в общем, ходят слухи, что ограничением ущерба и зачисткой для семьи Харланов занялась эта самая Аюра. Прикрыла студию, применила крайние меры, выследила всех участников. Я слышал, большинство из них отправились на небо. Она отвезла их ночью на Утесы Рилы, привязала к грав-ранцам и просто нажала на кнопку.

– Как элегантно.

Плекс набрал полные легкие дыма и поднял руки. Голос его стал скрипучим.

– Вот такая она. Старая школа, сам понимаешь.

– Представляешь, где она могла найти мою копию?

Он покачал головой.

– Нет, но, видимо, копия из военного хранилища Протектората. Он молодой, намного моложе тебя. Сейчас, в смысле.

– Ты с ним встречался?

– Да, меня притащили на допрос в прошлом месяце, когда он только прибыл из Миллспорта. По тому, как говорят люди, о них многое можно понять. Он до сих пор называет себя посланником.

Я снова скривился.

– И очень энергичный, кажется, будто ему не терпится поработать, сделать сразу все. Он уверен в себе, ничего не боится, для него проблем не существует. Над всем смеется…

– Ну да, я понял, молодой. Дошло. Обо мне он что-то говорил?

– Не особо, в основном задавал вопросы и слушал. Только… – Плекс снова затянулся. – У меня осталось впечатление, что он, не знаю, разочарован, что ли. Тем, чем ты теперь занимаешься.

Я почувствовал, как мои глаза сузились.

– Он так и сказал?

– Нет-нет, – Плекс отмахнулся трубкой, выпустил струйки дыма из носа и рта. – Просто такое впечатление, и все.

Я кивнул.

– Ладно, последний вопрос. Ты сказал, что ее забрали в Миллспорт. Куда?

Новая пауза. Я смерил его любопытным взглядом.

– Да ладно, что тебе осталось терять? Куда ее повезли?

– Брось это, Так. Все снова как в том рыбацком баре. Ты лезешь туда, куда…

– Я уже влез, Плекс. Танаседа об этом позаботился.

– Нет, слушай. С Танаседой можно договориться. У тебя же есть стек Юкио. Предложи его безопасно вернуть. Он пойдет на это, я его знаю. У них с Хираясу-старшим сто лет дружбы за спиной, если не больше. Он семпай Юкио, практически его приемный дядюшка. Он согласится.

– А ты думаешь, Аюра все так и оставит?

– Конечно, почему нет, – Плекс повел трубкой. – Она же получила, что искала. Если ты не будешь соваться…

– Плекс, задумайся. У меня есть двойник. Это проблемы с ООН, огромные санкции для всех вовлеченных. Не говоря уже о праве держать сохраненную копию действующего чрезвычайного посланника. Если Протекторат об этом узнает, шпионке Аюре грозит серьезный срок на хранении, несмотря на все связи с Первыми Семьями. Когда ее выпустят, солнце уже станет гребаным красным карликом.

Плекс фыркнул.

– Ты так думаешь? Правда считаешь, что ООН полезет сюда и будет рисковать, портить отношения с местной олигархией из-за одного случая двойной загрузки?

– Если это выплывет наружу, то да. Им придется. От них не ждут ничего иного. Поверь мне, Плекс, уж я-то знаю, я этим зарабатывал на жизнь. Весь Протекторат держится на уверенности, что никто не смеет нарушить правила. Как только кто-то нарушает, и ему это сходит с рук, то не важно, насколько этот проступок незначительный – это первая трещина в дамбе. И если об этом заговорят все, Протекторат потребует стек памяти Аюры на блюдечке. А если Первые Семьи не подчинятся, ООН отправит посланников, потому что отказ местной олигархии подчиниться воспримут в единственном ключе – мятеж. А мятежников наказывают всегда, где бы они ни были и чего бы это ни стоило.

Я следил за ним, следил, как он постепенно осознает то, что осознавал я, когда впервые услышал новости в Драве. Мысль о том, что было сделано, на что пошли Первые Семьи и в какой неизбежный поток действий мы попали. Факт, что из ситуации нет выхода, если кто-то по имени Такеси Ковач не умрет навсегда.

– Эта Аюра, – сказал я тихо, – сама загнала себя в угол. Хотелось бы знать почему. Хотелось бы знать, что может быть настолько важным, что стоит этого. Но в конце концов погоды это не делает. Одному из нас придется умереть, мне или ему, и для нее проще всего отправить его за мной, пока кто-то из нас не убьет другого.

Он снова посмотрел на меня с распахнутыми от смеси курева и грибов зрачками, забыв о трубке и тонком дыме, поднимающемся из его ладони. Как будто это было слишком масштабно, чтобы понять. Как будто я галлюцинация такэ, которая отказывалась превращаться во что-то приятное или просто сгинуть.

Я покачал головой. Попытался выкинуть из нее Сачков Сильви.

– В общем, как я уже сказал, Плекс, мне нужно это знать. Реально нужно. Осима, Аюра и Ковач. Где их искать?

Он покачал головой.

– Бесполезно, Так. В смысле, ну скажу я тебе. Ты очень хочешь знать, ладно, я скажу. Но это не поможет. Ты уже ничего не можешь. Ты никак не…

– Давай ты для начала просто скажешь, Плекс. Сними груз с души. А о логистике буду беспокоиться я.

И он сказал. И я занялся логистикой, и беспокоился из-за нее.

Всю дорогу на улицу я беспокоился, словно волк с лапой в капкане. Всю дорогу. Мимо угашенных танцоров в свете стробоскопа, записей галлюцинаций и химических улыбок. Мимо пульсирующих прозрачных панелей, где женщина, раздетая до талии, встретила мой взгляд и прижалась к стеклу, чтобы я оценил вид. Мимо дешевой охраны и детекторов, последних щупалец тепла и ритмов рифдайва и до холода ночи складского района, где уже пошел снег.

Часть 3

Это было давно

Эта Куэлл, короче, она реально по делу говорила, заставляла задуматься. Фишка вот в чем: что-то исчезает, что-то нет, но иногда вещи исчезают не потому, что они больше не нужны. Нет, они просто ждут своего времени, ждут перемен, а потом возвращаются. С музыкой, короче, так же, да и с жизнью, ага, и с жизнью так же.

Диззи Чанго, из интервью для журнала «Новые синие небеса»

Глава двадцатая

Всю дорогу на юг блокировали штормовые предупреждения.

На некоторых планетах, где я был, с ураганами справляются. Спутниковые карты слежения, модели систем бурь – чтобы видеть, куда они направляются, и, если понадобится, применить высокоточное лучевое вооружение, чтобы вырвать им сердце, прежде чем они нанесут ущерб. На Харлане это не работает, а марсиане либо не думали, что стоит запрограммировать свои орбитальники на охоту за бурями, либо же орбитальники сами перестали переживать насчет погоды. Может, они обиделись, что их бросили. Так или иначе, мы остались в средневековье: мониторинг с поверхности и редкое вертолетное зондирование на низких высотах. Метеорологический ИскИн помогает с прогнозированием, но из-за трех лун и гравитации в 0,8 g погодная система практически непредсказуема и бури нередко выделывают странные фокусы. Когда на Харлане ураган входит в раж, остается только отойти подальше и наблюдать.

Этот рос долго – я помнил прогнозы о нем еще в ночь, когда мы сбегали из Дравы, – и все, кто мог уйти из-под него, шли. По всему Кошутскому заливу на запад со всей скоростью, на которую были способны, тащились урбоплоты и морские фабрики. Траулеры и охотники на скатов, которых погода застала слишком далеко на востоке, укрывались в относительно защищенных гаванях на мелководье Ирезуми. Маршруты ховерлодеров из Шафранового архипелага перенаправляли на западный изгиб залива. А это дополнительный день к рейсу.

Шкипер «Дочери гайдука» ко всему относился философски.

– И похуже видали, – рокотал он, вглядываясь в защищенные экраны на мостике. – В девяностых сезон бурь выдался таким суровым, что пришлось залечь больше чем на месяц в Ньюпесте. На север не ходило вообще ничего.

Я уклончиво поддакнул. Он прищурился на меня, отведя взгляд от экрана.

– Тебя тогда здесь не было?

– Да. Был вне планеты.

Он сипло засмеялся.

– Ну да, конечно. Всякие экзотические путешествия. И когда я увижу твою смазливую мордашку на КошутНет? Уже назначил свиданку Мэгги Сугити по прибытии?

– Только дай срок.

– Еще срок? Тебе что, своего срока было мало?

Так мы подшучивали всю дорогу из Текитомуры. Как и большинство шкиперов, что я встречал, Ари Джапаридзе был человеком с хитринкой, но в целом без воображения. Обо мне он почти ничего не знал – как он сказал, такие отношения с пассажирами ему нравятся больше всего, – но и дураком не был. Собственно, и не нужно быть археологом, чтобы догадаться: если на твой грузовой драндулет за час до отплытия поднимается человек и предлагает за тесную матросскую койку столько же, сколько платят за каюту на «Шафрановых линиях», – что ж, этот человек явно не в ладах с правоохранительными органами. Для Джапаридзе провалы в моих знаниях о последней паре десятилетий на Харлане имели очень простое объяснение. Меня здесь не было – в почтенном криминальном смысле слова. Я каждый раз отвечал простой правдой о своем отсутствии, но слышал только сиплый смех.

Что меня вполне устраивало. Люди верят в то, во что хотят верить, – взять хотя бы гребаных Бородатых, – и у меня осталось отчетливое впечатление, что в прошлом Джапаридзе и сам провел какое-то время на хранении. Не знаю, что он во мне разглядел, но уже на второй вечер после Текитомуры я получил приглашение на мостик, а миновав Эркезеш на южном окончании Шафранового архипелага, мы уже обменивались мнениями о любимых барах Ньюпеста и как лучше жарить стейки из боттлбэков.

Я пытался забыть о времени.

Пытался не думать о Миллспортском архипелаге и долгой западной дуге, по которой мы его обходим.

Не спалось.

Ночной мостик «Дочери гайдука» являл собой неплохую альтернативу сну. Я сидел с Джапаридзе и пил дешевый миллспортский купажированный виски, глядя, как судно идет на юг, к теплому морю и воздуху, богатому ароматами белаводорослей. Я рассказывал – на автомате, как машины, что поддерживали судно на изгибающемся курсе, – бородатые байки о сексе и путешествиях, делился воспоминаниями о Ньюпесте и внутренних землях Кошута. Массировал мышцы левой руки, которые все еще ныли и дергались. Напрягал левую руку, несмотря на боль. А попутно придумывал, как убить Аюру и себя.

Днем я старался как можно меньше выходить на палубы и смешиваться с другими пассажирами. Это все равно была непривлекательная компания: три перегоревших и озлобленных деКомовца, направляющихся на юг – может, домой, может, просто к солнышку; суровый торговец паутинными медузами и его телохранитель, сопровождавшие поставку масла в Ньюпест; молодой священник Нового откровения и его аккуратно замотанная жена, поднявшиеся на борт в Эркезеше. Еще шесть незапоминающихся мужчин и женщин, которые сторонились людей даже больше меня и отворачивались, если с ними заговорить.

Какое-то социальное взаимодействие было неизбежно. «Дочь гайдука» – небольшое суденышко, по сути буксир, приваренный к носу четырех двойных грузовых капсул и могучему движку ховерлодера. От передних палуб между капсулами и по бокам от них шли галереи на двух уровнях к узкому наблюдательному пузырю сзади. Маленький жилой отсек был битком набит. Сразу же начались свары, в том числе из-за украденной еды, которые Джапаридзе пришлось оборвать угрозами высадить пассажиров в Эркезеше, но, когда Шафрановый архипелаг остался позади, все уже обвыклись и успокоились. Я поучаствовал в паре натянутых бесед с деКомовцами за едой, попытался проявить интерес к их историям неудач и выпендрежу про приключения в Нечистой. От торговца маслом медуз я наслушался лекций о пользе для рынка программы экономии режима Мексека. Со священником я не разговаривал вовсе, потому что не хотелось потом придумывать, где прятать его тело.

От Эркезеша до залива мы добрались быстро, а там не встретили ни следа шторма. Я обнаружил, что меня вытеснили со всех излюбленных мест для размышлений, когда остальные пассажиры высыпали насладиться теплой погодой и солнцем, на котором можно было загореть. Как их не понять – небо стало по-настоящему голубым от края до края, Дайкоку и Хотей светили высоко и ясно. Сильный ветер с северо-востока освежал на жаре и поднимал брызги с мятой поверхности моря. На западе волны едва слышно разбивались в пену об огромные изгибающиеся рифы, предвещавшие неизбежное появление побережья Кошутского залива на юге.

– Красота, правда? – спросил тихий голос у перил рядом со мной.

Я скосил глаза и увидел жену священника – все еще в шарфе и облачении, несмотря на погоду. Она была одна. Ее лицо – та часть, что я видел, – обратилось ко мне из туго затянутого кружка шарфа, закрывавшего ее ниже рта и выше лба. Лицо было покрыто потом от непривычной жары, но казалось вполне уверенным в себе. Она зачесала волосы так, чтобы из-под ткани не выбивалось ни пряди. Очень молодая, наверное, вчерашний подросток. А также, осознал я, беременная, несколько месяцев.

Я отвернулся, вдруг поджав рот.

Сосредоточился на виде за бортом.

– Никогда не путешествовала так далеко на юг, – продолжила она, когда увидела, что я не собираюсь поддаваться ее первому гамбиту. – А вы?

– Да.

– Здесь всегда так жарко?

Я мрачно взглянул на нее.

– Нежарко, просто вы одеты не по погоде.

– А. – Она положила руки в перчатках на перила и как будто принялась их изучать взглядом. – Вы не одобряете?

Я пожал плечами.

– При чем тут я. Мы живем в свободном мире, вы разве не слышали? Так сказал Лео Мексек.

– Мексек, – она изобразила плевок. – Такой же коррумпированный, как и остальные. Как все материалисты.

– Да, но надо отдать ему должное. Если его дочь изнасилуют, он вряд ли забьет ее до смерти за то, что она его опозорила.

Она поморщилась.

– Вы говорите об отдельном случае, это не…

– Четырех, – я жестко поднял пальцы перед ее лицом. – Я говорю о четырех отдельных случаях. И это только в этом году.

Я увидел, как ее щеки пунцовеют. Она опустила взгляд на свой выдающийся живот.

– Те, кто громче всего защищают Новое откровение, не всегда так же пылко его исповедуют, – пробормотала она. – Многие из нас…

– Многие из вас корчатся, но терпят, надеясь получить хоть что-то ценное от не самых психопатических директив вашего гиноцидального вероучения, потому что не хватает мозгов или смелости создать что-то новое. Я знаю.

Теперь она покраснела до самых кончиков старательно укрытых волос.

– Вы ошибаетесь на мой счет, – она коснулась своего шарфа. – Я сама это выбрала. Свободно. Я верю в Откровение.

– Тогда вы глупее, чем кажетесь.

Возмущенное молчание. Я воспользовался им, чтобы обуздать вспышку ярости в груди.

– Значит, я глупая? Я глупая потому, что выбрала скромный образ жизни? Потому что не выставляю себя напоказ, как эта потаскуха Мици Харлан и ей подобные, потому что…

– Слушайте, – сказал я холодно, – может, поупражняетесь в этой своей скромности и просто закроете свой женственный ротик? Мне правда все равно, что вы думаете.

– Вот видите, – ответила она, ее голос вдруг налился пронзительностью. – Вы вожделеете ее, как остальные. Вы поддались ее дешевым чувственным уловкам и…

– Ну хватит. На мой взгляд, Мици Харлан тупая поверхностная шлюшка, но знаете что? Она хотя бы распоряжается своей жизнью как хозяйка. А не пресмыкается у ног любого бабуина, который может отрастить бороду и внешние половые органы.

– Вы назвали моего мужа…

– Нет, – я развернулся к ней. Похоже, ничего я не обуздал. Мои руки схватили ее за плечи. – Нет, я тебя зову трусливой предательницей собственного пола. Я еще могу понять твоего мужа – он мужик, он-то при этом паскудном раскладе ничего не теряет. Но ты? Ты же отбросила столетия политической борьбы и научного прогресса, чтобы сидеть во мраке и бормотать суеверия о собственной никчемности. Ты позволила, чтобы у тебя час за часом и день за днем отнимали жизнь – самое драгоценное, что у тебя есть, только чтобы влачить жалкое существование, пока это позволяют мужчины. А потом, когда ты наконец умрешь – а я надеюсь, что скоро, сестра, реально надеюсь, – ты плюнешь на собственные возможности и откажешься от главной силы, которую мы завоевали, – вернуться и попробовать все сначала. И все это из-за сраной веры, и если твой ребенок женского пола, то ты обрекаешь ее ровно на тот же самый ад.

Тут я почувствовал ладонь на своей руке.

– Эй, мужик, – один из деКомовцев на пару с телохранителем торговца. Он казался испуганным, но решительно настроенным. – Хватит. Оставь ее в покое.

Я посмотрел на его пальцы, повисшие на моем локте. Коротко представил, как ломаю их, беру руку в захват и…

Во мне ожило воспоминание. Отец трясет мать за плечи, как ловушку для белаводорослей, застрявшую на цепи, выкрикивая оскорбления и выдыхая пары виски ей в лицо. Семилетний я хватаю его за руку и пытаюсь удержать.

В тот раз он отшвырнул меня почти не глядя, через всю комнату в угол. И вернулся к ней.

Я разжал руки на плечах женщины. Сбросил хватку деКомовца. Мысленно тряхнул себя за шиворот.

– А теперь отойди, мужик.

– Ладно, – ответил я тихо. – Как я уже сказал, сестра, у нас свободный мир. Я тут ни при чем.

* * *

Шторм подрезал нас пару часов спустя. Долгий тянущийся шарф плохой погоды, что омрачал небо за моим иллюминатором, налетел на «Дочь гайдука» с борта. В это время я раскинулся на спине на койке, пялясь в металлически-серый потолок и строго отчитывая себя за нежелательное вмешательство. Я услышал, как гул двигателя стал чуть громче, и решил, что Джапаридзе придает грав-системе больше плавучести. Пару минут спустя узкая каюта как будто накренилась; на столике на пару сантиметров проскользил стакан, пока его не задержала антипроливочная поверхность. Вода в нем опасно всколыхнулась и плеснула через край. Я вздохнул и встал с койки, с трудом прошел по каюте и выглянул в иллюминатор. По стеклу шлепнул неожиданный дождь.

Где-то на судне завелась тревожная система.

Я нахмурился. Это казалось чересчур для чего-то не страшнее барашков на воде. Я влез в легкую куртку, которую купил у одного из матросов команды судна, спрятал под нее «Теббит» и «Рапсодию» и выскользнул в коридор.

Снова вмешиваемся, да?

Ерунда. Если это корыто затонет, лучше знать об этом заранее.

Я последовал за звуком тревоги на главную палубу и вышел на дождь. Мимо прошла девушка из команды с неуклюжим длинноствольным бластером.

– Что у вас? – спросил я.

– Хрен его знает, сам, – она уделила мне мрачный взгляд, дернула головой в сторону кормы. – Главный пульт показывает взлом трюма. Может, рипвинг пытается спрятаться от шторма. Может, нет.

– Помочь?

Она помедлила, на ее лице на миг всплыло подозрение, но потом она приняла решение. Может, ей обо мне что-то рассказывал Джапаридзе, может, ей просто нравилось мое недавно обретенное лицо. А может, просто было страшно и не хотелось идти одной.

– Давай. Спасибо.

Мы дошли до грузовых капсул и поднялись на одну из галерей, упираясь ногами всякий раз, как судно перекатывалось на волне. Дождь из-за ветра лупил под непонятными углами. Пронзительный плач тревоги перекрикивал погоду. Впереди во внезапном сумраке бури вдоль одной из секций левой капсулы пульсировал ряд красных огней. Под мелькающими тревожными сигналами из щели приоткрытого люка лился бледный свет. Женщина зашипела и указала стволом бластера.

– Ну вот, – она пошла вперед. – Внутри кто-то есть.

Я бросил на нее взгляд.

– Или что-то. Рипвинги же, нет?

– Да уж, рипвинги поумнели, если разобрались с кнопками. Обычно они просто закорачивают систему клювом и надеются на лучшее. Но сейчас не чую гари.

– Я тоже, – я окинул взглядом галерею и капсулы над нами. Взял «Рапсодию» наизготовку и перевел на максимальный разброс. – Ладно, давай действовать разумно. Пропусти меня первым.

– Но я должна…

– Не сомневаюсь. Но я этим на жизнь зарабатывал. Так что давай уж уступишь. Стой здесь, стреляй по всем, кто выйдет из люка, если только я не крикну и не предупрежу.

Я двинулся к люку настолько осторожно, насколько позволяла шаткая галерея, и изучил запорный механизм. Повреждений видно не было. Люк приоткрылся на пару сантиметров, может, стронутый наклоном судна в шквале.

После того как замок взломал какой-нибудь ниндзя-пират.

Ну спасибо.

Я отключился от ветра и тревоги. Прислушался к движениям внутри, выкрутил нейрохимию так, чтобы уловить тяжелое дыхание.

Ничего. И никого.

Или кто-нибудь с боевой стелс-подготовкой.

Ну ты заткнешься, нет?

Я поднес ногу к краю люка и осторожно нажал. Петли были идеально сбалансированы – он тяжело откинулся наружу. Не давая себе времени одуматься, я влез в проем, поводя «Рапсодией».

Ничего.

Вдоль трюма блестящими рядами стояли стальные бочки высотой по пояс. Расстояние между ними было слишком узким даже для ребенка, не то что для ниндзя. Я подошел к ближайшей и прочел этикетку. ЛУЧШИЙ ЭКСТРАКТ ЛЮМИНЕСЦЕНТНЫХ КСЕНОМЕДУЗ ШАФРАНОВЫХ МОРЕЙ, ХОЛОДНОГО ОТЖИМА. Масло паутинных медуз, с дизайнерским оформлением для дополнительной стоимости. Собственность нашего эксперта по экономии.

Я усмехнулся и почувствовал, как улетучивается напряжение.

Ничего, кроме…

Я принюхался.

Только что в металлическом воздухе грузовой капсулы был запах.

И исчез.

Остроты чувств оболочки из Нового Хока хватило, только чтобы понять, что он был, но после этого, несмотря на стойкое знание и усилия, он испарился. Откуда ни возьмись в голове мелькнуло воспоминание о детстве, нехарактерно счастливый образ тепла и смеха, который я не смог распознать. Что бы это ни был за запах, он казался близко мне знакомым.

Я убрал «Рапсодию» и двинулся к люку.

– Ничего. Я выхожу.

Я выбрался под теплые струи дождя и снова закрыл тяжелый люк. Он встал на место с солидным стуком запоров, отсекая любые запахи прошлого. Пульсирующее красное сияние над головой угасло, а тревога, константа, которую я перестал замечать на задворках ума, неожиданно оборвалась.

– Что ты там делал?

Это был торговец, лицо напряженное, на грани гнева. При нем был и охранник. Позади сгрудились несколько членов команды. Я вздохнул.

– Проверяю твои инвестиции. Все в безопасности, можешь не волноваться. Похоже, сглючили замки капсулы, – я взглянул на женщину с бластером. – А может, все-таки прилетел гениальный рипвинг, а мы его спугнули. Слушай, знаю, вопрос странный, но нет ли на борту распознавателя запахов?

– Запахов? Типа как у полиции? – она покачала головой. – Вряд ли. Но спроси шкипера.

Я кивнул.

– Ну ладно, я так и…

– Я задал вопрос.

Напряжение торговца окончательно превратилось в гнев. Сбоку меня бурил взглядом охранник.

– Да, а я ответил. Теперь прошу прощения…

– Ты никуда не пойдешь. Томас.

Я пронзил телохранителя взглядом, прежде чем он подчинился приказу. Тот замер и переступил с ноги на ногу. Я перевел глаза на торговца, пытаясь побороть настойчивое желание довести конфронтацию до пика. После столкновения с женой священника у меня чесались кулаки.

– Если твой обормот меня тронет, ему понадобится операция. А если ты не уйдешь с дороги, то и тебе. Я уже сказал, твой груз в безопасности. Теперь отойди и избавь нас обоих от унизительной сцены.

Он оглянулся на Томаса и, видимо, прочитал на его лице что-то полезное. Отодвинулся.

– Спасибо. – Я пробился через собравшуюся позади команду. – Никто не видел Джапаридзе?

– Наверно, на мостике, – ответил кто-то. – Но Ицуко верно говорит, на «Дочке» нюхачей ни хрена нет. Мы же не морские копы.

Смех. Кто-то насвистел мелодию из эксперии-сериала под тем же названием, остальные поддержали ее на пару нот. Я ответил тонкой улыбкой и прошел мимо. Уходя, я слышал, как торговец громко требовал, чтобы люк немедленно открыли.

Да пожалуйста.

Я все равно пошел искать Джапаридзе. Если у него и нет нюхача, он хотя бы мог налить.

* * *

Буря миновала.

Я сидел на мостике и смотрел на погодных сканерах, как она исчезает на востоке, желая, чтобы узел внутри меня последовал ее примеру. Снаружи просветлело небо, «Дочь гайдука» прекратили мотать волны. Джапаридзе перешел от аварийного движка к грав-моторам, и судно вернулось к былой стабильности.

– Скажи мне по правде, сам, – он налил мне еще стопку миллспортского купажированного и уселся в кресло за навигационным столом. На мостике больше никого не было. – Присматриваешься к партии масла, да?

Я поднял бровь.

– Если бы присматривался, это был бы очень необдуманный вопрос.

– Да не, почему, – он подмигнул и залпом выпил. С тех пор как стало понятно, что погода нас больше не побеспокоит, он позволил себе расслабиться. – Тот – урод, как по мне, забирай его груз на здоровье. Главное, не распускай руки, пока он на «Дочке».

– Так точно, – я в шутку поднял стопку.

– А на кого?

– В смысле?

– На кого радаришь? Яки? Банды Болотного Простора? А то…

– Ари, я серьезно.

Он моргнул.

– Чего?

– Сам подумай. Если я разведчик яков, то такие вопросы доведут тебя до настоящей смерти.

– Да говно это крабье. Ты меня не убьешь, – он встал, наклонился ко мне над столом и всмотрелся в мое лицо. – У тебя глаза не такие. Я вижу.

– Неужели.

– Ага, да и кроме того, – он опустился назад в кресло и неровно повел рюмкой. – Кто доставит это корыто к порту Ньюпеста, если я умру? Здесь тебе не ИскИны «Шафрановых линий». «Дочке» время от времени нужно человеческое внимание.

Я пожал плечами.

– Наверно, можно запугать кого-нибудь из команды. Для стимула покажу твой тлеющий труп.

– Неплохая мысль, – он улыбнулся и снова потянулся за бутылкой. – Об этом я не подумал. Но, как я уже сказал, я этого в твоих глазах не вижу.

– Часто встречался с такими, как я?

Он наполнил стопки.

– Мужик, я сам был таким, как ты. Вырос в Ньюпесте, прямо как ты, и был пиратом, прямо как ты. Обрабатывал торговые маршруты с Семипроцентными Ангелами. Всякое крабье говно, грузовые скиммеры по всему Простору, – он сделал паузу и посмотрел мне в глаза. – И попался.

– Фигово.

– Да, это было фигово. Мне вытряхнули душу из тела и засунули на хранение почти на три десятка лет. Когда я вышел, из оболочек у них была только какая-то недопрошитая тушка торчка на мете. Вся семья у меня уже выросла или переехала, или, ну знаешь, умерла. У меня была дочка – когда меня закрывали, семилетняя, а когда вышел, стала старше моей новой оболочки на десять лет. Давно завела собственную семью и жила своей жизнью. Даже если бы я знал, как с ней говорить, она меня и знать не хотела. Для нее я был просто тридцатилетним пробелом в жизни. Как и для ее матери, которая нашла себе другого, детей народила, ну, сам знаешь, как бывает, – он опрокинул рюмку, передернулся и уставился на меня вдруг увлажнившимися глазами. Налил себе еще. – Брат погиб в аварии на жуке через пару лет после того, как меня закрыли, без страховки, без шанса на новую оболочку. Сестра была на хранении – легла через десять лет после меня и не вышла бы еще двадцать. Был другой брат, родился через пару лет после того, как меня закрыли, – я и не знал, как с ним разговаривать. Отец и мать развелись, он умер первым, получил оболочку по страховке и уехал куда-то опять быть молодым, свободным и холостым. Ее дожидаться не стал. Я ее навещал, но она только таращилась в окошко с такой вот улыбкой, все твердила: «Скоро, скоро, скоро и мой черед». Аж мурашки по коже.

– И ты вернулся к Ангелам.

– Как ты догадался.

Я кивнул. Это была не догадка, а опыт десятка моих знакомых по молодости в Ньюпесте.

– Да, к Ангелам. Они меня приняли. Успели без меня подняться. Пара тех же ребят, с которыми я работал. Брали ховерлодеры на миллспортских рейсах изнутри. Деньги хорошие, а при моей новой потребности в мете они мне были нужны. Побыл с ними года два-три. Снова попался.

– Да? – я сделал над собой усилие и попытался изобразить удивление. – Сколько в этот раз?

Он улыбнулся, как человек перед пожаром.

– Восемьдесят пять.

Мы посидели молча. Наконец Джапаридзе налил нам еще виски и отпил свой так, будто на самом деле пить не хотел.

– В этот раз я потерял их навсегда. Вторую жизнь матери я пропустил. А от третьего раза она отказалась, только легла на хранение и оставила распоряжение, чтобы будили в прокатной оболочке на семейные праздники. Освобождение сына Ари из тюремного хранения в этот список не попало, так что я намек понял. Брат все еще был мертв, сестра вышла из хранения и уехала на север за десятилетия до моего возвращения. Не знаю куда. Может, отца искать.

– А семья твоей дочери?

Он рассмеялся и пожал плечами.

– Дочь, внуки. Черт, от них я уже отставал на два поколения, даже не пытался догнать. Просто смирился с тем, что было, и жил дальше.

– А что было? – я кивнул на него. – Эта оболочка?

– Да, эта оболочка. Можно сказать, мне повезло. Принадлежала какому-то капитану охотника на скатов, которого повязали за ловлю в морских угодьях Первых Семей. Достойная оболочка, ухоженная. С полезным морским софтом и какой-то инстинктивной хренью для погоды. Получается, выдали ее вместе с работой в комплекте. Я взял кредит на лодку, подзаработал. Купил лодку побольше – подзаработал. Купил «Дочку». Теперь есть женщина в Ньюпесте. Пара детишек растет.

Я без иронии поднял стопку.

– Поздравляю.

– Ну, как я сказал, повезло.

– И зачем ты мне это рассказываешь?

Он наклонился над столом и посмотрел на меня.

– Сам знаешь, зачем рассказываю.

Я подавил ухмылку. Он не виноват, просто не знает. Но старается.

– Ладно, Ари. Вот что, не буду я трогать твой груз. Исправлюсь, брошу пиратскую жизнь и заведу семью. Спасибо за совет.

Он покачал головой.

– Я ничего нового тебе не сказал, сам. Просто напомнил, вот и все. Жизнь – она как море. Вокруг гуляют трехлунные волны, и если пропустишь хоть одну, то она оторвет тебя от всех и всего, что тебе дорого.

* * *

Он, конечно, был прав.

Но немного опоздал.

Вечер застал «Дочь гайдука» на ее западном крюке пару часов спустя. Солнце раскололось, как яйцо, по сторонам от встающего Хотея, и по горизонту в обоих направлениях пролился красноватый свет. Низкое побережье Кошутского залива лежало плотным черным основанием на этой картине. Высоко над ней светились, как полная разогретых монет лопата, облака.

Я избегал передних палуб, где собрались наблюдать за закатом остальные пассажиры, – сомневался, что буду желанным гостем после своих сегодняшних представлений. Взамен я прошел по одной из грузовых галерей, нашел лестницу и забрался на капсулу. Вдоль нее шел узкий мостик, на котором я и уселся, скрестив ноги.

Я не потратил юность так бездарно, как Джапаридзе, но конечный результат отличался не сильно. Я выскочил из капканов дурацких преступлений и тюремного хранения в раннем возрасте, но был от них на волосок. К двадцати годам я променял банды Ньюпеста на службу тактическим морпехом Харлана – если хочешь попасть в банду, то выбирай самую большую на районе, а с тактиками никто не шутил. Какое-то время это казалось умным ходом.

Семь лет службы спустя ко мне пришли рекрутеры Корпуса. Обыкновенный отбор поместил меня на вершину шорт-листа, и мне предложили добровольно поступить на программу обучения чрезвычайных посланников. От таких приглашений не отказываются. Через пару месяцев я стал внепланетником, начали появляться пробелы. Меня не было дома – то перемещался пробоем к боевым действиям на Освоенных планетах, то прохлаждался на военном хранении и в виртуальной среде. Время ускорялось, замедлялось, теряло смысл из-за межзвездных расстояний. Я перестал следить за прошлой жизнью. Увольнения домой были редкими и с каждым разом вызывали чувство, что я там не на месте, из-за чего я брал их не так часто, как мог бы. Для чрезвычайного посланника весь Протекторат был игровой площадкой – раз я здесь, можно хотя бы мир посмотреть, рассудил я в то время.

И вдруг Инненин.

Когда уходишь из Корпуса, остается очень ограниченный выбор профессий. Никто не доверит тебе кредит, закон ООН открыто запрещает занимать государственные или корпоративные посты. Остается – не считая откровенной нищеты – или наемничество, или преступность. Преступность безопасней и проще. Вместе с парой коллег, которые также ушли из Корпуса после Инненина, я оказался на Харлане, затыкал за пояс местных правоохранителей и мелких преступников, с которыми они играли в догонялки. Мы заслужили репутацию, заняли вершину, сражали любого врага, как ангельский огонь.

Попытка семейного воссоединения началась паршиво, продолжилась еще хуже. Закончилась криками и слезами.

В этом виноваты либо все, либо никто. Мать и сестры уже стали незнакомками, память о наших узах расплылась на фоне четких и ярких функций памяти посланника. Я потерял их из виду, не знал, чем они живут. Особой новостью стал брак моей матери с кадровым чиновником Протектората. Я встречался с ним один раз и тут же захотел убить. Чувство наверняка было взаимным. В глазах семьи я где-то переступил черту. Хуже того, они были правы – мы только расходились, где именно была эта черта. Для них она была неотделима от границы между моей военной службой для Протектората и шагом в несанкционированную преступность ради личной выгоды. Для меня она оказалась менее определенной и возникла незамеченной во время службы в Корпусе.

Но попробуй объясни это тому, кто там не служил.

Я пробовал недолго. Мгновенная и очевидная боль, которую я этим причинил матери, заставила меня остановиться. Ей это дерьмо было ни к чему.

От солнца на горизонте остались расплавленные крохи. Я взглянул на юго-восток, где сгущалась тьма, приблизительно в сторону Ньюпеста.

Навещать я никого не собирался.

Кожаное хлопанье крыльев за плечом. Я поднял взгляд и заметил рипвинга, парящего над грузовой капсулой, – то черное, то отливающее зеленым пятно в последних лучах солнца. Он сделал надо мной пару кругов, затем дерзко приземлился на мостике метрах в пяти от меня. Я повернулся в его сторону. У Кошута они почти не сбивались в стаи и размером были больше, чем те, которых я видел в Драве, и этот зверь был длиной в добрый метр от перепончатых когтей до клюва. Достаточно здоровый, чтобы я порадовался, что вооружен. Он с шорохом сложил крылья, поднял одно плечо в моем направлении и, не моргая, смерил меня взглядом. Он как будто чего-то ждал.

– Чего вылупился?

Долгий миг рипвинг молчал. Затем выгнул шею, расправил крылья и пару раз проскрипел мне. Когда я не сдвинулся с места, он успокоился и удивленно наклонил голову.

– Я к ним не пойду, – сказал я ему наконец. – Так что даже не уговаривай. Прошло слишком много времени.

И все же в темнеющих сумерках вокруг я почувствовал тот же зуд, что и в капсуле. Словно тепло из прошлого.

Словно я не один.

Мы с рипвингом сидели, нахохлившись, в шести метрах, наблюдая друг за другом, пока опускалась темнота.

Глава двадцать первая

Мы вошли в гавань Ньюпеста около середины следующего дня и подползли к швартовочному месту с мучительной осторожностью. Весь порт забили ховерлодеры и суда, сбежавшие от штормовых метеоусловий в восточном краю залива, и портовое ПО раскидывало их по причалам согласно какой-то интуитивно не понятной математической схеме, для которой у «Дочери гайдука» не было интерфейса. Джапаридзе перешел на ручное управление, проклиная машины в целом и ИскИн администрации порта в частности, пока мы пробирались через как будто случайные кучки кораблей.

– Накати то, накати это, блин. Если б я хотел столько техники в башку, пошел бы в деКом.

Как и у меня, у него было легкое, но заметное похмелье.

Мы попрощались на мостике, и я спустился на бак. Я сбросил рюкзак на берег, пока нас еще с лязгом подтягивали автошвартовщики, и перескочил сокращающийся разрыв с борта на верфь. Заслужил пару взглядов от зевак, но никакого внимания со стороны властей. С кружащим на горизонте штормом и забитым до упора портом охране хватало проблем и без легкомысленных способов схода на берег. Я подобрал рюкзак, закинул на плечо и влился в редкий поток пешеходов на верфи. На меня влажно осела жара. Через пару минут я был далеко от набережной, обливался по́том и махал автотакси.

– Внутренний порт, – сказал я ему. – Чартерный терминал, и быстро.

Такси развернулось на 180 градусов и нырнуло обратно на главные магистрали города. Вокруг развернулся Ньюпест.

Каждый раз эту пару столетий, как я в него возвращался, город сильно менялся. Город, где я вырос, был низменным, как местность, где его построили, расползался укрепленными от бурь тупоносыми типовыми блоками и баббл-тентами на перешейке между морем и огромным заросшим озером, которое позже станет Болотным Простором. Тогда Ньюпест благоухал белаводорослями и вонью связанных с ними промышленных процессов, походило это на смесь парфюма и телесного запаха дешевой шлюхи. Если ты попадал в город, встреча и с тем, и с другим была неизбежна.

Какие трогательные воспоминания о детстве.

Пока Отчуждение скрывалось во мраке истории, относительное благополучие вернулось и принесло новый рост – как вдоль внутреннего берега Простора и длинного изгиба побережья, так и вверх, к тропическому небу. Здания в центре Ньюпеста взмыли благодаря усилившейся уверенности в технологии управления бурями и процветающему денежному среднему классу, которому хотелось жить рядом со своими вкладами, но не хотелось их нюхать. Когда я вступил в чрезвычайные посланники, природоохранное законодательство ввело ограничения на загрязнение воздуха на уровне земли, а в центре появились небоскребы, способные потягаться с любой высоткой Миллспорта.

После этого мои визиты стали реже, и я проглядел, когда это веяние переломилось и почему. Я только знал, что на юге города появились районы, куда вонь вернулась, а дивные новые стройки вдоль побережья и Простора километр за километром вырождались в трущобы. В центре на улицах появились попрошайки, а почти у всех крупных зданий – вооруженная охрана. Глядя в окно автотакси, я уловил в походке людей эхо раздраженного напряжения, которого еще не было сорок лет назад.

Мы пересекли центр по приподнятой приоритетной дороге, из-за которой цифры на счетчике побежали так, что размазались в пятно. Но ненадолго – не считая одного-двух глянцевых лимузинов и россыпи такси, дорога под сводами принадлежала нам, и когда мы съехали на главное шоссе к Простору с другой стороны, скорость счетчика снова снизилась до разумной. Мы выбрались из зоны высоток и оказались в трущобах. Низкие дома прижались к проезжей части. Про них я уже слышал от Шегешвара. Расчищенные обочины с обеих сторон дороги продали, пока меня не было, и былые ограничения по медицине и безопасности пошатнулись. Я мельком заметил голого двухлетнего ребенка, вцепившегося в проволочную ограду на плоской крыше и завороженного грохотом дорожного движения в двух метрах от лица. На другой крыше, подальше, два мальца немного старше запускали в нас самодельные ракеты, которые пролетали мимо и скакали по дороге.

Перед нами возник съезд к внутреннему порту. Автотакси заложило вираж с компьютерной точностью, пролетело через пару улиц и притормозило до человеческой скорости, когда мы въехали на спиральную дорогу через трущобы до окраин Болотного Простора. Не знаю, почему программа вела нас так – может, предполагалось, что я буду любоваться видами; сам терминал был довольно приятным глазу – торчащие вверх стальные кости под синим иллюминием и стеклом. Дорога пронизывала его, как леска проходит через поплавок.

Мы тихо остановились, и такси выставило цену светящимися пурпурными цифрами. Я скормил ему чип, подождал, пока отопрутся двери, и выбрался под своды, где работали кондиционеры. Вокруг бродили туда-сюда или сидели то тут, то там люди – кто-то просил мелочь, кто-то просто чего-то ждал. Стойки чартерных компаний выстроились вдоль одной из стен здания, окруженные и увенчанные множеством разноцветных голограмм, в большинстве случаев с виртуальным конструктом для обслуживания клиентов. Я выбрал стойку с живым человеком – парнем лет под двадцать, который сгорбился над столом, поглаживая разъемы быстрой загрузки в шее.

– Работаете?

Он навел на меня безжизненный взгляд, не повернув головы.

– Мама.

Я уже собирался дать ему затрещину, когда до меня дошло, что это не какое-то непонятное ругательство. В нем была прошита внутренняя связь, просто ему было лень общаться мысленно. Пока он слушал ответ, его глаза уставились в пустоту, после чего он поднял на меня уже чуть более осмысленный взгляд.

– Куда хотите?

– Пляж Вчира. В одну сторону, там можете оставить.

Он хмыкнул.

– Ага, Пляж Вчира – это семьсот километров из конца в конец, сам. Куда именно на Пляже Вчира?

– Южный край. Полоса.

– Город Духа, – он с сомнением взглянул на меня. – Ты серфер?

– Я похож на серфера?

Очевидно, правильного ответа на этот вопрос не было. Он мрачно пожал плечами и отвернулся, глаза закатились вверх – он снова подключился к связи. Вскоре после этого со двора терминала подошла сурового вида блондинка в рубленых шортах сборщиков водорослей и выцветшей футболке. Ей было под пятьдесят, и жизнь помяла ее у глаз и губ, но шорты открывали стройные ноги пловчихи, и несла она себя гордо. Футболка гласила: «Дайте мне работу Мици Харлан – я справлюсь и лежа». На лбу капли пота, на пальцах – следы какой-то технической смазки. Рукопожатие было сухим и черствым.

– Сьюзи Петровская. Это мой сын, Михаил. Хотите, чтобы я отвезла вас на Полосу?

– Микки. Да, как скоро можно отправляться?

Она пожала плечами.

– Я разобрала одну турбину, но это профилактический осмотр. Скажем, час, полчаса, если не волнуют охранные проверки.

– Час нормально. Мне все равно перед отъездом нужно кое с кем повидаться. Во сколько мне это обойдется?

Она пошипела сквозь зубы. Оглядела длинную галерею стоек конкурентов и отсутствие клиентов.

– Город Духа – поездка долгая. Нижний конец Простора и еще дальше. С багажом?

– Только я.

– Двести семьдесят пять. Знаю, что тебе в одну сторону, но мне-то возвращаться придется в любом случае. И уйдет весь день.

Цена была завышенной, так и напрашивалась, чтобы ее сбили к отметке в 250. Но две сотни были ненамного больше того, что я только что заплатил за приоритетную поездку на такси через город. Я пожал плечами:

– Ладно. Кажется, справедливо. Покажете, на чем едем?

* * *

Скиммер Сьюзи Петровской был вполне обычным – тупоносая двадцатиметровая машина с двумя турбинами, которая больше заслуживала название ховерлодера, чем любое крупное судно, бороздящее морские маршруты Харлана. Без антиграва, чтобы повысить плавучесть, только двигатели и бронированная юбка – вариация базовой машины, которыми пользовались еще во времена до диаспоры на Земле. На носу – салон на шестнадцать человек, на корме – багажный отсек, по бокам надстройки – галереи с перилами от кокпита до транца. На крыше за куполом пилота была установлена злобного вида ультравибрационная пушка на дешевой автотурели.

– Часто приходится пользоваться? – спросил я, кивая на раздвоенный ствол орудия.

Она заскочила на открытый турбинный отсек с привычной грациозностью, затем бросила на меня оттуда угрюмый взгляд.

– На Просторе до сих пор встречаются пираты, если вы об этом. Но в основном шпана, угашенная метом по зенки или… – невольный взгляд на здание терминала, – электронарки. Все проекты реабилитации свернули после того, как урезали бюджет, у нас большие проблемы с улицами, которые переливаются в криминал на Просторе. Но их бояться нечего. Обычно можно шугануть парой предупредительных выстрелов. На вашем месте я бы не волновалась. Хотите положить рюкзак в салон?

– Нет, нормально, он не тяжелый, – я оставил ее наедине с турбиной и удалился в тень в конце верфи, где были в беспорядке свалены пустые ящики и цистерны. Сел на одном, что почище, и открыл рюкзак. Проверил телефоны и нашел неиспользованный. Набрал местный номер.

– «Саусайд Холдингс», – произнес андрогинный синтетический голос. – Ввиду…

Я настучал четырнадцатизначный секретный код. Голос затопило шипение помех, а затем тишина. Долгая пауза, затем другой голос, на этот раз человеческий. Мужской и узнаваемый. Обрывистые слоги и расплющенные гласные ньюпестского диалекта амеранглийского, такого же неприкрытого, каким я его услышал впервые на улицах города целую вечность назад.

– Ковач, тебя где, сука, носит?

Я усмехнулся, несмотря ни на что.

– Эй, Рад. Тоже рад тебя слышать.

– Прошло почти три сраных месяца, мужик. А у меня тут не отель для домашних зверушек. Где мое бабло?

– Только два месяца, Радул.

– Больше двух.

– Девять недель – это мое последнее предложение.

Он засмеялся на другом конце линии – звук напомнил мне лебедку траулера на полной скорости.

– Ну ладно, Так. Как поездка? Клевало?

– Улов со мной, – я коснулся кармана, где хранил стеки памяти. – И для тебя кое-что привез, как и обещал. В консервах, для дальней поездки.

– Конечно. Я свежачка и не ждал. Ты представь, какой был бы запах. Особенно через три месяца.

– Два месяца.

Снова лебедка траулера.

– Я думал, мы сошлись на девяти неделях. Значит, ты наконец в городе?

– Практически да.

– Заедешь?

– Да понимаешь, тут-то и проблема. Дело есть, не могу задерживаться. Но нельзя же оставить тебя без рыбки…

– Нельзя, вот именно. Твоя последняя партия была так себе. Больше для употребления почти не годится. Мальчики думали, что я с ума сошел, что еще такое подаю, но я ответил: Такеси Ковач – из старой школы. Он платит долги. Мы делаем, что он просит, а когда он наконец объявится – обязательно поступит как полагается.

Я помялся. Перестроился.

– Я не могу отдать тебе деньги сейчас, Рад. Сейчас опасаюсь переводить крупные суммы. Ни мне, ни тебе от этого не будет ничего хорошего. Нужно время, чтобы решить проблемы. Но рыбу можешь забрать, если пошлешь кого-нибудь за ней в ближайший час.

На линию опять прокралась тишина. Я растягивал долг до критической точки, и мы оба это знали.

– Слушай, у меня их четыре. На одну штуку больше, чем ожидалось. Забирай все и сразу. Можешь продать их без меня, делать что хочешь, а если мой кредит исчерпан – решай сам.

Он ничего не сказал. Его молчание давило, как влажная духота со стороны Болотного Простора. Чутье чрезвычайного посланника подсказало, что это переломный момент, а чутье чрезвычайного посланника ошибается редко.

– Деньги будут, Рад. Можешь накинуть процент, если хочешь. Как только я разгребу свое говно, мы вернемся к обычному бизнесу. Это все временно.

Все еще ничего. Тишина начала звенеть – смертельная песнь натянувшегося троса. Я посмотрел на Простор, словно мог увидеть Рада и встретиться с ним глазами.

– Он бы тебя догнал, – сказал я резко. – Ты сам знаешь.

Тишина длилась еще миг, потом сломалась. В голосе Шегешвара звенела фальшивая бодрость.

– О чем ты, Так?

– Ты знаешь, о чем я. Наш дружок-дилер, в давние времена. Ты бежал с остальными, Рад, но из-за твоей ноги у тебя не было ни шанса. Если бы он прошел меня, то догнал бы тебя. Ты это знаешь. Остальные сбежали, а я остался.

Он выдохнул на другом конце линии, и словно пружина ослабла.

– Итак, – сказал он. – Процент. Скажем, тридцать?

– Звучит разумно, – соврал я ради нас обоих.

– Да. Но твою предыдущую поставку рыбы придется снять с меню. Может, зайдешь, благословишь нас по традиции, обсудим условия. Рефинансирования.

– Не могу, Рад. Я же сказал, я здесь проездом. Через час опять пропаду. Смогу вернуться только через неделю или больше.

– Ну, – я так и видел, как он пожимает плечами. – Значит, не будет благословения. Не думал, что тебе этого хочется.

– Не хочется, – это было наказание, еще одна пеня поверх моих добровольных тридцати процентов. Шегешвар раскусил меня – это главный навык в организованной преступности, а он был хорош в своем деле. Может быть, у кошутских гайдуков не имелось статуса или умудренности якудза с севера, но занимаются они одним и тем же. Если хочешь заработать на вымогательстве, надо знать, как зацепить человека. А способы зацепить Такеси Ковача написаны по моему недавнему прошлому как кровью. Долго думать не надо.

– Тогда приходи, – сказал он тепло. – Выпьем вместе, может, даже сходим к Ватанабе, как в старые времена, поболтаем о том о сем, так и сяк… под такэ и саке, а, хе-хе? Я хочу посмотреть тебе в глаза, друг мой. Увидеть, что ты не изменился.

Словно из ниоткуда – лицо Лазло.

Я тебе доверяю, Микки. Присмотри за ней.

Я бросил взгляд на Сьюзи Петровскую, которая опускала кожух турбины.

– Прости, Рад. Слишком важное дело, чтобы откладывать. Хочешь рыбки – пришли кого-нибудь к внутреннему порту. Чартерный терминал, седьмой пирс. Я пробуду здесь час.

– И никакого благословения?

Я скривился.

– Никакого благословения. Времени нет.

Он немного помолчал.

– Я думаю, – сказал он наконец, – что мне очень хотелось бы посмотреть тебе в глаза, Такеси Ковач. Пожалуй, я приеду сам.

– Конечно. Буду рад видеть. Главное, успей за час.

Он повесил трубку. Я поскрежетал зубами и ударил кулаком по ящику рядом.

– Черт. Черт.

Присмотри за ней. Береги.

Да-да. Конечно.

Я тебе доверяю, Микки.

Ну все, все, понял я тебя.

Звонок телефона.

На миг я глупо поднял к уху тот, по которому сейчас говорил. Потом до меня дошло, что звук доносился из открытого рюкзака. Я наклонился и перебрал три-четыре трубки, прежде чем нашел телефон с загоревшимся дисплеем. Им я уже пользовался – он был со сломанной печатью.

– Да?

Ничего. Линия активна, но на ней ни звука. Даже без помех. У моего уха разинулась идеальная черная тишина.

– Алло?

И что-то прошипело из темноты, едва ли громче, чем звенящее напряжение, что я слышал в предыдущем звонке.

торопись

И снова только тишина.

Я опустил трубку и уставился на нее.

В Текитомуре я сделал три звонка, я пользовался тремя телефонами из рюкзака. Звонил Лазло, звонил Ярославу, звонил Исе. Это мог быть кто угодно из них. Чтобы знать наверняка, мне нужно было проверить лог и увидеть, с кем телефон соединялся ранее.

Но я обошелся без этого.

Шепот из темной тишины. Голос на расстоянии, которое нельзя измерить.

торопись

Я знал, что это был за телефон.

И знал, кто мне звонил.

Глава двадцать вторая

Шегешвар был верен своему слову. Через сорок минут после звонка с Простора с ревом показался аляповатый красно-черный спортивный скиммер с открытым верхом и влетел в гавань с превышением скорости. За его прибытием наблюдали все на верфи. На морской стороне Ньюпеста такое поведение привело бы к мгновенному перехвату управления судном портовой администрацией и унизительной остановке на месте. Не знаю, то ли у внутреннего порта было хуже оснащение, то ли Шегешвар установил в эту дорогую игрушку мощный софт против блокировок, то ли банды Болотного Простора скупили администрацию ВП на корню. Так или иначе, просторомобиль не остановился. Наоборот, развернулся, поднимая брызги, и быстро направился к месту между шестым и седьмым пирсами. Метров за десять он вырубил моторы и заскользил на одной инерции. Шегешвар за штурвалом заметил меня. Я кивнул и поднял руку. Он помахал в ответ.

Я вздохнул.

За нами тянется след длиной в десятилетия, но он не похож на брызги, которые Радул Шегешвар срезал с волн в гавани. Он не пропадает безвозвратно. Так и висит, как поднятая пыль за шарийским пустынным крузером, и если обернешься и всмотришься в свое прошлое, то тут же ударишься в кашель и слезы.

– Привет, Ковач.

Крик, зловеще громкий и радостный. Шегешвар стоял в кокпите и все еще рулил. Его глаза скрывали широкие солнечные очки с оправой-«крыльями» – сознательный протест против миллспортской моды на ультрапродвинутые заказные линзы шириной в палец. Он был облачен в тончайшую, вручную обработанную песком переливающуюся куртку из шкуры болотной пантеры. Он снова помахал и расцвел в улыбке. Из-под носа судна с металлическим стуком выстрелил линь. Наконечник-гарпун, не связанный с пазами вдоль пирса, пробил дыру в стене верфи из вечного бетона в полуметре ниже места, где стоял я. Скиммер подтянулся, и Шегешвар спрыгнул из кокпита на нос, посмотрел на меня.

– Может, еще раз проорешь мое имя? – спросил я ровно. – Вдруг кто-то в первый раз не расслышал.

– Упс, – он наклонил голову набок и всплеснул руками в жесте извинения, который никого не одурачил. Он все еще злился на меня. – Видимо, это все моя открытая натура. И как же тебя величать в наши дни?

– Забей. Так и будешь там стоять?

– Не знаю, а ты подашь мне руку?

Я потянулся вниз. Шегешвар схватился за протянутую ладонь и взобрался на верфь. Пока я его поднимал, по руке пробежали судороги, которые улеглись в виде горячей боли. Я все еще расплачивался за прерванное падение под крепостью. Гайдук поправил свою безукоризненную сшитую на заказ куртку и провел ухоженной рукой по черным волосам до плеч. Радул Шегешвар заработал много и рано, чтобы оплатить клон-копии тела, с которым родился, так что лицо под солнечными линзами принадлежало ему – бледное, несмотря на климат, узкое и костлявое, без единого следа японского происхождения. Оно венчало равно стройное тело, которому, на мой взгляд, было под тридцать. Обычно Шегешвар проживал каждый клон со зрелого возраста до времени, когда, как он выражался, тело не может ни трахаться, ни драться как положено. Я не знал, сколько он сменил оболочек, потому что после нашей дружной молодости в Ньюпесте сбился со счета, сколько он прожил по-настоящему. Как и большинству гайдуков – как и мне, – ему довелось и полежать на хранении.

– Неплохая оболочка, – сказал он, обходя меня кругом. – Очень неплохая. А что с другой?

– Долгая история.

– Которую ты мне не расскажешь, – он закончил круг и снял линзы. Уставился мне в глаза. – Да?

– Да.

Он театрально вздохнул.

– Огорчаешь. Так. Очень огорчаешь. Становишься таким же неразговорчивым, как сучьи узкоглазые северяне, с которыми проводишь время.

Я пожал плечами.

– Я и сам наполовину сучий узкоглазый северянин, Рад.

– Ах да, в самом деле. Я забыл.

Он не забыл. Просто издевался. В каком-то смысле с наших деньков у Ватанабе ничего не изменилось. Именно он тогда втягивал нас в драки. Даже дело с дилером мета было его идеей.

– Внутри есть кофемашина. Хочешь?

– Докатились. Знаешь, если бы приехал в питомник, угостили бы настоящим кофе и косячком из морской конопли, скатанным на бедрах лучших голопорноактрис, которых только можно купить за деньги.

– В другой раз.

– Ага, вечно ты куда-то несешься, да? Если не по делу посланников или неокуэллов, то из-за какой-нибудь идиотской личной мести. Знаешь, Так, это, конечно, не мое дело, но кто-то должен тебе сказать все как есть, и похоже, эта участь досталась мне. Притормози и закури, приятель. Вспомни, что ты живешь, – он вернул очки на место и мотнул головой к терминалу. – Ладно, пошли уж. Кофе из машины, почему бы и нет. Все бывает в первый раз.

Вернувшись в прохладу, мы сели за столик у стеклянных панелей, которые открывали вид на гавань. С нами сидело шесть других зрителей с багажом, ждали. Их обходил нетрезвый мужик в лохмотьях, протягивая поднос для кредитных чипов и рассказывая о невезучей жизни всем, кому интересно. В основном никому. В воздухе стоял слабый запах дешевых антибактериальных средств, который я прежде не замечал. Видимо, проехали роботы-уборщики.

Кофе был жуткий.

– Вот видишь, – сказал Шегешвар, отставляя свой с гримасой. – Надо бы тебе переломать ноги только за то, что заставил меня это пить.

– А ты попробуй.

На миг наши взгляды сомкнулись. Он пожал плечами.

– Шучу я, Так. Теряешь чувство юмора.

– Ага, оно теперь идет на тридцать процентов дороже, – я глотнул свой кофе без выражения. – Раньше друзья получали его даром, но времена меняются.

Сперва он оставил фразу без ответа, затем наклонил голову и снова взглянул мне в глаза.

– Думаешь, я несправедливо с тобой обхожусь?

– Думаю, ты, когда удобно, забываешь настоящий смысл слов «ты спас мне задницу, чувак».

Шегешвар кивнул, будто другого и не ожидал. Посмотрел на стол между нами.

– Это старый долг, – сказал он тихо. – И сомнительный.

– Тогда ты так не думал.

Это было слишком давно, чтобы легко восстановить в памяти. До подготовки чрезвычайных посланников, из тех времен, когда события с течением десятилетий размываются. Лучше всего я помню вонь в подворотне. Щелочной осадок из фабрики переработки белаводорослей и слитое масло из гидравлических систем компрессионных баков. Матерщину дилера и блеск остроги для боттлбэков, которой он прорезал влажный воздух в мою сторону. Остальные сбежали, их юный бандитский задор легко испарился в ужасе, как только появился полированный стальной крюк и распорол ногу Радула Шегешвара от колена до бедра. Умчались с криками в ночь, как изгнанные духи, бросив Радула волочиться, поскуливая, вслед за ними, оставив меня, шестнадцатилетку, против стали с пустыми руками.

«Иди сюда, прыщ, – дилер улыбался мне во мраке, почти сюсюкал, надвигаясь и отрезая выход. – Кинуть меня пытался, да. На моей территории. Я тебя вскрою и скормлю тебе твои же кишки, дружочек».

И впервые в жизни я осознал с ощущением, напомнившим холодные руки на юной шее, что я вижу перед собой человека, который меня убьет, если я его не остановлю.

Не изобьет, как отец, не порежет, как бестолковая шпана из вражеской банды, с которыми мы ежедневно забивали стрелки на улицах Ньюпеста. Убьет. Убьет, и наверняка вырвет мой стек и выкинет в гнилые воды гавани, где он и пробудет дольше жизни любого, кого я знал или любил. Этот образ, этот ужас перед одиночеством в ядовитой воде и толкнули меня вперед, заставили просчитать взмах заостренной стали и ударить, когда он потерял равновесие после промаха, опустив острогу.

И мы оба покатились в дряни, хламе и едкой вони отбросов фабрики, и я дрался с ним за острогу.

И отнял.

Размахнулся и скорее благодаря удаче, чем расчету, распотрошил ему брюхо.

Боевой дух хлынул из него, как вода, в сток. Он громко забулькал, выпучив глаза и уставившись на меня. Я выпучился в ответ, ярость и страх все еще колотились в венах на висках, все химические клапаны в теле были открыты на полную. Я едва ли осознавал, что только что сделал. Затем он осел в кучу мусора. Опустился, словно на любимое кресло. Я с трудом поднялся с колен, пока с лица и волос стекала щелочная слизь, все еще не отрываясь от его взгляда, все еще вцепившись в древко остроги. Он хлопал губами, горло издавало хлюпающие, отчаянные звуки. Я опустил взгляд и увидел, что его кишки все еще намотаны на крюк в моих руках.

Меня охватил шок. Рука судорожно раскрылась, и крюк выпал. Я отшатнулся, брызнув рвотой. Его слабые мольбы заглушил хриплый кашель из моего горла, пока я опустошал желудок. К вони подворотни присоединился жаркий и громкий запах свежей блевоты. Я содрогнулся и повалился в грязь.

Думаю, он все еще был жив, когда я снова поднялся на ноги и пошел помочь Шегешвару. Звуки, что издавал дилер, следовали за мной всю дорогу из подворотни, а новости на следующий день сообщили, что он истек кровью ближе к рассвету. С другой стороны, те же самые звуки преследовали меня еще многие недели, когда бы я не оказывался в такой тишине, что мог слышать свои мысли. Большую часть следующего года я часто просыпался с забитыми ими ушами.

Я отвернулся от этого воспоминания. Перед глазами оказались стеклянные панели терминала. За столом напротив за мной пристально наблюдал Шегешвар. Может, тоже вспоминал. Он скривился.

– И тебе кажется, у меня нет права злиться? Ты исчез на девять недель, ни единой весточки, пока я сидел с твоим говном и выглядел дурак дураком в глазах других гайдуков. А теперь просишь изменить планы? Знаешь, что я делаю с теми, кто смеет так борзеть?

Я кивнул. С мрачным юмором вспомнил собственный гнев на Плекса пару месяцев назад, пока истекал жидкостями синтетического тела в Текитомуре.

Нам, э-э, придется изменить планы, Так.

Мне хотелось убить его только за то, что он такое сказал.

– Думаешь, тридцать процентов – несправедливо?

Я вздохнул.

– Рад, ты гангстер, а я… – я махнул рукой, – не лучше. Сомневаюсь, что мы оба много понимаем в том, что справедливо, а что нет. Делай как знаешь. Я найду деньги.

– Ладно, – он все еще смотрел на меня. – Двадцать процентов. Это отвечает твоему пониманию коммерческих приличий?

Я покачал головой, промолчал. Покопался в карманах в поисках стеков памяти, сжал кулак и наклонился с ними.

– Вот. Ты пришел за этим. Четыре рыбки. Делай с ними что хочешь.

Он оттолкнул мою руку и зло ткнул пальцем в лицо.

– Нет, друг мой. Я буду делать с ними то, что ты хочешь. Я только предоставляю тебе услугу, и не смей, сука, об этом забывать. И я сказал – двадцать процентов. Что, справедливо?

Решение выкристаллизовалось из ниоткуда, быстро, как затрещина по затылку. Разбираясь позже, я так и не понял, что к нему привело, – только казалось, словно я опять слушаю голосок из темноты, который велит торопиться. Что это было похоже на внезапное покалывание пота на ладонях и ужас, что я опоздаю к чему-то действительно важному.

– Я сказал серьезно, Рад. Решать тебе. Если ты теряешь лицо среди приятелей-гайдуков – откажись. Я их выкину где-нибудь в Просторе, и мы закончим наш бизнес. Выставишь мне счет – я придумаю, как его оплатить.

Он всплеснул руками в жесте, который скопировал еще в нашей молодости с эксперий про гайдуков вроде «Друзей Ирени Козмы» и «Голосов вне закона». Трудно было не улыбнуться при этом. А может, меня теперь охватило чувство направления, наркотическая хватка принятого решения и его значимости. При важности момента голос Шегешвара оказался лишь жужжанием на окраинах насущных проблем. Я заглушал его.

– Ну ладно, нахрен. Пятнадцать процентов. Брось, Так. Это справедливо. Еще меньше – и меня свергнут собственные люди за бесхозяйственность. Пятнадцать процентов, идет?

Я пожал плечами и снова протянул сложенный кулак.

– Идет, пятнадцать процентов. Это еще нужно?

Он накрыл мой кулак ладонью, забрал стеки с классической уличной ловкостью рук и убрал в карман.

– С тобой тяжело торговаться, Так, – прорычал он. – Никто тебе не говорил?

– Это же комплимент, да?

Он снова зарычал, в этот раз без слов. Встал и отряхнул костюм, будто сидел в скирдовальном доке. Когда я встал за ним, человек в лохмотьях свернул к нам.

– Ветеран деКома, – бормотал он. – Поджарился во имя безопасного Нового Хока в новый век, отключал большие кооперативные кластеры. Не найдется…

– Нет, у меня денег нет, – сказал нетерпеливо Шегешвар. – Слушай, если хочешь, можешь допить кофе. Еще теплый.

Он поймал мой взгляд.

– Что? Я же бандит, нет? А ты чего ждал?

* * *

На Болотном Просторе небо покоилось на безграничной тиши. Даже порыкивание турбин скиммера казалось мелким, впитывалось опустошенным, плоским пейзажем и кучей влажных туч над головой. Я стоял у перил, пока волосы от скорости лепились к голове, и вдыхал традиционный аромат свежих белаводорослей. Воды Простора ими забиты, и проход любого судна поднимает их на поверхность. Мы оставляли за собой широкий след нарубленного салата и грязную серую баламуть, которая будет оседать еще целый час.

Слева от меня в кокпите сидела Сьюзи Петровская и вела с сигаретой в одной руке, прищурившись от дыма и света с облачного неба. Михаил был на другом борту, облокотился на перила, как длинный куль с балластом. Он был мрачен все наше путешествие, красноречиво выражая только свое нежелание участвовать в поездке и больше ничего. Время от времени он хмуро чесал джеки в шее.

Справа по борту мелькнула заброшенная скирдовальная станция – не больше пары баббл-тентов и короткий почерневший пирс из зеркального дерева. Ранее мы видели другие станции, некоторые еще работали, были освещены изнутри и загружали скирды на большие автоматические баржи. Но то было, пока наша траектория прижималась к приозерным районам Ньюпеста. На таком расстоянии островок замершей промышленности только усиливал ощущение одиночества.

– Не идет водорослевый бизнес, а? – перекричал я турбины. Сьюзи Петровская бросила краткий взгляд в мою сторону.

– Что-что?

– Водорослевый бизнес, – заорал я опять, показывая на оставшуюся позади станцию. – Не идет, да?

Она пожала плечами.

– С рынком сырья никогда не угадаешь. Большинство независимых добытчиков вытеснили давным-давно. Здесь работают огромные мобильные установки «КошЮнити», вся переработка и скирдование происходят прямо на борту. Поди поконкурируй.

Ее отношение не ново. Сорок лет назад, перед моим уходом, все Сьюзи Петровские этого мира давали такой же флегматичный ответ на экономические трудности. Та же замкнутая стойкость, то же мрачное пожатие плечами с сигаретой во рту, как будто политика – какая-то гигантская капризная погодная система, с которой ничего нельзя поделать.

Я вернулся к наблюдению за горизонтом.

Через какое-то время зазвонил телефон в левом кармане. Я помедлил, потом раздраженно передернулся, выудил его, еще жужжащий, и прижал к уху.

– Да, что?

Из прижавшейся электронной тишины материализовалось бормотание, колыхание тишины – словно пара темных крыльев, бьющихся в неподвижности над головой. Намек на голос, слова, ползущие шепотом в ухо.

времени не осталось

– Да, это ты уже говорила. Я и так лечу, как могу.

больше не могу их сдерживать…

– Да, я прямо сейчас.

прямо сейчас…

Это прозвучало как вопрос.

– Да, я же сказал…

там крылья… бьется тысяча крыльев, и весь мир раскололся…

Теперь голос угасал, как плохо настроенный канал, колебался, снова уходил в тишину.

раскололся от края до края… какая красота, Микки…

И пропал.

Я подождал, опустил телефон и взвесил в ладони. Скривился и сунул его в карман.

В мою сторону глянула Сьюзи Петровская.

– Плохие новости?

– Да, что-то в этом роде. Можем ехать быстрее?

Она уже снова наблюдала за водой. Одной рукой закуривала новую сигарету.

– Чтобы безопасно – нет.

Я кивнул и задумался над полученной информацией.

– А сколько будет стоить небезопасно?

– Например, вдвойне?

– Ладно. Давай.

На ее губах всплыла мрачная улыбочка. Она пожала плечами, затушила пальцами сигарету и заложила за ухо. Потянулась через дисплеи кокпита и ткнула в пару экранов. Изображения радаров увеличились до максимума. Она что-то крикнула Михаилу на венгерском уличном диалекте, который слишком изменился за время, пока меня не было, так что я уловил только самую суть. «Спускайся вниз и не смей трогать…» что-то? Он бросил на нее презрительный взгляд, затем отклеился от перил и вернулся в салон.

Она обернулась ко мне, почти не сводя взгляда с управления.

– Ты тоже. Лучше займи место там. Я ускорюсь, и мы поскачем.

– Я удержусь.

– Да, но лучше иди к нему. Будет с кем поболтать, а то я буду занята.

Я подумал об оборудовании, которое видел в салоне. Навигационные плагины, развлекательная дека, усилители передачи. Провода и джеки. Я вспомнил и поведение пацана, и как он чесал разъемы в шее, отсутствие интереса к миру. Теперь многое, над чем я до этого не задумывался, встало на свои места.

– Конечно, – сказал я. – Хорошо, когда есть с кем поговорить, да?

Она не ответила. Может, уже погрузилась в темные радуги на радарных изображениях нашего пути по Простору, может, задумалась о чем-то еще. Я оставил ее в одиночестве и ушел на корму.

Турбины над головой издали обреченный вопль.

Глава двадцать третья

Время в Болотном Просторе стоит на месте.

Сперва замечаешь пустяки: изогнутая корневая система кустов цепеша, выдающаяся из воды, как полусгнившие кости какого-то утонувшего гуманоида, странные чистые полянки на воде, где не соблаговолили расти белаводоросли и видно до самого бледно-изумрудного песчаного дна, скрытную спину грязевой кочки, может, брошенный каяк сборщиков двухсотлетней давности, еще не заросший мхом Сакатэ. Но эти зрелища редки и разрозненны, и рано или поздно взгляд притягивает великий плоский горизонт, а потом, сколько ни пытайся приглядеться к деталям, кажется, будто твое зрение обратно тащит волна.

Сидишь и слушаешь песню двигателей, потому что больше заняться нечем. Наблюдаешь за горизонтом и тонешь в собственных мыслях, потому что больше деваться некуда.

…торопись…

Я тебе доверяю, Микки. Присматривай за ней, ней, ней, ней, ней…

Ней. Сильви, серебристо-серые волосы. Ее лицо…

Ее лицо, слегка перекроенное женщиной, которая выкралась на свободу и украла его. Ее голос, слегка измененный…

Я не знаю, вернется ли Сильви Осима.

Затем, Надя, что я хочу помочь, твою мать.

Она гадает, кто такой на самом деле Микки Судьба, и безопасно ли с ним находиться. Не поимеет ли он ее при ближайшей возможности.

Она гадает, нахрена тебе столько душ дохлых священников.

Худое, внимательное лицо Тодора Мураками на пароме. Дым из трубки, подхваченный ветром.

Ну а у тебя что за дела вдруг? Я думал, ты теперь зависаешь с Радулом Шегешваром. Ностальгия по родине и дешевая организованная преступность. Зачем тебе опять на север?

Пора возвращаться. Не забывать о главном деле.

Главное дело. Да, это решит все твои проблемы, Микки.

И задолбал меня так звать.

И крики. И зияющие раны, вырезанные в позвоночниках у шеи. И вес стеков памяти в ладони, все еще липких от цепляющегося мяса. И дыра, которую ничем не заполнить.

Сара.

Главное дело.

Я хочу помочь, твою мать.

…торопись…

Я тебе доверяю…

Я хочу помочь…

…торопись…

Я ХОЧУ…

– Берег, – через динамик салона пролился голос Сьюзи Петровской, лаконичный и такой твердый, что за него можно было схватиться. – Город Духа через пятнадцать минут.

Я бросил свои думы и посмотрел налево, где к нам скользил берег Кошута. Он казался темной неровной линией на безликом горизонте, затем будто напрыгнул и стал вереницей низких холмов с редкой прогалиной белых дюн. Зад Вчиры, кончики затонувшего древнего горного хребта, стесанного геологические эпохи назад до семисоткилометрового изгиба заболоченного волнолома с одной стороны и полоски кристально-белого песка – с другой.

«Однажды, – сообщил мне один из старожилов Города Духа почти полвека назад, – сюда прорвется море». Прорвется и зальет Болотный Простор, как армия вторжения, преступающая давно оспариваемую границу. Стешет последний бастион и уничтожит пляж. «Однажды, чувак, – медленно повторил старожил так, что было ясно – «Однажды» начинается с большой буквы, и улыбнулся с типичной, как я к тому времени уже понял, серферской отстраненностью, – Однажды, но не Сейчас. И пока не наступит Сейчас, чувак, просто смотри в море. Просто смотри, не оглядывайся, не переживай о том, что его сдерживает».

Однажды, но не Сейчас. Просто смотри в море.

Наверное, это можно назвать философией. На Пляже Вчира это вполне за нее сходит. Может, ограниченная, но я встречал мировоззрения и куда хуже.

Когда мы достигли южных краев Простора, небо расчистилось, и я начал видеть на солнечном свете признаки жизни. Город Духа на самом деле не населенный пункт, а собирательное название для 170-километровой береговой линии со службами и инфраструктурой для серферов. В самом разреженном виде он доходит до разбросанных палаток и баббл-тентов на пляже, межпоколенческих кострищ и мест для барбекю, хижин и баров, грубо сплетенных из белаводорослей. Солидность застройки возрастает и снижается по мере того, как Полоса приближается и удаляется от мест, где серфинг не просто хороший, а феноменальный. А в зонах Большого Прибоя плотность населения становится почти муниципальной. На холмах за дюнами появляются настоящие улицы со стационарным освещением, кучками вечнобетонных платформ и причалов, торчащих с хребта перешейка на другую сторону, в Болотный Простор. В последний раз, когда я здесь был, существовало пять таких скоплений, каждое со своей бандой энтузиастов, которые божились, что лучший серфинг на континенте – по-любому прям здесь, чувак. Кто его знает, прав мог быть кто угодно. Кто его знает, их могло вырасти еще пять.

Не менее непостоянными были и сами жители. Вдоль всей Полосы лениво протекали циклы заселяемости: некоторые были связаны со сменой пяти времен года Харлана, некоторые – со сложным ритмом трехлунных приливов, а некоторые – с тягучим, вальяжным пульсом продолжительности жизни функциональной серферской оболочки. Люди приходили, уходили и приходили опять. Иногда их преданность определенному участку пляжа была непоколебима цикл за циклом, жизнь за жизнью; иногда менялась. А иногда и преданности никакой не было.

Найти человека на Полосе – задача не из легких. Зачастую именно поэтому люди сюда и приезжают.

– Следующая остановка – мыс Кем, – снова голос Петровской поверх снижающих обороты турбин. Он казался усталым. – Пойдет?

– Да, без разницы. Спасибо, – я пригляделся к приближающимся вечнобетонным платформам и сплетению низких зданий, которое они держали над водами Простора, грязной паутине построек, взбирающейся на холм позади. Кое-где на балконах и причалах виднелись люди, но по большей части поселение казалось вымершим. Я не представлял, подходящий это конец Города Духа или нет, но где-то надо было начинать. Когда скиммер вильнул влево, я схватился за лямку над головой и подтянулся на ноги. Бросил взгляд через салон на своего безмолвного попутчика. – Приятно было поболтать, Михаил.

Он пропустил слова мимо ушей, вперив взгляд в окно. Все то время, пока мы сидели в салоне, он ничего не говорил, только отмороженно таращился на отсутствие пейзажа вокруг. Пару раз он ловил мой взгляд, когда чесал свои разъемы, и резко прекращал с напряженным лицом. Но даже тогда ничего не говорил.

Я пожал плечами и уже хотел выйти на огороженную палубу, но передумал. Я пересек салон и прислонился к стеклу, загородив поле зрения Михаила Петровского. Он моргнул, захваченный врасплох во время погружения в себя.

– Знаешь, – весело сказал я, – тебе чертовски повезло с матерью. Но мир полон таких, как я. А нам насрать, жив ты или мертв. Если не поднимешь жопу и не начнешь проявлять интерес, за тебя это никто не сделает.

Он фыркнул.

– А с какого бока тут…

Уличные ребята уже давно бы все поняли по моему взгляду, но этот слишком подсел на электрожажду, слишком избаловался из-за маминой поддержки. Я легонько взял его за горло, сжал и выдернул из сиденья.

– Теперь понимаешь, о чем я? Что мне сейчас мешает передавить тебе трахею?

– Ма… – прохрипел он.

– Она тебя не слышит. Она занята, вкалывает за вас двоих, – я придвинулся к нему. – Михаил, ты бесконечно менее важен в общем положении вещей, чем тебе кажется из-за ее внимания.

Он поднял руки и попытался разжать мои пальцы. Я проигнорировал жалкие потуги и сжал сильнее. На его лице появился настоящий испуг.

– Будешь продолжать в том же духе, – говорил я ему обыденным тоном, – и окажешься на подносах для человеческих запчастей под приглушенным освещением. Для таких, как я, это единственная польза от тебя, и когда мы придем, нам никто не помешает, потому что ты никому не дал повода переживать из-за тебя. Ты хочешь, чтобы все кончилось так? Запчастями, двухминутным прополаскиванием и смывом?

Он дергался и бился, лицо становилось фиолетовым. Дико затряс головой в отрицании. Я подержал его еще пару секунд, потом ослабил хватку и уронил обратно в сиденье. Он давился и кашлял, не сводя с меня залитых слезами глаз. Одна рука поднялась массировать горло там, где остались мои отпечатки. Я кивнул.

– Вот это все вокруг, Михаил. Все, что происходит. Это называется жизнь, – я придвинулся, и он втянул голову. – Прояви интерес. Пока еще можешь.

