Бордмен Джонатан

Рим: история города

Если и есть город, возведенный с расчетом поразить человека в самое сердце, это именно Рим. Более двух тысячелетий он играет с чувствами людей. Риму присуща особая психологичность. С глубиной которой ничто не сравнится. Ни один город на земле не пережил столько, познав трагедию и комедию — все, что предлагает жизнь.

Увидеть что-то из всего или — все и ничего? Рим готов предоставить обе возможности. Вероятно, именно потому люди, приезжающие в Рим, планируют навестить его еще раз. Отсюда произошел и суеверный обычай посещать фонтан Треви в последний день пребывания в городе. Люди бросают в него монету в надежде на возвращение.

Если вы не из этого города, то возвращение в Рим будет продолжаться всю жизнь.

УДК 94(4)

ББК 63.3(4-Рим)

Б 82

Jonathan Boardmen

ROME: ACULTURAL AND LITERARY COMPANION

© Jonathan Boardmen, 2000, 2006

© Lisa St. Aubin de Teran, 2000

Перевод с английского H. Омельянович под редакцией E. Кривцовой

Оформление серии А. Саукова

Бордмен Дж. Рим: история города/ Джонатан Бордмен; [пер. с англ.]. — М.: Эксмо; СПб.: Мидгард, 2008. — 320 с.: ил. — (Биографии великих городов).

ISBN 978-5-699-27969-2 (Эксмо)

ISBN 5-91016-016-7 (Мидгард)

От редакции

Любой сколько-нибудь известный город имеет три облика — во-первых, реальный; во-вторых, умозрительный, шаблонный, можно даже сказать, архетипический, складывающийся из описаний в книгах, из рассказов тех, кто там побывал, из фотографий и фильмов; в-третьих, личный для каждого человека, сначала возникший в воображении, а затем подкорректированный «с поправкой на действительность». И зачастую эти три облика резко отличаются друг от друга.

В особенности это верно для тех городов и местностей, которые являются «брендовыми» — достаточно просто упомянуть такой город или местность, чтобы в сознании возник некий образ, чаще опровергаемый, чем подтверждаемый визуальным рядом, и, как правило, не слишком хорошо соотносящийся с реальностью. И потому, оказавшись в «городе-бренде» или в «брендовой» местности, первое время не можешь отделаться от раздвоенности восприятия: с одной стороны, ты все здесь вроде бы знаешь, обо всем читал и все видел на картинках; с другой же город или местность приходится открывать для себя заново, поскольку личная встреча нередко разрушает отложившиеся в памяти штампы.

Для меня Рим начался с «периферийного центра», где находилась гостиница и где сошлись воедино древность, старина и современность — термы Диоклетиана, псевдоклассическое здание министерства обороны и вокзал Термини. В дальнейшем эта тройственность проявляла себя многократно, ибо она — характернейшая из черт Рима: тут повсюду античность словно перетекает в Средние века и растворяется вместе с последними в современности. Мост через Тибр от замка Святого Ангела, украшенный знаменитыми скульптурами Бернини, выводит переулками к типично средневековой городской площади на виа Дель Корсо, а там — бутики ведущих торговых марок, вездесущий «Макдональдс» и магазин римского футбольного клуба «Рома»; пройдя квартал невзрачных пятиэтажек, приютившийся на Капитолийском холме, внезапно оказываешься на смотровой площадке над римским Форумом, поодаль маячит Колизей, а на самом Форуме благодаря туристам многолюдно, как во времена Республики; туристы толпятся и на площади перед собором Святого Петра (швейцарские гвардейцы замерли у ворот слева от входа в храм), фотографируя купол, колоннаду и окна папских апартаментов в соседнем здании, магазины близ пощади торгуют золотыми и серебряными нательными крестиками, распятиями и образами Мадонны, освященными в Ватикане, а чтобы попасть в сам Ватикан, нужно отстоять очередь длиною в добрых полтора километра…

Определение «Вечный город» подходит Риму как нельзя лучше. Этот город действительно вечен: несмотря на свой более чем почтенный возраст, он — не только и не столько памятник минувшим эпохам, сколько живой город, удивительно органично объединяющий прошлое с настоящим. Показательный пример — улица Деи Фори Империали: она начинается от Колизея, слева от нее — римский Форум, справа — жилые дома и форум Траяна, а упирается она в площадь Венеции с одноименным дворцом и «пишущей машинкой» (так сами римляне прозвали чрезвычайно помпезный монумент Виктора Эммануила Второго в честь объединения Италии), традиционное место встреч и свиданий. Другой пример — площадь Испании с ее знаменитой лестницей, на которую раз в год поднимается папа римский, чтобы поклониться колонне Непорочного зачатия, и которая во все остальные дни заполнена людьми, местными и приезжими, приходящими сюда окунуться в атмосферу живого города и полюбоваться на фонтан «Баркачча»…

Если Париж стоит мессы, по ставшему крылатым выражению Генриха Четвертого, то Рим, безусловно, стоит того, чтобы снова и снова поверять встречами с ним умозрительные образы, запечатленные в сознании.

Добро пожаловать в Рим!

Предисловие

Первое знакомство с Римом состоялось у меня благодаря книге достопочтенного Огастеса Хэйра «Прогулки по Риму». Два тома викторианской учености иллюстрируют форсированные марши неутомимого автора. От насыщенности материала и темпа изложения у меня началось головокружение. Тем не менее я загорелась желанием воочию повидать античные сокровища Рима. Еще в юности увидев фильмы Феллини, я принялась с жаром и всерьез изучать Вечный город и посвятила этому несколько месяцев.

С тех пор я прочла сотни книг о Риме, самые разные: чисто научные изыскания, культурологические описания и обыкновенные путеводители. Редко объединяются все три категории. Однако такое произошло. Генри Джеймс сделал это блестяще, открыв дверь для идущих следом за ним. Он сказал: «…на мой взгляд, только тот писатель состоялся, кто влюблен в то, о чем пишет».

Работа Джонатана Бордмена отличается от исследований других авторов тем, что она охватывает множество областей. Книга опирается на научные изыскания, однако может служить и путеводителем для туристов; в ней представлены и политика, и история общества, но при этом все перечисленные аспекты гармонично сливаются в единое целое. Поскольку автор влюблен в свой предмет, он заглядывает в самую суть. Любовь здесь подлинная, не слепая: тот, кто любит по-настоящему, не разлюбит за морщины, хотя и прекрасно их видит.

Если и есть город, возведенный с расчетом поразить человека в самое сердце, это именно Рим. Более двух тысяч лет он играет с чувствами людей. Эдуард Гиббон писал: «По характеру я не слишком склонен к бурному проявлению чувств, и если их не испытываю, то и не изображаю. Однако прошло двадцать пять лет, а я не забыл потрясения от первого посещения Вечного города».

И английский историк Маколей «не представлял, что в этом мире можно испытать сколь мощное, столь и приятное волнение». Для Ибсена Рим был «прекрасным и магическим». Гете, впервые увидев город, заявил: «все мечты моей юности обрели жизнь». Рим, однако, не всякому посетителю пришелся по вкусу; леди Морган поразил другой факт — «органы чувств повсеместно оскорблены; тротуары забрызганы кровью и замусорены, валяются свиные внутренности, свалена в кучу тухлая рыба…» Гарри Кросби в 1920 году посвятил городу в своем дневнике всего одиннадцать строчек: «Рим. Был в соборе Святого Петра (уродлив, мрачный интерьер, никакой загадочности и женщина-карлик в черном одеянии)», а закончил так: «…ходили к фонтану Треви. Бросили в него мелкую золотую монету. Впрочем, не знаю, захочу ли я когда-нибудь еще раз приехать в Рим».

Несмотря на все великолепие, попадающиеся порой следы запустения и, возможно, самое большое количество музеев в мире, Рим — живой город, который проявляет почти вызывающее безразличие к своим гостям. Эту книгу очень уместно назвать «спутником», поскольку она и в самом деле хороший спутник любому путешественнику — историку или просто любителю Италии, предпочитающему не вставать с удобного кресла, а также она неоценима для туриста, приехавшего в Рим. Город одновременно и разбирают на составляющие, и заключают в объятия, за ним наблюдают и подвергают дотошному анализу, а эрудиция автора, талант исследователя и любознательность добавляют не только новый голос к уже существующему и очень значительному хору, но часто и новый взгляд, особенно в отношении современного Рима. Этот взгляд не пропускает ни мэйнстрим, ни отход от традиций, ни забытый фольклор.

В отличие от достопочтенного Огастеса Хэйра, чьей высокоученой книге «Прогулки по Риму» мешает отсутствие юмора и явное неприятие католицизма, Джонатан Бордмен, викарий англиканской церкви в Риме, — человек широких взглядов, к тому же остроумный. Его церковь на виа дель Бабуино издавна служила гостеприимной гаванью для всех англиканских пилигримов. Привилегированное положение обеспечивает Бордмену доступ и в коридоры власти. Собранными перлами автор щедро делится с читателем.

Доктор Сэмюел Джонсон говорил, что «человек, никогда не бывавший в Италии, всегда испытывает комплекс неполноценности», но сразу же напрашивается и обратное замечание — человек, побывавший в Италии, ощущает собственное превосходство. И многие попадают в ловушку, думая, что знают все об этих местах. Читая книгу Бордмена, я узнала о Риме так много нового, что чувствую себя в долгу перед ее автором.

Лиза Сент-Обен де Теран

Посвящается памяти

Лесли Бордмен

Малая печаль говорит, большая — безмолвна.

Сенека

Да покоится в мире!

От автора

Хочу выразить благодарность всем тем, кто помог мне в работе над книгой. Слова эти просты и лаконичны.

Прежде всего, это Майкл Дуайер, предложивший мне взяться за написание книги, и Джеймс Фергюсон, поверивший, что я смогу это осуществить. Они позволили мне реализовать мечту. Надеюсь, что результат не навеет на читателя дремоту. Я благодарен епископу Вулиджа, архидьякону Льюишема и приходскому совету церкви Иоанна Крестителя в Саутенде за то, что они согласились предоставить мне отпуск для работы. Я в большом долгу перед своими коллегами прихода в Кэтфорде (Саутенд) и Даунхеме, и в еще большем перед теми, что в церковном округе Восточного Льюишема, поскольку они исполняли мои обязанности во время моего отсутствия. Особая благодарность Питеру Аллену, Полу Батлеру, Гранту Хомсу, Наоми Уиттл и Сьюзан Вулли.

Профессор Генрих Пфайфер из Григорианского университета в Риме заставил меня задуматься о христианском искусстве города, а профессор Сальваторе Валастро консультировал относительно современного Рима. Эрина Руссо де Каро и Анна Ризи ввели меня в римское общество, благодаря этим дамам я познакомился с художественной и интеллектуальной жизнью города. Администрация и коллеги-студенты из Английского колледжа, в частности отец Пэт Килгарифф и отец Джон Маклафлин, очень помогли мне узнать Рим. Я также благодарен профессору Майклу Дьюару из университета Торонто. Англиканская церковь Всех Святых оказала неоценимую помощь на последней стадии работы над книгой, особая благодарность Полу и Никола Кэннок («Спасибо, Рим»), Оливер Уордеман («Вперед, “Лацио”») и Ингрид Хэммонд. Выражаю огромную благодарность своим родителям Ивонне и Лесу Бордменам и доктору Клайву Марсленду — они постоянно ободряли меня и оказывали практическую помощь. В последнюю очередь, но не в меньшей степени, благодарю Руби Ду. Пусть Руби всегда знает: то, что она сделала для меня, бесценно.

Джонатан Томас Бордмен

Ла Верна, Умбрия.

Июль 2000 г.

Вступление

Столица мира

Я приступил к работе над книгой и невольно вспомнил одного из персонажей шоу Монти Пайтона. Персонаж второстепенный, но очень милый — Энн Элк, мисс Энн Элк. Может, помните ее теорию о динозаврах — «собственную» теорию, которую она рассказывала, смущенно покашливая? Динозавры — узкие с одного конца, толстые посредине и снова тонкие с другого конца. Когда я читаю об итальянских городах (кроме Рима), на ум приходит теория о caput mundi — главе мира. Рим толст со всех сторон. Не могу сказать, что это моя собственная теория. Я позаимствовал ее из многих источников и посвящаю самому авторитетному литератору — Генри Джеймсу. Он часто включает в свои книги римскую интерлюдию и вместе со своими героями считает этот город неисчерпаемым. Он допускает, что у Лондона имеется «густой колорит большого и богатого города», но Риму присуща особая психологичность, с глубиной которой ничто не сравнится. Ни один город на Земле не пережил столько, познав трагедию и комедию — все, что предлагает жизнь. Это и пробуждает во мне желание писать о Риме и приезжать туда снова и снова.

Я пишу эти строки, а самолет заходит на посадку в Чампино, меньшем из двух действующих римских аэропортов (в Перудже поговаривают, что запланировано строительство третьего аэровокзала). Мы летим над чудом античного мира, над городом, впервые собравшим миллион жителей 2000 лет назад. Ныне он трансформировался (порой претерпев немало мук) в европейскую столицу XXI века.

Сорок лет назад Г. В. Мортон создал бесподобный портрет города. Он восхищался чудом воздушного путешествия, бывшего в шестидесятых годах еще «новинкой». Мортон сравнивал этот способ передвижения с тяжким странствием пилигримов, завоевателей и туристов прошедших времен. В 1950-е годы профессор Кристофер Кинин-монт счел нужным описать, как выглядит кресло самолета («классическое кресло дантиста») для аудитории, жаждущей узнать все о Риме. Сегодня, когда во время полета через грозовые облака у меня закладывает уши, я могу опустить описания столь знакомых многим деталей, но тем не менее величественная панорама, развертывающаяся перед глазами, волнует все так же.

Увидеть Рим целиком — об этом всегда мечтали, но мечта ускользала, как чаша Грааля. Представленный на плане фрагмент великого города (forma urbis) — некогда стоявший на Форуме храм Мира — демонстрирует гордость людей тем, что они осуществили. Уильям Тернер попытался поймать этот фантастический период, создав реконструкцию городского пейзажа. Его панорама воплощает взгляд из окон рафаэлевских лоджий Ватикана, она довольно анахронично включает в себя не только храм Мира, но и колоннаду Бернини, и площадь Святого Петра. Мне очень нравится литературная попытка Д. М. Тревельяна создать панораму Рима. Он сделал это во вступлении к своей книге «Защита Гарибальди и Римской республики». Портрет скорее художественный, чем исторический, в нем есть эпическая нотка:

Вот оно, под нами, сердце Европы — живая хроника движения к цивилизации. Глядя вниз, мы ощущаем присутствие всех столетий европейской истории, несколько мертвых цивилизаций, выставленных для торжественного прощания — одна подле другой; и посреди этих вековых памятников все еще толпится и трудится человечество. Несмотря на свой странный и трудный опыт, оно намерено жить — из древнего прошлого оно деловито ткет отдаленное будущее.

Огастес Хэйр, inglese italianato[1], достойный сын XIX века, был очень далек от традиционного представления о воплощении дьявола (diavolo incarnate), каковым считали всех англичан, проживавших в Италии. Хэйр пытался «показать» город во всех подробностях, однако без красноречивой риторики, из года в год совершая пешие прогулки по улицам Вечного города. Хотя такой способ увидеть Рим горячо одобряли впечатлительные дамы из благовоспитанного эмигрантского общества, в XVIII веке использовался и другой, не менее действенный подход: английский «милорд» нанимал открытый экипаж, который возил его без остановки по улицам. За день можно было осмотреть весь город.

Однажды я сопровождал приятельницу на Латеран, где расположены два из четырех самых больших римских собора — Санта-Мария Маджоре и Святого Иоанна. Я беспокоился, так как из дома мы вышли только в 11 часов, а потому могли не успеть на поздний ленч, тем паче что тот район я знал плохо. К моей радости мы вернулись домой к напиткам, до 12:45, то есть до ленча. Моя приятельница считала, что, посещая церковь, достаточно пройти по ней бодрым шагом, избрав кратчайший маршрут. Через день она так же успешно провела меня по галереям Ватикана, сосредоточив свое внимание на роскоши внутреннего убранства. Понятная концепция, если свой визит вы рассматриваете как возможность прогулки на разумное расстояние.

Увидеть что-то из всего или — все и ничего? Рим готов предоставить обе возможности. Вероятно, именно потому люди, приезжающие в Рим, планируют навестить его еще раз. Отсюда произошел и суеверный обычай посещать фонтан Треви в последний день пребывания в городе. Люди бросают в него монету в надежде на возвращение. Должно быть, это самое дешевое страхование жизни, поскольку оно не только магически обеспечивает возможность вернуться, разворачивая все дороги в сторону Рима, но и гарантирует долголетие. Если вы не из этого города, то возвращение в Рим будет продолжаться всю жизнь.

Перо, вилка и кинематографические портреты

Доктор Арнольд из знаменитого колледжа Регби[2] понимал серьезность, с которой турист возвращается в Вечный город. В 1840 году он написал жене: «Снова это свидание с Римом, самым величавым и интересным и даже еще более интересным городом, чем я видел его в прошлый раз». Стремясь избежать непосильной задачи увидеть и описать город целиком, многие попытались выразить «вкус» Рима, сознавая, как трудно передать ощущения in toto[3]. В эксцентричной книге «Заметки. Из Лондона до Сицилии на “форде”» Дункан Фоллоуэлл, нарочито выпуская Рим из своего маршрута, в нескольких мудрых словах все же метко его характеризует:

И мы не едем в Рим. Я люблю Рим, да и как его не любить? Он слаще Парижа, свободнее Лондона, безопаснее Нью-Йорка, забавнее Мадрида, счастливее Берлина, чище Стамбула, человечнее Токио.

Но какой «вкус» самый лучший? Литературный, музыкальный, художественный? Быть может, нам следует придерживаться метафоры и смотреть на город с гастрономической точки зрения? Мне нравится еда в Риме, но не все туристы со мной согласятся. Тот же Фоллоуэлл: «Но это же диета! Все бары и рестораны одинаковы, потому что только итальянцы любят итальянскую еду». Возможно, он в чем-то прав, но делает ошибку в сторону занижения. Все итальянцы хотят есть родную еду. Поэтому лучшие римские рестораны являются продолжением семейного стола.

В череде фильмов о Риме кинематографисты попытались поймать tinta[4], определяющий «цвет» места. О Риме нам рассказывают фильмы Феллини — «Сатирикон», «Рим», «Сладкая жизнь», голливудская «Клеопатра», а также удивительная серия библейских сюжетов. Фильм «Похитители велосипедов» более честный и трогательный, чем фильм Росселлини «Рим — открытый город». Мы видим пестрый мир, где люди готовы к любви и войне.

Рим стоит на границе Северной и Южной Италии, а потому неизбежно подвергается критике как со стороны Севера, так и Юга. Джузеппе Торнаторе показывает в своих фильмах Рим с современной сицилийской позиции. У него это место, где открытый дух южанина (meridionale) ломается или извращается. Романтизирующий Юг Висконти предпочитает виртуально игнорировать Рим и остается аутсайдером, туристом-космополитом с Севера, типичным миланцем (milanese).

В довольно странном и многословном описании Рима Кристофером Кининмонтом есть точные моменты, и вот один из них:

Рим — противоречивое место. Здесь настоящий южанин чувствует себя недокормленным. Диета средиземноморского южанина состоит из солнца и пищи, рождающейся из солнечного света, в то время как римляне довольствуются нежарким весенним солнцем. Но если неаполитанцы, сицилийцы и жители Калабрии чувствуют себя в Риме, как на холодном Севере, то итальянцам из северных районов, даже из Тосканы, кажется, что они оказались на примитивном, животном, медлительном и распутном Юге. Кто-нибудь подумает, что Рим представляет собой синтез всей Италии, однако вернее будет сказать, что это не совсем итальянский город.

К вышеприведенному высказыванию журналист Луиджи Бардзини добавляет биографический штрих. Он говорит, что, «возможно, только иностранец сумеет стать настоящим итальянцем». Бардзини имеет в виду публициста Курцио Малаперте, немца с итальянским именем и вкусом к реакционной итальянской политике. То же самое можно сказать о тех, кто в Италии, и в частности в Риме, обретает дом, который на родине почему-то обрести не удалось.

В попытке емкого определения римского духа то и дело натыкаешься на непостижимые крайности и в результате удаляешься от искомого «целого». Позвольте для примера указать на некоторые противоречия, из которых складывается город. Это живучие, выкристализовавшиеся за двадцать столетий классовые различия между плебеями и патрициями; постоянное противопоставление старого новому; спор язычника с христианином; клерикализм с укоренившимся в нем антиклерикализмом. И, наконец, горячая поддержка футбола (calcio) с выбором между «Ромой» и «Лацио» (хотя 10 апреля 1999 года о выборе не было речи: тогда «Лацио» вернулся домой после серии из шести побед. В следующий вторник в моем любимом ресторане главным чувством было сострадание. Антонио дель Орто, младший владелец этого заведения и фанат «Ромы», подавая диджестивы, утешал себя тем, что посетители скоро забудут об этом прискорбном событии. Новый сезон для «Ромы» оказался счастливее).

Так что перед всеми действительно встает выбор: какой Рим вы хотите увидеть? «Давайте не будем обращать внимание на развалины», — произнес один мой приятель-литератор после очень короткого посещения города. Его вкус тогда — да, судя по статьям, и сейчас — склонялся к барокко. Что ж, это — удобоваримое блюдо римского меню, поэтому я не без удовольствия присоединился к его «трапезе». Однако на протяжении столетий программа знакомства с городом выстраивалась в соответствии со вкусами других людей. Римская церковь определяла, какие святилища, какие святые и даже какие ворота излучают большую благодать. Примером подобного диктата в постмодернистском веке явилось специальное решение папы об открытии святых врат главных базилик по случаю наступления нового тысячелетия — il Gran Giubileo.

Путеводители как таковые не получили распространения до середины XVIII века, но отчеты о посещениях Рима влиятельными персонами всегда имелись в изобилии. Латинские писатели — от Горация до Ювенала — высмеивали столицу. Педантичный Плиний в письмах, отредактированных для публикации, ясно дает понять, что именно он, образец бюрократа II века, считает приличным поведением во время нахождения в городе. Сонеты Джузеппе Белли, написанные на транстеверинском наречии, и рассказы уроженцев города, таких как Альберто Моравиа, раскрывают «настоящий» Рим, и это придает «блюду» дополнительный вкус.

Римские каникулы

Но для большинства из нас, иностранцев (stranieri), доступнее всего тот Рим, что создали посещавшие город литераторы. Шелли, Гете, Байрон его романтизировали. Генри Джеймс и Оскар Уайльд посвятили ему свои произведения. Марк Твен, Коллинз и даже Диккенс развенчали и высмеяли. Китс умер здесь, как известно. Ужасно, что его жизнь в Риме прошла в съемной маленькой комнате, из которой он дважды вырывался в изнурительные поездки верхом на осле на холм Пинчо. В записях книги посетителей дома-музея Китса и Шелли на площади Испании часто приводятся неточные цитаты из наиболее тоскливых стихов поэта-кокни, впрочем, я встретил здесь и более оптимистическую запись, сделанную твердой рукой: «Какими же глупыми были эти молодые люди!».

Глупых молодых женщин в Риме, похоже, было поменьше, как местных, так и заезжих. Но если они и были глупыми, то в отваге и популярности им не откажешь. Когда Изабелла Арчер, героиня книги Генри Джеймса «Женский портрет», попадает в ловушку жалкого замужества, то некоторое утешение она находит в римской среде:

Она давно сделала старый Рим поверенным своих тайн, ибо в этом мире развалин ее собственное развалившееся счастье казалось не такой уж чудовищной катастрофой…

Она глубоко и нежно привязалась к Риму; он пропитал, он умерил ее страсти. Но постепенно он стал для нее главным местом, где люди страдали[5].

«Толстая деталь» Рима забрызгана кровью и слезами, она диспропорционально женская, к тому же умыта водой тысяч фонтанов. Английская литература предпочитает, чтобы ее римские героини были печальны и несчастны в замужестве: Джордж Элиот позволяет своей героине Доротее Кейсобон только единожды вырваться из заточения Миддлмарча в Вечный город, да и то символически.

Исключительно тонкий человек, Элизабет Бауэн, ирландская романистка, написала о нелепости постоянных поисков «целого» Рима, о том, как скучно стараться различить семь холмов, на которых, как говорят, построен город.

Капитолий и Палатин, без сомнения, холмы, Авентин — тоже. Но Целий, Эсквилин, Виминал и Квиринал плавно соединены друг с другом переплетением каменных гряд. Я готова предположить, что их семь, но если это так, то что же тогда Пинчо, «холм садов», и Яникул, бастион на противоположном берегу реки? Я опросила нескольких друзей, но не получила двух одинаковых ответов: некоторые отмахивались, другие выдвигали собственные версии. Друзьям не понравилось мое намерение составить инвентарный список и точно определить местоположение каждого холма. Они полагали, что я обладаю более утонченным вкусом.

Нет, она права: «целый Рим» — тот, который вы находите сами и делаете своим, пытаться присвоить что-то другое бесполезно. Большая часть текста — наблюдения, пустяки и анекдоты, моя попытка поделиться тем немногим, что я сохранил в собственных неистощимых поисках.

В канун дня Всех Святых, в 1989 году, мне удалили зуб мудрости. Сделал это римский врач, бельгиец по национальности, добрый доктор Декастекер. Его кабинет находился в ренессансном дворце на корсо Витторио Эммануэле. Здание оказалось воплощением итальянского шика. На потолках XVIII века плавали в облаках путти[6], освещенные нежными и остроумно спрятанными светильниками. Модные пациенты (я, разумеется, был исключением) дожидались в галерее, обставленной с большим вкусом, сюда выходили двери крошечных кабинетов. Постоянно звучала тихая музыка, исполняемая на клавесине, что придавало обстановке слегка несообразный, но приятный, немного декадентский дух. На роскошных стенах висели обрамленные фотографии врача в момент его представления папе Иоанну Павлу II. На всех снимках врач демонстрирует ослепительно белые зубы. Это обнадеживает пациентов и добавляет респектабельности обстановке. Даже в откинутом кресле я видел в окне крест на фронтоне церкви Кьеза Нуова. Она расположена на противоположной стороне улицы. Затем последовали самые болезненные пятьдесят минут моей жизни. Как бы стоматология ни выглядела, но даже в прекрасном Риме она жестока, а ее инструменты вполне годятся для садистов. Я поплелся домой по темнеющим осенним улицам. Казалось, меня огрели по лицу кузнечным молотом. Религия, музыка, блеск старого и нового, искусство, архитектура и прикосновение чего-то иноземного, отдающего готикой и вполне телесным страданием, — все смешалось воедино. К тому же я лишился зуба.

Глава первая

Ранняя Республика

Клоака Максима

Divina natura dedist agros, ars humana aedificavit urbes.

Мир — дело божественное, a города — человеческое.

Марк Теренций Варрон, Римская республика

Тибр в Риме вовсе не так заметен, как Темза в Лондоне и Сена в Париже. Желтый, извилистый и болотистый, он проходит через районы города, в которые вы можете и не попасть, если у вас не будет на то времени или желания. Даже если вам захочется сесть в автомобиль или вскочить на «веспу», не исключено, что поток городского транспорта не позволит выехать на набережную Лунготевере, и вы не попадете ни на один из мостов, переброшенных через Тибр, будь он старым или современным. Есть, однако, исключение, как всегда подтверждающее правило. Это участок дороги от района Тестаччо, его можно назвать едва ли не скоростной магистралью. Она идет вдоль реки, пока не встречает две более оживленные улицы. Отсюда транспорт следует в разных направлениях и вливается в настоящий водоворот на площади. В это место я и хочу вначале пригласить туриста, приехавшего в Рим.

Здесь, на пьяцца Бокка делла Верита, мы еще не в сердце республиканского Рима, мы топчемся возле его черного входа. Грубая каменная маска с разинутым ртом, привлекающая бесчисленных туристов к портику находящейся неподалеку церкви Санта-Мария-ин-Космедин, указывает на причину нашего визита. Говорят, римляне верят, что лгуну, по глупости засунувшему руку в разверстый рот, каменное божество непременно откусит пальцы. Правда, о которой вещают «уста истины», куда более проста: гротескная маска является орнаментальным камнем и сообщает лишь, что древний город был построен на большом водостоке.