Скиммер обо что-то мягко стукнулся. Я выпрямился и вышел на боковую палубу во внезапные жару и свет. Мы плыли среди переплетения обшарпанных причалов из зеркального дерева, укрепленных в стратегических точках тяжелыми вечнобетонными опорами для швартовки. Моторы низко бормотали и мягко прижимали скиммер к ближайшему месту высадки. От зеркального дерева в глаза били блики послеполуденного солнца. Сьюзи Петровская стояла в кокпите и щурилась из-за отраженного света.

– Двойная, – напомнила она.

Я передал ей чип и подождал, пока она его проведет. Михаил предпочел не показываться из салона. Может, задумался о жизни. Мать вернула мне чип, прикрыла рукой глаза и показала:

– Через три улицы есть место, где можно дешево взять напрокат жука. У той мачты передач. Которая с флагами с драконами.

– Спасибо.

– Не за что. Надеюсь, найдешь, что ищешь.

* * *

Я забил на прокат жуков, по крайней мере сперва, и побродил по городку, впитывая окружение. До вершины холма я мог бы с равным успехом видеть подобное в любом пригороде Ньюпеста со стороны Простора. Преобладала та же утилитарная архитектура, та же смесь фасадов мех- и софт-шопов с товарами для воды и едален с барами. Те же запятнанные и затоптанные улицы из расплавленного стекла и те же запахи. Но на спуске сходство заканчивалось – словно заканчивался сон.

Вторая половина поселения подо мной рассыпалась на бессистемные постройки из любых материалов, какие приходили на ум. Баббл-ткань соседствовала с деревянными домами, лачугами из плавника и – ближе к концу – даже брезентовыми палатками. Дороги из расплавленного стекла уступали халтурно выложенным вечнобетонным плитам, затем песку, а затем наконец широкому бледному пляжу. Здесь на улицах движение было оживленнее, чем на стороне Простора, и состояло в основном из полуодетых людей, направляющихся к береговой линии под вечерним солнцем. У каждого третьего под мышкой была доска. Само море на свету под низким углом окрасилось в грязно-золотой и рябило от активности: серферы плыли рядом с досками или на них, небрежно нарезая мягко выгибающуюся поверхность воды. Солнце и расстояние превращали людей в безликие черные силуэты.

– Ничего себе видок, а, сам?

Высокий детский голос, противоречивший словам, которые он произнес. Я оглянулся и увидел мальчишку лет десяти, который наблюдал за мной из дверей. Тощий, хоть ребра пересчитывай, и забронзовевший, в серф-штанах, глаза – выцветшего на солнце синего. Спутанная шевелюра после моря. Он прислонился к косяку, беспечно сложив руки на голой груди. В лавке за ним я увидел полки с досками. Переливающиеся экраны с акватехническим софтом.

– Видал и похуже, – признался я.

– Первый раз на Вчире?

– Нет.

Его голос тронуло разочарование.

– Значит, уроки не нужны?

– Нет, – я на миг замолчал, прикидывая надежность источника. – Сам давно на Полосе?

Он улыбнулся.

– Все жизни. А что?

– Я здесь ищу друзей. Вдруг ты их знаешь.

– Да? Ты коп? Бандит?

– В последнее время нет.

Похоже, это был правильный ответ. Улыбка вернулась.

– А имена у твоих друзей есть?

– Имелись, когда я был здесь в последний раз. Бразилия, Адо, Трес, – я помялся. – Может, Видаура.

Его губы скривились, поджались, он пососал зубы. Все эти выражения были переняты от другого тела, куда старше.

– Джек Соул Бразилия? – уточнил он аккуратно.

Я кивнул.

– Ты Жучок?

– В последнее время – нет.

– Из команды Мультифлоры?

Я сделал вдох.

– Нет.

– Пацан БаКрум?

– У тебя-то имя есть? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Конечно. Милан. Здесь меня все зовут Пушечник.

– Так вот, Милан, – сказал я ровно, – ты начинаешь меня охрененно бесить. Ты будешь мне помогать или нет? Знаешь, где Бразилия, или просто живешь на остатках его славы с тех времен, когда он проезжал здесь последний раз тридцать лет назад?

– Эй, – бледно-голубые глаза прищурились. Руки опустились, сжались в маленькие кулачки. – Между прочим, я местный, сам. Я серфер. Скакал по гребням на Вчире еще тогда, когда ты был брызгами в дырке твоей мамаши.

– Сомневаюсь, но выяснять не будем. Я ищу Джека Соула Бразилию. Я найду его с тобой или без тебя, но ты можешь сэкономить мне время. Вопрос – согласишься ли ты?

Он уставился на меня, все еще злой, все еще в агрессивной позе. В десятилетней оболочке это выглядело не так уж впечатляюще.

– Вопрос, сам, стоит ли тебе помогать?

– А.

Подмасленный, Милан выдавал информацию более охотно, хотя и сдержанными обрывками, призванными замаскировать и сгладить очень ограниченное знание. Я взял ему ром и кофе в уличном кафе напротив его лавки – «не могу просто ее закрыть, сам, убытки же будут», – и теперь пережидал повествование. По большей части в его рассказах тут же угадывались бородатые пляжные легенды, но по паре деталей я решил, что он действительно несколько раз встречался с Бразилией, а то и катался с ним. Последняя встреча, похоже, состоялась лет десять назад или больше. Героизм в схватке плечом к плечу и с голыми руками против серферов из лоялистов Харланов в паре километров к югу от мыса Кем. Сшибка и сеча, Милан наделяет себя скромно преуменьшенной отвагой, получает пару ран – «ты бы видел гребаные шрамы на оболочке, чувак, я до сих пор по ним скучаю», – но высшие похвалы приберегает для Бразилии. «Как хренова болотная пантера, сам. Уроды пробили ему грудь – он даже не заметил. Всех порвал. Просто, типа, вообще ничего не осталось, когда он закончил. Отправили их на север по кусочкам». И дальше, конечно, была торжественная вакханалия – со светом костра и криками женщин в диком оргазме, сливающимися с шумом прибоя.

Стандартная картинка, и в прошлом мне ее уже расписывали другие энтузиасты Вчиры. Пропуская очевидные приукрашивания, я выловил какие-то полезные подсказки. У Бразилии были деньги – «столько лет с Жучками-то, конечно. Ему никогда не придется за гроши учить нестоянчиков, толкать доски и тренировать какие-нибудь тушки аристов с Миллспорта», но он все еще не сжился с реинкарнацией в клонах. У него будет отличное серферское тело, но мне не узнать его в лицо. «Ищи охерительные шрамы на груди, сам». Да, он все еще отращивает волосы. По последним слухам, он затихарился в сонной пляжной деревушке где-то к югу. Оказывается, учился играть на саксофоне. Был один джазмен, выступал еще с Чанго-младшим, который рассказывал Милану…

Я оплатил напитки и встал. Солнце скрылось, и грязно-золотое море уже потускнело до недрагоценного металла. На пляже под нами оживали светлячками огни. Я подумал, успею ли заскочить в прокат жуков, пока он не закрылся.

– А твой арист, – спросил я, чтобы поддержать разговор. – Ты пять лет учишь его тело держаться на доске, оттачиваешь рефлексы. А для тебя в чем выгода?

Милан пожал плечами и допил остатки рома. После алкоголя и денег он оттаял.

– Мы меняемся оболочками. Я получаю то, что носит он, в обмен на это, в шестнадцать лет. Так что моя выгода – тридцатилетняя с чем-то оболочка ариста после косметического ремонта и обмена при свидетелях, чтобы я не выдавал себя за него, а так свеженькая, как из каталога. Клон высшего качества, все периферийные системы на стандарте. Неплохо же, а?

Я рассеянно кивнул.

– Да, если он присматривает за тем, что носит. Образ жизни аристов, которых я видел, быстро изнашивают тушки.

– Не, этот чувак в форме. Заезжает проверить свой вклад, ну знаешь, поплавать и посерфить. На этой неделе тоже должен был, но из-за той темы с харланским лимузином не прокатило. Он страдает от лишнего веса и серфить, конечно, ни хрена не умеет. Но это легко исправить, когда я…

– Тема с харланским лимузином? – по моим нервам резанула внимательность чрезвычайных посланников.

– Ну да, ты же знаешь. Скиммер Сейти Харлана. А мой парень очень близок с этой ветвью семьи, вот и…

– И что случилось со скиммером Сейти Харлана?

– А ты не слышал? – Милан моргнул и улыбнулся. – Ты где был, сам? Со вчерашнего дня этим забита вся сеть. Сейти Харлан повез сыновей и невестку в Рилу, а скиммер накрылся у Предела.

– Как накрылся?

Он пожал плечами.

– Еще никто не знает. Просто взорвался, судя по видео из общего доступа, – изнутри. Тут же затонул, ну, что от него осталось. До сих пор ищут обломки.

Вряд ли им повезет. В это время года отголоски водоворота шли очень далеко, течения у Предела смертельно непредсказуемые. Затонувшие части судна может унести на километры, прежде чем они осядут. Изувеченные останки Сейти Харлана и его семьи могут оказаться где угодно среди разбросанных островков и рифов Миллспортского архипелага. Поиски стека будут настоящим кошмаром.

Я вернулся мыслями к «Белахлопку Кохей» и лепету Плекса под такэ. Я не знаю, Так. Правда не знаю. Какое-то оружие, что-то со времен Отчуждения. Она называла это протокол «Куалгрист». Он сказал – «что-то биологическое», но признался, что его знания неполны. Они были доступны только якудза высшего уровня и агенту семейства Харланов, Аюре. Аюре, которая занималась для семейства Харланов ограничением ущерба и зачисткой.

Еще одна миниатюрная частица пазла легла в моем разуме на место. Драва в снегах. Ожидание в предбаннике Курумаи, равнодушный просмотр выжимки глобальных новостей. Случайная смерть какого-то второстепенного наследника Харлана в районе верфей Миллспорта.

Это сложно было назвать связью, но интуиция посланников работает иначе. Она просто накапливает информацию, пока не начинаешь различать в ее массе какие-то очертания. Пока связи не проявятся сами. Я еще ничего не различал, но фрагменты пели, как музыкальные подвески в бурю.

Их песня – и настойчивый пульс ритма: торопись, торопись, времени нет.

Я неловко обменялся с Миланом почти забытым рукопожатием Вчиры и торопливо отправился назад по холму.

* * *

Прокат жуков все еще светился, на месте оказался и скучающий администратор с телосложением серфера. Его глаза проснулись настолько, чтобы определить, что я не покоритель волн – ни профи, ни новичок, – а затем переключились в механический режим обслуживания клиентов. Защита от рабочей рутины, сохранявшая едва заметную искру внутри, из-за которой он и не уезжал из Вчиры, энтузиазм, тщательно укрытый до встречи с братом по разуму, с тем, кто поймет. Но парень вполне компетентно предоставил мне одноместный скоростной жук кричащих цветов и показал на софте с уличными картами пункты возврата по всей Полосе. Он также предоставил защитный костюм и шлем из полисплава с заводскими параметрами, хотя было видно, как из-за этой просьбы его и без того невысокое мнение обо мне упало ниже плинтуса. Похоже, на Пляже Вчира до сих пор обреталось множество людей, не отличающих риск от идиотизма.

Да, похоже. Включая тебя, Так. Сам-то давно занимался чем-нибудь безопасным?

Десять минут спустя я оделся и мчал от мыса Кем за конусом света фары в собирающихся вечерних сумерках.

Куда-то на юг, выслушивая неумелую игру на саксофоне.

У меня были зацепки и получше, но одно точно играло мне на руку. Я знал Бразилию и знал: если он услышит, что его ищут, то прятаться не станет. Он придет разобраться лично. Это как грести навстречу большой волне. Как выходить против шоблы лоялистов Харланов.

Если пошуметь, искать его и не придется.

Он сам меня найдет.

* * *

Три часа спустя я съехал с шоссе в холодное голубоватое свечение ламп Ангьера над парковкой жуков вокруг круглосуточной забегаловки и магазина техники. Устало оглядываясь на проделанный путь, я заключил, что пошумел достаточно. Запас кредитных чипов малого номинала исчерпан, в голове стоял легкий туман от совместной выпивки и курения по всей Полосе, а костяшки правой руки еще слегка побаливали от неудачного удара в пляжном кабаке, где плохо относились к чужакам, которые разыскивают местные легенды.

Ночь под лампами Ангьера была приятно прохладной, на парковке тусили группки серферов с бутылками и трубками в руках. Смех, как будто отражающийся от темноты вокруг света ламп, высокий возбужденный голос, рассказывающий байку про сломанную доску. Пара серьезных компаний собралась у распотрошенных внутренностей жука на ремонте. Сверкали лазерные резаки, фонтанируя от экзотических сплавов странными зелеными или лиловыми искрами.

Я купил за стойкой удивительно хороший кофе и вышел на улицу смотреть на серферов. Во время молодости в Ньюпесте я не относился к этой культуре – этикет банд не позволял серьезную приверженность одновременно скуба-дайвингу и катанию на волнах, а дайвинг нашел меня первым. Я ему никогда не изменял. Меня что-то привлекало в немом мире под поверхностью. Внизу царил обширный, медленно дышащий покой, противоположность уличного безумия и моей еще более нервной семейной жизни.

Там можно было скрыться.

Я допил кофе и вернулся в забегаловку. В воздухе вились и хватали за желудок запахи супа рамен. Я вдруг осознал, что не ел с самого позднего завтрака на мостике «Дочери гайдука» с Джапаридзе. Я залез на стул перед стойкой и кивнул тому же парню с глазами мет-торчка, у которого брал кофе.

– Вкусно пахнет. Что у вас есть?

Он взял повидавший виды пульт и ткнул приблизительно в направлении автоповара. Над разными сковородками выскочили голоэкраны. Я просмотрел их и выбрал любимое блюдо, которое сложно испортить.

– Давай-ка ската под чили. Скат мороженый, правильно?

Он закатил глаза.

– А тебе свежего подавай? У нас-то? По таким ценам?

– Меня давно не было.

Но это не вызвало реакции на его одурелом от мета лице. Он просто завел автоповара и убрел к окнам таращиться на серферов, словно они какой-то редкий и красивый вид морской фауны, заключенный в аквариум.

Я съел только половину миски с раменом, когда позади открылась дверь. Никто ничего не сказал, но я уже все понял. Поставил миску и медленно повернулся на стуле.

Он был один.

Эти черты я не помнил, даже приблизительно. Он носил более светлое и широкое лицо, чем в последний раз, спутанную гриву волос – блондин с седыми прядями, – и скулы, которые заимствовали от славянских генов не меньше, чем от его склонности к адорасьонской внешности. Но тело под свободным комбинезоном почти не отличалось – он по-прежнему мог похвастаться ростом и стройной шириной груди и плеч, узкой талией и длинными ногами, большими руками. И все его движения по-прежнему излучали то же небрежное самообладание.

Я узнал его так же уверенно, как если бы он сорвал комбинезон и показал шрамы на груди.

– Я слышал, ты меня ищешь, – сказал он мягко. – Я тебя знаю?

Я ухмыльнулся.

– Здравствуй, Джек. Как поживает Вирджиния?

Глава двадцать четвертая

– До сих пор не могу поверить, что это ты, мало́й.

Она сидела на склоне дюны сбоку от меня и рисовала треугольники в песке между ног палкой-шокером для боттлбэков. Она все еще была мокрая после моря, вода блестела жемчужинами на темной от солнца коже серферской оболочки, черные волосы в рваной прическе торчали мокрыми и неровными шипами. К эльфийскому лицу привыкнуть было непросто. Она выглядела по меньшей мере на десять лет моложе, чем когда я ее видел в последний раз. Впрочем, наверняка те же затруднения она испытывала при взгляде на меня. Когда она говорила, смотрела в песок с нечитаемым лицом. Говорила с заминками, так же, как когда разбудила меня в комнате для гостей на рассвете и спросила, не хочу ли я пройтись с ней по пляжу. У нее была вся ночь, чтобы оправиться от удивления, но посматривала она на меня до сих пор урывками, будто это запрещено.

Я пожал плечами.

– В меня поверить еще можно, Вирджиния. Не я вернулся из мертвых. И не зови меня «мало́й».

Она чуть улыбнулась.

– Все мы когда-то возвращались из мертвых, Так. Вредная профессия, забыл?

– Ты поняла, о чем я.

– Да. – Она какое-то время рассматривала горизонт, где рассвет все еще был кровавым слухом в утренней дымке. – А ты ей веришь?

– Что она Куэлл? – я вздохнул и набрал пригоршню песка. Смотрел, как он струится между пальцами и по бокам ладони. – Я верю, что она верит.

Вирджиния Видаура нетерпеливо повела рукой.

– Я встречала электронарков, которые верили, что они Конрад Харлан. Я не про это спрашиваю.

– Я знаю, о чем ты спрашиваешь, Вирджиния.

– Так отвечай на гребаный вопрос, – сказала она без злости. – Я тебя что, ничему не научила в Корпусе?

– Куэлл она или нет? – песок на моей ладони налип на остатках влаги после купания. Я резко отряхнул руки. – Как это возможно, да? Куэлл мертва. Испарилась. Несмотря на все политические влажные мечты твоих приятелей.

Она оглянулась через плечо, будто они могли нас услышать. Проснулись бы, вышли бы из дома за нами на пляж, потягиваясь и позевывая, отдохнувшие и готовые жестоко наказать меня за неуважение.

– Помню времена, когда ты тоже об этом мечтал, Так. Времена, когда ты хотел, чтобы она вернулась. Что с тобой случилось?

– Со мной случилась Санкция IV.

– Ах, да. Санкция IV. Революция потребовала от тебя больше, чем ты ожидал, да?

– Тебя там не было.

После слов открылась небольшая пауза. Она отвернулась. Маленькая банда Бразилии номинально была куэллистской – или, по крайней мере, неокуэллистской, – но из них только у Вирджинии Видауры была подготовка чрезвычайного посланника. Из нее способность к самообману выдавили так, что эмоциональная привязанность к легенде или догме больше не могла возникнуть с легкостью. Я полагал, что у нее будет свое мнение, заслуживающее внимания. Будет своя точка зрения.

Я ждал. Волны на пляже поддерживали медленный, ожидаемый ритм.

– Прости, – сказала она наконец.

– Брось. У всех рано или поздно растаптывают мечты, да? И если при этом не больно, то что же это за второразрядные мечты такие?

У нее поднялся уголок рта.

– Но, вижу, все еще цитируешь ее.

– Перефразирую. Слушай, Вирджиния, поправь, если я ошибаюсь, но не существует данных о том, что Надя Макита когда-либо делала бэкап. Верно?

– Не существует данных и о бэкапе Такеси Ковача. Но один сейчас где-то гуляет.

– Да уж, не напоминай. Но это же гребаная семья Харланов, и за их решением стоит логика. Стоит выгода.

Она покосилась на меня.

– Что ж, приятно видеть, что служба на Санкции IV не поколебала твое самомнение.

– Вирджиния, кончай. Я бывший чрезвычайный посланник. Я убийца. У меня есть применение. Довольно трудно представить, чтобы семья Харланов сохранила женщину, которая чуть не свергла их олигархию. И в любом случае, как нечто такое, как копия исторически значимого персонажа, может скинуться в череп типичной авантюристки из деКома.

– Едва ли типичной, – она еще потыкала в песок. Затишья в разговоре все удлинялись. – Такеси, ты знаешь, мы с Ярошем…

– Да, я с ним разговаривал. Он мне и сказал, что ты здесь. Просил передавать привет, если встречу. Надеется, с тобой все хорошо.

– Правда?

– Ну, на самом деле он сказал «ну нахер», но я читаю между строк. Что, не получилось у вас?

Она вздохнула.

– Нет. Не получилось.

– Хочешь об этом поговорить?

– Нет смысла, это уже было давно, – злой укол в песок шокером. – Не могу поверить, что он еще не оправился.

Я пожал плечами.

– «Мы должны быть готовы жить в это время, о котором наши предки могли только мечтать, если хотим воплотить наши мечты».

В этот раз ее выражение было смазано некрасивой злостью, которая не шла новому приятному лицу.

– Издеваешься, мать твою?

– Нет, просто отмечаю, что у куэллистской мысли широкий…

– Заткнись, Так.

В Корпусе чрезвычайных посланников не было традиционных авторитетов, по крайней мере, в том смысле, как их понимают люди. Но от привычки – идеи, что к тренерам стоит прислушиваться, – было трудно избавиться. А когда при этом имелись чувства сродни…

В общем, не важно.

Я заткнулся. Послушал волны.

Немного погодя к нам из дома поплыли ржавые ноты из саксофона. Вирджиния Видаура встала и оглянулась с каким-то смягчившимся лицом, прикрыв глаза рукой. В отличие от большинства серферских хат, что я видел, пока объезжал этот участок Полосы вчера ночью, дом Бразилии был построен, а не надут. Стойки из зеркального дерева ловили усиливающийся на глазах солнечный свет и блестели, как огромное холодное оружие. Глаз отдыхал в тени выветренных поверхностей серого цвета и цвета поблекшего лайма между ними, но выше нам широко подмигивали окна четырех этажей, выходящих на море.

Запинающуюся мелодию саксофона прервала фальшивая нота.

– Ай, – я поморщился – наверное, преувеличенно. Меня застала врасплох внезапная мягкость на ее лице.

– Он хотя бы старается, – сказала она неопределенно.

– Да. Что ж, зато теперь все проснулись.

Она искоса посмотрела на меня все так же, будто это запрещено. Ее губы невольно изогнулись.

– Ты настоящий засранец, Так. Ты об этом знаешь?

– Мне говорили пару раз. Так что у вас подают на завтрак?

* * *

Серферы.

На Харлане они встречаются почти везде, потому что почти везде на Харлане есть океан, который швыряет волны, за которые и умереть на жалко. А у слова «умереть» не только фигуральное значение. Помните, 0,8 g и три луны – в некоторых местах Вчиры по волне можно катиться километров шесть, а высоту некоторых из этих штуковин легче увидеть, чтобы поверить. Но у низкой гравитации и трехлунного притяжения есть и обратная сторона, и системы течений на Харлане такие, что Земле и не снились. Химический состав, температура и скорость колеблются в жутких пределах, и море выделывает стервозные и неумолимые шутки почти без предупреждений. Теоретики завихрений до сих пор пытаются понять их на моделях-симуляциях. На Пляже Вчира исследования проводят иначе. Не раз я видел идеальный эффект Янга на как будто бы стабильной девятиметровой волне, словно миф о Прометее в покадровом воспроизведении: идеальный водяной гребень вскипает и пьяно запинается под наездником, затем рассыпается, словно под осколочным огнем артиллерии. Море раскрывает пасть, глотает доску, глотает наездника. Я несколько раз помогал вытаскивать выживших. Видел ошарашенные улыбки, свечение, которое сходило с их лиц, когда они говорили что-нибудь вроде «Я уже не думал, что эта сука меня отпустит», или «Блин, ты видал, как эта хрень подо мной развалилась», или – чаще всего – выпаливали: «Доску мою достал, сам?» Я смотрел, как они уходят обратно – те, кому после «уборки» не вывихнуло и не переломало конечности и не размозжило череп, – и видел гложущее желание в глазах тех, кому приходилось лечиться и ждать.

Это чувство мне хорошо известно. Просто у меня оно связано с убийством других людей.

– Почему мы? – в лоб спросила Мари Адо с отсутствием манер, которое она, видимо, считала обязательным дополнением к внепланетному имени.

Я улыбнулся и пожал плечами.

– Не смог вспомнить других таких дураков.

Она обиделась как-то по-волчьи, сама волнисто пожала одним плечом и повернулась ко мне спиной, отправившись к кофе-машине у окна. Похоже, Мари выбрала клон своей последней оболочки, но теперь она казалась какой-то беспокойной до мозга костей, чего я за ней не помнил сорок лет назад. Еще она казалась более тощей, глаза чуть запали, и волосы она убирала в обрезанный хвост, который как будто стягивал все лицо. У ее выращенной на заказ адорасьонской внешности была подходящая костная структура; кривой нос казался еще более орлиным, темные жидкие глаза – темнее, а подбородок – волевым. Но все равно ей не шло.

– Ну, Ковач, в наглости тебе не откажешь. Так заявиться после Санкции IV.

Напротив меня за столом вздрогнула Вирджиния. Я чуть покачал головой. Адо покосилась на подругу.

– А ты что думаешь, Сиерра?

Сиерра Трес по обыкновению промолчала. Ее лицо тоже было омоложенной версией того, что я помнил, – изящно выточенные черты где-то между миллспортскими японцами и представлением генетического салона об инкской красоте. Его выражение ничего не выдавало. Она стояла у кофе-машины, прислонившись к стене, выкрашенной голубой клеевой краской, сложив руки на крохотном полисплавном топе. Как и у большинства только что проснувшихся обитателей дома, на ней были лишь напыленный купальник и дешевая ювелирка. С пальца с серебряным кольцом свисал, словно забытый, опустошенный демитас из-под кофе с молоком. Но ее взгляд, который танцевал между Мари и мной, требовал ответов.

Остальные за утренним столом согласно зашевелились. Согласно с кем – сказать было трудно. Я впитал реакцию с хладнокровностью подготовки посланника, задвигая ее для оценки позже. Мы уже прошли вчера ночью Опознание – стилизованный допрос, замаскированный под обычные воспоминания при встрече, – и установили, что я в новой оболочке – все же я. С этим проблем не было.

Я прочистил горло.

– Знаешь, Мари, ты тоже могла присоединиться. Но Санкция IV – совсем другая планета, никаких волн, океан плоский, как твоя грудь, так что я так и не придумал, нахрена ты мне там сдалась.

Это оскорбление было столь же несправедливым, сколь и многослойным. Мари Адо, бывший Голубой Жучок, была криминальным экспертом во множестве повстанческих специализаций, никак не связанных с искусством покорения волн, да и, если на то пошло, физически не уступала большинству женских тел в комнате, включая Вирджинию Видауру. Но я знал, как болезненно она относится к своему облику, а также что, в отличие от меня или Вирджинии, она ни разу не покидала планеты. Таким образом, я обозвал ее провинциалкой, помешанной на серфе, дешевым поставщиком сексуальных услуг и сексуально непривлекательным человеком в одном флаконе. Не сомневаюсь, если бы это слышала Иса, она бы взвизгнула от восторга.

Я все еще болезненно относился к темам, касающимся Санкции IV.

Адо посмотрела на большое дубовое кресло в конце стола.

– Выкинь этого ублюдка, Джек.

– Нет, – он протянул тихо, почти сонно. – Не сейчас.

Он раскинулся в кресле из темного дерева почти горизонтально, вытянул перед собой ноги, опустив нос, свободно сложив руки друг на друге на коленях, словно пытался читать по ним.

– Джек, он грубит.

– Ты тоже, – Бразилия извернулся и сел ровнее и ближе к столу. Его глаза встретились с моими. Его лоб усеивали капли пота. Я понял причину. Несмотря на новую оболочку, он не сильно изменился. Не бросил дурные привычки.

– Но она права, Ковач. Почему мы? Почему мы должны тебе помочь?

– Ты отлично знаешь, что это не ради меня, – соврал я. – Если куэллистская этика умерла на Вчире, тогда скажи, где ее искать. А то времени в обрез.

Фырканье с другого конца стола. Молодой серфер, который был мне не знаком.

– Чувак, ты даже не знаешь, Куэлл она или нет. Посмотри на себя – ты же в это сам не веришь. Хочешь, чтобы мы пошли против семьи Харланов ради какого-то глюка в ушибленной головушке чокнутой сучки из деКома? Это вряд ли, сам.

За столом зазвучали голоса, в которых я услышал согласие. Но большинство молчали и наблюдали за мной.

Я посмотрел молодому серферу в глаза.

– А зовут тебя?..

– Тебе-то что, сам?

– Это Дэниэл, – сказал Бразилия легко. – Он с нами недавно. И да, ты видишь его реальный возраст. И, боюсь, слышишь.

Дэниэл покраснел и зыркнул таким взглядом, будто его предали.

– Факт есть факт, Джек. Это же Утесы Рилы. Никто не попадал туда без приглашения.

Улыбка, словно молния, перекинулась от Бразилии к Вирджинии Видауре и Сиерре Трес. Даже Мари Адо хмуро фыркнула в кофе.

– Чего? Чего ржете?

Я старательно удержался от того, чтобы присоединиться к улыбкам, и посмотрел на Дэниэла. Он мог пригодиться.

– Боюсь, ты правда выдаешь возраст, Дэн. Чуточку.

– Нацуме, – сказала Адо, словно что-то объясняя ребенку. – Имя тебе ничего не говорит?

Его взгляд послужил достаточным ответом.

– Николай Нацуме, – снова улыбнулся Бразилия, в этот раз в поддержку Дэниэла. – Не переживай, ты на пару сотен лет моложе, чтобы его помнить.

– Это реальная история? – услышал я, как пробормотал кто-то, и почувствовал, что во мне разливается странная грусть. – Я думал, это миф, пропаганда.

Еще одна серферша, которую я не знал, повернулась в кресле посмотреть на Джека Соула Бразилию с протестом на лице.

– Эй, Нацуме так и не попал внутрь.

– Еще как попал, – сказала Адо. – Не верьте бреду, которому нынче учат в школах. Он…

– Достижения Нацуме мы обсудим позже, – мягко остановил ее Бразилия. – Пока что достаточно знать, что прецедент проникновения в Рилу существует.

Настала короткая пауза. Серфер, который не верил в существование Нацуме в реальности, шептал на ухо Дэниэлу.

– Ладно, с этим разобрались, – сказал наконец кто-то, – но если эта женщина, кем бы она ни была, у семьи Харланов, какой смысл в рейде? С допросной техникой, которая имеется в Риле, ее уже пять раз раскололи.

– Необязательно, – Вирджиния Видаура наклонилась над своей опустевшей тарелкой. Под напыленным купальником сдвинулись маленькие груди. Как странно было видеть ее еще и в серферской униформе. – У деКома передовое железо и производительность больше, чем у многих мейнфреймов ИскИнов. Его делают так, как только умеют инженеры-нейротехники. Помните, что оно должно быть в состоянии справиться с марсианской навигационной системой. Думаю, даже годный допросный софт по сравнению с этим курит в сторонке.

– Ее могли просто запытать, – сказала Адо, возвращаясь на свой стул. – Это же Харланы.

Я покачал головой.

– Если они попытаются, она может просто спрятаться в командную систему. А кроме того, она должна оставаться дееспособной на сложных уровнях. Краткосрочная боль им не поможет.

Сиерра Трес подняла голову.

– Ты сказал, она с тобой общается?

– Кажется, да, – я проигнорировал пару недоверчивых голосов за столом. – Если спросите меня, думаю, она смогла подключиться с помощью деКомовского оборудования к телефону, с которого какое-то время назад я звонил одному члену ее команды. Возможно, остался след в командной сети, который она смогла найти. Но он теперь мертв, так что связь плохая.

Жесткий смех от пары человек, в том числе Дэниэла. Я запомнил их лица.

Может, Бразилия это заметил. Он жестом попросил тишины.

– Вся ее команда погибла, так?

– Да. Так мне сказали.

– Четыре деКомовца в лагере, полном деКомовцев, – Мари Адо скорчила гримасу. – Их просто так вырезали? Трудно поверить, да?

– Я не…

Она не обратила на меня внимания.

– В смысле, что этому позволили случиться. Этот, как его, Курумая, да? Большой папочка из деКома, старая школа. И он просто дал харланцам зайти и устроить такое у него под носом? А как же остальные? Немного же это говорит о духе товарищества, да?

– Немного, – ответил я ровно, – ты права. Работа деКома основана на конкуренции, это модель охотников за головами. Команды тесно связаны внутри. Вне команды, насколько я видел, преданности немного. А Курумая уступил бы любому олигархическому давлению – возможно, уже по факту. Сачки Сильви никогда не были у него на хорошем счету, по крайней мере, не настолько, чтобы он нарушил субординацию.

Адо скривила губу.

– Очаровательно.

– Такие времена, – неожиданно сказал Бразилия. Посмотрел на меня. – «Если лишить нас преданности высшим идеалам, мы неизбежно вернемся к страху и жадности». Правильно?

После цитаты никто ничего не сказал. Я осмотрел лица в комнате, пытаясь различить поддержку среди неприязни и оттенков серого между ними. Сиерра Трес выразительно выгнула одну бровь и молчала. Вокруг меня висела аура Санкции IV, гребаной Санкции IV. Мои действия легко можно было объяснить страхом или жадностью. По некоторым лицам я видел, что они так и сделали.

Впрочем, никого из них там не было.

Никого из них там и близко не было.

Бразилия встал. Вгляделся в лица за столом – может, в поисках того же, что и я.

– Подумайте об этом, народ. Это затронет нас всех, так или иначе. Каждый здесь потому, что я вам доверяю: вы будете молчать, а если что-то надо сделать, вы мне поможете. Сегодня на закате будет еще одна встреча. Мы проголосуем. Как я уже сказал, задумайтесь.

Затем забрал свой саксофон со стула у окна и прогулочным шагом вышел из комнаты, будто в его жизни сейчас не было ничего важней.

Через пару секунд поднялась и направилась за ним Вирджиния Видаура.

На меня она не смотрела.

Глава двадцать пятая

Бразилия нашел меня позже, на пляже.

Он бежал трусцой из прибоя с доской под мышкой – на теле остались только шорты, шрамы и напыленные полусапоги, – вытряхивая море из волос свободной рукой. Сидя на песке, я приветственно поднял руку, и он ускорился в моем направлении. Не так-то просто после часов, проведенных в воде. Когда он остановился, одышки я практически не заметил.

Я прищурился из-за солнца.

– Развлекаешься?

– Попробуешь? – он коснулся доски, наклонил ее ко мне. Серферы так не поступают – по крайней мере, не с доской, которая принадлежит им больше пары дней. А эта выглядела старше его оболочки.

Джек Соул Бразилия. Даже на Пляже Вчира другого такого не найти.

– Спасибо, но я пас.

Он пожал плечами, воткнул доску в песок и шлепнулся рядом со мной. С него закапала вода.

– Как хочешь. Сегодня годный свелл. Не страшно.

– Но тебе, наверное, скучно.

Широкая улыбка.

– Ну, в этом и западня, не правда ли.

– Правда?

– Да, – он показал на море. – Если входишь в воду, то выжимаешь из любой волны максимум. Лишишься этого настроя – и можешь отправляться в Ньюпест. Забыть о Вчире.

Я кивнул.

– Много таких бывает?

– Перегоревших? Встречаются. Но уйти – это нормально. Больно смотреть на тех, кто остается.

Я посмотрел на рубец на его груди.

– Ты такой чувствительный, Джек.

Он улыбнулся, глядя на море.

– Стараюсь.

– Поэтому ты не пользуешься клонами, а? Выжимаешь из каждого максимум?

– Изучаю каждый на максимум, – мягко поправил он. – Да. Плюс не поверишь, сколько сейчас стоит хранение клонов, даже в Ньюпесте.

– Адо или Трес это, кажется, не беспокоит.

Он снова усмехнулся.

– Мари не знает, на что тратить наследство. Ты же помнишь ее настоящую фамилию?

– Да, помню. А Трес?

– Сиерра знает нужных людей. Когда мы свернули дела Жучков, она какое-то время работала на гайдуков. В Ньюпесте ей многие должны.

Он слегка поежился, позволил этому перерасти в дрожь и захватить плечи. Неожиданно чихнул.

– Вижу, это ты не бросил. Адо поэтому такая худая?

Он странно посмотрел на меня.

– Адо худая, потому что ей хочется быть худой. Как она этого добивается – ее дело, правильно?

Я пожал плечами.

– Конечно. Просто интересно. Я думал, вам уже надоест аутоинфекция.

– А, но тебе-то она никогда не нравилась, верно? Помню, в последний раз, когда ты был здесь, Мари пытался уломать тебя на штамм ГДХ. Ты всегда был в этой теме немного пуританином.

– Просто никогда не понимал, что прикольного в том, чтобы себя заражать. И думал, ты, как профессиональный медик, будешь умнее.

– Напомню тебе об этом во время нашего следующего отходняка с тетрамета. Или похмелья с односолодового.

– Это не одно и то же.

– Ты прав, – мудро кивнул он. – Эта химическая хрень – каменный век. Но я десять лет сталкивал грипп Дома Хань со специально усиленной иммунной системой – и испытывал только кайф и реально зрелищные бредовые сны. Как катиться по волнам. Ни головной боли, ни повреждений внутренних органов, ни даже соплей из носа, стоит только смешать вирус и ингибиторы. Вот и скажи, какой наркотик так может.

– Вы на этом сейчас сидите? ГДХ?

Он покачал головой.

– Уже давно нет. Вирджиния нашла нам заказную культуру с Адорасьона. Выведенный комплекс спинной лихорадки. Блин, ты бы видел теперь мои сны. Иногда просыпаюсь с криками.

– Рад за тебя.

Какое-то время мы оба наблюдали за людьми в воде. Пару раз Бразилия хмыкал и показывал на что-нибудь в движениях серферов. Мне это мало что говорило. Однажды, когда кто-то «убрался», он мягко поаплодировал, но когда я взглянул на его лицо, то не заметил издевки.

Немного погодя он снова спросил, показывая на торчащую доску.

– Уверен, что не хочешь попробовать? На моей доске? Блин, эта консервированная хрень на тебе практически создана для моря. Даже странно для военного заказа, если подумать. Легкая какая-то, – он рассеянно потыкал в мое плечо пальцами. – Я бы даже сказал, ты ходишь в почти идеальной спортивной оболочке. Что за лейбл?

– А, какая-то обанкротившаяся тема, никогда про них раньше не слышал. «Эйшундо».

– «Эйшундо»?

Я взглянул на него с удивлением.

– Да, «Эйшундо Органикс». Знаешь?

– А то, блин, – он отодвинулся на песке и уставился на меня. – На тебе дизайнерская классика, Так. Они выпустили всего одну серию и минимум лет на сто опередили свое время. Примочки, которые тогда никто не пробовал. Гекконовая хватка, перестроенная структура мускулов, а какие автономные системы выживания – ты не поверишь.

– Как раз поверю.

Он не слушал.

– Гибкость и выносливость выше крыши, прошивка рефлексов, которую мир не видел, пока в начале трехсотых не появились «Харкани». Черт, да такого просто больше не делают.

– Естественно, не делают. Они же разорились, нет?

Он с пылом затряс головой.

– Нет, это все политика. «Эйшундо» были товариществом из Дравы, появились в восьмидесятых, – типичные тихие куэллисты, хотя не припомню, чтобы они по-настоящему это скрывали. Их бы наверняка закрыли, но все знали, кто производит лучшие спортивные оболочки на планете, так что они обеспечивали половину сопляков из Первых Семей.

– Хорошо устроились.

– Ну, что ж. Зато, как я уже сказал, их никто не смел тронуть, – воодушевление покинуло его лицо. – Затем, во время Отчуждения, они открыто поддержали куэллистов. Семья Харланов их так и не простила. Когда все кончилось, они занесли в черные списки всех, кто работал на «Эйшундо», даже казнили пару старших биотехников как предателей и террористов. Поставка оружия врагу и тому подобная хренотень. Вообще, после того, что случилось в Драве, им все равно был конец. Блин, поверить не могу, что ты сидишь в их фиговине. Это же исторический артефакт, Так.

– Ну, приятно знать.

– Ты уверен, что не хочешь…

– Продать его тебе? Спасибо, нет, я…

– Посерфить, чувак. Уверен, что не хочешь посерфить? Взять доску и намокнуть? Узнать, на что способен в этой штуке?

Я покачал головой.

– Буду жить в неведении.

Он какое-то время смотрел на меня с непониманием. Затем кивнул и отвернулся к морю. Было заметно, как на Джека действует один только вид волн. Уравновешивал лихорадку, которую он в себе разжег. Я попытался, хотя и угрюмо, не завидовать.

– Может, в другой раз, – сказал он тихо. – Когда будет попроще.

– Да. Может, – я не мог представить такого времени, если только он не говорил о прошлом – а как попасть туда, я не знал.

Казалось, ему хотелось поговорить.

– Ты же никогда не пробовал, да? Даже в Ньюпесте?

Я пожал плечами.

– Падать с борда я умею, если ты об этом. В детстве раз или два летом выбирался на местные пляжи. Потом попал в банду, а они были строго за дайвинг. Сам знаешь, как бывает.

Он кивнул – может, вспоминал собственную молодость в Ньюпесте. Может, вспоминал, когда мы в последний раз об этом говорили, но я бы не рассчитывал. Последний раз мы об этом говорили пятьдесят с лишним лет назад, и если у тебя нет памяти чрезвычайных посланников, то это очень много событий и разговоров назад.

– Какой идиотизм, – пробормотал он. – С кем ходил?

– Воины Рифов. В основном хиратское подразделение. Ныряй свободным – умри свободным. Оставь всю дрянь наверху. Тогда мы резали таких, как ты, за один косой взгляд. А ты?

– Я? О, я себя мнил свободным до хрена духом. Наездники Бури, Девятый Вал, Рассветный Хор Вчиры. Кто-то еще, всех уже не упомнить, – он покачал головой. – Какой же идиотизм.

Мы смотрели на волны.

– Сколько ты уже здесь? – спросил я.

Он потянулся и закинул голову к солнцу, зажмурив глаза. Из его груди вырвался звук вроде мурлыканья, превратился в смешок.

– На Вчире? Не знаю, не считаю. Наверное, уже около века. Плюс-минус.

– А Вирджиния говорит, Жучки устранились пару десятков лет назад.

– Да, примерно. Как я уже сказал, Сиерра иногда еще выходит на дело. Но большинство из нас не участвовали ни в чем хуже пляжной драки уже лет десять, двенадцать.

– Тогда будем надеяться, ты не заржавел.

Он метнул в меня еще одну ухмылку.

– А ты-то уже нас просчитал.

Я покачал головой.

– Нет, я просто внимательно слушаю. «Это затронет нас всех, так или иначе?» Тут ты прав. Ты на это пойдешь, что бы ни решили остальные. Для тебя это серьезно.

– Ах, так? – Бразилия улегся на песок и закрыл глаза. – Тогда подумай вот о чем. Этого ты наверняка не знаешь. Когда куэллисты сражались с Первыми Семьями за власть над континентом Новый Хоккайдо, было много разговоров об отрядах карателей, которые выслеживали Куэлл и других из Особого комитета. Их ответ на Черные бригады. И знаешь, что они сделали?

– Да, знаю.

Он приоткрыл один глаз.

– Знаешь?

– Нет. Просто не люблю риторических вопросов. Хочешь что-то рассказать – рассказывай.

Он снова закрыл глаза. Мне показалось, по его лицу промелькнуло что-то похожее на боль.

– Ладно. Знаешь, что такое инфошрапнель?

– Конечно, – термин был давний, почти устаревший. – Дешевый вирусняк. Каменный век. Исковерканные отрывки стандартного кода в вещательной матрице. Забрасываешь во вражеские системы, и вирусы пытаются выполнить те зацикленные функции, которые в них прописаны изначально. Забивают действующий код непоследовательными командами. По крайней мере в теории. Как я слышал, работало оно не очень.

На самом деле я знал об ограничениях оружия не понаслышке. 150 лет назад остатки сопротивления на Адорасьоне транслировали инфошрапнель, чтобы замедлить наступление посланников в бассейне Манзана, потому что больше у них ничего не осталось. Не особенно это нас замедлило. Остервенелая рукопашная на крытых улицах Неруды доставила нам куда больше неприятностей. Но Джеку Соулу Бразилии, с псевдонимом и любовью к культуре, планету которой он ни разу не видел, необязательно было об этом знать.

Он сдвинул свое длинное тело на песке.

– Что ж, Особый комитет Нового Хоккайдо не разделял твоего скептицизма. А может, они просто были в отчаянии. Так или иначе, они придумали что-то в этом роде на основе переправки оцифрованных людей. Создали фальшличности каждого члена комитета – просто поверхностную сборку базовых воспоминаний и характера…

– Ой, да хорош нести бред!

– …и начинили инфомины широкого разброса, чтобы распределить на куэллистских территориях и снарядить для взрыва при касании. Нет, это не бред.

Я закрыл глаза.

Твою мать.

Голос Бразилии продолжал безжалостно струиться.

– Да, план заключался в том, что в случае разгрома они сдетонируют мины и заставят поверить собственных защитников, а то и авангард атакующих войск, что это они – Куэллкрист Фальконер. Ну или кто там.

Звуки волн и далекие крики над водой.

Ты мог бы держать меня, когда я усну?

Я видел ее лицо. Слышал изменившийся голос, не принадлежавший Сильви Осиме.

Ущипни меня. Скажи, что ты, сука, настоящий.

Бразилия еще продолжал, но слышалось, что он подходит к концу.

– Если подумать, хитрое оружие. Появляется путаница – кому доверять, кого арестовывать? Даже хаос. Может, это выиграет время, чтобы реальная Куэлл сбежала. Может, просто. Создаст хаос. Последний удар. Кто знает?

Когда я открыл глаза, он снова сидел и смотрел в море. Покой и благодушие ушли с его лица, стерлись, как макияж, высохли, как морская вода на солнце. Вдруг он, внутри своего мускулистого серферского тела, показался озлобленным и разгневанным.

– Кто тебе все это рассказал? – спросил я.

Он взглянул на меня, и на губах мелькнул призрак прежней улыбки.

– Тот, с кем тебе стоит встретиться, – ответил он тихо.

* * *

Мы взяли его жука – облегченный двухместник, ненамного больше моего одноместного, взятого в прокат, но, как выяснилось, куда более быстрый. Бразилия не поленился натянуть потертый защитный костюм из шкуры пантеры, что лишний раз выделило его из прочих идиотов, которые гоняют по шоссе в плавках на такой скорости, что если упадут, то останутся без мяса на костях.

– Ну что ж, – сказал он, когда я об этом упомянул. – Иногда стоит рискнуть. А иногда кто-то просто напрашивается.

Я взял свой полисплавный шлем и настроил по голове. Мой голос металлически раздался в динамике.

– А видел, как напрашивались?

Он кивнул.

– Все время вижу.

Он завел жука, сам надел шлем, а затем помчал нас по шоссе ровно на двух сотнях километров в час, направляясь на север. По дороге, которую я уже проезжал, пока искал его. Мимо круглосуточной забегаловки, мимо других остановок и центров гудящей жизни, где я разбрасывал его имя, как кровь с чартерной лодки во время рыбалки на боттлбэков, через мыс Кем и дальше. При дневном свете Полоса теряла свое очарование. Крошечные горстки светящихся окон, которые я проезжал по пути на юг вчера вечером, оказались выжженными на солнце утилитарными зданиями и баббл-тентами. Неоновые и головывески были выключены или поблекли до невидимости. Поселения в дюнах лишились уютной привлекательности больших ночных улиц и стали просто скопищем построек по обочинам замусоренного шоссе. Теми же остались только шум моря и ароматы, разлитые в воздухе, но на такой скорости мы их не замечали.

В двадцати километрах к северу от мыса Кем в дюны вела узкая разбитая дорога. Бразилия сбавил скорость для поворота – не настолько, насколько мне хотелось бы, – и увел нас с трассы. Под жуком клубился песок, выметаясь из-под обломков вечного бетона и скалистой земли, на которой настелили дорогу. В эпоху гравитационного транспорта дорожное покрытие нужно не столько ради ровной поверхности под машиной, сколько для направления. И за первой же линией дюн строители забросили все старания в пользу вех из иллюминия и углеродного волокна, вкопанных в землю через каждые десять метров. Бразилия позволил двигателю успокоиться, и мы умиротворенно заскользили вдоль шестов, змеившихся по песку в направлении моря. Вдоль маршрута появилась пара бабблов под неудобными углами на склонах. Было непонятно, живет ли в них кто-нибудь. Дальше я увидел оснащенный для боя скиммер, припаркованный под пыльным навесом в неглубоком распадке. На верхних склонах при звуке движка жука или, может, почуяв наше тепло, проснулись сторожевые системы, напоминающие пауков или миниатюрных каракури. Подняли пару конечностей в нашем направлении, потом снова опустили, когда мы проехали.

Мы перевалили за последние дюны, и Бразилия остановил жука боком к морю. Поднял шлем, наклонился над приборной доской и кивнул на склон.

– Ну вот. Ничего не говорит?

Давным-давно кто-то загнал бронированный ховерлодер на пляж, пока его нос не протаранил дюну, да так и бросил. Теперь судно разлеглось на опавшей юбке, как болотная пантера, которая подкралась к добыче, но была убита на месте. Задние рулевые лопасти встали под углом, соответствующим самому сильному ветру, и, видимо, навечно застряли. Песок забился в мозаичные щели брони и накопился на внешней стороне юбки, так что армированные бока ховера казались верхушкой закопанного сооружения, куда больше самого судна. Оружейные бойницы с открывшегося нам бока торчали пушками в небо – верный признак, что гидравлическим регуляторам конец. Верхние люки были распахнуты, словно для эвакуации.

На боку центрального фюзеляжа, у пузыря мостика, я заметил краску. Черную и красную, сплетенную в знакомом узоре, при виде которого я почувствовал холодное прикосновение к спине: стершиеся от времени остатки стилизованного листа куэллкриста.

– Охренеть.

– Ага, – Бразилия поерзал на сиденье жука. – Вот именно.

– И эта штука здесь с?..

– Ага, приблизительно.

Мы съехали на жуке по дюне и спешились у хвоста. Бразилия вырубил энергию, и транспорт осел на песок, как послушный тюлень. Ховер возвышался над нами, умная металлическая броня впитывала жар солнца, так что вблизи стояла слабая прохлада. В трех местах вдоль рябого борта с края юбок шли лестницы и заканчивались в песке. Та, что сзади, где судно кренилось к земле, лежала почти горизонтально. Бразилия не обратил на нее внимания, сразу схватился за перила и без труда подтянулся на палубу. Я закатил глаза и последовал за ним.

Стоило выпрямиться, как меня застал врасплох голос.

– Так это он?

Я моргнул на солнце и разобрал тощий силуэт на слегка наклоненной палубе. Он был на голову ниже Бразилии и носил простой серый комбинезон с отрубленными у плеч рукавами. Судя по лицу под редкими белыми волосами, ему по меньшей мере было под шестьдесят, но обнаженные руки дыбились мускулами и кончались широкими костлявыми ладонями. А за мягким голосом чувствовалась стальная сила. В вопросе звучало напряжение, близкое к враждебности.

Я сделал шаг, чтобы встать рядом с Бразилией. Повторил позу старика, опустив руки по бокам, словно оружие, которое может скоро пригодиться. Без интереса встретил его взгляд.

– Да, я – это он.

Показалось, что его взгляд опустился, но не потому, почему можно было подумать. Он осматривал меня с ног до головы. Настал миг молчания.

– Ты разговаривал с ней?

– Да, – мой голос чуть смягчился. Я неправильно понял его напряжение. Это была не враждебность. – Я разговаривал с ней.

* * *

Внутри ховерлодера меня неожиданно встретили простор и естественный свет. Обычно такие боевые суда довольно тесные, но у Сосеки Коя было достаточно времени, чтобы это изменить. Переборки снесли, местами верхнюю палубу отогнули, чтобы создать пятиметровые световые колодцы. Солнце лилось в смотровые щели и открытые верхние люки, пробивалось через потрескавшуюся броню то ли на месте боевых повреждений, то ли от намеренной перфорации. У этих открытых мест кипела растительная жизнь, переливаясь из подвешенных корзин и сплетаясь обнаженными корнями со скелетом фюзеляжа. В некоторых местах иллюминиевую обшивку аккуратно заменили, в других оставили гнить. Где-то, невидимый, журчал по камням ручей, солируя над басом прибоя снаружи.

Кой усадил нас на мягкие циновки у низкого столика на дне одного из световых колодцев. Накормил нас, обслуживая по-старомодному церемонно, с помощью автоповара корабля, стоявшего на полке позади него и до сих пор вполне себе функционирующего. К мясу на гриле и жареной лапше он добавил чайник чая из белаводорослей и фрукты с растений над головой – лозовые сливы и толстые тридцатисантиметровые полоски кошутской цепной ягоды. Бразилия набросился на еду с энтузиазмом человека, который весь день провел в воде. Я поковырялся в угощениях из вежливости, но с цепной ягодой вышло иначе – редко где я встречал вкуснее. Кой во время еды упорно избегал любых разговоров.

Наконец Бразилия бросил на тарелку оголенные нити последней цепной ягоды, вытер пальцы о салфетку и кивнул мне.

– Рассказывай. Я передал ему суть, но это твоя история.

– Я… – я поднял взгляд от стола с разоренными блюдами и увидел голод другого рода. – Ну. Это уже было давно. Несколько месяцев назад. Я был в Текитомуре, по делам. Зашел в бар на верфи, «Токийский ворон». Она была…

Рассказывать это было очень странно. Странно и, если честно, нереально. Слушая собственный голос, я вдруг сам с трудом верил в путь, который прошел от той ночи пролитой крови и кричащих галлюцинаций по пустошам машин-призраков Нового Хока и снова на юг, убегая от собственного двойника. Донкихотское рыцарство в портовых барах, неистовый шизофренический секс и повторившийся морской побег в компании таинственной и несчастной женщины с волосами из живой стали, горные перестрелки с осколком самого себя среди марсианских руин. Сильви была права, когда окрестила меня Микки в тени крана на верфи. Чистая эксперия.

Неудивительно, что Радулу Шегешвару трудно было смириться с тем, как я изменился. Если бы человеку, который приходил к нему два года назад за помощью, рассказали эту историю о перепутанной преданности и пьяных сменах маршрута, он бы рассмеялся и не поверил.

Нет, ты бы не рассмеялся.

Ты бы смотрел, холодно и отстраненно, почти не слушая и думая о чем-то другом. О следующей резне приверженцев Нового откровения, крови на лезвии «Теббита», глубокой яме в Болотном Просторе и истошном крике, который все не кончается и не кончается.

Ты бы отмахнулся от истории, не вникая, правдива она или нет, довольный тем, что имеешь.

Но Кой заглотил ее, не произнеся ни слова. Когда я делал паузу и смотрел на него, он не задавал вопросов. Терпеливо ждал и однажды, когда я замялся, мягко, жестом, попросил продолжать. Наконец, когда я закончил, он молча посидел и кивнул самому себе.

– Говоришь, когда она впервые проявилась, то приняла тебя за другого.

– Да. – Внимательность чрезвычайного посланника мгновенно подняла имена из глубин посторонних воспоминаний. – Одиссей. Огава. Она думала, я один из ее солдат, из батальона Тецу. Из Черных бригад.

– Что же, – он отвернулся с непроницаемым лицом. Голос мягкий. – Спасибо, Ковач-сан.

Тишина. Я обменялся взглядами с Бразилией.

Серфер прочистил горло.

– Все так плохо?

Кой сделал вдох так, словно ему от этого было больно.

– Это не помогло, – он снова посмотрел на нас и печально улыбнулся. – Я служил в Черных бригадах. Батальон Тецу в них не состоял, это был отдельный фронт.

Бразилия пожал плечами.

– Может, она что-то перепутала.

– Да, может, – но печаль не покинула его глаз.

– А имена? – спросил я. – Их ты узнаешь?

Он покачал головой.

– Огава – обычное имя для северян, но не припомню, чтобы знал кого-то лично. После стольких лет трудно быть уверенным, но оно кажется незнакомым. А Одиссей… Что ж, – пожал плечами, – есть сенсей по кендо, но сомневаюсь, что у нее куэллистское прошлое.

Еще какое-то время мы посидели в молчании. Наконец Бразилия вздохнул.

– Эх, черт.

По какой-то причине его небольшой взрыв эмоций оживил Коя. Он снова улыбнулся, в этот раз с блеском, которого я за ним еще не замечал.

– Кажется, ты пал духом, друг мой.

– Как иначе. Я правда думал, что в этом что-то есть. Думал, мы действительно это сделаем.

Кой потянулся к тарелкам и начал убирать их на полку за плечом. Его движения были плавными и экономными, одновременно с этим он говорил.

– Вы знаете, что будет на следующей неделе? – спросил он словно между прочим.

Мы оба моргнули.

– Нет? Как нехорошо. Как легко мы забываемся в собственных заботах, а? Как легко отделяемся от общего положения вещей, к которому привыкло большинство, – он наклонился вперед, чтобы забрать самые дальние тарелки, и я подал их ему. – Благодарю. На следующей неделе, в конце, день рождения Конрада Харлана. В Миллспорте праздник обязателен. Фейерверки и веселье без пощады. Хаос человеческих забав.

Бразилия понял раньше меня. Его лицо озарилось.

– То есть?..

Кой мягко улыбнулся.

– Друг мой, откуда мне знать, в этом действительно может быть что-то, как ты загадочно выразился. Но есть оно или нет, одно я могу сказать точно: мы это сделаем. Потому что на самом деле у нас нет выбора.

Именно это я и хотел услышать, но я все еще не мог поверить, что он это сказал. По дороге на юг я представлял, что склоню на свою сторону Бразилию, Видауру и, может, еще пару преданных неокуэллизму, несмотря на то, осуществятся их собственные мечты или нет. Но история Бразилии об инфошрапнели, то, как она сходилась с условиями Нового Хока, и понимание, что ее рассказал человек, который разбирается, который сам присутствовал при тех событиях, встреча с этим маленьким сдержанным стариком и его серьезный подход к садоводству и трапезе – все это толкало меня к краю головокружительной пропасти – уверенности, что я зря трачу время.

Понимание, что не зря, дурманило не хуже.

– Задумайтесь, – начал Кой, и в его голосе словно что-то изменилось. – Возможно, призрак Нади Макиты и есть призрак. Но разве пробудившегося и мстительного призрака недостаточно? Разве он уже не вгонял олигархов в панику и непокорность сковывающим заветам их кукловодов на Земле? Тогда как же мы можем этого не сделать? Как мы можем не вырвать из их хватки то, что вселяет в них ужас и ярость?

Я обменялся еще одним взглядом с Бразилией. Поднял бровь.

– На это мало кто клюнет, – сказал серфер мрачно. – Большинство бывших Жучков пойдут в бой, если будут думать, что это ради Куэлл, и только тогда уговорят остальных. Но не уверен, что они согласятся на это ради пробудившегося призрака, даже если охренеть какого мстительного.

Кой закончил убирать посуду, взял салфетку и изучил свои руки. Нашел ленточку сока цепной ягоды на запястье и стер со скрупулезным вниманием. Пока он говорил, я не сводил взгляда с руки.

– Если желаешь, я поговорю с ними. Но все же, если у них нет собственной воли, их не стала бы уговаривать и сама Куэлл, и я тоже не стану.

Бразилия кивнул:

– Ну отлично.

– Кой, – мне вдруг захотелось кое-что знать. – А как ты думаешь? Мы гоняемся за призраком?

Он издал какой-то тихий звук, что-то среднее между смешком и вздохом.

– Мы все гоняемся за призраками, Ковач-сан. Мы столько живем на свете – как может быть иначе.

Сара.

Я подавил мысль, не зная, заметил он боль на краю моих глаз или нет. Не зная с нахлынувшей паранойей, вдруг он уже все как-то понял. Мой голос раздался со скрипом:

– Но я спросил не об этом.

Он моргнул и вдруг снова улыбнулся.

– Верно, не об этом. Ты спросил, во что я верю, а я ушел от ответа. Прошу прощения. На Пляже Вчира дешевая метафизика и дешевая политика ходят бок о бок и пользуются большим спросом. На их изречении без всякого труда можно построить приличную жизнь, но после становится трудно избавиться от привычки, – он вздохнул. – Верю ли я, что мы имеем дело с вернувшейся Куэллкрист Фальконер? Я жажду этого всеми фибрами души, но, как любой куэллист, я вынужден мириться с фактами. И факты не поддерживают то, во что я хочу верить.

– Это не она.

– Это маловероятно. Но в одно из своих менее пылких мгновений сама Куэлл предложила оговорку для подобных ситуаций. Если факты против тебя, сказала она, но ты не можешь вынести отказа от веры, тогда хотя бы не торопись судить. Жди и наблюдай.

– Звучит как совет против скоропалительных действий.

Он кивнул.

– В основном так. Но в нашем случае то, в истинность чего мне хочется верить, не имеет отношения к тому, будем ли мы действовать или нет. Потому что я верю хотя бы вот во что: даже если у этого призрака нет другой ценности, кроме как ценности талисмана, его время – сейчас, а место – среди нас. Так или иначе грядут перемены. Харланцы видят их так же ясно, как мы, и уже сделали свой ход. Нам осталось лишь сделать свой. Если в итоге мне придется сражаться и погибнуть за призрака и память о Куэллкрист Фальконер, а не за нее саму, то это лучше, чем не сражаться вовсе.

Эти слова звучали в моей голове эхом еще долго после того, как мы оставили Сосеки Коя готовиться и покатили на жуке обратно вдоль Полосы. Эти слова – и простой вопрос. Простое убеждение, которое стояло за ним.

Разве пробудившегося и мстительного призрака недостаточно?

Но для меня вопрос звучал иначе. Потому что я обнимал этого призрака и смотрел на лунный свет на полу хижины в горах, пока она ускользала от меня в сон, не зная, проснется ли вновь.

Если ее можно пробудить, я не хотел оказаться тем, кто скажет ей, кто она. Не хотел видеть ее лица, когда она узнает правду.

Глава двадцать шестая

После этого события замелькали быстро.

«Есть мысль и есть действие, – однажды сказала молодая Куэлл, свободно воруя, как я узнал позже, у древних самураев, предков планеты Харлан. – Не следует их путать. Когда приходит время действовать, мысль уже должна быть завершена. Когда начнется действие, для мысли уже не останется места».

Бразилия вернулся к остальным и выдал решение Коя за свое. Это вызвало у серферов, которые не простили меня за Санкцию IV, всплеск протестов, но они быстро угасли. Даже Мари Адо отбросила враждебность, как сломанную игрушку, когда стало понятно, что я имею к вопросу косвенное отношение. Один за другим в окрашенных закатом тени и свете общей гостиной мужчины и женщины Пляжа Вчиры давали свое согласие.

Похоже, пробудившегося призрака будет достаточно.

* * *

План налета сложился со скоростью и легкостью, которые самым впечатлительным могли бы показаться благосклонностью богов или провидением. Для Коя это просто был поток исторических сил, не более сомнительный, чем законы гравитации или термодинамики. Лишь подтверждение, что час пробил, политический котел вскипел. Разумеется, он перельется через край, разумеется, капли упадут все в том же направлении – на пол. Как иначе?

Я сказал, что, по-моему, это просто удача, а он только улыбнулся.

В любом случае все шло одно к одному.

Кадры:

Голубые Жучки. Они давно уже почти не существовали как организация, но членов старой команды хватало, чтобы образовать костяк, соответствовавший легенде. Новички, притянутые за прошедшие годы гравитацией легенды, составляли число, с которым следовало считаться, и заявляли о своей принадлежности к банде. За это время Бразилия научился доверять некоторым из них. Он видел их в серфинге и видел их в бою. Самое важное – он видел, что все они доказали восприимчивость к максимам Куэлл и способность жить полной жизнью, когда вооруженная борьба была неуместна. Вместе старички и новички были силой, настолько близкой к спецотряду куэллистов, насколько это возможно без машины времени.

Оружие:

Обыденно припаркованный боевой скиммер на заднем дворе Коя символизировал тенденцию, которая охватывала Полосу вдоль и поперек. Жучки были не единственными специалистами по крупным ограблениям, что залегли на Пляже Вчира. Что бы ни притягивало Бразилию и ему подобных к волнам, оно так же легко проявлялось в непреодолимой склонности к нарушениям закона всех видов и мастей. Город Духа был полон отошедших от дел бандитов и революционеров, и казалось, никто из них не мог расстаться с любимыми игрушками навсегда. Тряхни Полосу – и железо посыплется, как ампулы и секс-игрушки из простыни Мици Харлан.

План:

Переусложненный, как считало большинство из команды Бразилии. Утесы Рилы имели почти ту же дурную славу, что бывший штаб тайной полиции на бульваре Симацу – тот самый, который член Черной бригады Ифигения Деме превратила в дымящийся щебень, когда ее пытались допросить в подвале, но лишь активировали имплантированную в нее энзимную взрывчатку. Желание повторить то же самое в Риле висело в доме ощутимым зудом. Не сразу удалось убедить самых горячих среди новообращенных Жучков, что прямая атака на Утесы будет самоубийством куда менее продуктивного свойства, чем у Деме.

– Как их винить, – сказал Кой, в голосе которого вдруг блеснуло прошлое Черных бригад. – Они слишком долго ждали шанса отомстить.

– Дэниэл – нет, – язвительно заметил я, – ему не больше двух десятков лет.

Кой пожал плечами.

– Гнев из-за несправедливости – как лесной пожар: он переходит любые границы, даже между поколениями.

Я перестал брести и оглянулся на него. Было легко представить, что его начнет заносить. Сейчас мы оба были морскими великанами из сказок, стояли по колено в виртуальном океане среди островов и рифов Миллспортского архипелага в масштабе один к двум тысячам. Сиерра Трес воспользовалась связями у гайдуков и организовала нам время в картографическом конструкте высокого разрешения, принадлежащем фирме морских архитекторов, чье коммерческое управление не пережило бы слишком пристального внимания закона. Руководство осталось не в восторге от просьбы, но приходится мириться с подобными просьбами время от времени, если дружишь с гайдуками.

– Ты сам-то когда-нибудь видел лесной пожар, Кой?

Потому что это явно нечастое зрелище на планете, поверхность которой на 95 процентов состоит из воды.

– Нет, – он развел руками. – Это метафора. Но я видел, что происходит, когда несправедливость наконец приводит к расплате. И длится она долго.

– Да, это я знаю.

Я отвернулся в воды южного Предела. Конструкт воспроизвел водоворот в миниатюре – бурлящий, перемалывающий и тянущий меня за ноги под водой. Если бы глубина была того же масштаба, что и весь конструкт, он наверняка смел бы меня с ног.

– А ты? Видел лесной пожар? Возможно, во внепланетных командировках?

– Парочку, да. На Лойко я помогал его разжечь, – я продолжал рассматривать водоворот. – Во время Бунта пилотов. Бо́льшая часть поврежденных кораблей села на Екатерининском тракте, и они несколько месяцев вели партизанскую войну. Пришлось их выжигать. Тогда я был чрезвычайным посланником.

– Ясно, – в его голосе не отразилось оценки. – Помогло?

– На какое-то время. Мы явно убили многих. Но, как ты сказал, такое сопротивление живет поколениями.

– Да. А пожар?

Я снова повернулся к нему и невесело улыбнулся.

– Очень долго тушили. Слушай, Бразилия ошибается насчет бреши. Сразу за этим мысом мы в пределах прямой видимости охранных ищеек Новой Канагавы. Смотри. А на другой стороне рифы. С этой стороны не зайти, нас разнесут.

Он подошел и присмотрелся.

– Если нас будут ждать – да.

– Чего-то ждать они будут. Они знают меня, знают, что я приду за ней. Да, блин, у них есть я в штате. Им надо только спросить меня – спросить его, и он расскажет, чего ожидать, гондон эдакий.

Ощущение предательства было саднящим и всеохватным, словно что-то вырвали из груди. Как Сару.

– Тогда разве он не знает, что надо прийти сюда? – мягко поинтересовался Кой. – На Вчиру?

– Вряд ли, – я заново прокрутил собственные домысленные доводы при посадке на «Дочь гайдука» в Текитомуре, надеясь, что и вслух они прозвучат убедительно. – Он слишком молод, чтобы знать о моем знакомстве с Жучками, а официальных данных об этом они не найдут. Он знает Видауру, но для него она по-прежнему тренер Корпуса. Он не представляет, чем она сейчас занимается или что между нами после службы осталась связь. Эта сука Аюра сдаст ему все, что у них есть на меня, может, и на Вирджинию. Но есть у них немного, и к нам это не приведет. Мы посланники, мы оба заметали следы и разбавляли инфопотоки дезой на каждом шагу.

– Очень продуманно.

Я поискал на морщинистом лице иронию и не встретил ее. Пожал плечами.

– Это все подготовка. Мы натренированы исчезать без следа на планетах, с которыми почти не знакомы. А там, где я рос, это вообще детские игры. Все, что есть у этих уродов, – слухи о криминале за нами и сроки хранения. Не так уж это много, когда перед тобой вся планета без возможности наблюдения с воздуха. А единственное, что, возможно, он думает, что знает обо мне, – что я буду избегать Ньюпеста, как чумы.

Я захлопнул сквозняк семейных чувств, который ужалил меня на «Дочери гайдука». Выпустил воздух из легких.

– И где он станет тебя искать?

Я кивнул на модель Миллспорта перед нами, мрачнеющую на плотно заселенных островах и платформах.

– Мне кажется, он будет искать меня прямо там. Туда я возвращался всякий раз с внепланетных командировок. Самая большая городская среда на планете, самое лучшее место, чтобы исчезнуть, если хорошо его знаешь, и сразу через бухту от Рилы. Если бы я был посланником, там бы и залег. В укрытии, но на расстоянии удара.

На миг, когда я смотрел на линии верфей и улицы, от непривычного взгляда с высоты птичьего полета закружилась голова, а расплывчатые воспоминания из разных столетий смазали старое и новое в одно знакомое пятно.

И он где-то там.

Брось, ты не можешь знать наверняка…

Он где-то там, как антитело, идеальный для столкновения с противником, которого разыскивает, мягко задает вопросы в потоке городской жизни, подкупает, угрожает, вынуждает, ломает – делает все то, чему нас обоих так хорошо научили. И при этом дышит полной грудью, живет в свое темное удовольствие, словно в какой-то негативной версии философии Джека Соула Бразилии.

В ушах снова заструились слова Плекса.

И очень энергичный, кажется, будто ему не терпится поработать, сделать сразу все. Он уверен в себе, ничего не боится, для него проблем не существует. Над всем смеется.

Я мысленно пробежался по цепочке своих знакомств за последний год, по людям, которых мог поставить под угрозу.

Тодор Мураками – если он по-прежнему там, а не на миссии. Знает ли его молодой я? Мураками вступил в Корпус примерно в одно время со мной, но поначалу мы виделись редко и не служили вместе до Земли Нкрумы и Инненина. Догадается ли ручной Ковач Аюры? Сможет ли успешно переиграть Мураками? Если на то пошло – подпустит ли Аюра свое новенькое творение-двойника к состоящему на службе чрезвычайному посланнику? Посмеет ли?

Вряд ли. А Мураками, с полной поддержкой Корпуса за плечами, в состоянии о себе позаботиться.

Иса.

Ох ты ж.

Пятнадцатилетняя Иса, что носит облик светской львицы, из которой можно делать титановые гвозди, словно куртку из шкуры пантеры поверх мягкого и избалованного воспитания, полученного среди остатков среднего класса Миллспорта. С острым, как бритва, язычком, но сама такая же ломкая. Прямо версия малышки Мито из времен сразу перед тем, как я ушел в посланники. Если он найдет Ису, то…

расслабься, все схвачено. Она может отправить тебя только в Текитомуру. Даже если у них будет Иса – больше не будет ничего.

Но…

Чтобы забеспокоиться о ней, мне понадобилось время, какой-то миг. И осознание этой задержки поднялось во мне холодным отвращением.

Но он ее сломает, если она будет ему мешать. Спалит, как ангельский огонь.

Правда? Если она напоминает Мито тебе, то разве не напомнит и ему? Сестра у вас одна на двоих. Разве это его не остановит?

А разве остановит?

Я обратился памятью к мраку службы в Корпусе – и не нашел ответа.

– Ковач!

Голос раздался с небес. Я моргнул и поднял взгляд от модели улиц Миллспорта. Над нашими головами в воздухе виртуальности висел Бразилия, облаченный в кричаще-рыжие серф-шорты и обрывки низкого облака. С его физической формой и длинными волосами, которыми играли стратосферные ветра, он казался каким-то одиозным божком. Я приветственно поднял руку.

– Джек, спускайся и посмотри на северные подступы. Тут не…

– Нет времени, Так. Выходи. Немедленно.

Я почувствовал, как сжимается грудь.

– Что такое?

– Гости, – загадочно ответил он и исчез в завихрении белого света.

* * *

«Склеп Дзуринды Туджмана» – фирма морских архитекторов и инженеров гидродинамики – арендовала офис в здании на севере Города Духа, где Полоса начинала превращаться в курортные комплексы и пляжи с безопасными волнами. При обычных обстоятельствах никто из команды Бразилии и шагу бы не ступил в эту часть города, но они умело сливались с ордами туристов. Только тот, кто специально выискивал осанку хардкорного серфера, разглядел бы ее под негармонирующими между собой, кричащими пляжными вещами дорогих брендов, в которые они переоделись, как в камуфляж. В строгом окружении зала совещаний с антивибром, в десяти этажах от набережной, они казались вспышкой какого-то экзотического антикорпорационного грибка.

– Священник? Сраный священник?

– Боюсь, да, – ответила мне Сиерра Трес. – Похоже, один. Что, как я понимаю, для Нового откровения необычно.

– Если только они не подсматривают приемчики у шарийских бригад мучеников, – угрюмо сказала Вирджиния Видаура. – Освященные одиночки-убийцы избранных неверующих. Во что ты влип, Так?

– Это личное, – пробормотал я.

– Как обычно, – скривилась Видаура и оглядела собравшуюся компанию. Бразилия пожал плечами, а Трес не выказала больше эмоций, чем обычно. Но Адо и Коя охватило злое напряжение. – Мне кажется, Так, у нас есть право знать, что происходит. Это может поставить под угрозу все, над чем мы работаем.

– Это никак не связано с тем, над чем мы работаем, Вирджиния. Это несущественно. Эти бородатые ублюдки слишком тупые, чтобы нам помешать. Они сугубо на дне пищевой цепи.

– Тупые или нет, – заметил Кой, – но один из них сумел тебя отследить. И теперь спрашивает о тебе на мысе Кем.

– Ну ладно. Схожу и убью его.

Мари Адо покачала головой.

– Только не один.

– Эй, это моя проблема, Мари.

– Спокойней, Так.

– А я, сука, спокоен, нахер!

Крик утонул в антивибрационной изоляции, как боль во внутривенном эндорфине. Какое-то время никто ничего не говорил. Мари Адо подчеркнуто отвернулась, глядела в окно. Сиерра Трес подняла бровь. Бразилия старательно разглядывал пол. Я скривился и попробовал еще раз. Тихо.

– Ребят, это моя проблема, и я бы хотел покончить с ней сам.

– Нет, – это был Кой. – На это нет времени. Мы уже потратили два драгоценных дня на подготовку. Больше мешкать нельзя. Твоим личным вендеттам придется подождать.

– Да это не займет…

– Я сказал нет. К завтрашнему утру твой бородатый друг в любом случае будет искать тебя совершенно не в том месте, – бывший коммандо из Черных бригад отвернулся, заканчивая разговор, как иногда поступала Вирджиния Видаура, если мы плохо показывали себя на тренировках Корпуса. – Сиерра, нужно ускорить реальное время в конструкте. Хотя сомневаюсь, что оно ускоряется намного, да?

Трес пожала плечами.

– Архитектурная специфика, сами понимаете. Обычно время на втором плане. Может, если раскочегарить, добьемся ускорения в сорок или пятьдесят раз.

– Это хорошо, – Кой, пока говорил, демонстрировал почти зримый азарт. Я представил Отчуждение, тайные встречи в подпольных каморках. Тусклый свет на разложенных планах. – Это подойдет. Но нам нужно запустить два отдельных уровня: картографический конструкт и виртуальный номер в отеле со всем необходимым для совещаний. Мы должны легко переключаться между ними по желанию. По какому-нибудь базовому жесту, скажем, два раза моргнуть. Не хочу во время планирования возвращаться в реальный мир.

Трес кивнула уже на ходу.

– Скажу Туджману, чтобы он занялся.

Она пригнулась и вышла из зала с антивибром. За ней мягко и надежно сложилась дверь. Кой обернулся к остальным.

– Теперь предлагаю передохнуть несколько минут, чтобы очистить головы, потому что отныне мы будем жить в виртуале, пока не закончим. Если повезет, мы закончим до полуночи реального времени и уйдем. И – Ковач. Это только мое личное мнение, но мне кажется, ты должен объяснение хотя бы кому-то из нас.

Я встретил его глаза ледяным взглядом, который мне удачно подарила внезапная волна неприязни к этому знатоку хода истории, политики и прочего крабьего говна.

– Как ты прав, Сосеки. Это твое личное мнение. Давай будешь держать его при себе?

Вирджиния Видаура прочистила горло.

– Мне кажется, Так, нам лучше спустится и выпить кофе.

– Да, пожалуй.

Я в последний раз пронзил Коя взглядом и направился к двери. Заметил, как переглядываются Видаура и Бразилия перед тем, как она последовала за мной. Пока мы опускались на прозрачном лифте через залитое светом центральное пространство, никто из нас ничего не сказал. На полпути я заметил большой офис со стеклянными стенами, где Туджман неслышно кричал на бесстрастную Сиерру Трес. Очевидно, требование более сложной виртуальной среды приняли не очень хорошо.

Лифт выпустил нас в открытом атриуме к звукам улицы. Я пересек лобби, вышел в толпу туристов на набережной, затем поймал автотакси взмахом руки. Пока такси садилось на землю, Вирджиния Видаура поймала меня за другую руку.

– Ты куда собрался?

– Ты знаешь, куда я собрался.

– Нет, – она сжала руку. – Нет, никуда ты не пойдешь. Кой прав, на это нет времени.

– Это займет всего ничего.

Я попытался сесть в открытый люк автотакси, но без рукопашной схватки это было невозможно. А в случае с Видаурой это был не самый надежный вариант. Я остервенело мотнулся обратно к ней.

– Вирджиния, отпусти.

– А если что-то пойдет не так. А если этот священник…

– Все пойдет как надо. Я убиваю этих больных уродов уже больше года и…

Я осекся. Серферская оболочка Видауры была ростом с мою, наши глаза разделяла длина ладони. Я чувствовал ее дыхание на своих губах и напряжение в ее теле. В мою руку впились ее пальцы.

– Ну все, – сказала она. – Успокойся. Ты мне все расскажешь, Так. Ты успокоишься и расскажешь, мать твою, все.