Клоака Максима (буквально «огромный водосток») — невероятно древнее сооружение, и оно по-прежнему работает. Свою жизнь оно начало как естественный водный поток, протекавший по болотистой почве возле реки, и здесь, у естественного брода, как утверждает легенда, были найдены два брата-близнеца, Ромул и Рем. Позднее это место стало частью дренажной системы, обслуживающей долины между холмами — Эсквилином, Виминалом и Квириналом, а также соседний римский Форум. Поток сковали каналом, и эта заслуга, согласно античным источникам, приписывается двум из семи полумифических римских царей — Тарквинию Старшему и Сервию Туллию (616–535 гг. до н. э.). В начале II столетия до новой эры клоаку укрыли сводами, и она исчезла с глаз. Болото, известное как велабр, сохранилось в названиях соседней улицы и церкви (виа дель Велабро, Сан-Джорджо-ин-Велабро); как и изгиб Тибра, находящийся чуть выше по течению, оно связано с легендой о близнецах, которых вскормила волчица, и именно с этого места и начал расти Рим.

В восьмой книге «Энеиды» Вергилий воображает древнюю деревушку. Следуя за изгибом Тибра, она карабкается по склонам Капитолийского и Палатинского холмов. На Палатине наверняка имелись захоронения эпохи палеолита. Обрывочные сведения о греческой колонизации разбудили у Вергилия политически мотивированную фантазию. Он придумал поселение Паллантий, которым якобы управлял греческий царь Эвандр. Это верный способ показать, что место, на котором возник Рим, впитало в себя греческую культуру. Впрочем, рассказ Вергилия об Эванд-ре основан на местном факте. Помните, Эвандр совершает жертвоприношение Геркулесу, когда Эней сходит на берег? На пьяцце Бокка делла Верита находится самый старый из храмов Республики, воздвигнутый за 200 лет до новой эры. У здания коническая крыша и круглый мраморный алтарь, долгое время оно считалось храмом Весты, а на самом деле храм посвящен Геркулесу. Археологические раскопки доказали, что некогда здесь стояла статуя этого могучего бога.

В этом месте от Клоаки Максима отходит боковой канал, он накрыт большой плитой травертина. На римском Форуме, всего в четверти мили отсюда, стояло изящное здание — храм Венеры. Его воздвигли на Священной дороге. Богиня любви положила начало богатству Рима, и в ее честь храм назвали по одному из прозвищ Венеры — храм Клоацины. На этом месте клоака поворачивает в долину Форума.

Кажется, будто воплощая градоправительский бред, общественная польза сталкивается здесь с плотскими удовольствиями, превращая «храм любви» в сантехническую контору. Император Август делал все для роста населения: раздавал титулы и материально поощрял мужчин, произведших на свет пятерых детей. Невольно напрашивается аналогия с Муссолини, который награждал медалями матерей, родивших по десять и более детей. Римская религия, в ее официальной форме, была скорее выражением гражданской добродетели, а не таинством, сулящим загробную награду. Впрочем, не обошлось и без экзотики. Современные представления о деятельности весталок будоражат воображение, хотя на деле повседневными обязанностями девушек было поддержание огня и обеспечение водой. Воду они приносили из источника за стенами храма. Делая это, они увековечили миф об Эгерии, одной из камеи, или древнеиталийских богинь, обитавших в источниках и родниках. Эгерия стала тайной супругой одного из римских царей, Нумы Помпилия. Важность вопросов осушения и водоснабжения отразилась даже в мифологической форме.

Несмотря на наличие Тибра, вода в Риме — гость, вроде туриста или пилигрима. Верно то, что в окрестностях есть несколько естественных источников. В античные времена их охраняли камены. Один источник впервые обнаружили при археологических раскопках под церковью Святого Климента. Но для большого города природной воды никогда не было достаточно. Первый водовод в 312 году до новой эры построил цензор Аппий Клавдий Цек. Он был членом семьи, позднее породнившейся с семейством Юлиев, которое подарило Риму первого императора. Республиканский институт цензуры ограничивал произвол консулов и курировал крупные общественные работы по благоустройству города. Аппий расширил свои полномочия, и его именем был назван не только акведук, но и первая мощеная дорога, идущая на юг страны. Затем, вплоть до 226 года, построили еще десять акведуков, вода из которых поступала главным образом с Альбанских холмов на юге или с отрогов Апеннин вокруг Тиволи на востоке. Два водовода подавали воду с севера, от озера Браччано. Вода распределялась по фонтанам или шла напрямую по трубам в большие дома и банные комплексы. Хотя акведуки, поднятые на арки, — впечатляющее свидетельство римских общественных работ (взгляните на акведук возле Порта Маджоре или те, что пересекают campagna[7]), но большинство водоводов находится под землей, а потому их никто не видит.

Остготы под предводительством Витига отрезали акведуки и одним ударом унизили город, бывший столицей мира — caput mundi. Впоследствии средневековые жители Рима поселились на Марсовом поле (Campus Маrtius) в излучине реки. Оттуда они и брали воду, и только в середине XV столетия начался процесс реставрации. Эта задача легла на папу как на временного преемника императора и духовного монарха. Павел V Боргезе (1605–1621) отметил свой понтификат таким количеством фонтанов, что ему дали прозвище «Фонтифик Максиме». Папа же Николай V (1447–1455) в 1453 году нанял инженера-художника Леона Батисту Альберти и поручил ему отреставрировать античный акведук Аква Вирго («Вода девы»). Такое название акведук получил благодаря нежной чистоте своей воды, а может, легенде, имеющей отношение к обнаружению источника. Так началось обеспечение города водой. Сикст V (1585–1590) восстановил Аква Феличе в 1586 году; Павел V (Фонтифик) — Аква Паола в 1611-м. Пий IX (1846–1878), не пожелавший исчезнуть из памяти народа, отреставрировал один из античных каналов и назвал его собственным именем — Пиа Антика Марсиа. Он присутствовал на завершении работ и видел, как вода хлынула в фонтаны. Тем самым он исполнил перед обществом последний долг временного правителя города и Папской области. Десять дней спустя войска итальянского королевства ворвались в город через Порта-Пиа, и Рим пал жертвой антиклерикализма.

Работы по восстановлению водопровода продолжались и в XX веке при монархии и республике: Вирго Нуова — в 1937 году и Пешиера — в 1949-м. С двумя маленькими добавлениями количество акведуков, обслуживающих современный город, достигло восьми. Столько же было их во время правления императора Клавдия в середине I века н. э.

Красота и польза

Разговор об акведуках неизбежно заставляет обратить внимание на одну из самых поразительных особенностей римской уличной малой архитектуры — фонтаны. Выбрав римские фонтаны, наряду с пиниями и праздниками, в качестве определяющей черты городского облика, Отторино Респиги, самый выдающийся композитор XX века, описал их в своей музыке, и такое предпочтение не кажется неуместным. Если античные римские правители стремились оставить след в истории города, возводя безупречные в инженерном отношении акведуки, то их преемники прославились благодаря экстравагантности внешнего вида этих сооружений. У каждого из акведуков есть mostra[8] — фонтан, ибо польза в Италии всегда идет рядом с красотой.

Фонтан Треви, например, — мостра акведука Вирго, а фонтан Паулина — мостра акведука Паола, он стоит на полпути к Яникулу. Барочная практика следовала за античными гидравлическими системами. Два самых известных античных фонтана были сами по себе мостры: Мета Суданте, стоящий между Колизеем и аркой Константина, и фонтан Юлия, остатки которого можно увидеть около железнодорожного вокзала Термини на площади Виктора Эммануила. Цоколь античной скульптуры, известный как «трофеи Мария», перенесен в XVI веке к балюстраде площади Капитолия. Фонтан Юлия являлся распределительным резервуаром для акведука Клавдия. Он был построен при Александре Севере и, без сомнения, обслуживал рынок, как и тот, что до сих пор находится на соседней площади.

Многое известно о том, как были воздвигнуты фонтаны, акведуки и канализационные трубы античного города, поскольку об этом написано в трактате Секста Юлия Фронтина, знаменитого инженера-гидротехника, работавшего при императорах Нерве и Траяне (конец I — начало II века новой эры). Его трактат «De aquis urbis Romae» («Об акведуках города Рима») был обнаружен примерно в то время, когда папы, правившие городом, заинтересовались подачей воды из акведуков и начали строить фонтаны. Департамент, который возглавлял Фронтин — station aquarium, — был основан Марком Агриппой почти за сто лет до Фронтина. Агриппа и сам построил новый акведук — Аква Вирго, в 33 году до новой эры. Согласно легенде, источник указала инженерам загадочная немая девушка (снова простое тесто городских работ замешано на любовной истории). Эта история в XVIII веке получила отражение в барельефе Николы Сальви у фонтана Треви.

Если Республика заботилась о водостоке и канализации, акведуках и фонтанах, а древний магистрат руководил строительством, то императоры позднее подарили Риму другие специфические «удобства». Современные римляне с гордостью носят имена своих великих правителей — Цезаря, Максима, Клавдия, Тита и даже Тиберия, но ни один человек не окрестил ребенка в честь императора Веспасиана, просто потому, что тот дал свое имя писсуарам. В давнюю поездку в Рим, вместе с друзьями-студентами, мы наказали особо неприветливого официанта в нашей любимой траттории, называя его про себя Веспасианом. Он по-прежнему там работает, впрочем, с возрастом его нрав смягчился.

Если в Риме вам понадобится облегчиться, бары, возможно, ваш лучший выбор, хотя есть и несколько «независимых» общественных туалетов на станциях метро, возле парков и римского Форума. Туалеты вы найдете и в больших магазинах («Станда», «Упим», «Риношенто»), при этом владельцы магазинов и хозяева ресторанов отнесутся к вам с пониманием. Лучше спросите il bagno (произносится «иль баньо»), поскольку много лет назад я, сам того не желая, поставил в неудобное положение друга-священника: он хотел узнать имя самого знаменитого в Риме портного, шьющего церковное облачение. Его фамилия была Гаммарелли, а я по ошибке произнес «габинетти» («туалет»). Сейчас итальянский язык я знаю получше, но мне бы не хотелось, чтобы читатель, отчаянно ищущий городской клозет, оказался бы в помещении, заполненном сутанами и биреттами.

Вода, вода

Подача воды в Рим всегда была непростой задачей, если судить по инструкциям, оставленным Фронтином. Позднее пришлось бороться с известняковыми отложениями, угрожавшими забить водопровод. Другая проблема Древнего Рима — бесчисленные протечки, что и неудивительно: акведуки тянулись на большие расстояния (длина Аква Вирго — более двенадцати миль). Другая напасть: отдельные жители незаконно подсоединялись к водопроводу и брали воду для домашних или деловых нужд. Сейчас водпроводом ведает Муниципальная комиссия по водоснабжению Рима (АЧЕА), но многие проблемы остались прежними.

В конце Второй мировой войны водопровод был поврежден, что, естественно, усугубило дефицит воды в городе.

Римская мифология о городской воде не ограничивается живописными рассказами, волнующими воображение. Жителей больше интересуют практические советы, и доверяют они не всем источникам. Много рассказов ходит о том, как старики с трудом тащили ведра с водой из ближайшего акведука Аква Феличе, потому что в этой воде лучше всего варить овощи, а из домашнего крана течет жидкость, годная разве что для рыбного садка. Доказать, что вода из Аква Паола вряд ли годится для питья, легко, ведь акведук выходит из солоноватого озера Браччано. На протяжении многих лет вода из Аква Паола поступала в дома только для мытья посуды (а некоторые чистюли брезговали ею пользоваться даже в этих целях). В римском водном хозяйстве все настолько сложно, что многие фонтаны питаются одновременно двумя источниками: один служит для декоративных целей, а другой поставляет питьевую воду.

Среди известных декоративных фонтанов можно назвать фонтан дель Аква Феличе и фонтан Наяд. Первый находится на площади Сан-Бернардо, а второй — возле площади Республики. Ни тот, ни другой не отличаются художественной ценностью. Неуклюжий Моисей фонтана Феличе поставлен в 1589 году, имя скульптора достоверно неизвестно. Зато фонтан Наяд (1870 г., скульптор Марио Рутелли) выглядит привлекательно, особенно ночью. Папа Пий IX (или Пио Ноно), который отреставрировал акведук, питающий этот фонтан, не одобрил бы ни название площади, посвященное республиканским идеалам, ни убогие кинотеатры вокруг.

Но самым впечатляющим следует признать фонтан Треви. Он невероятно популярен у туристов. Традиция бросать монету в его струи гарантирует возвращение в город, и на это клюют даже закоренелые скептики. После недавней реставрации фонтан обрел изначальное великолепие в полном соответствии с замыслом своего создателя. Когда Николай V отреставрировал акведук, фонтан водостока представлял собой всего лишь изящную простую чашу работы Альберти, однако впоследствии ее убрали. Урбан VIII (1623–1644) профинансировал строительство нового фонтана, подняв налоги на вино. Проекты возведения нового фонтана выдвигали известные художники, в том числе и Бернини, но только в 1732 году Климент XII (1730–1740) устроил конкурс, и первое место завоевал Сальви. Как пример китча, фонтан вряд ли найдет себе в Риме много соперников. Памятник Виктору Эммануилу, возможно, — единственное заметное исключение. Ну и опять же на память приходит одна из самых знаменитых эротических сцен кинематографа — в фильме «Сладкая жизнь» в этом фонтане плещутся Марчелло Мастрояни и Анита Экберг. Аква Вирго питает и другие известные фонтаны, включая те, что находятся на площадях Испании, Навона и Фарнезе. Подземная система этих фонтанов дала название одной из самых модных римских торговых улиц — виа Кондотти. Игриво настроенные английские экспатрианты переименовали ее в Кондуит-стрит.

В Риме столько уличных фонтанов, в которых можно утолить жажду, что не перестаешь удивляться этому городскому чуду. Подставишь палец под падающую вниз струю, и бьющий из верхнего сопла поток примет удобное для питья положение. Этот трюк столь элегантно прост, что ускользает от внимания многих туристов. Только местные мальчишки могут лихо проделать этот фокус, а у приезжих ничего не получается. Даже у самых больших фонтанов имеются каскады или чаши для питьевой воды. Воду в бутылках в Риме покупают лишь самые недоверчивые. Если в городе кто-либо страдает расстройством желудка, местные эксперты скорее отнесут это на счет муки, из которой готовят пасту, чем припишут качеству питьевой воды.

Реки крови

Желудочно-кишечные заболевания, бедствие средневекового города, возможно, происходили из-за близости водоснабжения к канализации и свалке бытовых отходов. Река использовалась для обеих целей, и расположение на Тибрском острове заведения, которое можно назвать старейшей больницей мира, было либо счастливым совпадением, либо горькой иронией. Больницу открыли в республиканские времена, и она разместилась на территории, на которой возвели храм Эскулапа (Асклепия), греческого бога врачевания. Ливий сообщает, что священная змея бога прибыла сюда из его святилища в Эпидавре.

Сегодня на острове находится база речной полиции и взлетно-посадочная вертолетная площадка службы неотложной медицинской помощи. Одной из самых известных жертв, выловленной в реке возле канализационной трубы, как раз очень бы пригодились и стражи порядка, и неотложная медицинская помощь, — жаль, что они опоздали на несколько столетий. Хуан Борджа, герцог Гандийский, старший сын папы Александра VI (1492–1503), погиб при загадочных обстоятельствах ночью в начале лета 1497 года. Папский церемониймейстер Иоганн Буркхард подробно рассказывает в своем дневнике о нахождении тела и допросе свидетелей:

Из тех, кого допрашивали, был человек по имени Джорджо Скьяви, торговец лесом. Он приглядывал за деревом, сложенным на речном берегу, чтобы его не украли. Скьяви плавал по реке на лодке — взад и вперед. Когда его спросили, не видел ли он, чтобы в ночь на среду в реку что-то сбросили, он ответил, что видел, как в полночь двое мужчин вышли из переулка слева от больницы Сан-Джироламо дельи Скьявони… И тут появился всадник на белой лошади, за его спиной было перекинуто тело мертвого человека: голова и руки трупа свисали с одной стороны, ноги — с другой… Те двое подошли к концу трубы и там остановились. Всадник развернул лошадь хвостом к реке. Затем слуги, взявши труп за руки и за ноги, стащили тело с лошади. Потом подняли его за руки и со всей силы столкнули в реку. Всадник спросил, утонуло ли тело, и они ответили: «Да, синьор». Всадник посмотрел на реку и увидел, что на поверхности воды что-то плавает. Он спросил, что это за темный предмет, и слуги ответили: «Синьор, это его плащ». Тогда он стал бросать камни, и плащ ушел под воду… Когда слуги папы спросили [Скьяви], почему он не рассказал об этом происшествии властям, он ответил, что ему довелось увидеть чуть ли не сотню трупов, которых сбрасывали по ночам на том самом месте, и шума из-за этого никто не поднимал.

В течение пяти дней папа Родриго Борджа не ел и не пил, и выйти из комнаты его уговорили лишь особо приближенные кардиналы. Это рассказ из разряда суровой политической реальности (всадник на белом коне, возможно, был братом Хуана, кардиналом Чезаре Борджа, который ради власти готов был убить кого угодно). Эта история вполне укладывается в общепринятое представление об одиозном семействе. Но времена проходят, а нравы политической реальности не меняются. Вспомним хотя бы обнаружение тела Альдо Моро в багажнике автомобиля, брошенного рядом со штаб-квартирой коммунистической партии, и Роберто Кальви, повешенного под мостом Блэкфрайарс в центре Лондона в 1982 году. Жуткая параллель: говорят, история с Моро подорвала душевное здоровье его стареющего друга, папы Павла VI (1963–1978). Поэтому мы еще вернемся к роду Борджа, дадим ему шанс изменить репутацию.

Между островом с его древними и современными сооружениями и устьем Клоаки Максима можно увидеть благородные руины. Это так называемый Понте Ротто, или «разрушенный мост», хотя настоящее его название — мост Эмильяно. Он знаменит тем, что был первым в Риме каменным мостом через Тибр. Устои датируются 179 годом до новой эры, а соединяющие их арки построены в 142 году до новой эры. Понте Ротто дожил до Средневековья, однако из-за постоянных ремонтных работ разрушился к 1598 году. Другие античные мосты, отреставрированные в разной степени, еще держатся. Пролет у них короче, они соединяют остров с левым и правым берегами. Левобережный мост Понте Фабрицио датируется 62 годом до новой эры, а, судя по надписи на хорошо сохранившихся арках, построил его некий Луций Фабриций. Очень приятно почувствовать под ногами настоящее римское мощение, однако поберегитесь мотороллеров: хотя мост пешеходный, «веспы» все же умудряются по нему проехать. Иногда его называют «мостом четырех голов», потому что на парапете вырезаны изображения четырехголового Януса. Мост Честно, соединяющий остров с Трастевере, возможно, построен Луцием Цестием в 46 году до новой эры. Реставрировали его по меньшей мере дважды и фактически перестроили в 1892 году, при этом сохранились три античные арки.

Тело Хуана Борджа так далеко не заплывало (труба, возле которой его столкнули, находится недалеко от моста Святого Ангела, а канализация в прямом и переносном смысле стекает из Ватикана), зато под эти арки пригоняло много других трупов. Республиканский обычай казнить предателей, сбрасывая их с Тарпейского утеса Капитолийского холма, завершался тем, что трупы крючьями скидывали в Тибр. Больше всего таких смертей было во время гражданских войн, длившихся до распада Республики. Этот образ и противопоставлял Вергилий идеализированному миру своего патрона Августа, когда его Сивилла Кумекая предрекла кровавые реки. Этот же образ использовал Инек Пауэлл[9], лидер британского правого крыла шестидесятых годов XX века, предсказывая гражданскую войну, вызванную массовой иммиграцией. Жестокость римлян часто проявлялась в ритуале казни. Для того чтобы человек умер в результате удушения в Мамертинской тюрьме[10] у подножия Капитолия, нужно было быть побежденным полководцем вражеской армии. И даже тогда человек подвергался ритуальному унижению: во время триумфальной процессии победителя его выставляли как главного пленника.

С самого начала политика в Риме была грязным делом, как бы высоко ни ставили ее Катон, позднее Цицерон и облагородивший ее творцов французский художник Жак Луи Давид. Об извращении моральных ценностей свидетельствует одобрительное отношение к мифу об изнасиловании всего женского населения области — вспомните Ромула и Рема, похищающих сабинянок. Как образованные, тонко чувствующие римляне терпели гладиаторские бои, остается загадкой даже для современных ученых. Цицерон находил эти зрелища вульгарными и скорее скучными, нежели ужасными, но стоит вспомнить, что его прозвище — Туллий — на латыни означает канализационную трубу.

Послевоенная политика Италии напоминала иногда ту самую канализацию. Но переворот, последовавший за дискредитацией христианско-демократических и социалистических лидеров, и появление в 1990-х годах новых политических сил прочистили затор в пресловутой трубе. Политические традиции объединенного итальянского государства трудно оценить. Они сравнительно новы — сформировались в 1870 году, с падением папского Рима, а затем — в 1946 году после основания республики. Главная концепция, присущая каждому строю (за исключением фашистского периода), — трансформизм, постоянные перемены.

Трансформизм мог бы стать политическим выходом для государства, обладающего разнообразием авторитетных политических партий. Чтобы с небольшим преимуществом удерживать на плаву правительство и официальную коалицию, необходимо постоянно превращать оппозицию в союзников. Циник может счесть это за доказательство максимы, будто мудрость политики заключается в знании, кто сколько стоит. Фашисты — исключение: они знали только собственную цену. Политики, выросшие из движения Сопротивления Второй мировой войны, видоизменили трансформизм, автором которого был Агостино Депретис (премьер-министр в 1876–1887 гг.). В Италии сменилось самое большое количество правительств при наименьшем числе политиков. В 1960-х годах это были христианские демократы с социалистами, а затем, десятью годами позже, произошел еще более странный союз — с коммунистами. Наивно было бы полагать, что такая система не склонна к злоупотреблениям. Итальянцев, в особенности римлян, в наивности не заподозришь. Надо платить справедливую цену, а она взлетела слишком высоко.

По современному мосту Понте Палатин движется транспортный поток с пьяццы Бокка делла Верита в направлении Трастевере. Перегнитесь через балюстраду: вы сможете разглядеть (при условии, что уровень воды в реке понижен) выходное отверстие Клоаки Максима, огромного республиканского водостока. Будьте осторожны, не выскакивайте стремительно на дорогу, взволновавшись оттого, что увидели античное инженерное чудо: одностороннее движение на мосту, по прихоти судьбы, левостороннее. Интерес к водостоку заставит заметить, что автомобилисты в Риме порой перенимают англосаксонские порядки.

Глава вторая

Древняя Империя. Ara Pacis[11]

Avanti a lui tremava tutta Roma.

Перед ним весь мир дрожал.

Л. Иллика по пьесе В. Сарду «Тоска»

Рома — женщина с мужским лицом. Спросите кого угодно, что они думают о городе, и после недолгого раздумья они, возможно, употребят такие эпитеты, как «грациозная», «гламурная», «сексуальная», даже «кошачья». Каждое лето по ступеням Испанской лестницы фланируют модели; женщины на виа Кондотти заглядывают в витрины ювелирных и меховых магазинов; большинство мужских голов поворачиваются, провожая взглядом девушку в короткой юбке, примостившуюся на заднем сидении «веспы». Но все же, несмотря на все внимание к женщинам, Рим — мужской город.

В истории города доминировали мужчины, будь то консулы, императоры или папы. В те времена, когда Византия позволяла управлять собой императрицам Феодоре и Ирине, Рим уже находился под властью мужчин. Человек с фантазией может заставить нас поверить, что в 855 году, после смерти папы Льва IV, на высший церковный пост под именем Иоанн была избрана женщина («папесса Иоанна»). Долгие годы она, переодетая в мужское платье, выдавала себя за мужчину и прошла многие ступени церковной иерархии. Но даже если все так и было, то исключение, как всегда, доказывает правило. В более ранний период Ливия, жена первого императора Августа, оказывала заметное влияние на политику, за нею последовали другие императрицы, с ядом наготове, однако по-настоящему они так и не вышли из тени. Немного позднее сенаторши — две Феодоры и Мароция — узурпировали власть папства с помощью сексуальных ловушек и династического брака, но их правление было скандальным и непродолжительным. Дуче Муссолини сожительствовал с женщиной, которая, кроме прически и удобно отсутствующего мужа, ничем себя не зарекомендовала. Маргинальность — вот истинное имя римлянки.

Согласно итальянской и латинской грамматике, города относятся к категории женского рода, но дело не только в правилах, а и в том, что в данном случае город носит женское имя. Описание богини Ромы, со специфическими атрибутами и официально признанным культом, появляется относительно поздно — в имперский период. В начале II столетия ее, кажется, избрали в качестве символа самой Римской империи и поклонялись ей, а не далеко не безупречным императорам. Император Адриан отдал Роме большой храм на Форуме, но даже он, женатый, но питавший склонность к вифинским мальчикам, вынужден был поставить туда и статую Венеры, чтобы придать зданию немного женственности.

Британец найдет в богине Роме странное сходство с изображением Британии на старой однопенсовой монете. У дворца сенаторов стоит красивая статуя, которая задумывалась как богиня Минерва, а под конец античного периода была превращена в Рому. В 1824 году Джованни Чеккарини изваял статую Ромы, которую можно увидеть в полукруглой нише фонтана на пьяцце дель Пополо, прямо под бельведером садов Пинчо. Вряд ли кто ее узнает: даже после отличной реставрации вы все равно подумаете, что скульптура изображает мускулистого подростка. Лучшим примером истинной Ромы является, возможно, барельеф на цоколе колонны Антонина Пия в музее Ватикана — сидящая воительница, со щитом и в шлеме, с обнаженной правой грудью, как у амазонки. Она смотрит на божественного императора Антонина и его жену Фаустину, возносящихся на небеса на крыльях гения в сопровождении орлов.

Обманщики-мужчины

Август, Карл Великий, Кола ди Риенцо, Муссолини, множество пап — черты каждого из этих сильных людей можно прочесть в облике города. Их энергичные лица навсегда связаны с их политической волей и программой. А сохранившаяся с античных времен римская традиция снятия с мужчин посмертных масок отражает мужское тщеславие, так часто двигающее реальную политику. Данная глава посвящена человеку, чью способность к манипуляции традиционными формами с целью маскировки политической революции, возможно, кто-то и повторит, но не превзойдет. Человек этот — Гай Октавиан, наследник Юлия Цезаря. Как император он правил почти пятьдесят лет.

Октавиан родился в 63 году до новой эры. Он был сыном племянницы Юлия Цезаря. Цезарь усыновил его в 45 году, когда мальчику исполнилось семнадцать лет, и когда оставалось всего полгода до судьбоносных мартовских ид. После убийства приемного отца, благодаря развитым не по годам политическим способностям Октавиана, а также легальной позиции наследника Цезаря, ему была дарована часть власти. В следующие тринадцать лет, удалив всех соперников, он стал полновластным правителем. С Марком Антонием он покончил в битве при Акции. Как первый гражданин (принцепс), он взял курс на лавирование между диктаторством и политикой старого республиканского сената. В 27 году до новой эры благодарный сенат присвоил ему титул августа[12], переходивший с тех пор ко всем последующим императорам.

Памятник, до некоторой степени передающий гениальность Августа и совсем немного внешнего сходства, уникален для истории искусства и римской пропаганды. Он исчез, и более тысячи лет его никто не видел. Политическая воля дуче позволила его обнаружить в 1930-х годах во время археологических раскопок. Алтарь Мира Августа (Ara Pads Agustae) был погребен на глубине тридцати футов и найден случайно в 1588 году: тогда проходили раскопки под палаццо Фиано. Десять больших фрагментов распределили среди аристократических коллекций, главным образом, в семейства Медичи в Уффици. В середине XIX века в стенах палаццо образовались огромные трещины, и на свет явились следующие семнадцать фрагментов. В 1903 году во время очередной археологической кампании произошли новые открытия, однако реализацию проекта пришлось остановить из страха перед затоплением здания подземными водами.

Наконец в 1937 году, согласно обширному плану еще одного властного представителя мужской половины человечества — Муссолини, — территорию полностью обследовали. Диктатор не жалел ни денег, ни ресурсов. Под дворец подвели фундамент, а пропитанную водой почву заморозили. Раскопкам теперь ничто не мешало. Из-под земли достали разные фрагменты и соединили их в одну композицию (за исключением панели, хранящейся в Лувре).