– О чем тут говорить?

Она улыбается мне из-за стола зеркального дерева. Это лицо не похоже на то, что я помню, – например, на несколько лет младше, – но в новой оболочке чувствуется эхо тела, которое погибло под огнем из «Калашникова» у меня на глазах целую жизнь назад. Руки той же длины, так же ниспадают черные как смоль волосы. Как она закидывает голову, чтобы волосы открыли правый глаз. Как она курит. Как она до сих пор курит.

Сара Сахиловская. Недавно из хранения, живет своей жизнью.

– Ну, наверное, ни о чем. Если ты счастлива.

– Я счастлива, – она смахивает дым от стола в минутном раздражении. Крошечная искорка женщины, которую я когда-то знал. – Как же не быть счастливой? Помилование за денежное возмещение. А деньги поступают постоянно – работы с биокодированием хватит на следующие десять лет. Пока океан снова не успокоится, надо приручать целые новые уровни течений, и это в районном масштабе. Еще только предстоит смоделировать столкновение течения Микуни с теплой водой от Кошута, а потом что-то с этим сделать. И мы выйдем на тендер, как только придет государственное финансирование. Йозеф говорит, если будем продолжать в том же духе, я расплачусь за весь срок в следующие десять лет.

– Йозеф?

– Ах да, надо было сказать, – снова улыбка, в этот раз шире. Более открытая. – Он замечательный, Так. Тебе бы с ним познакомиться. Он ведет этот проект. Из-за него я вышла в первую волну. Он занимался виртуальными собеседованиями, был моим руководителем по проекту, когда я вышла, а потом мы – ну, сам понимаешь…

Она опустила взгляд на колени, все еще улыбаясь.

– Ты покраснела, Сара.

– Вовсе нет.

– Еще как, – я знаю, что должен порадоваться за нее, но не могу. Слишком много воспоминаний о ее длинных бледных боках, двигающихся надо мной на кроватях в отелях и злачных убежищах. – Значит, у него все серьезно, у этого Йозефа?

Она быстро поднимает взгляд, пронзает им меня.

– У нас обоих все серьезно, Так. С ним я счастлива. Мне кажется, такой счастливой я еще не была.

Тогда на хера ты меня искала, сука тупая?

– Это прекрасно, – говорю я.

– А как ты? – спрашивает она с игривой заботой. – Ты счастлив?

Я выгибаю бровь, чтобы выиграть время. Скашиваю взгляд в сторону – раньше это ее смешило. В этот раз я вижу только материнскую улыбку.

– Ну, счастье, – я корчу новую мину. – С этим, э-э, у меня всегда было сложно. В смысле, да, я вышел намного раньше тебя. Полная амнистия от ООН.

– Да, я слышала. И ты побывал на Земле, да?

– Недолго.

– А что теперь?

Я неопределенно повел рукой.

– А, работаю. Ничего такого престижного, как у вас на Северной косе, но оболочку отбиваю.

– Законно?

– Шутишь, что ли?

У нее меняется лицо.

– Ты знаешь, Так. Если это правда, я не могу проводить с тобой время. Это часть сделки по новой оболочке. Я все еще на УДО, я не могу связываться с…

Она качает головой.

– Преступниками? – спрашиваю я.

– Не надо смеяться, Так.

Я вздыхаю.

– Я не смеюсь, Сара. Мне кажется, у тебя все очень здорово. Просто, не знаю – как представлю, что ты пишешь биокод, а не воруешь…

Она снова улыбается. Она улыбается по умолчанию в течение всей беседы, но в этот раз выражение лица тронуто болью.

– Люди меняются, – говорит она. – Тебе стоит попробовать.

Неловкая пауза.

– Может, попробую.

И еще одна.

– Слушай, мне уже правда пора. Йозеф, наверное, не…

– Нет, ты чего, – я показываю на наши пустые стаканы, стоящие в одиночестве вдали друг от друга на поцарапанном зеркальном дереве. Было время, когда мы и не думали покидать такие бары, не заставив стол полностью опустошенными рюмками и одноразовыми трубками. – Где твое самоуважение, женщина? Давай еще по одному.

И она соглашается, но это не облегчает неловкость между нами. А когда она допивает новый стакан, встает, целует меня в обе щеки и оставляет сидеть одного.

И с тех пор я ее не видел.

– Сахиловская? – Вирджиния Видаура нахмурилась, копаясь в памяти. – Высокая, да? Дурацкая прическа, вот такая, поверх глаза? Ага. Кажется, один раз ты ее приводил на вечеринку, когда мы с Ярошем еще жили в доме на улице Юкай.

– Да, точно.

– Значит, она уехала на Северную косу, а ты снова вступил в Голубых Жучков – что, назло ей?

Как солнечный свет и дешевая металлическая мебель на кофейной террасе, вопрос блестит слишком ярко. Я отворачиваюсь от него к морю. Мне оно не помогало так, как Бразилии.

– Все не так, Вирджиния. Когда я с ней встретился, я уже был с вами. Я даже не знал, что она вышла. Последнее, что я слышал, вернувшись с Земли, – что она долеживала полный срок. В конце концов, она убила копов.

– И ты тоже.

– Ну да, но спасибо деньгам Земли и влиянию ООН.

– Ладно, – Видаура потыкала в свою банку кофе и снова нахмурилась. Кофе был так себе. – Значит, вы вышли в разное время и потеряли друг друга из-за разницы. Грустно, но случается сплошь и рядом.

За шумом волн я снова услышал Джапаридзе.

Вокруг гуляют трехлунные волны, и если пропустишь хоть одну, то она оторвет тебя от всех и всего, что тебе дорого.

– Да, верно. Сплошь и рядом, – я повернулся к ней из профильтрованной прохлады столика в тени экранов. – Но я не потерял ее из-за разницы, Вирджиния. Я ее отпустил. Отпустил с этой сволочью, Йозефом, и просто ушел.

На ее лице расцвело понимание.

– А, ясно. Так вот откуда внезапный интерес к Латимеру и Санкции IV. Знаешь, всегда было любопытно, почему ты так резко передумал.

– Не только поэтому, – соврал я.

– Ну ладно, – ее лицо говорило «проехали», она не повелась. – И что такого случилось с Сахиловской, пока тебя не было, что ты принялся вырезать священников?

– Северная коса Миллспортского архипелага. Угадаешь сама?

– Они обратились?

– Этот гад обратился. А ее просто затянуло под винты.

– Правда? Она что, такая беспомощная?

– Вирджиния, да она была связана по рукам и ногам из-за УДО! – я остановил себя. Экраны стола частично отрезали жару и звук, но проницаемость варьировалась. За другими столиками повернулись головы. Я со своей растущей башни ярости хватался за отстраненность чрезвычайного посланника. Голос резко стал безэмоциональным. – Правительство меняется не хуже людей. Они закрыли финансирование проектов на Северной косе через пару лет после того, как она туда попала. Провозгласили новую антиинженерную этику, чтобы оправдать экономию. Не надо вмешиваться в естественный баланс планетарных биосистем. Пусть сдвиги Микуни сами придут в равновесие, так будет лучше, мудрее. И, конечно, дешевле. Ей оставалось еще семь лет оплаты – при окладе за биокодирование, который она получала раньше. Большинство местных деревень поднял из нищеты исключительно проект Микуни. Хер знает, что там началось, когда всем вдруг опять пришлось влачить жалкое существование береговых рыбаков.

– Она могла бы уехать.

– У них уже был сраный ребенок, понятно? – пауза, вдох. Взгляд на море. Сбавить обороты. – У них был ребенок, дочь, ей всего пару лет. И вдруг – безденежье. А оба родом с Северной косы, это как раз одна из причин, почему ее имя выдал поиск машины по УДО. Не знаю, может, они думали, что справятся. Судя по тому, что я слышал, перед тем как кран завернули напрочь, спонсирование Микуни пару раз еще капало. Может, они просто надеялись, что настанут новые перемены.

Видаура кивнула.

– И дождались. Поднялось Новое откровение.

– Ага. Классическая динамика бедности, люди хватаются за что угодно. И если выбор стоит между религией и революцией, правительство с удовольствием отойдет и пустит священников развлекаться вволю. Впрочем, во всех деревнях и так была жива религиозность. Аскетичный образ жизни, строгий социальный порядок, патриархат. Общество прямиком из гребаной Шарии. Оставалось только одновременно ударить боевикам Откровения и экономическому спаду.

– И что случилось? Она оскорбила почетного самца?

– Нет. Не она, ее дочь. Какой-то несчастный случай на рыбалке. Подробностей не знаю. Она погибла. В смысле, с возможностью восстановления по стеку, – снова вспыхнула ярость, замораживая все внутри головы ледяными брызгами. – Только, конечно, это было запрещено нахрен.

Какая ирония. Когда-то бичом земных религий были марсиане, знание об их дочеловеческой межзвездной цивилизации возрастом свыше миллиона лет развеяло представление человечества о его месте в общем миропорядке. А теперь марсиан узурпировало Новое откровение, поставило вместо ангелов: «Первые божьи крылатые создания – и ни следа стеков памяти в тех немногих мумифицированных телах, которые до нас дошли». Для разума, погрузившегося в религиозный психоз, вывод неизбежен. Новые оболочки – зло, порожденное в черном сердце человеческой науки, шаг прочь с тропы к загробной жизни и от божьего присутствия в нас всех. Богомерзость.

Я уставился на море. Слова падали изо рта, как пепел.

– Она пыталась сбежать. Одна. Йозеф уже гребанулся от веры, не стал бы помогать. Тогда она забрала тело дочери, одна, и угнала скиммер. Отправилась на восток вдоль побережья в поисках канала, чтобы срезать путь на юг, до Миллспорта. Ее догнали и притащили назад. А Йозеф им помогал. Ее усадили на кресло наказаний, которое священники поставили посреди деревни, и заставили смотреть, как они вырезают стек из позвоночника ее дочери. Потом то же самое сделали с ней. Пока она была в сознании. Чтобы могла проявить благодарность за свое спасение.

Я сглотнул. Было больно. Вокруг колебалась и текла человеческая суета, словно разноцветный идиотский прилив.

– Потом вся деревня праздновала освобождение их душ. Доктрина Нового откровения гласит, что стек памяти следует расплавить, чтобы изгнать демона. Но на Северной косе бытуют свои суеверия. Они взяли стеки на двухместную лодку, запечатали в отражающий сонары пластик. Проплыли пятьдесят километров в море и где-то по дороге священник-старец выкинул их за борт. Он не знал курса корабля, а рулевому запрещалось знать, когда выкидывают стеки.

– Кажется, система, доступная для коррупции.

– Может. Но не в этом случае. Я пытал их обоих до смерти, а они ничего не смогли сказать. У меня было больше шансов найти стек Сары, если бы на него опрокинулся весь риф Хираты.

Я почувствовал ее взгляд на себе и наконец обернулся ему навстречу.

– Значит, ты там был, – пробормотала она.

Я кивнул.

– Два года назад. Отправился на ее поиски, когда вернулся с Латимера. Нашел только Йозефа, хнычущего у ее могилы. От него все и узнал, – мое лицо дернулось от воспоминания. – В итоге. Он выдал имена рулевого и исполнявшего обряд старца, так что их я нашел следующими. Как я уже говорил, ничего полезного они сказать не смогли.

– И что потом?

– А потом я вернулся в деревню и убил всех остальных.

Она чуть качнула головой.

– Кого остальных?

– Всю деревню. Каждого ублюдка, кого смог найти, кто был взрослым в день ее гибели. Инфокрыса в Миллспорте подняла для меня файлы по населению, имена и лица. Всех, кто даже пальцем не пошевелил, чтобы ей помочь. Я взял список, вернулся и вырезал их всех, – я посмотрел на свои руки. – И парочку тех, кто встал на пути.

Она смотрела на меня так, словно не узнавала. Я раздраженно отмахнулся.

– Ох, хватит, Вирджиния. Мы оба делали вещи похуже на стольких планетах, что я уже и не вспомню.

– У тебя же память чрезвычайного посланника, – ответила она онемело.

Я снова отмахнулся.

– Фигура речи. На семнадцати планетах и пяти лунах. И то поселение на Разбросе Невского. И…

– Ты забрал их стеки?

– У Йозефа и священников – да.

– Ты их уничтожил?

– С чего бы? Именно этого они и хотят. Ничто после смерти. Не возвращаться, – я помялся. Но теперь уже казалось бессмысленным останавливаться. И если я не смогу довериться Видауре, то не смогу довериться никому. Я прочистил горло и ткнул большим пальцем на север. – Там, на Болотном Просторе, у меня есть друг из гайдуков. Среди прочих бизнес-предприятий он разводит болотных пантер для бойцовских ям. Иногда, если они хороши, он оснащает их стеками памяти. Чтобы загружать покалеченных победителей в свежие оболочки и повышать шансы.

– Кажется, я понимаю, к чему ты клонишь.

– Ага. За плату он берет стеки, которые я приношу, и загружает их владельцев в пантер, которые теряют хватку. Мы даем им время пообвыкнуться, а потом пускаем в дешевые ямы и смотрим, что будет. Этот друг неплохо зарабатывает на матчах, где известно, что в пантер загружены люди; оказывается, в бойцовских кругах сложилась целая извращенная субкультура, – я наклонил кофейную банку, изучая остатки на дне. – Думаю, они уже все посходили с ума. Вряд ли весело, когда тебя заключают во что-то настолько чужеродное, не говоря уже о сражении зубами и когтями не на жизнь, а на смерть в грязной яме. Сомневаюсь, что в человеческом разуме остается сознание.

Видаура опустила взгляд на колени.

– Так ты себе говоришь?

– Нет, просто теория, – я пожал плечами. – Может, я и ошибаюсь. Может, сознание остается. Может, его остается предостаточно. Может, в самые ясные моменты они думают, что попали в ад. Меня устраивает и так, и так.

– И как ты это финансируешь? – прошептала она.

Я отыскал где-то в себе зубастую улыбку и натянул ее.

– Ну, вопреки общему мнению, отчасти то, что случилось на Санкции IV, кончилось для меня неплохо. На отсутствие денег не жалуюсь.

Она подняла взгляд, лицо изменилось куда-то в сторону гнева.

– Ты заработал на Санкции IV?

– Вполне заслуженно, – сказал я тихо.

Ее лицо несколько разгладилось, когда она подавила гнев. Но голос все равно звенел.

– И этих денег хватит?

– На что?

– Ну, – она нахмурилась. – Чтобы закончить вендетту. Ты охотишься на священников из деревни, но…

– Нет, это было еще в прошлом году. Много времени это не заняло, их там было немного. На данный момент я охочусь на тех, кто состоял в Духовенстве Магистров, когда ее убили. Это уже надолго; их много, они в старших санах. С лучшей защитой.

– Но ты не планируешь останавливаться на них?

Я покачал головой.

– Я вообще не планирую останавливаться, Вирджиния. Они же не могут мне ее вернуть? Так зачем мне останавливаться?

Глава двадцать седьмая

Не знаю, что из этого Вирджиния передала остальным, когда мы вернулись в ускоренную виртуальность. Я оставался в картографическом конструкте, пока остальные удалились на уровень отеля, который я почему-то все время представлял наверху. Не знаю, что она им передала, мне было плевать. В основном я чувствовал облегчение, что посвятил в историю кого-то еще.

Что я не один.

Конечно, люди вроде Исы и Плекса знали обрывки, Радул Шегешвар – побольше. Но для всех остальных Новое откровение замяло то, что я делаю, с самого начала. Им не хотелось уронить лицо или напроситься на вмешательство сил неверных, вроде Первых Семей. Смерти списывали на несчастные случаи, неудачные ограбления монастырей. Тем временем, по словам Исы, от имени Духовенства на меня открыли частные контракты. У священников было боевое крыло, но они, очевидно, не очень в него верили, потому что посчитали уместным нанять горстку миллспортских тайных убийц. Однажды ночью в заштатном городишке на Шафрановом архипелаге я позволил одному подобраться поближе, чтобы испытать, что за калибр у их подмоги. Не впечатлился.

Я не знаю, что Вирджиния Видаура передала своим коллегам-серферам, но само появление священника на мысе Кем недвусмысленно говорило, что после налета на Утесы Рилы мы не можем залечь на Полосе. Если меня смогло отследить Новое откровение, то смогут и другие, более компетентные силы.

Обитель Пляжа Вчиры разоблачена.

Мари Адо озвучила, наверное, общее мнение.

– Ты все запорол, притащил в порт личное крабье говно. Ты и разруливай.

Так я и сделал.

Одно из самых прикладных умений чрезвычайных посланников – работать с подручными инструментами. Я оглядел ближайшее окружение, выделил то, на что мог повлиять, и тут же все понял. Личная херня наделала бед; личная херня и вытащит нас из болота, не говоря уже о решении моих личных проблем в качестве побочного эффекта. Ирония улыбнулась мне во весь рот.

Не все оценили юмор. Например, Адо.

– Довериться гребаным гайдукам? – за словами слышалась чистопородная миллспортская издевка. – Нет уж, спасибо.

Сиерра Трес приподняла бровь.

– Мы обращались к ним и раньше, Мари.

– Нет, это ты к ним обращалась. Я от этой погани держусь подальше. А кроме того, этого ты даже не знаешь.

– Я слышала о нем. Я имела дело с теми, кто имел дело с ним, и, судя по всему, он человек слова. Но я могу проверить. Говоришь, он тебе должен, Ковач?

– И весьма.

Она пожала плечами.

– Значит, этого будет достаточно.

– Да твою мать, Сиерра. Нельзя же…

– Шегешвар надежен, – перебил я. – Он серьезно относится к долгам, как своим, так и чужим. Нужны только деньги. Если у вас есть.

Кой бросил взгляд на Бразилию, тот кивнул.

– Да, – сказал он. – Достать легко.

– О, ну тогда, блин, с днем рождения, Ковач!

Вирджиния Видаура пришпилила Адо взглядом.

– Можешь просто заткнуться нахрен, Мари? Это не твои деньги. Твои надежно хранятся в миллспортском торговом банке, правильно?

– Это еще что…

– Хватит, – сказал Кой, и все заткнулись. Сиерра Трес пошла звонить из комнаты дальше по коридору, остальные вернулись в картографический конструкт. В разогнанной виртуальной среде Трес ушла на весь день – во внешнем мире это равнялось десяти минутам. В конструкте с помощью разницы во времени можно сделать три или четыре звонка одновременно, переключаясь с одного на другой с минутными задержками, которые превращаются в секундные паузы на другом конце линии. Когда Трес вернулась, она уже подняла достаточно информации на Шегешвара, чтобы подтвердить свое изначальное впечатление. Он был старомодным гайдуком – по крайней мере, в собственных глазах. Мы вернулись в номер отеля, и я набрал код тайного звонка на телефоне без визуалки.

Связь оказалась паршивой. Шегешвар отвечал из-за шума на заднем фоне – отчасти из-за сбоев соединения реальности/виртуальности, отчасти нет. Шум очень напоминал крики кого-то или чего-то.

– Я тут немного занят, Так. Не хочешь перезвонить?

– Как насчет того, чтобы я расплатился, Рад? Прямо сейчас, прямой перевод через безопасный клиринг. И еще такая же сумма сверху.

В виртуальности тишина тянулась минутами. На другом конце линии – может, колебание в три секунды.

– Это было бы очень интересно. Покажи деньги – и поговорим.

Я бросил взгляд на Бразилию, который поднял расставленные пальцы и покинул комнату без единого слова. Я быстро произвел вычисления.

– Проверь счет, – сказал я Шегешвару. – Деньги будут через десять секунд.

– Звонишь из конструкта?

– Проверяй свой оборот, Рад. Я подожду.

Дальше было проще.

* * *

В краткосрочной виртуальности не нужен сон, а большинство программ не отвлекаются на функции, которые его вызывают. В долгосрочном, конечно, это вредно для здоровья. Слишком долго задержишься в краткосрочном конструкте – и рано или поздно разум начнет угасать. Останешься на пару дней – и эффекты будут всего лишь… странными. Как одновременно уйти в запой с тетраметом и наркотиком для фокуса вроде Саммита или Синагрипа. Время от времени концентрация застревает, как барахлящий движок, но на этот случай есть свои приемы. Отправляешься на воображаемую прогулку по району, смазываешь мыслительные процессы чем-нибудь не относящимся к делу – и ты как новенький. Как и с Саммитом и Синагрипом, начинаешь получать маниакальное удовольствие от растущего фокального визга.

Мы проработали не меньше тридцати восьми часов, вылавливая ошибки в плане атаки, прогоняя альтернативные сценарии и переругиваясь. Время от времени один из нас издавал раздраженный вздох, падал навзничь в неглубокую воду картографического конструкта и греб на спине прочь от архипелага, навстречу горизонту. Если правильно выбрать угол побега и не врезаться в забытый островок и не поцарапаться спиной о риф, это лучший способ отойти и расслабиться. Дрейфуя под слабые голоса остальных в отдалении, можно было почувствовать, как сознание снова расслабляется, словно натруженный мускул.

В другое время похожего расслабления можно добиться, отключившись совсем и вернувшись на уровень отеля. Там в изобилии были еда и напитки, и, хотя они на самом деле не попадали в желудок, подпрограммы вкуса и алкогольного опьянения мы включить не забыли. В конструкте есть не надо было точно так же, как не надо было спать, но сами поглощение еды и употребление напитков имели приятный успокаивающий эффект. Так что в какой-то момент после тридцати часов работы я сидел один за тарелкой с сасими из боттлбэка, закидываясь Шафрановым саке, когда передо мной возникла Вирджиния Видаура.

– Вот ты где, – сказала она со странной легкостью в голосе.

– Вот я где, – согласился я.

Она прочистила горло.

– Как голова?

– Остывает, – я поднял чашку саке. – Хочешь? Лучшее нигори Шафранового архипелага. Вроде бы.

– Перестань верить всему, что пишут на этикетках, Так.

Но бутылку она взяла, создала чашку прямо у себя в руке и налила.

– Кампай, – сказала она.

– Por nosotros.[11]

Мы выпили. Она опустилась в автоподстраивающееся кресло напротив.

– Хочешь, чтобы меня замучила ностальгия?

– Не знаю. А ты пытаешься смешаться с местными?

– Я не была на Адорасьоне уже больше ста пятидесяти лет, Так. Теперь здесь мой дом. Здесь мое место.

– Да уж, в местную политику ты точно встроилась.

– И пляжную жизнь, – она слегка откинулась и подняла одну ногу. Она была гладкой, мускулистой и загорелой от жизни на Вчире, и напыленный купальник демонстрировал ее во всей красе. Я почувствовал, как пульс слегка набирает скорость.

– Очень красиво, – признал я. – Ярош сказал, ты потратила на эту оболочку все что имела.

Она как будто осознала излишне сексуальный подтекст позы и опустила ногу. Взяла саке в обе руки и наклонилась над ним.

– Что еще он тебе рассказал?

– Ну, разговор был короткий. Я только пытался узнать, где ты.

– Ты искал меня.

– Да, – что-то остановило меня на этом простом признании. – Искал.

– И теперь, когда нашел, что?

Пульс сохранял ускоренное биение. Периферийный визг от задержки в виртуале вернулся. В голове каскадом полились образы. Вирджиния Видаура, с жестким взглядом, жестким телом, недоступный тренер Корпуса, стоит перед нами на введении – мечта о женской компетенции вне досягаемости для любого из нас. Осколки насмешки в голосе и глазах, которые в отношениях менее четко определенных могли бы оттаять до чувственности. Мучительно стыдная попытка флирта со стороны Джимми де Сото в баре, которую прихлопнули с брутальным равнодушием. Умение поддерживать авторитет без всякого сексуального напряжения. Мои собственные яркие невоплощенные фантазии, которые медленно давил вес уважения, укоренившегося на том же костном уровне, что и интуиция чрезвычайных посланников.

А потом бой, окончательно развеянные остатки романтического флера, пережившие годы тренировки. Лицо Видауры в десятках разных оболочек на множестве планет, обостренное болью, или яростью, или просто глубокой сосредоточенностью на миссии. Запашок ее давно немытого тела в тесном шаттле на темной стороне луны Лойко, скользкая кровь на моих руках после кошмарной ночи в Зухидже, когда она чуть не умерла. Выражение ее лица, когда поступил приказ раздавить любое сопротивление в Неруде.

Я думал, эти переживания подняли нас выше секса. Они словно бы черпали из таких эмоциональных глубин, что перепихон по сравнению с ними казался чем-то мелким. Последний раз, когда я посещал Вчиру и видел, как к ней липнет Бразилия – одной ее адорасьонской родословной было достаточно, чтобы разжечь в нем желание, – я почувствовал легкое превосходство. Даже во время долгосрочных отношений с Ярославом в мерцающем режиме я всегда верил, что он не мог понять сердце женщины, бок о бок с которой я сражался в стольких уголках Протектората, сколько не каждому доведется увидеть.

Я напустил вопросительное выражение, которое казалось попыткой спрятаться.

– Думаешь, это хорошая мысль? – спросил я.

– Нет, – хрипловато ответила она. – А ты?

– Э-эм. Сказать по правде, Вирджиния, мне быстро становится наплевать, хорошая или нет. Но не я же из нас двоих привязан к Джеку Соулу Бразилии.

Она рассмеялась.

– Джека это не смутит. Это ведь даже не реальность, Так. И в любом случае, он не узнает.

Я оглядел номер.

– Он может выскочить в любую минуту. Как и любой из них, если на то пошло. Я не любитель эксгибиционизма.

– Я тоже, – она встала и протянула мне руку. – Идем со мной.

Она вывела меня из номера в коридор. В обоих направлениях бежали одинаковые двери над безликим серым ковром, растворяясь в бледной дымке через несколько десятков метров. Мы пошли, рука об руку, прямо к границе коридора, почувствовав, как от нее пахнуло слабым холодом. Видаура открыла последнюю дверь слева. Мы проскользнули внутрь, уже хватая друг друга.

Напыленку стянуть легко. Через пять секунд после того, как закрылась дверь, она спустила мои серферские шорты до лодыжек и катала быстро растущий член между ладоней. Я с усилием оторвался, снял купальник с ее плеч и оголил до талии, прижал ладонь между ее ног. Ее дыхание натянулось, мышцы в животе напряглись. Я встал на колени и стянул костюм ниже, через бедра, пока она с легкостью не вышла из него. Тогда я слегка раздвинул губы ее щелки пальцами, легко провел по ним языком и встал, чтобы поцеловать ее в рот. Ее пробила еще одна дрожь. Она сосала мой язык и слегка закусила его, затем подняла обе руки к моей голове и отодвинула меня. Я снова провел пальцами по складкам щелки, обнаружил влагу и тепло и нежно нажал на клитор. Она содрогнулась и улыбнулась.

– И теперь, когда ты меня нашел, – повторила она, пока ее глаза теряли фокус, – что?

– Теперь, – ответил я, – я хочу узнать, правда ли мускулы в этих бедрах такие сильные, как кажется.

Ее глаза загорелись. Вернулась улыбка.

– Я тебя покалечу, – пообещала она. – Позвоночник сломаю.

– В смысле, попробуешь.

Она издала тихий голодный звук и закусила мою нижнюю губу. Я поддел руку под ее колено и поднял. Она схватилась за мои плечи и обняла второй ногой талию, затем опустила руку к члену и с силой прижала к складкам щелки. Пока мы говорили, она стала совсем мягкой и влажной. Свободной рукой я раздвинул ее пошире, и она опустилась на меня, выдыхая при проникновении и качаясь на мне взад и вперед. Бедра сомкнулись на талии с обещанной калечащей силой. Я развернулся, чтобы прижаться спиной к стене. Вернул себе какой-то контроль.

Ненадолго. Видаура крепче впилась в плечи и начала двигаться на моей эрекции, дыхание вырывалось от усилий короткими всхлипами – сильнее и быстрее с приближением оргазма. Не отставая, я чувствовал, как от напряжения член распаляется до самого основания. Я чувствовал, как ее влагалище трется о мой ствол. Я потерял всякий контроль, обеими руками схватил ее за задницу и тяжелее насадил на себя. Над моим лицом тут же открылись глаза, и она усмехнулась мне. Показался кончик языка и коснулся верхних зубов. Я засмеялся в ответ, натянуто и глухо. Теперь это была борьба – Видаура выгнула живот вперед, бедра назад, выводила головку члена до устья щелки и дрожащих там нервных окончаний, а мои руки вбивали ее назад, чтобы оказаться в ней до упора.

Битва разрешилась лавиной чувств.

По нашей коже лился пот, скользкий под хватающими руками…

Жесткие улыбки и поцелуи, больше похожие на укусы…

Дыхание, неистово вырвавшееся из-под контроля…

Мое лицо, закопавшееся в ее набухающих грудях и скользкой от пота ложбине между ними…

Ее лицо, трущееся щекой о мой лоб…

Один мучительный момент, когда она отодвинулась от меня всей силой…

Вопль – то ли ее, то ли мой…

…и жидкий поток освобождения, и падение, подергиваясь, вдоль стены в кучу конечностей и содрогающихся тел.

Все.

Прошло несколько минут, я приподнялся на бок, и мой вялый член, скользнув, выпал из нее. Она двинула ногой и слабо застонала. Я попытался передвинуть нас обоих в более сносную позу. Она открыла один глаз и улыбнулась.

– Итак, солдат. Давно об этом мечтал, да?

Я слабо усмехнулся в ответ.

– Всего лишь вечность. А ты?

– Пару раз эта мысль приходила мне в голову, да, – она оттолкнулась от стены пятками и привстала, опираясь на локти. Ее взгляд скользнул по собственному телу, затем по моему. – Но я не трахаюсь с новобранцами. Господи, только посмотри, что мы натворили.

Я потянулся рукой к ее животу в размазанном поту, провел пальцем до начала щелки. Она вздрогнула, и я улыбнулся.

– Значит, душ?

Она скривилась.

– Да уж, стоит.

В душе мы снова начали трахаться, но уже без той одинаковой маниакальной силы, что заряжала нас в первый раз, так что мы не могли продолжать стоя. Я перенес ее в спальню и положил, всю мокрую, на кровать. Встал на колено у ее головы, мягко повернул и подвел рот к моему члену. Она сосала – сперва легко, затем с набирающейся силой. Я лег вдоль худого мускулистого тела, сам повернул голову и раздвинул ее ноги. Затем подхватил рукой бедра, подтянул щелку к лицу и принялся работать языком. И снова пришел голод, словно ярость. Живот, казалось, был набит искрящимися проводами. На другой стороне кровати она издала приглушенный звук, перекатилась и заползла на меня, опираясь на локти и расставленные колени. Ее ноги надавили на меня, рот работал над головкой члена, а рука ходила по стволу.

Это тянулось долгую, медленную, безумную вечность. Без помощи химии мы знали друг друга недостаточно хорошо для по-настоящему синхронного оргазма, но упущенное наверстала подготовка посланников или, может, что-то еще. Когда я наконец кончил ей в глотку, меня выгнуло к ее телу, стоящему на четвереньках, и в чистом рефлексе я крепко обнял ее ноги. Подтащил ближе к себе, неистово работая языком, так что она выплюнула меня, все еще содрогающегося и текущего, и закричала от собственного оргазма, и рухнула на меня, сотрясаясь.

Но уже скоро скатилась, села, скрестив ноги, и серьезно посмотрела на меня, словно я был задачкой, которую она не могла решить.

– Пожалуй, на сегодня хватит, – сказала она. – Пора возвращаться.

* * *

А позже я стоял на пляже с Сиеррой Трес и Джеком Соулом Бразилией, глядя, как последние лучи заката выбивают яркую медь с края поднимающейся Мариканон, сомневаясь, не совершил ли я где-то ошибку. Голову затуманило, и я не мог разобраться. Мы вошли в виртуальность с закрытыми блоками физической отдачи, так что, несмотря на всю сексуальную разрядку с Вирджинией Видаурой, мое реальное тело переполняли неразряженные гормоны. По крайней мере в одном, казалось, ничего не произошло.

Я исподтишка бросил взгляд на Бразилию и снова засомневался. Бразилия, который никак внешне не отреагировал, когда мы с Видаурой вернулись в картографический конструкт через пару минут, хотя и с разных сторон архипелага. Бразилия, который работал все с тем же спокойным, добродушным и элегантным усердием, пока мы не прокачали и налет, и отступление. Который небрежно положил руку на копчик Видауры и слабо улыбнулся мне сразу перед тем, как оба исчезли из виртуальности с координацией, которая говорила лучше всяких слов.

– Ты ведь вернешь все свои деньги, ты же знаешь? – сказал я ему. Бразилия нетерпеливо поморщился.

– Знаю, Так. Меня волнуют вовсе не деньги. Если бы ты попросил, мы бы покрыли твой долг Шегешвару единовременным платежом. Мы до сих пор так можем – если хочешь, считай это наградой за то, о чем ты нам сообщил.

– Это необязательно, – ответил я скованно. – Я это считаю займом. И расплачусь, как только все уляжется.

Сдавленное фырканье Сиерры Трес. Я обернулся к ней.

– Тебя что-то смешит?

– Ага. Мысль, что все скоро уляжется.

Мы наблюдали, как на море перед нами наползает ночь. В темном конце горизонта навстречу Мариканон с запада карабкалась Дайкоку. Дальше по пляжу команда Бразилии собирала костер. Вокруг растущей кучи плавника трещал смех, скакали темные силуэты. Вопреки всем дурным предчувствиям, что были у меня и Трес, вечер, мягкий и прохладный, как песок под ногами, пропитывался глубоким покоем. После маниакальных часов в виртуальности казалось, что до завтрашнего дня больше ничего не нужно делать или говорить. А сейчас завтрашний день все еще катился по другой стороне планеты, как волна из пучин с растущей силой. Я подумал, что будь я Коем, то почувствовал бы, как история задерживает дыхание.

– Значит, сегодня пораньше никто не ляжет, – сказал я, кивая на растущий костер.

– Через пару дней нас всех может ждать настоящая смерть, – ответила Трес. – Тогда и выспимся.

Вдруг она резко стянула футболку через голову скрещенными руками. Груди поднялись и упали по очереди. Этого мне еще не хватало. Она бросила футболку на песок и двинулась по пляжу.

– Я купаться, – окликнула она нас. – Кто со мной?

Я бросил взгляд на Бразилию. Тот пожал плечами и пошел за ней.

Я смотрел, как они дошли до воды и окунулись, затем погребли на глубину. Через десяток метров Бразилия снова нырнул, почти немедленно выскочил из воды и что-то крикнул Трес. Она миг скользила по воде без рук и слушала его, затем погрузилась. Бразилия нырнул за ней. На этот раз они скрылись из виду почти на минуту, затем оба всплыли, фыркая и отплевываясь, почти в сотне метров от пляжа. Как наблюдать за дельфинами у рифа Хираты, подумал я.

Я повернул направо и направился к костру. Мне кивали; кто-то даже улыбнулся. Среди незнакомых мне людей, сидящих на песке, Дэниэл – кто бы мог подумать – поднял взгляд и предложил мне фляжку с чем-то. Казалось неприличным отказываться. Я опрокинул фляжку и закашлялся от водки – такой крепкой, что почти наверняка домашней.

– Мощно, – просипел я и вернул.

– Да, в этом конце Полосы ничего с ней не сравнится, – он туманно повел рукой. – Присядь, выпей еще. Это Андреа, моя лучшая подруга. Это Хиро. Эй, следи за ним – он старше, чем кажется. Пробыл на Вчире дольше, чем я жив. А это Магда. Та еще стерва, но если узнаешь ее поближе, терпимая.

Магда добродушно отвесила ему подзатыльник и отобрала фляжку. За неимением других дел я сел на песок к ним. Андреа наклонилась ко мне и захотела пожать руку.

– Просто хотела поблагодарить, – промурлыкала она на амеранглийском с миллспортским акцентом, – за то, что ты для нас сделал. Без тебя мы бы даже не знали, что она еще жива.

Дэниэл кивнул – водка придала движению преувеличенную торжественность.

– Точно, Ковач-сан. Когда ты пришел, я вел себя непочтительно. Дело в том – и я сейчас говорю откровенно, – я думал, что ты заливаешь. Чего-то своего добиваешься, понимаешь. Но сейчас, с Коем на борту… Блин, мы в деле. Мы всю планету вверх дном перехерачим.

Все согласно забормотали, малость разгоряченно, на мой вкус.

– Отчуждение покажется портовой дракой, – сказал Хиро.

Я снова взял фляжку и выпил. Во второй раз она не так драла горло. Может, вкусовые рецепторы были ошарашены.

– Какая она? – спросила Андреа.

– Эм-м, – в памяти мелькнул образ женщины, считавшей себя Надей Макитой. Лицо, искаженное в судорогах оргазма. В моей системе при одной мысли об этом забурлил коктейль гормонов. – Она… Другая. Трудно объяснить.

Андреа кивнула со счастливой улыбкой.

– Как тебе повезло. В смысле, что ты ее встретил. Разговаривал с ней.

– У тебя еще будет шанс, – проговорил Дэниэл заплетающимся языком. – Как только мы ее отобьем у этих сволочей.

Веселые крики. Кто-то разжигал костер.

Хиро мрачно кивнул.

– Ага. Время расплаты для харланцев. Для всей мрази Первой Семьи. Настоящая смерть уже идет.

– Как же будет круто, – сказала Андреа, пока мы наблюдали, как занимается пламя, – снова быть с тем, кто знает, что делать.

Часть 4

Больше ничто не важно

Одно нужно понять сразу: Революция требует Жертв.

Шандор Спавента «Задачи для авангарда куэллистов»

Глава двадцать восьмая

К северо-востоку от Кошута, за изгибом планеты, в океане Нуримоно лежит, словно разбитая тарелка, Миллспортский архипелаг. Когда-то, многие эпохи назад, это была огромная вулканическая система; она раскинулась на сотни километров, и ее останки до сих пор видны в необычно изогнутых внешних краях островов. Огонь, распалявший извержения, давно затух, но оставил высокий изломанный горный пейзаж, пики которого спокойно пережили повышение уровня моря. В отличие от других островных дуг на Харлане протечки вулканов оставили плодородную почву, так что бо́льшая часть суши обильно покрыта наземной растительностью планеты, окруженной со всех сторон горами. Позже прибыли марсиане и привнесли собственную колониальную растительную жизнь. Еще позже пришли люди и сделали то же самое.

В сердце архипелага, в величии вечного бетона и расплавленного стекла раскинулся Миллспорт. Это взрыв городского проектирования – каждый свободный утес и склон засажен шпилями, воду захватывают широкие платформы и многокилометровые мосты. За последние четыре сотни лет то города на Кошуте, то на Новом Хоккайдо разрастались до значительных размеров, копили богатства, но ничто на планете не может сравниться с этой метрополией. Она – дом свыше двадцати миллионов человек, допуск к единственным коммерческим окнам для космических перелетов, которые позволяет орбитальная сеть, средоточие власти, корпораций и культуры, – где бы ты ни остановился на Харлане, так и чувствуешь, как Миллспорт затягивает тебя, словно водоворот.

– Ненавижу эту дыру, – сказала мне Мари Адо, пока мы бродили по процветающим улицам Тадаймако в поисках кофейни под названием «У Макиты». Как и Бразилия, на время налета она отказалась от своего комплекса позвоночной лихорадки, так что стала раздражительной из-за перемены. – Гребаная тирания метрополии. Ни у одного города не должно быть столько влияния.

Стандартная речь – прямиком из руководства куэллистов. Они твердили о Миллспорте одно и то же на протяжении многих столетий. И, конечно, они правы, но поразительно, как из-за постоянного пережевывания хочется спорить даже с самой очевидной истиной.

– Ты же здесь выросла, да?

– И что? – она метнула в меня тяжелый взгляд. – Значит, мне тут сразу должно нравиться?

– Да нет, наверное.

Дальше мы шли молча. Вокруг чопорно гудел Тадаймако, более деловой и светский, чем я помнил по временам тридцать с чем-то лет назад. Старый портовый квартал, некогда неблагополучная и слегка опасная площадка для игр аристов и молодняка корпораций, дала новый глянцевый урожай аутлетов и кафе. Многие бары и притоны, которые я помнил, умерли сравнительно легкой смертью; другие превратились в мучительно имажинистское эхо самих себя. Каждый фасад на улице блестел на солнце свежей краской и антибактериальным покрытием, дорога под ногами была безупречно чистой. Даже запах моря, что находилось в паре улиц от нас, казался стерилизованным – ни гниющих водорослей, ни сброшенных химикатов, а сама гавань полна яхт.

Чтобы не отставать от принятой эстетики, «У Макиты» сияла чистотой, но старалась изо всех сил прикинуться злачным заведением. Искусно загрязненные окна почти не пропускали солнце; внутри стены были украшены копиями фотографий времен Отчуждения и куэллистскими эпиграммами в изящных рамочках. В одном углу была неизбежная иконическая голограмма самой героини – та, что со шрамом от шрапнели на подбородке. Музыкальная система проигрывала Диззи Чанго. «Миллспортские сейшны», «Сон водорослей».

В дальней кабинке сидела Иса и крутила высокий стакан, в котором что-то еще плескалось. Сегодня ее волосы были дико алого цвета и длиннее, чем раньше. Она выкрасила лицо серыми квадратами, из-за чего стала похожей на арлекина, а ее глаза были подернуты каким-то сияющим блеском гемоглобинового голода, от которого венки в белках светились так, словно сейчас взорвутся. На шее инфокрысы всем на обозрение были выставлены разъемы, один подключен к деке, которую она принесла с собой. Инфополе над ней поддерживало видимость, что она студентка, которая готовится к экзаменам. А заодно, если судить по нашей последней встрече, излучало небольшое поле помех, чтобы разговор за столиком невозможно было подслушать.

– Где вас носит? – спросила она.

Садясь, я улыбнулся.

– Опаздывать модно, Иса. Это Мари. Мари – Иса. Так как у нас дела?

Иса неприлично долго изучала Мари, потом повернула голову и отсоединилась с элегантным тренированным жестом, продемонстрировав затылок.

– Дела хорошо. А главное – тихо. Ничего нового в сети миллспортского полицейского департамента, ничего от частных охранных компаний, которыми любят пользоваться Первые Семьи. Они не знают, что вы здесь.

Я кивнул. Хотя новости радовали, в них не было ничего удивительного. Мы все скоординированно прибыли в Миллспорт в начале недели, но в разные дни, разбившись на шесть групп. Фальшивые ксивы по стандартам качества Голубых Жучков, разные транспортные средства от дешевых скоростных судов до люксового лайнера «Шафрановых линий». В Миллспорт на празднование Дня Харлана со всей планеты стекались толпы людей, и, чтобы нас раскрыли, нужна была или серьезная неудача, или серьезная промашка при организации.

Но слышать это все равно было приятно.

– Как насчет охраны Утесов?

Иса покачала головой.

– Утесы тише, чем оргазм жены священника. Если бы они знали, что вы запланировали, уже внедрили бы целый новый протокольный слой, но ничего нет.

– Или ты не заметила, – сказала Мари.

Иса смерила ее очередным холодным взглядом.

– Дорогая моя, ты хоть что-нибудь знаешь об инфопотоке?

– Я знаю, с какими уровнями шифрования мы имеем дело.

– Да, и я тоже. Как думаешь, как я плачу за учебу?

Мари Адо изучила свои ногти.

– Видимо, с помощью мелких преступлений.

– Очаровательно, – Иса перевела взгляд в моем направлении. – Где ты ее достал, Так? У Мадам Ми?

– Веди себя нормально, Иса.

Она с шумом, страдальчески и по-подростковому выдохнула.

– Ну хорошо, Так. Только ради тебя. Только ради тебя я не вырву волосы этой наглой суке. И Мари, к твоему сведению, я работаю в ночную смену по высокой ставке под псевдидентом в качестве автора-фрилансера охранного софта, а работаю в таком количестве корпораций, сколько ты минетов делала в подворотнях.

Она подождала в напряжении. Адо посмотрела на нее блестящими глазами, потом улыбнулась и слегка придвинулась. Ее голос был не громче шепота коррозии.

– Слушай сюда, мелкая тупая девственница: если думаешь, что спровоцируешь меня на драку, ты жестоко ошибаешься. И для тебя это к лучшему. Потому что в том маловероятном случае, когда ты сумеешь меня довести, ты даже не успеешь понять, что случилось. А теперь давай будем говорить по делу, а потом можешь возвращаться к своим играм в инфопреступления с однокурсниками и притворяться, будто что-то понимаешь в этом мире.

– Ах ты драная шлю…

– Иса! – я добавил в голос резкости и поднял перед ней руку, когда она стала подниматься. – Достаточно. Она права, она может убить тебя голыми руками и глазом не моргнуть. А теперь веди себя нормально, а то не получишь денег.

Иса бросила на меня взгляд, как на предателя, и села. Из-за раскраски под арлекина было трудно понять, но мне показалось, что она дико покраснела. Может, задела за живое подколка про девственность. Мари Адо хватило благородства не сидеть с довольным видом.

– Я не обязана тебе помогать, – слабо ответила Иса. – Я могла продать тебя неделю назад, Так. И заработала бы больше, чем ты мне сейчас предлагаешь за эту херню. Не забывай.

– Не забудем, – заверил я с предупреждающим взглядом на Адо. – А теперь, не считая того, что никто о нас не знает, что еще ты нашла?

* * *

То, что нашла и загрузила на матово-черные инфочипы невинного вида Иса, было хребтом операции. Схемы охранных систем Утесов Рилы, включая измененные процедуры на День Харлана. Последние карты динамических прогнозов течений у Предела на следующую неделю. Уличные патрули миллспортского ПД и протоколы для водного транспорта на время праздника. А самое главное – она сама и ее необычная теневая личность на окраине элиты инфопреступников Миллспорта. Она согласилась помочь, и теперь стала фактически соучастницей, что, как я подозревал, было главной причиной ее нервозности и потери самообладания. Организация атаки на семейную собственность Харланов точно дает больше поводов для стресса, чем ее стандартные вылазки в нелегальную торговлю информацией. Если бы я не взял ее более-менее на слабо, сомневаюсь, что она бы стала иметь с нами дело.

Но какой пятнадцатилетка промолчит, когда его берут на слабо?

Явно не я в ее возрасте.

Если бы я был другим, может, не оказался бы в том переулке с дилером и его острогой. Может…

Ну да. Разве у кого-то бывает второй шанс? Рано или поздно все мы увязаем по уши. А потом остается просто не уйти по макушку в болото.

То, как держалась Иса, заслуживало аплодисментов. Несмотря на все свои предчувствия, когда мы заканчивали встречу, она взяла себя в руки и снова говорила с лаконичной миллспортской манерностью.

– Ты нашла Нацуме? – спросил я.

– Да, между прочим нашла. Но не уверена, что тебе захочется с ним говорить.

– Почему?

Она улыбнулась.

– Потому что он обрел религию, Ковач. Живет в монастыре, на Девятой на Китовьей Спине.

– Китовья? Это Отреченцы?

– А то, – она изобразила абсурдно торжественную набожную позу, которая не гармонировала с ее волосами и лицом. – Братство Пробужденных и Прозревших. Впредь отрекитесь от плоти и от мира.

Я почувствовал, как дернулись мои губы. Мари Адо рядом сидела мрачная, словно рипвинг.

– К этим ребятам у меня претензий нет, Иса. Они безобидные. На мой взгляд, если они такие дураки, чтобы отказаться от женского общества, – им же хуже. Но я удивлен, что такой человек, как Нацуме, мог на это повестись.

– А, но тебя давно не было. Теперь они принимают и женщин.

– Правда?

– Да, довольно давно, уже почти десять лет. Я слышала, что они обнаружили в своих рядах скрывавших личность женщин. Те провели у них много лет. Неудивительно, да? Любой в новой оболочке может соврать про пол, – голос Исы стал уверенней, когда она оказалась на знакомой территории. – Ни у кого, кроме правительства, нет денег на такие масштабные инфопроверки. Если долго прожить в мужской оболочке, даже психохирургия не сразу отличит. Так или иначе, Братство встало перед выбором: или пойти по дорожке Откровения «раз сменишь оболочку – на выход», или осовремениться и отказаться от сегрегации. И вот падите ниц – внезапно грядут перемены.

– Не ошибусь, если предположу, что название они все равно не сменили?

– Не ошибешься. Все то же Братство. Видимо, «брат» включает и «сестру», – она по-подростковому пожала плечами. – Не знаю, что об этом думают сами сестры, но что поделать, считай это взносом за вход.

– Кстати говоря, – сказала Мари Адо. – Мы сможем войти?

– Да, они принимают посетителей. Может, вам придется подождать Нацуме, но это нестрашно. Вот самое замечательное в Отречении от плоти, – Иса снова улыбнулась. – Можно не переживать насчет такой ерунды, как Время и Пространство.

– Молодец, Исси.

Она послала мне воздушный поцелуй.

Но когда мы собрались уходить, она слегка нахмурилась и, видимо, на что-то решилась. Подняла руку и сложила пальцы, чтобы мы придвинулись обратно.

– Слушайте, ребята. Я не знаю, что именно вам нужно в Риле, и, сказать по правде, знать мне не хочется. Но вот бесплатная информация. В этом году старик Харлан не выйдет из капсулы.

– Нет? – для его дня рождения это было необычно.

– Вот именно. Полусекретная придворная сплетня, услышала вчера. Они лишились еще одного наследника в Песках Амами. Судя по всему, того закололи скирдовальными вилами. Это непубличная информация, но МПД в последнее время халтурит с шифрованием. Я прочесывала сеть в поисках информации по Харланам, и вот. Наткнулась в потоке. В общем, из-за этого случая и того, на прошлой неделе, когда старик Сейти поджарился на скиммере, рисковать они не собираются. Уже отменили появление половины семьи, и похоже, даже Мици Харлан достанется двойной наряд охраны из тайной службы. А старика Харлана не будет вообще. Это точно. Наверное, дадут ему посмотреть на праздник через виртуальное подключение.

Я медленно кивнул.

– Спасибо. Полезная информация.

– Да, жаль, если это испортит вам какую-нибудь зрелищную попытку убийства. Ты не спрашивал, так что я и не собиралась говорить, но будет обидно, если вы туда все-таки прорветесь, а убивать некого.

Адо ответила тонкой улыбкой

– Мы здесь не для этого, – быстро сказал я. – Но все равно спасибо. Слушай, Иса, а ты не помнишь, пару недель назад еще какая-то мелкая сошка из Харланов погибла в районе верфи?

– Ага. Марек Харлан-Цукия. Упоролся метом, свалился с пирса в Карловых доках, ударился головой и утонул. Душераздирающе.

Адо нетерпеливо повела плечом. Я поднял руку, чтобы ее задержать.

– Как думаешь, есть шанс, что парнишке Мареку помогли?

Иса состроила гримасу.

– Наверно, есть. Карловы по ночам – не самое безопасное место. Но его уже наверняка переоблачили, об убийстве ничего не говорят. Впрочем…

– …с чего им посвящать в это дело широкую общественность. Понятно, – я чувствовал, как подает сигналы интуиция чрезвычайного посланника, но они были слишком слабые, чтобы что-то разобрать. – Ладно, Иса. Спасибо за новости. Нас это никак не затрагивает, но все равно держи ушки на макушке, а?

– Как всегда, сам.

Мы заплатили по счету и оставили ее там – с красными глазами, лицом арлекина и переливающимся светлым инфополем у локтя, словно каким-то домашним демоном-фамильяром. Когда я оглянулся, она помахала, и я почувствовал укол приязни, которая держалась до выхода на улицу.

– Тупая сучка, – сказала Мари Адо, пока мы шли к морю. – Ненавижу этот закос под низший класс.

Я пожал плечами.

– Ну, протест принимает разные формы.

– Ага, вот только раньше таких не было.

На килевом пароме мы пересекли Предел к пригороду на платформе, который назывался Восточный Акан – видимо, в надежде, что те, кто не мог позволить себе поселиться на склонах настоящего Акана, смирятся и с этим. Адо ушла искать, где наливают чай; я стоял у леера, глядя на водный трафик и сменяющиеся за бортом виды. В Миллспорте есть волшебство, которое легко забывается вдали от него, но выйди подальше на Предел – и весь город словно раскрывается. Ветер в лицо и морской запах белаводорослей соскребают с настроения городской налет мрачности, и вместо нее обнаруживаешь широкий оптимизм морехода, который иногда держится еще многие часы после того, как сходишь на сушу.

Стараясь не пустить его в свою голову, я прищурился, вглядываясь в горизонт. Там, в пелене морской дымки от водоворота, на отшибе, мрачнели Утесы Рилы. Не самый южный конец архипелага, но почти: двадцать километров открытой воды на север до ближайшего населенного пункта – конца Новой Канагавы – и по меньшей мере десять до ближайшего рифа, на котором можно хотя бы твердо встать. Многие из Первых Семей с самого начала заняли высоты Миллспорта, но Харлан превзошел их всех. Рила, великолепная в блеске черного вулканического камня, была твердыней во всем, кроме разве что названия. Элегантное и могучее напоминание всему городу, кто здесь на самом деле хозяин. Крепость под стать тем, что строили наши марсианские предшественники.

Мы пристали в Восточном Акане с мягким стуком, который словно разбудил пассажиров. Я снова нашел Мари Адо, у трапа на высадку, и мы отправились по прямоугольной сетке улиц одновременно и быстро, и осторожно, проверяя, что за нами нет хвоста. Спустя десять минут Вирджиния Видаура впустила нас в еще не обставленный жилой лофт, который Бразилия выбрал для нашей базы. Ее глаза скользнули по нам, как клинический мазок.

– Все нормально?

– Да. Мари не нашла новых друзей, но что тут поделать?

Адо хмыкнула, оттолкнула меня и скрылась внутри склада. Видаура заперла дверь, пока я рассказывал о Нацуме.

– Джек не обрадуется, – сказала она.

– Да, я тоже такого не ожидал. Вот тебе и легенда, а? Не хочешь со мной на Китовью? – я по-идиотски поднял брови. – В виртуальную среду.

– Это вряд ли хорошая идея.

Я вздохнул.

– Да, вряд ли.

Глава двадцать девятая

Монастырь на Девятой на Китовьей Спине был мрачным и безликим местом. Островок Китовья Спина, наряду с десятком похожих клочков земли и обустроенных рифов, служил поселением для рабочих порта и судостроителей Новой Канагавы. Плотины и подвесные дороги вели коротким путем через воду до самой Канагавы, но ограниченное пространство на островах означало для дешевой рабсилы скученное жилье в виде бараков. Отреченцы просто приобрели стометровое здание и забили все окна.

– Для безопасности, – пояснил монах, который впустил нас. – У нас маленькая охрана, но много ценного оборудования. Вам придется сдать оружие, прежде чем войти.

Под простым серым комбинезоном – формой ордена – перед нами стояла базовая бюджетная синт-оболочка «Фабрикона», предположительно со встроенным оборудованием для сканирования. Голос звучал как громкое, но плохое соединение по телефону, а на лице из силикоплоти было пустое выражение, которое могло и не передавать его отношение к нам: на дешевых моделях маленькие мышечные группы никогда не отличались качеством. С другой стороны, даже у дешевых синтов обычно есть машинные уровни рефлексов и силы; в такой оболочке наверняка можно прожечь бластером дыру, но только разве что разозлить ее обладателя.

– Справедливо, – ответил я.

Я вытащил «Джи Эс Рапсодию» и подал рукояткой вперед. Сиерра Трес рядом сделала то же самое с короткоствольным бластером. Бразилия дружелюбно развел руки, и синт кивнул.

– Хорошо. Верну, когда будете уходить.

Он провел нас по мрачному холлу из вечного бетона, где обязательная статуя Конрада Харлана была бесцеремонно упакована в целлофан, затем в помещение на первом этаже, которое раньше наверняка было квартирой. Перед столом и тяжелой стальной дверью за ним стояли два ряда неудобных на вид стульев, таких же базовых, как и оболочка служителя. За столом нас ждала женщина. Как и ее коллега, она была в синт-оболочке и сером комбинезоне, но ее лицо казалось чуть более оживленным. Может, сильнее старалась в благодарность за новое решение о допуске обоих полов.

– Кто из вас просил аудиенции? – спросила она так любезно, насколько позволяли ограничения голоса «Фабрикона».

Джек Соул Бразилия и я подняли руки; Сиерра Трес подчеркнуто отошла в сторонку. Женщина-служительница жестом пригласила нас следовать за ней и ввела код для стальной двери. Та открылась со старинным металлическим лязгом, и мы вошли в залу с серыми стенами, продавленными диванами и виртуальной системой перехода, которая, судя по виду, до сих пор работала на кремнии.

– Прошу, устраивайтесь на диванах поудобнее, закрепите электроды и гипнофоны согласно инструкционной голограмме справа от вас.

«Устраивайтесь поудобнее» прозвучало амбициозно – диваны без автоподстроя как будто и не предназначались для удобства. Я все еще пытался усесться, когда служительница подошла к пульту контроля перехода и включила его. В гипнофонах замурчал сонокод.

– Пожалуйста, поверните голову направо и следите за голоформой, пока не потеряете сознание.

Переход оказался на удивление куда более плавным, чем я ожидал по окружению. В сердце голосферы образовалась колеблющаяся цифра восемь и начала проходить через цветовой спектр. Контрапунктом звучал сонокод. Через пару секунд световое представление заполнило все мое зрение, а звук в ушах стал шумом воды. Я почувствовал, как покачнулся навстречу колеблющейся цифре, затем провалился в нее. На моем лице замерцали полосы света, затем остановились на белом цвете и реве потока в ушах. Пол ушел из-под ног, появилось ощущение, что весь мир повернулся на 180 градусов, и вдруг я оказался стоя на захоженной каменной платформе за водопадом. Остатки колеблющегося спектра на миг задержались преломленным светом в слабой дымке, затем угасли, как последняя нота. Вдруг у моих ног появились лужицы, а на лице – холодный сырой воздух.

Когда я обернулся в поисках выхода, воздух рядом зарябил и сгустился в световой набросок человека, который стал Джеком Соулом Бразилией. Когда он материализовался, громкость водопада подскочила, потом успокоилась. По воздуху снова пробежал колеблющийся спектр, снова ушел. Замерцали и вернулись лужицы. Бразилия проморгался и огляделся.

– Я думаю, нам сюда, – сказал я, показывая на невысокие каменные ступени сбоку от водопада.

Мы обошли по ступеням каменный выступ и оказались на ярком солнечном свете над водопадом. Ступени перешли в мощеную тропинку по замшелому склону холма, и в этот же миг я увидел монастырь.

Он рос над мягкими спинами холмов, позади которых высились острые горные пики, отдаленно напоминающие о Шафрановом архипелаге. Семь этажей и пять башен из резной обработанной древесины и гранита, сделано под классическую пагоду. Тропа от водопада пересекала склон и оканчивалась у широких ворот из зеркального дерева, сиявших на солнце. От монастыря лучились в беспорядке другие тропинки, уводившие за холмы, на которых бродили один-два человека.

– Ну, сразу видно, почему они ушли в виртуал, – сказал я, в основном для себя. – Всяко лучше Китовьей Спины.

Бразилия хмыкнул. Он был таким же неразговорчивым всю дорогу из Акана. Казалось, он все еще не оправился от шока, узнав, что Николай Нацуме отрекся от мира и плоти.

Мы поднялись по холму и обнаружили, что ворота приоткрыты достаточно, чтобы можно было войти. Внутри холл с полированными полами из земной древесины и потолками с балками; он вел в центральный сад и, похоже, вишневым деревьям в цвету. Стены по обе стороны были завешаны затейливыми цветными гобеленами, и, когда мы дошли до середины зала, фигура с одного из них расплелась клубком ниток, сперва повисших в воздухе и подплывших к нам, а потом превратившихся в мужчину. Он был одет в тот же комбинезон монахов, что мы видели у Отрекшихся в реальном мире, но его тело не было синтетическим.

– Я могу вам помочь? – вежливо поинтересовался он.

Бразилия кивнул.

– Мы ищем Ника Нацуме. Я его старый друг.

– Нацуме, – монах на миг склонил голову, затем снова поднял. – Сейчас он работает в саду. Я сообщил ему о вашем прибытии. Полагаю, он скоро будет здесь.

Последнее слово еще не успело сорваться с его губ, как в дальнем конце холла показался худой человек среднего возраста с седым хвостом. Насколько я понимал, это была его естественная внешность, но если только сад не скрывался прямо за углом, скорость его появления говорила о том, что волшебство машинных систем все еще в действии. А на его комбинезоне не было ни следа воды или земли.

– Ник? – Бразилия двинулся навстречу. – Это ты?

– Да, определенно, я бы сказал, что это так, – Нацуме скользил по деревянному полу. Вблизи в нем было что-то, болезненно напоминающее мне Лазло. Хвост и поджарая уверенность, читавшаяся в осанке; намек в лице на ту же маниакальную обаятельность. Парочка разрядов для байпаса и семь метров ползком по полированному стальному дымоходу. Но если в глазах Лазло всегда можно было разглядеть туго натянутый поводок, на котором он себя держал, Нацуме словно забыл внутренние перепады, утишил их до мира и покоя. Его взгляд был пронзительным и серьезным, но ничего не требовавшим от мира. – Сейчас я предпочитаю называть себя Норикае.

Он обменялся с монахом короткими почтительными жестами, после чего тот быстро взлетел с пола, распался на массу цветных нитей и снова вплелся в гобелен. Нацуме проследил за ним взглядом, затем оглянулся и изучил нас.

– Боюсь, я не узнаю вас в этих телах.

– Меня ты не знаешь вовсе, – успокоил я.

– Ник, это я. Джек. Из Вчиры.

Нацуме посмотрел на свои руки, потом снова на Бразилию.

– Джек Соул Бразилия?

– Да. Ты что здесь делаешь, чувак?

Краткая улыбка.

– Учусь.

– И что, у тебя здесь есть океан? Прибой, как на рифе Четырех пальцев? Утесы, как в Пашкани? Брось, чувак.

– Вообще-то сейчас я учусь выращивать филигранные маки. Удивительно трудно. Возможно, вам будет интересно взглянуть на плоды моих усилий?

Бразилия неловко попереминался с ноги на ногу.

– Слушай, Ник, не уверен, что у нас есть время…

– О, время здесь… – снова улыбка, – гибкое. Я найду для вас время. Прошу сюда.

Мы покинули холл и обошли слева двор с вишнями в цвету, затем под аркой и по патио с галькой. В углу медитировали на коленях два монаха, которые не подняли глаз. Было невозможно понять, кто эти обитатели монастыря – люди или функции конструкта, как привратник. По крайней мере Нацуме на них внимания не обратил. Мы с Бразилией переглянулись, на лице серфера была написана тревога. Я мог читать его мысли, словно на распечатке. Это не тот человек, которого он знал, и он больше не уверен, можно ли ему доверять.

Наконец Нацуме провел нас через сводчатый туннель в другой клуатр и по короткой лестнице из земной древесины – в неглубокую яму с болотными травами и водорослями, которые окаймляла круговая каменная дорожка. Там, торча поплавками на переплетенных лесах серой корневой системы, свои переливчатые лиловые и зеленые лепестки возносили к виртуальному небу с десяток филигранных маков. Самый высокий едва доходил до пятидесяти сантиметров. Может, с флористической точки зрения это и было впечатляюще; откуда мне знать. Но это точно не казалось великим достижением для человека, который однажды отбился от взрослого боттлбэка без всякого оружия, не считая собственных кулаков, ног и химического сигнального патрона. Для человека, который однажды покорил Утесы Рилы без антиграва или веревок.

– Очень красиво, – сказал Бразилия. Я кивнул.

– Да. Ты, наверно, очень ими доволен.

– Не слишком, – Нацуме обошел своих подопечных с драными лепестками, бросая на них критические взоры. – В конце концов, я допустил самую очевидную ошибку, которую, оказывается, совершает большинство начинающих практиков.

Он с ожиданием посмотрел на нас.

Я бросил взгляд на Бразилию, но там помощи не дождался.

– Маловаты? – спросил я наконец.

Нацуме покачал головой и хохотнул.

– Нет, на самом деле для такой влажной почвы это неплохой рост. И – мне очень жаль – я вижу, что совершил очередной промах, типичный для садовода. Предположил, что объект моей личной одержимости обладает тем же очарованием для всех.

Он пожал плечами и снова присоединился к нам на ступеньках, сел на них. Показал на растения.

– Слишком яркие. Идеальный филигранный мак – матовый. Он не должен так блестеть, это пошло. По крайней мере так мне сказал аббат.

– Ник…

Он посмотрел на Бразилию.

– Да.

– Ник, нам надо. Кое о чем. С тобой поговорить.

Я подождал. Это было его решение. Если он не доверял почве, я не собирался забегать на нее вперед Бразилии.

– Кое о чем? – Нацуме кивнул. – И о чем же?

– Нам, – я никогда не видел серфера настолько зажатым. – Мне нужна твоя помощь, Ник.

– Да, это очевидно. Но в чем?

– Дело в том…

Вдруг Нацуме рассмеялся. Смех был мягкий, без издевки.

– Джек, – сказал он. – Это же я. Только потому, что теперь я выращиваю цветы, ты мне не доверяешь? Думаешь, Отречься – значит отказаться от собственной человечности?

Бразилия отвернулся в угол сада.

– Ты изменился, Ник.

– Ну разумеется. Прошло больше века, чего же ты ожидал? – впервые монашескую безмятежность Нацуме замарал налет раздражения. Он встал, чтобы быть с Бразилией лицом к лицу. – Что я проведу всю жизнь на одном и том же пляже, буду кататься по волнам? Забираться на самоубийственные стометровые валы ради удовольствия? Ломать замки, воровать корпоративный биотех ради легких денег на черном рынке и называть это неокуэллизмом? Неизбежной кровавой революцией.

– Я не…

– Ну конечно, я изменился, Джек. Иначе что я за эмоциональный калека?

Бразилия резко шагнул к нему.

– О, а это что, по-твоему, намного лучше?

Он махнул рукой в сторону филигранных маков. Их перепутанные корни словно задрожали от силы жеста.

– Уполз в этот фантазийный мирок, растишь цветочки, вместо того чтобы жить, и обвиняешь меня в том, что я эмоциональный калека. Иди на хер, Ник. Это ты калека, а не я.

– А чего ты добился там, Джек? Чем ты таким занимаешься, что намного ценнее этого?

– Четыре дня назад я стоял на десятиметровой волне, – Бразилия с трудом успокоился. Его крик заглох до бормотания. – Это в разы лучше твоего виртуального говна.

– Правда? – Нацуме пожал плечами. – Ты где-то оставил завещание, что не хочешь возвращаться, на случай если умрешь под волной на Вчире?

– Дело не в этом, Ник. Я вернусь, но я все равно умру. Это будет стоить новой оболочки, а я через это уже проходил. Там, в реальном мире, который ты так ненавидишь…

– Я не ненавижу…

– Там у поступков есть последствия. Если я что-нибудь сломаю, я это пойму, потому что мне будет больно, твою мать.

– Да, пока не включится улучшенная эндорфинная система оболочки или пока ты не примешь что-нибудь от боли. Не понимаю, о чем ты.

– О чем я? – Бразилия снова беспомощно махнул на маки. – Это же все нереально, Ник.

Я поймал краем глаза движение. Обернулся и увидел пару монахов, привлеченных повышенными тонами и болтающихся у сводчатого входа в клуатр. Один из них болтался буквально. Его ноги зависли в тридцати сантиметрах от неровных булыжников мостовой.

– Норикае-сан? – спросил второй.

Я чуть сменил позу, отвлеченно задумавшись, настоящие они обитатели монастыря или нет, и если нет, то какие операционные параметры прописаны в них на подобные обстоятельства. Если у Отреченцев была внутренняя охранная система, наши шансы в бою равнялись нулю. В чужой виртуал со своими разборками приходить смысла нет, если этого не хотят сами хозяева.

– Ничего, Катана-сан, – Нацуме сделал торопливый и сложный жест обеими руками. – Разногласия между друзьями.

– Тогда приношу извинения за вмешательство, – Катана поклонился, накрыв кулак ладонью, и оба гостя скрылись под сводами туннеля. Я не видел, в реальном времени они ушли или нет.

– Возможно… – начал Нацуме тихо, потом замолчал.

– Прости, Ник.

– Нет, ты, разумеется, прав. Все это нереально, в том смысле, к которому мы оба привыкли. Но здесь я более реален, чем раньше. Я сам определяю, как существую, а сложнее испытания, поверь мне, не бывает.

Бразилия что-то неслышно пробормотал. Нацуме снова сел на деревянную ступеньку. Взглянул на Бразилию, и через миг серфер сел в паре ступенек выше. Нацуме кивнул и посмотрел на свой сад.

– На востоке есть пляж, – сказал он отсутствующе. – На юге – горы. Если я пожелаю, они могут встретиться. Если пожелаю, я могу лазать, если пожелаю – плавать. Даже заниматься серфингом, хотя пока что мне не хотелось.

И при всем при этом мне нужно делать выбор. Выбор с последствиями. Будут в океане боттлбэки или нет? Будут кораллы, о которые можно порезаться и истечь кровью, или нет? Если уж на то пошло – будет ли кровь? Все эти вопросы требуют предварительных размышлений. Полноценная гравитация в горах? Если я упаду, позволю ли себе умереть? И что это будет значить? – он посмотрел на свои руки, словно они тоже были для него каким-то выбором. – Если я что-нибудь сломаю или вывихну, позволю ли себе почувствовать боль? Сколько ждать перед тем, как вылечиться? Позволю ли себе помнить боль? А за этими вопросами из болота поднимают голову вторичные – хотя кто-то сказал бы, что первичные. Зачем я это на самом деле делаю? Хочу ли я боли? Почему? Хочу ли я падать? Почему? Мне важнее достичь вершины или просто страдать по пути? Для кого я все это делаю? Для кого я всегда все это делал? Для себя? Своего отца? Возможно, для Лары? – он улыбнулся на филигранные маки. – Как думаешь, Джек? Это все из-за Лары?

– Ты не виноват, Ник.

Улыбка пропала.

– Здесь я изучаю последнее, что меня пугает в этом мире. Себя. И в процессе я никому не принесу вреда.

– И никому не поможешь, – заметил я.

– Да. Аксиома, – он оглянулся на меня. – Значит, ты тоже революционер? Один из преданных неокуэллистов?

– Не особо.

– Но Отречению не сочувствуешь?

Я пожал плечами.

– Это безобидно. Как ты и сказал. И если кому-то не хочется играть, то никто не заставляет. Но вы как бы предполагаете, что мы все будем предоставлять энергию и инфраструктуру для вашего образа жизни. Как по мне, это главный минус Отречения.

За это я заслужил улыбку.

– Да, для многих из нас это что-то вроде испытания веры. Конечно, в итоге мы верим, что человечество последует за нами в виртуал. Мы лишь прокладываем путь. Изучаем дорогу, так сказать.

– Ага, – сорвался Бразилия, – а тем временем наш мир снаружи разваливается.

– Он всегда разваливается, Джек. Ты правда считаешь, что то, чем я раньше занимался, мелкое воровство и бунтарство… Ты правда считаешь, что это на что-то влияло?

– Мы собираем команду в Рилу, – резко сказал Бразилия, решившись. – Мы на что-то повлияем, Ник. Повлияем.

Я прочистил горло.

– С твоей помощью.

– А.

– Да, нам нужен маршрут, Ник, – Бразилия встал и ушел в угол двора, повышая голос, как будто теперь, когда секрет вышел наружу, он хотел, чтобы даже громкость речи отражала его решимость. – Ты не против его подсказать? Скажем, ради старых времен?

Нацуме встал и вопросительно взглянул на меня.

– Ты когда-нибудь забирался на морской утес?

– Не сказать. Но моя оболочка это умеет.

Секунду он смотрел мне в глаза. Словно обрабатывал то, что я сейчас сказал, и что-то не сходилось. Затем он вдруг прыснул, и этот смех будто не принадлежал человеку, с которым мы разговаривали.

– Твоя оболочка умеет? – хохот загас до более управляемого смешка, а затем тяжелой паузы. – Этого мало. Ты знаешь, что на последней трети Утесов Рилы находятся колонии рипвингов? Наверное, их стало еще больше с тех пор, как поднимался я. Ты знаешь, что вдоль всех нижних укреплений над отвесной стеной нависает скальный козырек, и только Будда знает, сколько передовых технологий против проникновения они там встроили с тех пор, как залезал я? Ты знаешь, что течения у основания Рилы унесут твое переломанное тело на середину Предела, прежде чем тебя оставить?

– Ну, – я пожал плечами, – по крайней мере, если я упаду, меня не захватят для допроса.

Нацуме бросил взгляд на Бразилию.

– Ему сколько лет?

– Отстань от него, Ник. На нем тело «Эйшундо», которое он нашел, как он рассказывает, пока бродил по Новому Хоккайдо и охотился на миминтов. Ты же знаешь, что такое миминт?

– Да, – Нацуме все еще смотрел на меня. – Сюда доходили новости о Мексеке.

– В наши дни это уже не новости, Ник, – сказал ему Бразилия с очевидным удовольствием.

– На тебе правда «Эйшундо»?

Я кивнул.

– И ты знаешь, чего он стоит?

– Мне это пару раз демонстрировали, да.

Бразилия нетерпеливо переминался на каменной кладке клуатра.

– Слушай, Ник, ты дашь нам маршрут или нет? Или просто боишься, что мы побьем твой рекорд?

– Вы напрашиваетесь на смерть, без восстановления по стеку, вы оба. С чего я должен вам в этом помогать?

– Эй, Ник, ты же отрекся от мира и плоти, забыл? С чего же то, что будет с нами в реальном мире, должно тебя волновать?

– Меня волнует, что вы оба нахрен свихнулись, Джек.

Бразилия ухмыльнулся – может, из-за ругательства, которое все-таки сумел вытянуть из бывшего кумира.

– Да, но, по крайней мере, мы еще в игре. И ты знаешь, что мы все равно на это пойдем, с твоей помощью или без нее. Так что…

– Ну ладно, – Нацуме поднял руки. – Да, забирайте. Прямо сейчас. Я даже для вас все проговорю. Будто это вам поможет. Да, вперед. Идите и умрите на Утесах Рилы. Может, хоть это покажется тебе достаточно реальным.

Бразилия только пожал плечами и снова ухмыльнулся.

– Что такое, Ник? Завидуешь, что ли?

* * *

Нацуме провел нас по монастырю в скудно обставленные апартаменты с деревянным паркетом на третьем этаже, где стал рисовать руками в воздухе и воссоздавать для нас покорение Рилы. Частично он рисовал по памяти, существовавшей в коде виртуальности, но инфофункции монастыря позволяли сравнивать карту и с объективным конструктом Рилы в реальном времени. Его предсказания оказались точны до мелочей – колонии рипвингов расширились, а укрепления на козырьке усилили, хотя стек данных монастыря не мог предложить на этот счет ничего, кроме визуального подтверждения. Предсказать, что нас могло там ожидать, было невозможно.

– Но эти плохие новости обоюдоострые, – сказал он оживленно, как не разговаривал до начала работы. – Этот козырек мешает и им. Они не видят, что внизу, а движения рипвингов сбивают сенсоры с толку.

Я глянул на Бразилию. Нацуме незачем знать то, что ему не нужно, – что сенсорная сетка Утесов была меньшей из наших проблем.

– Я слышал в Новой Канагаве, – начал я о другом, – что рипвингов прошивают системами микрокамер. И дрессируют. Есть в этом правда?

Он фыркнул.

– Да, то же самое говорили и сто пятьдесят лет назад. Тогда это было крабьим говном параноиков, это остается им и сейчас, я уверен. Какой смысл ставить микрокамеры в рипвингов? Они никогда не подходят к человеческим поселениям, если могут этого избежать. А судя по тому, что я помню из исследований, их непросто приручить или дрессировать. Плюс более чем вероятно, что орбитальники засекут прошивку и собьют их в полете, – он одарил меня скверной ухмылкой – не из безмятежного репертуара монаха Отречения. – Поверь мне, тебе хватит проблем, когда полезешь в колонию диких рипвингов, какие уж там дрессированные киборги.

– Ясно. Спасибо. Еще полезные советы?

Он пожал плечами.

– Да. Не свалитесь.

Но выражение его глаз разоблачало лаконичное отстранение, которое он изображал, и позже, выгружая информацию для внешнего пользования, он хранил натянутое молчание, в котором не чувствовалось его предыдущего монашеского спокойствия. Когда Нацуме вел нас на выход из монастыря, он вообще молчал. Визит Бразилии растревожил его, как весенний ветер – карповые озера в Данти. Теперь под рябью поверхности туда-сюда беспокойно скользили могущественные силуэты. Когда мы дошли до первого холла, он обернулся к Бразилии и неловко начал.

– Слушай, если вам…

Что-то закричало.

Конструкт Отречения был хорош – я почувствовал покалывание на ладонях, когда гекконовые рефлексы «Эйшундо» изготовились хвататься и ползти. Краем вдруг обострившегося зрения я увидел, как напрягся Бразилия, и как за ним содрогнулась стена.

– В сторону! – заорал я.

Сперва это казалось еще одним фокусом гобеленов привратника – выпирающий выступ той же ткани. Затем я увидел, что под тканью выгибается каменная стена, под силами, что невозможны в реальном мире. Крик, должно быть, был какой-то запрограммированной реакцией конструкта на колоссальное напряжение, под которым оказалось здание, а может, просто голосом той твари, что пыталась ворваться. Времени размышлять не было. Доли секунды спустя стена взорвалась внутрь со звуком огромного расколовшегося арбуза, гобелен разорвался, и в холл вступила невероятная десятиметровая тварь.

Как будто монаха Отречения накачали высококачественной смазкой так, что его тело лопнуло по всем швам, чтобы выпустить масло. В этом существе с трудом узнавался человек в сером комбинезоне, вокруг него кипела переливчатая черная жидкость и висела в воздухе вязкими жадными щупальцами. Лица у твари не было – глаза, нос и рот были разворочены распирающей нефтью. Вещество, захватившее тело, пульсировало из каждого отверстия и сустава, словно сердце внутри еще билось. С каждым ударом пульса от всего существа исходил крик, не успевающий заглохнуть, прежде чем вырывался следующий.

Я обнаружил, что замер в боевой стойке, которая явно была менее чем бесполезна. Нам оставалось только бежать.