Спасенный Алтарь должен был стать частью площади, спроектированной по излюбленному фашистами модернистскому проекту. Долгие годы Алтарь размещался в бетонном павильоне. В книге «Живой Рим» (1951) Кристофер Кининмонт рассказывает о нем с весьма примечательной язвительностью:

Невозможно догадаться, что скрывает в себе голая коробка под разваливающейся, кое-как сляпанной крышей линялого розового цвета. Я бы назвал ее позорным святилищем оптимизма Муссолини. Зданием пользуются как общественной уборной, да еще в нем ночуют бездомные — безымянные и почти неодушевленные тюфяки тряпья, чьи стершиеся личности вполне вписываются в это чуждое всему человеческому пространство.

Мавзолей Августа — археологический сосед Алтаря — не улучшил городскую среду. В книге «Прогулки по Риму» Г. В. Мортон дает ему трезвую оценку: «Мавзолей Августа стоит на берегу Тибра. Это одна из тех жалких развалин, которые упорно не хотят развалиться окончательно…

Теперь это руины, где хромые коты ищут защиты от мальчишек».

В античные времена все это, должно быть, выглядело совсем иначе: массивный круглый могильный курган (300 футов в диаметре), засаженный кипарисами и увенчанный статуей императора. Он служил местом погребения и для преемников Августа, вплоть до императора Нервы в 98 году. В имперский период это кладбище глубоко почитали. До того момента как Муссолини приступил к реставрационным работам, мавзолей успел побывать средневековой крепостью, ареной для боя быков, цирком, концертным залом и — что самое удивительное — кинотеатром. С 1950-х годов внешний вид его не улучшился, лишь добавил уныния в окружающую обстановку, а недавняя история нанесла Алтарю Мира завершающий удар.

Несколько лет назад крыша алтарного павильона перестала наконец разваливаться, но это обстоятельство не принесло большой пользы, поскольку павильон краше не стал. Памятник готовят к празднованию миллениума как одну из мировых жемчужин, нуждающихся в достойной оправе. Архитектором нового музея стал американец Ричард Майер. В 1999 году Алтарь снова исчез — под строительными лесами, и, пока я готовлю эту книгу для второго издания, памятник все еще пытается, так сказать, выйти наружу. Между городскими властями и возмущенными гражданами развернулась борьба. Рупором общественного мнения стал художественный критик Витторио Сгарби, сторонник политической партии «Форца, Италия!»[13] Суть спора в том, что здание, в котором будет находиться Алтарь, не должно быть столь безобразно современным и — главное — его автором не должен быть американец. Несмотря на все доводы, работа продолжилась, так что скоро мы увидим Алтарь Мира. Предыдущие годы были проклятием для памятника, о котором мне хочется сказать несколько слов.

Удивительно, но его красота не потускнела от безобразного окружения. Он стал еще красивее и значительно современнее. Памятник окружен высокой стеной, построенной из такого же высококачественного каррарского мрамора. К самому Алтарю подходит широкий лестничный марш. По ступеням могла пройти большая толпа, вместе с жертвенными животными. Белизна резного камня классических памятников, как и всегда, вводит в заблуждение: она скрывает то, что в античные времена мрамор окрашивали в яркие цвета. Алтарь «в рабочем состоянии», и, стало быть, все его поверхности — простые или украшенные — орошались жертвенной кровью.

Размеры, внешний вид и расположение Алтаря, кажется, никогда не производили особенного впечатления. Алтарь не слишком велик (основание — 40 X 35 футов, высота — 10 футов). Заметно влияние эллинских образцов из восточных провинций империи: форма — куб в кубе — строгое и неоригинальное решение. Первоначально он размещался в 500 ярдах от нынешней площадки, выходил на Фламиниеву дорогу, ныне виа дель Корсо, и был заметным, хотя и не слишком впечатляющим. Эта сдержанность особенно бросается в глаза, в сравнении с памятником Виктору Эммануилу, официально именующемуся «алтарем отечества» (Altare della Patria). Можете любить его или ненавидеть, но согласитесь: la macchina di scrivere (пишущая машинка), как его здесь называют, — памятник огромный, роскошный и внушительный. Конная статуя Виктора Эммануила, первого короля объединенной Италии, венчающая белоснежную мраморную гору, по-прежнему считается самой большой в мире (одни только усы размахнулись на шесть футов). Августа, похоже, размеры не слишком интересовали.

Зато барельефы на стенах Алтаря Мира поражают красотой. Почти вся его нижняя часть представляет изящные ветви аканта, которые называют «неотъемлемыми атрибутами скульптурных изображений эпохи Августа». Кроме аканта, здесь есть виноградные лозы, на которых сидят лебеди и другие птицы. На верхнем рельефе — высокохудожественные изображения победоносного мира Августа. На длинных сторонах, примыкающих к двум дверям, можно увидеть мифологические сцены: Ромул и Эней — слева и справа от ступеней; на двух панелях — женские аллегорические фигуры Мира и Рима (Ромы). Их можно увидеть с дороги. Очень жаль, но алтарная Рома сохранилась лишь во фрагментах, зато Мир можно увидеть целиком, хотя в XVIII веке рельеф подвергся значительной реставрации. Шедеврами монумента, однако, являются фризы на короткой стороне памятника, представляющие либо реальный, либо идеализированный случай публичного поклонения. Здесь изображен Август и члены его семьи. Возможно, скульптор запечатлел инаугурацию Алтаря, произошедшую в 9 году, 30 января. Этот день — случайно или нет — совпал с днем рождения супруги императора Ливии.

Сохранилось много скульптурных портретов поздних республиканцев и ранних императоров. В музее Ватикана представлено невероятное количество таких бюстов. Они до неприятия натуралистичны, со всеми бородавками и прочими изъянами, но в то же время представительны с точки зрения традиционных римских достоинств — умеренности и внешнего приличия. Скульптуры Алтаря Мира очень разные. Они все еще выглядят реальными (фигуры даны в три четверти человеческого роста). Некоторые лица, без сомнения, имеют портретное сходство. Рельефы провозглашают идеологию нового режима. Преодолев горечь гражданской войны, pax romana (римский мир) позволил себе вспомнить об элегантности и заговорил об утверждении стиля. Заметна непринужденность в том, как люди общаются друг с другом, подходят к Алтарю; одеты они согласно «высокой моде» революции Августа: официальные тоги и высокая на шнурках обувь у мужчин; на женщинах палантины и меховые накидки. Головы Августа, его зятя и Агриппы традиционно прикрыты; дети императорской семьи выглядывают из-под ног и юбок почтенных взрослых, нарушая торжественность обстановки. Представлены здесь и главные жрецы (фламины) четырех основных государственных культов. Это мужчины в кожаных головных уборах с шипами. Взрослые члены свиты Августа увенчаны лавровыми венками. Лица людей полны достоинства, тем не менее натурализм торжествует как намеренный художественный прием. Публичный имидж сконструирован на манер идеологии замка Камелот относительно Джона и Джекки Кеннеди[14], и этот образ несет на себе ту же отметину — гламур.

Публичный имидж

Август, судя по всему, гордился памятником, поскольку комментирует его в автобиографической надписи res gestae[15]. Она приведена на стене павильона. Оригинальный текст обнаружен в Анкаре:

Когда я вернулся в Рим из Испании и Галлии после успешного окончания дел в провинции, во времена консульства Тиберия Нерона и Публия Квинтилиана (13 г. до н. э.), сенат в честь моего возвращения постановил соорудить на Марсовом поле Алтарь Мира Августа и приказал магистратам, жрецам и весталкам совершать жертвоприношения.

На фризе Август чуть выше остальных фигур — высокое положение, которое он разделяет только с Агриппой. Однако, по иронии судьбы, в отличие от своего друга, Август практически безлик: его черты едва проступают на мраморной поверхности. Тем не менее можно сказать, что весь монумент отражает его облик и воплощает самое знаменитое его высказывание: «Я принял Рим кирпичным, а оставляю его мраморным» («urbem lateritiam invenit, marmoream reliquit»).

Довольно трудно оценить реальность этих гордых слов при посещении Палатинского холма. На нем, как полагают, находятся руины дома, в который Август переехал с римского Форума. Но тут возникает путаница: дом, который император купил у знаменитого оратора Гортензия, традиционно именуется «домом Ливии», а соседний — вы, вероятно, уже догадались — «домом Августа». Ни тот, ни другой дом не дает случайному посетителю представления об элегантности аристократического жилища раннего принципата. Однако внутренние фрески (все еще в сохранности, однако посетителям без особого разрешения их не показывают) — работы высочайшего качества, они олицетворяют собой зрелый период так называемого второго стиля римской настенной живописи. В небольшое пространство втиснулись три храма (два старых — храм Великой Матери Кибелы и храм Виктории, а также новый храм — Аполлона, покровителя Августа). Здания стоят рядом с бережно сохраняемой лачугой времен железного века, в которой якобы пастух Фаустул вырастил Ромула и Рема (после того как волчица сделала свое дело). Здесь мы знакомимся со словом «дворец», поскольку последующие императоры Рима считали Палатин своей резиденцией.

Как и все правители до и после него, Август заботился о своем официальном имидже. Самым живучим из всех его скульптурных портретов оказалась статуя, обнаруженная в руинах виллы Ливии, возле городка Прима Порта, в восьми милях к северу от Рима. Элизабет Бауэн, испытав трудности в общении с римскими женщинами, явилась на археологические раскопки: «Я посетила Прима Порта. Мы с подругой и ее аристократическими собачками цвета какао вскарабкались по склону холма к вилле Ливии. Вот такая картина: две женщины, наносящие утренний визит третьей, ушедшей (хотя и не совсем)».

Статуя Августа стоит теперь в так называемом «Новом крыле» музея Ватикана (пристроено в 1817 году!). Император изображен уже пожилым, хотя его лицо отражает черты характера, которые в молодости позволили ему быстро подняться по ступеням власти. Чувствуется влияние Поликлета, величайшего скульптора классической эпохи. Поза модели и ее идеализация отвечают политическим целям и напоминают портреты Александра Великого и его последователей. Но статую отличает не только политический характер: как и Алтарь Мира, памятник восхваляет администрацию и ее достижения.

На кирасе Августа изображено поворотное событие режима: возвращение в 20 году до н. э. римских штандартов, захваченных парфянским царем за тридцать три года до этого события. Сражение при Карах, где были потеряны римские орлы, а Марк Красс убит, явилось одним из самых унизительных поражений, когда-либо испытанных римской армией. Дипломатия и кампании Августа на востоке империи принесли плоды вместе с пропагандистским возвращением символов военной мощи. Это было настоящее достижение. Статуя Августа — не только пример художественной манипуляции историческим событием ради политической цели. Это своего рода отправной пункт для тех, кто придал Вечному городу собственные черты.

Лица и косметические подтяжки

Римский нос знаменит и типичен. Он бросается в глаза. Приезжие, которых, подобно мне, поражает такая внешность, с трудом удерживаются, чтобы не глазеть на людей, которые встречаются им на улицах и в транспорте. Сами римляне таким грехом не страдают. Здесь я не схожусь во мнении с вдумчивым и умным коллегой, который рассказал о первом и сохранившемся у него впечатлении. Его удивили лица и в особенности глаза тех, кто ехал из аэропорта в метро. Куда бы он ни посмотрел, тут же ловил на себе упорные взгляды. От моего друга ускользнуло то, что внимание римлян, возможно, было вызвано его привычкой говорить так громко, что все головы немедленно обращались в его сторону. Проще говоря, римляне выказывают мало интереса к тому, как выглядят другие люди, потому что слишком озабочены собственной наружностью. Это не значит, что они не замечают красоту (или уродство) вокруг себя, однако прежде всего они поглощены собой.

Бок о бок с Алтарем Мира и мавзолеем находятся два ресторана «Альфредо», некогда собиравшие местных знаменитостей и самых известных туристов. Одно из этих заведений помещается под колоннадой здания, построенного при фашистах, оно замыкает площадь со стороны проспекта; другое находится за углом, на виа делла Скрофа. Этот ресторан ведет свою историю с 1914 года, в 1950-е годы он переехал на площадь императора Августа и при этом стал пользоваться еще большей популярностью. Одно из блюд названо в честь владельца — лапша Альфредо, фетуччине аль бурро. Прежде чем пройти в святилище гурманов, вы попадете в помещение, стены которого увешаны подписанными фотографиями. Это — маски, которые вы знаете лучше собственного лица, эти черты вы видели в чувственном полумраке кинозала или на привычно светящемся телекране. Бал здесь правят знаменитости, в особенности кинозвезды. Главным предметом поклонения является серебряная вилка, которую поднесли владельцу. Говорят, он сохранил ее для последнего спагетти. «Альфредо» — не единственное имя, присвоенное пасте; Софи Лорен прибавила свое имя к спагетти под соусом алиоли. Попробуйте это блюдо, и даже если Лорен оставляет вас равнодушным, разглядывание лиц знаменитостей может пробудить на редкость сильный аппетит.

Следуя примеру экранных див, в честь празднования второго тысячелетия Рим решил сделать подтяжку лица. Принимая во внимание то, что с 1300 года город официально празднует начало каждого столетия религиозным юбилеем (Il Guibileo), то сделать это было давно пора. Начало юбилеям положила идея папы Бонифация VIII (1294–1303): в соответствии с традицией юбилейного года, упомянутого в древнееврейских священных книгах, он установил еще и специальный праздник, отмечаемый каждые пятьдесят лет. Не стоит думать, что такое приятное и жизнеутверждающее решение было результатом счастливого характера: Бонифаций был, возможно, самым несносным по нраву средневековым папой. Его обвиняли в убийстве предшественника, Селестина V, после того как тот сложил полномочия. О Бонифации кратко поведал Н. Д. Келли в «Оксфордском словаре римских пап» (1986):

Человек, который… был чрезвычайно неприятен. Наряду с высокомерием и жестокостью он сочетал в себе взаимоисключающие черты. Неустанно заботился о семье и проявлял полное безразличие к другим людям. Его боялись и ненавидели, у него не было друзей.

Данте поместил Бонифация в самую жаркую часть ада, а умер папа от ран и шока, вызванного попыткой его похищения французами. Этот человек установил праздник не ради других людей. Юбилей был задуман ради привлечения денег. Обещание неограниченных привилегий любому пилигриму, пришедшему в Рим в 1300 году, вызвало десятикратный наплыв путешественников.

Те, кто планировал празднование миллениума и хотел взглянуть на подтянутое лицо Рима, жили сходными надеждами и ожиданиями. Интересно, что Бонифация обвиняли в поощрении культа личности, потому что он установил слишком много собственных скульптурных портретов. Он узурпировал некоторые императорские привилегии, пожелав стать не только папой, но и императором, и это роднит его с Августом, претендовавшим на папские полномочия.

Туристы, приезжавшие в Рим до последней генеральной уборки, отмечали, что город заброшен, дома и памятники неухожены. Доминирующие, но сдержанные цвета жженой умбры и старого золота быстро линяют, и никакие усилия частных владельцев и Академии изящных искусств не в состоянии скрыть обветшалости города. До последнего времени вы могли возвращаться в Рим и снова и снова видеть все тот же памятник в окружении лесов и пластиковых щитов, пребывающий в той или иной мере в царстве мертвых или переживающий период restauro[16]. Так происходит потому, что римлянам прежде всего важна внутренняя жизнь здания, а не его внешний вид. Следует заметить, что многие римские здания носят громкий титул «палаццо» — «дворец», хотя прохожие, смотрящие с тротуаров, чаще принимают их за трущобы.

Посвежевшие лица

Но времена меняются. Лаура Бьяджотти без тени насмешки дала название «Рома» духам для женщин и мужчин, которые стала продавать тем же иностранцам. Ушли запахи канализации, их сменили первоклассные ароматы. В согласии с этой тенденцией в 1998 году произошло назначение Джованны Меландри на пост министра культуры. Рекомендацию Джованне дал бывший коммунист, премьер-министр Массимо Д’Алема. Меландри пришла как преемник Вальтера Ветрони. Этот человек в одиночку устроил революцию в умирающей музейной системе. Тридцатишестилетняя Джованна привела в шок итальянских парламентариев, явившись в палаццо Монтечиторио на последнем месяце беременности. Она родилась в богатой итало-американской семье, вращалась в кругу модных актеров и звезд телеэкрана. Меландри пришлось бороться против нападок недоброжелателей, не приемлющих ее былых коммунистических взглядов. За защитой Джованна обратилась к рабочему району Рима, представителем которого являлась. Меландри обладает несомненной харизмой.

В последнее время мужчины-политики задумались о своей внешности. Это произошло после прихода к власти обаятельного Сильвио Берлускони. По пятам за ним следует Франческо Рутелли, sindaco verde[17], выбранный на два срока римский мэр, член партии «зеленых». Оппозиционные партии пытаются выдвинуть на пост премьер-министра убедительного кандидата, способного бросить вызов сладкому очарованию Берлускони и Рутелли — их главному козырю. У Рутелли внешность киногероя, которая совсем не вяжется с имиджем и названием партии — «il partito della Margherita». Партия, входящая в левоцентристскую коалицию «Олива», могла с равным успехом называться «Маргариткой» или «Пиццей». «Зеленые» выбрали улыбающийся цветок в качестве символа своей кампании, отказавшись от вульгарной возможности обратиться к желудку нации.

В предвыборную кампанию 2001 года Берлускони опасался, что его обойдут слева, и тогда стилисты приняли специфическое решение: использовать на постерах распыленные из пульверизатора черты лица Сильвио. Развивая успех, Берлускони внес инвестиции в будущие выборы 2004 года: сделал подтяжку лица и нарастил волосы. Возможно, картину изменит возвращение на национальную сцену Романо Проди, с его грубоватой, но доброй снисходительностью, и тогда в 2005 году Италия проголосует за солидность, а не за гламур[18].

Римское правительство тоже настроилось на гламур — государственный и местный. Элегантный каприз чиновников вылился в реставрацию главного фасада палаццо Фарнезе. Металлическая и пластиковая «кожа», прикрывшая благородное строгое лицо здания, стала сама по себе продуктом радикального архитектурного дизайна. Постмодернистские фитинги, экстравагантные, совсем не римские цвета и фиглярские надписи сделали виртуальное «отсутствие» здания источником развлечения. Будучи резиденцией французского посольства, дворец Фарнезе являет собой не просто здание, он устанавливает высокие стандарты для местных проектов. Статуи божественных близнецов — Кастора и Поллукса — скрыли за грязновато-коричневым, хотя и необходимым реставрационным забором, который несколько приукрасило мультяшное изображение близнецов. Забавный рисунок на щите призван скрасить горькую необходимость процедуры, хотя туристов он от разочарования не убережет.

Косметическая хирургия не всегда благо. Совсем рядом с центральным офисом Академии изящных искусств проходит виа Кавур. С нее по ступенькам можно подняться к церкви Сан-Пьетро-ин-Винколи, крошечной и незнаменитой. К этому барочному зданию реставраторы приложили тяжелую руку, и это сразу бросается в глаза. Возможно, церковь стала пробным образцом или же сотрудники Академии не смогли потерпеть соседства с неотреставрированным зданием. Как бы то ни было, сегодня церковный мрамор блестит белизной мертвой кости, напоминая о давней городской моде, когда женщины, и не только те из них, кто отличался низкой моралью, покрывали лицо свинцовыми белилами. Куртизанки Борджа и самые уважаемые республиканские матроны, возможно даже сама жена Цезаря, подозревались в этой самоубийственной практике.

Гораздо более удачной, на мой взгляд, и более подходящей к такой привычной общей обшарпанности города стала сравнительно недавняя (1980) реставрация единственной церкви в стиле рококо. Церковь Святой Марии Магдалины стоит к северу от Пантеона на площади с привлекательными ресторанами. Иезуит П. Чэндлери, автор книги «Прогулки пилигрима по Риму» (1903), не уделил ей особого внимания, сказав, что здание «грешит против стиля». Впрочем, Чэндлери отвергал все, что имело лишь светскую привлекательность. Тем не менее эта красивая церковь обладает пластичной, женственной грацией, прекрасно отражающей характер ее святой покровительницы. Штукатурка на фасаде окрашена в нежные традиционные тона римской улицы, и лет десять назад здание удачно вписалось в свое окружение. Так, по крайней мере, одна падшая женщина почувствовала себя здесь как дома.

Немного памятников в Риме приобрели такое значение, как бронзовый император Марк Аврелий на площади Кампидольо. Если бы скульптуры Алтаря Мира Августа не исчезли на долгие столетия, они бы дали ему фору, однако из-за безвестности, неполной сохранности, из-за мрамора не самого высокого качества они в чести только у знатоков. Античные бронзовые статуи редки, ведь стоимость бронзы в Средние века равнялась золоту, и потому этот уникальный пример конной статуи, созданной в последние годы правления императора (180 г. н. э.), вдвойне ценен. Скульптура, как считается, уцелела из-за ошибочной атрибуции. С середины VIII века статуя стояла у Латеранского собора Святого Иоанна, и все думали, что она изображает Константина, императора, признавшего христианство официальной религией. Скульптура стала самым репродуцируемым символом средневекового Рима и сохранила свое значение, когда в 1538 году ее перевезли к Капитолию. Там ее поставили в центр площади, спроектированной Микеланджело. В 1873 году Генри Джеймс писал: «Сомневаюсь, чтобы какая-либо другая статуя короля или вождя, стоящая в публичном месте, больше говорила бы сердцу».

Вы можете увидеть оригинал в музее Капитолия, вычищенный и позолоченный после реставрации восьмидесятых годов, и его внушительную копию, стоящую на постаменте на площади. Порфировая статуя Ромы, о которой было сказано в начале этой главы, смотрит на лошадиный хвост. Городу приходилось угождать правителям, и кто знает, что чувствовало при этом его сердце. К счастью, Рим, как и его женщины, прекрасен, что бы мужчины и их кони не творили на его улицах.

Глава третья

Поздняя Империя. Пантеон

Ты пред собою зришь великий Рим,

Самодержавно правящий Землей,

Доселе мощный множеством побед…

Он славен позолотою зубцов,

Обильем шпилей, башен и террас,

А рядом с ним не храмы, но дома

Патрициев и тако учинен

Воздушный микроскоп, что разглядишь

Внутри жилищ — златых работу рук[19].

Джон Мильтон. Возвращенный рай

В Риме поражает причудливая игра света. Архитектурная и естественная среда по несколько раз в день меняются подобно театральной декорации. То вдруг выступит ярким пятном из полумрака фасад церкви, то внимание привлечет увенчанный пиниями отдаленный городской холм. А то вдруг со сбегающей с холма улицы исчезнет ни с того ни с сего какой-то участок. Освещение создает мизансцены для вечной драмы, каковою и является жизнь Рима. Сидя на скамье в осенних сумерках на холме Яни-кул, я увидел однажды, как преобразился весь город. Он превратился в плоский ковер, с дворцами, поднявшимися над церковными куполами и башнями, что собрались внахлест по линии облаков. Возможно, это был не тот Рим, который показал Иисусу Сатана в поэме Мильтона, но все же я увидел нечто особенное. Глубина и расстояние слились и канули в темную сущность города.

Я не имею в виду одну лишь искусственность, сконстру-ированность имиджа, о котором говорилось в предыдущей главе, скажу лишь, что город обладает универсальностью, монументальностью, и эти свойства проявляют себя даже в тривиальных вещах. И все же «шоу», предложенное Римом, пробуждает самые разные отклики у тех, кто покупает сюда билет — от разочарования, высказанного матерью Дэзи Миллер в одноименном романе Генри Джеймса:

Откровенно говоря, я разочарована. Мы так много о нем слышали, должно быть, слишком много. После стольких рассказов рассчитываешь на что-то другое.

до совершенно противоположного высказывания самого автора, в котором звучат удивление и восторг:

Наконец-то — впервые — я живу! Потрясающе: Рим превзошел все самые смелые фантазии, все, что до сих пор знал о нем. Он делает Венецию — Флоренцию — Оксфорд — Лондон — картонными городками.

Разумеется, многие из нас оказываются в числе фанатов города. Мы наскучиваем друзьям, расписывая Рим яркими красками, выискиваем таких же фанатов и даже пишем книги о городе. Послушайте Томаса Грея, поэта и компаньона Хораса Уолпола в их гранд-туре, состоявшемся в середине XVIII века. Грей был довольно слабым человеком, но хорошим наблюдателем, обратившим внимание на римскую театральность:

Вход в Рим воистину впечатляет — это благородные ворота (Фламиниана), украшенные статуями работы Микеланджело. Пройдя под ними, вы попадете на обширную площадь (пьяцца дель Пополо), в центре которой стоит большой гранитный обелиск. Одним взглядом охватываете сразу две церкви прекрасной архитектуры. Здания так похожи, что их прозвали близнецами (церковь Санта-Марии-дей-Мираколи и Санта-Марии-ди-Монтесанто). От площади расходятся три улицы, средняя — самая длинная в Риме (виа дель Корсо). Как бы ни были велики мои ожидания, сознаюсь, величие города превзошло их многократно.

Роберт Адам, эдинбургский архитектор, провел в Риме два года, обучаясь с такими местными жителями, как Пиранези. Проживал, как джентльмен, среди британских благородных туристов. Его поразило превосходство Рима над другими итальянскими городами:

Рим — самое потрясающее место во всем мире. Величие и спокойствие царят повсюду. Потрясают воображение благородные античные руины, коих так много, что даже тот, кто прожил здесь десяток лет, все еще удивляется, увидев нечто новое.

Однако встречаются и такие люди, которым все это невдомек. Знаменитый Э. М. Форстер описывает такого эмоционально глухого персонажа в романе «Комната с видом» (1908):

Помнишь американскую девочку в «Панче», которая говорит: «Скажи, папа, что мы видели в Риме?» А папа отвечает: «Ну, как же, Рим — это место, где мы видели желтую собаку».

Когда в 1984 году я на поезде путешествовал по Европе вместе со школьным приятелем, нам встретился канадец по имени Иэн, главным удовольствием для которого было найти в незнакомом городе глиняную пивную кружку для своей коллекции. Рим его ожиданий не оправдал, однако в словах канадца прозвучало нечто важное: «Дело в том, что здесь все на одной улице». С тех пор я теряюсь в догадках, какую улицу имел он в виду. Разве только по ошибке его перенесли прямо с вокзала Термини на пьяцца дель Пополо и поставили, словно Грея, на виа дель Корсо — на «самую длинную в Риме улицу».

Рим обладает вульгарностью, способной обеспечить оглушительный успех. Но от таких людей, как Генри Джеймс, не укрылось, что под театральностью города прячется глубина, по сравнению с которой другие города выглядят, как самодеятельные труппы. Вы не можете влюбиться в Рим на короткий срок: это чувство — на всю жизнь. Однако сколь хорошо эта демонстративная любовь совпадает с публичным выражением человеческих чувств на подмостках, в особенности с мелодрамой, на римской театральной сцене!

Архитектурная сага

Со скамьи на холме Яникул я смотрел на часть театрального занавеса, о котором писал выше. Это был купол, уступающий по высоте, однако значительно превосходящий шириной своих соседей. Здание, стоящее под его крышей, украшает городскую панораму почти 1900 лет. Стоит оно на месте другого храма, построенного свыше двух тысяч лет назад. Это — Пантеон, а если точнее, Кьеза делла Санта-Мария Ротонда. На мой взгляд, это самая внушительная городская постройка, сохранившаяся с античных времен, и к тому же памятник более поздним периодам Римской империи. Впечатлению, которое он производит, Пантеон частично обязан упомянутым римским театральным эффектам.

Когда разглядываешь здание вблизи, с восхитительной площади Ротонды, первое, что поражает, — это весьма запутанная история его строительства. На фронтоне имеется надпись-посвящение: «М. AGRIPPA L. F. COS TERTIUM FECIT» («Построено Марком Агриппой, сыном Луция, в третий год его консульского правления»). Если принять эти слова на веру, получается, что Пантеон построен в 27–25 годах до новой эры, однако это не так. Исследование штампов на кирпичах доказало, что здание, которое мы видим, построено между 118 и 125 годами, во время правления императора Адриана. Однако и это еще не конец саги, потому что после большого пожара 80 года возведенный Агриппой храм был перестроен императором Домицианом, правившим в 81–96 годах. В 110 году в храм попала молния, и первая реконструкция также сгорела, после чего настал черед императора Адриана. Некоторые даже предполагали, что Адриан сам спроектировал здание. Император и в самом деле проявлял значительный интерес к этой части города, к Марсову полю (Campus Martins) и к храму, стоявшему буквально за углом. Храм был посвящен теще императора, Матидии, и ее матери, Марциане. Некто с воображением затеял строительство в честь божественных покровителей дальних родственниц императора (пусть даже и близких родственниц его предшественника Траяна). Возможно, тем самым архитектор положил начало чуду Пантеона.