– Норикае-сан, Норикае-сан. Пожалуйста, покиньте территорию.

Хор криков с идеальной гармонией, – от противоположной стены с гобеленов расплелся отряд привратников и грациозно воспарил над нами навстречу вторженцу, размахивая необычными шипастыми палицами и копьями. Их свежесобранные тела пульсировали собственным сияющим наполнением – мягким, штрихованным золотистым светом.

– Просим, немедленно уведите гостей. Мы справимся.

Упорядоченные золотые нити коснулись треснувшей фигуры, и та отшатнулась. Крик раскололся и набрал громкость и тембр, пронзая мои барабанные перепонки. Нацуме обернулся к нам, перекрикивая шум.

– Вы их слышали. Вы ничем не поможете. Убирайтесь отсюда.

– Да, но как? – прокричал в ответ я.

– Возвращайтесь к… – его слова заглохли, словно его выключили. Над его головой что-то пробило огромную дыру в крыше холла. Вниз обрушились камни, привратники замелькали в воздухе, испуская золотой свет, который превращал камни в пыль раньше, чем они задевали нас. Это стоило двоим из них существования, когда переполненный чернотой нападавший воспользовался рассеянностью, потянулся новыми толстыми щупальцами и разорвал их на части. Я видел, как они, умирая, истекали бледным светом. А через крышу…

– Ох ты ж.

Очередная налитая нефтью фигура, в два раза больше первого гостя, тянулась человеческими руками, из костяшек и из-под ногтей которой росли огромные жидкие когти. Внутрь протиснулась развороченная голова и пусто улыбнулась при виде нас. Из разорванного рта, как слюна, стекали капли черной дряни, шлепались на пол, разъедая его до серебристой филигранной подложки. Одна капля задела мою щеку и обожгла кожу. Расколотый крик усилился.

– В водопад! – проорал мне на ухо Нацуме. – Прыгните в него. Вперед!

Затем второй нападавший топнул, и весь потолок холла провалился. Я схватил Бразилию, который уставился наверх в немом ужасе, и поволок к приоткрытой двери. Вокруг нас собирались в стройные ряды привратники и бросались навстречу новой угрозе. Я видел, как из оставшихся гобеленов повалила новая волна, но не успели они сгруппироваться, как половину из них схватила и разорвала тварь над крышей. Свет лился на каменный пол дождем. В пространстве звенели музыкальные аккорды, растрескиваясь в дисгармонии. Среди звука бушевали черные изувеченные твари.

Мы добрались до двери, отделавшись всего парой ожогов, и я толкнул Бразилию вперед себя. На миг обернулся и тут же пожалел об этом. Я видел, как Нацуме коснулось бесформенное щупальце тьмы, и каким-то образом услышал его крик поверх всех воплей. На какую-то секунду это еще был человеческий голос; затем его словно выкрутила на звуковом пульте нетерпеливая рука, а Нацуме расплывался, метался и бился, как рыба между двумя листами стекла, тая на глазах и заливаясь криком в жуткой гармонии с громогласной яростью двух нападавших.

Я вышел.

Мы бросились к водопаду. Еще один взгляд через плечо, и я вижу, что растоптано полмонастыря, а две фигуры в черных щупальцах растут, отбиваясь от роя привратников. Небо над головой потемнело, словно в бурю, вдруг резко похолодало. По траве сбоку от тропинки пробежал неописуемый шелест, словно бурный ливень, словно утечка газа под высоким давлением. Пока мы скользили по петляющей тропинке у водопада, я видел, как завесу воды рвут дикие узоры помех, а как только мы оказались на платформе, поток заикнулся и вовсе прекратился, оставив внезапную серость голой скалы и чистый воздух, но потом вода брызнула, снова хлынула.

Я поймал взгляд Бразилии. Выглядел он не веселее, чем я себя чувствовал.

– Ты первый, – сказал я ему.

– Нет, все в порядке. Ты…

Истошный, пронзительный вопль с тропинки наверху. Я толкнул его в спину и, когда он скрылся за шумящей пеленой, нырнул за ним. Почувствовал, как вода льется на руки и плечи, почувствовал, как падаю, и…

…вскочил на обшарпанном диване.

Переход был аварийным. Пару секунд я еще чувствовал себя в воде, мог поклясться, что одежда промокла до нитки, а волосы прилипли к лицу. Я с всхлипом вздохнул, и тут меня нагнало восприятие реального мира. Я был сухим. Я был в безопасности. Я сдирал гипнофоны и электроды, скатывался с дивана, дико озирался, пока сердце запоздало ускорялось и физическое тело реагировало на сигналы сознания, которое только сейчас вскочило за руль в адреналиновой гонке.

На другом конце зала Бразилия уже был на ногах, нетерпеливо говорил с помрачневшей Сиеррой Трес, которая каким-то образом вернула и собственный бластер, и мою «Рапсодию». Комнату переполнял заржавевший ор аварийной сирены, которую не включали многие десятки лет. Неуверенно мигал свет. На полпути через зал я наткнулся на администратора, которая бросила приборную панель, полыхавшую в сумасшествии всеми цветами. Даже на лице оболочки «Фабрикона» с ущербными мускулами я видел, что на меня взирали сами изумление и гнев.

– Это вы занесли? – кричала она. – Вы нас заразили?

– Нет, конечно, нет. Проверяйте свои приборы. Эти твари еще там.

– Что это была за хрень? – спросил Бразилия.

– Я бы сказал, спящий вирус, – я рассеянно взял «Рапсодию» у Трес и проверил магазин. – Ты сам видел – эти твари раньше были монахами. На атакующей системе в пассивном режиме стояла маскировка под оцифрованного человека. Система ждет подходящего триггера. Хозяин может даже не знать, что в себе носит, пока оно не рванет.

– Да, но почему?

– Нацуме, – я пожал плечами. – Наверное, вирус поместили уже тогда…

Служительница таращилась на нас так, словно мы лопотали на компьютерном коде. За ней в дверях зала перехода появился ее коллега и ворвался внутрь. В его левой руке был маленький бежевый чип, дешевая силикоплоть на державших его пальцах натянулась. Он сунул чип нам и наклонился ближе, чтобы его было слышно за шумом сирен.

– Уходите немедленно, – с нажимом бросил он. – Норикае-сан велел мне передать вам это, но уходите немедленно. Вы здесь больше нежеланны и не в безопасности.

– Быть того не может, – я взял чип. – На вашем месте я ушел бы с нами. Заварите все инфопорты в монастырь и вызывайте нормальную команду по зачистке вирусов. Судя по тому, что я видел, у ваших привратников проблемы.

Сирены орали вокруг, как тусовщики на вечеринке под метом. Он тряхнул головой, словно чтобы избавиться от шума.

– Нет. Если это испытание, мы встретим его в Загрузке. Мы не оставим наших братьев.

– И сестер. Ну, смотрите сами, так-то это благородно. Но лично я бы сказал, что любой, кто туда сейчас зайдет, останется с обглоданным до костей подсознанием. Вам срочно нужна поддержка реального мира.

Он уставился на меня.

– Вы не понимаете, – крикнул он. – Там наше царство, а не в мире плоти. Это судьба человеческой расы – Загрузиться. Там мы сильнее всего и одержим победу.

Я сдался. Прокричал ему в ответ:

– Ладно. Пожалуйста. Потом расскажете, как было. Джек, Сиерра. Оставим этих идиотов помирать и сваливаем отсюда.

Мы бросили их в зале перехода. Последний раз я видел этих двоих, когда служитель ложился на один из диванов, уставившись в потолок, а женщина пристраивала электроды. Его лицо было залито потом, но и светилось от восторга; застыло в пароксизме решимости и эмоций.

* * *

На Девятой мягкий полуденный свет окрашивал слепые стены монастыря в теплые оранжевые оттенки, с Предела доносились сигналы автомобилей вперемешку с запахом моря. Легкий западный ветерок игрался в канавах пылью и высохшими спорами вертокрутки. Впереди по улице пробежала пара ребятишек, изображая стрельбу и гоняясь за миниатюрным роботом-игрушкой в виде каракури. Больше никого не было, ничто не говорило о битве, бушующей в машинном сердце конструкта Отреченцев. Вполне можно было бы понять, если бы произошедшее показалось сном.

Но уходя, в нижних пределах нейрохимического слуха я по-прежнему мог разобрать плач древних сирен, словно предупреждение, тонкое и немощное, о великих грядущих силах и хаосе.

Глава тридцатая

День Харлана.

А вернее, канун Дня Харлана – технически празднование не начнется до полуночи, а до нее еще не меньше четырех часов. Но даже так рано вечером, когда в западном небе еще разливался дневной свет, гулянья давно начались. В центре Новой Канагавы и Данти уже маршировал аляповатый парад голограмм и костюмированных танцев, в барах благодаря государственным субсидиям обслуживали по спецценам. Один из секретов успешной тирании – знать, когда и как спускать подданных с поводка, а в этом Первые Семьи были настоящими мастерами. Даже те, кто их больше всего ненавидел, признали бы, что если речь заходит об уличных вечеринках, то к Харлану и его породе претензий быть не может.

У воды в Тадаймако царили более приличные настроения, но все равно праздничные. Работа в коммерческой гавани встала еще в обед, и теперь небольшие кучки портовиков сидели на высоких бортах килевых грузовых кораблей, делились трубками и бутылками и с ожиданием смотрели на небо. На яхтах начались вечеринки, одна-две побольше перешли на причалы. Всюду плескалась музыкальная мешанина, и чем больше сгущались сумерки, тем лучше было видно, что палубы и мачты обсыпали зеленым и розовым иллюминиевым порошком. То, что ссыпалось, грязно мерцало в воде между корпусами.

В паре яхт от тримарана, который мы угоняли, стояла блондинка в мини и задорно махала мне рукой. Я в осторожном приветствии поднял сигару из Эркезеша, тоже ворованную, надеясь, что она не воспримет это как приглашение зайти. Иса включила на нижних палубах грохочущую музыку, уверяя, что она модная, но это было только прикрытие. Под этот бит происходило вторжение в кишки бортовой охранной системы тримарана «Островитянин с Боубина». Незваные на эту вечеринку гости встретят у входа в люк Сиерру Трес или Джека Соула Бразилию и дуло осколочного «Калашникова».

Я сбил с сигары пепел и поблуждал по кормовой части яхты, стараясь выглядеть в своей тарелке. В кишки пролезло расплывчатое напряжение, более настойчивое, чем я привык испытывать перед делом. Чтобы понять почему, много ума не требовалось. По левой руке пробежала боль – как я знал, психосоматическая.

Мне очень не хотелось карабкаться на Утесы Рилы.

Ну как всегда. Весь город веселится, а я всю ночь буду лезть на двухсотметровый отвесный утес.

– Приветик.

Я поднял взгляд и увидел на сходнях блондинку в мини и с ослепительной улыбкой. Она слегка покачивалась на чрезмерно высоких шпильках.

– Привет, – осторожно ответил я.

– Незнакомое лицо, – сказала она с пьяной прямотой. – Я бы запомнила такое роскошное тело. Нечасто здесь швартуешься, да?

– Да, ты права, – я шлепнул по борту. – Она у меня в Миллспорте впервые. Прибыл всего пару дней назад.

По крайней мере для «Островитянина с Боубина» и настоящих владельцев судна это было правдой. Ею владели две богатые пары с Охридовых островов, разбогатевшие на какой-то государственной распродаже местных навигационных систем; они собирались в Миллспорт впервые за многие годы. Идеальный выбор транспорта, выдернутый Исой из стека данных управления порта со всем остальным, что нужно, чтобы попасть на борт тридцатиметрового тримарана. Сейчас обе четы лежали без сознания в отеле в Тадаймако, а парочка молодых революционеров-энтузиастов Бразилии проследит, чтобы так продолжалось следующие два дня. В сумятице празднования Дня Харлана маловероятно, что кто-то их хватится.

– Не против, если я поднимусь на борт и осмотрюсь?

– Э-э, ну, было бы неплохо, но мы уже готовимся отходить. Еще пара минут, и поплывем на Предел смотреть фейерверки.

– О, фантастика. Знаешь, я бы с удовольствием присоединилась, – она слегка откинулась назад, демонстрируя тело. – От фейерверков я схожу с ума. От них я вся прямо, даже не знаю…

– Эй, детка, – на мою талию легла рука, а под подбородком пощекотали ярко-алые волосы. Иса, раздетая до купальника с вырезами и с шокирующими микродермалами на теле, прижалась ко мне. Она грозно взглянула на блондинку. – Кто твоя новая подружка?

– О, мы не, э-э… – я приглашающе поднял руку.

Губы блондинки поджались. Может, дело в обиде; может, дело в блестящем взгляде Исы с красными венами. А может, в здоровом отвращении при виде пятнадцатилетней девушки, которая висит на мужике старше ее в два раза. Переоблачение, может, и приводит к совсем странному выбору тел, но людям с такими деньгами, чтобы хватило на «Островитянина с Боубина», это претерпевать было необязательно, если только не хотелось самим. Если я трахал человека, которому на вид было пятнадцать лет, то либо ей и было пятнадцать, либо мне хотелось, чтобы она так выглядела, что в итоге одно и то же.

– Я лучше пойду, – сказала она и шатко отвернулась. Слегка кренясь через каждые пару шагов, она ушла настолько благородно, насколько это было возможно на этих дурацких каблуках.

– Ага, – крикнула ей вслед Иса. – С праздниками. Может, еще увидимся.

– Иса? – пробормотал я.

Она ухмыльнулась мне.

– Ага, чего?

– Отпусти меня и, блин, очень прошу, оденься.

* * *

Мы отчалили двадцать минут спустя и вышли из порта по общему лоцманскому лучу. Наблюдение за салютом с Предела было не такой уж поразительно оригинальной идеей, и мы оказались далеко не единственной яхтой в гавани Тадаймако, которая направлялась в ту сторону. Пока что Иса наблюдала из рубки на нижней палубе и позволяла интерфейсу морского трафика вести нас. Еще будет время оторваться от него, когда начнется шоу.

В главной каюте на носу судна мы с Бразилией распаковывали снаряжение. Стелс-костюмы для подводного плавания с аквалангом «Андерсон», добытые благодаря Сиерре Трес и ее друзьям-гайдукам, оружие из сотен личных арсеналов на Пляже Вчира. Многоцелевые процессоры костюмов пропатчили софтом, разработанным Исой для налета, на них же накатили защищенную систему связи, которую она тем же днем украла свеженькой с фабрики. Как и коматозных хозяев «Островитянина с Боубина», никто этой системы не хватится еще пару дней.

Мы встали и окинули взглядом готовое железо, поблескивающую черноту выключенных костюмов, разнообразное потертое и поцарапанное оружие. На полу из зеркального дерева почти не хватало места.

– Как в старые времена, а?

Бразилия пожал плечами.

– Старых волн не бывает, Так. Каждый раз волна другая. Оглядываться назад – самая большая ошибка.

Сара.

– Избавь меня от вашей гребаной пляжной философии, Джек.

Я оставил его в каюте и пошел в кормовую часть, чтобы посмотреть, как справляются за штурвалом Иса и Сиерра Трес. Я чувствовал, как Бразилия провожает меня взглядом, и всю дорогу по коридору и трем ступенькам в штормовую рубку со мной оставалось пылающее раздражение.

– Эй, детка, – сказала Иса, завидев меня.

– Прекрати.

– Как хочешь, – она беспардонно ухмыльнулась и глянула туда, где к боковой панели рубки прислонилась Сиерра Трес. – Раньше ты вроде не возражал.

– Раньше там была… – я сдался. Показал рукой. – Костюмы готовы. Есть что от остальных?

Сиерра Трес медленно покачала головой. Иса кивнула на инфополе связи.

– Они все онлайн, смотри. Зеленое свечение куда ни плюнь. Сейчас нам только это и нужно, и важно. Если бы было что-то еще – значит, все накрылось. Поверь мне, сейчас тот случай, когда нет новостей – это хорошие новости.

Я неловко повернулся в тесном пространстве.

– На палубу подниматься безопасно?

– Да, конечно. Корабль продвинутый, от генераторов запитываются погодные экраны, я поставила их на частичную непрозрачность. Если кому-то неймется заглянуть, как твоей подружке-блондинке, твое лицо в оптике будет просто пятном.

– Хорошо.

Я пригнулся и вышел из рубки, направился к корме и подтянулся на зону отдыха с диванами, оттуда – на саму палубу. Так далеко на север Предела было тихо, качка на тримаране почти не чувствовалась. Я дошел до рубки для хорошей погоды, уселся в одном из кресел пилотов и достал эркезешскую сигару. Внизу был целый хьюмидор размером с ящик, так что я решил, что владельцы не пожалеют парочки. Революционная политика. Всем приходится чем-то жертвовать. Вокруг слегка поскрипывала яхта. Небо потемнело, но над самым хребтом Тадаймако низко висела Дайкоку и окрашивала море голубоватым свечением. Вокруг сияли ходовые огни других кораблей, аккуратно отведенных друг от друга портовым софтом. Над водой слабо стучали басы с сияющих берегов Новой Канагавы и Данти. Вечеринка была в полном разгаре.

На юге из моря вздымалась Рила, достаточно далеко, чтобы казаться тонкой и точеной, как оружие – темный, изогнутый клинок, – неосвещенная, не считая горстки огоньков цитадели на вершине.

Я смотрел на нее и молча курил.

Он там.

Или где-то в городе, ищет тебя.

Нет, он там. Будь реалистом.

Ну ладно, он там. И она тоже. Если уж на то пошло, то и Аюра, и пара сотен отобранных агентов семьи Харланов. Будешь переживать об этом, когда долезешь.

Мимо в лунном свете проскользнула пусковая баржа на пути к огневой позиции дальше на Пределе. Палуба на корме была с горкой завалена упаковками, стропами и гелиевыми цилиндрами. Обрезанная передняя надстройка кипела от активности, люди махали руками и стреляли в ночь сигнальными ракетами. Когда судно прошло мимо, с него донесся пронзительный вой – гимн в честь дня рождения Харлана, исполненный грубой серией гудков.

С днем рождения, скотина.

– Ковач?

Это была Сиерра Трес. Она вошла в рубку незамеченной, что говорило много или о ее стелс-навыках, или о моей рассеянности. Я надеялся на первое.

– Ты в порядке?

Я на миг задумался.

– А кажется, что нет?

Она изобразила характерно лаконичный жест и села в соседнее кресло пилота. Долгое время она просто смотрела на меня.

– Ну и что у тебя с девчонкой? – спросила она наконец. – Соскучился по давно утраченной молодости?

– Нет, – я ткнул большим пальцем на юг. – Гребаная, давно утраченная молодость засела где-то там и ждет не дождется, когда меня прикончит. С Исой у меня ничего. Я же не педофил, блин.

Очередная долгая тихая пауза. Пусковая баржа скрылась в вечере. Разговоры с Трес всегда были такими. В нормальных обстоятельствах меня бы это раздражало, но сейчас, в покое перед полночью, это действовало на удивление умиротворяюще.

– Как думаешь, давно они пометили Нацуме тем вирусняком?

Я пожал плечами.

– Трудно сказать. Имеешь в виду, была ли это долгая слежка или ловушка специально для нас?

– Например.

Я сбил пепел с сигары и посмотрел на уголек под ним.

– Нацуме – легенда. Да, полузабытая, но я его помню. Как и моя копия, которую наняли Харланы. Он наверняка уже знает, что я говорил с людьми в Текитомуре и что мне известно, где они удерживают Сильви. Он знает, как я поступлю, получив эту информацию. Капля интуиции чрезвычайного посланника дорисует остальное. Если он не дурак, то да, вполне мог велеть прицепить к Нацуме вирусных сторожей в ожидании меня. С его финансированием было бы несложно написать пару фальшличностей и перевести по поддельным данным из другого монастыря Отречения.

Я затянулся сигарой, почувствовал горечь дыма и снова выдохнул.

– С другой стороны, может, семья Харланов пометила Нацуме еще в те времена. Они люди злопамятные, а когда он залез на Рилу, то выставил их идиотами, хоть это и был всего лишь выпендреж пацана-куэллиста.

Сиерра молчала, глядя перед собой в лобовое стекло рубки.

– В итоге разницы нет, – наконец сказала она.

– Нет. Они знают, что мы идем, – странно, но, сказав это, я улыбнулся. – Они не знают, когда именно и как именно, но знают.

Мы следили за кораблями вокруг. Я скурил эркезешку до упора. Сиерра Трес сидела молча и неподвижно.

– Видимо, на Санкции IV было тяжело, – сказала она позже.

– Угадала.

Хоть раз я победил ее в ее же игре на несловоохотливость. Я выкинул окурок и достал еще две сигары. Предложил ей, она покачала головой.

– Адо винит тебя, – сказала она. – И еще кое-кто. Но Бразилия, кажется, нет. Похоже, ты ему нравишься. Думаю, всегда нравился.

– Как я могу не нравиться.

Ее губы изогнула улыбка.

– И в самом деле.

– Это что значит?

Она отвернулась к передней палубе тримарана. Теперь улыбка пропала, скрылась за обычным кошачьим спокойствием.

– Я тебя видела, Ковач.

– Где видела?

– Видела тебя с Видаурой.

Фраза на какое-то время зависла между нами в воздухе. Я оживил сигару затяжкой и выпустил побольше дыма, чтобы можно было спрятаться за ним.

– И как, понравилось?

– Меня не было в комнате. Но я видела, как вы туда идете. И не было похоже, что вы торопитесь на рабочий завтрак.

– Нет, – память о прижавшемся ко мне виртуальном теле Вирджинии скрутила желудок в узел. – Нет, не на завтрак.

Еще тишина. Слабые басы от кучек огней южной Канагавы, Мариканон поднялась и присоединилась в северо-восточном небе к Дайкоку. Пока мы неторопливо плыли на юг, я слышал почти дозвуковой рев водоворота на полной мощности.

– Бразилия знает? – спросил я.

Теперь пришел ее черед пожимать плечами.

– Не знаю. Ты ему говорил?

– Нет.

– А она?

И еще тишина. Я вспомнил горловой смех Вирджинии и острые, разномастные осколки трех предложений, которыми она отмела мои переживания и открыла все клапаны.

Джека это не смутит. Это ведь даже не реальность, Так. И в любом случае он не узнает.

Я привык доверять ее решениям среди взрывов бомб и под огнем «Санджетов» на семнадцати разных планетах, но здесь она словно сфальшивила. Вирджиния Видаура была привычна к виртуальности не хуже любого из нас. Отмести то, что в ней происходит из-за нереальности, казалось мне отговоркой.

Пока мы этим занимались, все казалось охренительно реальным.

Да, но после этого ты остался таким же озабоченным и полным спермы, как когда начинал. Это не реальнее твоих фантазий о ней, когда ты был зеленым рекрутом.

Эй, но она тоже там присутствовала.

Через какое-то время Сиерра встала и потянулась.

– Видаура – удивительная женщина, – сказала она загадочно и вышла на корму.

* * *

Незадолго до полуночи Иса оторвалась от трафик-контроля Предела, и Бразилия взял управление в рубке хорошей погоды. К этому времени над Миллспортом вовсю взрывался традиционный салют, словно внезапные зеленые, золотые и розовые разводы на сонаре. Практически у каждого островка и платформы имелись свои арсеналы, а на крупных, вроде Новой Канагавы, Данти и Тадаймако, они были в каждом парке. Запаслись даже корабли на Пределе – от некоторых из наших ближайших соседей ракеты чертили пьяные траектории искр, а остальные пользовались обычными сигналками. На общем радиоканале на фоне музыки, шума и веселья какой-то неумелый диктор верещал бессмысленные описания происходящего.

«Островитянин с Боубина» слегка взбрыкнул, когда Бразилия повысил скорость и мы начали резать волны на юг. Так далеко на Пределе ветер нес туман из капель, поднятых водоворотом. Я почувствовал их на лице, легкие, как паутина, затем холодные и мокрые, когда они накопились и побежали слезами.

А потом начались настоящие фейерверки.

– Смотрите, – сказала Иса с озаренным лицом, когда на миг из-под рукава подростковой наглости показалась яркая манжета детского восторга. Как и остальные, она поднялась на палубу, потому что не собиралась пропускать начало шоу. Она кивнула на один из радаров. – Первые пошли. Взлет.

На экране к северу от нашей позиции на Пределе я увидел множество пятен, каждое отмечено тревожным красным зубцом, обозначающим воздушный объект. Как и на любой игрушке богатеев, на «Островитянине с Боубина» приборов было в переизбытке, они сообщали даже, на какой высоте объекты. Я следил, как под каждым пятном росли цифры, и вопреки себе почувствовал внутри укол благоговения. Наследие планеты Харлан – невозможно здесь вырасти и не чувствовать его.

– И они перерезают веревки, – радостно сообщил нам диктор. – Шары поднимаются. Я вижу…

– Обязательно это слушать? – спросил я.

Бразилия пожал плечами.

– Попробуй найди канал, где этой хрени нет. Я не смог.

В следующий миг небо раскололось.

Аккуратно нагруженные взрывчатым балластом, первые гелиевые шары достигли отметки в четыреста метров. Нечеловечески точный, компьютерно быстрый – ближайший орбитальник заметил это и выпустил длинный дрожащий перст ангельского огня. Тот разорвал темноту, располосовал облачные массы западного неба, озарил зубчатые горные ландшафты вокруг нас резким синим цветом и за долю секунды коснулся каждого шара.

Балласт сдетонировал. Над Миллспортом пролился радужный огонь.

Гром возмущенного воздуха на пути ангельского огня величественно прокатился по архипелагу, словно разорвалось что-то темное.

Даже радиокомментатор заткнулся.

Где-то на юге высоту набрала вторая порция шаров. Их снова сразил орбитальник; ночь обратилась в голубоватый день. Небо истекало цветами. Опаленный воздух шипел.

Теперь запуски начались из всех стратегических точек Миллспорта и барж на Пределе. Множество приманок для созданных инопланетянами механических очей над головой. Мерцающие лучи ангельского огня словно сливались воедино – блуждающая указка уничтожения, тыкающая из-за облаков во все стороны, нежно облизывала каждый объект-нарушитель, поднявшийся до четырехсотметровой высоты. Непрекращающийся гром оглушал. Предел и ландшафт за ним стал серией засвеченных фотографий. Радиоприем сдох.

– Пора, – сказал Бразилия.

Он ухмылялся.

Я понял, что и я тоже.

Глава тридцать первая

Воды Предела были холодными, но не неприятными. Я спустился по бортовой лесенке «Островитянина с Боубина», отпустил леер и почувствовал, как со всех сторон на кожу костюма давит прохладное желе. Это было похоже на объятия, и я позволил себе отдаться им, пока вес оружия и акваланга «Андерсон» тащил меня вниз. В паре метров от поверхности я включил системы скрытности и плавучести. Грав-сила задрожала и мягко подняла меня обратно. Я выплыл на поверхность до уровня глаз, опустил и продул маску на шлеме.

В нескольких метрах всплыла Трес. Подняла руку в перчатке. Я поискал взглядом Бразилию.

– Джек?

Его голос раздался из индукционного микрофона, с фырканьем от пробравшей дрожи.

– Под тобой. Холодновато, а?

– Я же говорил, надо было бросить автоинфекцию. Иса, ты там слышишь?

– А ты как думаешь?

– Ну ладно. Знаешь, что делать?

Я услышал, как она вздохнула.

– Да, папочка. Оставаться на месте, держать каналы открытыми. Передавать все, что придет от остальных. Не разговаривать с чужими дяденьками.

– Все правильно.

Я осторожно поднял руку и увидел, что стелс-системы уже активировали шифт-отражатели в коже костюма. Ближе ко дну включится стандартный хамелеохром и сольет меня с преобладающими цветами, но на открытой воде шифт-система превращала меня в призрака, соринку в глазу на темной воде, оптический трюк, обман зрения.

Это радовало.

– Ну ладно, – я сделал вдох глубже, чем нужно. – Поехали.

Я запомнил свет на южном окончании Новой Канагавы, затем черную кучу Рилы в двадцати километрах. Потом опустился назад в море, лениво повернулся и поплыл.

Бразилия завез нас так далеко на юг от общего трафика, насколько было возможно без привлечения внимания, но нам все равно предстоял еще длинный путь до Утесов. В нормальных обстоятельствах дорога заняла бы самое малое пару часов тяжелых усилий. Течения, которые затягивали на юг в водоворот, в чем-то помогали, но единственное, что действительно делало подводный поход жизнеспособным, – модифицированная система плавучести. Так как электронная безопасность архипелага была ослеплена и оглушена орбитальным штормом, никто не заметит под водой индивидуальный грав-двигатель. А при аккуратно подобранном векторе та же сила, что позволяет не тонуть, увлечет нас на юг на машинной скорости.

Словно морские призраки из легенды о дочери Эбису, мы скользили в потемневшей воде на расстоянии руки друг от друга, пока поверхность моря над нами бесконечно и безмолвно расцветала отражениями ангельского огня. В ушах мягко щелкал и булькал акваланг «Андерсон», электролизуя кислород прямо из воды вокруг, смешивая его с гелием из ультракомпактного мини-бака на спине, питая этой смесью меня, потом терпеливо разбивая и распределяя мои выдохи пузырьками не больше икринок. Вдали басовым контрапунктом гудел водоворот.

Очень мирно.

Да, это самая простая часть.

Во вспыхивающем сумраке всплыло воспоминание. Ночное ныряние с рифа Хираты с девчонкой из дорогого района Ньюпеста. Ее однажды занесло к Ватанабе с Шегешваром и какими-то еще Воинами Рифов – сборная солянка из экспериментирующих папиных дочек и пацанов из Вонючего города. Ева? Ирена? Все, что я помнил, – сплетенная веревка темно-медовых волос, длинные конечности и сияющие зеленые глаза. Она курила косяки из морской конопли – неумело, давясь и кашляя от крепкой смеси так часто, что ее более опытные друзья не скрывали смеха. Она была самым красивым созданием, что я встречал.

В редком – для себя – порыве я украл ее у Шегешвара, который в любом случае, похоже, считал ее обузой, устроился с ней в тихом углу у кухонь Ватанабе и отвоевал себе на весь вечер. Казалось, она родом совершенно с другой планеты – отец, который о ней заботился и переживал с вниманием, над которым бы в другое время я издевался, мать, которая подрабатывала, только чтобы не чувствовать себя домохозяйкой; дом за городом, который принадлежал им лично, поездки в Миллспорт и Эркезеш каждые несколько месяцев. Тетушка, которая уехала на внепланетную работу и которой все так гордились, брат, который надеялся последовать за ней. Она говорила обо всем этом свободно, с видом человека, который верит, что это совершенно нормально, и кашляла от морской конопли, и часто улыбалась мне.

– Ну, – сказала она в какой-то миг, – а ты как развлекаешься?

– Я, э-э, я. Ныряю с рифов.

Улыбка превратилась в смех.

– Ну да, Воины Рифов, можно было догадаться. Ныряешь ты, а намокнуть должна я?

Это должна была быть моя шутка. Этой шуткой мы все клеили девчонок, а она украла ее у меня из-под носа. Я был не против.

– Дальняя сторона Хираты, – выпалил я. – Хочешь как-нибудь попробовать?

– Конечно, – не испугалась она. – Давай прямо сейчас?

На Кошуте стояла середина лета, влажность достигла ста процентов уже несколько недель назад. Мысль залезть в воду была заразительным зудом. Мы сбежали от Ватанабе, и я научил ее читать потоки автотакси, выбирать незанятое и запрыгивать на крышу. Мы проехали через весь город, чувствуя, как холодеет пот.

– Держись крепче.

– А то сама бы не додумалась, – прокричала она в ответ и рассмеялась мне в лицо.

Такси остановилось у администрации порта по вызову, и мы скатились с него, вызвав манерные возгласы испуга у потенциальных клиентов. Удивление улеглось до ворчания и неодобрительных взглядов, от которых мы помчались, давясь от смеха. В охране гавани была дыра в восточном углу доков для ховерлодеров – слепое пятно, которое в предыдущем году прорубил какой-то несовершеннолетний хакер ради прикола; он продал его Воинам Рифов за голопорнуху. Мы прошли через брешь, проскользнули к пирсу ховеров и угнали килевой бот. Мы тихо толкались багром и гребли, пока не выбрались из порта, потом завели мотор и с криками прорезали широкую дугу со сливочными барашками в сторону Хираты.

Позже, нырнув в безмолвие вод, я поднял взгляд на рябь поверхности, окрашенную Хотеем, и увидел над собой ее тело, бледное на фоне черных ремней жилета и древнего акваланга со сжатым воздухом. Она забыла обо всем, дрейфовала, может, рассматривая возвышающуюся рядом с нами стену рифа, может, просто нежась в прохладе моря вокруг. Минуту я висел под ней, наслаждаясь видом и чувствуя, как у меня встает. Я обвел глазами очертания ее бедер, остановился на бритой вертикальной полоске волос в основании живота и проблеске губ, когда ноги лениво раздвинулись, чтобы грести. Я уставился на мускулистый живот под нижним краем жилета, очевидные выпуклости груди.

Потом что-то случилось. Может, перебрал морской конопли – всегда неудачная мысль перед погружением. Может, просто какое-то отцовское эхо от моей домашней жизни. В край зрения влез риф, и на один ужасный миг показалось, что он массивно нависает над нами, обрушивается. Эротизм вальяжного движения девушки сморщился до неожиданного, давящего страха, что она мертва или без сознания. Во внезапной панике я толкнулся наверх, схватил ее за плечи обеими руками и развернул в воде.

И она была в порядке.

Глаза за маской округлились от удивления, руки схватились за меня в ответ. Ее губы раскрыла улыбка, она позволила воздуху всплыть пузырьками из-за зубов. Жесты, ласка. Ноги обхватили меня. Она вынула изо рта регулятор, рукой показала повторить то же и поцеловала меня.

– Так?

Позже, в бабблах для снаряжения, которые Воины надули и поставили на рифе, лежа со мной на постели из затхлых зимних гидрокостюмов, она удивилась, как нежно я с ней обращаюсь.

Я не разобьюсь, Так. Я большая девочка.

И позже, снова обхватив меня ногами, восторженно смеясь:

Держись крепче!

Я уже был не в том состоянии, чтобы понять ее отсылку к поездке на крыше автотакси.

– Так, ты меня слышишь?

Ева? Ариана?

– Ковач!

Я моргнул. Голос Бразилии.

– Да, прости. Что там?

– Судно, – не успел он сказать, как я сам это услышал – царапающий визг малых винтов в воде, острый звук поверх рева водоворота на заднем фоне. Я проверил свою систему близости, ничего не нашел на следе грава. Перешел на сонар и увидел объект на юго-западе, быстро поднимающийся по Пределу.

– Килевка, – пробормотал Бразилия. – Как думаешь, надо волноваться?

Было трудно поверить, что семья Харланов задействует килевые патрульные катера. И все же…

– Вырубайте движки, – сказала за меня Сиерра Трес. – Оставайтесь на месте. Рисковать не стоит.

– Да, ты права, – я нехотя нашел управление плавучестью и вырубил поддержку грава. Тут же почувствовал, как начал тонуть под заново навалившимся весом снаряжения. Я нащупал и настроил шкалу аварийного всплытия, и почувствовал, как начали заполняться резервные камеры в плавучем жилете. Остановил, как только прекратился спуск, и завис в озаренном сумраке, слушая приближающийся визг лодки.

Может, Елена?

Сияние зеленых глаз.

Обрушившийся риф.

В очередной вспышке ангельского пламени я заметил над головой киль судна – большого и акульего, с огромным наростом сбоку. Я сузил глаза и вгляделся в послеразрядный мрак, выкручивая нейрохимию на полную. Похоже, катер что-то тащил.

И напряжение тут же вылилось прочь.

– Чартер, ребята. Везут боттлбэка.

Катер со скучным гулом прополз мимо и исчез на севере, неловко накренившись под весом добычи, даже не приблизившись к нам. Нейрохимия показал мне силуэт мертвого боттлбэка на освещенной голубым поверхности воды, за которым еще тянулись тонкие струйки крови. Массивное тело-торпеда непослушно покачивалось на носовой волне; плавники тянулись, как переломанные крылья. Спинной плавник надорвался и теперь развевался в воде, края выглядели расплывчатыми из-за разрывов и ниток мяса. Рядом волочились незатянутые тросы. Похоже, его загарпунили несколько раз – тот, кто заказал катер, явно не был великим рыбаком.

Когда люди только прибыли на Харлан, боттлбэки жили без естественных хищников. Они были вершиной пищевой цепочки, великолепно приспособившиеся морские охотники и очень умные и социальные животные. Ни один из недавних результатов эволюции на планете не был в состоянии их убить.

Мы это быстро изменили.

– Надеюсь, это не знак, – неожиданно прошептала Сиерра Трес.

Бразилия издал гортанный звук. Я открыл клапаны резервных камер плавучего жилета и включил обратно грав-систему. Вода вдруг показалась холоднее. Пока шло автоматическое отстраивание положения и проверка снаряжения, я чувствовал, как в меня просачивается непонятный, неопределенный гнев.

– Давайте уже закончим, ребята.

Но настроение сохранилось и спустя двадцать минут, пульсируя у висков и за глазами, когда мы выплыли на мель у основания Рилы. Спроецированные на стекло скуба-маски бледно-красные указатели маршрута симуляционного софта Нацуме как будто вспыхивали в ритм моему кровотоку. Во мне рос волной позыв калечить, как бодрость, как веселье.

Мы нашли канал, который рекомендовал Нацуме, пробрались, отталкиваясь руками в перчатках, от камня и наростов кораллов, чтобы не зацепиться. Выползли из воды на узкий край, который софт окрасил и пометил смайликом со слегка демонической улыбкой. «Вход, – говорил Нацуме, сбросив на мимолетный миг монашеские приличия. – Тук-тук». Я закрепился и огляделся. Моря касался слабый серебряный свет Дайкоку, но Хотей еще не поднялся, а брызги водоворота и окружающих волн туманили и тот свет, что был. Мир скрывался во мраке. Из-за ангельского огня по скалам побежали тени от очередного взрыва пакета фейерверков где-то на севере. В небе затрещал гром. Я миг оглядывал утес, затем потемневшее море, из которого мы выбрались. Никаких признаков, что нас заметили. Я отцепил от маски шлем ныряльщика и снял. Сбросил ласты и размял пальцы ног в резиновых ботинках.

– Все в порядке?

Бразилия утвердительно хмыкнул. Трес кивнула. Я закрепил шлем на ремне у копчика, где он не будет мешаться, стянул перчатки, сунул их в сумку на поясе. Поправил облегченную маску на лице поудобнее и проверил, что провод с инфосигналом по-прежнему надежно подключен. Закинув голову, я увидел, как над нами четко отмеченными красными опорами для рук и ног выделяется маршрут Нацуме.

– Все видят?

– Да, – Бразилия улыбнулся. – Даже неинтересно, да? Когда все так размечено.

– Значит, пойдешь первым?

– После вас, мистер Эйшундо.

Не давая себе времени задуматься, я потянулся и схватился за первый обозначенный выступ, уперся ногами и подтянулся на скалу. Раскачался и нашел зацепку для второй руки. Скала была влажной от дымки водоворота, но хватка «Эйшундо» держалась. Я уперся ногой в кривой выступ, снова прыгнул и схватился.

И оставил землю позади.

Нехрен делать.

Когда я прошел двадцать метров, в разуме сверкнула мысль и оставила за собой слегка маниакальную улыбку. Нацуме ведь предупреждал, что первые стадии подъема обманчивы. «Обезьянья тема, – сказал он серьезно. – Много широких прыжков, размашистых движений, сил на этом этапе еще полно. Будет даже весело. Только помните, что это ненадолго».

Я поджал губы и тихо подвыл на манер шимпанзе. Подо мной неустанно билось и грызло скалы море. Его шум и запах отскочили вверх по утесу и обдали меня прохладой и сыростью. Я подавил дрожь.

Раскачался. Схватился.

Очень медленно я стал замечать, что подготовка чрезвычайного посланника еще не включилась, чтобы снизить головокружение. С камнем меньше чем в полуметре перед глазами и мускульной системой «Эйшундо», гудящей на костях, можно было даже забыть, что под ногами пропасть. Выше скала лишилась влажной пленки от водоворота, повторяющийся рев волн стал далеким белым шумом. Гекконовая хватка на ладонях делала стеклянные, предательские выступы до смешного удобными. А самый главный из всех факторов – а может, просто вытекающий из хватки «Эйшундо», – казалось, что я был прав, когда говорил Нацуме, что оболочка сама все умеет.

Затем, когда я добрался до выступов и карнизов, маркеры которых на дисплее были дополнены символом отдыха, я опустил взгляд и посмотрел, как дела у Бразилии и Трес, и тут-то все испортил.

В шестидесяти метрах внизу – а это даже не треть всего подъема – черным руном лежало море с серебром Дайкоку на ряби. Подножие скал у основания Рилы раскинулось в воде твердыми тенями. Два больших выступа, обрамлявших канал, в который мы приплыли, теперь выглядели так, будто могли уместиться мне в руку. Плескание воды между ними завораживало, затягивало вниз. Вид тошнотворно закружился перед глазами.

Включилась подготовка, лишив страх красок. Словно закрылся герметичный шлюз в голове. Взгляд снова вернулся к скале. Сиерра Трес подняла руку и коснулась моей ноги.

– Нормально?

Я осознал, что на минуту застыл на месте.

– Отдыхаю.

Помеченная тропа зацепок отклонялась налево, по диагонали от широкого выступа, который, как предупредил нас Нацуме, практически непроходим. Так что он свернул и полз почти вверх ногами под подбородком выступа, вжимая ноги в миниатюрные складки и трещины скалы, хватая пальцами зацепки, которые едва ли заслуживали звания «опора», пока наконец не добрался обеими руками до серии скошенных карнизов на дальней стороне и не подтянулся в почти вертикальную позицию.

Я стиснул зубы и начал делать то же самое.

На полпути нога соскользнула, потянула весь мой вес и сорвала правую руку со скалы. Невольный хрип – и я повис на левой руке, пока ноги болтались слишком низко, чтобы найти хоть какую-то опору, кроме воздуха. Я бы закричал, но едва восстановившиеся сухожилия в левой руке сделали это за меня.

«Сука».

Держись крепче.

Гекконовая хватка не подвела.

Я вывернулся вверх, наклонив голову, чтобы найти в стекле маски помеченные опоры для ног. Короткое паническое дыхание. Пристроил одну ногу к округлости скалы. С левой руки сошла крошечная доля напряжения. Не в состоянии видеть через маску, я потянулся в темноте правой рукой выше и на ощупь поискал еще зацепку.

Нашел.

Чуть сдвинул закрепленную ногу и втиснул рядом вторую.

Завис, тяжело дыша.

Нет, не смей тормозить!

Чтобы поднять правую руку к следующей опоре, понадобилась вся сила воли. Еще два движения – и потребовались те же истощающие усилия, чтобы найти следующую. Еще три – слегка изменился угол, – и я осознал, что уже почти на другой стороне выступа. Я поднял руку, нашел первый из скошенных карнизов и подтянулся, задыхаясь и матерясь. Передо мной наконец предстала настоящая, глубокая опора. Я встал ногами на нижний карниз. Обмяк от облегчения, прильнув к холодному камню.

Оттаскивай свою жопу с дороги, Так. Им что, болтаться внизу и ждать тебя?

Я полез по следующим опорам, пока не оказался на вершине выступа. Широкая полка светилась на дисплее маски красным, над ней плавал смайлик. Отдых. Я ждал, пока Сиерра Трес и затем Бразилия появятся снизу и присоединятся ко мне. Большой серфер улыбался, как ребенок.

– Заставил поволноваться, Так.

– Просто. Хватит. Хватит, твою мать, понял?

Мы отдыхали минут десять. Над нашими головами теперь целиком открылся укрепленный козырек под цитаделью – хаотические углы природной скалы, торчащей над головой, дополняли прямые линии. Бразилия кивнул наверх.

– Уже рукой подать, а?

– Да, и волноваться не о чем, кроме разве что рипвингов, – я вытащил спрей-репеллент и щедро облился. Трес и Бразилия повторили за мной. Запах у него был тонкий, какой-то зеленый, который в припадочной темноте казался сильнее. Может, это и не отпугнет рипвингов при любых обстоятельствах, но точно будет держать на расстоянии. А если этого окажется мало…

Я достал «Рапсодию» из кобуры внизу грудной клетки и прижал к рабочей поверхности на груди. Она пристала, легко доступная в доли секунды, – если, конечно, у меня будут свободные руки. При перспективе встречи с полным утесом голодных перепуганных рипвингов, которые будут защищать детенышей, я бы предпочел свой тяжелый бластер «Санджет» на спине, но им бы я ни за что не смог управлять с толком. Я скривился, сдвинул маску и снова проверил инфоджек. Сделал глубокий вдох и потянулся к следующим опорам.

Теперь утес стал выгибаться, выпирать, вынуждая лезть под углом в двадцать градусов, отклоняясь назад. Путь, по которому шел Нацуме, петлял по скале, руководствуясь редкой доступностью достойных опор, и даже при этом возможности отдохнуть были редки и разбросаны далеко друг от друга. Ко времени, когда изгиб сгладился обратно до вертикали, руки у меня болели от плеч до кончиков пальцев, а горло саднило от учащенного дыхания.

Держись крепче.

Я нашел помеченную на дисплее диагональную трещину, передвинулся к ней, чтобы уступить место остальным, и вбил в нее руку по локоть. Затем вяло повис для передышки.

Запах ударил в ноздри в тот же момент, как я увидел тончайшие белые нити, болтающиеся сверху.

Маслянистый, кислый.

Ну начинается.

Я вывернул голову и посмотрел вверх для подтверждения. Мы были прямо под гнездом колонии. Вся поверхность скалы была залеплена толстым слоем сливочно-белой паутинной секреции, в которой плавали эмбрионы рипвингов и в которой жили первые четыре месяца созревания. Очевидно, где-то прямо надо мной выросшие птенцы вырывались из нее и либо взмывали, либо неумело наворачивались головой вниз навстречу дарвиновскому финалу в море.

Давай сейчас об этом не будем, а?

Я напряг нейрохимическое зрение и осмотрел колонию. Тут и там на выступающих утесах в белой массе чистились и трепали крыльями темные силуэты, но было их немного. «Рипвинги не проводят много времени в гнездах, – заверил нас Нацуме. – У них нет яиц, чтобы их греть, а эмбрионы подпитываются напрямую от паутины. – Как и большинство суровых скалолазов, он был еще и экспертом по фауне на полставки. – Вы наткнетесь на пару сторожей, рожающую самку или, может, наевшихся родителей, которые выделяют еще больше жижи на свой собственный участок. Если пойдете аккуратно, вас трогать не будут».

Я снова скривился и полез выше от трещины. Маслянистая вонь усилилась, к костюму начали прилипать ошметки рваной паутины. Всюду, где они меня касались, тут же бледнела система хамелеохрома. Я прекратил дышать через нос. Быстрый взгляд вниз подтвердил, что остальные следуют за мной с перекошенными от запаха гримасами.

А затем расщелина неизбежно кончилась, и дисплей сказал, что следующие опоры зарыты глубоко под паутиной. Я безотрадно кивнул и погрузил руку, шевеля пальцами, пока не нащупал каменный шип, напоминавший красную модель на дисплее. Он казался вполне устойчивым. Второе погружение в паутину подарило мне еще одну опору, даже лучше, и я ударил ногой вбок в поисках карниза, тоже покрытого этой гадостью. Теперь, даже дыша через рот, я чувствовал масло в глотке.

Это было куда хуже, чем облезать выпуклость. Опоры были удобные, но всякий раз приходилось запускать руки или ноги в плотные, цепляющиеся паутины. Приходилось следить за неразличимыми тенями эмбрионов, висящих внутри, потому что даже эмбрионы умели кусаться, а гормоны страха, которые они выпускали в паутину, стоит их коснуться, разливались в воздухе, словно химическая сирена. Уже через секунды на нас накинутся сторожа, и я невысоко оценивал наши шансы сражаться с ними, не свалившись.

Сунуть руку. Пощупать.

Схватиться. Двигаться.

Вырваться и стряхнуть руку. Давиться от высвободившейся вони. Сунуть руку назад.

Теперь мы были с ног до головы покрыты нитями, а мне было трудно вспомнить, каково вообще было лезть по чистой скале. На краю почти чистой прогалины я миновал дохлого и гниющего птенца, застрявшего когтями вверх тормашками в узле паутины, из которого не смог вырваться и умер с голоду. Это добавило к вони новые, приторно-сладкие полутона гнили. Выше почти взрослый эмбрион, кажется, повернул ко мне свой клюв, пока я опасливо рылся в жиже в полуметре от него.

Я подтянулся на карниз, ставший закругленным и липким от паутины.

На меня бросился рипвинг.

Наверное, он испугался не меньше, чем я. Поднимающийся туман репеллента и выползающая вслед за ним массивная черная фигура – можно себе представить. Он остервенело клюнул меня в глаза, но только попал по маске и толкнул мою голову назад. Клюв скользнул по стеклу. Я потерял хватку левой рукой, закрутился на правой. Рипвинг каркнул и выгнулся ниже, метя в горло. Я почувствовал, как зазубренный клюв коснулся кожи. Другого пути нет, я изо всех сил подтянулся правой рукой на карниз. Хлестнул левой, с нейрохимической скоростью, и поймал зверюгу за горло. Сорвал с карниза и швырнул вниз. Раздался еще один удушенный хрип, затем взрыв кожаных крыльев. Вскрикнула Сиерра Трес.

Я снова схватился левой рукой и посмотрел вниз. Оба напарника были на месте. Рипвинг превратился в удаляющуюся крылатую тень, парящую над морем. Я глубоко вздохнул.

– Вы в порядке?

– Можешь, пожалуйста, так больше не делать? – проскрежетал Бразилия.

Мне и не пришлось. Дальше маршрут Нацуме повел нас по области с рваной и старой паутиной, наконец – через узкую полосу жирной секреции, а потом мы выбрались. Через десяток опор после этого мы примостились на платформе из обработанного камня под укрепленным козырьком цитадели Рилы.

Обмен натянутыми улыбками. На платформе хватало места, чтобы сесть. Я стукнул по индукционному микрофону.

– Иса?

– Да, я здесь, – ее голос казался нехарактерно высоким, торопливым от напряжения. Я снова улыбнулся.

– Мы наверху. Сообщи остальным.

– Ладно.

Я откинулся на скалу и по-лошадиному фыркнул. Уставился на горизонт.

– Я больше никогда не хочу это повторять.

– Но все же осталось еще немного, – сказала Трес, показывая большим пальцем на козырек. Я проследил за движением и осмотрел нижний край укрепления.

«Архитектура лет Освоения, – Нацуме почти издевался. – Вся такая барочная. С тем же успехом могли бы и лестницу навесить». И проблеск гордости, которую не смогли отнять все годы Отречения. – Конечно, они и не ожидали, что кто-то сможет туда залезть».

Я изучил резьбу на скошенном нижнем краю выступа, уходящего от нас наверх. В основном стандартные мотивы с крыльями и волнами, но местами встречались стилизованные лица, символизирующие Конрада Харлана и некоторых самых примечательных его родственников из эры Освоения. Каждые десять квадратных сантиметров кладки являли собой достойную опору. Расстояние до края выступа было меньше трех метров. Я вздохнул и поднялся обратно на ноги.

– Ну ладненько.

Бразилия встал рядом, оглядывая резьбу.

– Вроде легко, а? Как думаешь, есть там сенсоры?

Я прижал «Рапсодию» к груди, чтобы убедиться, что она надежно закреплена. Расстегнул чехол с бластером на спине. Поднялся на ноги.

– Какая, нахрен, разница.

Я поднял руки, сунул кулак в глаз Конраду Харлану и ухватился пальцами. Затем полез над пропастью, даже не успев об этом задуматься. Через тридцать секунд висения я был на вертикальной стене. Там я нашел похожую резьбу и спустя секунды уже сидел на парапете три метра шириной, вглядываясь вниз, на строгий изящный двор в форме слезы с галереями по краям, гравием, разровненным граблями, и скрупулезно расставленными камнями. Где-то на середине стояла небольшая статуя Харлана со склоненной головой и медитативно сложенными ладонями, в тени идеализированного марсианина за спиной, крылья которого раскинулись в жесте покровительства и передачи власти. В дальнем конце закругленного двора наружу вела царственная арка – как я знал, к тенистым дворам и садам гостевого крыла цитадели.

Мимо меня пронеслось благоухание трав и скальных фруктов, но, не считая самого ветра, никаких звуков поблизости не слышалось. Гости, судя по всему, собрались в центральном комплексе, где сверкали огни и откуда ветер доносил шум празднования. Я выкрутил нейрохимию и выловил смех, элегантную музыку, которую Иса бы возненавидела, и звенящий в песне голос, довольно красивый.

Я достал «Санджет» из чехла на спине и повысил мощность. В темноте, в авангарде группы со смертью в руках, я на миг почувствовал себя каким-то злым духом из легенд. За мной поднялись Бразилия и Трес и распределились по парапету. У большого серфера в руках лежала старинная тяжелая шрапнельная винтовка; Трес взяла свой бластер в левую, чтобы освободить место в правой для Калашникова с твердым боезапасом. На ее лице было отрешенное выражение, и казалось, будто она взвешивает оба оружия или собирается их выбросить. Ночное небо разорвалось от ангельского огня и осветило нас, голубоватых и нереальных. Словно сигнал, пророкотал гром. На заднем фоне за всем этим звал водоворот.

– Ну ладно, – сказал я мягко.

– Да, на этом закончим, – произнес женский голос из благоухающих теней. – Опустите оружие, пожалуйста.

Глава тридцать вторая

Из галерей показались силуэты, вооруженные и бронированные. Не меньше десятка. Тут и там я видел бледные лица, но на большинстве были громоздкие маски улучшенного зрения и шлемы в стиле тактических морпехов. Боевая броня охватывала их грудь и конечности, словно дополнительные мускулы. Оружие было равно тяжеловесным. Осколочные бластеры с широкими раструбами насадок для разброса, шрапнельные винтовки на век новее, чем прихватил на вечеринку Джек Соул Бразилия. Пара больших плазмопушек для стрельбы с бедра. В крепости Харлана никто не собирался рисковать.

Я мягко направил ствол «Санджета» к каменному парапету. Легко держался за приклад. Периферийное зрение сказало, что Бразилия так же поступил со своей винтовкой, а Сиерра Трес держала оружие у боков.

– Да, на самом деле я имела в виду сложить оружие, – учтиво сказала женщина. – Другими словами, избавиться от него совершенно. Возможно, мой амеранглийский не такой естественный, как хотелось бы.

Я повернулся в направлении голоса.

– Это ты, Аюра?

Возникла долгая пауза, а затем она вышла из-под арки в конце изящного двора. Ее осветил очередной разряд орбитальника, затем вновь опустился сумрак, так что, чтобы сохранить детали, мне пришлось прибегнуть к нейрохимии. Офицер безопасности Харланов была воплощением красоты Первых Семей – элегантные, почти неподвластные возрасту евразийские черты, а черные волосы, собранные в высокую прическу в статическом поле, словно и венчали, и обрамляли ее личико. Живой ум во взгляде и губах, незаметнейшие морщинки по уголкам глаз, чтобы намекнуть на прожитые годы. Высокое, стройное тело в простой стеганой куртке с ромбами черного и темно-красного цветов и высоким воротником, обозначающим должность, в тон брюкам, достаточно широким, чтобы, когда она стоит спокойно, казаться настоящим королевским платьем. Туфли на плоской подошве, в которых, если придется, можно бежать или драться.

Осколочный пистолет. Не нацеленный, но и не опущенный.

Она улыбнулась в тусклом свете.

– Я Аюра, да.

– А дебильный молодой я тоже с тобой?

Новая улыбка. Бровь приподнялась, она искоса взглянула туда, откуда пришла. Он вышел из-под темного свода. На его лице была ухмылка, но как будто не очень твердо закрепленная.

– Я здесь, старик. Хотел что-то сказать?

Я оглядел загорелое боевое тело, подобранную позу и связанные сзади длинные волосы. Как какой-то гребаный злодей из дешевой самурайской киношки.

– С тобой говорить все равно без толку, – ответил я. – Просто подсчитываю идиотов.

– Да? Ну, это не я только что лез двести метров, чтобы попасть в засаду.

Я пропустил подколку мимо ушей и перевел взгляд на Аюру, которая наблюдала за мной с веселым любопытством.

– Я пришел за Сильви Осимой, – сказал я тихо.

Молодой я коротко гоготнул. Кто-то из бронированных мужчин и женщин подхватил смех, но ненадолго. Слишком нервничали; слишком много пушек на виду. Аюра подождала, пока продребезжат последние смешки.

– Я думаю, нам всем это известно, Ковач-сан. Но я не представляю, как вы собираетесь достичь своей цели.

– Ну, вы сейчас сходите и приведете ее.

Снова издевательский смех. Но улыбка офицера безопасности побледнела, и она резким жестом попросила тишины.

– Будьте серьезнее, Ковач-сан. Мое терпение не безгранично.

– Поверьте, мое тоже. И я устал. Так что лучше пошлите парочку своих людей привести Сильви Осиму из той пыточной, куда вы ее упрятали, и надейтесь, что она цела и здорова, потому что иначе переговорам конец.

Теперь в саду камней воцарилась тишина. Смеха больше не было. Убедительность чрезвычайного посланника, моя интонация, выбор слов, расслабленность позы – все это велело им верить.

– Что именно вы предлагаете на этих переговорах, Ковач-сан?

– Голову Мици Харлан, – сказал я просто.

Тишина выкрутилась на максимум. Лицо Аюры было словно выгравировано из камня, так мало эмоций она выдала. Но что-то в том, как она стояла, изменилось, и я понял, что зацепил ее.

– Аюра-сан, я не блефую. Любимая внучка Конрада Харлана была захвачена две минуты назад ударной группой куэллистов в Данти. Ее охрана из секретной службы мертва, как будет мертв любой, кто совершит глупость и попытается ее спасти. Вы сосредоточили силы не в том месте. И теперь у вас меньше тридцати минут, чтобы вернуть мне Сильви Осиму невредимой. После я потеряю контроль над событиями. Убейте нас, берите в плен. Это не важно. Ничего не изменится. Мици Харлан умрет в мучениях.

Я переломил ситуацию. На парапете было прохладно и тихо, я слабо слышал водоворот. Это был надежный, тщательно продуманный план, но он не гарантировал, что меня не убьют. Я кратко задумался, что случится, если меня сострелят с края. Если я погибну до того, как упаду.

– Говно крабье! – это был я. Он шагнул к парапету, в его движениях бушевала сдерживаемая ярость. – Ты блефуешь. Ты никак не…

Я встретился с ним взглядом, и он заткнулся. Я мог ему посочувствовать – я испытывал то же самое леденящее кровь неверие, когда впервые посмотрел в его глаза и по-настоящему понял, кто за ними. Раньше я уже пробовал двойное облачение, но это была углеродная копия того же меня, а не эхо из другого времени и места в моей жизни. Не этот призрак.

– Не мог? – я повел рукой. – Ты забываешь, что еще не прожил сотню с чем-то лет моей жизни. И вопрос даже не в этом. Мы говорим не обо мне. А об отряде куэллистов с тремя сотнями лет задавленной ненависти и никчемной лахудрой-аристкой на пути между ними и их любимым лидером. Ты это понимаешь, Аюра-сан, даже если моя идиотская молодая версия – нет. Они сделают все, что от них потребуется. И ничего из того, что я скажу или сделаю, не изменит этого, только если вы не отдадите Сильви Осиму.

Аюра что-то пробормотала молодому мне. Затем достала телефон из куртки и взглянула на меня.

– Прошу меня простить, – сказала она вежливо, – если я не приму ваши слова на веру.

Я кивнул.

– Пожалуйста, подтверждайте сколько угодно. Но прошу поторопиться.

Офицеру безопасности не пришлось долго добиваться ответов. Она не успела сказать и двух слов в трубку, как ей в ухо полился поток паникерского лепета. Я слышал голос на том конце даже без нейрохимии. Ее лицо посуровело. Она бросила несколько приказов на японском, оборвала говорившего, затем отключилась и убрала телефон в куртку.

– Как вы планируете уйти? – спросила она.

– А, понадобится вертолет. Я так понимаю, у вас их тут штук шесть есть. Ничего особенного, с одним пилотом. Если будет хорошо себя вести, вернем его невредимым.

– Да, если вас не спалит в небесах нервный орбитальник, – протянул Ковач. – Сегодня неудачное время для полетов.

Я с неприязнью посмотрел на него.

– Я готов рискнуть. Не самый дурацкий поступок в моей жизни.

– А Мици Харлан? – офицер безопасности Аюра наблюдала за мной, как хищник. – Какие я получу гарантии ее безопасности?

Впервые с начала конфронтации сбоку от меня пошевелился Бразилия.

– Мы не убийцы.

– Нет? – Аюра перевела взгляд на него, как сторожевая пушка с аудиореакцией. – Похоже, об этом новом виде куэллизма мне еще не доводилось слышать.

Впервые мне показалось, что я услышал в голосе Бразилии надрыв.

– Пошла ты, палачка. С кровью целых поколений на руках еще собираешься учить нас морали? Первые Семьи всегда…

– Эту дискуссию мы продолжим в другой раз, – громко объявил я. – Аюра-сан, твои тридцать минут истекают. Убийство Мици Харлан сделает куэллистов непопулярными, и я думаю, ты понимаешь, что они хотят этого избежать всеми силами. Если этого мало, я даю свое слово. Подчинитесь нашим требованиям, и я лично прослежу, чтобы внучка Харлана вернулась невредимой.

Аюра искоса взглянула на другого меня. Он пожал плечами. Может, чуть кивнул. А может, промелькнула мысль о том, что придется говорить с Конрадом Харланом с окровавленным трупом Мици на руках.

Я видел, как решение пускает в ней корни.

– Очень хорошо, – сказала она поспешно. – Я верю вашему слову, Ковач-сан. Мне не нужно объяснять, что это значит. Когда придет время расплаты, ваше поведение в этом вопросе может быть единственным доводом, который убережет вас от гнева семьи Харланов.

Я расплылся в краткой улыбке.

– Не надо мне угрожать, Аюра. Когда придет время расплаты, я буду очень далеко. И это обидно, ведь жалко не увидеть, как ты и твои жалкие хозяева по иерархии будут сбиваться с ног, чтобы перевести награбленное на внепланетные счета, прежде чем народные массы вздернут вас на портовом кране. А теперь. Где мой сраный вертолет?

* * *

Они принесли Сильви Осиму на грав-носилках, и когда я впервые ее увидел, подумал, что Голубым Жучкам все же придется казнить Мици Харлан. Женщина с железными волосами стала смертельно-бледной подделкой той, что я помнил по Текитомуре: исхудавшая от недель на успокоительных, больное лицо опалено на щеках лихорадочным цветом, губы искусаны, веки слегка прикрывали мечущиеся глаза. На лбу лежала пленка пота, блестевшая в свете врачебной лампы в изголовье носилок, а на левой половине лица приклеен длинный прозрачный пластырь на тонком порезе, который шел от скулы к подбородку. Когда ангельский огонь осветил сад камней, Сильви Осима в голубоватой вспышке могла показаться покойницей.

Я скорее почувствовал, чем увидел возмущенное напряжение, охватившее Сиерру Трес и Бразилию. По небу прокатился гром.

– Это она? – натянутым голосом спросила Трес.

Я поднял свободную руку.

– Просто. Полегче. Да, это она. Аюра, какого хрена вы с ней делали?

– Я не рекомендую нервничать, – но в голосе офицера безопасности слышалось напряжение. Она знала, как близки мы к срыву. – Рана – дело ее рук, мы не успели ее остановить. Была испытана процедура, и реакция оказалась скверной.

Я вспомнил об Инненине, как Джимми де Сото изувечил себе лицо, когда ударил вирус Роулинга. Я знал, какую процедуру испытывали на Сильви Осиме.

– Вы ее кормили? – спросил я голосом, который покоробил мой собственный слух.

– Внутривенно, – Аюра убрала оружие, пока мы ждали, когда ее люди доставят Сильви в сад камней. Теперь она двинулась вперед, разведя руки в стороны, успокаивая. – Вы должны понять, что…

– Мы все отлично понимаем, – сказал Бразилия. – Мы понимаем, что за люди вы и ваш род. И однажды мы очистим от вас этот мир.

Должно быть, он двинулся, может, дернул стволом шрапнельной винтовки. С паническим лязгом оружие в саду взлетело. Аюра развернулась.

– Нет! Спокойно. Всем.

Я бросил взгляд на Бразилию, пробормотав:

– Ты тоже, Джек. Не просри все.

Тихий рубленый звук. Над вытянутыми линиями гостевого крыла цитадели к нам понесся узкий черный свупкоптер «Дракул», опустив нос. Он широко мотнулся над садом камней, над морем, помедлил миг, когда небо растрескалось синим, затем, покачиваясь, вернулся, выпустив хватательное шасси. Перемена в реве движка – и он сел с насекомоподобной точностью на парапет справа от нас. Если того, кто им управлял, и тревожила орбитальная активность, это не было заметно.

Я кивнул Сиерре Трес. Она согнулась под мягким вихрем роторов и, пригнувшись, побежала к свупкоптеру. Я видел, как она заглянула и кратко перекинулась словом с пилотом; затем повернулась и показала «о’кей». Я опустил «Санджет» и обратился к Аюре:

– Так, ты и младшенький. Поднимайте ее, давайте ко мне. Поможете загрузить. Все остальные – назад.

Было неловко, но мы втроем сумели затащить Сильви Осиму из сада камней на парапет. Бразилия отошел, чтобы встать между нами и пропастью. Я взял сероволосую женщину под руки, пока Аюра поддерживала спину, а Ковач ноги. Вместе мы перенесли ее обмякшее тело к свупкоптеру.

И у дверей, в громыхании роторов над головой, Аюра Харлан наклонилась ко мне над полубессознательным телом, которое мы держали. Свупкоптер был стелс-транспортом, предназначенным для тихого перемещения, но вблизи роторы издавали столько шума, что я не смог разобрать, что она сказала. Я изогнул шею.

– Что-что?

Она придвинулась еще ближе. Зашипела прямо в ухо.

– Я сказала – верни мне ее целой, Ковач. Эти клоуны-революционеры – с ними мы разберемся в другой раз. Но если они тронут тело или разум Мици Харлан, я потрачу все свое существование, чтобы выследить тебя.

Окруженный шумом, я улыбнулся в ответ. Повысил голос, когда она отстранилась.

– Мне не страшно, Аюра. Я общался с такой дрянью, как ты, всю жизнь. Ты получишь Мици потому, что я так обещал. Но если правда за нее так переживаешь, лучше отправь Мици в продолжительный внепланетный отпуск. Эти ребята шутить не любят.

Она опустила взгляд на Сильви Осиму.

– Ты же знаешь, это не она, – прокричала она. – Не может быть, чтобы это была она. Куэллкрист Фальконер мертва. По-настоящему.

Я кивнул.

– Ладно. Если это правда, что же все уроды из Первых Семей так забегали?

Крик офицера безопасности стал искренне взволнованным.

– Почему? Потому что, Ковач, кем бы она ни была – а она не Куэлл, – кем бы она ни была, она принесла из Нечистой зоны чуму. Новый вид смерти. Спроси ее о протоколе «Куалгрист», когда она очнется, а потом спроси себя: так ли ужасно то, что я делала, лишь бы остановить ее?

– Хой! – это был молодой я, с торчащими из-под коленей Сильви локтями и выразительно разведенными руками. – Мы загрузим эту суку или вы всю ночь болтать собираетесь?

Я долго выдерживал его взгляд, затем осторожно поднял голову и плечи Сильви к ожидающей в тесной кабине свупкоптера Сиерре Трес. Второй Ковач с силой толкнул, и внутрь проскользнуло все тело. Из-за движения он оказался ко мне вплотную.

– Это еще не конец, – проорал он мне в ухо. – У нас с тобой незаконченные дела.

Я убрал одну руку из-под колена Сильви Осимы и пихнул его локтем подальше от нее. Наши взгляды сомкнулись.

– Не искушай меня, – крикнул я, – мелкий продажный сучонок.

Он ощерился. Бразилия рванул ближе. Аюра положила ладонь на руку молодого меня и сердито проговорила ему что-то на ухо. Он сдал назад. Прицелился в меня указательным пальцем и ткнул. То, что он сказал, заглушил шум роторов. Затем офицер безопасности Харланов увела его назад, вдоль парапета, на безопасное расстояние. Я запрыгнул на «Дракул», уступил место Бразилии и кивнул Сиерре Трес. Она заговорила напрямую с пилотом, и свупкоптер ослабил хватку на парапете. Я уставился на второго, молодого, Ковача. Увидел, как он уставился в ответ.

Мы оторвались.

У Бразилии рядом со мной на лице была приклеена ухмылка, словно маска для какой-то церемонии, на которую меня не пригласили. Я устало кивнул ему в ответ. Вдруг я почувствовал, что сломлен, телом и разумом. Долгое плавание, неустанные усилия и почти смертельные события подъема, натянутое до предела напряжение столкновения – все обрушилось на меня разом.

– У нас получилось, Так, – проревел Бразилия.

Я покачал головой. Собрал силы в кулак.

– Пока что неплохо, – возразил я.

– Ай, не надо так.

Я снова покачал головой. Держась за дверной проем, я выглянул из свупкоптера и всмотрелся в быстро уменьшающиеся огни цитадели Рилы. Я больше не мог видеть фигурки в саду камней обычным зрением и слишком устал, чтобы применять нейрохимию. Но даже через растущую с каждой секундой дистанцию я чувствовал его взгляд и пылающую в нем безжалостную ненависть.

Глава тридцать третья

Мы нашли «Островитянина с Боубина» ровно там, где он и должен был ждать. Мореходные навыки Исы, не без помощи пилотного ПО тримарана, были безукоризненны. Сиерра Трес поговорила с пилотом, который – судя, конечно, по очень краткому знакомству, – оказался приличным парнем. Будучи заложником, во время полета он не нервничал и однажды сказал Сиерре Трес что-то такое, отчего она засмеялась вслух. Теперь он лаконично кивнул, пока она говорила ему на ухо, поднял на максимум пару шкал на приборной доске, и свупкоптер упал навстречу яхте. Я попросил жестом лишнюю рацию и прислонил ее к уху.

– Еще тут, Аюра?

Вернулся ее голос, точный и пугающе вежливый.

– Я еще слушаю, Ковач-сан.

– Хорошо. Мы готовимся садиться. Твой летун знает, что надо быстро отвалить, но лишний раз подчеркну: я хочу, чтобы небо было чистое во всех…

– Ковач-сан, у меня нет полномочий на…

– А ты найди. Я ни на миг не поверю, что Конрад Харлан не может опустошить все небо над Миллспортским архипелагом, если захочет, даже если не можешь лично ты. Так что слушай внимательно. Если увижу в следующие шесть часов хоть один вертолет на нашем горизонте – Мици Харлан конец. Если увижу в следующие шесть часов воздушный след на нашем радаре – Мици Харлан конец. Если увижу хоть одно судно на хвосте – Мици Харлан…

– Ты понятно объяснил, Ковач. – Чинный тон в ее голосе быстро улетучивался. – За вами не будут следовать.

– Спасибо.

Я бросил рацию обратно на сиденье рядом с пилотом. Снаружи свупкоптера было мрачно. С самого взлета не ударило ни одного орбитального разряда, и, судя по отсутствию фейерверков на севере, световое шоу подходило к концу. С запада надвигались плотные тучи, удушая поднимающийся край Хотея. Дайкоку скрывалась выше за тонкой вуалью, а Мариканон вовсе пропала из виду. Казалось, что пойдет дождь.

«Дракул» сделал узкий круг над тримараном, и я увидел на палубе Ису с белым лицом, которая неубедительно размахивала одной из старинных шрапнельных винтовок Бразилии. При этом виде уголки моих губ тронула улыбка. На повороте мы отошли подальше и опустились к уровню моря, затем скользнули боком к «Островитянину с Боубина». Я стоял в дверях и медленно махал. Напряжение отпустило лицо Исы, и она убрала шрапнельную винтовку. Пилот посадил аппарат в углу палубы «Островитянина с Боубина» и прокричал нам через плечо:

– Конечная остановка, народ!

Мы спрыгнули, спустили все еще полубессознательное тело Сильви и аккуратно положили на палубу. Туман водоворота накрыл нас, как холодное дыхание морских духов. Я наклонился обратно в кабину.

– Спасибо. Плавно долетели. Тебе пора валить.

Он кивнул, и я отступил. «Дракул» расцепился с палубой и поднялся. Нос повернулся, и через секунды аппарат уже был в сотне метров, поднимаясь в ночное небо с приглушенным шепотом. Когда шум стих, я сосредоточил внимание на женщине у моих ног. Бразилия согнулся над ней, поднимая веко.

– Вроде бы все не очень плохо, – пробормотал он, когда я присел рядом. – Небольшая температура, но дыхание нормальное. У меня внизу есть снаряга, на которой ее нужно проверить.

Я приложил тыльную сторону ладони к ее щеке. Под пленкой брызг водоворота она была горячей и сухой на ощупь, как тогда в Нечистой. И, несмотря на экспертное медицинское мнение Бразилии, ее дыхание не казалось мне таким уж нормальным.

Ну да, это же человек, который предпочитает наркотикам рекреационные вирусы. Видимо, небольшая температура – термин относительный, а, Микки?

Микки? А куда делся Ковач?

А Ковач остался там, вылизывает задницу Аюре Харлан. Вот куда делся твой Ковач.

Проблеск яркого гнева.

– Может, спустим ее вниз, – предложила Сиерра Трес.

– Да, – без тепла отозвалась Иса. – Она хреново выглядит.

Я подавил внезапную иррациональную вспышку неприязни.

– Иса, какие новости от Коя?

– А, – она пожала плечами. – Последний раз, когда я проверяла, все было нормально, они передвигались…

– В последний раз, когда ты проверяла? Какого хрена, Иса? Давно это было?

– Не знаю, я следила по радару за вами! – ее голос стал громче от обиды. – Увидела, как вы прибываете, подумала…

– Иса, давно, мать твою?

Она закусила губу и уставилась на меня.

– Недавно, понял!

– Ты… – я сжал кулак опущенной руки. Призвал спокойствие. Она не виновата, она ни в чем не виновата. – Иса, спустись и немедленно сядь за рацию. Пожалуйста. Свяжись, узнай у Коя, все ли в порядке. Скажи ему, что мы здесь закончили, уже уходим.

– Хорошо, – в ее лице и интонации все еще сквозила обида. – Спущусь.

Я посмотрел, как она уходит, вздохнул и помог Бразилии и Трес поднять вялое, горячее тело Сильви Осимы. Ее голова закатилась, и мне пришлось быстро сдвинуть руку, чтобы ее подхватить. Повисшая копна серых волос местами как будто дергалась, мокрая от брызг, но движение было малозаметное. Я вгляделся в бледное и одновременно раскрасневшееся лицо и почувствовал, как поджимается от разочарования подбородок. Иса была права: выглядела она хреново. Не то, что представляется, когда думаешь о статной героине боев Отчуждения с огнем в глазах. Не то, что ожидаешь, когда люди вроде Коя разглагольствуют о пробудившихся и мстительных призраках.

Не знаю, не знаю, как раз призраком она может стать очень скоро.

Ха-ха, сука.

Иса появилась у сходного трапа на корме, как раз когда мы подошли. Погрузившись в свои горькие мысли, я не сразу заметил ее лицо. А к этому времени уже было слишком поздно.

– Ковач, прости, – сказала она умоляющим голосом.

Свупкоптер.

Слабая, мягкая рубка роторов, появляющихся из шума водоворота. Смерть и ярость на крыльях ниндзя.

– Их накрыли, – плакала Иса. – Их выследили коммандос Первых Семей. Адо ранена, все остальные… половина из них. Мици Харлан у них.

– У кого? – Сиерра Трес с нехарактерно расширившимися глазами. – У кого она? У Коя или…

Но я уже знал ответ.

– Воздух!

Это крикнул я. Уже пытаясь положить Сильви Осиму на палубу, не уронив. Бразилия подумал о том же, но сделал противоположное. Мы потянули тело Сильви в разные стороны. Сиерра Трес закричала. Мы все двигались словно в грязи, неграциозно и медленно.

Словно миллион разъяренных водяных, океан у нашей кормы разорвал град пулеметного огня, а затем обрушился на любовно отполированную палубу «Островитянина с Боубина». Самое жуткое, что все происходило в тишине. Вода плескалась и шлепала, безобидно молчаливая и игривая. Вокруг нас всюду разлетались щепки пластика и дерева. Иса закричала.

Я опустил Сильви на диван на корме. Упал на нее. Из потемневшего неба над водой на высоте бреющего полета пронеслась машина «Дракул», словно привстав на собственном приглушенном пулеметном огне. Пушки снова дали залп, и я скатился с дивана, стаскивая безучастную Сильви за собой. Когда я упал в тесном пространстве на пол, что-то тупое ударило мне в ребра. Я почувствовал, как по мне проскользнула тень свупкоптера, а затем исчезла, и только затихшие моторы бормотали в стороне.

– Ковач? – это был Бразилия, выше на палубе.

– Еще здесь. Ты?

– Он возвращается.

– Ну, сука, естественно, – я высунулся из укрытия и увидел, как «Дракул» разворачивается в дымке. Первый прогон был скрытной атакой – он не знал, ожидали мы его или нет. Теперь это не имело значения. Он не будет торопиться, пересидит на расстоянии, покрошит нас в ошметки.

Ублюдок.

Ярость брызнула из меня гейзером. Все спертое бешенство, которое не позволила выпустить встреча с Аюрой. Я с трудом вскочил у кормовых диванов, схватился за комингс трапа и подтянулся на палубу. Там скорчился Бразилия, прижав к себе обеими руками шрапнельную винтовку. Он угрюмо кивнул вперед. Я проследил за взглядом, и ярость завязалась во мне в новый узел. Сиерра Трес лежала с ногой, размазанной на красные блестящие клочки. Иса была рядом, вся в крови. Ее дыхание вырывалось крошечными частыми выдохами. В паре метров лежала брошенная шрапнельная винтовка, которую она вынесла на палубу.