Но впервые Марсово поле обрело полновесный статус монументального центра Римского государства в последние годы Республики. Портик театра Помпея (место убийства Цезаря) был ранним примером архитектурного развития. К северу от Форума, на изгибе Тибра, за городскими стенами, в низине располагался ровный пустырь — Марсово поле. По названию нетрудно догадаться, что здесь проходили маневры и устраивались военные смотры. Тут же совершались и выборы: граждане Рима выбирали должностных лиц, разделившись по родам. Август получил контроль над государством, и он же начал процесс узурпации прав на возведение публичных монументов — в честь себя самого, своей семьи и сподвижников. Щедрые пожертвования на публичные представления, такие как гладиаторские бои, а также возведение храмов, театров и цирков, — все это являлось испытанным орудием в арсенале популярного политика. Монополия Августа — сначала на строительство, а потом и на другие римские традиции, такие как награждение триумфаторов, одержавших заметные победы, — вот верный способ заставить замолчать потенциальных соперников.

Марсово поле, вместе с резиденцией, располагавшейся с восточной стороны Форума, стало местом следовавших одна за другой императорских строительных кампаний. В прошлой главе мы видели, что мавзолей Августа и Алтарь Мира, возведенные на поле, явились главными элементами архитектурной политики. С этим же было связано завершение строительства базилики Юлия и форума Цезаря, начатого его двоюродным дедом, а также сооружение форума Августа. Храм Марса Мстителя возвели в знак благодарности богу, даровавшему Августу победу над Брутом, Кассием и остальными убийцами Цезаря. У всех последующих императоров вошло в привычку пристраивать к веренице площадей собственный форум.

Возведение зданий легче было осуществить на зеленых пустырях Марсова поля, нежели на уже застроенной территории живого города. Зять Августа (женатый на дочери императора Юлии) являлся потенциальным преемником, и потому Агриппе предоставили высокую честь — дополнить прежние строительные проекты рядом своих предложений. Он завершил план Юлия Цезаря: вместо старого места голосования возвел специальное огромное здание, построил портик, посвященный Нептуну, и создал нечто вроде спортивного комплекса с декоративным парком и искусственным проточным озером. Вода в озеро подавалась из нового акведука — Аква Вирго. Важное место в этом престижном проекте занимала первоначальная версия Пантеона.

Концепция храма, посвященного всем богам (дословный перевод слова «пантеон»), ранее не была известна ни Риму, ни любому другому городу. Ученые спорят, исполнял ли Пантеон когда-либо эту функцию. Само название здания, скорее, иллюзия. Согласно «Оксфордскому археологическому путеводителю» Аманды Клэридж:

Рим (в отличие от всей империи) никогда не относился серьезно к идее поклонения императорам как богам при их жизни, но возможно, что Пантеон явил собой помещение — не храм в обычном понимании этого слова, — в котором император мог оказаться в компании богов.

Конечно же, Пантеон стал ассоциироваться с персоной императора, поскольку это здание — одно из трех мест (два других — Форум и Палатин), где он мог председательствовать в суде, принимать петиции и выносить приговоры. Поэтому не исключено, что в религиозном отношении Пантеон никогда не играл важной роли. В помещении имеются статуи богов (например, Марса и Венеры), а в семи альковах ротонды наверняка есть и другие почитаемые боги, хотя, возможно, статуи Августа и Агриппы, стоящие в портике, занимают не менее важное место.

Пантеон остается архитектурным чудом, тем не менее всегда имелось подозрение, что он является центром поклонения языческим богам. Туристов, приезжавших в Рим в Средние века, привлекала больше магическая, а не художественная сторона путешествия. Античность их мало интересовала, однако Пантеон — слишком внушительное здание, чтобы его игнорировать. Английский пилигрим XI века, некто мастер Грегори, дает высокую, хотя и лаконичную оценку зданию, «потому что однажды оно олицетворяло всех богов, то есть демонов». П. Чэндлери, иезуит и защитник папского Рима, в начале XX столетия так же сдержан в своей оценке:

…Одно из самых замечательных и интересных архитектурных строений в мире… уникальный проект, солидный и величественный… но, увы! В языческие времена храм был осквернен нечестивым поклонением… оскорбление для Небес.

Непонятно, почему католические комментаторы так осторожны и даже нетерпимы по отношению к Пантеону. Вспомним «очищение» 610 года, проведенное папой Бонифацием IV (608–615) для того, чтобы храм стал церковью Девы Марии и Всех Святых или, как называют его сейчас, Санта-Мария Ротонда. Есть даже предположение, что с этим «очищением» связано первое празднование дня Всех Святых, но вряд ли истинные дети церкви станут обсуждать такое событие. Возможно, все дело в сохранившейся ассоциации — связи Пантеона с мирской властью. Папа Бонифаций, похоже, мог освятить церковь только с согласия императора Фоки, одного из последних византийских правителей, имевших влияние на город. Помнят его лишь за колонну на римском Форуме, носящую его имя, хотя прямое правление Фоки в Риме было временным и незначительным. Возможно, византийский правитель города, экзарх Смарагд, установил колонну в честь передачи Пантеона из рук императора во владение папы.

Дни упадка

Рассуждая о сохранности императорских римских памятников, полезно остановиться и задуматься о средневековом городе и его физическом состоянии. Когда Константин Великий (император в 306–337 годах) перенес столицу из Рима в Византий (переименовав последний в Константинополь), Рим стал медленно приходить в упадок. Несмотря на то, что он по-прежнему был матерью обеих империй — Восточной и Западной, — политический приоритет города был украден. Сенат постепенно выродился в городской совет, а папство еще пребывало в стадии политического младенчества. Императоры не только не делали Рим своей резиденцией, но даже ни разу не посещали город. Экономическую нестабильность, сопровождавшую политические перемены, усугубляли волны варварских нашествий на Италию и разграбление Рима (первое совершил Аларих в 410 году). Город, некогда насчитывавший более миллиона жителей, уменьшился в размерах, и денег для поддержания его хозяйства попросту не хватало.

Важным для Рима было его имперское прошлое, однако на деле оно связывалось с язычеством. Об этом свидетельствовали сотни храмов и памятников богам. При возведении церквей и христианских памятников часто использовали материалы языческих храмов (достаточно взглянуть на огромное число античных колонн, стоящих в нефах христианских церквей). Но для удовлетворения папских претензий на высшую власть, более высокую, чем у других патриархов христианских церквей, требовалось, per se[20], обращение к римскому первосвятителю. Римский архиепископ размещался в бывшей резиденции Латерана, подаренной Константином папе Сильвестру (314–335), а городским собором служила церковь Святого Иоанна Крестителя. На протяжении столетий средневекового периода (с V по XIV век) силу папства уравновешивали последовательные, по временам даже соперничающие, светские власти, претендовавшие на «имперское» достоинство.

В свете такого соперничества невозможно понять символическую роль еще одной важной церкви города. Собор Святого Петра для многих людей остается одной из главных причин посещения Рима. В нашей книге мы не раз к нему вернемся, а сейчас посетим его в первый раз. Итак, Константин подарил папе и его преемникам церковь Святого Иоанна в Латеране, а для себя построил базилику Святого Петра. Это различие поддерживалось на протяжении Средних веков. Базилика Святого Петра сохраняла тесную связь с правителями и поощряла концепцию христианской империи. Так, на ступенях базилики Святого Петра, а не в Латеране Карл Великий был провозглашен императором Священной Римской империи. И именно в Борго, районе, непосредственно примыкающем к базилике Святого Петра, основали поселение англосаксонские пилигримы. Но ошибочно было бы сказать, что базилика Святого Петра не являлась папской церковью: она была имперским святилищем под патронажем папы.

С возрастанием политического значения папства росли и его собственные имперские притязания. Так, к концу Средневековья, с появлением Папской области и возвращением папы из Авиньона (до того папы в течение семидесяти лет находились в полной зависимости от французских монархов), различия между папской и имперской властью сглаживаются. Наконец в середине XV века Ватикан, окружающий собор Святого Петра, стал главной папской резиденцией, завершив идеологическое путешествие, начавшееся после того как за двенадцать столетий до этого Константин покинул Палатин.

Оказывается, мы с вами далеко ушли от Пантеона, но расстояние, как и перспектива, может выкидывать в Риме разные штуки. Пантеон стал местом, избранным Савойским королевским домом для погребения современных королей Италии, следующая «имперская» власть должна была сместить папство в Риме. (Наполеон Бонапарт пытался это сделать, но достиг лишь временного успеха.) Премьер-министр граф Камилло Кавур, представитель савойской династии, с помощью рискованных политических шагов и хитроумных дипломатических маневров в 1860 году добился провозглашения королевства Италия. Суверенным оставался лишь Рим и небольшая окружавшая его территория, за что приходилось благодарить французские войска, гарантирующие позиции папы Пия IX.

После поражения Наполеона III от Пруссии мощь Франции была подорвана. Италия воспользовалась возможностью и 20 сентября 1870 года вошла в Рим через Порта Пиа. Престарелый понтифик покинул летний дворец на Квиринале и оставил его «узурпаторам» из Савойской династии, а сам заперся в Ватиканском дворце в качестве добровольного узника, оставаясь в незримой, но морально ощутимой оппозиции Виктору Эммануилу. Этой традиции следовали его преемники, пока итальянское правительство во главе с Муссолини не пришло к соглашению с папскими дипломатами, гарантировав независимость Ватикану и другим церквям и ассоциированным с ними учреждениям города. Правительство признало католическую веру в качестве официальной религии королевства Италия. По иронии судьбы, Ватикан, некогда предложивший идею монархии остальному христианскому миру, стал последней и единственной территорией папства.

В Пантеоне вы можете увидеть могилы первых двух королей и первой королевы Италии (вторая жена Виктора Эммануила не могла претендовать на титул «королевы», поскольку король женился на бывшей любовнице морганатическим браком). Жена Умберто I, Маргарита, женщина высокомерная и властная, первая среди аристократов поддержавшая Муссолини, сделалась и первой итальянской королевой. Сегодня Пантеон готов принять крошечную монархистскую фракцию, оставшуюся в Италии. Здесь, в этой «семейной» церкви, можно подписать прошение с просьбой о поиске места для захоронения оставшихся членов Савойской династии, а в день Всех Святых послушать реквием в честь умерших монархов. Республиканская конституция 1947 года не позволила членам бывшего королевского двора даже посещать Италию. И, следовательно, Виктор Эммануил III (король в 1900–1945 гг.) и Умберто II (1945) остались в ссылке, где и скончались. Поправка к конституции 2003 года разрешила королевской семье вернуться. Закон подчеркнул их незначительный политический статус, но удовлетворил желание светской прессы увидеть королевское бракосочетание в Риме.

Рассказ о двух храмах

Связь между Пантеоном и собором Святого Петра не ограничивается концепцией монархии. Оба здания отличаются внушительными размерами, оба увенчаны куполами, и, хотя такое замечание может показаться очевидным, стоит вспомнить, что в течение многих столетий Пантеон являлся единственной моделью храма. Следует вспомнить и что многие века базилика Святого Петра выглядела не так, как сейчас. Нынче она, по римским понятиям, «современна».

Через несколько лет после смерти апостола Петра на его могиле был установлен небольшой алтарь. Константин построил на месте захоронения святого церковь. Это была большая базилика по типу римских гражданских судов. Большинство ранних церквей берет начало с тех времен, когда христианство едва терпели. Постепенно религия крепла, и церкви стали строить по этому образцу. Собор Святого Павла «за стенами» относится к этому типу, хотя он и является реконструкцией уничтоженного пожаром здания XIX века. Но собор Святого Петра — строение совершенно другого типа. Это — ренессансная церковь, поставленная на месте снесенной базилики, и ее строительство заняло более века.

Первый проект был создан папой Николаем V в середине XV века. Работу поручили архитекторам Россели-но, Альберти и Сангалло Старшему. После первоначальной реставрации работа остановилась почти на пятьдесят лет, пока папа Юлий II не подключил к ней Браманте. Архитектор уничтожил то, что оставалось от старой церкви, и действительно начал амбициозный новый проект. Бра-манте скончался в 1514 году и после смерти приобрел прозвище «Руинанте». К моменту кончины он успел построить лишь четыре центральных контрфорса и арку купола. Проект продолжили другие архитекторы: Рафаэль, Фра Джокондо и Перуцци. Шли годы, но базилика не только не была закончена, казалось, что и окончить ее невозможно. В 1539 году под патронажем Павла III (1534–1549) за работу взялся Сангалло Младший, следуя проектам предшественников. Когда в 1546 году он тоже скончался, папа нанял на работу семидесятидвухлетнего Микеланджело. Тот радикально изменил план и убрал возведенную часть купола. При строительстве фасада он взял за основу Пантеон. Ясно, что он видел связь между этими двумя зданиями. Микеланджело продолжал руководить работами до самой своей смерти (1564). Строительство собора в 1590 году закончил Делла Порта. Ему помогал Фонтана. В правление Павла V фасад завершил Карло Мадерна, а при Урбане VIII, 18 ноября 1626 года, церковь была освящена — через тысячу триста лет с начала постройки.

Рим привык к тому, что базилика Святого Петра все еще не окончена и стоит без купола (в лучшем случае, с недостроенным куполом). В самом деле, город настолько сжился с таким положением вещей, что Рафаэль включил недостроенный собор в одну из самых знаменитых своих работ, так называемую «Афинскую школу». Эта ватиканская фреска написана для личных апартаментов Юлия II (1503–1513) и изображает Мудрость, человеческую и божественную. На ней представлена группа античных философов, перенесенных в эпоху Ренессанса. Они стоят на фоне изысканного архитектурного пейзажа возле неоконченной базилики Святого Петра. Ясно прослеживается связь философских устремлений древних с гуманистическим направлением папского двора. Но одновременно здесь, похоже, сквозит и ирония по поводу неспособности завершить строительство, ибо без Божественной Мудрости, заключенной в христианском Откровении, труды языческих философов получаются неполными.

Парным дополнением «Афинской школы» является фреска «Диспут» (прославление таинства евхаристии). Она находится на противоположной стене. Это классически совершенный замысел. Ряды великих христиан смотрят друг на друга, словно певчие в церковных хорах, где посредине — алтарь. Над земной сценой полукругом расположились Христос, апостолы и другие главные святые. Восточную оконечность первоначальной базилики замыкала апсида, как во всех церквях такого типа. Примеры этого мы видим повсюду в Риме. Возможно, Рафаэль хотел, чтобы старую церковь не сносили, возможно, не стремился совершать бессмысленную работу по перестройке здания, и его фрески были единственным способом заявить об этом. Во всяком случае в качестве места собственного упокоения он выбрал здание с законченным куполом, и там находится его могила с элегантной эпитафией, сочиненной великим ученым-гуманистом, отцом современного итальянского языка, кардиналом Пьетро Бембо:

Ille hic est Raphael timuit quo sospinte vinci rerum magna parens et moriente mori.

Здесь покоится тот самый Рафаэль, которому природа завидовала, когда он жил. Теперь же, когда он умер, она его оплакивает.

Английский поэт Александр Поуп (1688–1744) сделал перевод этих латинских стихов и поместил их на могиле Годфри Кнеллера.

Антония Байатт в любовном романе «Обладание: История одной любви» выбирает ту же эпитафию для могилы придуманного ею поэта-героя и прилагает перевод с латыни поэта-викторианца Эша:

Здесь лежит человек, который, пока дышал

Заставлял дрожать нашу великую Мать-Природу.

Она боялась, что он превзойдет ее искусство,

А сейчас она боится, что после его смерти

Ее собственные силы замрут навеки.

Что скрывает искусство

Отсутствие купола у христианской базилики совпадает с одной из самых поразительных архитектурных особенностей памятника Римской империи — храм это или нечто другое? Такая особенность является предметом данной главы, ибо купол Пантеона не закрыт. Круглое отверстие в его вершине составляет тридцать футов в диаметре, и это единственный источник света в здании. Отверстие пропускает и влагу, и птиц. Эффект от солнечных лучей, рассекающих сумрак внутреннего помещения, — одна из самых магических черт здания. Впечатление усиливается во время дождя, когда свет падает в неглубокую лужу на полу. Сам купол представляет собой правильную полусферу диаметром около 150 футов, а это значит, что диаметр внутренней ротонды равен высоте от пола здания до окна в потолке. Изнутри купол кажется гораздо круче, чем снаружи, поскольку настоящий купол начинается только в третьем ряду кессонных украшений: первые два ряда являются архитектурными компонентами стен толщиною двадцать футов. Таким образом, архитектор Пантеона (Адриан или кто-то другой) использовал оптический трюк, противоположный тому, что применил сэр Кристофер Рен в соборе Святого Павла в Лондоне, где декоративный внутренний купол намного мельче, чем более выпуклый и отделенный от него внешний купол. Получается, что римские архитекторы превзошли лондонских. Церковь Григорианского университета имени Игнатия Лойолы тоже не закончена: ее купол не был завершен. На его месте находится холст с уходящим в глубину изображением неба над головами молящихся. Только священнослужители на хорах и у алтаря могут видеть, что с противоположной стороны картина выглядит абсолютно бессмысленно, поскольку с их точки зрения перспектива нарушена. Отсюда вывод: предположение о том, что купол существует, для идеологии барочного Рима намного важнее реальности.

Несмотря на известность, Пантеон далек от архитектурного совершенства. Переход от ротонды к портику с колоннами вызывает сомнения: он требует продольного элемента; второй фронтон получился выше переднего крыльца. Возможно, первоначальный план требовал стержней для колонн высотою в пятьдесят футов, но, поскольку таковых не было, пришлось удовлетвориться сорока футами. Само крыльцо критиковали за огромное количество колонн: кажется, что входишь в мраморную рощу.

Это все мелочи, по сравнению с тем, каким было задумано здание. Оно стояло на платформе, и к ней вели четыре широкие мраморные ступени. Площадь перед зданием была намного просторнее нынешней пьяццы. Наружные стены храма были облицованы белым мрамором, добытым у горы Пентелик. У фронтона отсутствуют бронзовые украшения и — что еще более трагично и возмутительно — нет бронзовых балок, поддерживающих крышу портика. Их сняли по приказу папы Урбана VIII (Барбе-рини) в 1626 году. Этот акт вандализма, вызванный необходимостью в пушках для папской крепости, стал основанием для латинской остроты: «quod non fecerunt barbari, fecerunt Barberini» — «то, чего не сделали варвары, сделал Барберини». Папа Урбан оскорбил и Пантеон: приказал Бернини по обе стороны крыльца возвести две башни с куполами. Башни прозвали «ослиными ушами», и до наших времен они не дошли. Представители королевской Савойской династии хотели быть погребенными в настоящем римском соборе, не испорченном «модернизацией» XVII столетия.

Распространен миф, будто понтифик Барберини хотел снять бронзу с Пантеона для возведения балдахина над алтарем в базилике Святого Петра. Так снова в народном воображении объединились два здания. Джон Мильтон навещал Рим в конце 1630-х годов, английская католическая колония оказала ему сердечный прием, несмотря на существовавшие между ними острые религиозные противоречия. В Риме он создал свою самую знаменитую поэму «Потерянный рай». Похоже, то, что поэт увидел на строительстве базилики Святого Петра, вдохновило его на описание дворца Пандемониум. В поэме в этот дворец со своими приспешниками явился Люцифер после того, как его изгнали с небес. Сравнение с пчелами, которое использует Мильтон при появлении демонов в их новом доме, прямо намекает на герб семьи Барберини с изображением пчелиного роя, как и на созданный Барберини пресловутый балдахин с бронзовыми пчелами. В криминальном романе Майкла Дибдина «Заговор» автор по ходу дела сообщает нам сведения относительно мрачного прошлого собора. Первое преступление инсценировано как самоубийство. Жертва прыгает с галереи собора на скользкий мраморный пол. Дибдин тоже совершает интеллектуальный прыжок: проводит параллель между базиликой Святого Петра и миланской галереей Виктора Эммануила XIX века. Но это другая книга…

Итак, повторю: существует определенное сходство между Пантеоном, некогда храмом «всех богов, то есть демонов», и его соперником — базиликой Святого Петра. Оба здания использовались для того, чтобы править, и оба прикрывались маской храмов. На протяжении столетий Рим ловко рассуждал о духовной чистоте, а потом отдавал эту чистоту в грязные лапы политиков. Однако мы не обманываемся и не без удовольствия следим за такими попытками. Если сомневаетесь, постарайтесь, чтобы вам не понравился Пантеон.

Глава четвертая

Ранняя церковь

Мавзолей Константины

Переход от язычества к христианству — точка, в которой античный мир прямо соприкасается с нами. Мы — наследники его умозаключений…

Робин Лейн-Фокс. Язычники и христиане

Новость, обрушившаяся с экранов итальянских телевизоров и первых полос некоторых газет в 1999 году, казалась сбывшимся сладостным сном редактора. В ней смешались физическое насилие, религия (само собой, католическая) и секс. До Рима дошло сообщение, что арестованные священники китайской Римской католической церкви подвергаются сексуальным издевательствам. В их тюремные камеры пустили проституток, и все, что там происходило, фиксировалось камерами наблюдения. Рассказ иллюстрировали коллажи из фотографий: восточные девушки, танцующие топлесс на высоких каблуках, и с трудом передвигающийся престарелый папа Иоанн Павел II (1978–2005), словно бы вышедший из камер несчастных священников.

Средства информации выдали еще одну историю — о старом священнике из Витербо. Это городок к северу от Рима. Во время одинокой прогулки по сельской местности старик заболел. Рассказывали, что неземная фигура в белом одеянии указала поисковой партии, облетавшей местность на вертолете, где искать священника. Старик пришел в себя в современной больнице, и собравшиеся вокруг него медики и журналисты услышали, как он пробормотал: «Un miracolo, vero!»[21] Узловатые пальцы перебирали четки.

Католическое христианство проходит сквозь сердце итальянской, особенно южной культуры. Хотя Рим и является столицей объединенной Италии, город принадлежит Югу — Меццоджорно. Но церкви Рим принадлежит еще сильнее. На протяжении столетий этот город был столицей другого государства, так называемого наследства Петра, вместе с прилегающими к нему территориями. Он управлялся папой, кардиналами и находился под защитой собственной армии. Бывали времена, когда Папская область растягивалась до Болоньи и охватывала Романью. Средневековые папы заявляли права на королевства Неаполя и Сицилии; оказывали поддержку Германии; разбирались с многочисленными герцогствами и другими регионами не без пользы для собственных семей.

Это наследие прямого и часто непримиримого правления церкви делает Рим одним из самых антиклерикальных городов. При этом он до сих пор остро сознает свою зависимость от жреческой традиции. Газетные новости, о которых я рассказал, взяты наобум. Я просто хотел проиллюстрировать непрекращающуюся увлеченность, почти страсть, смешанную с откровенным неуважением. Эта одержимость приправлена законом, запрещающим священникам жениться. Начало положил XI век, когда монах Гильдебранд, избранный папой Григорием VII (1073–1084), понял, что, навязав священникам безбрачие, ему легче контролировать своих подданных и дешевле их содержать. Упоминание о священниках и сексе в одном предложении всегда вызывало легкую оторопь, однако не являлось ничем, кроме местного клише.

Джоакино Белли, великий поэт XIX века, уловил отвращение римлянина к немужеподобным мужчинам, которым город должен был подчиняться, в то время как сами они нарушали клятвы. Используя аллитерацию, поэт выразил это при описании города — Papa, preti, principi, puttane, pulci, e poveri (папа, первосвященник, принцы, проститутки, блохи, попрошайки). Во времена правления Борджа, согласно римской переписи, число зарегистрированных шлюх оказалось непропорционально велико. Не меньше поражает невероятное количество монахов обоего пола. (Перепись 1676 года свидетельствует: 150 000 жителей, из них 12 000 монахов и монахинь и 1000 легальных проституток.) Сленг и афоризмы Рима давно сосредоточились на взаимоотношениях мирян с их религиозными правителями. Одна из моих любимых фраз касается дилеммы, когда не знаешь, нужно ли выбросить что-то поношенное или лучше заменить его чем-то новым — «Il Papa e morto; si scelt’un altro» («Папа мертв? Выберем другого!»).

Римляне считают, что грехами плоти священнослужители не ограничиваются; все убеждены, что они полностью продажны. Эта уверенность дала рождение фразе антиклерикально и безбожно настроенного премьер-министра.

Ее часто повторяют при традиционных похоронах: «Если священникам платят, они поют». Приведу каламбур, созданный из акронима города — SPQR (senatus popolus que romanus — Сенат и народ Рима). Эта надпись украшает античные статуи и по иронии судьбы штампуется на крышках люков XXI века. Люди придумали свою версию расшифровки букв этого акронима: «solo I preti qui regnam» — «только священники правят здесь». Остряки имели собственные интерпретации акронима для фашистского режима в Риме, и даже создание государства Ватикан и номерные знаки его машин — SCV — дало рождение новой шутке: «Se Critsto Vedesse!» — «Видел бы это Христос!»

Антагонизм города и церкви уходит корнями глубоко в историю. Христиане, в особенности Римская церковь, всегда подчеркивали тот факт, что первые три столетия своего существования они подвергались гонениям. Теологи вывели из этого довольно сомнительную теорию о том, что Бог сберег и дал силы ранней церкви пройти через кровавые испытания, с тем, чтобы, закалившись, она обрела стойкость и непримиримость в борьбе с язычниками и еретиками. Противоположных взглядов и оценок придерживаются не столько теологи, сколько историки. В этой связи можно упомянуть Эдуарда Гиббона и более близкого нам по времени Робина Лейн-Фокса, обвинивших христианскую культуру в том, что, обретя доминирующую роль в римском мире с начала IV столетия, она неуклонно способствовала разрушению славного прошлого империи. Оба этих взгляда относятся прежде всего именно к тому периоду, который рассматривает настоящая глава, — веку разделения языческой и христианской культуры. Памятнику, который мы будем здесь описывать, уделяли мало внимания, но среди сохранившихся строений начала IV века он представляет наибольший интерес.

Подземная святыня

Виа Номентана уходит из Рима на северо-восток. Эта античная дорога приводила к Номенту, ныне Ментане. Городок находится примерно в пятнадцати милях от Рима. За городскими стенами сразу начинается район, построенный в последние годы XIX века, что соответствует Умбертинскому периоду. Здесь находятся большие виллы и красивые жилые дома, за высокими стенами угадываются сады. Эклектичная, следующая древним традициям архитектура заставила Генри Джеймса противопоставить этот район и другие новые городские зоны последним застройкам Нью-Йорка. Однажды, сказал он, новые части Рима будут казаться старыми. Джеймс был прав. Оказавшись в миле от Порта Пиа, я увидел, что комплекс античных зданий, сгруппировавшихся вокруг катакомб Агнессы, вовсе не выглядит неуместно. По-настоящему пригородная атмосфера сохранилась и вошла в резонанс с поздней античностью.

В классический период запрещали хоронить внутри городских стен, и потому дороги, ведущие из Рима, неизбежно становились местами упокоения его жителей. Античная Аппиева дорога очень ясно об этом рассказывает, потому что переделать ее в современную трассу не удалось. Раскопки, проведенные здесь и на землях, по которым она проходит, с полной очевидностью доказали, что в древности римляне отвели эту территорию для погребений. И богатые, и бедные, при Республике и империи, в языческие времена и в христианские, легли в эту землю. Некоторых после кремации хоронили в маленьких нишах (колумбариях), другим строили внушительные мавзолеи или запечатывали в стены, предварительно прорубив в них ходы. Такие погребения мы называем катакомбами. Дороги, выходившие из города, также приводили к кладбищам. Одно кладбище было на холме Ватикана, чуть в сторону от виа Остиенсе, где после пыток погребли святого Петра. Там же и могилы других христианских мучеников. Они окружают город, протянувшись вдоль дорог. Церковь Святой Агнессы, катакомбы и примыкающие к ним помещения, по общему мнению, находятся там же, потому что семья Агнессы владела виллой на той территории, куда принесли для погребения ее истерзанное тело.

В списках покойных, причисленных к лику святых, преобладают девственницы. Но святая Агнесса — еще ребенок. Как писал Генри Джеймс, страдание детей находит в душе человека особый отклик. Классическое описание ее мучений содержат тексты миланского епископа V века святого Амброзия и средневекового автора Якопо де Вораджине (Иакова Ворагинского). В наше время Якопо стал бы сценаристом мыльных опер, полных подробных мелодраматических событий. Таковы его «жития» святых. Его книга «Золотая легенда» — бесценный справочник для человека, серьезно интересующегося искусством Ренессанса. Она дала материал для трудов Джорджо Вазари. История Агнессы типична в своей жестокости. Начинается она, почти как сказка:

В один прекрасный день Агнесса возвращалась из школы (совсем как Лолита. — Дж. Б.), когда сын префекта увидел ее и влюбился. Он пообещал девушке драгоценности и большое богатство, если она согласится стать его женой. Агнесса ответила: «Пойди прочь, не разжигай греховный огонь, ты, исчадие зла, пища смерти».

Поскольку Агнесса, преданная своему духовному жениху, Христу, все более страстно отвергала ухаживания молодого человека, над ней попытались учинить групповое насилие и сжечь заживо. Она пережила все эти ужасы с божественной помощью. Кульминация мученичества традиционно состоялась на стадионе Домициана. Площадь Навона, построенная на этом месте, сохранила очертания античного стадиона: она имеет форму правильного овала. Церковь Сант-Аньезе-ин-Агоне работы Борромини — самое красноречивое напоминание той традиции. В одной из арок (fornices) античного стадиона был бордель (fornix). Туда и поместили Агнессу. К счастью, у девушки чудесным образом отросли волосы и прикрыли ее наготу, словно покрывалом. Насильник раскаялся. Перспектива насилия над такой волосатой женщиной, очевидно, убила потенцию даже самого жестокого язычника.

Мученичество датируется 305 годом, то есть случилось за семь лет до победы Константина над императором Максенцием у Мильвианского моста и до официального признания христианства. Поэтому культ Агнессы родился в подходящий момент. Распространение христианства и возникновение на его почве благотворительности и социальной помощи покачнуло авторитет «божественных» императоров. Популярность теперь зависела от помощи бедным. Жестокое преследование христиан при Диоклетиане и Галериане вызвано не религиозными, а политическими причинами. Несмотря на весь фантастический гротеск, история Агнессы является продуктом более романтично настроенного Средневековья. Этот рассказ обладает несомненной силой убеждения как символ мужества слабого человека перед лицом жестокой власти. Чтобы лучше познакомиться с темой мученичества, в частности девственниц, можно обратиться к сохранившимся в переписке свидетельствам современников об истории благородной Фабии Перпетуи и ее служанки Фелицаты, которые были казнены в Карфагене, в Северной Африке, за сто лет до Агнессы. Эти тексты повествуют о событиях той поры лучше, чем церковно-житийные писания идеологов церкви или сочинителей более поздних времен.

Робин Лейн-Фокс рассуждает о воздействии таких событий на общество, все еще способное наслаждаться жестокостью арены:

Во времена становления церкви мученичество являлось исключительно публичным событием. Христианство совпало с определенной фазой в истории публичных развлечений. Христианских мучеников приводили на городские арены, где они, безоружные, должны были сражаться с гладиаторами либо дикими зверями — быками, леопардами и медведями… Насилие представляло отличное зрелище для бесчувственной толпы… Когда благородная Перпетуя и Фелицата вышли на арену Карфагена, «толпа пришла в ужас, увидев, что одна из женщин — хрупкая девушка, а другая совсем еще ребенок…». Словно на бое быков, зрители бурно выразили восторг, когда девушек бросили на растерзание диким зверям. Во времена контрреформации пытки и женские мучения вдохновляли художников, работавших под патронажем церкви.

В церковь Санта-Аньезе-фуори-ле-Мура можно приехать на автобусе, либо прийти пешком от станции метро «Пьяцца Болонья». Глядя на это здание, невозможно представить, что оно связано с теми мучениями. Однако нелишне вспомнить: именно потому, что 1700 лет назад здесь произошло нечто ужасное, мы сюда и приходим.

В монументальный комплекс можно войти либо прямо с виа Номентана, либо, повернув за угол, спуститься по холму на виа Сант-Аньезе. Базилика построена папой Гонорием I (625–638). На это здание лучше всего смотреть во второй половине дня. Базилика опустилась ниже уровня современной улицы, ее окна смотрят на запад, и закатное солнце подчеркивает ее красоту. Обращает на себя внимание уникальное расположение галереи для женщин (matroneum), построенной над центральным нефом. Само здание напоминает церкви, о которых было сказано в предыдущей главе: колонны взяты из руин классических зданий. Декоративная мозаика и мраморные панели апсиды подлинные, на них изображена Агнесса, стоящая между двумя папами — Симмахом и Гонорием. Гонорий держит модель церкви, она хорошо видна на фоне тусклого золота. Античный бюст святой, несколько видоизмененный в 1600 году, стоит под балдахином алтаря. Папа Павел V отдал церкви серебряный ларец, в котором хранятся мощи Агнессы. И словно бы одной девственной мученицы было недостаточно, здесь же погребена молочная сестра Агнессы, также замученная Эмеренциана. Местоположение нынешней церкви по традиции определяет могила святых: она находится внутри катакомб, сразу под алтарем.

Эти катакомбы с середины I века были частью пригородного кладбища. Свидетельством тому являются многочисленные таблички, по большей части мемориального свойства. Сейчас они украшают стены лестницы, ведущей вниз к базилике с виа Номентана. Здесь в честь Агнессы имеется знаменитая эпитафия, сочиненная поэтом и святым, папой Дамасом (366–384). Это место стало пользоваться огромной популярностью, когда Константина, старшая дочь императора Константина Великого, во время своего пребывания в Риме с 337 по 357 год построила здесь большую базилику, а поблизости — собственный мавзолей. Из остатков церкви возвели стены сада, которые можно видеть на небольшом холме справа от мавзолея.

Константина следовала семейной традиции. Ее отец жертвовал папам из Латерана на строительство базилики, баптистерия и резиденции. Он принимал участие и в создании огромных похоронных базилик святых Петра, Себастьяна и Лаврентия, все они признаны мучениками и лежат на кладбищах вдоль дорог, выходящих из Рима. Хотя часто говорят, что отношения Константина с христианством замешаны на выгоде, а не на вере (императора крестили лишь на смертном одре), его политическая деятельность шла в согласии с растущей духовностью его семьи. Мать Константина, знаменитая Елена, канонизирована за то, что в Иерусалиме нашла части Святого Креста и другие ценные реликвии и построила для этих трофеев базилику, сохранившую пропорции ее любимого дворца Сессория (в настоящее время называется Санта-Кроче-ин-Джерусалемме). Позднее она возвела мавзолей и церковь на виа Лабикана.

Мавзолей Константины, архитектурная жемчужина IV столетия, долгое время был известен как церковь Санта-Констанца. Так было принято в семье, признавшей христианство своей религией. Девственницей Константина на самом деле не была (замуж выходила, по меньшей мере, дважды). Вдовствующую Константину величали «монахиней». Ранняя церковь одинаково смотрела на религиозных женщин, будь то вдовы или девственницы. Но в свете истории эти факты и жизнь самой Константины и ее мужа Аннибалиана Младшего выглядят как весьма прискорбное проявление политической беспринципности. Мавзолей удивляет тем, что здесь практически отсутствуют христианские мотивы в декоре. Кристофер Кининмонт в своей книге «Живой Рим» (1951) подчеркивает:

Эта церковь, которая, как нельзя не ощутить, освящена лишь номинально, да и то ошибочно. Возможно, Константин думал о ней как о храме для своих дочерей, где они в свое время соединятся с верховными богами. Однако умерли они христианками.

Здание имеет форму кольца. Внешний диаметр составляет 120 футов, а внутренний — 70 футов. Внутренняя гранитная колоннада поддерживает аркады, а на них, в свою очередь, опирается ряд из двенадцати окон, поднимающихся к бетонному куполу. Справедливо считают, что мавзолей напоминает современные и более поздние христианские здания, такие, как латеранский баптистерий и церковь Сан-Стефано-Ротондо (у нее было такое же полукруглое крыльцо, ныне снесенное). Однако больше всего удивляет сходство мавзолея с языческими зданиями того времени.

Максенций, до того, как его победил Константин в 312 году, занимался большим проектом. Строительство проходило на расстоянии двух с половиной миль от города, по Аппиевой дороге. Часть проекта представляла собой погребальный комплекс (об этом можно судить по местоположению строения). Его возвели в честь маленького сына императора, Ромула. Ребенок умер в четыре года от детской болезни. Его обожествили в храме на форуме. Казалось бы, достаточно для малыша, однако Максенций с этим не согласился. Рядом с несколькими императорскими домами (известными как вилла Максенция) он возвел просторный круглый мавзолей. Здания виллы должны были по плану соединиться с одним из самых больших римских цирков (лишь немного уступавшим Circus Maximus — Большому цирку). Среди всех неоконченных публичных строений, затеянных Максенцием, этот комплекс был единственным, не принятым конкурентом и преемником. И по очевидным причинам. Это был семейный мемориал, рассчитанный на последующие поколения рода Максенция. То, что он одновременно представлял собой арену публичных развлечений, а не только место отдыха императора, не столь важно по сравнению с главной целью — политической пропагандой и самовозвеличением. Мы не знаем, использовали ли цирк для гонок на колесницах или для экзекуции преступников, то есть христианских мучеников.

Мавзолей Ромула задал архитектурные нормы не только для будущих императорских мавзолеев, таких как мавзолей Константины в Сант-Аньезе и Галлы Плацидии в Равенне, но и для Латеранского баптистерия, и церкви Сан-Стефано-Ротондо на Целийском холме. Баптистерий следует плану мавзолея, а не наоборот. Теологический смысл христианских обрядов непосредственно связан с культом смерти в Римской империи. Обряд крещения имитирует смерть в символическом утоплении. Религиозная метафора, однако, становится более утонченной.

Базилики, построенные после Константина, принимают круглую форму. В Сант-Аньезе это легко увидеть, потому что более поздняя церковь построена не на месте предыдущего храма. Руины первой базилики, как уже упоминалось, превратили в стены сада. Проходы между рядами укрыли, а неф, возможно, так и остался без крыши. Это обстоятельство, вероятно, подкрепило идею, выраженную планом здания — длинный прямоугольник, заканчивающийся апсидой. Предполагают, что церкви, поставленные в честь мучеников, были знаками, указывающими на места, где пострадавшие за веру люди нашли свою смерть, то есть на арены и цирки города. Это не просто демонстрация господства христианства, это — картина, запечатлевшая победу над культурой, которая раньше его попирала.

Как бы тонко ни намекала о своей победе христианская архитектура, мавзолей Константины остается детищем переходного культурного периода. Мозаики, украшающие внешние своды галереи, откровенно светские. Возле крыльца они начинаются как простые геометрические фигуры, затем огибают внутреннюю колоннаду по направлению к погребальной нише напротив двери. Приближаясь к cap-кофагу из пурпурного порфира (оригинал сейчас в музее Ватикана), они постепенно становятся более образными, но тем не менее по-прежнему светскими. Мы видим купидонов, занятых сбором винограда, натюрморты из цветов, фруктов, кувшинов с вином; птиц и медальоны с портретами Константины и ее первого мужа Аннибалиана. Место упокоения члена императорской семьи создано с тем расчетом, чтобы оно подходило и язычнику, и христианину.

На протяжении веков христианство всячески подчеркивало свою полную и быструю победу над язычеством. Однако почти через сто лет после победы Константина христианские мученики все еще погибали на аренах цирков. Чтобы остановить злодейство, монах Телемах совершил самоубийство — бросился на арену к диким зверям. Когда Аларих осаждал Рим (410), папа Иннокентий (401–417) терпел возвращение жрецов на Капитолий и жертвоприношения богам. Сам он считал эти приношения бесполезными и внушал надежды другим в то, что им помогут более действенные теологические меры. О горько-сладкой природе рассказов о девушках, подобных Агнессе, напоминает ежегодная традиция благословения ягнят возле Санта-Аньезе-фуори-ле-Мура в день праздника святой (21 января). После службы животных привозят в монастырь на Трастевере, где в положенное время монахини ткут из шерсти паллий, символ архиепископа, и посылают его в качестве подарка каждому прелату, назначенному папой. Эта традиция связывает наш мир с миром мучеников, девственниц, принцесс и умирающей культуры Рима конца античности.

Глава пятая

Средние века. Папство

Замок Святого Ангела

Беатриче!

Пыткой с этих пор

Пусть дыба станет прялкою! Пытайте

Голодных ваших псов, чтобы они

Сказали вам, когда лизали

В последний раз ту кровь, что пролил здесь

Хозяин их, — меня пытать нельзя!

Мои мученья в разуме и сердце,

В сокрытых тайниках моей души…

Перси Биши Шелли. Ченчи (1820)[22]

Полдень в Риме может показаться скучным, даже до бесконечности, особенно если вы откажетесь от продолжительного ленча, пол-литра вина и короткого сна. Между двенадцатью и четырьмя часами церкви захлопывают двери, так что, если вы склонны к их посещению, дневная пора вряд ли принесет вам радость. Многие музеи работают по причудливому расписанию, словно таким способом они стараются спрятать свои сокровища. Но самый скучный полдень бывает в понедельник: тогда, кажется, все в Риме закрывается. На самом деле ничего и не открывалось, потому что и утром была точно такая же картина. Туристы, приезжающие в город летом, изнывают во время экскурсий. Они с трудом выдерживают жару, пыль и вздутые цены на прохладительные напитки. Это воистину туристский ад. Буквально до недавнего времени я мог успокоить ваши страхи с помощью легкого средства. По понедельникам в городе предлагали дневную экскурсию во дворец, который, по правде говоря, связан с пытками, а не с удовольствием. Замок Святого Ангела считался уникальным среди римских музеев: он открывал свои двери в санитарный день. Ну а теперь и этому музею нанесли coup de grace[23] по экскурсиям в понедельник.

Папская крепость — чрезвычайно сложное строение. Ее влияние на воображение итальянцев было плодотворным в самых разных отношениях. (Размещение на этой территории национального военного музея отдает специфическим вкусом. Я в любой день предпочел бы пыль и жару хождению по кабинетам, набитым оружием.) Первоначальной целью было устройство в крепости мавзолея Адриана и последующих поколений императоров династии Антонинов. Когда в 138 году Адриан умер, крепость была не вполне еще окончена, хотя строительство началось почти за двадцать лет до того. Мост Элия (Pons Aelius) соединял крепость с Марсовым полем на противоположном берегу реки. Хотя в прошедшие два-три столетия мост часто реставрировали и он был украшен ангелами работы Бернини, на сегодняшний день, по сути своей, мост Святого Ангела является античным строением.

Как место погребения, замок следует традициям мавзолея Августа: цилиндрическая конструкция, как у этрусков, но в более грандиозных масштабах. Две имперские могилы соединены одна с другой: основание новой могилы соответствует диаметру старой. Пространство старой могилы ограничено естественной террасой, а новое погребение окружено солидной кирпичной кладкой. В результате получился искусственный курган, который по прошествии двух тысяч лет поднялся на 150 футов над уровнем Тибра.

Многие комментаторы, описывая замок Святого Ангела, употребляли эпитет «мрачный». Г. В. Мортон дает стандартное определение: «Всякий, кому знаком замок Святого Ангела, думаю, согласится со мной, что это одно из самых пугающих зданий в мире… По сравнению с замком Святого Ангела, лондонский Тауэр — просто счастливое место!» Другой автор, Сесил Робертс, не такой талантливый, хотя и почти современник Мортона, начинает свою книгу «Итак, Рим» (1956) довольно странно. Посетив замок, он описывает его гнетущую атмосферу:

Здание стало свидетелем ужасных событий, произошедших в его стенах, — повешений, обезглавливаний, удушений, отравлений и пыток, с мрачными вариациями в способах убийства и казни, например смерть от голода в темницах или быстрый уход из мира живых с помощью ужасных люков, неожиданно разверзающихся под ногами.

На месте автора я не начинал бы описание города с этого места, возможно, поэтому и отложил его посещение на понедельник, посчитав, что мало кто приедет в город в такой день пополудни.

За время бесчисленных осад замок Святого Ангела утратил мраморную облицовку своих стен и большую часть украшений, так что очарование, которым обладала первоначальная постройка, утрачено. Для меня — как и для других — это здание стало символом перемен, происшедших при переходе от античного Рима к Риму Темных веков, от античности к Средневековью. Здесь Рим, особенно в воображении северян Мортона и Робертса, обретает характерные черты готики. Коварные, жаждущие кровопролития кардиналы, падшие женщины, несчастные узники, томящиеся в темницах, — вот главные персонажи готических фантазий.

Свет на Темные века

Какой бы жестокой ни казалась жизнь того времени, в культурном отношении Средневековье было привлекательным, изысканным и долгим. Эта эпоха продлилась почти тысячу лет, и она заслуживает более подробного описания, чего я, к сожалению, позволить себе не могу. Две силы средневекового Рима возникли из античных руин — папство и город-государство. Им и посвящена настоящая глава. Первая из этих сил постепенно приняла международные масштабы, однако часто скатывалась к уровню второй силы, поскольку властные местные семьи боролись за папскую тиару. На протяжении всего периода ощущалось множество сторонних влияний. Варварские вторжения отметили конец античной римской культуры, однако происходившее время от времени воскрешение Византии означало, что город никогда не терял своей связи с imperium rотапит Константинополя. В IX веке Рим разграбили сарацины, которые, в отличие от готов Алариха, не проявили уважения к христианским святым местам. Их примеру последовали христианские армии в нападениях 1084 и 1527 годов. В IX веке папство создало новый политический альянс с только что появившейся главной европейской силой, империей франков, во главе которой стоял харизматический лидер — Карл Великий (768–814). Поглядывая чаще в сторону Запада, а не Востока, папы распланировали будущее Рима, и так продолжалось до конца Средневековья. Римские договоры 1950-х годов в немалой степени обязаны Темным векам.

Первый рассказ, связанный с замком Святого Ангела, пришел к нам из самого начала этого периода. Во время понтификата святого Григория Великого (590–604) Рим поразила чума. Священники устроили покаянную процессию с целью заслужить прощение Господа, и в это время, по пренданию, толпе явился архангел Михаил, вкладывающий меч в ножны на крыше замка. Эту религиозную легенду в 1752 году увековечила огромная статуя работы Фершаффельта, она заменила собой ту, что стояла на крыше во времена Адриана. Существуют разные догадки о том, чем была первая статуя: то ли она представляла самого императора в виде бога солнца на квадриге, то ли то была огромная бронзовая шишка пинии, какие можно увидеть во дворике ватиканского Бельведера. В любом случае ни та, ни другая скульптура не обладают готической выразительностью святого Михаила, грозного и милосердного.

При Аврелиане, в конце III века, обширную постройку включили в городскую оборонительную систему, а дальнейшие добавления датируются XVI столетием. Замок перестал быть военной крепостью лишь в 1911 году, а до 1876 года там размещались оккупационные французские войска, которые поддерживали папское правительство в его последние годы. Наверху располагались папские апартаменты, где укрывались понтифики в опасные для Святого престола периоды. Здесь нашел приют папа святой Григорий VII, когда его осаждал германский император Генрих IV. Второй папа семьи Борджа, Александр VI, удалился в замок, когда французский король Карл IX проходил мимо Рима с намерением захватить трон Неаполитанского королевства.

Самый знаменитый папа Климент VII (1523–1534) бежал сюда из Ватикана по тайному ходу, когда рано утром 6 мая 1527 года в город ворвались имперские войска, собранные из многонациональных отрядов католиков и протестантов. (Иногда тайный проход открывают для туристов, и это одно из самых приятных приключений.) Папа Медичи, бывший в базилике Святого Петра, намеревался пристыдить захватчиков — выйти к ним в парадном облачении, однако весть о том, что войска изрубили больных в ближайшей больнице, заставила его отказаться от своего благородного, но неумного плана. При побеге ему сильно мешала длинная одежда, и конец сутаны перекинули через руку помощника-кардинала. К счастью, Климент был физически здоров, в отличие от своего кузена и предшественника Льва X (1513–1521), который мог выбраться на свободу из замка только с помощью лифта. Это устройство зависело в равной степени как от силы мужчин, так и от системы шкивов. Возможно, этот описанный Прустом лифт «происходил из времени, когда лифты еще не были изобретены». Климент VII в лифте не нуждался, а крытый тайный ход дал ему возможность выбраться к наружным бастионам.

Вероятно, после пережитых волнений ему потребовалась ванная: ведь в него стреляли из аркебуз, целясь в узкие окна тайного коридора. Эта великолепно декорированная комната, с просторной мраморной ванной, в которую лилась горячая и холодная водопроводная вода, выглядит роскошно среди более практичных коммунальных удобств осаждаемой крепости. Можно, кстати, совершить короткое, однако, настаиваю, увлекательное путешествие по ренессансным ванным комнатам, будь у вас настроение это сделать. Ванные, созданные для кардиналов Риарио и Бибиенны в палаццо Алтемпс и в Ватикане, могли бы стать начальными пунктами. Однако оставим возможность исследования биде XV столетия и вернемся на территорию замка Святого Ангела в момент осады.

Здание успело стать оплотом прежде, чем его подготовили в военном отношении. Когда готы в 573 году осаждали Рим, защитники замка, вскарабкавшись на крышу, сбрасывали на врага фрагменты статуй, стоявших на карнизах. По словам Бенвенуто Челлини, художника, биографа и мастера рассказывать истории, во время нападения 1527 года, закончившегося разграблением Рима, он участвовал в защите замка Святого Ангела и выстрелом из аркебузы убил коннетабля Карла Бурбона, командовавшего вражескими войсками.

Те, кто в XX веке привык к мирному образу папства, возможно, испытают шок, узнав, что папы когда-то не могли обойтись без крепости. Все знают об армии Ватикана, швейцарских гвардейцах, но в то, что они настоящие солдаты, никто не верит, возможно, из-за живописных костюмов, часто по ошибке приписываемых Микеланджело. Чего только не припишут этому мрачному флорентинцу! На самом деле роль папы такая же светская, как и духовная, и он нуждался в армии с тех пор, как обнаружились первые признаки упадка Рима. В политическом вакууме папы постепенно забирали бразды правления и приняли на себя поначалу роль городских префектов, подчиняясь временами то королю варваров, то византийскому императору. Затем папы стали опираться на фальсифицированные документы, предположительно появившиеся при императоре Константине. Так называемая «Дарственная» давала папам во владение не только город, но и большие земельные угодья вокруг. Власть пап с 800 года идеологически поддерживали императоры Священной Римской империи, хотя, как мы уже отметили, иногда это были не просто связи между светским монархом и набожным понтификом.

Средневековое путешествие

Посещение замка куда более интересное занятие, нежели осмотр здания с улицы. Хотя замок утратил все наружные украшения, судить о которых можно по предренессансным эскизам и фрагменту карниза, хранящемуся ныне в музее замка, существенная часть внутреннего убранства сохранилась. Выйдя из парка с восточной стороны, вы увидите главный подлинный вход на круглой улице, некогда укрытой сводом. Короткий коридор по одной оси с мостом приведет вас в сердце строения. Коридор этот завершится вестибюлем с нишей, в которой некогда стояла статуя Адриана. Возможно, голова этой статуи находится сейчас в ватиканской Ротонде. Из вестибюля начинается винтовой переход — архитектурное чудо; он делает полный оборот вокруг цилиндрического барабана, совершив при этом восхождение футов на сорок. Еще один коридор приведет в помещение, в котором стояли имперские погребальные урны. Зал этот, однако, стал началом для еще одного винтового перехода, построенного при папе Александре VI. Переход рассекает пополам погребальную камеру. Когда папа Борджа сделал такую пристройку, сразу стали заметны перемены: классическая гробница превратилась в средневековый замок.

Там, где когда-то стояла урна с прахом Адриана, можно увидеть современную мемориальную доску, цитирующую знаменитые слова. Обращение Адриана к своей душе — пять коротких латинских строк. Заключенная в них печаль прекрасно соответствует этому сумеречному пещерному пространству:

Animala, vagala, blandula,

hospes comesque corporis,

quae nunc abibis in loca,

palldlula, rigida, nudala,

пес ut soles dabis jocos.

В противовес сотням литературных переводов этих нескольких слов (в 1876 году вышла брошюра, содержащая 116 попыток), я соглашусь с Г. В. Мортоном, который критиковал вариант юного Байрона, где третья строка разошлась с первоисточником:

Душа моя, скиталица

И тела гостья, спутница,

В какой теперь уходишь ты

Унылый, мрачный, голый край,

Забыв веселость прежнюю[24].

Маргерит Юрсенар выбирает грустную строфу в качестве эпиграфа для вымышленной биографии — романа «Воспоминания Адриана». Она видела душу императора более радостной, нежели у Байрона.

Место упокоения Адриана было не единственным античным римским мемориалом, изменившим свое назначение и превратившимся из мавзолея в замок. Многие руины превратились в годы Средневековья в крепости могущественных семей. В разные времена Франьипани и Аннибальди превратили Колизей в свою крепость, театр Марцелла принадлежал другим властным людям — Пьер-леони, Орсини и Савелли. После того как мавзолей Августа укрепили, он попал в руки рода Колонна. Каэтани заняли гробницу Цецилии Метеллы, находившуюся примерно в двух милях от города, на Аппиевой дороге. Ченчи владели театром Бальба.

Семейство, поименованное последним, хотя и мелкая птица в ряду соперников, обрело эпические пропорции. Их мрачную историю обессмертил Шелли: в одноименной стихотворной драме он рассказал о жестоком тиране-отце, совершившем инцест с дочерью. В результате Ченчи убили жена и дети. Отход драмы от популярной западной культуры засвидетельствован тем, что данный сюжет лёг в основу современной оперы («Беатриче Ченчи» Гольдшмидта), однако специалисты по Италии утверждают, что все слышали о прекрасной Беатриче. Девушка является участницей заговора и одновременно — жертвой инцеста. Она заслужила и смертный приговор, и великое сочувствие как своих современников, так и последующих поклонников средневекового ужаса. Беатриче, по приказу Климента VIII (1598–1605), взошла на эшафот, установленный на мосту. До казни ее держали в замке Святого Ангела.

Похоже, одной литературной римской красавицы для мрачной крепости оказалось недостаточно. Это место связано также с Флорией (Тоской), героиней пьесы Сарду и оперы Пуччини. Она совершает роковой прыжок — а вслед за нею и череда перекормленных сопрано. Возлюбленного Флории, Каварадосси, держали в тюрьме за революционную деятельность. Флория убила начальника полиции Скарпью ножом, схваченным с его обеденного стола. Потом явилась в замок Святого Ангела и стала свидетельницей расстрела любимого. Что оставалось девушке? Только броситься с крепостной стены. История, довольно резко охарактеризованная как «истасканная бульварная дешевка» (Дин Стаффорд), тем не менее послужила основой поистине замечательной оперы. В байках исполнительниц главной роли истасканность и вправду наблюдается, когда они наперебой рассказывают невероятные истории о своем прыжке. По меньшей мере три дивы (последней была девяностолетняя Ева Тернер, однако возраст не помешал ей плести небылицы) говорили, что чувствовали себя, как на трамплине, отбрасывавшем назад. Поверить можно лишь бедняжкам, сломавшим себе ноги ввиду отсутствия мата. Я видел довольно полную женщину, которая просто вошла в кулисы, ничуть не стараясь изобразить прыжок, и я видел легкоатлетические упражнения спортивных девушек, разбегавшихся перед прыжком. Самый смешной эпизод произошел в недавней постановке Английской национальной оперы, когда актриса просто наклонилась, а публика увидела медленное падение куклы.

Не такие жестокие и не такие ужасные времена

В предыдущих главах я вскользь упомянул о некоторых переменах в состоянии и облике города в Темные века. Из акведуков перестала поступать вода. Большие жилые районы опустели и начали разрушаться, самые хорошие дома использовали для неотложных нужд. На территории вокруг театра Бальба, том самом, что Ченчи приспособили для средневекового жилья, недавно (с 1981 года и в несколько последующих лет) велись раскопки. Обнаруженные находки дали важные сведения об экономической жизни Рима того периода. В портиках на виа делле Боттеге Оскуре, что идет по берегу Тибра, нашли следы древних мануфактур: ремесленники работали по стеклу и металлу. Как уже упоминалось, центр города сместился к Марсову полю из-за его близости к реке — источнику воды. Пространство вокруг еврейского квартала — Кампо дей Фьори и пьяцца Навона — отражает процесс приспосабливания средневекового Рима к изменениям в экономике.