Я побежал к ней, подхватил, как любимого ребенка.

С другого конца палубы открыл огонь Бразилия. Его шрапнельная винтовка издала ревущий, разрывающий треск, дульная вспышка вырвалась из ствола на метр. Свупкоптер мотнулся вправо, задирая нос, когда пилот заметил огонь. Мачты «Островитянина с Боубина» со свистом разорвал новый пулеметный залп, но слишком высоко, чтобы летчик переживал. Я закрепился на слегка качающейся палубе и прижал приклад к плечу. Прицелился и начал стрелять, как только «Дракул» опустился обратно. Винтовка заревела в ухе. На попадание надежды было мало, но стандартная шрапнель винтовки детонирует при близости к цели, и может быть, может быть…

Может быть, он достаточно замедлится, чтобы ты попал? Приди в себя, Микки.

На миг я вспомнил про «Санджет», брошенный на парапет, когда я поднимал Сильви Осиму. Если бы он был у меня сейчас, снять этого гада с небес было бы раз плюнуть.

Ага, а так ты сидишь с музейным экспонатом Бразилии. Отличный ход, Микки. Эта ошибка тебя и убьет.

Второй стрелок с нашего корабля, похоже, заставил пилота понервничать, хотя ничего, что мы запустили в небо, его не тронуло и близко. Может, он не был военным пилотом. Он снова прошел над нами под крутым углом скольжения, чуть не зацепившись за мачты. Он был так низко, что я видел лицо за маской, всматривающееся вниз, пока он разворачивал аппарат. Со скрежетом зубов, лицом, пропитанным брызгами водоворота, я вел сопроводительный огонь, пытаясь не выпускать его из прицела, чтобы задеть хоть раз.

А затем посреди оружейного рыка и плывущего тумана у хвоста «Дракула» что-то взорвалось. Один из нас смог засадить снаряд достаточно близко для детонации в воздухе. Свупкоптер запнулся и развернулся. Он казался неповрежденным, но выстрел, видимо, напугал пилота. Он снова поднял машину, обходя нас по широкой поднимающейся дуге. Снова вдарили бесшумные пулеметы, разрывая палубу по направлению ко мне. Магазин винтовки опустошился, раскрылся для перезарядки. Я бросился в сторону, упал на палубу и заскользил к лееру по мокрому дереву…

И тут явился ангельский огонь.

Из ниоткуда – длинный любопытный палец голубого цвета. Он ткнул из-за облаков, прорезал мокрый от брызг воздух, и свупкоптер разом исчез. Никакого жадно бегущего ко мне пулеметного огня, ни взрыва, никакого шума вообще, не считая потрескивания потревоженных молекул воздуха на пути луча. Небо, где «Дракул» принял удар, вспыхнуло и угасло, оставив след на сетчатке.

…и я врезался в леер.

Долгий миг было слышно только водоворот и шлепанье волн о корпус прямо подо мной. Я выгнул шею и осмотрелся. Небо упрямо оставалось пустым.

– Попался, сволочь, – прошептал я.

Подгрузилась память. Я поднялся и побежал туда, где в ползучих алых разводах, разбавленных водой, лежали Иса и Сиерра Трес. Трес привалилась к рубке хорошей погоды и накладывала себе шину из обрывков пропитанной кровью ткани. Когда она затягивала, скрежетала зубами – мимо проскочил один-единственный вздох боли. Она поймала мой взгляд и кивнула, затем перекатила голову туда, где возле Исы присел Бразилия, хлопоча руками над раскинувшимся телом подростка. Я подошел и заглянул ему через плечо.

Она получила не меньше шести или семи пуль в живот и ноги. Ниже груди зрелище было такое, словно ее задрала болотная пантера. Теперь ее лицо было неподвижным, а учащенное дыхание замедлилось. Бразилия поднял взгляд на меня и покачал головой.

– Иса? – я встал на колени в ее крови. – Иса, поговори со мной.

– Ковач? – она попыталась перекатить ко мне голову, но та не послушалась. Я наклонился ниже, приблизился к ее лицу.

– Я здесь, Иса.

– Прости, Ковач, – простонала она. Ее голос был голосом маленькой девочки, едва ли громче шепота. – Я не подумала.

Я сглотнул комок.

– Иса…

– Прости…

И она перестала дышать.

Глава тридцать четвертая

В сердце лабиринтоподобной группы островков и рифов с ироничным названием Эльтеведтем когда-то стояла башня в два километра высотой. Марсиане построили ее прямо на донном грунте по только им известным причинам, и всего где-то полмиллиона лет назад – равно необъяснимо – она упала в океан. Большинство обломков рассеяло по местному дну, но местами на земле еще встречаются массивные осколки. Со временем руины стали частью ландшафта тех островков или рифов, на которые обрушились, но даже этого подпорогового присутствия хватило, чтобы Эльтеведтем оставался по большей части незаселенным. Рыбацкие деревни на Северной косе Миллспортского архипелага, в паре десятков километров, были ближайшим человеческим поселением. Сам Миллспорт лежал в ста километрах к югу. А Эльтеведтем («Я потерялся» на одном из венгерских диалектов времен до Освоения) мог проглотить целую флотилию плоскодонных судов, если эта флотилия хотела затеряться. Здесь были узкие, заросшие зеленью каналы между поднимающимися каменными выступами, такими высокими, что можно было спрятать «Островитянина с Боубина» по мачты; выгрызенные между мысами морские пещеры, входы в которые были невидимы, если не подойти вплотную; куски сводчатых обломков марсианской башни, задушенные взрывом свисающей растительности.

Хорошее место, чтобы спрятаться.

По крайней мере от внешних преследователей.

Я облокотился на леер «Островитянина с Боубина» и уставился в прозрачную воду. В пяти метрах под поверхностью многоцветная кучка местных и завезенных рыб юркала вокруг белого саркофага из спрей-бетона, в котором мы похоронили Ису. Я подумывал связаться с ее семьей, когда мы выберемся, дать им знать, где она, но это казалось бессмысленным жестом. Если оболочка мертва – она мертва. А родителям не будет легче на душе, когда спасатели расколют спрей-бетон и обнаружат, что кто-то вырезал из ее позвоночника стек памяти.

Теперь она лежала в моем кармане – душа Исы, за неимением лучшего названия, – и я чувствовал, как во мне с ее одиноким весом в пальцах что-то меняется. Я не знал, что с ней сделаю, но и не смел оставлять другим. Иса оказалась крупно замешана в миллспортском налете, а это при обнаружении означает виртуальный допрос на Утесах Рилы. Пока что мне придется ее носить, как я нес на юг мертвых священников для наказания, как я нес Юкио Хираясу и его коллегу-бандита, на случай если понадобится торговаться.

Стеки якудза я закопал в песке под домом Бразилии на Пляже Вчира, и не ожидал, что карман наполнится снова так скоро. По пути в Миллспорт я даже поймал себя на редком мимолетном удовольствии от странного необычного отсутствия багажа, пока не обожгли вновь воспоминания о Саре и привычная ненависть.

Теперь карман снова стал тяжелей, словно какая-то извращенная современная версия проклятого Эбису невода из легенды Танаки, обреченного вечно поднимать лишь тела утонувших моряков и больше ничего.

Казалось, карман никак не может оставаться пустым, а я уже и не знал, что чувствую.

Почти два года все было иначе. Стабильность окрасила мое существование в зернистый монохром. Я в любой момент мог запустить руку в карман и взвесить его содержимое в ладони с мрачным и зачерствевшим удовлетворением. Было чувство медленного накопления, сбора крупиц, крошек на чаше весов напротив той, где лежал колоссальный тоннаж гибели Сары Сахиловской. Два года я не искал другой цели, кроме наполнения кармана пригоршней украденных душ. Не искал будущего, мировоззрения, которые не вращались вокруг голодного кармана и вольеров болотных пантер в зверинце Шегешвара на Просторе.

Правда? А что же тогда случилось в Текитомуре?

Движение у леера. Тросы натянулись и слегка закачались. Я поднял взгляд и увидел, как двигается вперед Сиерра Трес, опершись на леер обеими руками и подпрыгивая на здоровой ноге. Ее обычно безэмоциональное лицо было искажено досадой. В других обстоятельствах это было бы забавно, но под отрезанными на бедре джинсами на второй ноге был прозрачный гипс, обнажавший раны.

Мы скрывались в Эльтеведтеме уже почти три дня, и Бразилия распорядился временем настолько, насколько только позволяло наше ограниченное боевое медицинское оборудование. Кожа под гипсом Трес была черно-фиолетовой и распухшей, пробитой и порванной пулеметным огнем свупкоптера, но раны очистили и продули. По поврежденным областям шли синие и красные ярлыки, обозначавшие места, где Бразилия ввел био для регенерации. Ботинок из гибкого сплава на гипсе защищал от внешних повреждений, но, похоже, чтобы в нем ходить, требовалось больше болеутоляющих, чем Трес была готова принять.

– Лучше бы лежала, – сказал я, когда она присоединилась ко мне.

– Да, но они промазали. Так что я не лежу. Только не трахай мозги, Ковач.

– Ну ладно, – я отвернулся обратно к воде. – Есть связь?

Она покачала головой.

– Но Осима проснулась. Зовет тебя.

Я на миг потерял из виду рыбку на дне. Снова нашел. Не сдвинулся с места и не поднял глаз.

– Осима? Или Макита?

– Ну, это же зависит от того, во что тебе хочется верить, правильно?

Я пасмурно кивнул.

– Значит, она все еще думает, что…

– На данный момент да.

Я еще недолго последил за рыбкой. Потом резко выпрямился и уставился на люк. Почувствовал, как мои губы перекосила невольная гримаса. Сдвинулся.

– Ковач.

Я нетерпеливо оглянулся на Трес.

– Ну, чего?

– Полегче с ней. Она не виновата, что Ису застрелили.

– Нет. Не виновата.

Внизу, в одной из передних кают, на двухэтажной койке на подушках лежала, глядя в иллюминатор, оболочка Сильви Осимы. Во время спринта вдоль берега с зигзагами и петлями до самого Эльтеведтема и последовавших дней в укрытии она спала, проснувшись только во время двух припадков бредовой паники, выкрикивая машинный код. Когда Бразилия отрывался от штурвала и наблюдения за радаром, он кормил ее дермальными питательными пластырями и подкожными коктейлями. Остальное довершала внутривенная капельница. Похоже, все это сказывалось. Румянец на лихорадочных щеках поблек, дыхание стало более явным. Лицо по-прежнему оставалось болезненно-бледным, но теперь хотя бы смотрело с осмысленным выражением, а длинный тонкий шрам на скуле, похоже, залечивался. Женщина, которая верила, что она Надя Макита, посмотрела на меня из глаз оболочки и слабо улыбнулась ее губами.

– Здравствуй, Микки Судьба.

– Здравствуй.

– Я бы встала, но мне не советовали, – она кивнула на кресло, встроенное в одну из стен каюты. – Может, ты присядешь?

– Мне и так хорошо.

Миг она всматривалась в меня пристальней, возможно, оценивая. В том, как она это делала, виделся намек на Сильви Осиму – достаточный, чтобы внутри меня что-то скрутилось. Затем, когда она заговорила и лицо переменилось, все пропало.

– Как я поняла, нам скоро придется уходить, – сказала она тихо. – Пешком.

– Возможно. Я бы сказал, у нас есть еще пара дней, но в итоге все зависит от удачи. Вчера вечером здесь уже был воздушный патруль. Мы его слышали, но он не подходил близко и не заметил нас, потому что они не могут брать на борт технику, чтобы сканировать на предмет теплового излучения или электронной активности.

– А, значит, хотя бы это не изменилось.

– Орбитальники? – я кивнул. – Да, они работают по тем же параметрам, когда тебя…

Я осекся. Повел рукой.

– Как всегда.

Снова долгий оценивающий взгляд. Я смотрел в ответ пустыми глазами.

– Расскажи, – наконец сказала она. – Сколько прошло. В смысле, после Отчуждения.

Я помялся. Это было похоже на шаг через порог.

– Прошу. Мне нужно знать.

– Почти три сотни лет, по местному, – я снова повел рукой. – Триста двадцать, если точнее.

Мне не нужна была тренировка чрезвычайного посланника, чтобы прочитать то, что было в ее глазах.

– Так долго, – пробормотала она.

Жизнь – она как море. Вокруг гуляют трехлунные волны, и если пропустишь хоть одну, то она оторвет тебя от всех и всего, что тебе дорого.

Доморощенная морская философия Джапаридзе. Но вгрызалась она глубоко. Хоть ты головорез из Семипроцентных Ангелов, хоть тяжеловес из семейства Харланов – кое-что на всех людях оставляет одинаковые следы от зубов. Хоть ты гребаная Куэллкрист Фальконер.

Или нет, напомнил я себе.

Полегче с ней.

– Ты не знала? – спросил я.

Она покачала головой.

– Не знаю, мне это снилось. Кажется, я понимала, что прошло много времени. Кажется, мне говорили.

– Кто говорил?

– Я… – она остановилась. Чуть подняла руки от кровати и бессильно опустила. – Не знаю. Не помню.

Она сложила руки в слабые кулаки.

– Триста двадцать лет, – прошептала она.

– Да.

Она лежала, какое-то время сживаясь с мыслью. Корпус ласкали волны. Я обнаружил, что вопреки себе сел в кресло.

– Я звала тебя, – сказала она неожиданно.

– Ага. Торопись, торопись. Я получил сообщение. А потом перестала звать. Почему?

Вопрос как будто поставил ее в тупик. Глаза расширились, затем взгляд снова провалился сам в себя.

– Не знаю. Я знала, – она прочистила горло. – Нет, она знала, что ты за мной придешь. За ней. За нами. Она мне сказала.

Я наклонился вперед.

– Сильви Осима сказала? Где она?

– Здесь. Где-то здесь.

Женщина на койке закрыла глаза. Минуту или около того мне казалось, что она уснула. Я бы ушел из каюты, поднялся на палубу, но там мне делать было нечего. Затем ее глаза вдруг снова раскрылись, и она кивнула, словно ей на ухо только что что-то подтвердили.

– Там… – она сглотнула. – Пространство. Как тюрьма прошлого тысячелетия. Ряды камер. Галереи и коридоры. Там те, кого она, по ее словам, поймала, как ловят боттлбэков на чартерной яхте. Или поймала как болезнь? Это, все это сливается. Я понятно объясняю?

Я подумал о командном ПО. Вспомнил слова Сильви Осимы на переправе в Драву.

…интерактивные коды миминтов с функцией самовоспроизведения, автоматические хакерские системы вторжения, личности-конструкты, мусор от передач – что угодно. Я должна все это сдерживать, просеивать, использовать и не давать утечь в нашу сеть. Этим я занимаюсь. Снова и снова. И какую прочистку потом ни купишь, что-то все равно остается. Неубиваемые остатки кода, осадок. Призраки. Там, за моими экранами, есть такое, о чем даже думать не хочется.

Я кивнул. Задумался, чего может стоить побег из этой тюрьмы. Каким человеком – или существом – нужно для этого быть.

Призраком.

– Да, я понимаю, – и дальше, не успев оборвать себя. – Так вот откуда ты, Надя? Она тебя поймала?

По истощенным чертам скользнул краткий ужас.

– Григорий, – прошептала она. – Там есть что-то, что говорит, как Григорий.

– Какой Григорий?

– Григорий Исии, – все еще шепотом. Затем ужас от увиденного внутри себя пропал, стерся, и она буравила взглядом меня. – Ты не веришь, что я настоящая, Микки Судьба?

На задворках разума зашевелилась нервозность. Откуда-то из пучин памяти до Корпуса всплыло имя «Григорий Исии». Я уставился в ответ на женщину на кровати.

Полегче с ней.

Да ну нахер.

Я встал.

– Я не знаю, что ты такое. Но одно могу сказать точно – ты не Надя Макита. Надя Макита мертва.

– Да, – тонким голосом ответила она. – Это я вполне поняла. Но, очевидно, перед смертью она сделала и спрятала бэкап, потому что вот она я.

Я покачал головой.

– Нет, это не так. Тебя нет ни в каком возможном смысле. Надя Макита погибла, испарилась. И нет никаких свидетельств, что существует копия. Никаких технических объяснений, как копия могла попасть в командный софт Сильви Осимы, если она вообще существовала. На самом деле нет никаких свидетельств, что ты что-то большее, чем искусственная псевдоличность.

– Наверное, уже хватит, Так, – в каюту неожиданно вошел Бразилия. Его лицо было недружелюбным. – На этом и закончим.

Я огрызнулся на него, обнажая зубы в жестком оскале.

– Это твое окончательное медицинское заключение, а, Джек? Или просто революционные устои куэллистов? Истина в маленьких и контролируемых дозах. Чтобы пациент выдержал.

– Нет, Так, – сказал он тихо. – Это предупреждение. Тебе пора выходить из воды.

Я сжал и разжал кулаки.

– Не испытывай меня, Джек.

– Ты здесь не единственный с нейрохимией, Так.

Момент застыл, затем опрокинулся и умер, когда до меня дошла его нелепость. Сиерра Трес была права. Эта женщина с раздвоением не виновата, что Иса погибла; не виноват и Бразилия. А кроме того, все, что я мог сделать плохого призраку Нади Макиты, я уже сделал. Я кивнул и скинул боевое напряжение, как куртку. Сунулся мимо Бразилии и потянулся к двери за ним. Ненадолго оглянулся на женщину на койке.

– Кем бы ты ни была, Сильви Осиму ты вернешь невредимой, – я дернул головой в сторону Бразилии. – Я привел тебе новых друзей, но сам я не из них. Если я решу, что ты хоть как-то повредила Осиме, я спалю их, как ангельский огонь, только чтобы добраться до тебя. Держи это в уме.

Она спокойно смотрела на меня.

– Спасибо, – сказала она без иронии. – Буду.

* * *

На палубе я нашел Сиерру Трес в стальном шезлонге, осматривающей небо в бинокль. Я подошел и встал за ней, усиливая нейрохимию, вглядываясь в том же направлении. Вид был ограниченный – «Островитянин с Боубина» спрятался в тени массивного зазубренного осколка рухнувшей марсианской постройки, который упал на отмель под нами, закопался и со временем сросся с рифом. Воздушные споры породили над водой толстую завесу из чего-то вроде лишайников и ползучих сорняков, и вид из-под руин загораживали веревки свисающей растительности.

– Что-нибудь видишь?

– Кажется, они подняли сверхлегкую авиацию, – Трес убрала бинокль. – Слишком далеко, ничего, кроме бликов, не разглядеть, но у рифа что-то двигается. Хотя и что-то очень маленькое.

– Значит, еще нервничают.

– А как иначе? Прошло сто лет с тех пор, как Первые Семьи последний раз теряли воздушное судно из-за ангельского огня.

– Ну, – я пожал плечами с легкостью, которой на самом деле не чувствовал. – Прошло сто лет с тех пор, как какой-то дурень в последний раз пошел в воздушную атаку во время орбитального шторма, правильно?

– Значит, тебе тоже не кажется, что он поднялся на четыреста метров?

– Не знаю, – я проиграл в памяти чрезвычайного посланника последние секунды свупкоптера. – Взлетал он довольно лихо. Даже если не поднялся, может, орбитальники среагировали на его вектор. Вектор и активные орудия. Блин, да кто знает, как думают эти штуки? Что они воспринимают как угрозу? Они и раньше нарушали правила. Смотри, что было с автосборщиками скальных фруктов во время Освоения. А гоночные ялики на Охридах, помнишь? Говорят, большинство не оторвалось от воды больше чем на сто метров, когда выжгли их всех.

Она бросила на меня насмешливый взгляд.

– Когда это случилось, Ковач, я еще не родилась.

– А. Прости. Ты кажешься старше.

– Спасибо.

– В любом случае, пока мы убегали, никто не торопился послать за нами воздушную погоню. Значит, в расчетах ИскИны склонялись к осторожности, давали мрачные прогнозы.

– Или нам повезло.

– Или нам повезло, – повторил я.

Из люка поднялся Бразилия и пошел к нам. В том, как он двигался и смотрел на меня с открытой неприязнью, мелькал нехарактерный для него гнев. Я удостоил его подобным же взглядом, а затем отвернулся дальше смотреть на воду.

– Больше ты с ней так разговаривать не посмеешь, – сказал он мне.

– Ой, иди ты.

– Я серьезно, Ковач. Мы все знаем, что у тебя проблемы с политической позицией, но я не позволю тебе выблевывать на эту женщину ненависть, которую ты копишь в своей ушибленной башке.

Я развернулся к нему.

– Эту женщину? Эту женщину? И это я башкой ушибся. Эта женщина, о которой ты говоришь, не человек. Она фрагмент, в лучшем случае призрак.

– Мы еще не знаем наверняка, – сказала Трес тихо.

– Ой, хватит. Вы что, не понимаете, что происходит? Вы проецируете собственные желания на гребаный черновик оцифрованного человека. Уже. А что же будет, когда мы доставим ее на Кошут? Построим целое революционное движение на мифологических ошметках?

Бразилия покачал головой.

– Движение уже существует. Его не нужно строить, оно готово действовать.

– Ага, не хватает только генерала, – я отвернулся, когда во мне поднялась старая усталость, даже более сильная, чем гнев. – Очень жаль, что у вас есть только свадебный.

– Ты еще не знаешь.

– Нет, ты прав, – я начал уходить. На тридцатиметровом судне далеко не уйдешь, но я собирался оставить между собой и этими внезапными идиотами максимальное расстояние. Затем что-то заставило меня развернуться к ним обоим. Голос поднялся на резкой ярости. – Я не знаю. Я не знаю, сохранили ли личность Нади Макиты или нет, чтобы потом оставить валяться в Новом Хоке, как какой-то никому не нужный неразорвавшийся снаряд. Я не знаю, загрузилась ли она в башку мимо проходившей деКомовке или нет. Но какие, блин, шансы?

– Мы не можем судить, – сказал Бразилия, шагая ко мне. – Нужно доставить ее к Кою.

– Кою? – я злобно рассмеялся. – Ну насмешил. Кой, охренеть можно. Джек, ты правда думаешь, что еще когда-нибудь увидишь Коя? Он наверняка уже поджаренный кусок мяса, который соскребывают в подворотне в Миллспорте. А еще лучше – он гость на допросе Аюры Харлан. До тебя не доходит, Джек? Все кончено. Твоему неокуэллистскому возрождению настала жопа. Коя нет, остальных наверняка тоже. Просто новые, сука, жертвы на великой дороге революционных перемен.

– Ковач, ты думаешь, мне плевать на то, что случилось с Исой?

– Я думаю, Джек, что, раз мы спасли шелуху и миф, тебе уже все равно, кто умрет и как.

У леера неловко двинулась Сиерра Трес.

– Иса сама решила участвовать. Она знала риски. Она взяла деньги. Она была свободным агентом.

– Она была пятнадцатилетней девчонкой, вашу мать!

Никто из них ничего не сказал. Они только смотрели на меня. Шлепанье волн о корпус стало громче. Я закрыл глаза, сделал глубокий вдох и снова посмотрел на них. Кивнул.

– Ничего, – сказал я измученно. – Я понимаю, к чему все идет. Я это уже видел. Видел на Санкции IV. Сраный Джошуа Кемп все уже сказал в Индиго-Сити. «Мы алчем революции. Как мы ее добьемся – не имеет значения, и это уж точно не повод для этических дебатов – нашим главным моральным судьей будет исторический результат». Если у вас внизу не Куэллкрист Фальконер, вы ее все равно в нее превратите. Да?

Серферы обменялись взглядами. Я снова кивнул.

– Да. А что будет с Сильви Осимой? Она этого не просила. Она не была свободным агентом. Она была, сука, невинной жертвой. И станет только первой из многих, если вы добьетесь того, чего хотите.

Опять тишина. Наконец Бразилия пожал плечами.

– Так зачем ты вообще пришел к нам?

– Потому что, блин, я в тебе ошибся, Джек. Потому что я помнил, что ты был выше этого унылого мечтательного говна.

Снова движение плечами.

– Значит, ты неправильно помнил.

– Я уже понял.

– Мне кажется, ты пришел к нам потому, что у тебя не было выбора, – трезво сказала Сиерра Трес. – И ты должен был сознавать, что мы поставим возможное существование Нади Макиты выше личности хозяина.

– Хозяина?

– Никто не хочет специально причинять Осиме вред. Но если жертва необходима, если она – Макита…

– Но это не она. Разуй глаза-то, Сиерра.

– Может, и нет. Но позволь мне быть честной до конца, Ковач. Если это Макита, она стоит для народа Харлана во сто крат больше, чем какая-то наемная охотница из деКома, которая тебе приглянулась.

Когда я посмотрел на Трес, то чувствовал, как в меня прокрадывается холодная, разрушительная легкость. Она казалась почти уютной, как возвращение домой.

– А может, она стоит больше, чем какая-то серферская неокуэллистская хромоножка. Никогда не приходило в голову? Готова на эту жертву, да?

Она посмотрела на ногу, потом на меня.

– Конечно, – сказала она мягко, словно объясняла ребенку. – А что, по-твоему, я тут делаю?

* * *

Час спустя секретный канал поймал внезапную возбужденную передачу. Подробности остались непонятны за ликованием, но суть была ясна. Сосеки Кой и небольшая группка выживших выбралась из схватки за Мици Харлан. Маршрут побега из Миллспорта не подвел.

Они были готовы забрать нас.

Глава тридцать пятая

Когда мы вошли в деревенскую гавань и я огляделся, чувство дежавю оказалось настолько ошеломляющим, что я чуть ли не чувствовал запах гари. Чуть ли не слышал панические крики.

Чуть ли не видел себя.

Приди в себя, Так. Это было не здесь.

Не здесь. Но здесь были то же бессистемное скопище построек, укрепленных для плохой погоды и расползающихся от воды, тот же крошечный центр из магазинчиков на главной улице и тот же портовый комплекс в одном конце бухты. Те же пришвартованные у причала гроздья килевых траулеров и каботажников в тени корпуса большого океанского охотника на скатов с аутригерами. Даже та же заброшенная исследовательская станция в дальнем конце бухты и недалеко от нее – примостившийся на утесе молельный дом, который стал взамен станции сердцем деревни, когда иссякло финансирование проекта Микуни. На главной улице ходили женщины, мешковато закутанные, словно торопились на работу с опасными веществами. Мужчины – нет.

– Давайте быстрее закончим, – пробормотал я.

Мы пришвартовали шлюпку на том конце пляжа, где над мелководьем под углами, говорящими о запустении, склонялись заляпанные и захоженные пластмассовые пирсы. Сиерра Трес и женщина, которая называла себя Надей Макитой, сидели на корме, пока мы с Бразилией разгружали багаж. Как и любые путешественники по Миллспортскому архипелагу, владельцы «Островитянина с Боубина» запасли уместную женскую одежду на случай, если придется пристать в каком-нибудь сообществе на Северной косе, и Трес с Макитой были замотаны по самые глаза. Мы помогли им выбраться из шлюпки, как я надеялся, со столь же уместной заботой, собрали рюкзаки на запечатке и направились по главной улице вверх. Процесс оказался медленным – Сиерра Трес перед сходом с яхты накачалась по самые глаза боевыми болеутоляющими, но гипс и ботинок из гибкого сплава по-прежнему принуждали ее к походке старухи. Мы ловили на себе любопытные взгляды, но я их объяснял светлыми волосами и телосложением Бразилии. Я начал жалеть, что мы не замотали заодно и его.

Никто с нами не заговорил.

Мы нашли единственную гостиницу в деревне, с окнами на главную площадь, и забронировали номера на неделю с помощью двух девственно-чистых паспортных инфочипов из набора, который привезли с Вчиры. Женщины, Трес и Макита, находились под нашей ответственностью, и от них никаких удостоверений личности не требовалось. Тем не менее служащая в шарфе и халате приветствовала их с теплом, которое, когда я объяснил, что моя престарелая тетушка повредила бедро, тут же превратилось в заботу и грозило стать проблемой. Я с негодованием отверг предложение вызвать местного женского врача, и служащая отступила перед мужской властью. Поджав губы, она занялась проверкой наших удостоверений. Из окна рядом с ее стойкой можно было выглянуть на площадь и увидеть высокую платформу и крепления для стула наказаний. Я мрачно взирал на нее, затем вернул себя в настоящее и закрепился в нем. Мы положили руки на античный сканер для допуска и поднялись в свои комнаты.

– Ты имеешь что-то против них? – спросила меня Макита, снимая головной убор в номере. – Ты какой-то злой. Вот почему у тебя вендетта против их священников?

– Это связано.

– Понятно. – Она встряхнула волосами, пропустила через них пальцы и рассмотрела маскирующую систему из ткани и металла в другой руке с озадаченным любопытством, так противоречащим открытому презрению Сильви Осимы, когда от нее потребовалось надеть платок в Текитомуре. – И кому под всеми тремя лунами захочется такое носить?

Я пожал плечами.

– Это не самая большая тупость, на которую себя обрекают люди.

Она пристально посмотрела на меня.

– Это скрытая критика?

– Нет, конечно. Если я захочу сказать тебе что-нибудь критическое, тебе не придется переспрашивать.

Она повторила мое пожатие плечами.

– Что ж, жду с нетерпением. Но, думаю, можно смело заключить, что ты не куэллист.

Я глубоко вдохнул.

– Заключай что хочешь. Я на улицу.

* * *

Я бродил в торговом конце порта, пока не отыскал кафе из баббл-ткани, где подавали дешевую еду и питье рыбакам и портовикам. Я заказал миску рыбного рамена, отнес к месту у окна и сел есть, глядя, как по палубам и мосткам аутригеров охотника на скатов ходят матросы. Через какое-то время к моему столику подошел тощего вида и среднего возраста местный с подносом.

– Не против, если присяду? Народу многовато.

Я оглядел заведение. Посетителей хватало, но были и другие свободные места. Я неприветливо пожал плечами.

– Как хочешь.

– Спасибо, – он сел, поднял крышку с бэнто и приступил к еде. Какое-то время мы ели молча; затем случилось неизбежное. Между порциями он поймал мой взгляд. Его обветренное лицо сморщилось в улыбке.

– Значит, не здешний?

Я почувствовал, как слегка натягиваются нервы.

– С чего решил?

– А, ну видишь, – он снова улыбнулся, – будь ты здешний, спрашивать бы не пришлось. Ты бы меня и так знал. Я всех в Кураминато знаю.

– Везет.

– И не с этого охотника, нет?

Я отложил палочки. Пессимистично задумался, не придется ли позже убить этого человека.

– А ты кто, сыщик?

– Нет! – он довольно рассмеялся. – Я квалифицированный специалист по гидродинамике. Квалифицированный и безработный. Ну, скажем, частично безработный. Сейчас я по большей части подрабатываю на том траулере, который покрашен в зеленый. Вообще родаки отправили меня в колледж, когда дела с Микуни были в разгаре. В реальном времени – на виртуальное обучение им денег не хватило. Семь лет. Они думали, что вся эта тема с течением обеспечит хорошее житье, но, естественно, стоило мне выпуститься, как все стало наоборот.

– И зачем же ты остался?

– О, я не отсюда. Я из местечка в десятке километров выше по побережью, Альбамисаки.

Название провалилось в меня, словно глубинный снаряд. Я оцепенел и ждал, когда он сдетонирует. Не зная, что буду тогда делать.

Я заставил себя шевелить языком.

– Правда?

– Да, приехал сюда с девушкой, с которой познакомился в колледже. Здесь ее семья. Я думал, мы начнем дело по постройке килевок – ну знаешь, будем жить починкой траулеров, пока, может, не удастся показать свои чертежи в миллспортских яхт-кооперативах, – он иронично скривился. – Ну. В итоге завел семью. Теперь постоянно то еда, то одежда, то учеба.

– А как твои родители? Часто их видишь?

– Нет, они погибли, – на последнем слове его голос чуть треснул. Он отвернулся, неожиданно сжав губы.

Я сидел и внимательно следил за ним.

– Мне жаль, – сказал я наконец.

Он прочистил горло. Снова посмотрел на меня.

– Да не. Ты-то тут при чем. Ты не знал. Просто. – Он вдохнул так, словно ему было от этого больно. – Это случилось всего где-то год назад. Ни с того ни с сего, чтоб тебя. Какой-то охреневший маньяк с бластером. Поубивал десятки человек. Всех стариков, от пятидесяти и старше. Жуть. Что у таких в голове творится.

– Его поймали?

– Нет, – очередной болезненный вдох. – Нет, он все еще где-то шляется. Говорят, он по-прежнему убивает, никак не получается его остановить. Если бы я знал, где он, я бы его остановил нахрен.

Я быстро припомнил проулок, который заметил между ангарами в дальнем конце портового комплекса. Подумал подарить ему шанс.

– Нет денег на новые оболочки? Для родителей, в смысле?

Он тяжело посмотрел на меня.

– Ты же знаешь, у нас это не принято.

– Эй, ты же сам сказал. Я не здешний.

– Да, но. – Он помялся. Оглядел баббл, вернулся ко мне. Его голос стал тише. – Слушай, я вырос на Откровении. Согласен не со всем, что говорят священники, особенно нынче. Но это вера, это образ жизни. Дает какую-то опору, помощь в воспитании детей.

– У тебя сыновья или дочери?

– Две дочери, три сына, – он вздохнул. – Да, знаю. Это учение – хрень сплошная… Знаешь, там, за мыском, у нас пляж для купания. У всех деревень такой найдется, помню, как в детстве мы все лето из воды не вылезали, все вместе. Иногда после работы приходили и родители. Теперь, с той поры, как все стало серьезно, там прямо в море построили стену. Если хочешь искупаться, за тобой все время следят старцы, и женщинам приходится идти на другую сторону стены. Так что я даже не могу поплавать вдоволь с женой и дочерями. Бред полнейший, я сам понимаю. Перебор. Но что поделать? У нас нет денег, чтобы переехать в Миллспорт, да и все равно не хочется, чтобы мои дети играли на тамошних улицах. Насмотрелся, когда там учился. Город полон гребаных вырожденцев. Там живой души не осталось, одна тупая мерзота. Здесь люди еще хотя бы верят во что-то, кроме удовлетворения животных потребностей, когда захочется. Знаешь что? Я бы и сам не хотел еще одну жизнь в другом теле, если придется жить так.

– Ну, тогда хорошо, что у тебя нет денег на новую оболочку. Ужасно жить с постоянным соблазном, верно?

«И ужасно увидеть родителей вновь», – не добавил я.

– Это да, – сказал он, очевидно, не заметив иронии. – В этом и смысл. Как только понимаешь, что жизнь у тебя всего одна, куда больше стараешься, чтобы все делать правильно. Забываешь про все материальное, про вырожденчество. Волнуешься за свою жизнь, а не за то, чем можно заняться в новом теле. Болеешь за то, что важно. Семья. Общество. Дружба.

– И, конечно, Уклад, – мягкость в моем голосе была на удивление неподдельной. Следующие несколько часов нам нужно было вести себя тихо, но причина не в этом. Я с любопытством заглянул внутрь себя и обнаружил, что потерял свое обычное презрение, которое призывал в подобных ситуациях. Я посмотрел на него, но все, что почувствовал, – усталость. Не он дал Саре и ее дочери умереть навсегда; он, может, даже не родился, когда это случилось. Может, в похожей ситуации он бы пошел по тому же стадному пути, как его родители, но сейчас я не мог придать этому значения. Не мог ненавидеть его настолько, чтобы увести в тот проулок, признаться, кто я, и подарить ему возможность отомстить.

– Правильно, Уклад, – его лицо озарилось. – Это главное, это основа всего остального. Понимаешь, наука нас предала, отбилась от рук, мы ее уже не контролируем. Она все слишком упростила. Не надо стареть естественным образом, не надо умирать и представать перед Творцом, – от этого мы ослепли и не видим настоящих ценностей. Мы все жизни пытаемся найти деньги на новую оболочку и тратим реальное время, которое нам дано на то, чтобы прожить правильно эту одну жизнь. Если бы люди только…

– Эй, Микулаш, – я поднял взгляд. Возглас издал шагавший к нам мужчина того же возраста, что и мой собеседник. – Все уши уже прожужжал этому бедолаге или как? Нам еще корпус отскабливать.

– Да, иду-иду.

– Ты его не слушай, – сказал новенький с широкой улыбкой. – Думает, что всех знает, и если твое лицо не совпадает со списком, то обязательно ему надо докопаться, кто ты да что ты. Вернее, он уже до всего докопался, да?

Я улыбнулся.

– Ну да, почти.

– Так и понял. Я Тойо, – протянутая толстая рука. – Добро пожаловать в Кураминато. Может, еще увидимся, если ты здесь надолго.

– Да, спасибо. Будет здорово.

– А нам тем временем пора. Приятно было поболтать.

– Да, – согласился Микулаш, поднимаясь на ноги. – Приятно было поболтать. Ты подумай над тем, что я говорил.

– Может быть, – в последнем припадке осторожности я остановил его, когда он уже отворачивался. – Скажи-ка. Как ты понял, что я не с охотника на скатов?

– А, это. Ну, ты смотрел за ними так, будто тебе интересно, что они делают. Никто не станет разглядывать собственный корабль на приколе. Я угадал, а?

– Да. Все точно, – в меня просочилась капля облегчения. – Может, тебе все-таки стоит стать сыщиком. Новая работа. Будешь делать доброе дело. Ловить злодеев.

– Эй, а мысль интересная.

– Не-е, он если кого и поймает, будет с ними слишком добрый. Он у нас размазня. Даже жену приструнить не умеет.

Общий смех, когда они уходили. Я присоединился. Позволил смеху медленно угаснуть до улыбки, затем только до легкого облегчения.

Мне правда не хотелось бы идти за ним и убивать.

* * *

Я подождал полчаса, затем вышел из баббла на верфь. На палубах и надстройке охотника еще ходили люди. Я постоял и посмотрел пару минут, пока ко мне по переднему трапу не спустился член команды. Лицо у него было недружелюбное.

– Чем-то могу помочь?

– Да, – ответил я. – Спой мне гимн о мечтах, что с небес Алабардоса пали. Я Ковач. Остальные в гостинице. Передай шкиперу. Мы придем, когда будет темно.

Глава тридцать шестая

Охотник на скатов «Флирт с ангельским огнем», как и большинство кораблей такого типа, в море казался злым и лихим. Наполовину военное судно, наполовину гоночный ялик-переросток, сочетавший центр тяжести в остром киле и неправдоподобные мощности грав-силы в двойных капсулах на аутригерах, – в первую очередь он был построен для беспечной скорости и пиратства. Слоновые скаты и их родственники поменьше – быстры в воде, но важнее то, что их мясо портится, если оставить его надолго без обработки. Можно заморозить туши и торговать спокойно, но если успеешь домчать до больших рынков в таких финансовых центрах, как Миллспорт, то сорвешь настоящий куш. А для этого нужно быстроходное судно. Судостроители по всему Харлану понимали и исходили из этого. Среди тех же судостроителей ходило негласное понимание, что лучшие слоновые скаты обитают и нерестятся в угодьях, отведенных эксклюзивно для Первых Семей. Браконьерство – серьезное преступление, и если хочешь, чтобы оно сошло тебе с рук, быстроходному судну также нужен низкий и малозаметный профиль – как визуально, так и на радаре.

Если надо сбежать от правоохранителей Харлана, найдется много способов хуже, чем на борту охотника.

На второй день в море, обнадеженный знанием, что мы уже так далеко от Миллспортского архипелага и нас не догонит ни один воздушный аппарат, я вышел на палубу и встал на левом мостке аутригера, глядя, как подо мной проносится пенящийся океан. Брызги на ветру и ощущение, что события летят на меня слишком быстро, чтобы их осознать. Прошлое и груз смертей оставались в кильватере, унося с собой выбор и решения, которые уже поздно менять.

Чрезвычайным посланникам такое должно удаваться на ура.

Откуда ни возьмись передо мной предстало новое эльфийское лицо Вирджинии Видауры. Но в этот раз в моей голове не было голоса, не было укоренившейся уверенности в тренере. Похоже, от этого призрака помощи больше не будет.

– Не против, если я присоединюсь?

Кто-то перекричал шум ветра и срезанных килем волн. Я посмотрел направо, на центральную палубу, и увидел, как она опирается на перила в конце мостика, одетая в комбинезон и куртку, которую взяла взаймы у Сиерры Трес. От этой позы она казалась больной, еле стоящей на ногах. Ветер сдувал с лица серебряно-серые волосы, но под весом тяжелых прядей они не поднимались высоко – как мокрый флаг. Ее глаза были темными провалами на белизне лица.

Очередной, сука, призрак.

– Конечно. Почему нет?

Она прошла по мостику, демонстрируя в движении больше силы, чем в позе. Когда она встала около меня, на ее губах играл ироничный изгиб, а голос в воздушном потоке казался твердым. Лекарства Бразилии срастили рану на щеке до поблекшей линии.

– Значит, не против поговорить с фрагментом?

Когда-то в порноконструкте в Ньюпесте я упоролся такэ с виртуальной шлюхой в – неудачной – попытке сломать программу удовлетворения желания в системе. Тогда я был совсем молодой. Однажды, уже не такой молодой, после кампании на Адорасьоне, я сидел и пьяно болтал на запрещенные политические темы с военным ИскИном. Однажды на Земле я так же нажрался с копией самого себя. Хотя, в конце концов, остальные разговоры к этому и сводились.

– Только не подумай чего, – сказал я ей. – Я готов говорить с кем угодно.

Она помялась.

– Я вспоминаю много подробностей.

Я смотрел на море. Молчал.

– Мы трахались, да?

Подо мной лился океан.

– Да. Пару раз.

– Я помню… – новая зависшая пауза. Она отвернулась от меня. – Ты меня держал. Когда я засыпала.

– Да, – я нетерпеливо взмахнул рукой. – Это все недавние события, Надя. Ты не можешь вспомнить дальше?

– Это. Трудно, – она передернулась. – Есть пробелы, моменты, до которых я не могу достать. Они как запертые двери. Как крылья в моей голове.

«Да, это называется ограничительная система псевдоличности, – хотелось сказать мне. – Чтобы у тебя не начался психоз».

– Ты помнишь человека по имени Плекс? – спросил я вместо этого.

– Плекс, да. Из Текитомуры.

– Что ты о нем помнишь?

Выражение на ее лице обострилось, как будто это была маска, которую кто-то с силой натянул на себя.

– Что он дешевая пешка якудза. Долбаные фальшивые манеры ариста и проданная бандитам душонка.

– Очень поэтично. Хотя насчет ариста – это не фальшивка. Давным-давно его семья была торговцами придворного уровня. Они обанкротились, когда ты устроила свою революционную войну.

– Мне что, должно быть стыдно?

Я пожал плечами.

– Просто знакомлю с фактами.

– Потому что пару дней назад ты говорил мне, что я не Надя Макита. А теперь вдруг обвиняешь в том, что она сделала триста лет назад. Определись, во что ты веришь, Ковач.

Я искоса глянул на нее.

– Значит, говорила с остальными?

– Мне назвали твое настоящее имя, если ты об этом. Немного рассказали, почему ты злишься на куэллистов. Об этом клоуне Джошуа Кемпе, против которого ты пошел.

Я снова отвернулся к набегающему морскому пейзажу.

– Я не пошел против него. Меня послали ему помочь. Разжечь охренительно великую революцию на комке грязи под названием Санкция IV.

– Да, они говорили.

– Ага, для этого меня послали. Пока – а так делал каждый, сука, революционер, которого я видел, – Джошуа Кемп не превратился в больного демагога ничем не лучше тех, кого он пытался сместить. И давай сразу кое с чем определимся, пока ты не наслушалась еще каких неокуэллистских доводов. Этот клоун Кемп, как ты выразилась, совершал каждое свое зверство, включая ядерный удар, во имя гребаной Куэллкрист Фальконер.

– Понимаю. Значит, ты еще пытаешься обвинить меня в действиях психопата, который воспользовался моим именем и парочкой эпиграмм энное количество столетий после того, как я умерла. Это, по-твоему, честно?

– Эй, ты сама хочешь быть Куэлл. Привыкай.

– Ты так говоришь, будто у меня был выбор.

Я вздохнул. Опустил взгляд на свои руки на перилах.

– А ты, значит, правда говорила с остальными, да? Что они тебе еще наплели? Революционная необходимость? Подчинение ходу истории? Что? Что такого смешного я сказал?

Улыбка улетучилась, скривилась в мину.

– Ничего. Ты не понимаешь главного, Ковач. Разве ты не видишь, что уже не важно, действительно ли я та, кем себя считаю, или нет? А если я просто фрагмент, неудачный набросок Куэллкрист Фальконер? В чем разница? Насколько я могу дотянуться, я вижу, что я Надя Макита. Что еще мне остается, кроме как жить ее жизнью?

– Может, тебе остается вернуть Сильви Осиме ее тело.

– Ну так вышло, что сейчас это невозможно, – огрызнулась она. – Верно?

Я посмотрел на нее.

– Не знаю. Верно?

– Ты думаешь, я ее где-то прячу? Ты что, не понимаешь? Все работает не так, – она схватила в пригоршню серебристые волосы и потянула. – Я не умею пользоваться этим говном. Осима разбирается в системах куда лучше меня. Она ушла туда, когда нас захватили харланцы, и оставила тело на автопилоте. Это она отправила сюда меня, когда ты пришел нас спасать.

– Да? Ну и что она поделывает сейчас? Отдыхает, как спящая красавица? Полирует инфотех? Хватит!

– Нет. Она страдает.

Это меня оборвало.

– Из-за чего страдает?

– А ты как думаешь? Из-за того, что все члены ее команды погибли в Драве.

– Говно крабье. Она не была с ними в контакте, когда они погибли. Сеть не работала.

– Да, это так, – женщина передо мной глубоко вздохнула. Ее голос стал тише и умерился до спокойного объяснения. – Сеть не работала, она не имела к ней доступа. Она мне все это объяснила. Но система приема сохранила каждый момент их смерти, и, если она откроет там не те двери, это все с воплями вырвется наружу. Она в шоке от того, с чем столкнулась. Она это знает, и, пока это продолжается, она остается там, где безопасно.

– Это она тебе сказала?

Мы стояли лицом к лицу, между нами было едва ли полметра морского ветра.

– Да, это она мне сказала.

– Я ни хрена тебе не верю.

Она долго выдерживала мой взгляд, потом отвернулась. Пожала плечами.

– Во что ты веришь – дело твое, Ковач. Судя по тому, что мне рассказал Бразилия, ты просто ищешь легкие мишени, чтобы выместить свой экзистенциальный гнев. Это всегда проще, чем конструктивная попытка что-то изменить, да?

– Ой, только не надо! Будешь мне впаривать эти сказочки? Конструктивные перемены? Вот что такое у нас Отчуждение? Конструктивная перемена? Вот что такое изничтожение Нового Хока?

– Нет, – впервые я увидел в лице перед собой боль. Ее голос сменился с прозаичного на усталый, и, услышав его, я почти в нее поверил. Почти. Она крепко вцепилась в перила обеими руками и покачала головой. – Все должно было быть не так. Но у нас не осталось выбора. Нам нужно было продавить политические перемены, глобально. На фоне массовых репрессий. Они бы ни за что не сдали своих позиций без боя. Думаешь, я сама рада, что все так получилось?

– Тогда, – ровно ответил я, – стоило планировать все получше.

– Да? Ну, тебя-то там не было.

Молчание.

На миг мне показалось, что она уйдет в поисках более политически дружелюбной компании, но она не ушла. Возражение, слабый намек на презрение в голосе улетели далеко назад, пока «Флирт с ангельским огнем» парил по рябой поверхности моря почти на скорости воздушных аппаратов. И – пришла мне в голову тоскливая мысль – нес на своих крыльях легенду к ее преданной армии. Героя – в историю. Через пару лет об этом судне, об этом путешествии на юг напишут песни.

Но не об этом разговоре.

Хотя бы это вытолкнуло осколки улыбки на мои губы.

– Ага, а теперь ты объясни, что я сказала смешного, – обиженно произнесла женщина сбоку от меня.

Я покачал головой.

– Просто удивляюсь, почему ты беседуешь со мной, а не сидишь со своими неокуэллистскими фанатами.

– Может, мне нравится вызов. Может, я не получаю удовольствия от хорового одобрения.

– Тогда тебе не понравятся следующие дни.

Она не ответила. Но второе предложение отдалось в моей голове чем-то, что я читал в детстве. Из дневников кампании, набросок тех времен, когда Куэллкрист Фальконер еще писала стихи, текст, чья интонация тогда казалась мне омерзительно плаксивой из-за голоса актера-халтурщика и школьной системы, настроенной похоронить Отчуждение как прискорбную ошибку, которой можно и нужно было избежать. Куэлл видела, куда заведет ее дорога, но уже ничего не могла, лишь скорбеть:

Мне приносят

>Военные рапорты<

Но все, что я вижу, – перемены и обугленные тела;

Мне говорят

>Цели достигнуты<

Но все, что я вижу, – упущенные шансы и кровь;

Меня встречают

Гребаным хоровым одобрением всего, что я скажу,

А все, что я вижу, – цена.

Много позже, уже в ньюпестских бандах, я нашел нелегальную версию оригинала, которую зачитала на микрофон сама Куэлл за несколько дней до последней атаки на Миллспорт. В мертвом измождении голоса я слышал каждую слезу, которые из нас пыталось выдавить своим дешевым надрывом школьное издание, но за ними слышалось что-то глубже, мощнее. Там, в наспех надутом баббл-тенте, где-то на краю архипелага, в окружении солдат, которых в следующие дни ждала подле нее настоящая смерть или что-то еще хуже, Куэллкрист Фальконер не отказывалась от цены. Она закусывала ей губу, словно сломанным зубом, вонзала в плоть, чтобы никогда не забыть. Чтобы никто не забыл. Чтобы о великой революции, каким бы ни был ее итог, не слагали баллад, гимнов и прочего крабьего говна.

– Расскажи мне о протоколе «Куалгрист», – сказал я наконец. – Оружии, которое ты продала якудза.

Она вздрогнула. Не посмотрела на меня.

– Значит, знаешь об этом, а?

– Выжал из Плекса. Но он не слышал подробностей. Ты активировала что-то, что убивает членов семьи Харланов, правильно?

Она какое-то время взирала на воду.

– Слишком много нужно принять на веру, – произнесла она медленно. – Чтобы тебе об этом рассказать.

– А что? Это обратимо?

Она стала совсем неподвижной.

– Вряд ли. – Мне пришлось напрячь слух, чтобы выловить ее слова из ветра. – Я не мешала им верить. Пусть думают, что уществует код отмены. Тогда меня оставили бы в живых, пытаясь его узнать. Но я сомневаюсь, что это можно остановить.

– Так что это такое?

Тут она посмотрела на меня, и голос ее стал тверже.

– Генетическое оружие, – сказала она отчетливо. – Во время Отчуждения из Черных бригад набрали состав добровольцев, которым модифицировали ДНК для переноса. Это ненависть к крови Харланов, на генетическом уровне, активируется феромонами. Это была передовая технология из исследовательских лабораторий Дравы. Никто не знал, сработает ли она, но Черные бригады хотели иметь возможность нанести удар с того света, если нас ждет поражение при Миллспорте. То, что будет возвращаться, поколение за поколением, чтобы преследовать харланцев. Добровольцы – те, кто выживет, – передадут это детям, а те дети – своим детям.

– Мило.

– Это была война, Ковач. Думаешь, Первые Семьи не передают своим отпрыскам установки правящего класса? Думаешь, привилегии, уверенность в своем превосходстве не отпечатываются в сознании поколение за поколением?

– Ну, может быть. Но не на генетическом же уровне.

– Ты точно об этом знаешь? Ты знаешь, что творится в банках клонов Первых Семей? К каким технологиям они получили доступ и что встроили в себя? Что поддерживает их олигархию?

Я подумал о Мари Адо и обо всем, от чего она отказалась, отправившись на Пляж Вчира. Никогда ее не любил, но она заслуживала, чтобы о ней судили как о человеке, а не о представителе своего класса.

– А давай ты просто скажешь, что эта херня делает, – сказал я без эмоций.

Женщина в оболочке Осимы пожала плечами.

– Я думала, уже сказала. У любого с модифицированными генами есть инстинкт к насилию против членов семьи Харланов. Это как генетический страх перед змеями у обезьян, как встроенная реакция боттлбэков на крылатую тень на воде. Феромонная сигнатура крови Харланов активирует реакцию. Дальше только вопрос времени и личности – один носитель среагирует сразу, сойдет с ума и будет убивать всем, что попадется под руку. Другой станет ждать и планировать. Кто-то даже воспротивится позыву, но это как секс, как конкуренция. В конце концов биология победит.

– Генетически зашифрованное восстание, – кивнул я себе. На меня опускалось тоскливое спокойствие. – Вполне естественное продолжение принципа Куэллкрист. Разнесись на ветру и скрывайся, оживи в следующей жизни. Если не сработает, подключай своих праправнуков, и они придут драться за тебя спустя поколения. Преданность до конца. Почему же Черные бригады этим не воспользовались сразу?

– Я не знаю, – она угрюмо потянула за лацкан куртки, которую ей одолжила Трес. – Не у всех были коды доступа. Имеет смысл подождать несколько поколений, прежде чем такое активировать. Может, никто из знавших о проекте столько не прожил. Судя по тому, что говорили твои друзья, бо́льшую часть Бригад выследили и устранили после того, как я… после того, как все кончилось. Может, никого не осталось.

Я снова кивнул.

– А может, никто из тех, кто остался, не смог себя заставить это сделать. Все-таки идея охренеть ужасная.

Она бросила на меня усталый взгляд.

– Это оружие, Ковач. Оружие всегда ужасно. Думаешь, целиться на Харланов по крови намного хуже, чем ядерная бомба, которую они применили против нас в Мацуэ? Испарили сорок пять тысяч человек, потому что где-то там были явки куэллистов. Говоришь, охренеть ужасно? На Новом Хоккайдо я видела, как правительственные силы ровняли с землей целые города бомбежкой по пологой траектории. Политических подозреваемых казнили сотнями, бластерным выстрелом в стек. Это не ужасно? Протокол «Куалгрист» менее разборчивый, чем системы экономического подавления, которые диктуют, чтобы ты сгноил свои ноги на фермах белаводорослей или легкие на фабриках переработки, ползал по гнилым скалам, а потом падал в пропасть во время сбора скальных фруктов только потому, что ты родился бедным?

– Ты говоришь о системе, которой нет уже триста лет, – сказал я беззлобно. – Но не в этом суть. Мне жалко не семью Харланов. А бедных балбесов, за которых предки из Черных бригад выбрали политические взгляды на клеточном уровне за поколения до того, как они родились. Можешь звать меня старомодным, но я предпочитаю самостоятельно решать, кого убиваю и за что, – сперва я сдержался, но потом все же добил. – И судя по тому, что я читал, Куэллкрист Фальконер – тоже.

Под нами пронесся километр убеленной голубизны. Почти неслышный, сам себе что-то бормотал грав-движок в левой капсуле.

– Что это значит? – прошептала она наконец. Я пожал плечами.

– Это же ты активировала эту штуку.

– Это куэллистское оружие, – мне показалось, я слышу в ее словах намек на отчаяние. – У меня больше ничего не осталось. Думаешь, это хуже, чем армия призывников? Хуже, чем улучшенные боевые клоны-оболочки, в которые Протекторат выгружает солдат, чтобы они убивали без жалости и сожалений?

– Нет. Но мне кажется, эта концепция противоречит словам: «Я не прошу вас сражаться, жить или умереть за дело, если вы сперва не поняли и не приняли собственную свободную волю».

– Я это знаю! – теперь это было слышно отчетливо – зазубренная линия надлома в ее голосе. – Думаешь, я не знаю? Но какой у меня был выбор? Я осталась одна. Половину времени видела галлюцинации, видела сны о жизни Осимы и… – она содрогнулась. – О другом. Я не знала, когда проснусь в следующий раз и что увижу вокруг, временами не знала, проснусь ли вообще. Не знала, сколько у меня времени, иногда даже не знала, настоящая я или нет. Ты хоть представляешь, что это за жизнь?

Я покачал головой. Назначения Корпуса провели меня через множество кошмарных жизненных опытов, но я никогда не сомневался, что все происходящее совершенно реально. Подготовка не позволяла.

Ее руки снова сжимали перила, костяшки побелели. Она смотрела в океан, но сомневаюсь, что она его видела.

– Зачем возвращаться на войну с Харланами? – спросил я мягко. Она стрельнула в меня глазами.

– Думаешь, война прекращалась? Думаешь, только потому, что мы триста лет назад выгрызли какие-то уступки, эти люди перестали искать способы снова забить нас в нищету времен Освоения? Этот враг не уходит.

– Ага, этого врага убить нельзя. Я читал эту речь еще в детстве. Странное дело: для человека, который время от времени просыпался в течение нескольких недель, ты удивительно неплохо осведомлена.

– Все не так, – сказала она, снова вперившись взглядом в торопливое море. – До того как я впервые очнулась по-настоящему, сны об Осиме мне снились многие месяцы. Это как лежать в больничной койке, в параличе, смотреть на кого-то, кого принимаешь за врача, на плохо настроенном мониторе. Я не понимала, кто она, только что она для меня важна. Иногда я знала то, что знала она. Иногда казалось, будто я в ней всплываю. Будто я могу приложить к ней рот и говорить через нее.

Я осознал, что разговаривала она уже не со мной; слова просто текли из нее, как лава, сорванные с места давлением, которое я мог воображать только отдаленно.

– Когда я впервые очнулась по-настоящему, я думала, что умру от шока. Мне снилось то, что снилось ей, что-то о парне, с которым она переспала в молодости. Я открыла глаза на кровати в каком-то клоповнике в Теке – и могла двигаться. У меня было похмелье, но я была жива. Я знала, где я, улицу и название гостиницы, но не знала, кто я. Я вышла, дошла до моря на солнце, и люди оглядывались на меня, и я осознала, что плачу.

– А как же остальные? Орр и команда?

Она покачала головой.

– Нет, их она оставила где-то в другом конце города. Оставила их она, но мне кажется, я с этим как-то связана. Мне кажется, она чувствовала, что я приближаюсь, и решила побыть ради этого в одиночестве. А может, я ее заставила. Не знаю.

Ее пробила дрожь.

– Когда я с ней говорила. Там, в камерах, когда я ей об этом рассказывала, она назвала это утечкой. Я спросила ее, может ли она меня иногда отпускать, а она не ответила. Я. Я знаю, что кое-что убирает преграды. Секс. Скорбь. Гнев. Но иногда я всплываю без всяких причин, и она отдает мне руль, – женщина помолчала, снова покачала головой. – Может, мы с ней просто как-то торгуемся.

Я кивнул.

– Кто из вас вошел в контакт с Плексом?

– Я не знаю, – она смотрела на свои руки, сжимала и разжимала их, как какую-то механическую систему, с которой еще не свыклась. – Я не помню. Кажется – да, кажется, это была она, кажется, она его уже знала. Шапочно, по криминальному миру. Тека – маленький город, а деКомовцы всегда на краю закона. Дешевый черный рынок железа для деКома – часть бизнеса Плекса. Вряд ли они когда-то занимались бизнесом, но она знала его в лицо, знала, кто он. Я выкопала его из ее памяти, когда поняла, что хочу активировать систему «Куалгрист».

– Ты помнишь Танаседу?

Она кивнула теперь сдержанней.

– Да. Патриарх яков, высокого уровня. Он появился после Юкио, когда Плекс сообщил, что предварительные коды сходятся. Юкио не хватало полномочий, он не мог потянуть то, чего они хотели.

– И чего же именно?

Она повторила ищущий взгляд, которым стрельнула в меня, когда я впервые заговорил об оружии. Я развел руки на хлещущем ветре.

– Брось, Надя. Я привел тебе армию революционеров. Я лез по Утесам Рилы, чтобы спасти тебя. Это же должно что-то значить, да?

Ее взгляд снова метнулся прочь. Я подождал.

– Это вирус, – сказала она наконец. – Высокая заразность, грипп без симптомов. Им заражаются все, его передают все, но реагируют только генетически модифицированные. Он вызывает перемену в том, как их гормональная система воспринимает встречу с феромонами Харланов. Оболочки-переносчики были спрятаны в запечатанных схронах. Чтобы их активировать, спецгруппа должна была раскопать хранилище, кто-нибудь из них – облачиться в одно из тел и пойти гулять по миру. Вирус довершит остальное.

Облачиться в одно из тел. Слова заструились в голову, словно вода в трещину. Где-то совсем рядом воспарил предвестник осознания чрезвычайного посланника. В механизмах интуиции завертелись цепляющиеся шестеренки, готовясь выдать на выходе знание.

– Эти схроны. Где они?

Она пожала плечами.

– В основном на Новом Хоккайдо, но были и в северной части Шафранового архипелага.

– И Танаседу ты водила?..

– На мыс Саньсинь.

Механизм щелкнул, и двери открылись. Воспоминания, понимание хлынули в проем, словно утренний свет. Спор Лазло и Сильви, пока «Пушки для Гевары» входили в док Дравы.

– Вы-то наверняка не слышали про драгу, которую вчера нашли развороченной у мыса Саньсинь…

– Я слышала. Сообщили, что она села на мель у мыса. Ты видишь заговор в обыкновенном непрофессионализме.

И мой собственный разговор с Плексом в «Токийском вороне» предыдущим утром.

– А как так вышло, что им сегодня от тебя понадобились загрузка и выгрузка? В городе явно больше одного станка для оцифрованного сознания.

– Какой-то косяк. У них был свой станок, но в нем загрязнение. Морская вода в подаче геля.

– Вот тебе и организованная преступность, а.

– Тебя что-то развеселило, Ковач?

Я покачал головой.

– Микки Судьба. Наверное, оставлю это имя.

Она странно на меня посмотрела. Я вздохнул.

– Не важно. Так в чем была выгода для Танаседы? Что он получил бы от такого оружия?

Уголок ее губ воспрял. Ее глаза будто бы блестели в свете, отраженном от волн.

– Преступник есть преступник, несмотря на политический класс. В конце концов, Танаседа ничем не отличается от дешевого бандита из Карловых доков. А в чем якудза лучше всех? Шантаж. Влияние. Рычаги, чтобы получать уступки от правительства. Взгляд сквозь пальцы на нужную деятельность, доли в правильных государственных предприятиях. Участие в репрессиях за отдельную цену. Все очень презентабельно.

– Но ты их кинула.

Она мрачно кивнула.

– Я показала им схрон, дала коды. Сказала, что вирус передается половым путем, чтобы они думали, что получили весь контроль. На самом деле он действует и так, а Плекс поленился заглянуть в биокоды глубже. Я знала, что могла довериться тому, что он в какой-то степени накосячит.

Я почувствовал, как на моем лице промелькнула новая слабая улыбка.

– Да, на это у него талант. Видимо, это все родословная аристов.

– Видимо.

– Учитывая то, что якудза держат всю секс-индустрию Миллспорта, ты сделала правильный выбор. – Меня, словно кайф от «дрожи», пробрало истинное удовольствие от аферы – в ней была плавная, машинная четкость, достойная чрезвычайных посланников. – Ты подарила им угрозу для харланцев, при этом у них уже имелась превосходная система доставки.

– Да, так мне казалось, – ее речь снова становилась неразборчивой, она окунулась в воспоминания. – Они собирались дать оболочку из Саньсиня какому-то бойцу яков и отвезти его в Миллспорт, чтобы продемонстрировать, что у них есть. Не знаю, добрался ли он.

– О, в этом я уверен. Якудза довольно скрупулезны в стратегиях давления. Блин, многое бы я отдал за то, чтобы увидеть лицо Танаседы, когда он заявился с посылкой в Рилу, а генетики Харланов рассказали ему, что он на самом деле привез. Удивлен, что Аюра не казнила его на месте. Поразительная сдержанность.

– Или поразительная рациональность. Если его убить, это не поможет, правильно? Когда оболочка поднялась на паром в Теке, она уже заразила столько нейтральных переносчиков, что вирус не остановить. А когда он сошел в Миллспорте, – она пожала плечами, – у них на руках уже была невидимая пандемия.

– Ага.

Может, она что-то услышала в моем голосе. Снова оглянулась на меня, и ее выражение стало несчастным от сдерживаемого гнева.

– Ну все, Ковач. Говори, твою мать. Как бы поступил ты?

Я посмотрел на нее и увидел боль и ужас. Отвернулся, вдруг устыдившись.

– Не знаю, – тихо сказал я. – Ты права, меня там не было.

И тогда, словно я дал ей то, чего она ждала, она повернулась и ушла.

Оставила меня одного на мостике глядеть, как на меня с безжалостной скоростью несется океан.

Глава тридцать седьмая

Погодные системы в Кошутском заливе, пока нас не было, улеглись. Побившись больше недели о восточные берега, шторм срезал через северный конец Вчиры и убрел прочь в южный океан Нуримоно, где, как все полагали, рано или поздно умрет в холодных водах по дороге к полюсу. В установившемся покое морское движение внезапно взорвалось – все старались наверстать. «Флирт с ангельским огнем» ворвался в суету, как уличный дилер, которого загнали в людный торговый центр. Он огляделся, пристроился к боку ползущего урбоплота «Картины плывущего мира» и мирно пришвартовался в дешевом конце его дока по правому борту, когда солнце только размазалось по западному горизонту.

Сосеки Кой встретил нас под кранами.

Я заметил его обрисованный закатом силуэт с борта охотника и поднял в приветствии руку. Он не ответил. Когда мы с Бразилией сошли и приблизились, я увидел, как он изменился. Теперь на его морщинистом лице была целеустремленность с огнем в глазах – блеском, который мог быть и слезами, и закаленной яростью, пока было трудно сказать точно.

– Трес? – спросил он тихо. Бразилия ткнул большим пальцем на охотника на скатов.

– Еще залечивается. Мы оставили ее с… С ней.

– Понял. Хорошо.

Рубленые слова упали в тишину. Вокруг хлопотал морской ветер, тянул за волосы, жег мою носоглотку солью. Сбоку я скорее почувствовал, чем увидел, как лицо Бразилии поджалось, как у человека, который хочет потрогать рану.

– Мы слышали новости, Сосеки. Кто из твоих выбрался?

Кой покачал головой.

– Немногие. Видаура. Аото. Собески.

– Мари Адо?

Он закрыл глаза.

– Мне жаль, Джек.

По сходням спустился шкипер охотника с парой корабельных офицеров, с которыми я познакомился достаточно хорошо, чтобы кивать в коридорах. Кой, похоже, знал всех – они обменялись грубыми хватаниями за плечи и быстрым запутанным стрип-япом, затем шкипер хмыкнул и ушел к башне портового управления с остальными. Кой повернулся к нам.

– Они задержатся на приколе для ремонта грав-системы. По левому борту стоит еще один загонщик скатов, они старые друзья. Завтра они купят у него свежую добычу, чтобы увезти в Ньюпест, для вида. Мы тем временем уйдем отсюда на рассвете на одном из контрабандистских скиммеров Шегешвара. Это больше всего похоже на исчезновение из того, что мы смогли устроить.

Я избегал взгляда в лицо Бразилии. Мои глаза блуждали по надстройке урбоплота, напоминающей город. В основном я наслаждался эгоистичным облегчением от того, что Вирджиния Видаура фигурировала в списке выживших, но внутренний чрезвычайный посланник тем не менее замечал вечерний поток людей, возможные точки обзора для наблюдателей или снайперов.

– Мы можем им доверять?

Кой кивнул. Казалось, он рад погрузиться в технические детали.

– Подавляющему большинству – да. «Картины» построены в Драве; большинство акционеров на борту – потомки первых владельцев кооператива. Культура в основном склоняется в сторону куэллизма, а это подразумевает желание помогать друг другу, но не лезть в чужое дело, если не просят.

– Да? Звучит довольно утопично. А как насчет обычной команды?

Взгляд Коя заострился.

– У «Картин» своя репутация, как и у всех плотов. Обычная команда и иммигранты знают, на что подписываются. Те, кому здесь не нравится, не остаются. Их фильтрует культура.

Бразилия прочистил горло.

– Сколько из них знает, что происходит?

– Знает, что мы здесь? Человек десять. Знает, почему мы здесь? Двое, оба из Черных бригад, – Кой ищущим взглядом осмотрел охотника на скатов. – Оба захотят присутствовать на Опознании. На нижних кормовых у нас явочная квартира, где можно провести его.

– Кой, – я встал в его поле зрения. – Сперва нужно поговорить. Ты кое-что должен знать.

Он долго всматривался в меня с нечитаемым морщинистым лицом. Но в его глазах был голод, который, я знал, мне не преодолеть.

– Это подождет, – сказал он мне. – Наша главная задача – подтвердить Ее личность. Буду признателен, если никто из вас не будет называть меня по имени, пока мы не закончим.

– Опознать, – сказал я резко. Слышная большая буква в начале «Ее» начинала меня бесить. – Ты хотел сказать – Опознать, да, Кой?

Его взгляд скользнул мне за плечо, обратно на бок охотника.

– Да, это я и хотел сказать, – ответил он.

* * *

О корнях куэллизма в низших классах наговорили много, особенно за века с тех пор, как главный его архитектор умерла и удобным образом оказалась вне плоскости политических дебатов. Тот факт, что Куэллкрист Фальконер решила опираться именно на беднейшие слои рабочих Харлана, привел большинство неокуэллистов к любопытной уверенности, что во время Отчуждения набирать руководство предполагалось исключительно из этих слоев. То, что сама Надя Макита была представителем относительно привилегированного среднего класса, аккуратно замалчивалось, а поскольку она так и не получила политическую должность, главный вопрос «кто будет заправлять, когда все уляжется», так и не встал. Но живучее убеждение в сердце современной куэллистской мысли осталось, и привлекать к этому внимание в неокуэллистской компании считается невежливым.

Так что я промолчал по поводу того, что явка на нижних кормовых «Картин плывущего мира», очевидно, не принадлежала мужчине и женщине из Черных бригад с элегантными манерами, которые нас там ждали. Нижние кормовые – самые дешевые и суровые места на любом урбоплоте или морской фабрике, и никто не поселится там по доброй воле. Я чувствовал, как усиливается вибрация от двигателей «Плывущего мира», когда мы спускались в люки от более предпочтительного жилья на уровнях надстройки на корме, а когда мы вошли в квартиру, от гула уже было никуда не деться. Простая мебель, поцарапанные и побитые стены, минимум украшений четко говорили, что тот, кто здесь квартировался, много времени дома не проводил.

– Прошу прощения за обстановку, – сказала женщина учтиво, впустив нас в апартаменты. – Это только на одну ночь. Двигатели близко, поэтому прослушать нас практически невозможно.

Ее напарник провел всех к стульям вокруг дешевого пластикового стола с напитками. Чай в разогретом чайнике, разные суши. Очень формально. Пока мы усаживались, он говорил.

– Да, также мы меньше чем в ста метрах от ближайшего внешнего ремонтного люка, где вас всех заберут завтра утром. Скиммер подведут под несущие балки между шестым и седьмым килями. Вы спуститесь прямиком на него, – он кивнул Сиерре Трес. – Даже с травмой это не составит труда.

Во всем чувствовалась отрепетированная компетентность, но, пока он говорил, его взгляд все время смещался к женщине в теле Сильви Осимы, а потом резко отрывался. Тем же самым занимался Кой с самого мига, когда мы спустили ее с «Флирта с ангельским огнем». Только женщина из Бригады, кажется, держала взгляды и надежды под настоящим контролем.

– Итак, – начала она плавно. – Я Сто Делия. Это Киёси Тан. Приступим?

Опознание.

В нынешнем обществе это такой же привычный ритуал, как вечеринки подтверждения родительства в честь рождения ребенка или повторные свадьбы, чтобы закрепить старые отношения пары в новых оболочках. Отчасти стилизованная церемония, отчасти сессия ностальгии в духе «а помнишь, когда…». Опознание различается и формами, и формальностями от мира к миру, от культуры к культуре. Но на каждой планете, где я был, это уважаемый аспект социальных отношений. Не считая дорогих высокотехнологичных психографических процедур, это единственный способ доказать нашим друзьям и семье, что, несмотря на наши тела, мы именно те, за кого себя выдаем. Опознание – важнейшая социальная процедура, которая определяет переменчивую личность в современном мире, и не менее важная для нас, чем для наших предков из прошлого тысячелетия – подписи и отпечатки пальцев.

И это когда речь идет об обычных гражданах.

Для полумифических героических фигур, вернувшихся – возможно – с того света, это в сто крат значительнее. Сосеки Кой, когда садился, заметно дрожал. У его коллег были более молодые оболочки, и они не так выдавали свои чувства, но, если взглянуть глазами чрезвычайного посланника, в неуверенной, чрезмерной жестикуляции, а изредка и в надломленном голосе из пересохшего горла виделось то же напряжение. Этим мужчинам и женщине, однажды принадлежавшим к самым страшным повстанческим силам в планетарной истории, вдруг в пепле прошлого блеснула надежда. Они смотрели на женщину, которая заявляла, что она Надя Макита, глазами, в которых читалось, что на кону стоит все, что у них есть.

– Это честь, – начал Кой, затем замолчал, чтобы прочистить горло. – Это честь – говорить о тех событиях…

Женщина в оболочке Сильви Осимы за столом ровно смотрела на него. Она ответила на один из его незаметных вопросов резким утверждением, пропустила мимо ушей второй. Вклинились другие члены Бригады, и она слегка поворачивалась на стуле к ним, каждый раз со старомодным жестом включения в беседу. Когда начальный раунд любезностей подошел к концу и Опознание набрало обороты, я почувствовал, как остаюсь лишь в статусе зрителя. Разговор ускорился, быстро скакал с событий последних дней к долгой и угрюмой политической ретроспективе, а затем – к беседе об Отчуждении и годах перед ним. Язык менялся так же легко, от современного амеранглийского до незнакомого старомодного японского диалекта, время от времени могло пахнуть стрип-япом. Я бросил взгляд на Бразилию и пожал плечами, когда от нас удалились одновременно и тема, и синтаксис.

Это продолжалось часами. В стенах вокруг глухо гремели неустанные моторы урбоплота. «Картины плывущего мира» продолжали путь. Мы сидели и слушали.

– …заставляет задуматься. Упадешь с этих скал – и ты требуха, размазанная по >>отливу?<<. Никакого плана восстановления, никакой политики новых оболочек, ни даже посмертных компенсаций семье. >>Гнев?<< пробирает до мозга костей и…

– …помнишь, когда ты впервые поняла, что это так?

– …одна из статей моего отца о теории колоний…

– …играли в >>?????<< на улицах Данти. Мы все играли. Помню, однажды >>уличная полиция?<< хотела…

– …реакция?

– В семье всегда так – по крайней мере, в моей семье всегда >>????? (глагол)<< в >>чуму?<<, которую разносили скользминоги…

– …даже в твоей молодости, да?

– Я это писала, еще когда была практически подростком. Поверить не могу, что это опубликовали. Поверить не могу, что были люди, которые >>платили хорошие деньги/уделяли внимание?<< настолько, что >>?????<<…

– Но…

– Правда? – пожатие плечами. – Мне так не казалось, когда я >>оглядывалась назад/передумала?<< с >>кровью на руках?<< во время… >>?????<<.

Время от времени Бразилия или я вставали и заваривали свежий чай на кухне. Ветераны Черных бригад едва нас замечали. Они полностью ушли и потерялись в разговоре и подробностях прошлого, которое вдруг вновь стало реальным прямо напротив них.

– …помнишь, чье это было решение?

– Очевидно, нет – ваша >>военная вертикаль/уважение?<<, ребята, ни хрена не…

Внезапный взрывной смех за столом. Но на их глазах была видна пленка слез.

– …и там становилось слишком холодно для стелс-кампании. Мы бы торчали на ИК-сканерах, как…

– Да, это было почти…

– …Миллспорт…

– …лучше было им соврать, что у нас есть шансы? Я так не думаю.

– Уже была бы сотня гребаных километров между…

– …и припасами.

– …Одиссей, насколько я помню. Он готов был держаться у >>?????<< до самого…

– …насчет Алабардоса?

Долгая пауза.

– Все смутно, ощущение, что >>?????<<. Я помню что-то про вертолет? Мы садились на вертолет?

Она слегка дрожала. Не в первый раз они сорвались с этой темы, как рипвингы от винтовочного выстрела.

– …что-нибудь насчет…

– …по сути своей, реакционная теория…

– Нет, вряд ли. Если бы я изучала другие >>модели?<<…

– Но разве это не аксиома, что >>борьба?<< за власть над >>?????<< приведет…

– Правда? И кто это сказал?

– Ну. – Смущенные колебания, обмен взглядами. – Ты и сказала. По крайней мере ты >>заявляла/признавала?<<, что…

– Говно крабье! Я никогда не говорила, что судорожная смена политики – >>путь?<< к лучшему…

– Но Спавента заверяет, что ты защищала…

– Спавента? Хренов трепач. Он еще дышит?

– …и твои тексты о демодинамике показывают…

– Слушайте, я не охренительно великий идеолог, ясно? Мы столкнулись с >>боттлбэком в прибое?<< и должны были…

– То есть ты утверждаешь, что >>?????<< – не решение для >>?????<<, а снижение >>бедности/безграмотности?<< значило бы…

– Ну конечно. Я никогда о другом и не говорила. Так что случилось со Спавентой?

– Эм-м, ну – сейчас он преподает в Миллспортском Университете…

– Правда? Мелкий ушлепок.

– Кхм. Возможно, стоит обсудить >>версию/точку зрения? << этих событий, которая меньше вращается вокруг >>?????<< и больше – вокруг теорий >>отдачи/рогатки?<< известного…

– Очень хорошо, звучит логично. Но дайте мне хоть один >>связывающий пример?<<, чтобы подтвердить эти заявления.

– Э-э-э-э-э…

– Вот именно. Демодинамика – не >>кровь в воде?<<, это попытка…

– Но…

И так далее и тому подобное, пока с лязгом дешевой мебели Кой вдруг не встал.

– Довольно, – сухо обрубил он разговор.

Между нами забегали взгляды. Кой обошел стол, его лицо натянулось от эмоций, когда он посмотрел на женщину перед собой. Она отвечала ему взглядом без выражения.

Он протянул ей руки.