Подальше «от города» (хотя все еще в городских стенах), уцелели монастырь и церковь времен поздней античности. Сохранились сады и виноградники, в то время как жилые кварталы совершенно развалились и были разобраны для строительства. Изменения, произошедшие в городе, можно увидеть в церкви Святого Климента возле Колизея и в церкви Святых Иоанна и Павла. Церковь Святого Климента знаменита тем, что открывает три культурных слоя разных эпох. В нижнем слое — улица, часть большого дома и храм Митры, которому поклонялись в I веке. Над ним — ранняя средневековая базилика V века со следами фресок, и выше — церковь зрелого Средневековья (1108), с характерными архитектурными и декоративными особенностями. Церковь Святых Иоанна и Павла посвящена не апостолам, а их тезкам, ранним римским мученикам. В непосредственной близости от нее обнаружены вилла и более скромные жилища, камни которых частично послужили основанием церкви, и куда можно спуститься для осмотра. С Целия спускается римская улица Клив Скаури, она ведет к фасадам торговых лавок III века, полностью вошедших в основание стоящей над ними средневековой церкви Святых Иоанна и Павла.

История римских христианских храмов, несмотря на большое количество прямых свидетельств, остается неясной для науки. Ни одно здание античной церкви не сохранилось неповрежденным. Базилики Константина были снесены либо так пострадали, что по ним можно судить лишь о масштабе и плане застройки. Самые ранние достаточно сохранившиеся здания христианских храмов относятся к началу средневекового периода. Итальянцы называют любую большую церковь, не обязательно епископскую, — дуомо. Слово произошло от латинского «дом», и это согласуется с часто повторяемым, но не доказанным предположением, что христиане до Константина и некоторое время после него молились в домашних условиях. Так, большие дома, стоящие под храмами Святого Климента и Святых Иоанна и Павла, возможно, были первыми домашними молельнями этих мучеников. Позднее над ними построили официальные базилики.

Базилика начала свою архитектурную историю как простой зал с проходами — в нем помещался римский суд. Таковы базилики Юлиана и Ульпиана на римском Форуме. На протяжении столетий, однако, здания увеличивались в размерах и изменялись. Так, в руинах базилики Максенция/Константина мы видим зал с множеством проходов, с высоким сводом и двумя апсидами (хотя первоначальный план предполагал только одну апсиду). Кажется, эти здания, вместе с традицией постройки круглых погребальных камер, с начала Средневековья задали образец возведению таких церквей. Высота базилики Максенция и сложность ее сводов, возможно, повлекли за собой необходимость постройки трансептов, так возник традиционный крестообразный план базилики, к которому все мы привыкли. И все же большинство типичных средневековых базилик в Риме не имеют трансептов. Лучшие примеры попытки полного приближения к средневековому плану и декору — это церкви Санта-Мария-ин-Космедин (с «устами истины») и церковь Святой Сабины на Авентине. Хотя в обоих случаях черты строений не всегда подлинные, намерением реставраторов XX века было возвращение этим зданиям облика, погружающего в атмосферу раннего Средневековья. Почти все церкви в Риме подверглись барочному украшательству, поэтому всегда приятно, когда видишь, что некоторые здания освободили от наслоений XVII века, и они обрели исходное величие простоты и строгости.

Из античного прошлого средневековые церкви Рима унаследовали традицию украшать храмы мозаикой. Как правило, она покрывает апсиды, а в зданиях больших размеров, таких, как церкви Санта-Мария Маджоре и Святой Марии в Трастевере, мозаики украшают и триумфальную арку. Мозаичные работы относят к периоду с IV по XIII столетие, хотя ученые почти уверены в том, что к концу XIII века ремесленники сознательно подражали старым мастерам, копируя их манеру до мельчайших деталей и весьма затрудняя таким образом датировку современным исследователям. Так, очень вероятно, что оформление мозаичного полотна на апсиде верхней церкви Святого Климента заимствовано из нижней. Тонкость и красота синих и красных мозаичных фрагментов, сверкающих, словно драгоценности на фоне тусклого золота, опровергает ошибочное представление о Темных веках.

Еще одна поразительная черта средневекового римского мастерства — украшение всего, от могил до подсвечников, в стиле Космата. Техника инкрустации названа по имени ее главных творцов — семьи Космата. Они использовали фрагменты цветного мрамора, который добывали на руинах. Некогда этот мрамор украшал тысячи античных общественных зданий. Кусочки мрамора из разрушенных бань II века обрели вторую жизнь в орнаментах узорного пола особо почитаемых храмов. Римскому декору присущ круговорот созидания красоты, подобный круговороту воды в природе: ничто не исчезает бесследно, вновь и вновь возвращаясь на круги своя.

В те тревожные с экономической и с политической точки зрения времена неизменно сохранялось стремление города пап к эстетическому и культурному идеалу. Взять хотя бы понтификат папы Пасхалия (817–824). Пасхалий должен был вести тонкую игру с преемниками Карла Великого, в особенности с Людовиком Благочестивым и его сыном Лотарем. Папство и империя еще недавно были союзниками, достаточно самонадеянными, чтобы начать интриги. Пасхалий оказался замешан в убийстве двух заметных фигур в профранкски настроенных кругах и к концу своего короткого, но активного понтификата сделался фигурой местного и международного неприятия. Тем не менее как меценат он имел мало соперников среди средневековых любителей искусства. Мозаики, которые украшают капеллу с гробницей его матери в церкви Санта-Прасседе (Святой Пракседы), так же хороши, как и шедевры того времени в Равенне или Константинополе. Другой храм, обязанный своим великолепием Пасхалию, — Санта-Мария-ин-Домника. На мозаике апсиды можно увидеть самого Пасхалия с квадратным голубым нимбом, это его прижизненное изображение. Над головами других фигур — канонизированных мертвых — нимбы золотые. Хотя в некоторых ранних календарях Пасхалия и называют святым, похоже, он этого звания не заслужил, разве только за меценатство.

И все-таки немного жестокие

Поскольку мы можем оценить глубину падения средневекового папства, сделаем небольшое отступление и рассмотрим карьеры двух римских женщин X столетия (высоки ли их достижения, судить вам). Феодора, носившая титул senatrix («сенаторша»), жена римского маркграфа Феофилакта, — первая женщина, оказавшая огромное давление на папство (этот период позднее прозвали «порнократией»). Такая возможность у нее появилась благодаря вакансии в сенате и теологическому хаосу, вызванному отказом одной половины священников признать распоряжения другой половины. (В связи с этим труп папы Формозы, пребывавшего на Святом престоле в 891–896 годах, был подвергнут физическому наказанию — отрублены три благославляющих пальца — и осужден в Синоде, куда понтифика привезли через шесть месяцев после смерти.) Папа Сергий III стал марионеткой в руках неразборчивой в средствах Феодоры. Впоследствии его соблазнила пятнадцатилетняя дочь Феодоры, Мароция. Ребенок Мароции и Сергия впоследствии сделался папой Иоанном XI. Мароция унаследовала характер матери, она была главной зачинщицей в смещении и убийстве Иоанна X (914–928). Убийство произошло в замке Святого Ангела. Вскоре после этого произошли выборы ее двадцатидвухлетнего сына, бывшего уже к тому времени кардиналом церкви Святой Марии в Трастевере. Она усилила свое влияние тем, что вышла замуж за Гуго, короля Арелатского и Итальянского. Сын ее от первого брака возбудил римлян против матери, толпа атаковала замок Святого Ангела и заточила в него Мароцию, ее супруга-монарха и сына-понтифика. Принято рассказывать, что она прожила более пятидесяти лет в ужасающих условиях в тюремной камере и была казнена, лишь когда новый правитель города узнал, что она еще не умерла.

Римская политика и в наши дни не устояла перед женскими чарами. Чиччолина, суперзвезда, порнокоролева и партнерша Джеффа Кунца, создателя трэшевого искусства, в конце 1980-х годов была избрана депутатом от радикальной партии, поскольку население разочаровалось в традиционных партиях. Своим успехом она обязана тому, что во время предвыборных выступлений на телевидении расстегнула блузку и продемонстрировала электорату наиболее явное из своих достоинств. Вдохновившись таким успехом, другая порнографическая актриса, Моана Поцци, основала в 1992 году Партию любви. Эту даму сочли интеллектуалкой, поскольку на ее книжных полках стояли увесистые тома. Поцци призвала народ к свободной любви и организации пунктов эротических услуг, куда рабочие могли бы приходить в обеденный перерыв. На презентации своей партии в большой дискотеке Рима она призналась корреспонденту Би-би-си Мэтту Фраю, что Италия «стоит на пороге больших перемен. Снятие Берлинской стены и падение коммунизма отняло у христианских демократов и их союзников причину постоянной победы на выборах». И теперь революционный запал ее политических соперников угаснет, не успев разгореться в coitus interruptus[25]. Для самой Моаны все закончилось неожиданно и печально: в 1994 году у нее выявили рак, и спустя несколько месяцев она умерла. С тех пор Поцци стала чуть ли не святой, вроде Евы Перон. Даже архиепископ Неаполя Микеле Джордано сказал о ней на воскресной мессе, что под слоем пепла человечности у нее тлела искра веры. Фрай комментирует: «Возможно, Италия и дом Ватикана, возможно, на одну квадратную милю у нее больше святых, чем в другой католической стране, но в ней и меньше всего ханжества».

Следуя игривому итальянскому духу, плавно перейдем от святой Моаны к обсуждению своеобразия средневековых церковных зданий Рима. Преобладающий стиль базилики вытеснил предшествующие архитектурные традиции. Романский и готический стиль в Риме представлены мало. Исключением в стилистическом отношении является распространение романских колоколен, или кампанил, пристроенных к базиликам. Ричард и Барбара Мертц описывают их в книге «Две тысячи лет в Риме»:

Форма типична и безошибочна — высокие квадратные башни из красивого розового римского кирпича. Воздушность придает дизайн — высокие узкие арки опираются на маленькие стройные колонны. Иногда, как в церкви Святых Иоанна и Павла, башни украшает майолика — вкрапленные в кладку кружочки цветной глазури.

Часто упоминаемый уникальный пример подлинной готической римской церкви — собор Санта-Мария-сопра-Минерва. Окна и арки собора действительно заканчиваются острыми навершиями, характерными для готического стиля, однако этим все и ограничивается. Чтобы посмотреть на настоящие примеры, нам придется дождаться XIX века: тогда в моду вошел неоготический стиль. Взгляните хотя бы на церковь Всех Святых, построенную Джорджем Стритом в 1882 году, или обратите взгляд на противоположный берег реки, и неподалеку от замка Святого Ангела вы увидите церковь Святого Сердца. Так мы придем к стартовой позиции.

Цель посещения массивной крепости — подъем наверх: оттуда открывается лучшая панорама города. Не пропустите по пути кафе на бастионе. О нем упоминает американский журналист Роберт Хатчинсон. В книге «Однажды в Риме» он пишет, что там подают «удивительно вкусные тортеллини». Посмотрите вниз — вы увидите коридор, по которому спасался бегством папа. Часть прохода расчищена, отдаленные участки поросли травой. Налюбовавшись роскошной ванной Климента VII, задержитесь немного и взгляните на окованный медью сундук, в котором Лев X хранил казну Папского государства. Выглядит он не так внушительно, как вы могли предположить. А в залах с красивыми фресками можно вообразить толстых священников, потягивающих вино и бросающих за плечо обглоданные кости, в то время как неподалеку, в темницах, мучают узников. Если вам трудно это представить, остановитесь возле крошечной часовни Распятия на бастионе. Сюда перед казнью приводили на мессу арестантов. Хотя мы можем понять заботу властей о духовном состоянии тех, кто должен умереть, в этой традиции — согласитесь — присутствует элемент насилия над чувствами. Средневековые сценарии часто зауряднее, чем нам кажется. И все же посещением мрачного замка Святого Ангела — и ничем иным — можно исправить маленькую трагедию скучного понедельника.

Глава шестая

Средние века. Статуя Риенцо, Капитолий

Невозможно управлять итальянцами, это бессмысленно… Я не ношу колец, а потому со мной этого не случится.

Муссолини в частной беседе

Уличный регулировщик представлял собой комичную и трогательную фигуру. Один в бурлящем потоке жизни Рима, вознесенный на рискованную высоту, одетый, как клоун: белые перчатки и белый головной убор, — насмешка и воплощение официального порядка. К нему были прикованы взгляды пассажиров, проезжавших в автобусах через опасный перекресток, соединяющий Корсо и пьяцца Венеция. Сейчас мы не видим его так часто, поскольку мэр Рутелли с его девизом — «Roma per Roma» («Рим для Рима»), пытаясь упорядочить транспортный поток, поменял некоторые автобусные маршруты и увеличил число улиц с односторонним движением. Возможно, «пробок» стало меньше, но жизнь обеднела из-за того, что мы больше не слышим свистка, не видим красноречивых жестов.

Указать римлянам, как и куда ехать, — спорт. Правительство занимается им, не рассчитывая на успех. Я ехал в такси из аэропорта Чампино по «смешной цене», как сказал водитель (еще шесть недель назад было на 30 000 лир дешевле). Я и радовался, и жалел о том, что, желая успеть к ленчу, попросил ехать быстрее. Водитель согласился. Ехали мы так быстро, что обогнали целую вереницу автомобилей, ожидавших разрешающего сигнала светофора. Водитель сделал вид, что поворачивает направо, а сам рванулся на перекресток на красный свет. Когда я сказал, что это больше похоже на автогонки, он ответил, что ездит быстрее гонщиков. Ничего более волнующего я еще не испытывал. Дорожные знаки и сигналы, частые, но бесполезные пешеходные переходы и даже пытающиеся задержать нарушителя полицейские машины не в состоянии приструнить римских водителей. Каждый день на дорогах у Большого цирка воплощаются гонки на колесницах из фильма «Бен Гур». На память приходит сцена, когда Чарльтон Хестон в белом «фиате пунто» с откидывающимся верхом обгоняет самоуверенного и жестокого соперника в красном «альфа ромео» с хромированными ободами. Десять лет назад мой приятель разработал способ безопасного перехода через запруженные улицы: ему предстояло читать лекции студентам, а на занятия нужно было идти пешком. Он выходил на дорогу, и автомобили останавливались, взвизгнув тормозами: мой товарищ просто выставлял вперед руку и кричал: «Дайте пройти, я диабетик!» Удивление при виде такой безрассудной храбрости приносило дивиденды, однако никому не рекомендую следовать этому примеру.

Пьяцца Венеция — одна из самых напряженных транспортных развязок города. В нее втекает проспект Корсо, длиною в милю. На этой древней улице, идущей вдоль Фламиниевой дороги через Марсово поле к воротам на пьяцца дель Пополо, вплоть до XIX века во время карнавала устраивались скачки. От площади Венеции лучами расходятся улицы Национале, Четвертого ноября, виа Плебисцита, Виктора Эммануила. Направо отсюда не выехать. А еще одна проблема — виа Дей Фьори Империали, которая входит на площадь с дальней ее стороны. Таким образом здесь получается девять транспортных рядов. В центре уличного водоворота находится неприметная лужайка. С одной стороны там стоит палаццо Венеция, построенное на заре Ренессанса, с непропорционально маленькими окнами и балконом, с которого размахивал руками один странно одевавшийся итальянец (дворец был штаб-квартирой Бенито Муссолини). Повернем голову, слева от нас будут башни Альтаре делла Патрия (Алтарь Отечества) — монумент, посвященный памяти и патриотизму первого короля Италии, Виктора Эммануила II. Говорят, что искусственная гора из белого мрамора, добытого в Брешии, составляющая 250 футов в высоту, на четверть века обеспечила место депутату из этого города: столько времени понадобилось, чтобы ее возвести (1885–1911).

Называйте памятник, как хотите. В настоящий момент «свадебный торт» или «пишущая машинка» — самые популярные эпитеты. В XIX веке Огастес Хэйр сказал, что мемориал напоминает ему копилку. Памятник закрывает собою все лучшие архитектурные виды города. Ни полицейский на посту, ни Муссолини со своего балкона не смогли бы увидеть Капитолийский холм, который на протяжении двух с половиной тысячелетий символизировал гражданскую власть в Риме. Здесь размещались самые важные религиозные святилища Республики и империи, храмы повелителя небес Юпитера и его супруги Юноны. С конца XI века здесь стоит Дворец сенаторов (палаццо Сенаторе), где разместилась римская мэрия. Именно здесь Петрарку венчали лавровым венком. После того как разграбленный Рим немного привели в порядок, папа Климент VII принимал здесь императора Карла V. В строгом смысле слова, это место всегда являлось опорой политической оппозиции Латерану, Ватикану или Квириналу, а также папам, которых там не признали. Если захотим взглянуть на средневековый Рим с точки зрения светской перспективы, мы придем именно сюда.

Приближаемся к Капитолию со стороны мрачной автобусной станции. Здесь нам предстоит выбор из трех вариантов. Стремительный лестничный марш из 124 ступеней взлетает к западной стороне античного храма Геры. Поскольку в церковь гораздо легче попасть с обратной стороны, оставим этот выбор альпинистам. Справа тенистая дорога-серпантин дает доступ автомобилям. Построили ее в 1873 году, но тогда, разумеется, по ней ездили экипажи. С точки зрения альпинизма она представляет мало интереса, однако на ней имеются развалины храма и небольшая часть древней стены, и потому для людей, желающих увидеть каждый кусочек античного Рима, такой выбор окажется предпочтительным. Прямо перед нами кордоната — пологая лестница работы Микеланджело, импозантная дорога к сердцу римской гражданской жизни. Это наш выбор. Проходим мимо египетских львов, привезенных из разрушенного храма Исиды. Львы охраняют вход на лестницу. Движемся к Кампидольо и площади Капитолия. Но если задержимся на мгновение и отведем взгляд от статуи Марка Аврелия, постепенно открывающейся по мере нашего восхождения, то увидим слева в крошечном саду одинокую скульптуру, примостившуюся на довольно странном постаменте. Этот непримечательный на вид памятник XIX века и является главной темой настоящей главы. Дело не в скромных художественных достоинствах памятника, а в значении человека, которого он увековечил. Это неоднозначная фигура, невероятно талантливая, характер которой сформировали пороки его времени и места, где он родился.

Личность политика

Никола, сын Лоренцо, известный миру как Кола ди Риенцо, родился то ли в 1313, то ли в 1314 году. Семья Риенцо держала трактир за углом отсюда, в квартале Регола, рядом с гетто. Юный Кола вырос в знаменательное для Рима время, период долгого, едва ли не двадцатилетнего понтификата Жака д’Юэза из Кагора, Иоанна XXII (1316–1334). Этот француз утверждал, что папство не должно находиться в Риме. Начало положил его предшественник, еще один французский прелат, Климент V (1305–1314): после выборов в Перудже он перебрался через Альпы во Францию. В течение семидесяти лет папы находились в Авиньоне, наступило так называемое «авиньонское пленение» под непосредственным влиянием французского трона. Причина такого переезда была, разумеется, политической. Поводом послужил скандал, разразившийся в результате роста насилия и преступлений, совершаемых могущественными семьями Рима. Когда папу похитили, вражда между Бонифацием VIII и родом Колонна достигла кульминации. Похитители плохо с ним обходились, и папа умер через несколько дней после освобождения. Все это оставило свой след в истории. Однако истинной политической причиной было возрастание антагонизма между двумя европейскими супердержавами — Францией и империей, а также двусмысленная роль, которую вынуждено было играть папство.

В прежние времена, когда в Риме становилось слишком жарко, папы удалялись в другие города — Витербо и Перуджу. Здесь, в летних дворцах папы находили убежище от зноя, а если в Риме разгоралось насилие, то — покой и безопасность, а порой летние дворцы служили правительственной резиденцией. И все же ни один папа не покидал Рим с намерением увезти с собой и святейший апостолический престол, пока не настало время Авиньона. До римских патрициев не скоро дошло, что они убили курицу, несущую золотые яйца, ибо тот престиж, которым до сих пор обладал Рим, покинул город вместе с папским престолом. Как бы ни гордились они своим высоким происхождением и тем, что они члены Сената, олигархический городской совет, представленный семействами Колонны, Орсини, Каэтани и т. д., превратился в группу вооруженных до зубов баронов на полуострове, перенаселенном аристократами. Папство придавало Риму особый статус.

Вот на такой политической сцене, где царила полная неразбериха и недоставало главного героя, и появился Кола, юрист-самоучка с очень хорошо подвешенным языком. Позже, рассказывая о его жизненном пути, говорили, что еще с юности, живя в доме родителей, Кола отличался претензиями на исключительность и уверял, что является незаконнорожденным сыном аристократа и его воспитывает рогоносец. Неудивительно, что с отцом у него были плохие отношения. Кола избрали членом делегации, которую в 1342 году отправили в Авиньон. Делегаты должны были убедить Климента VI (1342–1352) вернуться в Рим.

Многие представители искусства разделяли эту идею, и их вдохновенные призывы преодолевали государственные границы. Петрарка говорил, что в святой 1350 год Рим стал тенью прежнего великолепия («Нигде так мало не знают о Риме, как в самом Риме», — писал он приятелю). Данте в «Божественной комедии» оплакивает отъезд пап во Францию:

Приди, взгляни, как сетует твой Рим,

Вдова, в слезах зовущая супруга:

«Я кесарем покинута моим»[26].

Святая провидица Екатерина Сиенская, немощная телом, но сильная духом, также обратилась к папе со страстным призывом вернуться.

Миссия провалилась, и делегаты отступили, но только не Кола: он не спешил покинуть Францию и заставил обратить на себя внимание тех, кто имел политическое влияние в Авиньоне. В Рим его отправили с официальным титулом, положением и окладом. Он стал апостолическим нотариусом. Луиджи Бардзини, римский корреспондент лондонской «Таймс» в 1950-х—1960-х годах и ветеран-журналист, иронически комментирует в своей книге «От Цезаря до мафии» неумение Кола в этих обстоятельствах действовать так, как на его месте поступили бы другие итальянцы: «Его положению позавидовали бы большинство итальянцев: у него был стабильный заработок, властные полномочия, исполнительные подчиненные и время для теоретических изысканий».

Кола же пытался реализовать полный потенциал личной власти, он не хотел сидеть спокойно там, где бы его никто не трогал. Вдохновленный прошлым и настоящим Рима, 9 мая 1347 года Кола устроил государственный переворот. План его отличался от действий более поздних революционеров — никто не захватывал почтамт, телестудию и аэропорт. Риенцо сосредоточил внимание на ночной службе в канун религиозного праздника. Это напоминало посвящение в рыцарство в его церковном приходе в Пешиере: утром он вышел из церкви в сияющих доспехах, развернул флаг (зловещее предзнаменование — красного цвета, без всяких эмблем) и вместе с соратниками направился к Капитолию — захватывать Дворец сенаторов.

Население Рима с готовностью примкнуло к человеку, вышедшему из их рядов, и очень быстро негодное аристократическое правительство по распоряжению диктатора Риенцо было смещено. Действуя беспристрастно, он быстро консолидировал стихийную поддержку, однако позднее столкнулся с оппозицией. В то же время Кола с помощью успешной дипломатии добился оправдания своих действий у папы, императора и других властных структур. Нобили были поражены в правах. Однако беспокоиться им не стоило: Кола сам оказался виноват в своем падении. То же пристрастие к театральным жестам, которое принесло ему успех в мае, привело к его краху. Первого августа он устроил пышный праздник и явился со свитой к папскому Латеранскому собору Святого Иоанна. Он приехал туда на белом коне, а такая честь обычно оказывалась самому папе. После почти кощунственного омовения в купели баптистерия Риенцо короновали шестью коронами. Эта церемония красноречиво намекала на Христа.

Безоглядная несдержанность проявила себя и в политике. Риенцо пригласил на пир нобилей, там же их арестовал и приговорил к смерти. Это было слишком, и не только для бывших правителей, но даже и для простых подданных. Напуганный восстанием, Кола отступил и освободил заключенных, но восстановить свой авторитет был уже не в силах. К декабрю 1347 года интуиция подсказала ему, что осторожность — неотъемлемая часть отваги: он покинул Рим и удалился в добровольную ссылку. Но история о нем еще услышит. Он ездил по королевским дворам Европы, искал содействия для реставрации и, заручившись могущественной поддержкой, вернулся в родной город 1 августа 1354 года.

Времена переменились. Бубонная чума унесла почти половину европейского населения, а Кола был уже не сильным юношей, а тучным мужчиной среднего возраста. В этот раз ему было суждено править всего два месяца. Конец его режиму пришел 8 октября. В убогой одежде торговца углем и с перепачканным сажей лицом Кола вышел с заднего крыльца окруженного народом Дворца сенаторов. Увы, он не снял свои драгоценности. Кольцо или браслет (слухи противоречивы) привлекли внимание кого-то из толпы. Риенцо был убит на том самом месте, где сейчас стоит памятник.

Перемены позднего Средневековья

О недолгом диктате Риенцо следовало рассказать, поскольку это помогает понять, чем средневековый Рим отличался от прочих городов полуострова. В середине и конце Средневековья в северных и центральных городах Италии появились сильные коммуны. Гильдии торговцев и юристов стали движущей силой создания общественных и частных институтов, таких, как старейший университет западного мира в Болонье и самый старый европейский банк Монти дей Паски в Сиене[27]. Развитию Юга Италии способствовало сильное и крепкое норманнское управление, за которым последовало продолжительное прямое правление императора Священной Римской империи Фридриха II. Просвещенный двор Фридриха удивлял мир в XIII веке, и к императору приклеилось латинского прозвище — stupor mundi[28]. В этот период большое влияние на христианский мир оказали наука, искусство и архитектура ислама. Рим оказался на границе Северной и Южной Италии. Папы не успевали увидеть результаты своих реформ. Сложность их положения определялась двойственной задачей: необходимостью сохранять достаточную для независимой политики военную силу и поддерживать международный статус. Как тогда, так и сейчас, Рим не принадлежит ни Северу, ни Югу Италии, но и та и другая часть страны заявляет, что он на стороне соперника, а потому город остается для них чужим и враждебным. Удивительно, но Рим — недоступная мечта тех и других.

Средневековая история знает несколько влиятельных пап. Это прежде всего Григорий VII, монах Гильдебранд, которому удалось поднять авторитет папства и издать декрет о безбрачии священников. Но даже подобная строгость, как и постулат о папской непогрешимости, не разрешили всех проблем. Результатом стало столкновение с императором Генрихом IV и разграбление Рима в 1084 году. Иннокентий III (1198–1216), созвавший четвертый Латеранский собор 1215 года, успешно обновил церковные каноны. Он также взял на вооружение средневековую идею о крестовых походах и обратил ее на внутренних врагов христианства, положив начало инквизиции, чтобы выкорчевать альбигойскую ересь и ее адептов-катаров. Лишь Адриан IV (1154–1159), единственный английский папа, ради укрепления политической позиции Папской области придерживался осторожной дипломатии с германским императором Фридрихом Барбароссой, и это можно рассматривать как исключение. Однако периоды благоденствия были недолгими и все быстро вновь возвращалось на круги своя. Частично в том было повинно отсутствие в Риме достаточно влиятельной светской власти. Город находился между молотом и наковальней. Без папства он не мог расцвести, но главной сдерживающей его развитие причиной была именно власть папы.

Торре дей Конти задумчиво смотрят на долину — одна с Квиринала, а другая, соответственно, с Эсквилина. Ричард и Барбара Мертц, чья превосходная книга «2000 лет в Риме» самым подробным образом освещает средневековый Рим, остались довольны восхождением на Торре делле Милицие. Когда-то посещение этой башни входило в программу экскурсии на рынок Траяна:

С башни открывается великолепный вид на виа дей Фьори и Колизей, но лестница, по которой мы поднимались, плохо освещена, а потому пришлось пережить несколько неприятных моментов. На крыше башни есть маленький каменный столик. Это одно из самых необычных и приватных мест, в которых можно устроить пикник.

К сожалению, башня сейчас закрыта. Придется жевать булочки — panino — в другом месте.

К тому же периоду относятся два совершенно непохожих дворца: это дворец Венеции и Дворец сенаторов (палаццо Сенаторе). Первый выглядит средневековым строением и напоминает о готической архитектуре Венеции. Построенный в 1450-х годах, он является первым большим ренессансным дворцом в Риме. Принадлежал он венецианскому кардиналу Пьетро Барбо, ставшему впоследствии папой Павлом II (1464–1471). Дворец сенаторов на Кампидольо выглядит, по крайней мере спереди, творением эпохи высокого Ренессанса, а на самом деле он средневековый. Он поставлен на фундаменте Табулария, здания государственного архива на римском Форуме. Его построило семейство Кореи в начале XII века. Сенат разместился здесь примерно в 1150 году, а в середине XVI столетия над фасадом здания трудился Микеланджело. Это была часть его работы над Капитолием. В доме до сих пор находится мэрия и городской совет, а потому здание закрыто для посетителей.

Нельзя отрицать достижений последних римских мэров. И Франческо Рутелли, и его преемник Вальтер Вельтрони после падения традиционных партий в начале 1990-х годов прошли обучение в правительствах, состоявших из людей со свободным мышлением. Их вклад в окружающую городскую среду несомненен: улучшилась работа общественного транспорта, выросло количество пешеходных зон, сократилось количество выбросов в атмосферу. Транспорт ходит лучше, чем двадцать лет назад. Один из прежних мэров умер от сердечного приступа в машине «скорой помощи». Кампания «Рим для Рима» стремится к идеалу и видит город успешной деловой столицей, куда съезжаются туристы, привлеченные великим прошлым. В том, что идеализм каждый раз проваливается, нет ничего нового. Я слышал, что водопроводную воду шутливо прозвали Аква Рутелли. Политическое восхищение легко превращается в публичную насмешку. Римляне нетерпеливы и ленивы; возможно, что хаос, вызванный празднованием тысячелетия города, мэр переживет и его не линчуют, но вот популярность, как у Риенцо, зависит от той же изменчивой в своих пристрастиях римской толпы.

Современные крепости

Подобно средневековым крепостям, возведенным на фундаментах античных зданий, партийные послевоенные штабы долгое время размещались в стенах ренессансных дворцов, рядом с политическим сердцем нации. Пещеры двух таких волшебников находились в нескольких шагах от Капитолия. Христианские демократы — что абсолютно закономерно — размещались на площади Джезу, а их предполагаемые противники-коммунисты — за углом, на площади Венеции, рядом с виа делле Боттеге Оскуре. Обе партии потерпели неудачу в большой политической схватке 1993 года, но на этом падение христианских демократов не закончилось. Известный анекдот о дьявольских махинациях иезуитов в приложении к партийному строительству зазвучал по-новому. История такова: дьявол и ветер прогуливались по Риму, а когда вышли на площадь Джезу, дьявол сказал ветру: «Подожди меня здесь, я только заскочу в церковь, поставлю свечку и помолюсь». Всему Риму известно, что даже в самый тихий день площадь напротив огромной иезуитской церкви остается на удивление ветреной. Дьявол, должно быть, навечно оставил ветер дожидаться, а сам тем временем явился в партийный штаб для совершения сделки.

Но думая о площади Джезу, я вспоминаю вовсе не самый большой в мире кусок лазурита на могиле святого Игнатия Лойолы. На память приходит реквием, исполненный по семи иезуитам и местным женщинам-домохозяйкам, в доме которых те жили. В 1989 году во время репрессий в Сальвадоре те и другие были замучены до смерти. Сотни священников, потрясенные религиозным мужеством и политической прямотой погибших мужчин и женщин, отслужили по ним самую трогательную литургию. Тысячи простых римлян всех возрастов прямо с работы пришли в огромную базилику, объединившись в вере не только в то, что жизнь одерживает победу над смертью, но также и в то, что слабые морально превосходят сильных.

Несмотря на попытку восстановиться, назвав себя Народной партией (возобновление находящегося под влиянием Ватикана умеренного левого движения начала XX века), христианские демократы сохранили эмблему — крест на щите крестоносцев — над главным входом во дворец. Этот пиаровский промах, похоже, подтверждается политическим провалом партии. Девиз «Plus ça change»[29] — вряд ли приемлемый слоган для выборов в Италии в новом тысячелетии.

Похоже, нынешние коммунисты лучше уловили современные веяния и не держатся за устаревшие догмы: на радио- и телеканалах стало больше документалистики и меньше стриптиза для домохозяек. Штаб коммунистов разместился за огромными зеркальными витринами, поднимающимися по щелчку выключателя. Автомобили еврокоммунистов (маленькие, но шикарные) въезжают в ультрасовременный двор здания. Никаких тебе мрачных дворов, напоминающих о политическом прошлом. Итальянская коммунистическая партия (ИКП) первой сменила свое название, со временем она стала называться Демократической партией левых сил, сначала в составе союза «Олива», а потом под предводительством премьер-министра Д’Алемо обрела политическую власть. Но это был всего лишь преходящий момент. Парламентская победа движения «Форца, Италия» в 2001 году привела к власти правое крыло во главе с Берлускони: Il Cavaliere[30] вернулся в кресло премьер-министра Италии. Его политическими союзниками, как и в первом правительстве 1994 года, остались Джанфранко Фини и Умберто Босси, лидеры соответственно неофашистов и сепаратистской партии «Северная лига». Каждый возглавляет движение, исповедующее воинствующие, крайне правые взгляды, получает активную поддержку самых реакционных кругов итальянского общества, и не только. Согласно опросам общественного мнения, Фини был единственным популярным политиком конца 1990-х годов. Внучатой племяннице дуче, Алессандре Муссолини, представителю неофашистской партии от Неаполя, прошлая слава ее семьи не помешала сделаться активным современным политиком. Недавно я был поражен: мужчина лет пятидесяти пяти гонял на мотоцикле по центральной площади города и без тени смущения распевал во все горло «Джовинецца!» — старый фашистский гимн. Берлускони слишком осторожный политик: он не позволит союзникам нарушить планы.

Предпочитая быть председателем совета министров, а не премьером, Иль Кавальеро не пытается скрыть свое неприятие конституционного статус-кво. Четвертый по значимости после президента республики и председателей двух палат парламента, Берлускони стремится к президентству, устроенному на манер американского. Как Муссолини в свое время обязан был по конституции подчиняться королю, так и Берлускони должен сейчас подчиняться многоуважаемому президенту Италии Карло Чампи. Сможет ли Берлускони выкинуть трюк и, встав во главе государства, получить настоящую власть?

Я разговаривал с римским журналистом Альдо Парини, работавшим в газетах в середине XX века. По его словам, Бенито Муссолини будто бы размышлял о судьбе Кола ди Риенцо. Дуче был склонен к суеверию. «Видите, я не ношу колец, а потому со мной этого не случится». Он ошибался, а стало быть, могут ошибаться и другие.

Глава седьмая

Папы в миру. Бронзы Филарета

Я не видел ничего равного потрясающей красоте его жеста, когда он поднялся, возможно, чтобы благословить пилигримов, и, совершенно точно, — меня.

Оскар Уайльд о папе Льве ХIII

Ранним вечером 8 декабря, в день праздника Непорочного зачатия, папа каждый раз является народу. Понтифик проезжает в своем лимузине по фешенебельной виа Кондотти (обычно закрытой для автомобильного движения) и выходит на площадь Испании, знаменитую во всем мире: ведь здесь начинается Испанская лестница (если считать снизу). Папа проделывает это путешествие не для того, чтобы купить хризантемы в знаменитом цветочном магазине, и уж, конечно, не для того, чтобы заказать бигмак в «Макдоналдсе». Его цель — памятник напротив дворца испанского посольства (посольство и дало название площади). Памятник этот — колонна, увековечившая догмат о Непорочном зачатии. Речь не о том, о чем подумают многие христиане. К рождению Иисуса это отношения не имеет. Речь идет о зачатии самой Марии. Родители Марии, Иоаким и Анна, были благочестивыми евреями. Бездетные старики, как и во многих других иудейских мифах, были вознаграждены ребенком после паломничества, предпринятого Иоакимом. Мария, в отличие от других людей, была безгрешной, ибо необходимо было подготовить ее в качестве сосуда для инкарнации Божественного Слова, самого Христа.

У папы Пия IX был самый долгий понтификат (1848–1876). Поклоняясь Марии и особо ее выделяя, папа постановил, чтобы распространенное мнение о непорочном зачатии Богоматери сделалось догматом римской католической веры. За обнародованной в 1854 году буллой последовала продолжительная серия тщательно подготовленных теологических дебатов. Этой теме посвятили один из залов Ватиканского дворца, что запечатлено в его убранстве. Сейчас можно увидеть, как выглядел папский двор в реакционном климате Рима XIX века. Колонну установили в 1857 году.

Прошло более ста лет, и римские пожарные стали помогать ежегодному празднованию этого события: они предоставляют свою лестницу. Не для того (к сожалению), чтобы по ней поднялся сам папа и венчал статую Марии гирляндой, а для того, чтобы, по его благословению, это сделал за него дюжий pompiere[31]. Когда в 1989 году я посетил это мероприятие, выдался не самый приятный декабрьский день. Было промозгло, шел мелкий дождь. Плохая погода не помешала, однако, народу окружить всю площадь в три ряда. Прямо передо мной стояла крупная американка. Она без умолку и очень громко говорила со своими друзьями, комментируя все подряд — от появления пожарной лестницы и пожарных до фасада «Макдоналдса». Из ее разговора стало ясно, что она не католичка, да и не слишком хорошо информирована. После того как прошла вечность (а может, и час), на площадь выкатилась вереница черных лимузинов, и на заранее уложенный красный ковер ступил человек в белых одеждах. Американка пришла в неистовство. В моих ушах до сих пор звучит ее голос, он отражал волнение подростка-фаната на рок-концерте: «Посмотрите, маленький папа! Маленький папа!» То ли она предполагала увидеть большого папу, то ли одновременно несколько маленьких? Этого я так и не узнаю.

В начале 1950-х в книге «Живой Рим» Кристофер Кининмонт описывает эпизод подобного религиозно-туристского ожидания:

Нас плотно прижали к барьеру; пара высоких англичан, стоявших несколько в стороне, оказалась по-дружески притиснута к соседям. Рядом стало ощущаться какое-то волнение, толстая дама сделала большие глаза и начала страдальчески громко дышать. Когда она принялась распахивать на себе меха, люди инстинктивно отступили назад, чтобы дать ей воздух. Удовлетворенная, она шагнула на лучшее место возле барьера и поблагодарила соседей. Приготовления перед большой дверью все еще продолжались. По площади ползли тени; дул ветер — не сильный, но прохладный. Большой красный занавес на алтаре отошел в сторону и, хлопнув, снова встал на место. Служащий настойчиво просил священников, собравшихся на верхних ступенях, отойти в сторону, так как они мешали рабочим.

С тех пор мало что изменилось. Папа по-прежнему является народу, поскольку он должен исполнить определенные ритуалы, произнести определенные молитвы, так чтобы все посетители, будь то верующие или нет, имели возможность его увидеть. По-прежнему торжественность обстановки сменяется неожиданными комическими моментами, когда алтарное покрывало надувается под порывами ветра и отходит в сторону. Рабочие в комбинезонах ставят его на место буквально за секунды до появления прелатов в роскошных облачениях. Народа очень много, площадь большая, но Ватикан не решается последовать примеру рок-звезд и политиков и не устанавливает огромных телевизионных экранов, а потому большинству людей папа кажется мелким. Все его видят, но большинство думает, что он совсем маленький.

Произведения искусства, на протяжении столетий обязанные своим появлением папству, не выставляются на широкое обозрение, но тем не менее подчеркивают преемственность и верность избранным доктринам. Программа императора Августа по городскому строительству убеждает нас: с точки зрения искусства все то, что сделано, направлено на улучшение имиджа. Это можно расценить как политическую либо теологическую цель, но как бы то ни было, обе цели сливаются воедино. Следующие три главы посвящены Ренессансу (раннему и среднему) и выросшему из него барокко. Я рассмотрю три очень разные работы трех очень разных художников. Каждое произведение в определенной степени высветит тот или иной аспект папства. Начнем с общественного аспекта.

В трепещущем сердце Рима

Где находится самое общественно значимое место в Риме? В разные времена первенство оспаривали разные площадки. Шекспир сказал бы, что это — Ростра[32] на Форуме, где римляне слушали ораторов. В прошлой главе я упомянул Капитолий и балкон дворца Венеции. Однако, как предсказывалось ранее, прогулка по Риму неизбежно приведет нас снова к собору Святого Петра. Сейчас мы подойдем с вами к главному входу в базилику.

Огромный фасад храма знаком всему миру, частично потому, что с центрального балкона произносятся судьбоносные слова «Habemus рараш»[33]. Здесь же на Рождество и Пасху папа благословляет город и весь мир. Золотая надпись, обращенная к нам и вечности, говорит о том, что перестройку базилики закончил именно Павел V, и исполнена чрезвычайного напора. Но не к фасаду хочу я привлечь ваше внимание. Ступайте на крыльцо (если, конечно, вы не в шортах и ваши плечи прикрыты). С обеих сторон при входе в базилику вас будет обтекать толпа. Держитесь центра и смотрите на бронзовые двери, они и являются главным входом. Всего здесь пять дверей, и крайняя справа открывается только в юбилейные годы, как, например, в 2000 году. Иногда центральные двери открываются либо только для входа, либо только для выхода. Когда я был здесь последний раз, они открывались для выхода, и потому я выбрал стратегическую позицию с угла, чтобы хорошо все рассмотреть и в то же время не быть сметенным людским потоком. Вряд ли кто из посетителей взглянул на двери еще раз.

Двери бронзовые, потемневшие от времени и почти не отполированные руками фанатиков. На них имеются по три большие и по две маленькие панели с барельефами. Вокруг дверей можно видеть императорские бюсты и обрамление из виноградных лоз. Если присмотреться, заметно, что верхний фрагмент створок добавлен позже — свитки и надписи стилистически совсем другие, к тому же видно место соединения. Полтора столетия разделяют эти панели и основные части створок, которые были сделаны для старой базилики еще во время понтификата Евгения IV (1431–1447). Когда его преемник Николай V понял, что базилика может разрушиться, он приказал ее перестроить, при этом первоначальный фасад и главный вход полагалось встроить в новое здание. Так все и оставалось, пока за работу не взялся Микеланджело. У него был свой план относительно нового фасада, и прообразом архитектурного решения послужил Пантеон. Спустя 150 лет после начала проекта Карло Мадерно, по повелению папы Павла V, снес фасад вместе с входом. Но двери посчитали достойными того, чтобы сохранить, при этом к ним прибавили верхние панели, чтобы вписать их в новый проем.

Двери — работа флорентийца Антонио Авелино, по прозвищу Филарет. Этот греческий псевдоним означает любовь к добродетели. Филарет работал над проектом и отливкой дверей с 1439 по 1445 год, и, хотя считается, что в техническом отношении его работа уступает творению Лоренцо Гиберти — бронзовым дверям баптистерия Сан-Джованни во Флоренции, — двери базилики Святого Петра представляют собой наглядное учебное пособие, демонстрирующее, как в оформление общественно значимого памятника следует внедрять политико-теологический аргумент.

Захолустный город

При папе Евгении IV Рим и папство чувствовали себя спокойно. Евгений IV правил сравнительно долго — шестнадцать лет, перед ним был папа Мартин V (1417–1431), его понтификат длился четырнадцать лет. Стабильность — вот в чем нуждались больше всего. В предыдущей главе мы видели, что большую часть XIV века в Риме не было пап, и даже XV век начался с проблем, известных как Великая схизма, или раскол. На протяжении периода с 1378 по 1417 год было, по меньшей мере, два соперничающих папы — один в Авиньоне, другой в Риме. В худшие времена пап было даже трое. Город стремительно беднел. Из-за политических схваток пап и антипап дворцы и церкви находились в небрежении. Эти несчастья усугубили падение империи, о величии которой напоминали лишь античные руины. В период раннего Ренессанса к развалинам проявили интерес ученые-гуманисты. В 1430 году, в период раскола, Поджо Браччолини посетил город вместе со своим приятелем, ученым-гуманистом Антонио Луско. Он вспоминает, как тогда выглядел Рим:

Мы с удивлением разглядывали городские пустыри и вспоминали о былом величии разрушенных зданий, превратившихся в античные руины; размышляли о чудовищном падении великой империи и печальном непостоянстве Фортуны. Антонио, казалось поначалу утратив дар речи, оглядывался по сторонам и только вздыхал, а потом воскликнул: «О, Поджо, как непохожи эти руины на Капитолий, о котором писал наш Вергилий: “Блещет золотом там, где тогда лишь терновник кустился”[34]. Как справедливо замечено: “Бывшее золото поросло колючками”! И все же сознаюсь: величественные руины Рима я не сравню ни с каким другим городом. Эта катастрофа превосходит несчастья всех других городов…»

Но постепенно положение выправлялось, и этому поспособствовал церковный собор в Констанце: улучшилась ситуация в католическом мире, что благотворно сказалось и на жизни города. Пятидесятилетний Оддоне Колонна, представитель аристократической римской семьи, был избран римским папой Мартином V. Рим снова стал папской резиденцией, и долгое время понтифика избирали только из римлян. Это был исполненный удивительной самонадеянности средний период эпохи Ренессанса, который Поджо тем не менее охарактеризовал в воспоминаниях как «трудные старые дни». Но не прошло и тридцати лет после этого высказывания, как Платина, папский библиотекарь, обратился к своему патрону, Николаю V, как к человеку, «который вернул тебе, о Рим, золотой век».

Как мы заметили, жизнь Рима была столь насыщена внутренними проблемами, что начало эпохи Ренессанса практически не затронуло город, а средоточием жизни искусства Италии, без сомнения, стала Флоренция. Вероятно, первым по-настоящему великим ренессансным творением в Риме стала часовня Святой Екатерины в верхней церкви Святого Климента. До 1430 года над ее декором работал живописец Мазолино да Паникале, заметна здесь также рука и его более великого ученика Мазаччо, во всяком случае так думают искусствоведы. Поскольку в конце 1980-х годов эту часовню отлично отреставрировали, то ей стоит уделить внимание, когда вы посетите церковь. Ну а мы вернемся в собор Святого Петра.

Итак, Мартин V нашел решение Великой схизмы, а вот его преемник Евгений IV занялся решением другой, более старой проблемы христианской церкви. С конца XI века восточные ортодоксальные церкви, вдохновляемые примером патриарха Константинопольского, отказывались всерьез воспринимать растущие претензии пап. К крестовым походам они относились нейтрально, если не враждебно. Они оспаривали притязания пап на мировое господство и яростно возражали против некоторых изменений, внесенных западными христианами в церковные каноны. Особенно спорным казалось понимание Святой Троицы. Исходит ли Святой Дух только от Отца или также и от Сына? На протяжении позднего Средневековья западная и восточная церкви активно проявляли враждебность друг к другу, особенно когда приходили в прямое столкновение на территориях крестовых походов, на землях между Польшей и Литвой, а также на Балканах. Ситуацию в Восточном Средиземноморье усугубляло политическое и торговое соперничество католической Венеции и ортодоксальной Византии. Противостояние достигло пика напряженности в 1214 году, когда католическое воинство Четвертого крестового похода разграбило Константинополь. Византийская империя еще не раз возвращалась к бесконечной борьбе против персов, турок, болгар и норманнов, но лишь после 1300 года, когда к власти пришли Палеологи, Византия сделалась относительно стабильным государством. Именно тогда и появляется интересующий нас объект — двери Филарета из базилики Святого Петра.

Наглядная история

Как уже упоминалось, на каждой створке имеется по пять панелей с рельефными украшениями: три панели большие, две поменьше. Сюжеты больших панелей совершенно ясны. На верхней панели левой створки величественно восседает Христос, на правой — Мадонна на троне. Центральная и самая большая панель на каждой створке изображает одного из двух главных святых христианского Рима: слева — Павел, справа — Петр. Под этими изображениями на больших квадратных панелях показаны сцены мученичества святых. На фризе теснятся крошечные фигурки людей, лошадей, силуэты зданий и даже кораблей. Вот на эти изображения мы и обратим внимание. Да извинит меня читатель, но я снова обращаюсь к исторической справке.

На протяжении XIV и начала XV веков Палеологи защищали Византийскую империю от учащающихся набегов. Турки постепенно захватывали территории, окружавшие Константинополь, пока от империи мало что осталось, за исключением юга Греции. Были приняты отчаянные меры, чтобы сохранить хотя бы столицу. Сам восточный император объездил страны христианского Запада, заглянув и в Лондон к Генриху IV, просил поддержки в борьбе против постоянной угрозы. В Риме и в странах, подвластных папе, был поднят вопрос о разрыве между восточными и западными христианами. Прижатый, что называется, к стенке император Иоанн VIII Палеолог пожертвовал чистотой канонов ради надежды на союз с Западом. Греческих делегатов направили на церковный собор, велась подготовка к встрече, и те давние дебаты изображены на правой верхней панели входных дверей в базилику. Мы понимаем, что это — Византия, потому что головной убор у человека, сидящего на троне, немного напоминает тот, что носит Эррол Флинн в фильме «Приключения Робин Гуда». Не удивляйтесь. Эта шляпа — очень важный стилистический момент в истории западного искусства. Такой головной убор носил лишь император династии Палеологов, и до 1430-х годов, когда он разъезжал по Европе, взывая о помощи, подобной шляпы никто не видывал. После его поездки ренессансные художники стали относительно часто изображать этот головной убор. Тем самым они указывали, что изображенный человек либо византийский император (как здесь), либо император Восточной римской империи, но представленный в современной одежде. Тосканский художник Пьеро делла Франческа представляет Константина Великого в такой шляпе в цикле фресок «Обретение креста» в Ареццо. Императорский головной убор появляется в знаменитой панели того же художника в Урбино. Одно время думали, что ее сюжет — «Бичевание Христа», но теперь точно установили, что это «Сон святого Иеронима». Возможно, что ошибку помог исправить именно головной убор.

Итак, здесь, у главного входа в базилику Святого Петра, в главный собор Священной Римской империи, сцена, на которой император Восточной Римской империи благословляет теологические переговоры в Базеле (позднее перенесенные во Флоренцию), представляет собой триумф папы Евгения IV. На левой двери изображен сам Евгений IV, вновь посвящающий в сан патриарха Византии, эта сцена напоминает посвящения в сан на фресках Фра Беато Анжелико в часовне Николая V в Ватикане. Ниже самый важный по сюжету рельеф: Евгений IV с патриархом едут верхом на встречу с Сигизмундом, кандидатом на пост императора Священной Римской империи. Сигизмунд изображен в античном боевом облачении. Император Западной Римской империи находится на левой (западной) двери базилики, император Восточной — на правой (восточной) двери, а папа — символично — изображен посредине. Вся работа фактически являет собой манифест, посвященный объединению двух половин античной империи под патронажем папства.

Так получилось, что эти панели увековечили ряд событий, не давших плодотворного результата. Рядовое ортодоксальное священство отвергло компромиссы, предложенные во Флоренции, а уступчивый византийский патриарх умер, после чего его сменил теологический оппонент. В ответ на это католический Запад отказал в обещанной военной и финансовой помощи, и последний император Палеологов умер, защищая свою столицу, за день до того, как она в 1453 году сдалась туркам. Ортодоксальному христианству гарантировали доктринальную автономию в султанате, хотя на протяжении столетий патриарх состоял в должности при исламском правительстве.

Вот и все, что можно сказать о политическом окончании великого раскола между Востоком и Западом. Даже в 1990-х годах новое российское правительство возражало против назначения римских католических епископов в Москву и Санкт-Петербург, поскольку видело в прелатах угрозу ортодоксальной иерархии. В общей пестрой мозаичной картине конфессионального состояния современных Балкан следует отметить религиозную составляющую столкновений между католиками-хорватами и православными-сербами. Двери Филарета, возможно, так и остались бы патетическим историческим документом, если бы мы ограничили себя рассказом об изложенных событиях, однако мы не успокоимся, а обратим внимание на панели, изображающие мученичество Петра и Павла.

Святые на марше

В наши дни собор Святого Петра и Ватиканский дворец — те места, где люди ожидают увидеть папу. Здесь он чаще всего появляется на публике, однако, как мы с вами могли убедиться, на фоне продолжительной истории папства места эти на самом деле недавнего происхождения. На протяжении столетий папской резиденцией был Латеранский дворец, а в XVIII и XIX веках — Квиринальский, первоначально летний дворец, сделавшийся впоследствии главной папской резиденцией. Расширение Ватикана как серии соединенных друг с другом больших дворцов ведет свое начало с возвращения пап из Авиньона и имеет отношение к перестройке базилики Святого Петра. Дворец и храм вместе символизируют новое папство эпохи Ренессанса, при котором образованные папы добьются чуда для христиан всего мира. На дверях Филарета изображено то, во что верил Евгений IV и что считается (пусть ошибочно) определяющим и позитивным моментом современности, в какой-то степени они даже отражают извечную программу религии и мифотворчества. Принято считать, что святые Петр и Павел были замучены в 60-х годах при Нероне, преследовавшем христиан. Протестанты во времена Реформации утверждали, что не существует никаких документальных подтверждений (и, что особенно важно, библейских свидетельств) того, что Петр вообще когда-либо был в Риме, не говоря уже о том, что он якобы являлся первым епископом города. Словно упреждая эти критические высказывания, декор дверей указывает на специфическую особенность базилики Святого Петра, а именно, что она стоит на могиле апостола.

Головы и Петра, и Павла были (и есть) реликвии, хранящиеся в папской базилике Святого Иоанна в Латеране. Места их мученичества почитались на протяжении Средних веков. Павел был обезглавлен на месте, отмеченном тремя фонтанами на Остийской дороге. Поблизости Константин возвел посвященную Павлу базилику. Маленький монастырь до сих пор охраняет это место. Петр, согласно письменным источникам, был распят вниз головой на Ватиканском холме «inter duas metas» («между двух межевых столбов»). Интерпретация этой латинской фразы вызвала трудности у средневековых ученых по выявлению точного топографического положения места. В античном Риме meta имела форму пирамиды, такие столбы стояли на противоположных сторонах цирков, таких как Большой цирк, отмечая внутренний поворот для гонок на колесницах. По ассоциации слово meta стало означать на латыни пирамиду. Поскольку в Риме пользовались известностью две пирамиды, сохранившиеся с позднего Средневековья — одна возле Остийских ворот, а вторая рядом с замком Святого Ангела, то предположили, что Петр был замучен на полпути между этими двумя пирамидами. Взяв в расчет, что место казни должно было находиться на Ватиканском холме, на выбранном участке построили церковь Сан-Пьетро-ин-Монторио над Трастевере. С топографической точки зрения, все выглядит сомнительно, поскольку церковь на самом деле стоит на холме Яникул, который можно назвать Ватиканским лишь условно. Монастырский дворик церкви весьма почитался как место, где врыли крест и распяли Петра вниз головой. Место увековечено утонченной миниатюрной часовенкой Браманте — Темпьетто; это искусное творение ренессансной архитектуры малых форм.

Бронзовые барельефы, изображающие моменты мученичества (и, в случае с Петром, усложненную топографию), формируют нижние панели дверей Филарета. В случае с мученичеством святого Павла (левая дверь) мы видим святого трижды. Внизу слева его судит Нерон, сидящий на троне под балдахином; с правой стороны снизу апостол преклонил колени, приготовившись к обезглавливанию. В центре он уже словно с небес обращается к своей преданной последовательнице Фекле. В соответствии с ранним латинским церковно-житийным сочинением «Деяния Павла и Феклы», он подает ей в качестве реликвии платок.

Мученичество Петра изображено не столько как сюжет, сколько как топографическая демонстрация. В самой нижней секции, с левого края, можно увидеть пирамиду Гая Цестия, а справа воспроизведен мавзолей Адриана. Посреди рельефа виден Тибр и всадники, выстроившиеся в защитную линию. Вы поднимаете глаза и видите главное событие — распятие Петра. Распятие повешенного вниз головой святого по форме очень напоминает треугольник. Вместе с двумя нижними пирамидами опять выходит треугольник. Возвращаемся к рельефу с мученичеством Павла. Три явления святого снова придают изображению вид той же геометрической фигуры. Замысел Филарета состоит в создании на этих панелях двух пирамид, между которыми распяли Петра. Таким образом он утверждает, что базилика Святого Петра стоит на могиле апостола. Мы видим также, что два изображения Нерона уравновешивают друг друга.

Официально католическая церковь сейчас поддерживает противоположную теорию относительно слов «inter duas metas». То есть она считает, что в данном случае подразумеваются столбы в цирке Калигулы, находившегося на Ватиканском холме. Эта теория относит мученичество Петра к традиционному контексту римских публичных игр. Археологические раскопки начались случайно в 1940-х годах, когда в Ватиканских гротах копали могилу Пия XI (1922–1939). Раскопки показали, что алтарь базилики Святого Петра стоит на месте, которое во времена Константина считалось могилой Петра. Константин вынужден был срыть часть Ватиканского холма и засыпать языческое кладбище, чтобы поставить базилику над местом захоронения Петра. Мнения ученых относительно аутентичности могилы расходятся. Из этого места были подняты разные кости. Вы можете сами решить, принадлежат ли они апостолу Петру, если нанесете визит на место раскопок. Полный рассказ о разных находках и уровнях языческого кладбища чрезвычайно запутан. И следует учесть, что ватиканские гиды испытывают к этому вопросу самый живой интерес.