– Я, – он сглотнул, – до этого скрывал от тебя свою личность, ради. Нашего дела. Общего дела. Но я Сосеки Кой, девятый командир Черных бригад, Шафрановый фронт.

Маска на лице Сильви Осимы растаяла. Взамен на лице появилось что-то вроде ухмылки.

– Кой? Трясучка Кой?

Он кивнул. Его губы были плотно сжаты.

Она приняла его протянутые руки, и он поднял ее на ноги. Повернулся к столу и посмотрел на каждого из нас по очереди. В его глазах можно было видеть слезы, можно было слышать их в голосе, когда он заговорил.

– Это Куэллкрист Фальконер, – сказал он с нажимом. – Для меня сомнений не осталось.

Затем он обернулся и обхватил ее руками. На его щеках вдруг блеснули ручейки. Голос стал охрипшим.

– Мы так долго ждали, когда ты вернешься, – плакал он. – Так долго.

Часть 5

Это грядущая буря

Никто не слышал, как вернулся Эбису, пока не стало слишком поздно: слова уже нельзя было вернуть, поступки нельзя было отменить, и каждый должен был отвечать за себя…

Народные легенды о морском боге

Непредсказуемые направления и скорость ветра… ожидайте штормовой погоды…

Кошутская сеть управления бурями.

Предупреждение о чрезвычайном положении

Глава тридцать восьмая

Я проснулся с легким похмельем, стояла кошутская жара, солнце стояло низко над горизонтом, слышался громкий, словно зазубренный рык. В вольерах кто-то кормил болотных пантер.

Я бросил взгляд на часы. Очень рано.

Я лежал в простынях, спутавшихся на пояснице, слушал животных и грубые мужские крики дрессировщиков. Два года назад Шегешвар водил меня на экскурсию, и я до сих пор помнил страшную силу, с которой пантеры скакали, чтобы ловить куски рыбных стейков размером с торс человека. Тогда дрессировщики кричали так же, но чем больше их слушаешь, тем больше понимаешь, что это бравада, скрывающая инстинктивный ужас. За исключением одного-двух матерых охотников у Шегешвара работали люди с верфей и из трущоб Ньюпеста, где подростки, вживую видевшие пантеру, встречались так же часто, как побывавшие в Миллспорте.

Пару веков назад было иначе – тогда Простор был меньше, его еще не расчистили до самого юга, чтобы освободить место монокультурным комбайнам для белаводорослей. Кое-где ядовито прекрасные деревья и плавучая растительность трясин добирались почти до окраин города, а внутренний порт приходилось осушать дважды в год. Не было в диковинку, что пантеры загорали на разгрузочных причалах в летнюю жару, когда их хамелеоновая шкура на спине и гриве переливалась, мимикрируя под палящие лучи. Добыча пантер отличалась необычным циклом размножения, а потому хищники охотились на ближайших к болотам улицах, где они без усилий разрывали запечатанные баки с мусором, а время от времени, по ночам, утаскивали бездомного или ничего не подозревающего пьянчугу. Как и в своих владениях, в переулках они припадали к земле, их тело и конечности скрывал рисунок шкуры и гривы, которые в темноте становились черного цвета. Жертвам они казались лишь скоплением теней, а потом становилось слишком поздно, и полиции не оставалось ничего, кроме широких брызг крови и эха криков в ночи. К десяти годам я уже насмотрелся на этих зверей вживую, помню, как на верфи мы с друзьями, вопя, взбирались по лестнице на крышу склада, когда, заметив наше осторожное приближение, сонная пантера перекатилась, шлепнула обвисшей гривой с щупальцами и распахнула клюв, широко зевая.

Ужас, как и многие эмоции детства, оказался преходящим. Болотные пантеры были страшными, смертельно опасными, если столкнуться с ними при неудачных обстоятельствах, но, в конце концов, это лишь часть нашего мира.

Рык снаружи пошел на крещендо.

Для команды Шегешвара болотные пантеры были настоящими злодеями из сотен дешевых голоигр и, может, уроков школьной биологии, если они учились. Чудовищами с другой планеты.

Нашей.

А может, в некоторых из молодых оболтусов, работающих на Шегешвара, – пока их неизбежно не губил образ жизни нижнего эшелона гайдуков, – эти чудовища пробуждали экзистенциальную дрожь понимания, как на самом деле далеко нас занесло от дома.

А может, и нет.

В кровати рядом со мной кто-то пошевелился и простонал.

– Эти твари никогда не затыкаются?

Воспоминание пришло одновременно с изумлением, так что они взаимно исключили друг друга. Я посмотрел в сторону и увидел эльфийские черты Вирджинии Видауры, смятые подушкой, прижатой к голове. Ее глаза все еще были закрыты.

– Время кормежки, – сказал я, чувствуя, что рот еще липкий.

– Ага, и я даже не пойму, кто меня бесит больше. Они или эти сраные идиоты, которые их кормят, – она открыла глаза. – Доброе утро.

– И тебе, – воспоминание о ней, оседлавшей меня прошлой ночью. Член под простынями вставал от одной только мысли. – Я и не думал, что это случится в реальном мире.

Миг она смотрела на меня, потом перекатилась на спину и уставилась в потолок.

– Нет. Я тоже.

К поверхности лениво всплыли события предыдущего дня. Первая встреча с Видаурой на носу низкого скиммера Шегешвара, занявшего позицию в бурлящих водах под массивными несущими опорами урбоплота. Лучи восходящего солнца только начали пробираться через корму в пространство между корпусами, так что, когда я спускался через ремонтный люк, она была не более чем вооруженным и островолосым силуэтом. В ее фигуре чувствовалась деловая серьезность, вселяющая уверенность, но когда при нашей погрузке ее мазнул по лицу свет фонаря, я увидел что-то еще, чему не мог дать названия. Она ненадолго встретилась со мной взглядом, потом отвернулась.

Во время поездки на скиммере по утренним водам залива почти все молчали. С запада дул сильный ветер, холодный металлический свет вокруг не располагал к беседам. Когда мы приблизились к берегу, пилот Шегешвара позвал нас внутрь, а второй молодой гайдук с жестким лицом заскочил в пушечную турель. Мы сидели в тишине тесного салона, слушая, как двигатели меняют тембр, пока мы замедлялись на подходе к пляжу. Видаура села рядом с Бразилией, и я видел, как во мраке соприкасались их бедра и они держались за руки. Я закрыл глаза и откинулся на неудобное сиденье из металла и ремней, от нечего делать повторяя про себя наш маршрут.

Из океана – прямо на дикий отравленный отходами пляж где-то на северном конце Вчиры, из Ньюпеста его почти не было видно, хотя именно канализация из городских трущоб и отравляла все вокруг. Ни один дурак не заплывет сюда купаться или рыбачить, никто не увидит, как здесь дерзко идет тупоносый скиммер с тяжелой юбкой. Через заиленные литорали с нефтяными пятнами, через удушенную и умирающую плавучую растительность и на сам Простор. Зигзаг через бесконечный суп белаводорослей на стандартной скорости, чтобы запутать следы, три остановки на разных скирдовальных станциях, у каждой из которых были связи с гайдуками, смена направления после каждой. Уединение и конец путешествия на второй родине Шегешвара – в питомнике пантер.

Это заняло почти весь день. Я стоял на причале последней скирдовальной станции маршрута и смотрел, как солнце заходит за облака Простора, похожие на клочки окровавленной ваты. На палубе скиммера подо мной тихо и напряженно говорили Бразилия и Видаура. Сиерра Трес все еще была внутри – последний раз, когда я проверял, обменивалась гайдуцкими сплетнями с командой из двух человек. Кой был где-то занят, делал звонки. Из-за скирды высохших водорослей в человеческий рост вышла женщина в оболочке Осимы и остановилась рядом со мной, проследив за моим взглядом до горизонта.

– Красивое небо.

Я хмыкнул.

– То немногое, что я помню о Кошуте. Вечерние небеса на Просторе. Когда я работала на сборе водорослей в шестьдесят девятом и семьдесят первом, – она соскользнула вдоль скирды, села и посмотрела на свои руки, словно искала на них следы труда, о котором говорила. – Конечно, часто нас заставляли вкалывать до темноты, но когда свет становился вот таким, то все знали, что работа почти окончена.

Я промолчал. Она подняла взгляд на меня.

– Все еще не убежден, а?

– Меня и не нужно убеждать, – ответил я. – Здесь мое мнение в любом случае немногого стоит. Всех, кого надо было убедить, ты убедила еще на борту «Плывущего мира».

– Ты правда думаешь, что я намеренно обманула этих людей?

Я задумался на миг.

– Нет. Не думаю. Но это еще не значит, что ты та, за кого себя принимаешь.

– Тогда как ты объяснишь то, что случилось?

– Как я уже сказал, мне и не надо объяснять. Хочешь – зови это ходом истории. Кой получил что хотел.

– А ты? Ты не получил что хотел?

Я мрачно взглянул на раненое небо.

– У меня и так уже все есть.

– Правда? Значит, тебя легко удовлетворить, – она обвела рукой округу. – Получается, нет надежд на лучшее завтра, чем вот это? И мне не завлечь тебя справедливой перестройкой социальной системы?

– То есть разносом олигархии и символики, с помощью которой они добиваются господства? Всю власть народу? Всякое такое?

– Всякое такое. – Было непонятно, то ли она передразнивает, то ли соглашается. – Ты не против присесть, у меня шея болит так с тобой разговаривать.

Я помедлил. Отказ казался необязательным грубым жестом. Я присоединился к ней, сел на причал, привалился к водорослевой скирде и замер в ожидании. Но она резко затихла. Мы посидели плечом к плечу. Как ни странно, я чувствовал себя с ней просто.

– Знаешь, – сказала она наконец, – в детстве мой отец получил задание по биотехническим нанобам. Ну знаешь, восстанавливающие ткань системы, усилители иммунитета? Ему надо было сделать что-то вроде обзорной статьи, дать взгляд на развитие нанотехники с самого приземления, что нас ожидает в будущем. Я помню, как он показывал мне видеоматериалы, где в младенца при рождении устанавливали всякие передовые технологии. И я пришла в ужас.

Отстраненная улыбка.

– До сих пор помню, как смотрела на малыша и спрашивала, как он поймет, что эти машины делают. Он пытался мне объяснить, говорил, что ребенку и не надо ничего понимать, они сами все знают. Их нужно только включить.

Я кивнул.

– Неплохая аналогия. Я не…

– Просто. Помолчи минутку, а? Представь, – она подняла руки, словно брала что-то в рамку. – Представь, если какая-нибудь сволочь специально не включит большинство из этих нанобов. Или включит, скажем, только те, что отвечают за функции мозга и желудка. А остальные – просто мертвый биотех, или еще хуже – полумертвый, он сидит, поглощает питательные вещества и ничего не делает. Или запрограммирован на что-нибудь плохое. Уничтожать ткань, а не восстанавливать. Впускать не те протеины, нарушать химию в организме. Довольно скоро ребенок вырастет и получит букет проблем со здоровьем. Все опасные местные организмы, которых Земля не знала, – они ворвутся на борт, и ребенок сляжет с болезнями, потому что его имунная защита не эволюционировала после Земли. И что тогда будет?

Я скривился.

– Мы его похороним?

– Ну, до этого. Придут врачи и порекомендуют операции, или замену органов и конечностей…

– Надя, тебя реально давно здесь не было. Не считая военных условий и избирательной хирургии, уже никто не…

– Ковач, это аналогия, ты понял, нет? Суть в том, что у тебя тело, которое не работает в полную силу, которому постоянно нужен сознательный контроль извне, а почему? Не из-за какого-то врожденного изъяна, а потому, что неправильно используется нанотех. И это – мы. Это общество – каждое общество Протектората – тело, где девяносто пять процентов нанотеха вырубили. Люди не делают то, что должны.

– Например?

– Не управляют, Ковач. Не контролируют. Не следят за социальными системами. Не приносят безопасность на улицы, не руководят общественным здравоохранением и образованием. Не созидают. Не накапливают богатство, не организуют информацию, не проверяют, чтобы и то и другое текло туда, куда надо. Люди все это могут, у них есть нужные мощности, но они как нанобы. Их сперва нужно включить, людей сперва нужно научить. И в конечном итоге это и есть куэллистское общество. Наученное население. Нанотех демодинамики в действии.

– Ну да, значит, гадкие злые олигархи отключили нанотех.

Она снова улыбнулась.

– Не совсем. Олигархи – не внешний фактор; они как замкнутая подпрограмма, которая вышла из-под контроля. Рак, если хочешь вернуться к той аналогии. Они запрограммированы питаться остальным телом несмотря на то, чем это обернется для всей системы, и убивать любых конкурентов. Вот почему их нужно низвергнуть первыми.

– Да, кажется, этот спич я уже слышал. Уничтожьте правящий класс, и все будет хорошо, правильно?

– Нет, но это обязательный первый шаг, – ее возбуждение заметно нарастало, она говорила быстрее. Заходящее солнце окрасило ее лицо витражным светом. – Каждое революционное движение в человеческой истории совершало одну и ту же простую ошибку. Все видели власть как статический аппарат, структуру. А это не так. Это динамическая, текучая система с двумя возможными тенденциями. Власть либо аккумулируется, либо распределяется через систему. Большинство обществ живет в аккумулирующем режиме, а большинство революционных движений заинтересовано только в смене центра этой аккумуляции. Подлинная революция должна обратить поток. И никто этого не делает, потому что срутся от страха лишиться своего места за штурвалом в историческом процессе. Если уничтожить одну агглютинативную динамику власти и заменить другой, ты ничего не изменишь. Ты не решишь никакие проблемы общества, они просто вернутся под новым углом. А нужно установить нанотех, который разбирается с проблемами самостоятельно. Нужно построить структуры, которые позволят распределять власть, а не перегруппировывать. Ответственность, демодинамический доступ, системы законных прав, обучение азам политической инфраструктуры…

– Ой, – я поднял руку. Многое из этого я не раз слышал в прошлом от Голубых Жучков. И не собирался просиживать очередную лекцию, даже под красивым небом. – Надя, все это уже пробовали, и ты сама это знаешь. И судя по тому, что я помню из уроков доколониальной истории, народ, в который ты так веришь, получив власть, возвращал ее обратно деспотам. С радостью, в обмен не более чем на голопорно и дешевое топливо. Может, в этом для всех нас урок. Может, народу интересней пускать слюни над сплетнями и ню-фотками Жозефины Хикари и Рю Барток, чем переживать, кто управляет планетой. Никогда не задумывалась? Может, им так больше нравится.

На ее лице мелькнула насмешка.

– Ну да, может. А может, период, о котором ты говоришь, представляют в неправильном свете. Может, конституционная демократия прошлого тысячелетия не была ошибкой, какой ее малюют авторы исторических книг. Может, ее просто убили, отняли у нас, а потом врали нашим детям.

Я пожал плечами.

– Ну, может. Но если так, у них удивительно легко получается проворачивать раз за разом один и тот же трюк.

– Ну естественно, – это был почти крик. – А как же иначе? Если все твои привилегии, твое положение, твоя жизнь в гребаном достатке и статус зависят от этого трюка, разве ты бы его не заучил наизусть? Разве ты бы не научил ему своих детей, как только они смогут ходить и говорить?

– Но тем временем мы не в состоянии научить действенному контртрюку наших потомков? Да брось! Нам что, надо каждые триста лет устраивать Отчуждение, чтобы помнить?

Она закрыла глаза и прислонилась затылком к скирде. Заговорила как будто с небом.

– Я не знаю. Может, да, надо. Это неравная борьба. Всегда легче убивать и разрушать, чем созидать и обучать. Легче позволять власти аккумулироваться, а не распределяться.

– Ага. А может, просто ты с твоими дружками-куэллистами не желаете видеть пределов нашей эволюционировавшей социальной биологии, – я слышал, как становится громче мой голос. Я пытался его обуздать, и слова цедились, как сквозь зубы. – Вот именно. Склонись и, сука, молись, делай, что велит дядька с бородой или в пиджаке. Как я и сказал, может, людям это нравится. Может, такие, как мы с тобой, просто какой-то хренов раздражитель, рой болотных жуков, который не дает им спокойно спать.

– Значит, тут ты опускаешь руки, да? – она открыла глаза в небо и, не наклоняя головы, искоса посмотрела на меня. – Сдаешься, позволяешь заграбастать всё себе погани вроде Первых Семей, позволяешь остальному человечеству впасть в кому. Отказываешься от борьбы.

– Нет, подозреваю, отказываться уже поздно, – я обнаружил, что не чувствовал мрачного удовлетворения, когда это говорил. Чувствовал только усталость. – Людей вроде Коя трудно остановить, когда они заводятся. Я таких повидал. И, к лучшему или худшему, мы уже завелись. Думаю, ты получишь свое новое Отчуждение. Что бы я ни делал и ни говорил.

Взгляд по-прежнему буравил меня.

– А ты думаешь, что это трата времени.

Я вздохнул.

– Я думаю, что слишком часто и на слишком многих планетах видел, как все идет не так, чтобы поверить, будто теперь будет иначе. Вы похерите жизни множества людей ради в лучшем случае парочки местных уступок. В худшем случае вы призовете на свои головы чрезвычайных посланников, а поверь мне, их вы не представляли и в самых страшных кошмарах.

– Да, Бразилия мне говорил. Ты сам был одним из этих штурмовиков.

– Вот именно.

Мы следили, как умирает солнце.

– Знаешь, – сказала она. – Я не буду притворяться, что знаю, что с тобой сделали в Корпусе посланников, но я уже встречала таких, как ты. Вы живете на ненависти к себе, потому что ее можно перевести в гнев на любую подвернувшуюся мишень для уничтожения. Но это статическая модель, Ковач. Скульптура отчаяния.

– Неужели?

– Да. В глубине души ты не хочешь, чтобы мир становился лучше, потому что тогда останешься без мишеней. А если пропадет внешняя цель для твоей ненависти, придется столкнуться с тем, что внутри тебя.

Я фыркнул.

– И с чем же это?

– Конкретно? Я не знаю. Но могу рискнуть. Угадать. Жестокое обращение в детстве. Жизнь на улицах. Ранняя утрата чего-то или кого-то важного. Какое-нибудь предательство. И рано или поздно, Ковач, тебе придется столкнуться с тем, что ты не можешь вернуться назад и что-то изменить. Жизнь живется в одном направлении.

– Ага, – сказал я безучастно, – и во славу куэллистской революции, конечно же.

Она пожала плечами.

– Это уже твой выбор.

– Я все свои выборы уже сделал.

– И все-таки пришел выручить меня из рук семьи Харланов. Мобилизовал Коя и остальных.

– Я пришел за Сильви Осимой.

Она подняла бровь.

– Правда?

– Да, правда.

Возникла очередная пауза. Бразилия на борту скиммера скрылся в салоне. Я уловил только конец движения, но оно показалось резким и нетерпеливым. Я повел глазами и наткнулся на Вирджинию Видауру, которая смотрела на меня.

– Значит, – сказала женщина, которая считала себя Надей Макитой, – может показаться, что я зря трачу на тебя время.

– Да, я так и думаю.

Если она и разозлилась, то не выдала этого. Только снова пожала плечами, встала и уделила мне любопытную улыбку, затем ушла вдоль залитого закатом причала, время от времени поглядывая через край в густой океанский суп. Позже я видел, как она разговаривает с Коем, но меня до конца поездки она оставила в покое.

Как пункт назначения питомник не впечатлял. Он выламывался из поверхности Простора, напоминал не более чем сборище заболоченных гелиевых шаров, затопленных среди развалин очередной скирдовальной станции в форме буквы U. На самом деле до появления комбайнов это место и правда служило независимым доком для сборщиков белаводорослей, но в отличие от других станций, где мы останавливались, ее не продали новым корпоративным игрокам, так что всего за поколение она пришла в запустение. Радул Шегешвар получил эти голые кости в качестве части игрового долга и вряд ли обрадовался, когда увидел, что выиграл. Но он вернул обветшавшую станцию в строй, переоснастил в намеренно старомодном стиле и расширил, застроив всю бывшую гавань для погрузки с помощью передовой технологии подводных бункеров, стыренной через армейского подрядчика из Ньюпеста, который был ему должен. Теперь местечко могло похвастаться небольшим эксклюзивным борделем, элегантными помещениями под казино и – полнокровное сердце всего заведения, то, что дарило клиентам такое пробирающее возбуждение, какое не найдешь в городе, – бойцовскими ямами.

Когда мы прибыли, нам устроили что-то вроде праздника. Гайдуки гордятся своим гостеприимством, и Шегешвар не был исключением. Он расчистил место на одном из крытых причалов в конце старой станции и накрыл там стол, организовал приглушенную музыку, благоухающие факелы из настоящего дерева и огромные вентиляторы, чтобы сдерживать болотный воздух. То ли из борделя внизу, то ли из какой-нибудь ньюпестовской голопорностудии Шегешвара привлекли очаровательных мужчин и женщин с тяжело загруженными подносами на руках и почти без одежды на теле. Пот на их обнаженной коже лежал искусными узорами и испускал обработанный запах с феромонами, их зрачки распахнулись до упора от каких-то эйфорических веществ, их доступность всячески тонко подчеркивалась. Возможно, не лучший прием для неокуэллистских активистов, но со стороны Шегешвара это могло быть намеренным решением. Он не терпел политики.

Так или иначе, настроение на причале воцарилось угрюмое – лишь очень медленно разгоралось химическое раскрепощение, которое не заходило дальше пьянства и меланхолии. Налет на свиту Мици Харлан и перестрелка в переулках Новой Канагавы оказались слишком кровавыми и жестокими, чтобы позволить другое настроение. Отсутствие погибших слишком бросалось в глаза, истории об их смерти были слишком мрачными.

Мари Адо, расплавленная напополам лучом «Санджета», из последних сил поднимающая оружие к собственному горлу и спускающая крючок.

Дэниэл, распотрошенный огнем из осколочного бластера.

Девчонка, с которой он был на пляже, Андреа, размазанная по полу, когда коммандос выбили дверь с петель.

Другие, которых я не знал или не помнил, разными способами отдавшие жизни, чтобы Кой смог уйти с заложницей.

– Ты убил ее? – спросил я его в момент затишья перед тем, как он запил. Мы слушали новости по пути на юг на борту охотника на скатов – трусливая казнь невинной женщины мясниками-куэллистами, – но Мици Харлан мог разнести на куски и неосторожный коммандо, а новости остались бы теми же.

Он уставился с причала.

– Ну конечно. Я же сказал, что убью. Они это знали.

– Настоящая смерть?

Он кивнул.

– Насколько это возможно. Ее уже наверняка восстановили в новой оболочке из резервной копии. Сомневаюсь, что она лишилась больше сорока восьми часов жизни.

– А что с теми, кого мы потеряли?

Его взгляд так и не уходил с другой стороны скирдовальной станции. Он как будто видел там, в мерцающем свете факелов, Адо и остальных, мрачных призраков на пиршестве, которые не уйдут, несмотря на алкоголь или такэ.

– Адо спалила свой стек перед смертью. На моих глазах. Прочие, – он словно слегка содрогнулся, но, может, из-за вечернего ветра над Простором, а может, просто пожал плечами. – Не знаю. Наверное, их захватили.

Продолжать этот разговор до логического завершения нам не требовалось. Если Аюра извлекла стеки, их хозяева теперь заперты в виртуальном допросе. Их будут пытать – если потребуется, до смерти, – затем перезагрузят в том же самом конструкте, чтобы начать заново. Раз за разом, пока они не выдадут все, что знают, а может, и дальше – в отместку за то, что они посмели поднять руку на члена Первых Семей.

Я проглотил остатки выпивки, ее крепость продралась по плечам и позвоночнику, я вздрогнул. Поднял пустой стакан в сторону Коя.

– Что ж, будем надеяться, оно того стоило.

– Да.

Больше я с ним не разговаривал. Течение праздника увлекло его за пределы доступности, а сам я застрял с Шегешваром в углу. У него в каждой руке было по бледной и косметически красивой женщине, одинаково одетых в переливающийся муслин янтарного цвета, – словно парные куклы чревовещателя в человеческий рост. Похоже, он был в общительном настроении.

– Наслаждаешься праздником?

– Еще нет, – я взял с подноса проходившего официанта печенье с такэ и вгрызся. – Подожди, уже скоро.

Он слабо улыбнулся.

– Тебе не угодить, Так. Хочешь сходить в загоны и позлорадствовать над своими приятелями?

– Не сейчас.

Невольно я взглянул через пузыристую лагуну станции туда, где располагались бойцовские ямы пантер. Я неплохо знал туда дорогу и не сомневался, что меня не остановят, но сейчас это не казалось по-настоящему важным. Кроме того, как-то в прошлом году я обнаружил, что, когда священники мертвы и облачены в плоть пантер, наслаждение их мучениями опускается всего лишь до холодного и неудовлетворительно абстрагированного знания. Было невозможно смотреть на огромных тварей с влажными гривами, которые рвут друг друга в бойцовских ямах, и по-прежнему видеть людей, которых я поднял из мертвых для наказания. Может, если психохирурги правы, в каком-то смысле их уже и не было. Может, основа человеческого сознания давно пропала, выеденная до черного отчаянного безумия за несколько дней.

Однажды в душный, одурительно жаркий день я стоял на крутых трибунах над одной из ям в окружении вопящей и топочущей толпы и чувствовал, как возмездие у меня в руках становится мыльным, растворяется и ускользает между хватающих пальцев.

После этого я перестал туда ходить. Просто сдавал Шегешвару украденные стеки памяти и позволял делать свое дело.

Теперь он поднял бровь в свете факелов.

– Ну хорошо. Может, я заинтересую тебя командным спортом? Не хочешь сходить с Ильей и Маюми в грав-зал?

Я бросил взгляд на услащенных женщин и получил от каждой в ответ дежурную улыбку – казалось, без помощи веществ, но все равно осталось странное ощущение, будто Шегешвар манипулирует ими, засунув свои руки в отверстия у гладкокожих копчиков, а те, что покоились на каждом идеально изогнутом бедре, были пластмассовыми и ненастоящими.

– Спасибо, Рад. В своем возрасте я склонен к уединению. Но ты иди, развлекайся без меня.

Он пожал плечами.

– Я уже и не надеюсь развлечься с тобой. Даже не вспомню, когда мы развлекались в последние пятьдесят лет. Север действительно плохо на тебя влияет, Так.

– Как я уже сказал…

– Да-да, помню. Ты и так наполовину северянин. Но дело в том, Так, что в молодости ты старался это не показывать, – он передвинул правую руку, чтобы обхватить полусферу пышной груди. Ее хозяйка хихикнула и куснула его за ушко. – Пойдемте, девочки. Оставим Ковача-сан наедине с его думами.

Я смотрел, как они втроем слились с толпой, ведомые Шегешваром. Напоенный феромонами воздух оставил в моих нутре и паху слабое ощущение сожаления. Я доел печенье с такэ, почти не чувствуя вкуса.

– Похоже, ты веселишься вовсю.

– Камуфляж посланника, – машинально ответил я. – Нас учат сливаться с окружением.

– Да? Похоже, твой тренер плохо старался.

Я обернулся и встретил кривую ухмылку на лице Вирджинии Видауры, стоявшей со стаканом в каждой руке. Я поискал глазами Бразилию и не увидел его поблизости.

– Это для меня?

– Если хочешь.

Я взял стакан и отпил. Миллспортский односолодовый, возможно, из самых дорогих вискокурен на Западном крае. Шегешвар был не из тех, кто позволял предубеждениям влиять на свои вкусы. Я проглотил еще и взглянул в глаза Видауры. Она смотрела на Простор.

– Сочувствую насчет Адо, – сказал я.

Она вернула взгляд на меня и подняла палец к губам.

– Не сейчас, Так.

Ни сейчас, ни потом. Мы почти не говорили, когда ускользнули с праздника, спустились в коридоры подводного бункера. Навыки чрезвычайного посланника завелись, как аварийный автопилот. Код взглядов и понимания, которое обжигало своей силой мои глаза.

Вот, – вспомнил я вдруг. – Вот какая была жизнь. Вот как мы жили, вот ради чего мы жили.

И в моей комнате, пока мы с четкостью посланников находили под наспех сорванной одеждой друг у друга на телах то, чего желали, я впервые больше чем за сотню лет объективной жизни спросил себя, почему я вообще ушел.

* * *

Это ощущение не пережило пантерьего рева утреннего отрезвления. После ослабления такэ и муторного похмелья – мягкость которого, как мне казалось, я не заслужил, – ностальгия ушла. Взамен, когда я смотрел на загорелое тело Видауры, раскинувшееся на белых простынях, остались не более чем самодовольный собственнический инстинкт и расплывчатое дурное предчувствие, которое я не мог никак объяснить.

Видаура все сверлила взглядом дырку в потолке.

– Знаешь, – наконец сказала она, – никогда не любила Мари. Всегда так старалась всем нам что-то доказать. Как будто мало просто быть Голубым Жучком.

– Может, для нее было мало.

Я вспомнил описание Коя смерти Мари Адо и спросил себя, зачем она в конце спустила крючок: чтобы избежать допроса или же возвращения к семейным узам, которые всю жизнь пыталась обрубить. Спросил себя, хватило бы ее крови ариста, чтобы спастись от гнева Аюры, и на что бы ей пришлось пойти, чтобы выбраться из допросного конструкта в новой оболочке, что пришлось бы отдать, чтобы остаться невредимой. Спросил себя, что, если в последние моменты тускнеющего зрения она увидела кровь ариста из собственных ран и ей хватило уже одной только ненависти.

– Джек несет какой-то бред про героическое самопожертвование.

– А, ясно.

Она перевела взгляд на мое лицо.

– Я здесь не поэтому.

Я промолчал. Она вернулась глазами к потолку.

– Ох блин, поэтому.

Мы слушали рычание и крики. Видаура вздохнула и села. Прижала ладони к глазам и тряхнула головой.

– Никогда не задумывался, – спросила она меня, – мы еще люди или кто?

– В смысле, чрезвычайные посланники? – я пожал плечами. – Стараюсь не увлекаться стандартным крабьим говном про «берегитесь, постлюди идут», если ты об этом. А что?

– Не знаю, – она раздраженно покачала головой. – Да, бред идиотский, я понимаю. Но иногда говорю с Джеком и остальными – и они как будто другой вид. Во что они верят. Их уровень веры и тот херов мизер, который ее оправдывает.

– А. Значит, ты тоже не убеждена.

– Нет, – Видаура раздраженно взмахнула рукой. Развернулась на кровати ко мне. – Как это возможно, правильно?

– Ну, я рад, что не единственный попался в эту сеть. Добро пожаловать в рациональное меньшинство.

– Кой говорит, она прошла проверку. Во всем без исключения.

– Ага. Кою это так нужно, что он поверит, что хренов рипвинг в шарфике – Куэллкрист Фальконер. Я был на Опознании: стоило ей засомневаться в ответе, как они все спускали на тормозах. А тебе никто не говорил о ее генетическом оружии?

Она отвернулась.

– Да, слышала. Довольно суровая штука.

– Довольно целиком и полностью противоречит всему, во что верила Куэллкрист Фальконер, вот что ты хотела сказать.

– Никто не остается чистеньким, Так, – тонкая улыбка. – Ты и сам знаешь. В определенных обстоятельствах…

– Вирджиния, если продолжишь в том же духе, покажешься полноценным верующим представителем старомодной человеческой расы. И не думай, что если увлечешься этой хренью, я стану и дальше с тобой общаться.

Улыбка посветлела, стала чем-то вроде смешка. Она коснулась верхней губы кончиком языка и прищуренно взглянула на меня. По мне пробежало странное электрическое ощущение.

– Ну ладно, – сказала она. – Будем нечеловечески рациональны. Но Джек говорит, что она помнит атаку на Миллспорт. Как садилась в коптер в Алабардосе.

– Да, и это как-то противоречит теории о копии, сохраненной в разгаре битвы у Дравы, не думаешь? Ведь оба этих события произошли гораздо позже Нового Хока.

Видаура развела руками.

– А еще это противоречит идее, что она псевдоличностная начинка какой-то инфомины. По той же логике.

– Ну. Да.

– И что нам остается?

– В смысле – что остается Бразилии и банде с Вчиры? – язвительно спросил я. – Легко. Им остается в панике искать еще какое-нибудь крабье говно, которому почти ничего не противоречит и которое позволит верить дальше. Для полноценных неокуэллистов это довольно унылое положение вещей.

– Нет, в смысле — нам, – ее глаза на последнем слоге пронзили меня. – Что остается нам?

Я замаскировал разряд в животе, потерев глаза, повторяя жест за ней.

– У меня есть одна мысль, – начал я. – Может, и объяснение.

Дверь пиликнула. Вирджиния подняла бровь.

– Ага, и заодно список гостей.

Я бросил еще один взгляд на часы и покачал головой. За окном рычание пантер затихло до утробного урчания и изредка треска, с которым они разламывали хрящ в мясе. Я натянул штаны, взял, подчиняясь порыву, «Рапсодию» с прикроватного столика и пошел открывать.

Дверь сложилась и открыла вид на тихий и темный коридор. Там стояла женщина в оболочке Сильви Осимы, одетая, сложив руки на груди.

– У меня есть предложение, – сказала она.

Глава тридцать девятая

Когда мы высадились на Вчире, было все еще раннее утро. Пилот-гайдук, которого Сиерра Трес выдернула из кровати – причем из своей, – был молодой и наглый, а угнанный скиммер оказался тем же контрабандным бегунком, на котором мы прибыли. Больше не скованный необходимостью казаться обыкновенной и забывающейся частичкой трафика Простора, явно желая впечатлить Трес так же, как он впечатлял сам себя, пилот довел скорость судна до упора, и мы домчали до швартовки под названием Причалы Солнечного Веселья меньше чем за два часа. Трес сидела с ним в кабине и подбадривала, а Видаура и женщина, которая называла себя Куэлл, оставались вместе внизу. Я большую часть поездки сидел в одиночестве на передней палубе, сдувая похмелье прохладным потоком встречного воздуха.

Как и подобает месту с таким названием, Причалы Солнечного Веселья посещали в основном большие скиммеры с групповыми турами из Ньюпеста и редкие просторомобили богатеньких подростков, украшенные плавниками. В это время дня места для швартовки было много. Что важнее, Причалы были меньше чем в пятнадцати минутах ходьбы от «Склепа Дзуринды Туджмана» на скорости, комфортной для хромоногой Трес. Когда мы оказались на пороге, они только открывались.

– Я не уверен, – сказала мелкая сошка, в обязанности которой явно входило просыпаться раньше всех партнеров и сторожить офис до их прихода. – Я не уверен, что…

– А я уверена, – ответила Сиерра Трес нетерпеливо.

Она нацепила юбку по лодыжки, чтобы прикрыть быстро зарастающую ногу, и по ее голосу и осанке ни за что было не понять, что она ранена. Пилота мы оставили на скиммере, но Трес он был и не нужен. Она и сама идеально разыгрывала карту гайдуцкого самодовольства. Сошка дрогнула.

– Слушайте, – начал он.

– Нет, это ты слушай. Мы были здесь меньше двух недель назад. Ты нас видел. Если хочешь звонить Туджману – флаг в руки. Но сомневаюсь, что он поблагодарит тебя за то, что ты поднял его в такой час, только чтобы подтвердить, что у нас есть тот же уровень доступа, что и в прошлый раз.

В конце концов пришлось и позвонить Туджману, и немного поорать, но мы получили что хотели. Они включили виртуальные системы и провели нас к диванам. Сиерра Трес и Вирджиния Видаура стояли в стороне, пока женщина в оболочке Осимы присоединяла электроды. Она подняла гипнофоны.

– Что это такое?

– Высокомощная современная технология, – я нацепил улыбку, хотя на самом деле ее не чувствовал. Поверх похмелья, из-за ожидания, накапливалось тошнотворное чувство нереальности, без которого можно было бы и обойтись. – Существует всего пару сотен лет. Активируется вот так. Будет легче погружаться.

Когда Осима приготовилась, я лег на диван рядом и тоже оснастился гипнофонами и электродами. Глянул на Трес.

– Помнишь, что надо делать, чтобы вытащить меня, если все пойдет плохо?

Она кивнула без выражения. Я все еще не понимал, почему она согласилась нам помочь, не сбегав сперва к Кою или Бразилии. Казалось, еще рановато беспрекословно исполнять приказы от призрака Куэллкрист Фальконер.

– Ну ладно. Забиваем трубку.

Сонокоды затягивали меня хуже, чем обычно, но наконец я почувствовал, как зал смазался; на его месте нарисовались стены типового номера в отеле. Меня неожиданно укололо воспоминание о Видауре в номере дальше по коридору.

Возьми себя в руки, Так.

Хотя бы похмелье ушло.

Конструкт поставил меня на ноги, у окна, которое выходило на неправдоподобные пасторали с зелеными холмами. На другой стороне комнаты, у дверей, проявился набросок длинноволосой женщины и стал оболочкой Осимы.

Мы постояли, глядя друг на друга, затем я кивнул. Видимо, жест показался фальшивым, потому что она нахмурилась.

– Ты уверен? Тебе необязательно это проходить.

– Да, уверен.

– Я не хочу, чтобы…

– Надя, все в порядке. Меня тренировали просыпаться на чужих планетах в новых оболочках и тут же начинать вырезать туземцев. Тут-то что сложного?

Она пожала плечами.

– Ну ладно.

– Ну и ладно.

Она пересекла комнату и встала меньше чем в полуметре от меня. Ее голова склонилась, так что серебристо-серая копна медленно спала вперед и скрыла лицо. С одной стороны скользнул центральный кабель и повис, как хвост оглушенного скорпиона, опутанный более тонкими волокнами. В этот момент она была похожа на все архетипы сверхъестественного, которые мои предки принесли с собой с Земли. Была похожа на призрака.

Она оцепенела.

Я вдохнул глубже и протянул руку. Пальцы раздвинули волосы на ее лице, как занавес.

За ним не было ничего. Ни лица, ни костей, только темное тепло, которое расплылось мне навстречу, как факельный свет в негативе. Я придвинулся ближе, и темнота разошлась у ее горла, нежно раздвигаясь вдоль всего вертикального стержня застывшей фигуры. Она раскрылась до промежности и дальше, тот же разрыв показался между ее ногами в воздухе. Я чувствовал, как постепенно опрокидываюсь. За мной последовал пол, затем вся комната, сморщиваясь, как использованная подтирка в костре на пляже. Вокруг поднялось тепло со слабым запахом электричества. Внизу была беспросветная чернота. Железные пряди в левой руке сплелись и стали толще, беспокойным змееподобным кабелем. Я повис на нем над бездной.

Не открывайте глаза, не открывайте левую руку, не двигайтесь вообще.

Я моргнул – возможно, назло, – и подавил воспоминания.

Скривился и отпустил.

* * *

Если это и было падение, по ощущениям не сказал бы.

Ни шума воздуха, ни света, чтобы измерить продвижение. Даже мое собственное тело стало невидимым. Кабель как будто испарился, стоило мне убрать от него руку. С таким же успехом я мог бы висеть без движения в грав-камере не больше, чем ширина моих плеч, только ощущения каким-то образом сигнализировали, что вокруг меня просторное свободное пространство. Я был как жучок-вертокрутка, парящий в воздухе одного из опустевших складов в «Белахлопок Кохей Девять».

Я прочистил горло.

Надо мной засверкало и осталось гореть освещение. Я машинально поднял руку; пальцы коснулись изящных волокон. На место встало ощущение перспективы – свет был не огнем в невообразимо высоких небесах, а крошечными веточками в паре сантиметров над головой. Я мягко взял их в руку и перевернул. Под нажимом пальцев свет угасал. Я отпустил, и они повисли на месте, на высоте груди передо мной.

– Сильви? Ты здесь?

За это я заслужил почву под ногами, и в послеполуденном свете проступила спальня. Судя по обстановке, место могло принадлежать ребенку лет десяти. На стенах были голограммы Микки Нозавы, Рили Цутии и сонма прочих звезд, которых я не узнал, под окном – стол и инфополе, узкая кровать. Панель из зеркального дерева на стене увеличивала ограниченное пространство; стенной шкаф напротив открывался в спутанную мешанину одежды, включая официальные вечерние платья взрослых. На входной двери было приклеено изречение Отреченцев, но один уголок отходил от поверхности.

Я выглянул в окно и увидел классический городок умеренных широт, сбегающий к гавани и выдающейся косе бухты. Оттенок белаводорослей в воде, едва заметные тонкие полумесяцы Хотея и Дайкоку в темно-синем небе. Это могло быть где угодно. Рассредоточенно, вполне реалистично двигались суда и люди.

Я подошел к двери с отклеившимся изречением и попробовал ручку. Не заперто, но, когда я попытался выйти в коридор, передо мной появился подросток и толкнул назад.

– Мама говорит, ты должен сидеть в комнате, – сказал он вызывающе. – Так говорит мама.

Дверь захлопнулась у меня перед носом.

Я долго смотрел на нее, потом снова открыл.

– Мама говорит, ты должен…

Удар сломал ему нос и отбросил к противоположной стене. Я не разжимал пальцы, ожидая, что он набросится в ответ, но он только сполз по стенке, раскрыв рот и истекая кровью. Его глаза подернул шок. Я осторожно переступил через тело и пошел по коридору.

Меньше чем через десять шагов я почувствовал ее за собой.

Ощущение крошечное и сильное, шорох в текстуре конструкта, шуршание траурных теней по стенам у меня за спиной. Я замер как вкопанный и подождал. На голове и вокруг шеи сложилось что-то похожее на пальцы.

– Привет, Сильви.

Без какого-либо перехода я очутился за стойкой «Токийского ворона». Она облокотилась на нее рядом со мной, покачивая стакан с виски, который я не мог припомнить в ее руках, когда мы были там взаправду. Передо мной стоял тот же напиток. Вокруг на суперускорении бурлили посетители – поблекшие до серых цветов, не существенней, чем дым от трубок за столами или искаженные отражения в зеркальном дереве под нашими стаканами. Стоял шум, но смазанный и урчащий на самом краю слуха, как гул высокопроизводительных систем за стенами в ожидании.

– Кажется, с тех пор как ты появился в моей жизни, Микки Судьба, – ровно сказала Сильви Осима, – она разваливается к черту.

– Все началось не с меня, Сильви.

Она бросила на меня взгляд искоса.

– О, я знаю. Я сказала – «кажется». Но факты есть факты, как на них ни посмотри. Все мои друзья мертвы, по-настоящему, и теперь я узнаю, что убил их ты.

– Не этот я.

– Нет, я так и поняла, – она поднесла виски к губам. – Только мне почему-то не легче.

Она опрокинула стакан. Содрогнулась.

Смени тему.

– Значит, то, что слышит она, попадает и сюда?

– В какой-то степени, – стакан снова медленно опустился на стойку. Магия системы вновь наполнила его, медленно, словно что-то просачивалось сквозь ткань конструкта. Сперва отраженное изображение, от дна до краев, затем само содержимое. Сильви угрюмо наблюдала за этим. – Но я все еще разбираюсь, насколько у нас перепутаны сенсорные системы.

– Сколько ты ее уже носишь, Сильви?

– Не знаю. С прошлого года? Может, с каньона Иямон? Тогда я впервые отключилась. Впервые очнулась, не зная, где я, почувствовала себя так, будто все мое существование – комната, и кто-то в нее заходил, двигал мебель без спроса.

– Она настоящая?

Жесткий смешок.

– Ты меня спрашиваешь? Здесь?

– Ну ладно, ты знаешь, откуда она? Как ты ее подцепила?

– Она сбежала, – Осима снова повернулась ко мне. Пожала плечами. – Это она повторяет. «Я сбежала». Конечно, я и так это знала. Она выбралась из камеры, как только что выбрался ты.

Я невольно оглянулся через плечо, чтобы поискать взглядом коридор у спальни. Никаких следов за дымной толпой бара, никаких признаков, что он вообще существовал.

– И это была камера?

– Да. Вплетенная по уровню сложности реакция, командный софт автоматически строит камеры на основании языка вокруг всего, что попадает в хранилище мощностей.

– Выбраться было не очень трудно.

– Ну, на каком языке ты говоришь?

– Э-э – амеранглийский.

– Ага. В категориях машины это не очень сложно. Прямо скажем – детский уровень. Ты попал в тюрьму, которую заслужил твой уровень сложности.

– Но ты правда ожидала, что я не выйду?

– Не я, Микки. Софт. Эта штука автономная.

– Ну ладно, автономный софт ожидал, что я не выйду?

– Если бы ты был девятилетней девочкой со старшим братом, – сказала она с заметной обидой, – ты бы не вышел, поверь. Системы не созданы понимать человеческое поведение, они только распознают и оценивают язык. Все остальное – логика машины. Они пользуются моим подсознанием для ткани, тона происходящего, предупреждают меня напрямую, если происходит особенно серьезный побег, но нет никакого человеческого контекста. ДеКом работает не с людьми.

– Значит, если это Надя – или кто она там, – если она говорила, скажем, на старояпонском, система посадила ее туда же, куда и меня?

– Да. Японский куда сложнее амеранглийского, но в категориях машины разницей можно пренебречь.

– И она выбралась так же легко, как я. Не предупредив тебя, если действовала тихо.

– Тише тебя, да. По крайней мере из системы изоляции. Найти дорогу через сенсорные интерфейсы и буферы ко мне в голову куда сложнее. Но если есть время и целеустремленность…

– О, она целеустремленная. Ты же знаешь, кем она себя объявляет, да?

Короткий кивок.

– Она мне говорила. Когда мы обе скрывались тут от дознавателей Харланов. Но, кажется, я и так понимала. Мне стали сниться о ней сны.

– Ты думаешь, она Надя Макита? Правда?

Сильви подняла стакан и отпила.

– Трудно поверить, что это возможно.

– Но ты все равно позволишь ей командовать телом в ближайшем будущем? Не зная, кто или что она такое?

Снова пожала плечами.

– Я склонна судить по результату. Кажется, она справляется.

– Твою мать, Сильви, да вдруг она вообще вирус.

– Ну, судя по тому, что я читала в школе, настоящая Куэллкрист Фальконер – тоже. Разве не так звали куэллизм во времена Отчуждения? Отравляющий вирус в теле общества?

– Я не о политических метафорах, Сильви.

– И я тоже, – она опрокинула стакан, снова его осушила и поставила. – Слушай, Микки, я не активистка и не солдат. Я исключительно инфокрыса. Миминты и коды – с этим ко мне. Отправь меня в Новый Хок с командой – и ко мне никто близко не подойдет. Но сейчас мы не там, и мы с тобой оба знаем, что в Драву я вернусь нескоро. Так что, учитывая нынешний климат, пожалуй, уступлю Наде. Потому что, кем бы или чем бы она ни была, у нее куда больше шансов выплыть, чем у меня.

Она сидела, глядя, как наполняется ее стакан. Я покачал головой.

– Это на тебя не похоже, Сильви.

– Еще как похоже, – вдруг ее тон стал яростным. – Микки, мои друзья или передохли, или еще чего похуже. Целая планета копов плюс миллспортские якудза хотят сделать со мной то же самое. Так что не рассказывай, что на меня похоже, а что нет. Ты не знаешь, что происходит со мной в таких обстоятельствах, потому что ни хрена этого не видел, понял? Даже я не знаю, что со мной происходит в таких обстоятельствах.

– Ага, и вместо того чтобы узнать, ты будешь мариноваться здесь, как какая-то мечта Отречения о хорошей маленькой девочке, которую хотели твои родители. Будешь сидеть и играться со своим встроенным миром и надеяться, что кто-нибудь снаружи разберется со всем за тебя.

Она промолчала, только подняла в мою сторону свеженаполненный стакан. Я почувствовал, как во мне пульсирует внезапная, удушающая волна стыда.

– Прости.

– Вот именно. Хочешь пережить то, что сделали с Орром и остальными? А то у меня есть все в подробностях внизу.

– Сильви, нельзя же…

– Они умирали страшно, Микки. Их освежевали, одного за другим. В конце Киёка кричала, как ребенок, чтобы я пришла и спасла ее. Не хочешь загрузиться, поносить это с собой, как приходится мне?

Я содрогнулся, и это движение словно отозвалось во всем конструкте. В воздухе вокруг нас повис тихий холодный гул.

– Нет.

После этого мы долго сидели молча. Вокруг приходили и уходили посетители «Токийского ворона», словно призраки.

Через какое-то время она неопределенным жестом указала наверх.

– Знаешь, стремящиеся верят, что это единственное истинное существование. Что все снаружи – иллюзия, игра теней, созданная богами-предками, чтобы лелеять нас, пока мы не построим собственную реальность под себя и не загрузимся в нее. Утешающая мысль, нет?

– Если хочется так считать.

– Ты назвал ее вирусом, – сказала она задумчиво. – Как вирус она была очень успешной. Проникла в мои системы, будто была для этого создана. Может, она будет так же успешна там, в закулисных играх.

Я закрыл глаза. Прижал ладонь к лицу.

– Что-то не так, Микки?

– Пожалуйста, скажи, что это метафора. Я вряд ли выдержу еще одного пропатченного верующего.

– Эй, не нравится разговор – тебя никто не держит, правда же?

Внезапная резкость в ее голосе вдруг вернула меня в Новый Хок и бесконечные перепалки деКомовцев. С воспоминанием за уголки губ дернула нежданная улыбка. Я открыл глаза и снова посмотрел на нее. Положил обе ладони на стойку и позволил улыбке расцвести.

– Я пришел тебя вытащить, Сильви.

– Знаю, – она положила свою ладонь на мою. – Но мне и здесь хорошо.

– Я сказал Лазу, что присмотрю за тобой.

– Ну и присмотри за ней. Тогда и я буду в безопасности.

Я помялся, пытаясь все правильно сформулировать.

– По-моему, она какое-то оружие, Сильви.

– Ну и что? А мы все нет?

Я оглядел бар и серых ускоренных призраков. Тихое бормотание слившегося звука.

– Ты правда больше ничего не хочешь?

– Сейчас, Микки, я ничего больше не потяну.

Передо мной нетронутым стоял стакан. Я встал. Взял его.

– Тогда я на выход.

– Конечно. Я тебя провожу.

Виски оказался обжигающим, дешевым и крепким – я не ожидал.

* * *

Она вышла со мной на верфь. Здесь уже занимался рассвет, холодный и бледно-серый, и в безжалостном свете не было людей – ни ускоренных пастишей, никаких. Рыбацкая станция казалась закрытой и покинутой; места швартовок и океан за ними были пусты. Все было словно голое, обнаженное, и море Андраши подступало и шлепало о сваи с гнетущей силой. Если посмотреть на север, можно было почувствовать, как за горизонтом в такой же заброшенной тиши затаилась Драва.

Мы стояли под краном, где впервые познакомились, и тут до меня с ощутимой силой дошло, что я вижу ее в последний раз.

– Один вопрос?

Она смотрела в море.

– Давай.

– Твой представитель наверху говорит, что узнала кого-то в конструкте-изоляторе. Григорий Исии. Имя что-нибудь говорит?

Слегка наморщилась.

– Имя знакомое, да. Не скажу откуда. Но не понимаю, как туда могла попасть оцифрованная личность.

– И в самом деле.

– Она сказала, что это и есть Григорий?

– Нет. Она сказала, что там, внизу, было что-то на него похожее. Но после схватки с пушкой-скорпионом, когда ты пришла в себя в Драве, ты сказала, что оно тебя знало – что-то тебя знало. Как старого друга.

Сильви пожала плечами. По большей части ее по-прежнему занимал северный горизонт.

– Тогда это может быть какая-нибудь эволюция миминтов. Вирус, который активирует в человеческом мозге узнавание, заставляет думать, что ты видишь или слышишь какого-то знакомого. Каждый сам припишет вирусу подходящие черты.

– Очень маловероятно. Не сказать, чтобы миминты в последнее время имели богатый опыт человеческого общения, чтобы было что взять за основу для такого развития. Мексек там всего сколько, три года?

– Четыре, – слабая улыбка. – Микки, миминты были созданы для того, чтобы убивать людей. Для этого их туда и забросили триста лет назад. Невозможно сказать, могло или не могло выжить так долго какое-нибудь вирусное оружие в этом духе, а то и улучшиться.

– Ты с чем-нибудь подобным сталкивалась?

– Нет. Но это не значит, что там такого не бывает.

– Или тут.

– Или тут, – легко согласилась она. Ей хотелось, чтобы я поскорее ушел.

– А может, это очередная бомба с псевдоличностью.

– Может.

– М-да, – я еще раз огляделся. – Ладно. Как мне уйти?

– Кран, – на миг она вернулась ко мне. Ее глаза оторвались от севера и встретились с моими. Она кивнула туда, где стальная лестница исчезала в переплетении балок машины. – Просто лезь наверх.

Отлично.

– Береги себя, Сильви.

– Обязательно.

Она кратко поцеловала меня в губы. Я кивнул, хлопнул ее по плечу и отступил на пару шагов. Затем обернулся к лестнице, положил руки на холодный металл ступенек и начал лезть.

Она казалась вполне основательной. Всяко лучше морского утеса, засиженного рипвингами, и подбрюшья марсианской архитектуры.

Я поднялся уже на пару десятков метров, когда до меня доплыл ее голос.

– Эй, Микки.

Я вгляделся вниз. Она стояла у основания крана и смотрела на меня. Сложила ладони у рта. Я осторожно отцепился одной рукой и помахал.

– Да?

– Только что вспомнила. Григорий Исии. Мы учили про него в школе.

– Что учили в школе?

Она развела руками.

– Прости, понятия не имею. Кто помнит эту хрень?

– Да уж.

– Почему бы не спросить ее?

Хороший вопрос. Очевидный ответ – осторожность чрезвычайного посланника. Но вторым к финишу с небольшим отрывом приходит упрямое недоверие. Нежелание. Я не поведусь на великое возвращение Куэлл по сниженным ценам, на которое, кажется, были готовы купиться Кой и Жучки.

– Может, и спрошу.

– Ну, – рука, поднятая в прощании. – Чистого скана, Микки. Лезь и не смотри вниз.

– Ага, – крикнул я. – И тебе, Сильви.

Я полез. Рыбацкая станция уменьшилась до детской игрушки. Море приняло текстуру мятого серого металла, приваренного к накренившемуся горизонту. Сильви стала точкой, глядящей на север, а потом ее и вовсе стало не разобрать. Может, ее там уже не было. Балки вокруг потеряли всякое сходство с краном. Холодный утренний свет потемнел до мерцающего серебра, что танцевало на металле раздражающе знакомыми узорами. Я все не уставал и не уставал.

Перестал смотреть вниз.

Глава сороковая

– Итак? – спросила она наконец.

Я глядел в окно на Пляж Вчира, на блики солнца на волнах. И пляж, и вода начали заполняться крошечными человеческими фигурками, намеренными насладиться погодой. Офис «Склепа Дзуринды Туджмана» был надежно изолирован от улицы, но можно было почти почувствовать крепнущий жар, почти услышать растущую болтовню и шквал туристов, который ее сопровождал. С тех пор как я вышел из конструкта, я еще ни с кем не говорил.

– Итак, ты была права, – я уделил взгляд женщине в теле Сильви Осимы, затем снова обратился к морю. Похмелье вернулось, как будто еще хуже. – Она не выйдет. Она впала в детство, в Отречение, чтобы справиться с горем, и останется там.

– Спасибо.

– Ага, – я оставил окно в покое, повернулся к Трес и Видауре. – Здесь мы закончили.

По дороге назад, к скиммеру, никто не говорил. Мы пробивались через ярко разряженную толпу, молча боролись с течением. Часто дорогу расчищали наши лица – это было видно по выражениям людей, торопливо отступающих в сторону. Но из-за солнечного тепла и желания погрузиться в воду не все сохраняли даже поверхностный уровень внимания. Сиерра Трес щерилась, когда получала по ноге тычки аляповатыми пластиковыми пляжными принадлежностями, но либо благодаря наркотикам, либо силе воли ее рот оставался крепко сжат, несмотря на любую боль. Никому не хотелось устраивать запоминающуюся сцену. Лишь раз она обернулась на особенно неуклюжего обидчика, и тот почти сбежал.

«Эй, ребят, – кисло гонял я мысль в голове. – Разве вы не узнаете своих политических героев? Мы пришли вас всех освободить».

На Причалах Солнечного Веселья пилот, как и все отдыхающие, валялся на скошенном боку скиммера на солнышке. Когда мы подошли, он сел и заморгал.

– Быстро вы. Уже обратно?

Сиерра Трес демонстративно оглядела яркий пластик вокруг.

– А ты видишь повод задерживаться?

– Эй, не так уж все плохо. Я со своими мелкими иногда сюда заезжаю, они кайфуют. Тут нормальный народ, не пафосные засранцы, как на южном конце. А, да. Ты, чувак. Друг Рада.

Я с удивлением поднял взгляд.

– Да.

– Тебя спрашивали.

Я замер на пути вокруг скиммера. Холодная волна готовности посланника, помеченная крошечными каплями радостного предвкушения. Похмелье отступило.

– Что хотели?

– Не сказали. Даже имени твоего не знали. Но описали узнаваемо. Это был священник, из северных чудил. Ну знаешь, при бороде и всех делах.

Я кивнул, предвкушение распалилось в теплые пляшущие огоньки.

– И что ты ему сказал?

– Булками шевелить сказал. Моя женщина с Шафрана порассказывала, что они там вытворяют. Я бы с этими гондонами не разговаривал, а привязывал живой колючкой к рамам для водорослей.

– Священник молодой или старый?

– А, молодой. И, по виду, с таким не забалуешь, сечешь?

В голову вернулись слова Вирджинии Видауры. Освященные одиночки-убийцы избранных неверующих.

Ну, не то чтобы ты этого не ожидал.

Видаура подошла и положила ладонь мне на руку.

– Такеси…

– Возвращайся с остальными, – сказал я тихо. – Я разберусь.

– Ты нам нужен, Так, чтобы…

Я ей улыбнулся.

– Неплохая попытка. Но я вам, ребят, уже не нужен. И свои последние обязательства я только что исполнил в виртуале. Больше мне все равно нечем заняться.

Она не сводила с меня взгляда.

– Все будет в порядке, – сказал я ей. – Порву ему глотку и тут же к вам.

Она покачала головой.

– Ты правда больше ничего не хочешь?

Слова зазвенели реальным эхом моего собственного вопроса Сильви в глубинах виртуальности. Я сделал нетерпеливый жест.

– А что еще остается? Биться за великое дело куэллизма? Ну конечно. Биться за стабильность и процветание Протектората? Я уже все это пробовал, Вирджиния, и ты тоже пробовала, и ты знаешь правду не хуже меня. Все это говно на палочке. Невинные жертвы в лужах крови, мясо, крики и все такое ради какого-нибудь грязного политического компромисса. Дела других людей, Вирджиния, они у меня уже вот где.

– И что взамен? Это? Опять бессмысленная резня?

Я пожал плечами.

– Меня учили заниматься бессмысленной резней. Я в этом мастер. Благодаря тебе, Вирджиния.

Слова были для нее как пощечина. Она отдернулась. Сиерра Трес и пилот посмотрели на нас с любопытством. Женщина, которая называла себя Куэлл, как я заметил, уже спустилась в салон.

– Мы оба ушли из Корпуса, – наконец сказала Видаура. – Целыми. Поумневшими. А теперь ты собираешься просто выключить весь остаток жизни, как сраный фонарь? Просто похоронить себя в подпрограмме возмездия?

Я выдавил ухмылку.

– Я за сотню лет уже наелся, Вирджиния. И скучать ни по чему не стану.

– Но это же ничего не решает, – она вдруг уже кричала. – Это не вернет Сару. Когда ты закончишь, ее по-прежнему не будет. Ты уже убил и замучил всех, кто там был. И что, стало лучше?

– На нас смотрят, – кротко ответил я.

– Да мне насрать. Отвечай. Тебе стало лучше?

Чрезвычайные посланники – величайшие лжецы. Но не в случае, когда говорят с собой или друг с другом.

– Только когда я их убиваю.

Она мрачно кивнула.

– Да, вот именно. И ты знаешь, в чем дело, Так. Мы оба знаем. Не то чтобы мы такого не видели. Помнишь Чеба Оливейру? Нильса Райта? Это патология, Так. Она выходит из-под контроля. Это зависимость, и в итоге она тебя сожрет.

– Может быть, – я придвинулся ближе, с трудом удерживая крышку на собственном внезапном гневе. – Но при этом не погибнут пятнадцатилетние девочки. Не будут разбомблены города и изничтожены населения планет. Не начнется Отчуждение или адорасьонская кампания. В отличие от твоих дружков по серфу, в отличие от твоей новой лучшей подружки в салоне, я больше ни от кого не прошу жертв.

Пару секунд она пристально смотрела мне в глаза. Затем кивнула, словно вдруг убедившись в том, во что она до конца не верила.

И молча отвернулась.

* * *

Скиммер боком отошел от швартовки, крутанулся в волне грязной воды и рванул на запад. Никто не остался на палубе помахать. Капли из-под кормы оросили лицо. Я смотрел, как он уменьшается до слабого рокота и точки на горизонте, потом пошел искать священника.

Освященные одиночки-убийцы.

Я уже сталкивался с парой таких на Шарии. Религиозные маньяки, распаленные психозом, в мученических оболочках Десницы Господа, отделенные от основного корпуса бойцов, взглянувшие на виртуальный образ рая, ожидающего их после смерти, и затем отправленные проникнуть на опорные базы Протектората. Как и все шарийское сопротивление, они не могли похвастаться особым воображением, – что в конце концов и сгубило их при встрече с чрезвычайными посланниками, – но и в поддавки они не играли. У нас выработалось здравое уважение к их отваге и боевой выдержке, когда мы покончили с ними всеми до единого.

Рыцари Нового откровения же, напротив, были легкой целью. У них хватало энтузиазма, но не было родословной. Веры, покоившейся на привычных религиозных лозунгах для разжигания толпы и женоненавистничества, еще хватало для силовых акций; но для того, чтобы появился класс воинов, пока что не было либо времени, либо нужды. Они оставались любителями.

Пока что.

Я начал с пары отелей подешевле на береговой линии Простора. Казалось разумным предположить, что священник отследил меня до «Склепа Дзуринды Туджмана» перед нашей отправкой в Миллспорт. Затем, когда след завел в тупик, он просто решил переждать. Терпение – добродетель первосортных убийц; надо знать, когда делать ход, но надо быть готовым ждать. Те, кто тебе платят, поймут, либо их можно будет убедить потом. Ждешь и раскидываешь сеть. Ежедневная прогулка до Причалов Солнечного Веселья, осторожная проверка судов, особенно выделяющихся. Например, тонированных низкопрофильных пиратских скиммеров среди ярких и распухших туристических корыт, обычно забивающих стоянки. Единственное, что не сходилось с поведением киллера, – открытые расспросы пилота, и это я объяснял самодовольством, основанным на вере.

Слабая вездесущая вонь гниющих белаводорослей, облезшие фасады и ворчливый персонал. Узкие улочки, нарезанные полосами горячего солнечного света. Сырые замусоренные углы, которые по-настоящему высыхают только в часы около полудня. Беспорядочные потоки туристов, которые уже казались переутомленными дешевым весельем на солнце. Я блуждал всюду, пытаясь прислушиваться к чутью посланника, пытаясь подавить головную боль и бьющуюся в глубине ненависть, которая требовала выхода.

Я нашел его задолго до вечера.

След было нетрудно взять. Кошут до сих пор оставался относительно незачумленным Новым откровением, и люди замечали священников так же, как замечаешь миллспортский акцент у Ватанабе. Везде я задавал одни и те же простые вопросы. Фальшивый серферский жаргон, позаимствованный легко повторяемыми кусками из разговоров вокруг, помог прорваться через оборону достаточного количества разнорабочих, чтобы отследить, где появляется священник. Разумное распределение кредитных чипов низкого номинала и угроз с холодным взглядом довершили остальное. Когда жара схлынула, я был уже в тесном лобби хостела и проката лодок и досок под названием «Дворец Волн». «Дворец», вопреки названию, стоял на ленивых водах Простора, на древних сваях из зеркального дерева, и через пол проникал запах гнили белаводорослей.

– Конечно, поселился неделю назад, – помогла мне девушка на ресепшене, раскладывая на полках у стены обшарпанные доски для серфинга из стопки. – Я уже ждала проблем – я же женщина, и в таком виде, все дела. Но ему как будто пофиг.

– Правда?

– Да, весь такой уравновешенный, прикинь? Я даже думала – может, серфер, – она рассмеялась. Беспечный, подростковый звон. – Бред, а? А с другой стороны, даже у них должны быть серферы, почему нет?

– Серферы повсюду, – согласился я.

– Так чего, хочешь с ним поговорить? Мне что-нибудь передать?

– Ну, – я пригляделся к почтовым ящикам за стойкой. – Вообще-то я бы ему кое-что оставил, если можно. Сюрприз.

Это ей понравилось. Она заулыбалась и поднялась.

– А то давай.

Она оставила доски и обошла стойку. Я покопался в кармане, нашел запасную батарею «Рапсодии» и вытащил.

– Вот.

Она с любопытством взяла черное устройство.

– И все? Не накарябаешь записку, ничего?

– Нет, и так нормально. Он поймет. Просто скажи, что я вернусь вечером.

– Ладно, как знаешь, – она весело пожала плечами и обернулась к ящикам. Я смотрел, как она кладет батарею в пыль на полке 74.

– А вообще, – произнес я с искусственной внезапностью, – можно снять номер?

Она удивленно обернулась.

– Ну, э-э, конечно…

– Только на сегодня. Проще ведь, чем остановиться где-то еще, а потом возвращаться, понимаешь.

– Конечно, без проблем, – она оживила пальцем экран на стойке, миг изучала его, затем снова улыбнулась. – Если хочешь, могу даже, знаешь, поселить тебя с ним на одном этаже. Не по соседству – уже занято, – но через пару дверей, там свободно.

– Очень мило с твоей стороны, – сказал я. – Тогда знаешь что? Просто скажи ему, что я здесь, назови номер, пусть приходит и позвонит. Тогда даже можешь вернуть мне железо.

Ее лоб нахмурился от шквала перемен. Она с сомнением взяла батарею «Рапсодии».

– То есть уже ничего не надо передавать?

– Больше нет, спасибо, – я улыбнулся. – Наверное, лучше я сам все передам, непосредственно. Лицом к лицу.

* * *

Двери наверху были на старомодных петлях. Я взломал 74-й номер, приложив не больше стараний, чем когда был шестнадцатилетним уличным бандитом и вскрывал склады дешевых магазинов дайвинг-снаряжения.

Номер был тесным и самым дешевым. Капсульная ванная, многоразовый сетчатый гамак, чтобы сэкономить на свободном месте и стирке, ящики, встроенные в стены, маленький пластмассовый стол со стулом. Окно с настраиваемой прозрачностью, неуклюже связанное с климат-контролем комнаты, – священник оставил его затененным. Я поискал, где бы спрятаться в темноте, и за неимением вариантов был вынужден выбрать капсулу. Когда я вошел, в нос ударил свежий запах антибактериального спрея – должно быть, недавно закончился цикл очистки. Я передернулся, стал дышать через рот и поискал в ящичках болеутоляющие, чтобы изгладить накатывающие волны похмелья. В одном нашел блистер с простенькими таблетками от солнечного удара для туристов. Проглотил пару, не запивая, и уселся на закрытой крышке унитаза.

Что-то здесь не так, – укоряло меня чутье посланника. – Что-то не сходится.

Может, он не тот, за кого ты его принимаешь.

Ага, конечно – переговорщик, пришел тебя наставить на путь истинный. Господь передумал.

Религия – просто политика с высокими ставками, Так. Ты сам это знаешь, видел в деле на Шарии. Ты не знаешь, на что они способны, когда выбора не остается.

Эти люди овцы. Они делают все, что велят им святые.

В моем разуме вспыхнула Сара. Мир вокруг на миг покачнулся от напора моей ярости. В тысячный раз я представил эту сцену, и в ушах шумело, словно от криков далекой толпы.

Я вытащил нож «Теббит» и уставился на тусклое темное лезвие.

Спокойствие посланника медленно просочилось обратно. Я снова уселся в маленьком пространстве капсулы, позволяя ему пропитать меня холодной решимостью. С ним пришли обрывки голоса Вирджинии Видауры.

Оружие – только приспособление. На самом деле убиваете и уничтожаете вы сами.

Быстро убить и исчезнуть.

Это не вернет Сару. Когда ты закончишь, ее по-прежнему не будет.

Из-за последнего я нахмурился. Нехорошо, когда кумиры формирующих лет начинают сбиваться с мысли. Когда обнаруживаешь, что они тоже люди.

Дверь бормотнула что-то про себя и начала открываться.

Мысль улетучилась, как обрывки на ветру наконец выпущенной силы. Я вышел из капсулы, обошел дверцу и встал с ножом, готовый резать.

Он был не таким, каким я его представлял. Пилот скиммера и девочка внизу отмечали его самообладание, и оно проявилось в том, как он развернулся от шороха моей одежды, движения воздуха в узкой комнате. Но он оказался тощим и легким, с выбритым гладким черепом, а борода была торчащей нелепостью на изящных чертах.

– Меня ищешь, святоша?

На миг мы столкнулись взглядами, и нож в моей руке задрожал словно сам по себе.

Затем он поднял руку и дернул бороду, и она отошла с коротким треском как от помех.

– Конечно, я ищу тебя, Микки, – сказала Ядвига устало. – Целый месяц за тобой гоняюсь.

Глава сорок первая

– Ты же вроде умерла.

– Ага, минимум два раза, – Яд мрачно ковыряла накладную бороду в руках. Мы сидели вместе за дешевым пластмассовым столом, не глядя друг на друга. – Наверно, это единственная причина, почему я еще дышу. Они не искали меня, когда пришли за остальными.

При ее словах я снова увидел Драву, перед мысленным взглядом появились кружащий снег в ночной тьме, мороженные созвездия лагерных огней и редкие силуэты, скользящие между зданий, нахохлившиеся из-за непогоды. Они пришли на следующий вечер, без объявления. Непонятно, то ли Курумаю купили, то ли запугали начальством, то ли попросту убили. Когда направленная сила командного ПО Антона на максимальной энергии перекрыла системы в лагере, Ковач и его люди нашли команду Сильви по сетевой сигнатуре. Выбили двери, потребовали сдаться.

Обломались.

– Я видела, как Орр снял одного, – продолжала Яд механически, всматриваясь в собственные воспоминания. – Просто вспышка. Он крикнул, чтобы все уходили. Я несла заказ из бара. Я даже не…

Она замолчала.

– Все хорошо, – сказал я.

– Нет, ни хера хорошего, Микки. Я сбежала.

– Если бы не сбежала, была бы мертва. По-настоящему.

– Я слышала, как кричала Киёка, – она сглотнула. – Я знала, что уже поздно, но…

Я поторопил ее дальше.

– Кто-нибудь тебя видел?

Резкий кивок.

– Обменялась с парой из них выстрелами на пути к гаражам. Ублюдки будто кишели везде. Но за мной они не пошли. Наверное, решили, что я просто строптивый прохожий, – она обвела рукой свою оболочку «Эйшундо». – Понимаешь, ведь при сетевом поиске нет ни следа. Для этой твари, Антона, я была невидимкой.

Она взяла один из жуков «Дракул», завела и съехала прямо с причала.

– Системы автоподлодки в устье не сразу пришли в себя, – сказала она и безрадостно усмехнулась. – Нельзя же выводить транспорт на воду без разрешения. Но чистые метки все-таки ее переубедили.

И прямиком в море Андраши.

Я механически кивал, хотя на самом деле почти не верил своим ушам. Она гнала жука без передышки почти тысячу километров до самой Текитомуры и тихо приземлилась ночью в лагуне к востоку от города.

Она отмахнулась.

– В кофрах были еда и вода. Мет, чтобы не спать. На «Дракуле» стояла навигационка от «Нухановича». Главное, о чем я волновалась, – держаться достаточно низко, чтобы казаться лодкой, а не летающей машиной, и не выбесить ангельский огонь.

– И как ты меня нашла?

– Да, вот тут начинается какая-то странная хрень, – впервые в ее голосе расцвело что-то не похожее на усталость и едкий гнев. – Я загнала жука по дешевке на верфи Соробан, шла обратно в Комптё. Отходила с мета. И тут как будто учуяла тебя. Как запах моего старого семейного гамака из детства. И я просто последовала за ним – как я уже сказала, я была в отходняке, действовала на автопилоте. Увидела тебя на верфи, как ты садишься на этот драндулет. «Дочь гайдука».

Я снова кивнул, в этот раз с неожиданным пониманием – огромные куски пазла вставали на свои места. Меня омыло головокружительное, непривычное чувство тоски по семье. В конце концов, мы же близнецы. Родные отпрыски давно павшего дома «Эйшундо».

– Значит, ты плыла зайцем. Это ты пыталась залезть в капсулу, когда начался шторм.

Она скривилась.

– Да, шнырять по палубе, когда светит солнышко, – это одно дело. Но в такую погоду этим заниматься не хочется. Надо было догадаться, что они накатили сигнализаций до жопы. Сраное масло медуз, а цены задирают, как на нейротех «Хумало».

– А на второй день это ты воровала еду из общего хранилища?

– Эй, когда я увидела, что ты на борту, твоя лодочка уже мигала огнями отправления. Вышли через час. Не сказать, чтобы у меня было много времени запастись провизией. Я целый день просидела голодная, пока не поняла, что ты не сходишь в Эркезеше, а настроился поплавать. Жрать-то хочется.

– Знаешь, а там из-за этого чуть не подрались. Один из твоих деКомовских коллег хотел кого-то прикончить за кражу.

– Да, я слышала. Ветераны контуженые, мать их, – в ее голосе зазвучала привычная неприязнь, макропрограмма мнения перекрыла все остальное. – Вот из-за таких лузеров обо всей профессии думают плохо.

– Значит, ты следила за мной и в Ньюпесте, и на Просторе.

Очередная невеселая улыбка.

– Моя родина, Микки. А кроме того, твой скиммер оставлял такой след в супе, по которому я бы прошла и с завязанными глазами. Парень, которого я наняла, поймал тебя на радаре при высадке на мысе Кем. Я была там к ночи, но тебя уже куда-то унесло.

– Ага. Так какого хрена ты не постучалась ко мне в каюту, когда у тебя была возможность, на борту «Дочери гайдука»?

Она осклабилась.

– Я тебе не доверяла. Вообще. Как тебе такой ответ?

– Ясно.

– Ага, и пока не сменили тему – как насчет того, что все еще не? Как насчет объяснений, какого хера ты наделал с Сильви?

Я вздохнул.

– Есть выпить?

– Это ты мне скажи. Ты же ко мне вломился.

Что-то где-то внутри меня перевернулось, и я вдруг понял, как рад ее видеть. Только не мог понять, то ли из-за биологических уз оболочек «Эйшундо», то ли из-за памяти о месячном товариществе и перепалках на Новом Хоке, то ли просто на контрасте после разом посерьезневших и переродившихся революционеров Бразилии. Я посмотрел, как она стоит передо мной, и по комнате словно пронесся порыв ветра с моря Андраши.

– Рад снова тебя видеть, Яд.

– Ага, я тебя тоже, – призналась она.

* * *

Когда я все выложил, за окном уже было темно. Яд поднялась и протиснулась в узком пространстве мимо меня, встала у окна с настраиваемой прозрачностью. На затемненном стекле тускло расплывались уличные фонари. Доносились громкие голоса – какой-то пьяный спор.

– Уверен, что говорил именно с ней?

– Уверен. Не думаю, что Надя, кем бы она ни была – чем бы она ни была, – не думаю, что она может управлять ее командным софтом. Уж точно не настолько, чтобы породить такую разумную иллюзию.

Яд кивнула.

– Да, эта Отреченская хрень должна была рано или поздно аукнуться Сильви. Если засрать мозги в таком возрасте, уже никогда их не прочистишь. Ну а что с этой Надей? Правда думаешь, что это личностная мина? Потому что должна сказать, Микки, почти за три года охоты на Новом Хоке я ни разу не видела и не слышала про инфомину с таким количеством деталей, такой глубиной проработки.

Я помялся, ощупывая края понимания, подаренного интуицией посланника, в поисках сути, которую можно утоптать и передать таким грубым инструментом, как слова.

– Я не знаю. По-моему, она, не знаю, какое-то оружие со специфическим назначением. Все указывает на то, что Сильви чем-то заразилась в Нечистой. Ты была с ней в каньоне Иямон, да?

– Ага. Во время боя она отвалилась. Отходила несколько недель. Орр прикидывался, что это стресс после стычки, но все всё понимали.

– А до этого с ней все было нормально?

– Ну, она была башкой деКома, с этой работой нельзя быть нормальным. Но ее бред, отключки, наводки на места, которые уже кто-то обработал, – все это пошло косяком после Иямона, да.

– Места, которые уже кто-то обработал?

– Ну, сам знаешь, – в отражении окна на ее лице вспыхнуло раздражение, как спичка, потом так же внезапно затухло. – Нет, если подумать, откуда тебе знать, ты же ни разу не видал.

– Что не видал?

– А, несколько раз мы обнаруживали активность миминтов, но когда приходили, то все уже было чисто. Казалось, будто они сражались друг с другом.

Перед глазами встало что-то из первой встречи с Курумаей. Нытье Сильви, бесстрастные ответы командира лагеря.

– Осима-сан, в прошлый раз, когда я разогнал тебя в расписании перед другими, ты презрела свои обязанности и исчезла на севере. Откуда мне знать, что ты не выкинешь тот же трюк?

– Сиг, ты послал нас глазеть на развалину. Кто-то добрался туда раньше нас, там ничего не осталось. Я тебе уже все говорила.

– Когда наконец соизволила вернуться, да.

– О, рассуждай здраво. Как мне декомиссовать то, что и так расковыряли? Мы свалили, потому что там ни хрена не было.

Я нахмурился, когда на место встал еще один фрагмент. Гладко и заподлицо, как чертов осколок. От теорий, которые я строил, лучилось беспокойство. Они не сходились ни с чем, чему я привык верить.

– Сильви что-то об этом говорила, когда мы получали задание по зачистке. Курумая разогнал вас, а когда вы вышли на заданную местность, там не было ничего, кроме развалин.

– Да, оно самое. Но это было не единожды. Мы сталкивались с этим в Нечистой несколько раз.

– Когда я был с вами, вы мне не рассказывали.

– Ну, сам понимаешь, деКом, – Яд кисло скорчилась на себя в окне. – Для людей с тоннами передовой техники в башке мы удивительно суеверные придурки. Считается некрутым говорить о таких вещах. Приносит неудачу.

– Тогда еще раз. Эти суицидные дела миминтов – они случались и до Иямона.

– Насколько я помню, да. Так ты мне объяснишь эту свою теорию о спецоружии?

Я тряхнул головой, укладывая новую информацию.

– Я не уверен. Думаю, она была создана активировать этого генетического убийцу Харланов. Не думаю, что Черные бригады отказались от своего оружия, не думаю, что их уничтожили раньше, чем они его запустили. Думаю, они разработали эту штуку как детонатор, начало цепочки. Спрятали в Новом Хоке фальшличность с запрограммированным желанием запустить оружие. Она верит, что она Куэллкрист Фальконер, потому что это придает ей воли. Но не более того, это только стимулирующая система. Когда дело доходит до цели – генетического проклятья для людей, которые еще не родились, когда его создали, – она ведет себя как совершенно другой человек, потому что в конечном итоге имеет значение только цель.

Яд пожала плечами.

– Описал в точности всех политических лидеров, про которых я слышала. Цели и средства, все такое. Почему долбаная Куэллкрист Фальконер должна чем-то отличаться?

– Да уж, не знаю, – во мне уперлось какое-то любопытное и нежданное сопротивление ее цинизму. Я посмотрел на руки. – Взглянуть на жизнь Куэлл – в основном все, что она делала, сходится с ее философией. Даже эта ее копия – или что это такое – даже она не может уложить свои действия в характер человека, которым себя считает. Она путается в собственных мотивациях.

– И что? Добро пожаловать в сраное человечество.

Из-за горечи в ее словах я поднял глаза. Яд все еще стояла у окна, глядя на свое отражение.

– Ты ничего не могла поделать, – сказал я мягко.

Она не смотрела на меня, не отвернулась от окна.

– Может. Но я знаю, что чувствовала, и этого было мало. Меня изменила эта поганая оболочка. Вырезала меня из нашей сетки…

– И спасла тебе жизнь.

Она нетерпеливо мотнула бритой головой.

– Она не давала мне чувствовать то, что чувствуют остальные, Микки. Она меня отделила. Даже с Ки у нас все изменилось. За последний месяц мы больше не чувствовали себя как прежде.

– Обычное дело с новыми оболочками. Люди учатся…

– Ой ну да, все я знаю, – теперь она отвернулась от собственного лица и смотрела на меня. – Отношения – это непросто, отношения – это работа. Но мы обе старались, старались больше, чем раньше. Старались больше, чем приходилось раньше. В этом и проблема. Раньше стараться вообще не приходилось. Я иногда текла от одного взгляда на нее. Нам только это и было нужно – касание, взгляд. И все пошло по жопе, все.

Я промолчал. Есть времена, когда нельзя сказать ничего полезного. Остается только слушать, ждать и смотреть, как то, что внутри, выходит. Надеяться, что это очистка.

– Когда я услышала ее крик, – сказала Яд с трудом. – Я как бы… Это было не важно. Недостаточно важно. Не хотелось остаться и сражаться. В собственном теле я бы осталась и сражалась.

– Ты хотела сказать – осталась бы и умерла.

Беспечно пожала плечами, отвернулась, словно из-за слез.

– Это крабье говно, Яд. В тебе говорит вина, потому что ты выжила. Ты все это себе рассказываешь, хотя ничего не могла поделать и сама это знаешь.

Тогда она посмотрела на меня – и она правда плакала, тихие струйки слез и смазанная гримаса.

– А ты-то что, сука, знаешь, Микки? С нами все это сделала твоя же сраная версия. Ты гребаный разрушитель, контуженый посланник. Ты никогда не был деКомовцем. Тебе там не место, ты не представляешь, что все это значит. Какая это тесная связь. Не представляешь, каково ее потерять.

Мой разум быстро вернулся к Корпусу и Вирджинии Видауре. Гнев после Инненина. Тогда у меня в последний раз было свое место хоть где-то – и это было больше века назад. С тех пор я чувствовал зачатки похожего чувства – новые побеги товарищества и единой цели – и каждый раз вырывал их на корню. От этой херни умирают. Слишком расслабляешься.

– Итак, – сказал я с жестокой прозаичностью. – Вот ты меня выследила. Теперь ты знаешь все. Что будешь делать?

Она стерла слезы с лица резкими движениями, почти ударами.

– Я хочу ее видеть, – сказала она.

Глава сорок вторая

У Яд был маленький побитый скиммер, который она взяла напрокат на мысе Кем. Он стоял под ярким охранным огоньком на прокатном пирсе за хостелом. Мы спустились к нему, и по дороге нам радостно помахала девчушка за стойкой, которая, похоже, получала трогательное удовольствие от своей роли в нашем успешном воссоединении. Яд набрала коды на замках отъезжающей крыши, забралась за штурвал и резко вывернула нас в темноту Простора. Когда блеск огоньков Полосы за спиной уменьшился, она снова оторвала бороду и уступила мне штурвал, чтобы скинуть рясу.

– Да, а зачем так нахлобучиваться? – спросил я. – В чем смысл?

Она пожала плечами.

– Прикрытие. Я решила, что меня ищут по меньшей мере яки, и я не знала, что нужно тебе, на что ты играешь. Лучше всего не высовываться. Бородачей нигде не трогают.

– Да?

– Да, даже копы, – она сняла охровую ризу через голову. – Забавная штука – религия. Никому не хочется разговаривать со священником.

– Особенно с таким, который может объявить тебя врагом Господа за то, как ты стрижешься.

– Ну, наверное, и это тоже. В общем, нашла магазин приколов на мысе Кем, сказала, что это для пляжной вечеринки. И знаешь что? Сработало. Никто со мной не разговаривает. А еще, – она освободилась от остального облачения с привычной легкостью и ткнула большим пальцем в осколочную пушку для миминтов под мышкой. – Отлично прячет железо.

Я пораженно покачал головой.

– И ты притащила эту гаубицу сюда? Ты что, планировала размазать меня по всему Простору?

Она холодно посмотрела на меня. Под ремнями кобуры на деКомовской футболке были слова: «ОСТОРОЖНО: УМНАЯ МЯСНАЯ ОРУЖЕЙНАЯ СИСТЕМА».

– Может быть, – сказала она и отвернулась, чтобы убрать маскировку в заднюю часть крошечной кабины.

* * *

Ходить по Простору по ночам не слишком весело, когда ведешь прокатное судно с радарными возможностями детской игрушки. Мы с Яд были родом из Ньюпеста и повидали в юности достаточно аварий, чтобы сбавить обороты и не торопиться. Не помогало и то, что Хотей еще не поднялся, а Дайкоку на горизонте обволокла растущая туча. Был коммерческий маршрут для туристических судов – иллюминиевые буи уходили в пахучую от водорослей ночь, – но не помогал и он. Местечко Шегешвара находилось вдали от проложенных путей. Через полчаса буи скрылись из виду, а мы остались наедине с жалким медным светом высоко зависшей, несущейся Мариканон.

– Как здесь мирно, – сказала Яд, словно впервые это обнаружила.

Я хмыкнул и свернул налево, когда огни скиммера выловили впереди заросли корня цепеша. Раскинувшиеся ветки громко царапнули по металлу юбки. Яд поморщилась.

– Может, стоило подождать утра.

Я пожал плечами.

– Если хочешь, вернемся.

– Нет, я думаю…

Радар пискнул.

Мы оба посмотрели на консоль, потом друг на друга. Обнаруженный объект снова пискнул, ближе.

– Может, скирдовоз, – сказал я.

– Может, – но за усиливающимся сигналом она следила с твердой деКомовской неприязнью на лице.

Я вырубил передний ход и ждал, пока скиммер мягко успокоится под бормотание подъемных стабилизаторов. На нас обрушился аромат водорослей. Я встал и оперся на края открытой панели крыши. С запахами Простора ветер принес слабый звук приближающихся моторов.

Я опустился обратно в кокпит.

– Яд, лучше достань артиллерию и займи позицию на корме. На всякий случай.

Она кратко кивнула и жестом попросила уступить ей место. Я отодвинулся, и она легко заскочила на крышу, затем освободила осколочный бластер из ремней кобуры. Бросила взгляд вниз на меня.

– Сигнал?

Я задумался, затем выкрутил стабилизаторы. Бормотание системы подъема усилилось до ровного рокота, затем улеглось.

– Вот так. Услышишь – мочи все, что видишь.

– Есть.

Ее ноги шаркнули по надстройке, она направилась на корму. Я снова поднялся и посмотрел, как она укрывается за хвостовым оперением скиммера, затем обратил внимание на приближающийся сигнал. Радарная установка была необходимым минимумом и не выдавала никаких деталей, не считая постепенно растущего пятна на экране. Но пару минут спустя мне уже не нужен был радар. На горизонте вырос худой силуэт с турелями, поплыл к нам, и на его носу с тем же успехом мог бы висеть иллюминиевый знак.

ПИРАТ.

Чем-то напоминающий океанский компактный ховерлодер, он шел без навигационных огней. На поверхности Простора он казался длинным и низким, но и громоздким от грубых броневых плит и орудийных капсул, приваренных к основному корпусу. Я выкрутил нейрохимию и расплывчато увидел фигуры, двигавшиеся в слабом красном освещении за стеклянными листами на носу, но никакой активности у орудий. Когда судно приблизилось и подставило мне широкий борт, я увидел на металле юбки отметины и царапины. Последствия встреч, которые кончались абордажем.

Включился и прошел мимо меня прожектор, затем вернулся и остановился. Я поднял руку от яркого света. Нейрохимия выжала мне силуэты на приземистой башне над передней рубкой пирата. Над супом поплыл молодой мужской голос, звенящий от веществ.

– Ты Ковач?

– Я Судьба. Чего надо?

Сухой безрадостный смешок.

– Судьба. Ну да, тебе идет. Смотрю и вижу, стоишь там весь такой судьбоносный.

– Я задал вопрос.

– Чего мне надо. Я слышал. Ну, чего мне надо – в первую очередь мне надо, чтоб твоя тощая подружка на корме вышла и опустила железо. Она у нас все равно на ИК как на ладони, и превратить ее вибрационкой в корм для пантер раз плюнуть, но ты же тогда расстроишься, верно?

Я промолчал.

– Ну вот, а если ты расстроишься, мне только хуже. Я тебя должен радовать, Ковач. Привезти с собой, но радостного. Так что твоя подружка выйдет – я радуюсь, никаких фейерверков и кровищи – ты радуешься, вы едете со мной – радуются мои начальники, хвалят меня – я радуюсь еще больше. Знаешь, как это называется, Ковач? Круговорот радости.

– Не хочешь рассказать, кто твои начальники?

– Ну, да, я-то хочу, но никак не могу, понимаешь. Контракт. С моих уст про эту херню не сорвется ни слова, пока не привезу тебя и не начнется наше буги «радость для меня – радость для тебя». Так что, боюсь, придется тебе довериться.

Или погибнуть в попытке побега.

Я вздохнул и повернулся к корме.

– Вылезай, Яд.

Настала долгая пауза, затем она показалась из теней хвостового оперения, болтая осколочным бластером в опущенной руке. Нейрохимия все еще работала, и вид на ее лице говорил, что она бы лучше доверила переговоры пушкам.

– Это гораздо лучше, – довольно откликнулся пират. – Теперь мы все друзья.

Глава сорок третья

Его звали Влад Цепеш – оказывается, не в честь растения, а в честь какого-то забытого во тьме веков народного героя из доколониальных времен. Он был долговязым и бледным, с телом, как у дешевой, молодой и бритой версии Джека Соула Бразилии, которую выкинули на стадии прототипа. Что-то подсказывало, что тело принадлежало ему, это его первая оболочка, а в этом случае он был ненамного старше Исы. На щеках виднелись рябые шрамы, которые он время от времени ковырял, и он дрожал с головы до ног от перебора с тетраметом. Обильно жестикулировал и слишком часто смеялся. В какой-то момент молодой жизни вскрыл себе череп у висков и заполнил зубчатые отверстия в форме вспышек молнии многосплавным цементом черно-лилового цвета. Тот блестел в слабом свете пиратского судна, а если смотреть на голову в анфас, придавал лицу какую-то демоничность, ради чего все, очевидно, и затевалось. Мужчины и женщины на мостике с готовностью уступали место его порывистым движениям под метом, а в их глазах, когда они на него смотрели, читалось уважение.

Если отбросить радикальную хирургию, он напоминал мне Шегешвара и меня самого в этом возрасте настолько, что даже заныло что-то внутри.

Судно – возможно, предсказуемо, – носило соответствующее название «Колосажатель», и оно мчалось на запад, властно сминая препятствия, которые скиммеру меньшего размера и без брони пришлось бы обходить.

– Надо, – ответил Влад емко на наши вопросы, когда что-то хрустнуло под бронированной юбкой. – Все вас ищут на Полосе, и, видать, хреново ищут, потому что так и не нашли. Ха! В общем, просрали на это дело кучу времени, а мои клиенты, они, похоже, выбиваются из графика, если вы меня понимаете.

На наш интерес к личности клиентов он продолжал держать рот на замке, а при таком количестве мета это достижение.

– Слушайте, в любом случае скоро приедем, – трясся он, лицо дергалось. – Чего париться?

По крайней мере в этом он не врал. Меньше чем через час после того, как нас захватили, «Колосажатель» замедлился и осторожно подошел боком к сгнившей развалине скирдовальной станции в какой-то глуши. Связистка пирата прогнала пару зашифрованных протоколов подтверждения, и у тех, кто находился внутри разрушенной станции, была машина, которая знала код. Связистка подняла голову и кивнула. Влад стоял с блеском в глазах перед приборной доской и рявкал приказы, как оскорбления. «Колосажатель» набрал еще боковой скорости, выстрелил швартовочными линями в вечнобетонные сваи причала с трещащим стуком, затем подтянулся вплотную. Зеленый свет, и вытянулся трап.

– Ну давайте пошли, – поторопил он нас с мостика обратно к люку, затем наружу под почетным караулом двух молодчиков на мете – еще моложе его и еще более дерганых. По мосткам, шагом, который хотел сорваться в бег, через док. Заброшенные краны стояли замшелыми в тех местах, где отказала антибактериалка; вокруг валялись куски сломанных и заржавевших машин, готовясь царапнуть неосторожных прохожих за лодыжки и плечи. Мы пробрались через обломки и вышли на финишную прямую к открытой двери в основании вышки начальника дока с поляризованными окнами. Наверх вели заляпанные ступеньки – два пролета, один над другим, и стальная площадка между ними, которая звенела и пугающе проминалась под ногами, когда мы по ней протопали.

Из комнаты наверху лился рассеянный свет. Я беспокойно шел с Владом впереди. Никто не пытался отнять наше оружие – конечно, когорты Влада были обвешаны железом без всякого стеснения, но все же…

Я вспомнил путешествие на «Флирте с ангельским огнем», ощущение слишком быстро налетающих событий, чтобы успевать их обработать, и сам вздрогнул во мраке. В комнату я вошел, готовый к драке.

А потом все опрокинулось.

– Привет, Так. Как там нынче вендетта?

Тодор Мураками, худой и уверенный в себе, в стелс-костюме и боевой куртке, снова с подстриженными по армейским стандартам волосами, упирал руки в бока и улыбался мне. На его бедре висел Калашников с интерфейсом, на левой груди – нож в перевернутых ножнах. На столе между нами находились приглушенный фонарь Ангьера, портативное инфополе и голокарта с восточными окраинами Болотного Простора. От всего – от железа до улыбки – пахнуло операциями чрезвычайных посланников.

– Не ожидал, а? – добавил он, когда я не ответил. Он обошел стол и протянул руку. Я посмотрел на нее, потом на его лицо, не двигаясь.

– Какого хрена ты тут делаешь, Тод?

– Благотворительностью занимаюсь, веришь, нет? – он уронил руку и глянул мне за плечо. – Влад, забери своих ребят и подожди внизу. И нашу охотницу на миминтов прихвати.

Я почувствовал, как Яд за спиной ощетинилась.

– Она останется, Тод. Или разговора не будет.

Он пожал плечами и кивнул моим новообретенным друзьям-пиратам.

– Смотри сам. Но если она услышит что-то не то, мне придется убить ее ради ее же блага.

Шутка Корпуса – и когда он ее произнес, было трудно не повторить его улыбку. Я почувствовал, очень отдаленно, тот же укол ностальгии, как когда вел Вирджинию Видауру в постель в питомнике Шегешвара. То же отдаленное удивление, почему же я ушел.

– Это шутка, – пояснил он для Яд, пока остальные гремели на лестнице.

– Да, я догадалась, – Яд прошла мимо меня к окнам и взглянула на замерший силуэт «Колосажателя». – Итак, Микки, Такеси, Ковач, или как тебя, сука, сейчас звать. Представишь меня своему другу?

– Эм-м, да. Тод, это Ядвига. Как ты, очевидно, уже знаешь, она из деКома. Яд – Тодор Мураками, мой коллега по, э-э, старой работе.

– Я чрезвычайный посланник, – небрежно подсказал Мураками.

К ее чести, Яд почти и бровью не повела. Взяла предложенную руку со слегка недоверчивой улыбкой, затем оперлась на наклонную стену башни и сложила руки.

Мураками понял намек.

– Значит, в чем дело, да?

Я кивнул.

– Можно начать с этого.

– Думаю, ты и сам догадался.

– Думаю, можешь пропустить эти игры и просто ответить.

Он улыбнулся и коснулся виска стрелковым пальцем.

– Прости, привычка. Ладно, слушай. Вот моя проблема. Согласно нашим источникам, похоже, у тебя тут революционные волнения, которые, возможно, способны серьезно раскачать лодку Первых Семей.

– Источники?

Очередная улыбка. Не поддался.

– Вот именно. Источники.

– Я не знал, что вас сюда прислали.

– Нас не прислали, – с него спала частичка спокойствия посланника, словно из-за признания он потерял какое-то право на него. Оскалился. – Как я уже сказал, это благотворительность. Ограничение ущерба. Ты знаешь не хуже меня, что мы не можем позволить себе восстание неокуэллистов.

– Да? – в этот раз улыбался я. – Кто это «мы», Тод? Протекторат? Семейство Харланов? Еще какие-нибудь супербогатые ушлепки?

Он раздраженно махнул рукой.

– Я про всех нас, Так. Правда думаешь, что именно это нужно планете? Очередное Отчуждение? Очередная война?

– Для войны нужны двое, Тод. Если Первые Семьи согласятся на условия неокуэллистов, проведут реформы – что ж, – я развел руками. – Тогда не вижу, зачем вообще понадобится восстание. Может, тебе лучше с ними побеседовать.

Нахмурился.

– Зачем ты так говоришь? Не рассказывай, что повелся на их бред.

Я помолчал.

– Не знаю.

– Не знаешь? Это что еще за гребанутая политическая философия, Так?

– Это вообще не философия, Тод. Это просто ощущение, что, пожалуй, с нас всех уже хватит. Пожалуй, пришло время подпалить этих сволочей.

Он наморщился.

– Не могу это позволить. Прости.

– Тогда почему просто не призовешь гнев Корпуса и не прекратишь тратить время?

– Потому что я, сука, не хочу, чтобы сюда ввалились посланники, – на его лице появилось внезапное краткое отчаяние. – Я сам отсюда, Так. Это мой дом. Думаешь, я сплю и вижу, как бы превратить Харлан в очередной Адорасьон? Очередную Шарию?

– Очень благородно, – Яд оторвалась от наклонных окон, подошла к столу и ткнула в инфополе. Вокруг ее пальцев заискрились красный и сиреневый цвета. – И какой план боя, мистер Совесть?

Его глаза забегали между нами, остановились на мне. Я пожал плечами.

– Вопрос логичный, Тод.

Он колебался. Мне вспомнилось, как пришлось отдирать собственные онемевшие пальцы от троса под марсианской крепостью в Текитомуре. Он сейчас отпускал преданность чрезвычайным посланникам длиною в целую жизнь, и мое отозванное членство в Корпусе было слабым оправданием.

Наконец он хмыкнул и развел руками.

– Ладно. Вот тебе новости, – он ткнул в меня пальцем. – Тебя продал твой дружок Шегешвар.

Я моргнул. Тут же:

– Да ни хрена.

Он кивнул.

– Да, понимаю. Долг гайдуков, да? Он тебе должен. Но только, Так, тебе стоит самого себя спросить, кому из тебя он должен.

О черт.

Он увидел мою догадку и снова кивнул.

– Да, я и про это все знаю. Понимаешь, пару столетий назад в объективном времени Такеси Ковач спас жизнь Шегешвару. Но это сделали обе ваши копии. За стариком Радулом должок, факт, но, очевидно, он не собирается расплачиваться дважды. И твоя молодая и свежая версия только что на этой самой основе заключила с ним сделку. Этим утром люди Шегешвара взяли почти всех твоих пляжных революционеров. Взяли бы и тебя с Видаурой и деКомовкой, если бы ты не увез их по делам ранним утром на Полосу.

– А теперь? – последние упрямые ошметки цепляющейся надежды. Выжги их – встречай факты, с лицом, высеченным из камня. – Теперь Видаура и остальные тоже у них?

– Да, их захватили по возвращении. Их удерживают, пока не прибудет Аюра Харлан-Цурёка с отрядом зачистки. Если бы ты вернулся к остальным, куковал бы с ними в одной камере. Так что, – быстро дернувшаяся улыбка, поднятая бровь, – похоже, ты мне теперь торчишь.

Я позволил войти ярости – как глубокому вдоху, как растущему комку. Дал ей бушевать во мне, затем аккуратно затушил, как недокуренную сигару с морской коноплей, приберег на потом. Запри чувства, думай.

– Откуда ты все это знаешь, Тод?

Он сделал самоуничижительный жест.

– Как я уже сказал, я здесь живу. Провода гудят, новости бегут. Сам знаешь, как это бывает.

– Нет, что-то не знаю, как это бывает. Что у тебя за источник, Тод?

– Я не могу ответить.

Я пожал плечами.

– Тогда не могу помочь.

– Так все и оставишь? Шегешвар тебя продал – и это сойдет ему с рук? Твои друзья с пляжа умрут? Брось, Так.

Я покачал головой.

– Я устал сражаться за других людей. Бразилия с друзьями это заварили – пусть и расхлебывают. А Шегешвар никуда не денется. Успею до него добраться.

– А Видаура?

– А что Видаура?

– Она нас тренировала, Так.

– Да, нас. Вот давай иди и спасай ее сам.

Не будь я посланником, ничего бы не заметил. Даже не дрожь, какая-то миллиметровая смена позы, а то и меньше. Но Мураками обмяк.

– Я не могу сам, – сказал он тихо. – Я не знаю базу Шегешвара, а без этого мне понадобится взвод посланников.

– Тогда вызывай Корпус.

– Ты знаешь, к чему это…

– Тогда отвечай, кто твой сраный источник.

– Ага, – сказала Яд сардонически в последовавшей тишине. – Или просто попроси его войти.

Она поймала мой взгляд и кивнула на закрытый люк в полу задней части комнаты. Я сделал к нему шаг, и Мураками едва сдержался, чтобы не загородить мне дорогу. Прожег взглядом Яд.

– Простите, – сказала она и постучала пальцем по голове. – Оповещение об инфопотоке. Стандартное железо водомерок. Твой дружок пользуется телефоном и много ходит. Вернее, нервно мечется, я бы сказала.

Я улыбнулся Мураками.

– Ну, Тодор. Твой ход.

Напряжение продлилось еще пару секунд, затем он вздохнул и жестом пригласил меня вперед.

– Давай. Ты бы все равно рано или поздно догадался.

Я подошел к люку, нашел панель и ткнул. Где-то в глубине здания заворчала машинерия. Люк поднялся с дергаными заминками. Я наклонился к открывшемуся пространству.

– Добрый вечер. И кто из вас стукач?

Ко мне обернулись четыре лица, и как только я их увидел – четыре строго одетых фигуры в черном, – кусочки мозаики встали на место в моей голове со звуком люка, который наконец открылся до конца. Трое были бойцами – двое мужчин и женщина, и кожа на их лицах отличалась блестящей пластиковой эластичностью там, где им пришлось залить спреем татуировки. Краткосрочный вариант, всего на день, и не выдерживал взгляда профессионала. Но в глубине территории гайдуков это наверняка выручало их от участи сражаться не на жизнь, а на смерть на каждом углу Ньюпеста.

Четвертый, с телефоном, был старше, но узнаваем по одному только поведению. Я понимающе кивнул.

– Танаседа, я полагаю. Ну-ну.

Он слегка поклонился. Как же без этого – и холеные манеры старой школы, и внешность под стать. На лице у него не было украшений, потому что человеку его уровня приходилось часто посещать анклавы Первых Семей, где этого не одобряют. Но все равно можно было разглядеть почетные шрамы на местах, где татуировки удалили без преимуществ современной хирургической техники. Его черные волосы с проседью были туго забраны в короткий хвост, и тем обнажали шрамы на лбу и подчеркивали длинные кости лица. Глаза были карие и твердые, как полированные камни. Осторожная улыбка, которой он меня встретил, была такой же, какой он удостоит смерть, если и когда она к нему снизойдет.

– Ковач-сан.

– А тебе-то какая выгода, сам? – бойцы хором напряглись из-за моего неуважения. Я не обратил внимания, бросил взгляд обратно на Мураками. – Я так понимаю, тебе известно, что он желает мне настоящей смерти, как можно медленнее и мучительнее.

Мураками столкнулся взглядами со старшим якудза.

– Это решаемо, – пробормотал он. – Верно, Танаседа-сан?

Танаседа снова поклонился.

– До моего сведения дошло, что, хотя ты и был вовлечен в смерть Хираясу Юкио, вина не целиком лежит на тебе.

– И что? – я пожал плечами, чтобы сбить нарастающий гнев, – ведь он мог узнать эту подробность только через виртуальный допрос Орра, Киёки или Лазло, когда моя молодая версия помогала ему их убивать. – Обычно в случае ваших претензий виноват человек или нет – дело десятое.

Женщина в его свите издала глубокий гортанный рык. Танаседа оборвал его легким движением руки, но посмотрел на меня так, что сразу выдал свое беспокойство.

– Также мне стало известно, что ты обладаешь устройством хранения памяти больших полушарий Хираясу Юкио.

– А.

– Это так?

– Ну, если думаешь, что я дам себя обыскать, можешь…

– Такеси, – голос Мураками казался ленивым, но только казался. – Не обостряй. У тебя есть стек Хираясу или нет?

Я замер на переломе, и большая часть меня надеялась на то, что стек попытаются отнять силой. Мужчина слева от Танаседы дернулся, и я ему улыбнулся. Но они оказались хорошо надрессированы.

– Не со мной, – сказал я.

– Но ты же можешь доставить его Танаседе-сан, правильно?

– Если захочу, полагаю, смогу, да.

Снова мягкий рык, на этот раз прокатившийся по всем трем якудза.

– Ронин, – сплюнул один из них. Я встретился с ним взглядом.

– Вот именно, сам. Без хозяина. Так что следи за собой. Меня никто не будет держать за поводок, если ты мне вдруг не понравишься.

– И никто не поддержит, если тебя прижмут к стене, – заметил Танаседа. – Прошу, мы не могли бы избавиться от мальчишеской дерзости, Ковач-сан? Ты говоришь о желании. Без информации, которую предоставил я, ты бы сейчас находился в плену со своими коллегами в ожидании казни. А также я предложил отозвать приказ на твое устранение. Разве этого недостаточно для возвращения стека памяти, от которого тебе в любом случае нет пользы?

Я улыбнулся.

– Хватит балаболить, Танаседа. Ты все это делаешь не ради Хираясу. Он только переводит хороший морской воздух, и ты сам это знаешь.

Главный якудза словно свернулся в клубок, наблюдая за мной. Я сам до сих пор не знал, зачем на него давлю, ради чего.

– Хираясу Юкио – единственный сын моего зятя, – очень тихо. Почти шепот на дистанции между нами, но острый от сдерживаемой ярости. – Это гири, и я не ожидаю, что южанин способен меня понять.

– Вот ублюдок, – удивленно сказала Яд.

– А ты чего ожидала, Яд? – я издал гортанный звук. – В конце концов, он преступник, ничем не отличается от гребаных гайдуков. Просто мифология другая, а крабье говно о древней чести – все то же.

– Слушай, Так…

– Отвали, Тод. Давайте говорить открыто, как положено. Это политика, а не что-нибудь хотя бы отдаленно чистое. Танаседа переживает не о своем племяннике. Это побочный выигрыш. Он переживает, что теряет власть, боится, что его накажут за запоротую попытку шантажа. Он видит, как Шегешвар задружился с Аюрой Харлан, и пришел в ужас, что гайдукам за их старания обломится доля в серьезном глобальном бизнесе. И все это его миллспортские родственнички повесят на него, вместе с коротким мечиком и инструкцией «вставить сюда и резать вбок». Верно, Тан?

Боец слева сорвался, как я и подозревал. В его правую руку упал тонкий, как игла, клинок. Танаседа рявкнул на него, и тот замер. Его глаза полыхнули, а костяшки побелели на рукоятке кинжала.

– Вот видишь, – сказал я ему, – а у самурая без хозяина таких проблем не бывает. Никаких намордников. Если ты ронин, не надо наблюдать, как ради политической выгоды продают честь.

– Ты заткнешься в конце концов или нет, – простонал Мураками.

Танаседа шагнул мимо натянутого, рвущегося напряжения его разъяренного телохранителя. Он следил за мной узкими глазами, как будто я был каким-то ядовитым насекомым, которое следует изучить ближе.

– Скажи мне, Ковач-сан, – произнес он тихо. – Ты действительно желаешь умереть от рук моей организации? Ты ищешь смерти?

Я выдержал его взгляд, потом сделал вид, что сплюнул.

– Тебе в принципе не дано понять, чего я ищу, Танаседа. Ты это не узнаешь, даже если оно тебе хрен откусит. А если случайно на это и наткнешься, будешь только думать, как бы продать подороже.

Я посмотрел на Мураками, рука которого лежала на рукоятке «Калашникова» на поясе. Кивнул.

– Ладно, Тод. Я увидел твоего стукача. Я в деле.

– Значит, мы договорились? – спросил Танаседа.

Я рвано вдохнул и обернулся к нему.

– Сперва ответь. Как давно Шегешвар заключил сделку с моей копией?

– О, не в ближайшем прошлом, – я не понял, есть ли в его голосе удовлетворение. – Насколько я понимаю, ему известно, что вы оба существуете, уже в течение нескольких недель. Твоя копия искала старые связи с большим усердием.

Я вернулся мыслями к появлению Шегешвара во внутреннем порту. Его голос по телефону. Выпьем вместе, может, даже сходим к Ватанабе, как в старые времена, поболтаем под такэ и саке? Я хочу посмотреть тебе в глаза, друг мой. Увидеть, что ты не изменился. Я спросил себя, что если уже тогда он взвешивал решение, смакуя необычные обстоятельства, при которых мог выбрать адресата по оплате долга.

Если так, в соревновании с молодым собой я смотрелся бледно. И Шегешвар все сказал четко, прошлой ночью, едва ли не признался в лицо.

– Я уже и не надеюсь развлечься с тобой. Даже не вспомню, когда мы развлекались в последние пятьдесят лет. Север действительно плохо на тебя влияет, Так.

– Как я уже сказал…

– Да-да, помню. Ты и так наполовину северянин. Но дело в том, Так, что в молодости ты старался это не показывать.

В этот момент он со мной прощался?

– Тебе не угодить, Так.

– Может, я заинтересую тебя командным спортом? Не хочешь сходить с Ильей и Маюми в грав-зал?

Всего на секунду во мне поднялась старая печаль.

Ее забила злость. Я поднял взгляд на Танаседу и кивнул.

– Твой племянник закопан под пляжным домом к югу от мыса Кем. Я нарисую карту. Теперь давай все, что есть.

Глава сорок четвертая

– Зачем ты это делал, Так?

– Что делал?

Я стоял с Мураками под прожекторами Ангьера на «Колосажателе», глядя, как якудза отбывают на элегантном черном просторомобиле, который Танаседа вызвал по телефону. Они поплыли на юг, оставляя широкий бурный хвост цвета молочной блевоты.

– Зачем на него давил?

Я смотрел вслед уходящему скиммеру.

– Потому что он мразь. Потому что он сраный преступник, но не желает этого признавать.

– В твоем возрасте потянуло на морализаторство?

– Да? – я пожал плечами. – Может, это просто взгляд южанина. Ты же из Миллспорта, Тод, а многое лучше видится на расстоянии.

Он хохотнул.

– Ладно. И какой тебе открывается вид с расстояния?

– Как всегда. Якудза выдают любому, кто готов слушать, свою речь про древнюю традицию чести, а сами занимаются чем? Тем же самым преступным крабьим говном, как и все, только еще подсосались к Первым Семьям.

– Судя по всему, уже нет.

– Ой, брось, Тод. Ты же не дурачок. Эти ребята были заодно с Харланом и остальными с самой высадки на планету. Танаседа, может, и поплатится за косяк с «Куалгристом», который совершил он, но остальные только правильно и вежливо поцокают языком с сожалением и выскользнут из-под удара. Вернутся к тем же незаконным товарам и учтивому вымогательству, которым пробавлялись всегда. И Первые Семьи встретят их с распростертыми объятьями, потому что это лишь очередная нить в неводе, который они набросили на нас всех.

– Знаешь, – в его голосе все еще отдавался смех, – ты начинаешь говорить, как она.

Я оглянулся на него.

– Как кто?

– Как Куэлл, чувак. Ты говоришь, как хренова Куэллкрист Фальконер.

На пару секунд это зависло в воздухе между нами. Я отвернулся и уставился в темноту над Простором. Возможно, заметив между мной и Мураками давние трения, Яд предпочла оставить нас на причале наедине, еще когда остальные якудза готовились к отправлению. В последний раз я ее видел, когда она садилась на «Колосажатель» с Владом и его почетным караулом. Бросила что-то насчет кофе с виски.

– Ну ладно, Тод, – сказал я ровно. – Тогда ответь мне на такой вопрос. Почему Танаседа прибежал замаливать грехи к тебе?

Он скорчил рожу.

– Ты сам все объяснил – я родился и вырос в Миллспорте. Яки любят работать на высшем уровне. Они меня облизывали с тех пор, как я впервые вернулся домой в увал из Корпуса сто с гаком лет назад. Они думают, что мы старые друзья.

– И они правы?

Я почувствовал взгляд. Проигнорировал.

– Я чрезвычайный посланник, Так, – произнес он наконец. – Не забывай, пожалуйста.

– Ага.

– И я твой друг.

– Я уже подписался, Тод. Не надо лишний раз меня умасливать. Я впущу тебя в черный ход Шегешвара при условии, что ты поможешь мне его уделать. А какая у тебя выгода?

Он пожал плечами.

– Аюра должна получить свое за нарушение директив Протектората. Двойное облачение чрезвычайного посланника…

– Бывшего.

– Говори за себя. Его так официально и не освободили от службы, хотя тебя – да. И даже за хранение такой копии кто-то в иерархии Харланов должен заплатить. Они обязательны для удаления.

Теперь в его голосе почувствовалась странная резкость. Я пригляделся к нему. Меня озарила очевидная истина.

– Думаешь, у них есть и ты, да?

Кривая улыбка.

– А ты что, особенный, что они скопировали одного тебя? Брось, Так. Разве это не глупо? Я проверял записи. На том призыве нас с Харлана было около десятка. Тот, кто придумал эту гениальную подстраховку, скопировал бы нас всех. Аюра нужна живой, пока не скажет, где в стеках данных Харланов их искать.

– Ясно. Что еще?

– Ты знаешь, что еще, – тихо сказал он.

Я вернулся взглядом к Простору.

– Я не буду помогать убивать Бразилию и остальных, Тод.

– Я и не прошу. Хотя бы ради одной Вирджинии я попытаюсь этого избежать. Но кому-то придется расплатиться по счетам Жучков. Они прикончили Мици Харлан на улицах Миллспорта, Так!

– Большая потеря. Редакторы сим-журналов всей планеты рыдают.

– Ну ладно, – мрачно сказал он. – Еще они по ходу положили хрен знает сколько случайных жертв. Правоохранители. Невинные прохожие. Мне хватило полномочий закрыть эту операцию под грифом «стабилизированные волнения против режима», без необходимости присылать подкрепление. Но я должен найти козлов отпущения, иначе аудиторы Корпуса облепят нас, как живая колючка. Ты сам это знаешь, знаешь, как все работает. Нужно, чтобы кто-то заплатил.

– Или чтобы его заставили.

– Или чтобы его заставили. Но этим кем-то необязательно быть Вирджинии.

– Бывший чрезвычайный посланник возглавляет планетарное восстание. Нет, я понимаю, почему пиарщики Корпуса будут недовольны.

Он осекся. Уставился на меня с внезапной враждебностью.

– Ты правда так обо мне думаешь?

Я вздохнул и закрыл глаза.

– Нет. Прости.

– Я изо всех сил стараюсь подчистить все так, чтобы причинить как можно меньше боли людям, которые мне важны. А от тебя никакой помощи.

– Знаю.

– Мне нужен виновник смерти Мици Харлан и лидер восстания. Тот, кто сойдет за злого гения за всем этим говном. Может, еще парочка, чтобы список арестованных выглядел посолидней.

Если в итоге мне придется сражаться и погибнуть за призрака и память о Куэллкрист Фальконер, а не за нее саму, то даже это лучше, чем не сражаться вовсе.

Слова Коя, сказанные на выброшенном на берег и навек заглохшем ховерлодере на Вчире. Слова и проблеск страсти в его лице – возможно, страсти мученика, который уже раз упустил свой миг и не намерен упускать второй.

Кой, Черная бригада.

Но Сиерра Трес говорила примерно то же самое, когда мы прятались в каналах и развалинах Эльтеведтема. А за Бразилию все время говорило его поведение. Может, им всем нужно только мученичество во имя более древнего, великого и весомого дела, чем они сами.

Я стер мысли, сбросил их с путей, прежде чем они дошли до конца.

– А Сильви Осима? – спросил я.

– Ну, – он снова пожал плечами. – Насколько я понял, она чем-то заразилась в Нечистой зоне. Так что если мы спасем ее от перестрелки, то очистим и вернем прежнюю жизнь. Звучит разумно?

– Звучит несостоятельно.

Я вспомнил, как Сильви рассказывала о командном ПО на борту «Пушек для Гевары». И какую прочистку потом ни купишь, что-то все равно остается. Неубиваемые остатки кода, осадок. Призраки. Если Кой мог сражаться и умереть за призрака, кто знает, что неокуэллисты сделают из Сильви Осимы, даже когда ее головные системы продуют.

– Правда?

– Брось, Тод. Она икона. Есть там что в ней или нет, она может стать гребнем целой новой неокуэллистской волны. Первые Семьи захотят ликвидировать ее из принципа.

Мураками злобно улыбнулся.

– Что Первые Семьи хотят и что они от меня получат – две совершенно разные вещи, Так.

– Да?

– Да, – он это растянул, подразнивая. – Потому что если они не будут сотрудничать, то я пообещаю им высадку чрезвычайных посланников в полном объеме.

– А если они поймут, что ты блефуешь?

– Я сам посланник, Так. Херачить планетарные режимы – наша работа. Они подо мной сложатся, как гребаный шезлонг, и ты сам это знаешь. Они будут так благодарны за лазейку и шанс уйти безнаказанными, что, если я попрошу, выстроят в очередь собственных детей вылизывать мне жопу.

Тогда я посмотрел на него, и на миг показалось, что распахнулась дверь в мое собственное прошлое. Он стоял там, все еще улыбаясь в свете прожекторов Ангьера, и был практически мной. А я помнил, каково было тогда. В этот раз ко мне вернулось не ощущение братства, а брутальная мощь вседозволенности Корпуса. Раскрепощающая дикость, которая росла из глубоко укоренившегося знания, что тебя боятся. Что о тебе перешептываются во всех Освоенных мирах и что даже в коридорах власти на Земле при твоем имени замолкают воротилы. Кайф, как от брендового тетрамета. Мужчины и женщины, которые могут разрушить или просто списать с баланса сотни тысяч жизней одним хотением, – этих мужчин и женщин можно заново научить страху, а пособием был Корпус чрезвычайных посланников. Ты.

Я натянул улыбку в ответ.

– Очаровательно, Тод. Ты совсем не изменился, да?

– Ага.

И вдруг улыбка перестала быть натянутой. Я рассмеялся, и внутри меня словно что-то растряслось.

– Ну ладно. Тогда рассказывай, засранец. Как мы это провернем?

Он снова ответил по-клоунски поднятыми бровями.

– Я надеялся, это ты расскажешь. Это же у тебя планы зданий.

– Да, я имел в виду наши силы для штурма. Ты же не планируешь воспользоваться…

Мураками ткнул большим пальцем в сторону корпуса «Колосажателя».

– Нашими дергаными друзьями? И собираюсь, и воспользуюсь.

– Блин, Тод, это же кучка пацанов-торчков. Гайдуки их сожрут.

Он отмахнулся с пренебрежением.

– Работаем с подручным материалом, Так. Ты же знаешь. Они молодые, злые и накачаны метом, только и ждут, на кого все это выплеснуть. Они займут Шегешвара, пока мы не войдем и не поставим точку.

Я бросил взгляд на часы.

– Планируешь выходить сегодня ночью?

– Завтра на рассвете. Мы ждем Аюру, а если верить Танаседе, она прибудет ранним утром. Ах да, – он закинул голову и кивнул на небо. – И погода.

Я проследил за его взглядом. Над головой собирались толстые, мрачные стены туч, неуклонно валились на запад, через проглядывающее рыжеватое небо, где еще пытался заявить о себе свет Хотея. Дайкоку давно утонула в приглушенном свечении на горизонте. И теперь я заметил, что над Простором дует свежий ветер, приносивший безошибочный запах моря.

– А что погода?

– Она переменится, – Мураками принюхался. – Шторм, который должен был затихнуть в южном Нуримоно? Не затих. И, похоже, он зацепился за какой-то северо-западный ветер. И теперь возвращается к нам.

Обида Эбису.

– Уверен?

– Конечно, не уверен, Так. Это гребаный прогноз погоды. Но даже если мы не прочувствуем всю его силу, шквалистый ветер и горизонтальный дождь нам тоже не помешают, верно? Хаотичные системы – ровно тогда, когда нужно.

– Это, – сказал я осторожно, – сильно зависит от того, насколько хорошим пилотом окажется твой нервный приятель Влад. Ты же знаешь, что здесь говорят, когда буря закладывает крюк, да?

Мураками непонимающе посмотрел на меня.

– Нет. Что это к беде?

– Нет, это называется Обида Эбису. В честь сказки про рыбаков-хозяев.

– А, точно.

Здесь, далеко на юге, Эбису – не Эбису. На севере и в экваториальных регионах Харлана, в преобладающей японо-амеранглийской культуре, он народный бог моря, покровитель моряков и в целом добродушное существо. В качестве замены или бога-помощника с удовольствием привлекают и святого Эльма, чтобы не исключать и не огорчать более христианское население. Но на Кошуте, где сильно наследие восточно-европейского рабочего класса, построившего этот мир, такое настроение «живет-поживает и другим не мешает» не прижилось. Эбису – подводный демон, которым пугают непослушных детей по вечерам, чудовище, с которым в легендах святым вроде Эльма приходится сражаться, чтобы защитить верующих.

– Помнишь, как кончается сказка? – спросил я.

– Конечно. Эбису одаривает рыбаков за их гостеприимство фантастическими подарками, но забывает свою удочку, да?

– Ага.

– И тогда, э-э, он возвращается ее забрать, и только хочет постучать, как слышит, что рыбаки издеваются над его личной гигиеной. И руки рыбой воняют, и зубы он не чистит, и вместо одежды тряпье. Все такое, чему полагается учить детей, правильно?

– Правильно.

– Да, помню, рассказывал эти штуки Суки и Маркусу, когда они еще были маленькими, – глаза Мураками затуманились, отправились к горизонту и собирающимся тучам. – Уже почти полвека назад. Можешь поверить?

– Закончи сказку, Тод.

– Конечно. Ну, э-э, что у нас там. Эбису бесится, так что он прокрадывается, хватает удочку, а когда уходит, все его дары превращаются в гнилые белаводоросли и дохлую рыбу. Он ныряет в море, а у рыбаков потом несколько месяцев хреновый улов. Мораль сей сказки – помни о личной гигиене, но главное, детишки, не обсуждайте людей у них за спиной.

Он оглянулся на меня.

– Ну как, я справился?

– Неплохо для первого раза за пятьдесят лет. Но здесь сказку рассказывают по-другому. Понимаешь, Эбису омерзительно уродлив, с щупальцами, клювом и клыками, жуть на ножках, и рыбаки с трудом держатся, чтобы не сбежать в криках. Но они побороли свой страх и все равно предложили ему гостеприимство, хотя в случае с демонами этого делать не стоит. И Эбису одаривает их подарками, украденными с кораблей, затопленных им в прошлом, и потом уходит. Рыбаки с облегчением выдыхают и начинают болтать, какой он чудовищный, какой страшный, какие они умники, что выманили у него всякие подарки, и тут посреди разговора он возвращается за своим трезубцем.

– Значит, не за удочкой?

– Нет, наверное, удочка не такая страшная. В этой версии – за огромным колючим трезубцем.

– Если подумать, могли бы и заметить, что он его забыл, да?

– Да заткнись ты. Эбису подслушал, как они его поносят, и ушел в черной ярости, только чтобы вернуться в виде огромной бури, которая стирает с лица земли всю деревню. А тех, кто не утонул, он утащил своими щупальцами в вечную агонию в аду морских пучин.

– Мило.

– Да, мораль похожая. Не обсуждай людей у них за спиной, но самое главное – не доверяй этим поганым заморским демонам с севера, – улыбка сошла с моего лица. – В последний раз, когда я видел Обиду Эбису, я был совсем ребенком. Она пришла с моря на восточный конец Ньюпеста и разнесла поселения на многие километры вдоль береговой линии Простора. Без труда убила сотни человек. Затопила половину скирдовозов во внутреннем порту, прежде чем кто-нибудь успел их завести. Ветер подхватывал легковесные скиммеры и швырял на улицы, до самого парка Харлана. Здесь Обида – к очень большой беде.

– А то. Для тех, кто выгуливал собачку в парке Харлана, конечно.

– Я серьезно, Тод. Если шторм придет, а твой приятель Влад под метом не справится с управлением, мы перевернемся и будем дышать белаводорослями намного раньше, чем доберемся до Шегешвара.

Мураками чуть нахмурился.

– О Владе буду переживать я, – сказал он. – Ты сосредоточься на плане атаки, таком, который сработает.

Я кивнул.

– Еще бы. План атаки, который сработает с сильнейшим оплотом гайдуков в южном полушарии, с торчками-подростками в качестве ударной группировки и вернувшимся штормом вместо прикрытия. К рассвету. Конечно. Что тут сложного?

На миг он снова нахмурился, потом вдруг рассмеялся.

– Ты так расписал, что мне уже не терпится, – он хлопнул меня по плечу и ушел к пиратскому ховерлодеру, бросая из-за спины: – Я поговорю с Владом. Это войдет в анналы, Так. Сам увидишь. У меня предчувствие. Интуиция посланника.

– Ну конечно.

А на горизонте взад и вперед прокатился гром, словно он метался в узком замкнутом пространстве между основанием туч и землей.

Эбису, вернувшийся за трезубцем и не очень довольный тем, что сейчас услышал.

Глава сорок пятая

Рассвет все еще был не более чем сплюнутыми серыми брызгами на нависающей черной массе штормового фронта, когда «Колосажатель» втянул швартовщики и рванул по Простору. На атакующей скорости он издавал такие звуки, будто разваливался от тряски на части, но когда мы ворвались в шторм, даже это заглохло в воплях ветра и металлическом стуке дождя по бронированным бокам. Передние стекла мостика превратились в сокрушительный водопад, который с ошалелым электронным визгом колотили тяжелые дворники. Во мраке можно было разглядеть, как обычно ленивые воды Простора взбились в волны. Обида Эбису оправдала ожидания.

– Снова как в Касенго, – прокричал Мураками, с мокрым лицом и улыбкой, протискиваясь в дверь с верхнего мостика. Его одежда промокла до нитки. За его спиной кричал ветер, хватался за косяк и пытался пролезть внутрь. Мураками с трудом отбился и захлопнул дверь. С солидным щелчком закрылись штормовые автозамки. – Видимость упала ниже плинтуса. Эти парни даже не поймут, что происходит.

– Тогда какой же это Касенго, – сказал я раздраженно, вспоминая. В глазах из-за недостатка сна словно скрипел песок. – Те парни нас ожидали.

– Да, верно, – он обеими руками снял воду с волос и тряхнул пальцами над полом. – Но мы их все равно покрошили.

– Следи, как дует, – сказал Влад своему рулевому. В его голосе слышался новый, любопытный тон – авторитетный, с которым я еще не сталкивался. Припадки трясучки улеглись. – Мы идем по ветру, а не поддаемся ему. Повернись-ка бочком.

– Поворачиваю.

Ховерлодер из-за маневра ощутимо задрожал. Палуба под ногами загудела. Когда изменился наш угол входа в шторм, дождь издал новый, яростный, звук на крыше и стеклах.

– Другое дело, – сказал Влад невозмутимо. – Так и держи.

Я еще побыл на мостике, затем кивнул Мураками и выскользнул в люк на жилую палубу. Двинулся к корме, хватаясь руками за стены коридора из-за непредсказуемых скачков в стабильности ховерлодера. Раз или два появлялись члены команды и с тренированной легкостью проскальзывали мимо меня в тесном пространстве. Воздух был жаркий и липкий. Через пару кают я бросил искоса взгляд в открытую дверь и увидел одну из юных пираток Влада, раздетую по пояс и склонившуюся над незнакомыми модулями оборудования на полу. Я заметил огромные пышные груди, пленку пота на коже под резким белым светом, короткие волосы, мокрые на шее под затылком. Затем она поняла, что я рядом, и выпрямилась. Одной рукой оперлась на стену каюты, второй прикрыла груди и встретила меня напряженным взглядом – то ли из-за отходняка с мета, то ли из-за нервов перед боем.

– Проблемы, сам?

Я покачал головой.

– Прости, задумался.

– Да? Тогда вали.

Дверь каюты задвинулась. Я вздохнул.

Справедливо.

Я нашел Яд такой же напряженной, но в одежде. Она сидела на верхней из двух коек в каюте, которую нам выдали, с осколочным бластером без магазина у подвернутой ноги в ботинке. В ее руках поблескивали половины пистолета с твердым боезапасом, который я у нее не припоминал.

Я завалился на нижнюю койку.

– Что у тебя там?

– Электромаг «Калашников», – ответила она. – Одолжил один у парней дальше по коридору.

– Уже нашла друзей, а? – когда я это сказал, меня подмяла необъяснимая грусть. Может, из-за близнецовых феромонов наших оболочек «Эйшундо». – Интересно, у кого он его спер.

– А кто сказал, что он его спер?

– Я. Это же пираты, – я сунул руку к ее койке. – Ладно, дай посмотреть.

Она защелкнула оружие и уронила мне в ладонь. Я поднес его к глазам и кивнул. Дальнобойный ЭМ от «Калаш» славился во всех Освоенных мирах как идеальное бесшумное оружие, а эта модель была последним словом техники. Я хмыкнул и вернул наверх.

– Ага. Семьсот долларов ООН минимум. Никакой наркопират не будет тратить такие деньги на бесшумку. Стибрил. Может, и владельца убил. Смотри, с кем водишься, Яд.

– Чувак, какой ты веселый этим утром. Ты хоть поспал?

– Под твой-то храп? А сама как думаешь?

Без ответа. Я снова хмыкнул и отдался воспоминаниям, которые растревожил Мураками. Касенго, заурядный портовый городишко в почти неосвоенном южном полушарии Земли Нкрумы. Когда политический климат ухудшился, а отношения с Протекторатом испортились, он получил гарнизон правительственных войск – совсем недавно. Касенго по причинам, известным только местным, обладал гиперпространственным передатчиком межзвездных мощностей, и правительство Земли Нкрумы волновалось, что военные ООН захотят получить к этим мощностям доступ.

И правильно делали.

За предыдущие шесть месяцев мы под шумок захватили гиперпространственные станции всей планеты, пока политики еще притворялись, что дипломатия чем-то поможет. Когда командование чрезвычайных посланников приказало ударить по Касенго, мы уже адаптировались к Земле Нкрумы не хуже, чем любой из сотни миллионов колонистов в пятом поколении. Пока внедренные команды разжигали бунты на улицах северных городов, мы с Мураками собрали небольшой тактический отряд и исчезли на юге. Целью было устранить гарнизон во сне и захватить оборудование для пробоя на следующее утро. Что-то пошло не так, утечка информации, и прибыли мы к хорошо охраняемой станции.

Времени на новые планы не было. Та же утечка, что предупредила гарнизон Касенго, означала, что подкрепления уже в пути. Мы ударили во время морозного ливня, в стелс-костюмах и грав-ранцах, заполоняя небо вокруг ложными целями, чтобы симулировать полномасштабное наступление. В неразберихе бури уловка сработала как по писаному. Гарнизон состоял в основном из зеленой мобилизованной молодежи, которую возглавляли всего несколько закаленных младших офицеров. Через десять минут боестолкновения они дрогнули и рассыпались по залитым дождем улицам паникующими отступающими группками. Мы загоняли, окружали и выкашивали. Некоторые пали в бою; большинство попало в плен живыми.

Позже в их тела вошла первая волна тяжелых штурмовиков Корпуса.

Я закрыл глаза.

– Микки? – голос Яд с койки наверху.

– Такеси.

– Пофиг. Пусть будет Микки, а?

– Ладно.

– Как думаешь, там сегодня будет эта сука Антон?

Я с трудом разлепил веки.

– Я не знаю. Наверное. Танаседа думает, да. Похоже, Ковач все еще его использует, может, на всякий случай. Никто не знает, чего ожидать от Сильви или того, что она может перенести, так что если таскать с собой другую командную голову, то это успокаивает.

– Да, похоже на правду, – она помолчала. Затем, когда мои глаза уже снова смыкались: – Тебя не волнует, когда ты так о себе говоришь? Когда знаешь, что он там?

– Конечно, волнует, – я широко зевнул. – Я убью этого мелкого гада.

Молчание. Я позволил векам захлопнуться.

– Короче, Микки.

– Чего?

– Если Антон там?

Я закатил глаза на койку над собой.

– Да?

– Если он там, этот козел – мой. Если придется в него стрелять – отстрели ноги или еще что. Но он мой.

– Идет.

– Я серьезно, Микки.

– Я тоже, – пробормотал я, тяжело проваливаясь под весом прерываемого сна. – Мочи кого хочешь, Яд.

* * *

Мочи кого хочешь.

Неплохая постановка задачи для всего налета.

Мы ударили по питомнику на скорости тарана. Искаженные сигналы о бедствии помогли подобраться достаточно близко, чтобы дальнобойные орудия Шегешвара оказались бесполезны. Рулевой Влада шел по вектору, который напоминал бегство от шторма, но на самом деле был управляемым маневром на высокой скорости. Когда гайдуки поняли, что к чему, «Колосажателя» уже было не остановить. Он ворвался в вольеры пантер, сокрушая барьеры из ремней и старые деревянные пирсы скирдовальной станции, неудержимый, разрывая обшивку, снес обветшавшие стены и протащил растущую массу обломков на армированном носу.

«Слушайте, – говорил я Мураками и Владу прошлым вечером, – тихо это сделать невозможно». И глаза Влада озарились энтузиазмом, распаленным метом.

«Колосажатель» со скрежетом и лязганьем забуксовал и застрял посреди наполовину погруженных в воду модулей подводного бункера. Палуба круто накренилась направо, на уровне с десяток сигнализаций высадки истерически вопили о столкновении, когда люки на этой стороне распахнулись взрывными болтами. Рухнули, как бомбы, абордажные трапы с живой колючкой на концах, которая корчилась и вгрызалась в вечный бетон для опоры. С дребезжанием и жужжанием отстрелились швартовочные лини, гулко отдаваясь в корпусе. «Колосажатель» вцепился накрепко.

Эта система когда-то предназначалась только для аварийного использования, но пираты перепрошили все судно для быстрой атаки, абордажа и тарана. Не сказали об этом только искусственному мозгу, который по-прежнему думал, что корабль попал в аварию.

На трапе нас встретила погода. Меня хлестнули ветер и дождь, ударили по лицу, толкнули под разными углами. В самую гущу бури бросилась с воплями штурм-команда Влада. Я взглянул на Мураками, покачал головой и последовал за ними. Может, они и правильно делали: «Колосажатель» прочно засел среди оставшихся после него разрушений, и пути назад не было – только победа или смерть.

В серых завихрениях шторма началась пальба. Шепот и шипение лучевого оружия, грохот и лай огнестрельного. Лучи во мгле светились бледными синими и желтыми цветами. Далекий раскат грома по небу; на него ответила бледная молния. Кто-то впереди меня заорал и упал. Неразборчивые крики. Я соскочил с конца трапа, поскользнулся на округлом модуле, восстановил равновесие с помощью оболочки «Эйшундо» и скакнул вперед. В мелкую плещущую воду между модулями, к следующему торчащему пузырю. Его поверхность оказалась шершавой, цепляться было легко. Периферийное зрение говорило, что я на вершине клина, Яд – на левом фланге, Мураками – на правом с плазмошрапнельной пушкой.

Я применил нейрохимию и заметил впереди ремонтную лестницу на пирс, у основания которой прижало огнем сверху троих пиратов Влада. У ближайшего модуля подводного бункера плавало раскинувшееся тело их товарища; от лица и груди, где бластерный огонь выжег жизнь, шел пар.

Я бросился к лестнице с бесшабашностью водомерки.

– Яд!

– Да — вперед!

Словно опять в Нечистой. Остатки настройки Сачков, а может, какое-то родство близнецов, забота «Эйшундо». Я перешел на спринт. За мной заговорил осколочный бластер – злобный порывистый скулеж в дожде, – и край пирса взорвался под градом картечи. Еще крики. Я добрался до лестницы, как раз когда пираты поняли, что их больше никто не прижимает. Я спешно полез наверх, заткнув «Рапсодию».

Там были тела, разорванные и кровоточащие после осколочного огня, и один из людей Шегешвара, раненый, но все еще на ногах. Он сплюнул и бросился на меня с ножом. Я увернулся, захватил вооруженную руку и скинул его с пирса. Короткий крик, потерявшийся в шторме.

Присесть и приготовиться – я поводил «Рапсодией» в плохой видимости, пока за мной ползли остальные. Дождь колотил, от вечнобетонной поверхности как будто поднимался миллион гейзеров. Я сморгнул капли с глаз.

На пирсе было чисто.

Мураками хлопнул по плечу.

– Эй, неплохо для пенсионера.

Я фыркнул.

– Кто же еще тебя научит, как надо. За мной, сюда.

Мы прошли по пирсу под дождем, нашли вход, который я искал, и проскользнули по одному внутрь. Внезапное облегчение, освобождение от мощи шторма шокировало, почти как тишина. Мы стояли, обтекая на пластиковый пол короткого коридора со знакомыми тяжелыми металлическими дверями с иллюминаторами. Снаружи ревел гром. Я на всякий случай заглянул в стекло двери и увидел комнату, полную безликих металлических шкафчиков. Холодильник для хранения корма пантер и время от времени трупов врагов Шегешвара. В конце коридора узкая лестница спускалась к грубому станку для переоблачения и ветеринарной секции для пантер.

Я кивнул на лестницу.

– Там. Три этажа – и мы в подводном бункере.

В авангарде пошли пираты, шумные и воодушевленные. Учитывая их дозу мета и немалую обиду за то, что пришлось лезть по лестнице за мной, переубедить их было бы трудно. Мураками пожал плечами и даже не пытался. Они быстро загрохотали по лестнице и влетели прямиком в засаду.

Мы были на пролет выше, двигались с трезвой осторожностью, но даже я почувствовал, как выплеск бластеров опалил мои лицо и руки. Какофония истошных внезапных криков, когда пираты вспыхнули, словно факелы. Один сделал три шатких шага назад из ада, умоляюще подняв к нам охваченные пламенем руки. Его тающее лицо было меньше чем в метре от моего, когда он рухнул, шипя и дымясь, на холодные ступеньки.

Мураками швырнул вниз ультравиб-гранату, и она металлически зазвенела, прежде чем разразилась знакомым чирикающим криком. В замкнутом пространстве он был оглушающим. Мы одновременно прижали руки к ушам. Если кто-то внизу и кричал, их смерти оказались неслышными.

Мы подождали секунду после того, как граната затихла, затем Мураками пальнул вниз из плазмошрапнельной винтовки. Никакого ответа. Я прокрался мимо почерневших и остывающих трупов пиратов, давясь от вони. Вгляделся за отчаянно вывернутые руки того, кто принял основной удар, и увидел пустой коридор. Сливочно-желтые стены, пол и потолок, ярко освещенные полосками иллюминия над головой. Ближе к основанию лестницы все было окрашено широкими мазками крови и сгустков ткани.

– Чисто.

Мы пробрались через ошметки и осторожно двинулись по коридору, в сердце нижних этажей подводного бункера. Танаседа не знал точно, где держат пленных, – гайдуки вообще нервно и агрессивно отреагировали на появление якудза на Кошуте. Несмотря на шаткое положение раскаивающегося неудавшегося шантажиста, Танаседа все равно настаивал, чтобы его пустили, потому что надеялся узнать у меня под пыткой или вымогательством местонахождение стека Хираясу Юкио и тем самым хоть как-то компенсировать потерю репутации, по крайней мере, в глазах собственных коллег. Аюра Харлан-Цурёка из каких-то своих интриганских побуждений согласилась, так что в конце концов именно ее давление на Шегешвара и привело к дипломатическому сотрудничеству якудза и гайдуков. Танаседу формально поприветствовал сам Шегешвар, а затем сообщил в недвусмысленных выражениях, что тому лучше остановиться в Ньюпесте или Городе Духа, не приближаться к питомнику без особого приглашения и держать своих людей на коротком поводке. Экскурсии по владениям Танаседа точно не удостоился.

Но на самом деле в комплексе было только одно безопасное место для людей, которым хозяин пока не желает смерти. Я видел его пару раз в предыдущие наезды, однажды даже наблюдал, как туда сопровождают обреченного игромана, пока Шегешвар размышлял, как именно преподать на нем урок для остальных. Если хочешь запереть человека в питомнике – сажаешь его туда, откуда не выберется даже чудовище. Сажаешь в клетки для пантер.

Мы помедлили на перекрестке, где над нами зияла открытая вентиляционная система. По трубе слабо доносились звуки продолжающейся битвы. Я показал налево, шепча:

– Там. Клетки пантер на следующем повороте справа; они выходят в туннели, которые ведут прямиком в вольеры. Шегешвар переделал пару для людей. Где-то там они и будут.

– Ну хорошо.

Мы снова ускорились, повернули направо, и тут я услышал плавный, солидный гул двери в клетку, которая опускалась в пол. Шаги и возбужденные голоса. Шегешвар, и Аюра, и третий голос, который я вроде бы слышал раньше, но не мог узнать. Я задавил дикий выплеск радости, прижался к стене и махнул Яд и Мураками.

Аюра – сжатый гнев, когда я настроился:

…надеялся, что меня это впечатлит?

– Вот только не надо сейчас, – огрызнулся Шегешвар. – Это все узкоглазый як, которого именно ты уговаривала терпеть. Я же говорил…

– Почему-то, Шегешвар-сан, я сомневаюсь…

– И не смей меня так звать. Мы на Кошуте, а не на сраном севере. Имей уважение к чужой культуре. Антон, ты уверен, что атакующих передач нет?

И третий голос тут же подгрузился в памяти. Высокий командный голова с разноцветными волосами из Дравы. Цепной софт-пес Ковача 2.0.

– Ничего. Только…

Надо было этого ожидать.

Я хотел выждать еще пару секунд. Дать им выйти в широкое, ярко освещенное пространство коридора, затем захлопнуть капкан. Но вместо этого…

Яд пронеслась мимо меня, как сорвавшийся трос на траулере. Ее голос словно выбил эхо из стен всего комплекса.

– Антон, гребаный ты ублюдок!

Я оторвался от стены, развернулся, чтобы накрыть их всех «Рапсодией».

Слишком поздно.

Я увидел всех троих, замерших в шоке. Шегешвар встретился со мной взглядами и вздрогнул. Яд расставила ноги, навела осколочную пушку от бедра. Антон увидел и среагировал – по-деКомовски быстро. Он схватил Аюру Харлан-Цурёку за плечи и швырнул перед собой. Осколочная пушка кашлянула. Офицер безопасности Харланов закри…

…и развалилась от плеч до талии, когда ее разорвал мономолекулярный рой. Кровь и ткань взорвались в воздухе вокруг нас, заляпали меня, ослепили…

Пока я вытирал глаза, оба уже исчезли. Через клетку они свалили в туннель. Остатки Аюры лежали тремя кучками в лужах крови.

– Яд, ты какого хера вытворяешь? – заорал я.

Она вытерла лицо, размазывая кровь.

– Я же говорила, что достану его.

Я ухватился за спокойствие. Ткнул пальцем в месиво у наших ног.

– Ты ни хрена его не достала, Яд. Он свалил, – спокойствие меня подвело, катастрофически рухнуло перед бесцельной яростью. – Да что же ты за наглухо перекрытая дура. Он, сука, свалил.

– Тогда я его, сука, поймаю.

– Нет, нам на…

Но она уже снова была в движении, в открытой камере, на деКомовской рыси. Нырнула в туннель.

– Неплохо, Так, – сказал сардонически Мураками. – Авторитет и субординация. Мне нравится.

– Завали хлебало, Тод. Просто найди комнату с мониторами, проверяй клетки. Они где-то здесь. Я вернусь, как только смогу.

Я отступал и договаривал уже на лету. Снова пустился бежать, за Яд, за Шегешваром.

За чем-то.

Глава сорок шестая

Туннель вывел в бойцовскую яму. Крутые наклонные стены из вечного бетона, десятиметровые, до половины высоты разодранные десятилетиями боев болотных пантер, пытавшихся выцарапать путь на свободу. Огороженное пространство для зрителей наверху, открытое небо, забитое быстро бегущим табуном зеленоватых туч. Смотреть прямо на дождь было невозможно. На дне ямы – тридцать сантиметров плотной грязи, взбитых в коричневую жижу ливнем. Стоки в стенах не справлялись.

Я прищурился и через воду в воздухе и на лице заметил Яд на полпути на узкой ремонтной лестнице, врезанной в угол ямы. Заорал поверх шторма:

– Яд! Подожди, чтоб тебя!

Она помедлила, зависнув на ступеньке лестницы, ее осколочный бластер смотрел вниз. Затем она махнула и полезла дальше.

Я выругался, убрал «Рапсодию» и последовал за ней. Дождь каскадами бежал по стенам и колотил по голове. Мне показалось, где-то наверху я слышу выстрелы бластеров.

Когда я добрался до верха, показалась рука и схватила меня за запястье. Я подскочил от шока и увидел Яд, которая смотрела на меня сверху вниз.

– Не высовывайся, – окликнула она. – Они здесь.

Я опасливо поднял голову над уровнем ямы и оглядел переплетение мостков и лабиринты зрительских галерей между ямами. Всюду вид перекрывали толстые завесы дождя. Дальше чем на десять метров видимость серела; на двадцати пропадала. Где-то на другой стороне питомника я еще слышал бушующую перестрелку, но здесь была только буря. Яд лежала ничком на краю ямы. Она заметила, как я озираюсь, и придвинулась.

– Они разделились, – прокричала она мне на ухо. – Антон направился на стоянку на дальней стороне. Уверена, он ищет транспорт, а может, подмогу в лице второго тебя. Другой мужик ушел туда, в загоны, похоже, готов драться. Только что стрелял в меня.

Я кивнул.

– Ладно, ты за Антоном, я позабочусь о Шегешваре. Прикрою, когда ты пойдешь.

– Забились.

Когда она перекатывалась, я схватил ее за плечо. На миг притянул назад.

– Яд, только будь осторожней, включи голову. Если наткнешься там на меня…

Ее губы раздвинулись в ухмылке, дождь заструился по зубам.

– Тогда завалю его для тебя в подарок.

Я присоединился к ней на узком пространстве над стеной, достал «Рапсодию» и установил на максимальную дальность и узкий разброс. Поерзал и устроился в низкой стойке.

– Чистого скана!

Она подобралась.

– Пошла!

Она рванула от меня вдоль перил на ближайший мостик и во мглу. Справа завесу дождя разорвала молния бластера. Я на рефлексе выстрелил из осколочного пистолета, но понял, что промазал. От сорока до пятидесяти метров, говорила оружейница в Текитомуре, но для начала не помешает видеть, во что стреляешь.

Так что…

Я встал. Заревел в бурю.

– Эй, Рад! Слышишь? Я иду убить тебя к херам!

Без ответа. Но и без огня из бластера. Я осторожно двинулся вперед, по галерее над ямой, пытаясь определить положение Шегешвара.

Бойцовские ямы – широкие овальные арены, утопленные прямо в илистом дне Простора, глубже окружающих вод где-то на метр. Всего их девять, прижавшихся друг к другу рядами по три, пересекающиеся галереи венчали толстые вечнобетонные стены между ними, где зрители могли стоять у перил и смотреть, как на безопасном расстоянии внизу пантеры рвут друг друга на клочки. На углах между ямами висели зрительские балконы из стальной сетки, чтобы дать необходимое дополнительное место для популярных боев. Не раз я видел галереи, забитые в пять рядов, и балконы на углах, скрипящие под весом толпы, выглядывающей смерть.

Вся постройка в виде улья из девяти ям поднималась на пять метров из мелководья Простора и одним боком соприкасалась с низкими пузырями подводного бункера. С этого края ям, под переплетением многих служебных мостков находились ряды небольших кормовых загонов и длинных прямоугольных тренировочных дорожек, которые на пути к питомнику пробил «Колосажатель». Насколько я понимал, с этого края изуродованных обломков и стрелял бластер.

– Ты слышишь меня, Рад, говна кусок?

Бластер снова грохнул. Луч обжег совсем близко, и я упал на вечный бетон, разбрызгивая воду.

Над головой прокатился голос Шегешвара.

– Ближе, пожалуй, не стоит, Так.

– Как хочешь, – крикнул я в ответ. – Все равно все кончено, только зачистить осталось.

– Неужели? Ты совсем не веришь в себя? Он сейчас в новом доке, отбивает твоих пиратских дружков. Он загонит их обратно в Простор или скормит пантерам. Ты слышишь?

Я прислушался и снова уловил звуки битвы. Огонь из бластеров и редкие мучительные крики. Невозможно понять, как идут дела у любой стороны, но ко мне вернулись нехорошие предчувствия о Владе и его команде мет-наркоманов. Я скривился.

– А мы, значит, от него в восторге, да? – крикнул я. – Что такое, много времени проводили вместе в грав-зале? Вместе имели с обоих концов твою любимую шлюху?

– Пошел ты, Ковач. Он хотя бы еще помнит, как надо развлекаться.

Его голос прозвучал ближе, даже несмотря на шторм. Я слегка приподнялся и пополз по полу галереи. Подобраться бы чуть ближе.

– Ну да. И ради этого стоило меня продать?

– Я тебя не продал, – загрохотал в ответ смех, как лебедка траулера. – Я тебя променял на версию получше. Я отдам долг ему, а не тебе. Потому что этот хрен еще помнит, где его корни.

Еще ближе. Тащи себя метр за метром через безжалостный дождь и три сантиметра стоячей воды на мостках. От одной ямы, вокруг второй. Не высовывайся. Не дай ненависти и злости поднять тебя на ноги. Вынуди его еще на одну ошибку.

– А он помнит, как ты канючил и ползал в переулке с разорванной ногой, Рад, ублюдок? Это он помнит?

– Да, помнит. Но знаешь что? – голос Шегешвара взлетел выше. Явно задело за живое. – Он просто не выкручивает мне яйца по этому поводу каждый, сука, раз. И не пользуется этим, чтобы выжимать из меня щедроты.

Еще ближе. Я изобразил в голосе веселье.

– Ага, да еще и с Первыми Семьями тебя свел. А в этом-то все дело и есть, верно? Ты продался кучке аристов, Рад. Прямо как сраный якудза. Что дальше, переедешь в Миллспорт?

– Эй, пошел ты, Ковач!

Ярость сопровождал очередной разряд бластера, но он ушел в молоко. Я ухмыльнулся в дожде и настроил «Рапсодию» на максимальный разброс. Приподнялся из воды. Выкрутил нейрохимию.

– И это я забыл, где мои корни? Брось, Рад. Ты и моргнуть не успеешь, как уже будешь носить узкоглазую оболочку.

Совсем близко.

– Эй, пошел…

Я поднялся на ноги и бросился вперед. Нацелился по голосу; нейрохимическое зрение довершило остальное. Я заметил его на корточках на дальней стороне одного из кормовых загонов, наполовину скрытого стальной сеткой мостика. «Рапсодия» излила мономолекулярные осколки из моего кулака, пока я обегал овальную галерею бойцовской ямы. Времени прицеливаться не было, только надеяться, что…

Он вскрикнул, и я увидел, как он покачнулся, схватился за руку. По мне пробежала дикая радость, обнажила мои зубы. Я выстрелил снова, и он либо упал, либо укрылся. Я скакнул через перила между своей галереей и кормовым загоном. Чуть не споткнулся, но обошлось. Восстановил равновесие и в долю секунды принял решение. Я не мог обойти его по стене. Если Шегешвар еще жив, он успеет подняться на ноги и поджарит меня из бластера. Мостик был прямым, метров шесть по верху загона. Я сорвался на бег.

Металл под ногами тошнотворно покачнулся.

Внизу, в загоне, что-то скакнуло и рыкнуло. Меня окатило запахом моря и гниющего мяса от дыхания пантеры.

Позже я пойму подробности: загон получил скользящий удар от «Колосажателя», и вечный бетон на стороне, где ждал Шегешвар, раскололся. Этот конец мостков висел всего на паре вывернутых из пазов болтов. И каким-то образом из-за того же повреждения где-то из загона выбралась болотная пантера.

Я был все еще в двух метрах от конца дорожки, когда болты сорвались окончательно. Рефлекс «Эйшундо» бросил меня вперед. Я уронил «Рапсодию», схватился за край загона обеими руками. Пол ушел из-под ног. Ладони сомкнулись на промокшем от дождя вечном бетоне. Одна рука соскользнула. Гекконовая хватка другой удержала меня. Где-то внизу болотная пантера выбила когтями из сползшего мостка искры, затем упала с пронзительным воем. Я поискал опору второй рукой.

Над краем стены загона показалась голова Шегешвара. Он был бледен, на правом рукаве его куртки просачивалась кровь, но, увидев меня, он улыбнулся.

– Ну надо же, сука, – сказал он почти непринужденным тоном. – Мой старый самовлюбленный долбаный друг Такеси Ковач.

Я отчаянно качнулся вбок. Уцепился каблуком за край загона. Шегешвар увидел это и похромал навстречу.

– Нет, это вряд ли, – сказал он и спихнул мою ногу. Я снова замотался, едва удерживая хватку обеими ладонями. Он стоял надо мной, смотрел. Затем взглянул за бойцовские ямы и кивнул с неопределенным удовлетворением. Вокруг нас бился дождь.

– Хоть раз, для разнообразия, я смотрю на тебя сверху вниз.

Я тяжело дышал.

– Отсоси.

– Знаешь, а эта пантера внизу вполне может оказаться твоим религиозным дружком. Вот ирония, а?

– Просто заканчивай уже, Рад. Ты продажный кусок говна, и уже ничего это не изменит.

– Давай-давай, Такеси. Осуждай меня, читай долбаные морали, – его лицо перекосилось, и на миг мне показалось, что сейчас он и собьет меня вниз. – Как всегда. Ой, Радул гребаный преступник, Радул ни хрена сам не может, один раз я, сука, спас Радулу жизнь. Ты это пел с тех самых пор, как увел у меня Ивонну, и с тех пор ни хрена и не изменился.

Я уставился на него под дождем, чуть не забыв о пропасти под ногами. Выплюнул воду изо рта.

– Какого хера ты несешь?

– Ты отлично знаешь, какого хера я несу! Лето у Ватанабе, Ивонна Вазарели, с зелеными глазами.

С именем вспыхнуло воспоминание. Риф Хираты, худощавый силуэт надо мной. Мокрое от моря тело со вкусом соли на сырых резиновых костюмах.

Держись крепче.

– Я, – я глупо покачал головой. – Я думал, ее звали Ева.

– Вот видишь, вот видишь, сука, – слова потекли из него, как гной, как застарелый яд. Лицо исказилось от гнева. – Тебе даже было на нее насрать, просто очередная безымянная подстилка.

На долгий миг прошлое нахлынуло на меня, как прибой. Оболочка «Эйшундо» перехватила управление, и я завис в освещенном туннеле из калейдоскопических образов того лета. На веранде у Ватанабе. Жара, давящая со свинцового неба. Редкий бриз над Простором, неспособный даже пошевелить тяжелые зеркальные музыкальные подвески. Кожа, скользкая под одеждой, в крупных каплях пота – на виду. Ленивые беседы и смех, едкий аромат морской конопли в воздухе. Зеленоглазая девушка.

– Это же было двести долбаных лет назад, Рад. И ты с ней даже почти не разговаривал. Ты херачил мет с сисек Малгожаты Буковски – как, блин, обычно и делал.

– Я не знал, как разговаривать. Она же была… – он запнулся. – Она же мне нравилась, ты, гондон.

Сперва я не узнал звук, который вырвался из меня. Это мог быть поперхнувшийся кашель от дождя, который заливался в глотку каждый раз, как я открывал рот. Было похоже на всхлип, крошечное выворачивающее чувство, будто внутри что-то отошло. Ускользнуло, потерялось.

Но нет.

Это был смех.

Он нашел на меня после первого приступа захлебывающегося кашля, как тепло, требуя свободного места в груди и выхода. Он выплюнул воду из моего рта, и я не мог остановиться.

– Хватит ржать, сука.

Я не мог остановиться. Я хихикал. Свежая энергия напрягла мои руки от незваного веселья, в гекконовые ладони хлынула новая хватательная сила, до кончика каждого пальца.

– Тупой ты придурок, Рад. Она же была из богатеев Ньюпеста, она не собиралась тратить жизнь на уличных отбросов вроде нас. Той же осенью она уехала учиться в Миллспорт, и я ее больше не видел. Она мне даже сказала, что я ее больше не увижу. Сказала не расстраиваться, что мы повеселились, но дальше жизни у нас разные, – почти не осознавая, что я делаю, я поймал себя на том, что начал подтягиваться на крае загона под его взглядом. В грудь уперся твердый угол вечного бетона. Я задыхался, когда говорил: – Ты правда думаешь. Что у тебя были какие-то шансы с такой Рад? Думал, что она тебе… Детей народит, будет сидеть на верфи в Шпекны с другими марухами? Ждать, пока ты вернешься? Бухой от Ватанабе под утро? В смысле, – между вдохами снова прорывался смех, – это насколько ж отчаянной должна быть женщина, любая, чтобы на такое согласиться?

– Пошел ты! – заорал он и ударил меня ногой в лицо.

Наверное, я знал, что это случится. Я точно его провоцировал. Но все вдруг показалось далеким и не важным на фоне блестяще-ярких образов того лета. И в любом случае, все делала оболочка «Эйшундо», не я.

Вперед хлестнула левая рука. Схватила его за икру, когда нога поднялась от удара. Из моего носа хлынула юшка. Гекконовая хватка вцепилась. Я с силой рванул вниз, и он исполнил на краю загона идиотскую одноногую джигу. Посмотрел на меня с ходящими желваками.

Я упал и затащил его за собой.

Падать пришлось недалеко. Бока загона были с таким же наклоном, как в бойцовских ямах, и сорвавшийся мостик застрял на середине вечнобетонной стены почти горизонтально. Я ударился о сетчатый металл, Шегешвар приземлился на меня. Я остался без воздуха в легких. Мостик содрогнулся и заскрежетал, съехав вниз еще на полметра. Под нами сошла с ума пантера, бросаясь на перила, пытаясь сорвать нас на дно загона. Она чуяла кровь, струящуюся из моего сломанного носа.

Шегешвар заворочался с яростью в глазах. Я нанес удар. Он его подавил. Шипя односложные ругательства сквозь сжатые зубы, он прижал раненую руку к моему горлу и навалился. Из него вырвался вскрик, но давление он не сбавил ни на секунду. Пантера врезалась в бок упавшего мостика, обдав вонью дыхания через сетку с моей стороны. Я видел один бешеный глаз, скрывшийся за искрами, когда когти рванули по металлу. Она вопила и пускала слюни, как безумная.

Может, так и было.

Я брыкался и отмахивался, но Шегешвар меня зажал. Почти две сотни лет уличного насилия за пазухой – такие бои он не проигрывал. Он прожигал меня взглядом, и ненависть придавала ему сил забыть о боли осколочного ранения. Я высвободил одну руку и снова попытался ударить в горло, но он закрылся и от этого. Блок локтем – и пальцы едва скользнули по его лицу. Затем он захватил мою руку и тяжелее навалился на свою раненую, которой душил меня.

Я поднял голову и прокусил куртку на предплечье до самой разорванной плоти. В ткани накопилась кровь, наполнила мой рот. Он закричал и ударил меня по голове второй рукой. Давление на горле начало сказываться – я больше не мог вздохнуть. Пантера билась о металлический мостик, он сдвинулся. Я чуть соскользнул в сторону.

Воспользовался этим.

Прижал раскрытую ладонь и пальцы к его лицу. С силой потащил вниз.

Гекконовые зацепки впились и вцепились в кожу. Там, где кончики пальцев держались крепче всего, лицо Шегешвара разорвалось. Инстинкт уличного бойца зажмурил его глаза, когда я схватился, но это не помогло. Пальцы оторвали его веко, поцарапали глазное яблоко и вытащили на оптическом нерве. Он издал крик, из самого нутра. На фоне серости дождя вдруг прыснула красная кровь, тепло шлепнула на мое лицо. Он отпустил меня и отпрянул назад, с изуродованным лицом, свисающим глазом и все еще бьющей из глазницы кровью. Я заорал и рванул за ним, добавив хук по здоровой половине лица, который отбросил его боком к перилам мостка.

Он раскинулся там на секунду, неловко подняв левую руку для блока, крепко сжав правый кулак, несмотря на ранение.

И его забрала болотная пантера.

Был – и не стало. Мешанина из гривы, передних конечностей и раскрытого клюва. Когти врезались в него на высоте плеча и стащили с мостка, как тряпичную куклу. Он крикнул раз, а потом я услышал единственный жестокий хруст, когда захлопнулся клюв. Я ничего не видел, но, похоже, она мгновенно перекусила его пополам.

Кажется, не меньше минуты я покачивался на перекошенном мостке, прислушиваясь к звуку терзаемой и глодаемой плоти, треску костей. Наконец я добрел до перил и заставил себя посмотреть.

Я опоздал. Ничего в месиве вокруг голодной пантеры не напоминало даже отдаленно человеческое тело.

Дождь уже смыл почти всю кровь.

* * *

Болотные пантеры – не самые умные существа. Насытившись, эта больше не проявляла – или почти не проявляла – интереса к моему присутствию над головой. Пару минут я искал «Рапсодию», но не нашел, так что приготовился вылезать из загона. Благодаря множеству трещин, которые «Колосажатель» оставил в вечном бетоне, это было не очень трудно. Я вставил ноги в самый широкий разлом для опоры и пополз. Не считая испуга, когда на вершине в моей руке раскрошился кусок вечного бетона, подъем оказался скорым и без происшествий. На пути наверх что-то в системе «Эйшундо» постепенно остановило кровотечение из носа.

Наверху я постоял, прислушиваясь к звукам битвы. Ничего не понял из-за шторма, да и тот как будто стал тише. Либо сражение закончилось, либо перешло к коротким перебежкам и выжиданию. Оказывается, я недооценил Влада и его команду.

Ага, или гайдуков.

Пора узнать.

Я нашел бластер Шегешвара в лужице крови у перил кормового загона, проверил заряд и начал выбираться по переходам над бойцовскими ямами. По пути до меня медленно дошло, что смерть Шегешвара доставила мне не более чем легкое облегчение. Я не мог заставить себя переживать из-за того, как он меня продал, а откровение о его злобе из-за моих прегрешений с Евой…

Ивонной.

…хорошо, Ивонной, это откровение только подтвердило очевидную истину. Несмотря ни на что, единственное, что держало нас вместе почти двести лет, – этот единственный и невольный долг из-за событий в подворотне. Мы никогда не нравились друг другу, и это привело меня к мысли, что молодой я наверняка сыграл на Шегешваре, как соло на цыганской скрипке Иде.

Внизу, в туннеле, я останавливался каждые пару шагов и выслушивал стрельбу. В подводном бункере стояла жуткая тишина, и эхо моих шагов было громче, чем меня устраивало. Я вернулся по туннелю до люка, где оставил Мураками, и обнаружил останки Аюры Харлан с хирургически аккуратным отверстием там, где была вершина ее позвоночника. Никаких следов кого-либо еще. Я осмотрел коридор в обоих направлениях, снова прислушался и уловил только повторяющийся металлический лязг, который списал на запертых болотных пантер, яростно бросающихся на стены клеток из-за переполоха снаружи. Я скривился и начал путь вдоль слабо звенящих дверей, с накрученными нервами и осторожно поднятым бластером.

Я нашел остальных через шесть дверей. Люк был опущен, клетка беспощадно залита светом. На полу лежали сваленные тела; стена за ними была раскрашена длинными брызгами крови, словно ее плескали ведрами.

Кой.

Трес.

Бразилия.

Четверо или пятеро остальных, с которыми я знаком, хотя не мог припомнить имен. Всех убили из оружия с твердым боезапасом, а затем перевернули лицом на пол. В каждом позвоночнике была прорублена одинаковая дырка, стеки пропали.

Ни следа Видауры, ни следа Сильви Осимы.

Я стоял посреди бойни, пока взгляд переходил от одного трупа к другому, словно в поисках чего-то, что я уронил. Я стоял, пока тишина в ярко освещенной камере не стала звенящим гулом в ушах, заглушающим мир.

Шаги в коридоре.

Я крутанулся, поднял бластер и чуть не застрелил Влада Цепеша, выглянувшего из-за стены. Он отскочил, взметнув плазмошрапнельную винтовку, затем замер. На его лице всплыла неуверенная улыбка, одна рука поднялась почесать щеку.

– Ковач. Блин, я тебя чуть не грохнул.

– Какого хрена тут происходит, Влад?

Он оглядел трупы за моей спиной. Пожал плечами.

– А хрен знает. Похоже, мы опоздали. Ты их знаешь?

– Где Мураками?

Он махнул рукой туда, откуда пришел.

– На другой стороне, у парковочного причала. Послал меня найти тебя, помочь, если надо. Мы уже отстрелялись, чтоб ты знал. Теперь осталось только подмести и заняться старым добрым пиратством, – он снова ухмыльнулся. – Пора зарабатывать. Пошли, нам сюда.

Я ошарашенно последовал за ним. Мы пересекли подводный бункер по коридорам, отмеченным следами недавнего сражения, мимо обожженных бластерами стен и уродливых пятен рваной человеческой плоти, раскинувшихся трупов и однажды – абсурд – мимо хорошо одетого человека средних лет, который сидел на полу и в кататоническом шоке таращился на свои раздробленные ноги. Должно быть, налет спугнул его из казино или борделя и погнал в бункер, где он и попал под перекрестный огонь. Когда мы подошли, он слабо поднял к нам обе руки, и Влад пристрелил его из винтовки. Мы оставили его дымиться огромной дыркой в груди и поднялись по приставной лестнице в здание старой скирдовальной станции.

На причале царила та же кровавая баня. По верфи и среди пришвартованных скиммеров были разбросаны покалеченные тела. Тут и там горели огоньки, где лучи бластеров нашли что-то более возгораемое, чем человеческая плоть и кость. В дожде поднимался дымок. Ветер заметно стихал.

Мураками был у воды, на коленях рядом с обмякшей Вирджинией Видаурой, и что-то возбужденно ей говорил. Одной рукой гладил ее по лицу. Рядом стояли пара пиратов Влада и дружелюбно спорили, закинув оружие на плечи. Они были мокрые, но, похоже, невредимые.

На обтекаемом кузове пришвартованного рядом зеленого просторомобиля – тело Антона.

Он свисал головой вниз, раскрытые глаза застыли, радужные волосы командной головы почти доставали до воды. Там, где были его грудь и живот, зияла дыра, в которую можно было целиком засунуть голову. Похоже, Яд достала его сзади из осколочного бластера, зауженного до предела. Бластер валялся на причале в лужах крови. Самой Яд и след простыл.

Мураками увидел нас и отпустил лицо Видауры. Поднял осколочный бластер и протянул мне обеими руками. Магазина не было, затвор открыт. Его отстреляли до конца, затем бросили. Он покачал головой.

– Мы искали ее, но ничего. Кол говорит, что, кажется, видел, как она упала в воду. Подстрелили с той стены. Может, ее только зацепило, но в этой хрени, – он показал на погоду, – не поймешь, пока не начнем прочесывать дно. Шторм уходит на запад. Когда уляжется, будем искать.

Я посмотрел на Вирджинию Видауру. Я не видел заметных ранений, но она казалась в полубессознательном состоянии, ее голова качалась. Я вернул взгляд к Мураками.

– Какого х…

И тут меня в лицо ударил приклад осколочного бластера.

* * *

Белое пламя, шок. Новое кровотечение.

Что…

Я пошатнулся, моргнул, упал.

Надо мной встал Мураками. Отбросил осколочный бластер и снял компактный стильный шокер с пояса.

– Прости, Так.

И выстрелил.

Глава сорок седьмая

В конце очень длинного темного коридора меня ждет женщина. Я пытаюсь торопиться, но одежда тяжелая от воды, а сам коридор под наклоном и заполнен почти до колена чем-то вязким, что я принимаю за сгустившуюся кровь, хотя воняет белаводорослями. Я бреду по затопленному наклонному полу, но открытая дверь как будто не становится ближе.

Проблемы, сам?

Я подключаю нейрохимию, но с биотехом что-то случилось, потому что я вижу только ультрадалекое изображение, как в снайперском прицеле. Стоит дернуться – и оно пляшет по всему коридору, отчего глазам больно. Женщина время от времени похожа на пышногрудую пиратку Влада, раздетую по пояс и согнувшуюся над модулями незнакомого снаряжения на полу каюты. Длинные большие груди свисают, как фрукты, – я чувствую, как мое нёбо ноет от желания пососать один из коротких темных сосков. Затем, стоит мне подумать, что зрение устаканилось, как оно соскальзывает и я вижу крохотную кухоньку с раскрашенными вручную жалюзи, которые не пускают кошутский солнечный свет. Там тоже женщина, тоже раздетая по пояс, но уже другая, потому что ее я знаю.

Прицел снова дрожит. Мои глаза опускаются к оборудованию на полу. Матово-серые ударостойкие корпусы, блестящие черные диски, при активации подскочат инфополя. Логотип на каждом модуле начертан знакомыми идеографическими символами, хотя сейчас я не могу читать ни язык Дома Хань, ни земной китайский. «Ценг Психографикс». Это название я встречал на разных полях сражений и в палатах психохирургического восстановления, и название новое. Новая звезда в разреженном созвездии военных брендов – бренд, продукты которого может себе позволить только очень обеспеченная организация.

Что у тебя там?

Электромаг «Калашников». Одолжил один из парней, дальше по коридору.

Интересно, у кого он его спер.

А кто сказал, что он его спер?

Я. Это же пираты.

Вдруг мою ладонь заполняет округлая пышная форма рукоятки «Калашникова», Он поблескивает в тусклом свете коридора, так и просит, чтобы спустили курок.

Семьсот долларов ООН минимум. Никакой наркопират не будет тратить такие деньги на бесшумку.

Я с трудом делаю еще пару шагов вперед, когда в меня просачивается отвратительное ощущение, что я не смог сопоставить факты и сделать выводы. Я словно всасываю вязкую жижу в коридоре ногами и заполненными ботинками и знаю, что, когда заполнюсь, резко остановлюсь и не смогу сделать ни шага.

А потом распухну и взорвусь, как сжатый курдюк с кровью.

Снова сюда придешь – и я тебя сожму так, что ты треснешь на хрен.

Я чувствую, как мои глаза округляются от изумления. Я снова вглядываюсь в снайперский прицел – и в этот раз там не женщина с железом, не каюта на борту «Колосажателя».

Там кухня.

И моя мать.

Она стоит одной ногой в тазу с мыльной водой и наклоняется, чтобы промокнуть икру пузырем дешевой, выращенной на ферме гигиенической губки. На ней юбка сборщика водорослей с разрезом на боку, закрывающая ноги на треть, и она голая по пояс, и молодая – моложе, чем я обычно ее вспоминаю. Ее груди свисают, длинные и гладкие, как фрукты, и мой рот ноет от остаточных воспоминаний об их вкусе. Тогда она искоса смотрит на меня и улыбается.

И тут другую дверь – которая, как мимолетно подсказывает память, ведет на верфь, – выбивает он. Выбивает и бьет мать, как какая-то стихийная сила.

Сука, хитрожопая сука.

От шока мои глаза снова отвлекаются, и вот я стою уже на пороге. Помеха снайперского прицела исчезла – все здесь и сейчас, реально. Я начинаю двигаться только после третьего удара. Удар тыльной стороной ладони наотмашь – все мы время от времени получали от него этот удар, но на сей раз он не сдерживается, – она летит через кухню на стол и падает, она встает, а он бьет снова, и из ее носа в прямом луче света через жалюзи течет кровь, яркая, она пытается подняться, на этот раз с пола, и он опускает тяжелый ботинок ей на живот, она содрогается и перекатывается на бок, таз переворачивается, и мыльная вода плещет ко мне, через порог, на мои босые ноги, а потом как будто мой призрак остается у дверей, а все остальное вбегает в комнату и пытается встать между ними.

Я маленький, наверное, не старше пяти, а он пьян, так что удары неточные. Но их достаточно, чтобы отбросить меня обратно к двери. Тогда он идет ко мне, нависает, неуклюже уперевшись руками в колени, тяжело дыша через приоткрытый рот.

Снова сюда придешь – и я тебя сожму так, что ты треснешь на хрен.

Он даже не потрудился закрыть дверь, возвращаясь к ней.

Но пока я сижу бесполезным комком и начинаю плакать, она тянется через комнату и толкает дверь рукой, так что створка закрывает все, что сейчас случится.

Затем – только звуки ударов, закрытая дверь удаляется.

Я волокусь по наклонному коридору, гонюсь за дверью, пока сквозь трещину еще протискивается свет, и плач в моем горле превращается в крик рипвинга. Во мне поднимается волна гнева, и с ней расту я, я старше с каждой секундой, скоро вырасту и достану дверь, я успею раньше, чем он наконец бросит нас всех, исчезнет из нашей жизни, и это я заставлю его исчезнуть, я убью его голыми руками, в моих руках оружие, мои руки и есть оружие, и густая жижа куда-то утекает, а я бросаюсь на дверь, как болотная пантера, но уже ничего не изменить, она закрыта слишком давно, она тверда, и столкновение отдается во мне, как разряд шокера, и…

Ах, да. Шокер.

Значит, это не дверь, а…

…причал, и я прижался к нему лицом, прилип в луже слюны и крови от того, что прикусил язык, когда упал. Обычное дело после шокеров.

Я закашлялся и подавился комком слизи. Выплюнул, быстро оценил ущерб и тут же пожалел об этом. Все тело стало зазубренной мешаниной дрожи и боли от шокера. Кишки и желудок когтила тошнота; голова казалась легкой и наполненной звездным воздухом. Половину лица, куда пришелся удар прикладом, дергало. Я полежал, собирая себя, возвращая какой-то контроль, затем оторвал лицо от причала и выгнул шею, как тюлень. Короткое, ограниченное движение. Руки были связаны за спиной какими-то ремнями, и я не видел выше лодыжек. Теплый пульс активного биосплава на запястьях. Он поддавался, чтобы не покалечить надолго скованные руки, и растворялся, как теплый воск, если капнуть правильным ферментом, но выбраться из него можно с таким же успехом, как снять собственные пальцы.

Надавив на карман, я не особо удивился. Он забрал «Теббит». Я был безоружен.

Меня стошнило жалкими остатками содержимого пустого желудка. Я опал назад и постарался не влезть в рвоту лицом. Где-то далеко слышались выстрелы из бластеров и – слабо – что-то похожее на смех.

Мимо в мокром прошлепали ботинки. Остановились и вернулись.

– Он просыпается, – сказал кто-то и присвистнул. – Суровый засранец. Эй, Видаура, ты говорила, что тренировала его?

Ответа не было. Меня снова стошнило, затем я умудрился перекатиться на бок. Контуженно заморгал, увидев над собой силуэт. Влад Цепеш смотрел сверху вниз из расчищающегося неба, которое почти прекратило дождить. Выражение на его лице было серьезным и уважительным, и, наблюдая за мной, стоял он совершенно неподвижно. Ни следа его былой дерганости от мета.

– Хорошее представление, – прохрипел я.

– Понравилось, а? – он усмехнулся. – Одурачил тебя, да?

Я провел языком по зубам и сплюнул кровь, смешанную с рвотой.

– Да, думал, Мураками свихнулся, что взял тебя. И что случилось с настоящим Владом?

– Ну, – он кисло поморщился. – Сам знаешь, как бывает.

– Да, знаю. Сколько вас здесь? Не считая вашей специалистки по психохирургии, с шикарными грудями.

Он легко рассмеялся.

– Да, она говорила, что ты пялился. Роскошное мясо, скажи? Знаешь, последнее, что перед этим носила Либек, – оболочку гимнастки на тросах из Лаймона. Плоская как доска. Уже год прошел, а она до сих пор не может решить, довольна переменой или нет.

– Лаймон, а? Лаймон, Латимер.

– Он самый.

– Родина передового деКома.

Он улыбнулся.

– Что, в голове все начинает сходиться?

Непросто пожать плечами, когда руки скованы за спиной, а сам лежишь ничком. Я постарался как мог.

– Я заметил железо от Ценга у нее в каюте.

– Черт, так ты не на сиськи пялился.

– Нет, на них тоже, – признался я. – Но сам знаешь. Ничего с периферии не теряется.

– Что есть, то есть.

– Мэллори.

Мы оба посмотрели в сторону крика. По причалу от подводного бункера шагал Тодор Мураками. Он был безоружен, не считая обычных «Калашникова» на бедре и ножа на груди. Вокруг него со светлеющего неба падал мягкий дождь.

– Наш ренегат шевелится и плюется, – сказал Мэллори, показывая на меня.

– Хорошо. Слушай, раз только ты можешь заставить свою команду действовать скоординированно, пойди и построй их. В борделе еще остались тела с нетронутыми стеками, я сам видел, когда уходил. Кто знает, может, там даже живые свидетели еще где-то отсиживаются. Пройдитесь в последний раз – никого не оставлять в живых, все стеки расплавить, – Мураками с отвращением всплеснул руками. – Господи, это же пираты, уж с этим они должны справиться. А они играются там, выпускают пантер и упражняются в стрельбе. Ты только послушай.

Пальба из бластеров еще висела в воздухе, длинные неорганизованные очереди с возбужденными криками и смехом. Мэллори пожал плечами.

– А где Томаселли?

– Все еще ставит железо с Либек. А Ван ждет тебя на мостике, пытается проследить, чтобы никого случайно не сожрали. Это твой корабль, Влад. Пойди и рявкни на них, а когда закончат прочесывать – подгони «Колосажателя» для погрузки на эту сторону.

– Ладно, – словно рябь пробежала по воде: Мэллори вошел в образ Влада и начал нервно ковырять рябые шрамы. Кивнул мне. – Увидимся, когда увидимся, а, Ковач? Давай.

Я смотрел, как он обходит стену станции и скрывается из виду. Метнул взгляд обратно на Мураками, который еще смотрел в сторону звуков веселья после операции.

– Любители, мать их, – пробормотал он и покачал головой.

– Итак, – сказал я мрачно, – ты все-таки здесь по заданию.

– Угадал с первого раза, – отвечая, Мураками присел и, хмыкнув, приподнял меня в неуклюжее сидячее положение. – Только без обид, а? Я же вряд ли мог вчера все тебе рассказать, призывая к ностальгии, да?

Я огляделся с новой точки обзора и увидел Вирджинию Видауру, привалившуюся к кнехту с руками за спиной. На ее лице был длинный темнеющий синяк, один глаз заплыл. Она тупо посмотрела на меня, потом отвернулась. В грязи и поту на лице были размазаны слезы. Ни следа оболочки Сильви Осимы, живой или мертвой.

– И поэтому ты решил развести меня как дурачка.

Он пожал плечами.

– Работаем с подручным материалом, сам знаешь.

– Сколько вас здесь? Явно не вся команда.

– Нет, – он слабо улыбнулся. – Только пятеро. Мэллори. Либек, с которой, как я понял, ты встречался, как бы. Еще двое – Томаселли, и Ван, и я.

Я кивнул.

– Скрытное развертывание. Надо было догадаться, что ты не будешь шататься в увале по Миллспорту. Давно вы в поле?

– Четыре года почти. Это мы с Мэллори. Мы прибыли раньше остальных. Пару лет назад разобрались с Владом – перед этим какое-то время за ним следили. Потом Мэллори привел остальных в качестве новобранцев.

– Наверное, было некомфортно. Так просто влезть в шкуру Влада.

– Да нет, – Мураками сел на корточки под мягким дождем. Казалось, ему совершенно некуда торопиться. – Они не очень внимательные, мет-торчки, и у них не бывает действительно значимых отношений. Когда появился Мэллори, у Влада была всего парочка настоящих приближенных, а я позаботился о них заранее. Снайперская оптика и плазмошрапнель, – он изобразил, как поводит стволом и стреляет. – Пока-пока, голова, пока-пока, стек. Влада завалили через неделю. Мэллори висел у него на хвосте почти два года, разыгрывал фаната-пирата, отсасывал, делил все трубки и бутылки. А потом, однажды темной ночью в Городе Духа – бац! – Мураками ударил кулаком в ладонь. – Эта портативная штука от Ценга – красота. Можно разоблачать и облачать хоть в туалете отеля.

Город Духа.

– Все это время вы следили за Бразилией?

– Среди прочего, – он снова пожал плечами. – Да на самом деле за всей Полосой. Это единственное место на планете, где остался серьезный дух восстания. На севере, даже в Ньюпесте, есть только преступность, а ты сам знаешь, как консервативны преступники.

– Отсюда и Танаседа.

– Отсюда и Танаседа. Нам нравятся якудза, они просто хотят подсосаться к любой власти. А гайдуки – ну, несмотря на их расхваленные народные корни, на самом деле они только дешевая версия той же болезни, просто без обеденного этикета. Кстати, нашел своего приятеля Шегешвара? Забыл спросить перед тем, как тебя треснул.

– Да, нашел. Его сожрала болотная пантера.

Мураками хохотнул.

– Знатно. И какого хрена ты от нас ушел, Так?

Я закрыл глаза. Похмелье от шокера становилось все хуже.

– А ты как? Решил за меня проблему с двойным облачением?

– А – нет, еще нет.

Я снова открыл глаза, в удивлении.

– Он еще где-то шляется?

Мураками пристыженно повел рукой.

– Выходит, так. Похоже, тебя убить непросто, даже в том возрасте. Но мы его достанем.

– Неужели, – сказал я угрюмо.

– Еще как. Без Аюры у него нет начальника, некуда бежать. И можно положиться, как на световую скорость, что больше никто в Первых Семьях не захочет продолжать ее дело. Если хотят, чтобы Протекторат оставался дома и не отнимал у них олигархические игрушки.

– Или, – заметил я небрежно, – можешь убить сейчас меня, а потом пригласить его и заключить сделку.

Мураками нахмурился.

– Несмешно, Так.

– Я и не шутил. Он все еще называет себя посланником, знаешь ли. Наверняка с радостью воспользуется шансом вернуться в Корпус, если предложишь.

– Да мне посрать, – теперь в его голосе слышалась злость. – Я не знаю эту мелкую сволочь, так что ему хана.

– Ладно-ладно. Остынь. Просто хотел облегчить тебе жизнь.

– У меня жизнь и так легкая, – проворчал он. – Двойное облачение посланника, даже бывшего, – практически необратимый политический суицид. Конрад Харлан обосрется, когда я заявлюсь в Миллспорт с головой Аюры и рапортом по этому делу. Лучшее, на что ему можно надеяться, – отрицать, что он что-либо знал, и молиться, что я его пощажу.

– Вы достали стек из Аюры?

– Да, голова и плечи остались практически целы. Мы ее допросим, но это формальность. Мы не будем применять то, что она знает, напрямую. В таких случаях мы предпочитаем не мешать президентским отбросам отрицать вину. Сам помнишь инструкции: минимизировать местные волнения, поддержать видимость безупречной власти для Протектората, приберечь информацию, чтоб было чем давить в будущем.

– Да, помню, – я попытался проглотить слюну. – А знаешь, Аюра может и не расколоться. Агент семьи – у нее должна быть мощная закалка преданности.

Он скверно улыбнулся.

– В конце концов раскалываются все, Так. Ты это знаешь. В виртуальном допросе либо расколешься, либо сойдешь с ума, а в наши дни мы можем их вернуть и после этого, – улыбка поблекла до более жесткого и не менее скверного выражения. – Так или иначе, это не имеет значения. Конрад, наш любимый лидер буквально всех времен, никогда не узнает, что мы из нее вытянули, а что нет. Он предположит худшее и начнет пресмыкаться. Иначе я вызову штурмовую группу, спалю Утесы Рилы, а потом подвергну ЭМИ его и всю его гребанутую семейку.

Я кивнул, глядя на Простор с чем-то вроде улыбки на губах.

– Ты говоришь почти как куэллист. Чего-то в этом роде они и хотели добиться. Жалко, что ты с ними не договорился. Но в конце концов ты здесь не для этого, – я резко вернул взгляд на его лицо. – Да?

– Не понял? – но он даже не старался, и в уголке его рта блуждала улыбка.

– Брось, Тод. Ты заявился с передовым психографическим оборудованием; твоя подружка Либек последний раз служила на Латимере. Ты куда-то забрал Осиму. И говоришь, что занимался этим делом уже четыре года, а это подозрительно удачно совпадает с началом Инициативы Мексека. Ты здесь не ради куэллистов, а ради того, чтобы присмотреть за технологией деКома.

Улыбка выплыла наружу.

– Проницательно. Но на самом деле ты ошибаешься. Мы здесь и для того и для другого. Именно совпадение передового деКома и остаточного куэллистского присутствия напугало Протекторат до усрачки. Ну и, конечно, орбитальники.

– Орбитальники? – я моргнул. – А орбитальники тут при чем?

– Сейчас ни при чем. И так должно оставаться дальше. Но с технологией деКома в этом больше нельзя быть уверенным.

Я покачал головой, пытаясь стряхнуть оцепенение.

– Что?.. Почему?

– Потому что, – сказал он серьезно, – похоже, эта хрень работает.

Глава сорок восьмая

Они вывезли тело Сильви Осимы из скирдовальной станции на громоздких серых грав-санях с символами «Ценг» и изгибающимся пластмассовым щитом от дождя. Либек управляла санями с пульта, а вторая женщина – как я понял, Томаселли, – следовала сзади с наплечной системой мониторинга, тоже с лого «Ценг». Когда они вышли, я смог вскарабкаться на ноги, и, как ни странно, Мураками был не против. Мы молча стояли бок о бок, как скорбящие на какой-то похоронной процессии прошлого тысячелетия, наблюдая за гравитационным одром и его ношей. Взглянув на лицо Осимы, я вспомнил изящный сад камней на вершине Утесов Рилы, носилки, и мне пришло в голову, что для вестника новой революционной эры эта женщина слишком много времени проводит в бессознательном состоянии на перевозках для инвалидов. В этот раз ее глаза под прозрачной крышкой были открыты, но, кажется, ничего не замечали. Если бы не показатели жизнедеятельности на встроенном у головы экране, можно было бы подумать, что видишь труп.

А что же еще, Так? Ты видишь труп куэллистской революции. Больше у них ничего нет, без Коя и остальных никто не вернет ее к жизни.

На самом деле я не удивился, что Коя, Бразилию и Трес казнил Мураками. В каком-то смысле я понимал это с момента, когда очнулся. Я видел это в лице Вирджинии Видауры, обмякшей у кнехта; когда она выплюнула слова о том, что произошло, они уже были не более чем подтверждением. А когда Мураками как ни в чем не бывало кивнул и показал мне пригоршню извлеченных стеков, меня только замутило, как будто я смотрел в зеркало на какую-то свою смертельную рану.

– Брось, Так, – он сунул стеки обратно в карман стелс-костюма и со снисходительной гримасой вытер ладони друг о друга. – У меня не было выбора, ты же понимаешь. Я уже говорил, что мы не можем позволить себе повторение Отчуждения. Не в последнюю очередь потому, что они бы все равно проиграли, а потом Протекторат закрутил бы гайки, и кому это надо?

Вирджиния Видаура плюнула в него. Попытка была хорошая, если учесть, что она все еще сидела у кнехта в трех-четырех метрах. Мураками вздохнул.

– Ты можешь подумать головой, Вирджиния, нет? Сообрази, что неокуэллистская смута сделает с этой планетой. Думаешь, на Адорасьоне было плохо? Думаешь, на Шарии случился трындец? Да это фигня по сравнению с тем, что было бы здесь, если бы твои приятели с пляжа подняли революционный флажок. Поверь, администрация Хапеты сюсюкать не собирается. Это ястребы с карт-бланш. Они сокрушат все, что похоже на мятеж в Освоенных мирах, и если для подавления потребуется планетарная бомбардировка – то они пойдут и на нее.

– Ага, – огрызнулась она. – И вот с такой моделью управления мы должны смириться, да? Коррумпированное олигархическое господство при могущественной поддержке армии.

Мураками снова пожал плечами.

– Не понимаю, почему бы и нет. История показывает, что это работает. Людям нравится, когда им говорят, что делать. И олигархия не так уж плоха, разве нет? В смысле, посмотри хоть на условия, в которых живут люди. Никто больше и не вспоминает о бедности и репрессиях лет Освоения. Они закончились триста лет назад.

– А почему закончились? – голос Видауры ослаб. Я начал переживать, что ее контузило. Серферские оболочки крепкие, но не созданы для того, чтобы выдержать такое повреждение головы, как у нее. – Ты гребаный дебил. Именно потому, что куэллисты навели порядок.

Мураками раздраженно повел рукой.

– Ну ладно, значит, они уже сослужили службу, правильно? Больше они нам не нужны.

– Это говно крабье, Мураками, и ты сам это знаешь, – но при этом Видаура пусто смотрела на меня. – Власть не структура, а текучая система. Она либо аккумулируется на вершине, либо распределяется по системе. Куэллизм запустил распределение, и с тех пор уроды в Миллспорте пытались обратить поток. И вот он снова аккумулирующий. Теперь все будет только хуже, они будут брать и брать, а еще через сто лет ты проснешься и снова окажешься в гребаных годах Освоения.

Мураками кивал во время речи, словно серьезно раздумывал.

– Да, только дело в том, Вирджиния, – сказал он, когда она закончила, – что мне никто не платит, и уж точно меня никто не тренировал переживать о том, что будет через сто лет. Меня тренировали – более того, меня тренировала ты, – разбираться с текущими обстоятельствами. Этим мы здесь и занимаемся.

Текущее обстоятельство: Сильви Осима. ДеКом.

– Гребаный Мексек, – раздраженно сказал Мураками, кивая на распростертую фигуру на грав-санях. – Будь моя воля, местное правительство и близко бы к этой хрени не подошло, не говоря уже о том, чтобы выдавать лицензии банде упоротых маргиналов и охотников за головами. Можно было послать на зачистку Нового Хока команду специалистов Корпуса, и ничего бы вообще не случилось.

– Да, только это слишком дорого стоит, забыл?

Он кивнул с хмурым видом.

– Ага. Та же причина, почему Протекторат вообще начал сдавать эту хрень в аренду. Доход на инвестиции. Куда ни плюнь, за всем стоит бабло. Никто больше не хочет делать историю, только большие деньги.

– Я думала, ты об этом и мечтаешь, – слабо сказала Вирджиния Видаура. – Всеобщая грызня за деньги. Надзиратели-олигархи. Простая система контроля. А теперь будешь жаловаться?

Он стрельнул в нее искоса глазами, в которых была усталость, и покачал головой. Либек и Томаселли убрели делить косяк с морской коноплей, пока не появится с «Колосажателем» Влад/Мэллори. Передышка. Грав-сани покачивались без присмотра в метре от меня. Дождь нежно падал на прозрачное пластмассовое покрытие и сбегал по изгибу. Ветер улегся до нерешительного бриза, а пальба бластеров с дальнего конца питомника давно затихла. Я стоял в кристальном моменте тишины и смотрел в застывшие глаза Сильви Осимы. У барьеров моего сознательного понимания царапались в поисках входа шепчущие ошметки интуиции.

– Что там насчет истории, Тод? – спросил я невыразительно. – Что происходит с деКомом?

Он повернулся ко мне, и такого выражения я у него еще не видел. Он неуверенно улыбнулся. Словно помолодел.

– Что происходит? Как я уже сказал, происходит то, что оно работает. На Латимере получают результаты, Так. Вошли в контакт с марсианскими ИскИнами. Совместимость инфосистем. Впервые за почти шестьсот лет попыток. Их машины заговорили с нашими, и мостик через пропасть перекинула именно эта система. Мы раскололи интерфейс.

По моей спине коротко пробежались холодные коготки. Я вспомнил Латимер и Санкцию IV, то, что сам там видел и делал. Думаю, я всегда понимал, что это будет переломное событие. Просто никогда не верил, что оно дотянется до меня.

– Но что-то это замалчивают, – сказал я кротко.

– А как иначе? – Мураками ткнул пальцем в лежащую на грав-санях женщину. – То, что прошили этой женщине в голову, заговорит с машинами, которые оставили марсиане. В свое время оно может даже нам объяснить, куда они делись, а то и привести к ним – обрывистый смешок. – А прикол в том, что она даже не археолог, не тренированный офицер-системщик Корпуса или специалист по марсианам. Нет. Она гребаный охотник за головами, Так, наемная убийца машин на грани психопатии. И там еще хрен знает сколько таких же, как она, разгуливающих с этой активной техникой в голове. Ты понимаешь, как жестоко налажал Протекторат в этот раз? Ты сам был в Новом Хоке. Можешь представить последствия, если наш первый контакт с гиперпродвинутой инопланетной культурой произойдет благодаря этим людям? Нам повезет, если марсиане не вернутся и не стерилизуют все планеты, что мы колонизировали, просто на всякий пожарный.

Мне вдруг снова захотелось сесть. По мне прокатилась дрожь шокера, от нутра до головы, и череп вдруг стал легким. Я сглотнул тошноту и постарался собраться с мыслями в гвалте внезапно вспомнившихся подробностей. Сачки Сильви в сдержанном и эффективном бою против кластера пушки-скорпиона.

Вся твоя система враждебна нам.

А кроме того, мы тут жить хотим, блин. Орр со своим ломом над нерабочим каракури в туннеле под Дравой. Ну, мы отключаем его или что?

ДеКомовская бравада на борту «Пушек для Гевары», довольно забавная из-за нелепых допущений, пока не перенесешь ее в контекст, в котором она зазвучит по-новому.

Как только придумаешь, как декомиссовать орбитальник, Лаз, скажи нам.

Ага, поддерживаю. Сбей спутник – и Мици Харлан будет отсасывать тебе по утрам до конца жизни.

Вот черт.

– Ты правда думаешь, что она это может? – спросил я оцепенело. – Думаешь, она способна разговаривать с орбитальниками?

Он обнажил зубы. Это было что угодно, но не улыбка.

– Мы ни хрена не знаем, Так, может, уже разговаривала. Сейчас она на успокоительных, и снаряга «Ценг» мониторит ее на передачи – это часть задания. Но невозможно сказать, чем она занималась до этого.

– А если она начнет?

Он пожал плечами и отвернулся.

– На это дело есть приказ.

– О, отлично. Очень конструктивно.

– А какого хрена еще делать, Так? – его голос обострило отчаяние. – Ты сам знаешь, какая херня творится в Новом Хоке. Миминты вытворяют такое, чего не должны уметь, миминты строятся по параметрам, которых никто не помнит по временам Отчуждения. Все думают, это какая-то эволюция машин, подросла базовая нанотехнология, – но что, если нет? Что, если их активировал деКом? Что, если орбитальники просыпаются, потому что почуяли командное ПО, и что-то делают с миминтами в ответ? Эта хрень разработана для того, чтобы связываться с системами марсиан, как мы их понимаем, и на Латимере говорят, что она работает. Так почему бы ей не работать и здесь?

Я уставился на Сильви Осиму, в голове эхом зазвенел голос Яд.

…Но ее бред, отключки, наводки на места, которые уже кто-то обработал, – все это пошло косяком после Иямона, да.

…несколько раз мы обнаруживали активность миминтов, но когда приходили, то все уже было чисто. Казалось, будто они сражались друг с другом…

Мой разум помчался по дорогам, которые для меня открыла тодоровская интуиция посланника. Что, если они не сражались друг с другом? Или что, если…

Сильви, полубессознательная на койке в Драве, бормочет. Оно меня знало. Оно. Как старый друг. Как…

Женщина, которая называла себя Надей Макитой, на другой койке – на борту «Островитянина с Боубина».

Григорий. Там что-то, что говорит, как Григорий.

– Люди, которые у тебя в кармане, – сказал я тихо Мураками, – которых ты убил ради стабильного завтра для всех. Они верили, что это Куэллкрист Фальконер.

– Ну, вера – забавная штука, Так, – он смотрел мимо грав-саней, и в его голосе вовсе не слышалось смеха. – Ты же чрезвычайный посланник, ты это знаешь.

– Да. И во что веришь ты?

Пару мгновений он молчал. Затем тряхнул головой и посмотрел прямо на меня.

– Во что верю я, Так? Я верю, что если мы раскодируем ключи к марсианской цивилизации, то даже воскрешение из настоящих мертвых покажется нам мелким и малозначительным по сравнению с этим.

– Думаешь, это она?

– Мне плевать, даже если это она. Это ничего не меняет.

Крик Томаселли. Из-за разрушенного питомника Шегешвара выдвинулся «Колосажатель» как какой-то наглый слоновый скат-киборг. Рискуя снова сблевать, я аккуратно вызвал нейрохимию и разглядел в боевой рубке Мэллори со связисткой и парой других пиратов, которых я не узнал. Я придвинулся к Мураками.

– У меня еще вопрос, Тод. Что вы планируете делать с нами? Со мной и Вирджинией?

– Ну, – он энергично потрепал себя по коротко подстриженным волосам, так что с них полетели мелкие капли. Всплыл намек на мрачную ухмылку, словно возвращение к прикладным темам было чем-то вроде встречи со старым другом. – Это проблема, но мы что-нибудь придумаем. На Земле сейчас все обстоит так, что либо вас обоих велят привезти, либо стереть. Посланники-ренегаты не в чести у нынешней администрации.

Я устало кивнул.

– И?

Улыбка стала ярче.

– И пошли они. Ты посланник, Так. И она тоже. То, что вы лишились клубных привилегий, еще не значит, что вам не место среди нас. Если уйдешь из Корпуса, еще не изменишь того, кто ты есть на самом деле. Думаешь, я все это перечеркну только потому, что какая-то шайка земных политиков ищет козлов отпущения?

Я покачал головой.

– У тебя все же есть работодатели, Тод.

– Да на хер. Я отвечаю перед командованием Корпуса. Мы своих на ЭМИ не сдаем, – он зажал в зубах нижнюю губу, бросил взгляд на Вирджинию Видауру, снова на меня. Его голос опустился до шепота. – Но чтобы это провернуть, мне нужно сотрудничество, Так. Она принимает все слишком близко к сердцу. С таким настроением я не могу просто отпустить ее на свободу. Не в последнюю очередь потому, что стоит мне отвернуться, она наверняка всадит мне заряд плазмошрапнели в затылок.

«Колосажатель» пошел боком к неиспользованному участку причала. Выстрелили крюки, прожевали дыры в вечном бетоне. Некоторые попали в гнилые участки и выскочили, как только начали натягиваться. Ховерлодер слегка сдал назад на волне потревоженной воды и рваных белаводорослей. Крюки втащились и отстрелились снова.

За мной что-то завыло.

Сперва какая-то идиотская часть меня решила, что это Вирджиния Видаура наконец выплескивает накопленную скорбь. Долю секунды спустя я уловил искусственный тон звука и понял, что это. Тревога.

Время как будто застряло. Секунды превратились в неторопливые куски восприятия; все двигалось с ленивой скоростью подводного спокойствия.

…Либек, развернувшаяся от края воды, из открытого рта выпадает зажженный косяк, отлетает от верха ее груди с краткой вспышкой искр…

…Мураками, кричащий мне на ухо, несущийся мимо к грав-саням…

…Вопящая система мониторинга, встроенная в сани, целая батарея систем инфокатушек, вспыхнувших, как свечи, вдоль бока внезапно задергавшегося тела Сильви Осимы…

…глаза Сильви, широко раскрытые и замершие на моих, притягивая и завораживая мой взгляд…

…Сигнал тревоги, незнакомый, как и новое железо «Ценг», но с одним-единственным возможным смыслом…

…и рука Мураками, поднятая, – рука с «Калашниковым», сорванным с пояса…

…Мой собственный крик, растягивающийся и вторящий его крику, когда я бросаюсь наперерез, безнадежно медленно…

А потом на востоке разорвались тучи и извергли ангельский огонь.

И причал озарился светом и яростью.

И упало небо.

Глава сорок девятая

Я не сразу понял, что это не новый сон. В сцене вокруг чувствовалось то же галлюцинаторное отрешение, как в кошмаре о детстве, который я пережил после шокера, то же отсутствие вменяемости. Я снова лежал на причале питомника Шегешвара, но он был пуст, а мои руки вдруг оказались свободны. Поверх всего плыл легкий туман, а из картинки снова утекли цвета. Грав-сани терпеливо парили на прежнем месте, но по извращенной логике снов теперь на них лежала Вирджиния Видаура, с лицом, бледным по обеим сторонам от огромного синяка. В нескольких метрах от меня вода в Просторе местами необъяснимо горела бледным пламенем. За ним наблюдала сидящая Сильви Осима, сгорбившись на одном из кнехтов, как рипвинг, и не двигаясь с места. Она наверняка слышала, как я с трудом поднимался, но не пошевелилась и не оглянулась.

Дождь наконец прекратился. Воздух пал гарью.

Я нетвердо подошел к краю воды и встал рядом с ней.

– Хренов Григорий Исии, – сказала она, так и не глядя на меня.

– Сильви?

И тогда она обернулась, и я увидел, что был прав. Командная голова деКома вернулась. Как она держалась, выражение глаз, голос – все изменилось. Она блекло улыбнулась.

– Это все ты виноват, Микки. Это ты заставил меня задуматься об Исии. Я не могла выкинуть его из головы. А потом вспомнила, кто он, и пришлось спуститься и поискать его. И раскопать дороги, по которым он пришел, по которым пришла она, – Сильви пожала плечами, но не без труда. – Так я открыла путь.

– Я перестал тебя понимать. Так кто этот Григорий Исии?

– Ты правда не помнишь? Урок истории в началке, третий класс? Кратер Алабардоса?

– У меня болит голова, Сильви, и я постоянно прогуливал школу. Давай к делу.

– Григорий Исии был пилотом джеткоптера куэллистов, и в ходе отступления он оказался в Алабардосе. Именно он пытался вывезти Куэлл. Он погиб с ней, когда ударил ангельский огонь.

– Значит…

– Да, – она засмеялась – издала единственный тихий смешок. – Она та, за кого себя выдает.

– Это… – я осекся и оглянулся, пытаясь вместить в голову масштаб события. – Это сделала Макита?

– Нет, я, – она пожала плечами. – Точнее, они, но я их попросила.

– Ты вызвала ангельский огонь? Ты хакнула орбитальник?

По ее лицу пробежала улыбка, но при этом она словно зацепилась за что-то болезненное.

– Ага. Сколько мы болтали крабьего говна, а у меня правда получилось. Кажется чем-то невозможным, да?

Я с силой прижал руку к лицу.

– Сильви, помедленнее. Что случилось с джеткоптером Исии?

– Ничего. В смысле, все, как ты и читал в школе. В него попал ангельский огонь, как и рассказывали в детстве. Все, как в истории, – она больше говорила с собой, чем со мной, все еще глядя в туман, который поднял удар орбитальника, испаривший «Колосажатель» и четыре метра воды под ним. – Но это не то, что мы думали, Микки. Ангельский огонь. Это лучевое оружие, но не только. Это и записывающее устройство. Ангел-летописец. Он уничтожает все, чего касается, но все, чего он касается, оставляет отпечаток и на энергии луча. Каждая молекула, каждая субатомная частичка чуть меняет энергетическое состояние луча, и, когда процесс заканчивается, луч несет точный образ того, что уничтожил. И сохраняет образы. Ничто не забыто.

Я поперхнулся от смеха и недоверия.

– Да ты прикалываешься. Хочешь сказать, Куэллкрист Фальконер провела последние триста лет в гребаной марсианской базе данных?

– Сперва она потерялась, – пробормотала она. – Она так долго скиталась среди крыльев. Она не понимала, что с ней случилось. Не знала, что ее транскрибировали. Какая же она охренительно сильная.

Я попытался это представить – виртуальное существование в системе, построенной инопланетным разумом, – и не смог. По коже побежали мурашки.

– И как она выбралась?

Сильви посмотрела на меня с любопытным блеском в глазах.

– Ее прислал орбитальник.

– Ну серьезно.

– Это серьезно, – она покачала головой. – Не буду врать, что понимаю протоколы. Поняла только, что произошло. Они что-то увидели во мне, или, наверное, во мне и моем командном софте. Какую-то аналогию, что-то понятное им, тому, как они думали. Оказывается, я была лучшей основой для этого сознания. Наверно, вся орбитальная сеть – единая система, и, наверно, она давно уже пыталась это сделать. Модифицированное поведение миминтов в Новом Хоке. Наверно, система пыталась загрузить сохраненные человеческие личности, всех людей, которых орбитальники выжгли из неба за прошлые четыре столетия, или то, что от них осталось. До этого момента она пыталась запихнуть их в разум миминтов. Бедняга Григорий Исии был частью пушки-скорпиона, которую мы взорвали.

– Да, ты сказала, что узнала его. Когда лежала в бреду в Драве.

– Не я. Это она поняла, она что-то в нем узнала. Не думаю, что от личности Исии осталось так уж много, – она поежилась. – В моих камерах от него точно осталось не так уж много; сейчас это в лучшем случае шелуха, и то безумная. Но что-то подтолкнуло ее воспоминания о нем, и она заполнила всю систему в попытках выбраться и разобраться. Вот почему наша атака провалилась. Я не выдержала, и она вырвалась из глубокой оперативки, как гребаный взрыв бомбы.

Я зажмурил глаза, пытаясь обработать информацию.

– Но зачем это орбитальнику? Зачем им начинать загрузку?

– Я же говорю – не знаю. Может, они сами не понимают, что делать с личностями людей. Вряд ли их разрабатывали для этого. Может, они их терпели лет сто, а потом начали искать место, куда сбросить мусор. Миминты получили Новый Хок в свое распоряжение триста лет назад; это три четверти нашей истории на планете. Может, там это происходит давно – нам неоткуда знать о том, что было до Инициативы Мексека.

Я отрешенно задумался, сколько человек лишились жизней из-за ангельского огня за четыреста лет с начала освоения Харлана. Случайные жертвы ошибок пилота; политические пленники, взлетевшие на грав-ранцах с Утесов Рилы и с десятка других мест казни; странные смерти, когда орбитальники вели себя ненормально и атаковали вне обычных параметров. Я задумался, сколько из этих людей сошли с ума, крича, внутри орбитальных баз данных марсиан, скольких постигла та же участь, когда их бесцеремонно засунули в разум миминтов в Новом Хоке. Я задумался, как много их осталось.

Ошибка пилота?

– Сильви?

– Что? – она уже снова рассматривала Простор.

– Ты была в сознании, когда мы спасали тебя из Рилы? Ты помнишь, что происходило вокруг?

– В Миллспорте? Не очень. Кое-что. А что?

– У нас была стычка со свупкоптером, и его взорвали орбитальники. Я тогда подумал, что пилот не рассчитал взлет или что орбитальники психовали после фейерверков. Но если бы он продолжал обстрел, ты бы погибла. Как думаешь?..

Она пожала плечами.

– Может быть. Я не знаю. Связь ненадежная, – она обвела рукой вокруг себя и засмеялась, немного нервно. – Я не могу творить такое по одному желанию. Как я уже говорила, пришлось вежливо попросить.

Тодор Мураками – испарился. Томаселли и Либек, Влад/Мэллори и вся его команда, весь бронированный корпус «Колосажателя» и сотни кубических метров воды, на которых он стоял, даже – я взглянул на запястья и увидел на каждом крошечный ожог – биосплавные наручники на наших с Вирджинией руках. Все исчезло в микросекунду из-за скрупулезно направленного гнева с небес.

Я думал о точности мышления, необходимой, чтобы машины добились всего этого с высоты в пятьсот километров над поверхностью планеты, о том, что там может кружиться загробная жизнь со своими стражами, а потом вспомнил крошечную спаленку в виртуальности, отклеивающийся уголок памфлета Отречения на двери. Я снова посмотрел на Сильви, но теперь немного понимал, что в ней творилось.

– Каково это? – спросил я мягко. – Говорить с ними?

Она фыркнула.

– А ты как думаешь? Все как в религии, как будто проповедническое крабье говно матери вдруг воплотилось в жизнь. Я не разговариваю, а как бы, – она повела руками, – как бы делюсь. Как будто тают границы твоей личности. Не знаю. Может, это как секс, хороший секс. Но не… Да ну на фиг, Микки, я не могу это описать. Я и поверить почти не могу, что это происходит. Да уж, – она кисло улыбнулась. – Союз с божеством. Только люди вроде моей матери скорее убежали бы с криками из центра Загрузки, чем реально встретились бы с чем-то таким. Это мрачный путь, Микки, я только открыла дверь – и софт сам знал, что делать дальше, он хотел меня туда отвести, он для этого создан. Но там темно и холодно, он бросает тебя одну. Голой. Раздетой. Тебя накрывают чьи-то крылья, но они холодные, Микки. Холодные и жесткие, и пахнут вишней и горчицей.

– Но это с тобой говорят орбитальники? Или думаешь, что ими управляют сами марсиане?

Она откуда-то нашла силы на еще одну кривую ухмылку.

– Это было бы нечто, да? Разгадать величайшую тайну нашего времени. Где же марсиане, куда они ушли?

Долгий миг я позволял образу осесть в разуме. Наши рапторы-предшественники с крыльями летучих мышей тысячами поднялись в небеса и ждали, чтобы вспыхнул ангельский огонь и преобразовал их, спалил дотла и переродил в виртуальности над облаками. Возможно, они прибывали сюда в паломничестве со всех планет своей гегемонии, собрались ради мига необратимого вознесения.

Я покачал головой. Заимствованные образы из школы Отречения и остаточные извращенные христианские мифы о жертвах. Это же первое, чему учат зеленых археологов. Не пытайся наложить собственные антропоморфные представления на то, что даже отдаленно не похоже на человека.

– Слишком просто, – сказал я.

– Да. Я так и думала. В любом случае разговаривает орбитальник, и кажется он такой же машиной, как и миминты, делает все то же, что делает софт. Но да, там все еще есть марсиане. Григорий Исии, точнее то, что от него осталось, лепечет только о них, если вообще удается добиться от него чего-то членораздельного. И, наверное, Надя тоже вспомнит что-нибудь в этом роде, когда пройдет достаточно времени. Наверное, когда она наконец вспомнит, как вышла из их базы данных в мою голову, тогда и сможет говорить с ними по-настоящему. И тогда моя связь по сравнению с этим будет выглядеть как морзянка на тамтамах.

– Я думал, она не умеет пользоваться командным ПО.

– Она не умеет. Пока. Но я могу ее научить, Микки.

На лице Сильви Осимы, когда она говорила, был необычный покой. Такого я за ней еще не замечал за все время, что мы провели вместе в Нечистой, да и позже. Он напомнил мне о лице Николая Нацуме в монастыре Отречения, до того как пришли мы и все испортили, – знание о цели, существующей вне всяких человеческих сомнений. И смирение со своими деяниями – то, чего я не знал со времен Инненина и чего не надеялся почувствовать вновь. Взамен я почувствовал, как во мне сворачивается ядовитая зависть.

– Станешь сенсеем деКома, Сильви? Такой у тебя план, значит?

Она нетерпеливо отмахнулась.

– Я говорю об учении не в реальном мире, я говорю о ней. Я могу ускорить время относительно реального во внутреннем хранилище мощностей, чтобы каждая минута стала месяцем, и покажу ей, как это делать. Это не охота на миминтов – ПО создано не для этого. Только теперь я это понимаю. Все время в Нечистой по сравнению с этим я как будто находилась в полусне. А это – кажется, что для этого я рождена.

– Но это говоришь не ты, Сильви, а софт.

– Да, может быть. И что?

Я не смог придумать ответа. Взамен я посмотрел на грав-сани, где вместо Сильви лежала Вирджиния Видаура. Я подошел ближе – казалось, меня туда тянут за трос, зацепленный за кишки.

– С ней все будет в порядке?

– Да, наверное, – Сильви устало оттолкнулась от кнехта. – Твоя подруга, а?

– Э-э… Что-то в этом роде.

– Ну, синяк на лице выглядит так себе. Наверняка кость треснула. Я перенесла ее туда как можно аккуратнее, включила систему, но она только вводит успокоительные – наверное, в общем порядке. И диагноза я пока не дождалась. Понадобится пере…

– Хм-м?

Я повернулся, чтобы попросить ее договорить, и увидел серый цилиндр на вершине параболы. Не было времени добраться до Сильви, не было времени ни на что, кроме как броситься, спотыкаясь, за грав-сани и в косую тень под их прикрытие. Военный заказ «Ценг» – он по меньшей мере укреплен для боевых условий. Я упал на землю с другой стороны и прижался к причалу, сложив руки на голове.

Граната взорвалась с удивительно приглушенным хрустом, и что-то в голове завопило от этого звука. Меня захлестнула немая ударная волна, вырубила слух. В размазанном гудении после взрыва я уже стоял на ногах – не было времени искать осколочные ранения, только оскалиться, развернуться к нему, когда он вылезал из воды на краю причала. У меня не было оружия, но я вышел из-за грав-саней так, словно был вооружен до зубов.

– Быстрый ты, – окликнул он. – Думал, вас обоих накрою.

Его одежда была мокрой после заплыва, а на лбу – длинная ссадина, которую вода оставила розовой и бескровной, но наглость в оболочке янтарного цвета никуда не делась. Черные волосы, по-прежнему длинные, спутанно лежали на плечах. Он казался безоружным, но все равно улыбался уверенно.

Сильви свернулась калачиком между водой и санями. Я не видел ее лица.

– Теперь я тебя убью на хрен, – произнес я холодно.

– Ну да, попытаешься, старик.

– Ты понимаешь, что наделал? Ты хоть представляешь, кого сейчас убил?

Он покачал головой в наигранной печали.

– А у тебя правда давно прошел срок годности, да? Думаешь, я вернусь к семье Харланов с трупом, когда могу захватить живую оболочку? Мне не за это платят. Это шок-граната – к сожалению, последняя. Не слышал, как она шарахнула? Трудно перепутать, если недавно бывал в боевых действиях. А, ну да, ты же и не бывал. Ударная волна вырубает, вдыхаемая молекулярная шрапнель фиксирует состояние. Она пролежит весь день.

– Мне не надо читать лекции о военной технике, Ковач. Я, блин, был тобой, и бросил ради чего-то поинтереснее.

– Неужели? – в пугающе голубых глазах вспыхнула злость. – Это ради чего же? Низкопробной преступности или провалившейся революционной политики? Мне сказали, ты всем успел побаловаться.

Я сделал неровный шаг и увидел, как он подобрался в боевую стойку.

– Что бы тебе ни говорили, я видел на век рассветов больше твоего. И теперь я их у тебя отниму.

– Да? – он с отвращением хмыкнул. – Ну, если они довели тебя до того, кем ты стал, ты только сделаешь мне одолжение. Потому что плевать, что со мной будет, – главное, чтобы я никогда не стал тобой. Лучше сам прострелю себе стек, чем буду стоять на твоем месте.

– Тогда, может, так и сделай. Сэкономишь мне время.

Он рассмеялся. Кажется, смех должен был быть презрительным, но у него не получилось. Слишком много нервов и эмоций. Он махнул рукой.

– Блин, почти хочется тебя отпустить, так тебя жалко.

Я покачал головой.

– Нет, ты не понимаешь. Я не дам тебе забрать ее обратно к Харланам. Все кончено.

– Тут ты охренеть как прав. Поверить не могу, как же ты запорол свою жизнь. Только взгляни на себя.

– Лучше ты взгляни на меня. Это последнее лицо, которое ты увидишь, мелкий тупой ублюдок.

– Только не надо мелодрамы, старичок.

– О, это, по-твоему, мелодрама?

– Нет, – в этот раз он правильно передал интонацию презрения. – Ты слишком жалкий даже для нее. Это дикая природа. И ты старый хромой волк, который больше не может угнаться за стаей, болтается с краю и надеется перехватить мясца, которым побрезгуют остальные. Поверить не могу, что ты ушел из Корпуса. Я просто не могу, сука, поверить.

– Ну, тебя там, сука, не было, – огрызнулся я.

– Ага, потому что если бы был, то этого бы ни за что не случилось. Думаешь, я бы спустил все в толчок? Просто свалил бы, как папа?

– Эй, пошел ты!

– Ты бросил их точно так же, сволочь. Ты свалил из Корпуса и из их жизни.

– Ты сам не понимаешь, что за херню несешь. Я был им нужен так же, как сраная паутинная медуза в бассейне. Я был преступником.

– Вот именно им ты и был. И что, медаль за это хочешь?

– О, а ты бы что сделал? Ты бывший посланник. Знаешь, что это значит? Запрет на любую общественную должность, военное звание или корпоративный пост выше уборщика. Без доступа к легальному кредиту. Ты у нас такой умный – расскажи, как бы ты поступил с таким раскладом?

– Я бы тупо не уходил.

– Тебя там, сука, не было.

– А, ну ладно. Что бы я сделал после Корпуса? Не знаю. Но что, блин, я знаю точно – я бы не стал тобой через двести лет. Одинокий, нищий и беспомощный без Радула Шегешвара и шоблы сраных серферов. Ты знал, что я отследил тебя до Рада до того, как ты сюда приехал? Знал?

– Ну конечно.

На миг он запнулся. В его голосе больше не было наглости посланника; он слишком злился.

– Да, а ты знал, что мы просчитали почти каждый твой шаг после Текитомуры? Ты знал, что это я организовал засаду в Риле?

– Ага, она прошла особенно удачно.

Его лицо перекосилось от нового градуса ненависти.

– Ни хрена не важно, потому что у нас все равно был Рад. У нас с самого начала все было схвачено. Почему, ты думаешь, вы так охренительно легко сбежали?

– Э-э, возможно, потому, что орбитальники сбили ваш свупкоптер, а вы слишком бестолковые, чтобы отследить нас до Северной косы?

– Пошел на хер. Думаешь, мы вас вообще искали? Да мы с самого начала знали, куда вы отправитесь. С самого, сука, начала мы знали о тебе все.

Хватит. В центре моей груди сгустился твердой комок решимости, и он тянул меня вперед, поднимал руки.

– Ну ладно, – сказал я тихо. – Теперь тебе осталось только закончить дело. Как думаешь, один справишься?

Долгий момент мы смотрели друг на друга, а перед нашими глазами вставала неизбежность драки. И тогда он бросился на меня.

Сокрушительные удары в горло и пах из четкой комбинации атаки, которая оттеснила меня на два метра, прежде чем я смог ее сдержать. Я остановил удар в пах, резко опустив руку и низко присев, чтобы принять удар по горлу лбом. В тот же миг взорвался собственной контратакой, прямо вверх, в солнечное сплетение. Он пошатнулся, пытался захватить руку моим любимым движением айкидо, которое я узнал так хорошо, что чуть не рассмеялся. Я вырвался и ткнул ему в глаза пальцами. Он легко и грациозно отскочил вне досягаемости и ударил сбоку ногой по ребрам. Слишком высоко и недостаточно быстро. Я схватил ногу и резко вывернул. Он перевернулся с ней и ударил меня в голову второй ногой, когда инерция подняла его в воздух. Плюсна шаркнула по лицу – я уже отступал, быстро, чтобы избежать удара в полную силу. Выпустил его ногу, зрение на миг рассыпалось. Я отшатнулся к грав-саням, когда он приземлился. Они покачнулись на своем поле и удержали меня. Я тряхнул головой, чтобы выбить из нее воздушную легкость.

Драка была не такой бешеной, как должна. Мы оба вымотались и неизбежно полагались только на системы своих оболочек. Мы оба совершали ошибки, которые в других обстоятельствах оказались бы смертельными. И, наверное, мы оба до конца не знали, что делаем в этой тихой, подернутой туманом нереальности пустого причала.

Стремящиеся верят…

Голос Сильви, размышлявшей в хранилище мощностей.

Что все снаружи – иллюзия, игра теней, созданная богами-предками, чтобы лелеять нас, пока мы не построим собственную реальность под себя и не загрузимся в нее.

Утешающая мысль, нет?

Я сплюнул и втянул воздух. Оторвался от изгиба крышки грав-саней.

Если хочется так считать.

На другой стороне причала на ноги поднялся он. Я налетел быстро, пока он еще приходил в себя; собрал в кулак все, что во мне оставалось. Он увидел и крутанулся мне навстречу. Оттолкнувшись с поджатой ноги, отбил в движении кулаки блоком обеими руками у головы и груди. Я пролетел мимо на перенаправленной инерции, и он последовал за мной, всаживая локоть в затылок. Я упал, прежде чем он нанес новый удар, перекатился и попытался выбить из-под него ноги. Он, танцуя, отскочил, успел ухмыльнуться и вернулся, ударив ногой.

Второй раз за это утро мое ощущение времени растворилось. Боевая подготовка и разогнавшаяся нервная система «Эйшундо» замедлили мир до ползучего, расплывающегося движения, неразборчивого вокруг его приближающегося удара и зубастой ухмылки за ним.

Хватит ржать, сука.

Лицо Шегешвара: десятилетия озлобленности перекосило от ярости, а потом от отчаяния, когда мои издевки пробили броню иллюзий, что он воздвиг вокруг себя за жизнь, полную насилия.

Мураками, с пригоршней окровавленных извлеченных стеков, пожимающий плечами, словно отражение в зеркале.

Мать, сон и…

…и он опускает тяжелый ботинок ей на живот, она содрогается и перекатывается на бок, таз переворачивается и мыльная вода плещет ко мне…

…волна гнева, поднимается…

…я старше с каждой секундой, скоро вырасту и достану дверь…

…я убью его голыми руками, в моих руках оружие, мои руки и есть оружие…

…игра теней…

Его нога опустилась. Это как будто заняло целую вечность. В последний миг я откатился к нему. В конце движения ему некуда было деваться. Удар пришелся на мое подставленное плечо и выбил его из равновесия. Я продолжал катиться, и он запнулся. Удача подложила что-то на причале под его пятки. Неподвижное тело Сильви. Он опрокинулся через нее.

Я встал, перескочил тело Сильви и в этот раз застал его до того, как он успел подняться. Жестоко пнул по голове. В воздух скакнула кровь, его лоб порвался. Еще раз, прежде чем он откатился. Порвался рот, и снова выплеснулась кровь. Он осел, контуженно приподнялся, и я тяжело приземлился на его правую руку и грудь всем весом. Он хекнул, и мне показалось, что я почувствовал хруст руки. Я врезал открытой ладонью по виску. Его голова мотнулась, глаза затрепетали. Я занес руку для удара по горлу, который сокрушит трахею.

…игра теней…

Вы живете на ненависти к себе, потому что ее можно перевести в гнев на любую подвернувшуюся мишень для уничтожения.

Но это статическая модель, Ковач. Скульптура отчаяния.

Я смотрел на него. Он почти не двигался; его легко убить.

Я смотрел на него.

Ненависть к себе…

Игра теней…

Мать…

Вдруг из ниоткуда – образ, как я болтался под марсианской крепостью в Текитомуре на намертво приваренной хватке. Парализованный и подвешенный. Я видел свою руку, что сжалась на тросе, удерживая меня. Держала мою жизнь.

Держала меня на месте.

Я видел, как разжимаю руку, по одному онемевшему пальцу, и двигаюсь.

Я встал.

Слез с него и отступил. Стоял и смотрел, пытаясь осознать, что сейчас сделал. Он моргнул.

– Знаешь. – Сказал я, и мой голос заело, словно ржавый. Пришлось начинать заново, тихо, устало. – Знаешь – иди на хер. Тебя не было в Инненине, не было на Лойко, на Санкции IV или Доме Хань. Тебя никогда не было на Земле. Какого хера ты вообще знаешь?

Он сплюнул кровь. Сел и вытер разбитый рот. Я безрадостно рассмеялся и покачал головой.

– Знаешь что? Давай посмотрим, как ты справишься. Думаешь, обойдешь все мои косяки? Ну давай. Попробуй, блин, – я отошел и махнул на ряды пришвартованных скиммеров у причала. – Наверняка там найдется парочка, которым не так сильно досталось. Сам выбирай, как выбираться отсюда. Никто не будет тебя искать, давай двигай, пока есть фора.

Он приподнимался постепенно. Глаза не отрывались от моих; руки дрожали от напряжения, готовились к обороне. Может, я ему ничего и не сломал. Я снова усмехнулся, в этот раз мне было легче.

– Я серьезно. Попробуй управиться с моей сраной жизнью лучше, чем я. И тогда посмотрим, закончишь ты так, как я, или нет. Вперед.

Он сделал шаг мимо меня, все еще настороже, с мрачным лицом.

– И попробую, – сказал он. – Не представляю, чтобы у меня получилось хуже.

– Ну и катись отсюда. Катись отсюда на хер, – я ухватился за свежую злость, позыв снова сбить его с ног и закончить на этом. Я запихнул ее обратно. Это потребовало на удивление немного усилий. Голос снова прозвучал ровно. – Только не стой и не ной, а иди и сделай лучше.

Он еще раз опасливо глянул, а потом ушел, к краю причала и одному из неповрежденных скиммеров.

Я следил, как он уходит.

Через десяток метров он остановился и обернулся. Мне показалось, он хотел поднять руку.

И с другого конца причала хлынул жидкий сгусток огня из бластера. Он пришелся на его голову и грудь и спалил все на своем пути. Миг он стоял, исчезнув выше пояса, а затем дымящиеся останки тела повалились на бок, за причал, ударившись о нос ближайшего скиммера, и с глухим всплеском отскочили в воду.

Что-то кольнуло под ребрами. Из меня просочился тонкий возглас, я поймал и зажал его зубами. Развернулся, без оружия, в направлении выстрела.

Из дверей скирдовальной станции вышла Ядвига. Она как-то завладела плазмошрапнельной винтовкой Мураками, или очень на нее похожей. Держала ее на бедре. Вокруг ствола еще висело жаркое марево.

– Я так понимаю, ты не сильно огорчишься, – крикнула она из-за ветра и мертвой тишины между нами.

Я закрыл глаза и стоял, просто дышал.

Не помогло.

Эпилог

С палубы «Дочери гайдука» видно, как побережье Кошута превращается в низкую угольную полоску за кормой. На юге еще остались высокие уродливые тучи: туда, вдоль западного края Простора, укатился шторм, теряя силу на мелководье и умирая. По прогнозам, до самого севера – спокойное море и солнце. Джапаридзе считает, что может домчать нас до Текитомуры в рекордное время и за те деньги, что мы ему платим, сделает это с радостью. Но внезапный рывок старенького грузового ховерлодера на север наверняка привлечет внимание, а нам это сейчас не нужно. Медленный заурядный ритм коммерческого маршрута с остановками вдоль западного побережья Шафранового архипелага будет лучшим прикрытием. И торопиться некуда.

Я знаю, где-то в правительственных коридорах Миллспорта сейчас кипит расследование. Пробоем прислали аудиторов Корпуса, и теперь они разбирают то немногое, что осталось от тайной миссии Мураками. Но, как и угасающий шторм в Просторе, нас это не затронет. У нас есть время; если повезет, столько, сколько нужно. Вирус «Куалгрист» неуклонно расползается по населению планеты, рано или поздно он отправит семью Харланов к их предкам, из плоти аристов в стеки данных. Вакуум власти в центре миропорядка, который появится из-за их ухода, засосет остатки олигархии Первых Семей в политический водоворот, из которого им не выгрести, и тогда все начнет разваливаться. Якудза, гайдуки и Протекторат станут кружить, как боттлбэки вокруг ослабевшего слоновьего ската в ожидании конца, присматривая друг за другом. Но пока ничего делать не будут.

В это верит Куэллкрист Фальконер, и, хоть иногда все звучит слишком гладко, как риторика Коя о ходе истории, я склонен с ней согласиться. Я уже видел это на других планетах, а кое-где и сам все начинал, и в ее предсказаниях есть зерно истины. К тому же она присутствовала при Отчуждении, а значит, она самый большой эксперт по политическим переменам на Харлане из всех нас.

Так странно – быть с ней. Ты знаешь, что разговариваешь с многовековой исторической легендой, – так это знание еще и непостоянно: иногда она почти незрима, иногда жутко бросается в глаза. Но, кроме того, невозможно забыть, что все чаще она приходит без усилий, плавно меняясь местами с Сильви Осимой, как Джапаридзе меняется вахтой с первым помощником. Иногда даже замечаешь, как все происходит – словно волна помех проходит по лицу, она моргает, и ты уже говоришь с другой женщиной. А иногда я даже не знаю, с кем из них разговариваю. Приходится следить, как двигается лицо, слушать модуляции голоса.

Я спрашиваю себя: может, через пару десятков лет такая скользящая форма личности станет для человечества вполне обычной? Судя по тому, что говорит Сильви, этому ничего не мешает. Потенциал в системах деКома почти безграничный. Чтобы его обуздать, нужны сильные люди, но так было всегда, с любым важным шагом в знаниях или технологии. Нельзя выживать на старых моделях, надо двигаться вперед, строить лучшие разум и тело. Либо так, либо вселенная набросится, как болотная пантера, и сожрет тебя живьем.

Я стараюсь не думать о Шегешваре и остальных. Особенно о втором Коваче. Постепенно начинаю разговаривать с Яд, потому что все-таки не могу ее винить за тот выстрел. А Вирджиния Видаура в ночь, когда мы вышли из порта Ньюпеста на борту «Дочери гайдука», дала мне наглядный урок в науке забывать. Мы трахались нежно, не забывая о ее медленно заживающем лице, и потом она плакала и всю ночь говорила со мной о Джеке Соуле Бразилии. Я слушал и впитывал, как она и учила меня век назад. А наутро она обхватила мой член, подрочила и взяла в рот, и в себя, и мы снова трахались, а потом встали навстречу дню. С тех пор она не упоминала о Бразилии, а когда это делал я – ненамеренно, – моргала и улыбалась, и слезы ни разу не покинули ее глаз.

Мы все учимся бороться с воспоминаниями, продолжать жить с утратами и переживать только о том, что можем изменить.

Оиси Эминеску однажды сказал мне, что нет смысла свергать Первые Семьи, потому что тогда на Харлан заявятся Протекторат и чрезвычайные посланники. Он думал, что куэллизм был бы обречен, если бы посланники существовали во время Отчуждения. Наверное, он прав, и даже самой Куэлл трудно с этим спорить, хотя когда солнце садится за вороненым вечерним океаном, и мы сидим на палубе со стаканами виски, она всякий раз пробует.

На самом деле это не важно. Потому что в хранилище мощностей, растягивая минуты до месяцев, Сильви и Куэлл учатся общаться с орбитальниками. Когда мы прибудем в Текитомуру – по крайней мере, по расчетам Сильви, – они уже закончат. А дальше, надеется она, они смогут передать тот же трюк Оиси и, может, другим деКомовцам-единомышленникам.

И вот тогда мы будем готовы.

Настроение на «Дочери гайдука» молчаливое и мрачное, но под ним чувствуется надежда, странное течение, в незнакомых поворотах которого я пока только осваиваюсь. Битва точно не будет славной, точно не будет бескровной. Но зато мне начинает казаться, что она возможна. Учитывая обстоятельства и помощь ангельского огня, думаю, мы сможем скинуть Первые Семьи, прогнать якудза и гайдуков или хотя бы прижать их к ногтю. Думаю, мы сможем отпугнуть Протекторат и посланников, а потом, если от мира что-нибудь еще останется, пожалуй, дадим шанс демодинамической нанотехнике Куэлл.

И я все-таки верю – ну ладно, надеюсь, – что орбитальная платформа, которая может прицелиться и стереть с лица земли как ховерлодер с командой, так и крошечные наручники на руках двух человек, которая может одновременно уничтожать и сохранять, которая может выгружать целые разумы в системы на земле, – я все-таки верю, что эта же система однажды обратит свой взгляд на край океана Нуримоно и найдет парочку давно заброшенных и заросших водорослями стеков памяти.

И вернет к жизни то, что в них хранится.

1

Феромонал – половой аттрактант, пахучее вещество, выделяемое насекомыми для привлечения особей противоположного пола. – Здесь и далее прим. пер.

2

Кататония – психическое расстройство с двигательными нарушениями. Различают кататонический ступор и кататоническое возбуждение. Иногда приводит к слабоумию или полному параличу.

3

Гауди-и-Корнет Антонио (1852–1926) – испанский архитектор, работал в Барселоне. В причудливых постройках добивался впечатления фантастических, вылепленных от руки архитектурных форм.

4

Эмпатия – сочувствие, сопереживание, умение поставить себя на место другого.

5

Видоизмененный углерод (исп.), созвучно с mortificado – «убийственный».

6

Луддиты – участники стихийных выступлений против применения машин в Англии в XIX веке. В переносном смысле – яростные отрицатели нововведений.

7

Мизерикордия – от итальянского «милосердие» – кинжал, которым в средние века добивали рыцарей, сбитых с коня и не могущих подняться на ноги.

8

Экономика, при которой богатство обеспеченных слоев общества просачивается сверху вниз. Примером служит рейганомика. (Здесь и далее примечания переводчика.)

9

Семьи народных мстителей (исп.).

10

Отсылка к организации «Временная ИРА» в Ирландии.

11

За нас (исп.). (Прим. пер.)

Content

Ричард К. Морган
Видоизмененный углерод
Такеси Ковач: Видоизмененный углерод. Сломленные ангелы. Пробужденные фурии

Видоизмененный углерод

Пролог

Часть 1 Прибытие (Выгрузка после гиперкосмического пробоя)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть 2 Ответное действие (Конфликт вторжения)

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть 3 Альянс (Совершенствование тактики)

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Часть 4 Убеждение (Вирусное искажение)

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Часть 5 Возмездие (Полный крах системы)

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Эпилог

Сломленные ангелы

Благодарности

Примечание автора

Часть 1 Пострадавшие стороны

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть 2 Коммерческие соображения

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Часть 3 Подрывные элементы

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Часть 4 Необъяснимое явление

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Часть 5 Внутренние противоречия

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Эпилог

Пробужденные фурии

Благодарности

Пролог

Часть 1 Это и есть ты

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть 2 Это кто-то еще

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть 3 Это было давно

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Часть 4 Больше ничто не важно

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Часть 5 Это грядущая буря

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Эпилог

1