Двери Филарета предназначались для открывания, закрывания и обрамления пространства, в котором официально появлялся папа в качестве преемника святого Петра. Многие столетия через эти двери понтификов вносили на тронных носилках. Через эти же двери их вносили в гробах для похоронного обряда. Символическое значение дверей подчеркивается их переносом из старой базилики в новый собор. Они заслуживают куда большего внимания, чем те несколько фраз, которые посвящают им путеводители. Их и описывают редко, лишь вскользь упоминая о современных, довольно странных бронзовых фигурах, приставленных к дверям благодаря Иоанну XXIII и Павлу VI. Прежде чем покинуть двери, окиньте напоследок взглядом большую панель с барельефом святого Петра. По правую руку от него вы увидите небольшое изображение Евгения IV, получающего ключи от царства из рук небесного предшественника. Посмотрите, это — маленький папа!

Глава восьмая

Папы. Аудиенции

Лоджии Борджа

Sextus Tarquinius, Sextus Nero — Sextus et iste.

Semper sub sextis perdita Roma fuit.

И Тарквиний, и Нерон по рождении названы Секстами.

Теперь и этот человек стал Секстом (Шестым);

При Секстах Рим всякий раз валялся в грязи.

Пасквиль на Александра VI

Политологи и современные историки утверждают, что в 1990-х годах Италия вновь пережила упадок. Еще в начале 1920-х годов Э. П. Томпсон назвал итальянское государство лабораторией европейской политики. Он обратил внимание на восхождение Муссолини, последовавшее за фашистским переворотом 1922 года, и предсказал, что итальянский эксперимент окажет влияние на события в других странах. Спустя десять лет его прогноз оправдался в Германии и Испании. Чтобы почувствовать, что происходило в Италии, и в особенности в столице, в последние десять лет тысячелетия, нам следует вернуться к ноябрю 1989 года — к событиям, сопровождавшим падение Берлинской стены, и к идеологии того периода.

В тот судьбоносный день я был на озере Альбано. Внезапно нашу созерцательную тишину потревожило сообщение на информационном табло: разрушена Берлинская стена, правительства Восточного блока сыплются, словно костяшки домино. В день нашего возвращения в Рим мы увидели большую программу местного телевидения — телеканал христианских демократов транслировал торжественную благодарственную мессу в честь «бархатной» чешской революции. Отслужил ее девяностолетний кардинал Томашек. В первом ряду, словно католические король с королевой, восседали Вацлав Гавел с супругой. Он только что стал президентом, а она — первой леди. Мир изменился. Перед Рождеством итальянские газеты, как и все мировые ежедневные СМИ, опубликовали на первых полосах отвратительные цветные фотографии с трупами супругов Чаушеску. Коммунизм умер, и его влияние на итальянскую политику, проявившееся после окончания Второй мировой войны, ушло в прошлое.

Опасаясь итальянских коммунистов, Вашингтон и Ватикан делали все, чтобы не допустить переворота. На протяжении послевоенного периода США помогали итальянской экономике, вливая в нее миллиарды долларов, а Ватикан, все еще пользовавшийся моральным авторитетом, прилагал усилия, чтобы христианские демократы оставались доминирующей фракцией правительства. В 1960— 1970-х годах политическая ловкость рук привела к включению в коалицию Социалистической партии. Уменьшение поддержки христианских демократов в 1980-х годах ознаменовалось ранее немыслимым сближением с Итальянской коммунистической партией. Традиционная итальянская политика трансформизма привела к тому, что с тех пор получило название «партократия», — правлению партий. Каждая партия пропорционально национальной поддержке и статусу внутри правительства «колонизировала» государство и его иностранные деловые интересы на пятьдесят с лишним лет. Часть этой «колонизации» заключалась в разделе политических сфер влияния, позволяющих не только распределять контракты и собирать прибыль через государственные субсидии, но также управлять развитыми патронажными структурами, занимавшимися сбором голосов и подбором кандидатов. Механизм этот был отлично смазан: деньги поступали из государственных источников с плохо проведенным аудитом; мафия и связанные с ней группы почти открыто прокручивали миллиарды лир, добытые в черной экономике. Настоящий вклад в экономическое чудо страны вносили отдельные личности. Став пятой в списке богатейших страной мира и опередив в этом отношении Великобританию, Италия с гордостью принимала участие в саммитах «семерки».

Революционный климат нового десятилетия изменил все для партийных боссов. Эти люди, в отличие от других европейских политиков, включая недавно отстраненных коммунистических лидеров, сохраняли власть с середины 1940-х годов. Главным среди них был Джулио Андреотти, он семь раз избирался на пост премьер-министра, в послевоенных правительствах успел поработать на 30 из 53 постов, а в 1946 году принял участие в конгрессе, создавшем конституцию Итальянской республики. Его карьера началась еще раньше: в 1942 году он стал одним из основателей Христианско-демократической партии, а в то время никто бы не предсказал полное падение фашизма. Андре-отти всегда отличался набожностью, в школе подумывал о карьере священника. Андреотти — усердный католик, он ежедневно посещает мессу, редактирует католический журнал и написал книгу, озаглавленную «Папы, которых я знал».

Андреотти был последним христианским демократом, исполнявшим обязанности премьер-министра, когда разразился коррупционный скандал. Произошел он в начале 1990-Х годов и разрушил старые политические альянсы. Общество узнало об уголовных делах, заведенных на партийных лидеров. Сначала были доказаны мелкие коррупционные сделки, от них потянулись ниточки во всех направлениях.

Андреотти всегда вел на удивление скромную жизнь. Во времена партократии он никогда не демонстрировал левые доходы, которые, по всеобщему убеждению, у него должны были иметься. Большинство из тех, кого уличили в крупных коррупционных сделках, выглядели скромниками, а сами тем временем складывали миллиарды лир на тайные швейцарские счета. Был случай, когда сокровища обнаружили спрятанными в пуфе, стоявшем в непрезентабельной гостиной загородного дома. Что до Андреотти — или Дона Джулио (это прозвище дали ему за его религиозность), — единственным, чего он хотел и что имел, была власть. Известный ныне афоризм Андреотти «власть утомляет только тех, у кого ее нет» — открытое признание истоков феноменальной стойкости, обеспечившей его политическое долголетие. Он часто отрицал свои связи с Коза Нострой, ему не нравилось то, что его называют римским крестным отцом. Позднее он твердо отвергал выдвинутые против него обвинения в коррупции, отличаясь в этом отношении от тех, кто признавал ее как «неизбежный способ делать дело». В октябре 1999 года суд оправдал его, однако репутация Андреотти была окончательно испорчена.

Во времена пребывания у власти Джулио Андреотти установил домашний ритуал, напоминавший о королях и папах в духе римских исторических традиций. Мэтт Фрай описал то, что он назвал итальянской «неоконченной революцией», отметив эти весьма живописные черты величественного исторического наследия:

На рассвете он собирал у себя в ванной комнате группу ближайших советников и друзей и обсуждал с ними мировые проблемы, партийную политику, а то и просто сплетничал. В то время как другие сидели на табуретах или на краешке ванны, Андреотти полулежал в кресле с откидной спинкой, подставляя лицо любимому римскому брадобрею. Как только совет заканчивался, он шел в местную церковь на виа Джулия. В натуре Андреотти странно и совершенно по-римски смешались Макиавелли и ладан. Половина его одноклассников сделались епископами или кардиналами, а он стал первосвященником партократии.

Не думаю, что большой вольностью с моей стороны будет увидеть в подобных проявлениях параллели с жизнью папского двора. В крошечном Ватиканском государстве папа занимает положение абсолютного монарха, и встречи с ним до сих пор называются аудиенциями. Андреотти, пока его брили, ежедневно давал аудиенцию своим самым верным советникам. Первая ежедневная папская аудиенция всегда дается нескольким избранным, обычно перед рассветом, в личной часовне папы. В прошлой главе, рассказывая о восстановлении папской резиденции в ренессансном Риме, мы говорили о явлениях понтификов народу. И вновь, следуя логике повествования, нам стоит остановить внимание на папской аудиенции.

Маленькое изображение Евгения IV на дверях Филарета нельзя расценивать как портрет. Первым большим папским портретом может считаться скульптура сидящего Иннокентия VIII (1484–1492). Скульптура стоит на его могиле в соборе Святого Петра. Это единственный восстановленный памятник, установленный в соборе после перестройки здания. Бронзовая статуя Антонио Поллайуоло показывает генуэзского прелата, сжимающего наконечник стрелы. Это — намек на обнаружение одной из священных реликвий христианства, утерянной при падении Константинополя. Считается, что найденная стрела пронзила бок распятого Христа. Ее будто бы в XVI веке подарил папе султан Баязет II. Вместе со знаком доброй воли от врага и неверного пришла обязанность — опека над одним из амбициозных братьев султана, Джемом. Его портрет мы увидим позже. Тем временем смотрим на Иннокентия. Вот он, сидя на троне, жестом посылает благословение. Мы видим точеные черты, крючковатый нос, густые брови, бородавки и прочее и понимаем, что с таким человеком шутки плохи. Он успешно победил ближайшего конкурента на папский трон — кардинала Родриго Борджа — и заставил своего соперника ждать восемь лет. Когда после смерти Иннокентия снова настало время выборов, Борджа не пожалел ничего из огромного состояния, нажитого с доходов богатых церквей, не пожалел испанского семейного поместья, лишь бы получить папскую тиару. Считается, что с понтификатом Борджа начались самые мрачные папские времена. Так ли это?

Оргии Борджа — преувеличение?

Много написано об ужасных Борджа — о неуемной похоти Александра VI, обжорстве, жажде золота; о порочной красоте и склонности к убийствам его дочери Лукреции; о бессмысленной жестокости и беспощадной одержимости его сына Чезаре, воплощения макиавеллевского принца. Я вовсе не намерен выступать их апологетом, но в то же время хочу избежать ловушки, согласившись задним умом относить на счет семьи Борджа все политические и религиозные изъяны папства XVI века. Двор Борджа был светским, однако не слишком отличался от двора предшественников или преемников Александра VI. Пикантность истории заключается главным образом в слухах о кровосмесительных отношениях папы с Лукрецией, однако такие слухи не доказаны, поскольку основаны на показаниях врагов, критиков, да паре двусмысленных пассажей в личных письмах. Аскет Савонарола, протореспубликанец Флоренции, был прав, когда говорил, что Александр как практичный правитель купил себе папство, однако нельзя отрицать, что так же поступили с десяток других пап XV–XVI веков. В 1999 году было объявлено, что архивы Ватикана станут доступны комиссии из 120 историков. Они и определят, заслуживает ли Александр своей репутации. Стоит принять во внимание и кампанию по дискредитации Борджа, которую организовал его преемник папа Юлий II.

У нас имеется хороший портрет Борджа, хотя мы не можем быть уверены, действительно ли это сам Александр VI. Фигура увешанного драгоценностями коленопреклоненного папы перед видением воскресшего Христа является частью росписи апартаментов Борджа в Ватикане. Как и многие другие дворцовые фрески, она является одной из лучших работ Бернардино ди Бетто — Пинтуриккьо. Причина, по которой мы не уверены в том, что это портрет правящего папы, заключается в том, что с тем же успехом это может быть посмертное изображение предыдущего Борджа, дяди Родриго, папы Каликста III (1455–1458).

Но я уверен, что Пинтуриккьо написал столь убедительный портрет, потому что наверняка воспользовался возможностью наблюдать живого папу как модель, даже если изображал на картине старшего Борджа. Апартаменты Борджа в апостолическом дворце занимают пространство непосредственно под знаменитыми лоджиями Рафаэля. Они составляют часть экскурсионного маршрута, однако не привлекают внимания посетителей, потому что, в отличие от верхних помещений, им приходится делить пространство с невзрачными предметами современного искусства. Но я вовсе не хочу сказать, что таково все современное искусство. Просто лучшие его образцы здесь не представлены, а это жемчужины папской коллекции — Бэкон, Мур, Шагал и Дали, они выставляются в других местах. Тем не менее подобное положение дел только на руку серьезному посетителю: поскольку современные работы отпугивают большинство людей, то можно как следует рассмотреть фрески апартаментов Борджа.

Дворец построен ученым папой Николаем V. В 1492 году, сделавшись понтификом, Александр VI выбрал эти комнаты в качестве личных апартаментов, а отделывать их пригласил Пинтуриккьо с учениками. Работа заняла три года. Считается, что первые несколько комнат декорировали ученики, тем не менее они стоят внимания. Сивиллы и пророки в первом помещении композиционно изображены так, как сделал Микеланджело на потолке Сикстинской капеллы, и это подтверждение гуманистической идеи о том, что светская и даже языческая мудрость могут быть созвучны библейским откровениям. Сивиллы, представленные здесь как мудрые оракулы языческого прошлого, выступают в роли древнееврейских пророков, предсказавших рождение Христа. В зале Сивилл папа Юлий II держал арестованного Чезаре Борджа после его поимки в 1503 году. Традиционно утверждается, что за три года до ареста в этом же помещении Чезаре убил своего кузена Альфонсо Арагонского. Далее идет комната Символа веры, в которой имеется все, что нужно, для верующего: слова Символа веры написаны на свитках, которые держат двенадцать апостолов, изображенных на круглых окнах. И снова достигнут светский баланс: добавлены воображаемые портреты величайших античных философов с мудрыми цитатами из их учений. Полнота светской учености находит выражение в комнате Семи свободных искусств с аллегориями Грамматики, Диалектики, Риторики (тривий), дающими дорогу Геометрии, Арифметике, Астрономии и Музыке (квадривий). Словно охраняя вход в более прекрасный мир, эта комната приводит в самое большое помещение, в зал, где Александр VI давал аудиенции и, возможно, обедал, — зал Святых.

Джон Келли в своей изумительно исчерпывающей книге «Оксфордский словарь пап» называет Александра «преданным блюстителем религиозных традиций, несмотря на личную распущенность». Его религиозность хорошо видна в отчетах о папских церемониях и ритуалах, описанных в дневниках его церемониймейстера Иоганна Буркхарда. Хотя рукопись Буркхарда издана с пропуском страниц и отдельных абзацев (неизвестно, была ли то воля автора, или это сделала чья-то другая рука), временами текст приводит в изумление. Это наш единственный источник о скандальном эпизоде с каштанами. Раскаленные докрасна орехи рассыпали на полу столовой, а обнаженные шлюхи, ползая на четвереньках, должны были губами собирать каштаны. Придворные тем временем сидели у них на спинах, словно жокеи. Девушке, собравшей наибольшее количество орехов, доставался приз. Откуда это известно? Я не могу понять, как эти сцены могли совершаться пред глазами святых, нарисованных Пинтуриккьо. Фрески, правда, не обошлись без сексуальных моментов. В «Искушении святого Антония» бесы, наполовину в женском обличии, напоминают современных римских проституток, а похотливость двух старцев при виде Сузанны в картине, написанной на библейский сюжет, могла отражать реакцию стареющих кардиналов и придворных на разворачивающиеся перед ними соблазнительные сцены. Вся художественная идея, кажется, имела подтекст осаждаемой добродетели: Варвара в башне; пронзенный стрелами за отказ от близости с императором святой Себастьян; Сузанна — жертва похотливых стариков.

Школы скандала и хорошего вкуса

Если в работах Пинтуриккьо нашли отражение неприглядные черты Александра VI, то в других фресках можно обнаружить и куда более достойные свойства натуры понтифика — ренессансную любовь к знаниям и новому гуманистическому классицизму. Шедевром всей серии представленных фресок является диспут святой Екатерины с философами. Сюжет разворачивается на фоне римских памятников, на фоне арки Константина. Ученые долго спорили, имеет ли святая Екатерина сходство с Лукрецией. У изображенной святой и в самом деле длинные золотые локоны, как у Лукреции по свидетельству многочисленных источников. Есть и альтернативная теория: Екатерина — это Джулия Фарнезе, одна из любовниц папы. Император Максимиан (240–310), о котором спорят искусствоведы, похоже, списан с Чезаре Борджа. Его черты известны по другим картинам. Двое неизвестных в турецком платье (один верхом на белом коне — на нем обычно на картинах восседает папа) наводят на мысль о Джеме и его ближайшем друге, герцоге Гандийском, старшем сыне папы. Сам факт, что эти фрески содержат портреты, является убедительным свидетельством, во всяком случае для меня, что в облике святой запечатлены идеализированные черты Лукреции или Джулии.

Диссонансом с принятым декором становятся богато украшенные бордюры, пилястры и рамы. Здесь Пинтуриккьо, как и в других своих зрелых работах, находится под сильным влиянием археологических находок того времени и вызванных ими модных тенденций. Когда в Рим прибыла большая группа умбрийских художников для росписи стен Сикстинской капеллы, построенной Сикстом IV (1471–1484), случайно произошло открытие руин увеселительного дворца императора Нерона, который нам теперь известен как Золотой дом (domus aurea). Дом на Аппиевом холме (реставрационные работы шли с 1969 по 1998 год, а для посетителей он открылся весной 1999 года) является главным уцелевшим строением из ансамбля вилл, садов, водных источников и художественных галерей, построенных после большого пожара 64 года. Этот комплекс построек предназначался для Юлия Клавдия, последнего представителя первой династии римских императоров. Светоний, Тацит и Плиний Старший писали о великолепии паркового ансамбля, который раскинулся на огромной площади в самом центре Рима и потому вызывал неприязнь как у аристократов, так и у плебеев. Это обстоятельство способствовало падению Нерона. Когда после почти годичной анархии (период трех императоров, 68–69 гг.) Веспасиан положил начало династии Флавиев, один из символов тирании Нерона, Золотой дом был заполнен балластом и использован как фундамент для общественных бань. Строительство терм начал Тит, сын Веспасиана, а закончил много позже Траян. Династия Флавиев завоевала популярность у народа тем, что осушила большое озеро, занимавшее центральное место в ансамбле паркового хозяйства Нерона, и построила огромный амфитеатр, более подходящий кровожадному вкусу римлян, — Колизей. Это сооружение было названо в честь колоссальной статуи Нерона (позднее ей заменили голову), стоявшей неподалеку.

В конце XV столетия, когда в Рим приехали Гирландайо, Перуджино, Филиппино Липпи, в городе при производстве земляных работ на вершине Аппиева холма случайно обнаружили расписанные стены и своды некоторых комнат Золотого дома. Настенная роспись откопанных «гротов» — гротески — всегда привлекала путешественников, ее техника, цвет и композиция вдохновляли художников Ренессанса. Гирландайо, Пинтуриккьо и Рафаэль посещали гроты и оставили там свои автографы. Благодаря декору дворца Нерона возник гротескный стиль.

В станцах Пинтуриккьо мы видим прямое влияние этого стиля: он проявляется в нарядном оформлении панелей узорами с переплетающимися изображениями цветов, животных и фантастических существ — крылатых грифонов и сфинксов. Это — визитная карточка школы гротеска. Ленты позолоченной штукатурки, вычерченные на кессонных сводах (как во дворце Нерона), добавляют ватиканскому интерьеру еще большую утонченность. Лейтмотивом декоративного убранства является семейный герб Борджа — бык. Фрески посвящены античным сюжетам — похищение Европы, история Аписа и Исиды. Все это напоминает картины, обнаруженные в Золотом доме. Они имеют большое сходство с фресками в комнатах Ахилла на Скиросе и фресками Гектора и Андромахи на вилле Боргезе. Характерная особенность росписи Пинтуриккьо — изображение птиц и мелких животных — повторяет мотивы интерьеров Золотого дома. Пинтуриккьо возрождает художественную традицию полуторатысячелетней давности: он вновь использует выразительный язык художника, известного нам благодаря чудом сохранившимся работам и краткому упоминанию в «Естественной истории» Плиния Старшего. Согласно Плинию, имя художника Нерона — Фабулл. Человеком он был строгим и сдержанным, в то время как работы его отличались яркостью и живостью. Фабулл говорит с нами со своих фресок, выставленных в восстановленном Золотом доме. Пинтуриккьо был мастером динамического реализма, легко выстраивал композицию и заслужил в этом смысле прозвище, данное ему ревнивым Вазари, — «баловень судьбы».

Роспись Золотого дома развивает традиции четвертого помпейского стиля римской фрески. У работ, правда, есть один недостаток — несоразмерность пропорций масштабу помещений. По мнению Элизабет Сегал и Иды Шор-тино, писавших о фресках вновь открывшегося дворца, они «отличаются вниманием к мелким деталям, которые рассчитаны на рассматривание с близкого расстояния и теряются в большом зале. Вероятно, мастера, привыкшие декорировать небольшие помещения, просто использовали привычные декоративные схемы на масштабных поверхностях дома Нерона».

И снова Фортуна проявила благосклонность к Пинтуриккьо: размеры апартаментов Борджа прекрасно подходили для воплощения избранного художественного замысла. Как и Фабуллу, ему требовалось декорировать лишь верхнюю часть помещений. В Золотом доме стены были облицованы цветными мраморными плитами, а в апартаментах Александра VI нижнюю часть стен укрывали роскошные гобелены. В то время как потолки дворца Нерона местами поднимаются на высоту шестьдесят и девяносто футов, высота папских залов не превышает тридцати футов. Мелкие детали одежды персонажей Пинтуриккьо находятся прямо перед глазами и так тщательно выписаны, что к ним хочется прикоснуться.

Непонятые злодеи

Художественное сходство апартаментов Борджа и Золотого дома Нерона наглядно подтверждает мое предположение о внутренней связи между папой и императором. Мы вернемся к семье Борджа и посмотрим, как отнеслась к ней история. Острословы давно уловили сходство между Нероном и Александром и отразили его в пасквиле, с которого начинается эта глава. Сегал и Шортино высказываются по поводу сложившегося в истории негативного образа императора так: «Главными историческими источниками, рассказывающими о Нероне, являются: Тацит (55—120), Светоний (70–40) и Дион Кассий (155–235). Все они — прямо или косвенно — ссылаются на политическую оппозицию, и все, как один, враждебно настроены к императору».

То, что верно по отношению к императорам, которые в настоящее время то поднимаются, то опускаются в глазах общества, еще более верно в отношении пап. В фильме, подвергшем сомнению общепринятое представление о правлении Нерона, из телесериала Би-би-си «Злодеи» Брайан Уолден утверждает, что император первым из государственных деятелей применил политические рычаги, которые используют современные демократические лидеры. Нерон, по мнению Уолдена, словно зеркало, отражал настроение и чаяния населения. Если он был жесток, в том было виновато его время; если он безудержно любил излишества и предметы роскоши, то только потому, что в те времена потребление считалось критерием жизненного успеха. Родриго Борджа, Александр VI, успешно правил на папском престоле в конце XV — начале XVI века. Он искренно интересовался последними достижениями науки и искусства, так же, как до сих пор всеми почитаемые Николай V и Пий II (1458–1464). Он был защитником папского авторитета и ежедневно исполнял обязанности понтифика, как после него — строгий голландец Адриан VI (1522–1523), последний папа неитальянского происхождения до Кароля Войтылы. Он защищал Папскую область с помощью сына Чезаре не менее яростно, чем Юлий II (помните Рекса Харрисона в полном воинском облачении в фильме «Агония и экстаз»?). Он был таким же распутным и так же любил пристраивать на «теплые» места родственников и приятелей, как Павел III, который до сих пор занимает почетное место в истории. Борджа был сыном своего времени, со всеми присущими ему противоречиями внутри церкви и пороками светского общества. Проблемы этой эпохи породили резкую реакцию: проповеди Савонаролы и костры тщеславия; тезисы Мартина Лютера; Реформацию и долгие кровавые религиозные войны, которые за нею последовали. Аудиенции Александра VI раздражали, но не потому, что они открывали что-то в папе, а потому, что они открывали нечто в тебе.

Корреспондент Би-би-си в Риме Патрик Смит в 1960-е годы писал о личной встрече с харизматичным, горячо любимым Иоанном XXIII:

Под конец некоторых из нас представили папе. Я подошел после итальянцев, и папа, заговорив со мной по-итальянски, взял мою руку и спросил о причине визита. Его рукопожатие было крепким и доброжелательным, в голубых глазах светилась доброта, и все его лицо было лицом милого дедушки, которому можно сказать все. Несколько коротких мгновений папа Иоанн полностью отдал мне. У него был великий талант человека с большой душой: он давал почувствовать, что ты именно тот человек, которого он ждал и с которым хотел поговорить.

Такая неформальная аудиенция обходится без многовековых традиций. Официальное приближение к сидевшему на троне понтифику требовало от светского человека целования туфли, колена и кольца папы. Священники низшего сана целовали колено, кольцо и плечо. Епископы и кардиналы могли пропустить целование туфли и колена. Они сразу приступали к кольцу и, пропустив плечо, удостаивались святой щеки.

Именно вопрос о ритуальном поцелуе в щеку повредил репутации Джулио Андреотти в месяцы, последовавшие за скандалом «Танджентополи»[35]. Буквально через несколько дней посыпались традиционные обвинения в предательстве с упоминанием о сребренниках Иуды. Информатор мафии утверждал, что присутствовал в 1988 году на встрече Андреотти с главой мафии Тото Рииной. На аудиенции вроде бы Риина поцеловал дона Джулио в обе щеки, а это — знак высокого поста целующего в Коза Ностре и зависимости от человека, которого тот целует. Отсюда следовало, что Андреотти не только находится под влиянием мафии, но и является ее членом, а возможно, что сам он — крестный отец Рима. Андреотти упорно отрицал такие нелепые обвинения и продолжал как пожизненный сенатор появляться в коридорах палаццо Мадама даже перед самым процессом. История сурово осудила Нерона и Александра VI, а нам придется терпеливо ждать, чтобы увидеть, как «Танджентополи» обойдется с политиками.

Глава девятая

Папы. Частная жизнь

Портрет Иннокентия X кисти Веласкеса

…полный старик в белой шапочке, в алой, расшитой золотом накидке и белой шелковой сутане… его лицо было добрым и почтенным, но не особенно внушительным.

Натаниель Готорн. Французские и итальянские тетради

Всякий раз, когда мы видим, как мир Ватикана вторгается в изолированное существование священников на острове Крэгги из комедийного телесериала «Отец Тед», мы становимся свидетелями римской карикатуры. Явлению Ватикана способствует позолоченный телефон в вялых руках беспрерывно курящего кардинала. На заднем плане телевизионного кадра мы видим людей в облачении, по-разному убивающих время: епископа, выбивающего дробь из барабана, двух других, склонившихся над карточным столом, еще одного, разглядывающего комикс. Сценарист-сатирик представляет целый ряд занятий, невинных по своему содержанию, но смешных применительно к подобным персонажам. Трудно представить себе частную жизнь старшего духовенства римской католической церкви, хотя и эти люди в большей или меньшей степени способны ею наслаждаться.

Папа Иоанн Павел II любил ходить в горы, хотя постановочные фотографии понтифика, предающегося этому занятию все в той же белой сутане, могут выставить здоровое увлечение в сатирическом свете. Его интерес к театру и поэзии труднее высмеять, особенно в контексте протестной литературы, направленной против нацистов и коммунистической диктатуры. Впрочем, и литература не всегда бывает серьезна.

В расцвете гуманистической юности Эней Сильвио Пикколомини, позднее Пий II, стал автором бестселлера «История Евриала и Лукреции». Этот ранний образец романа, основанного на любовных похождениях его друга, Каспара Шлика, возможно, прошел бы незамеченным, если бы реальный прототип не сделался канцлером императора Фридриха III, а автор — римским папой. Это все равно, как если бы выяснилось, что будущие генеральные секретари ООН и НАТО в юности снимались в эротических фильмах. Слова буллы — «пройти мимо Энея и сосредоточиться на Пии», призваны подчеркнуть серьезные изменения умонастроения и привлечь внимание мира к личной нравственной «реформации» папы в зрелом возрасте. И все источники считают эти перемены глубокими и окончательными.

Комические стороны

Пий II не был последним папой — автором светской литературы. Сохранилась цветистая, но не боговдохновенная поэзия Маффео Барберини — Урбана VIII (1623–1644), и хотя, следуя примеру раннего предшественника, папы святого Дамаса (366–384), он перешел к сочинению гимнов для нового римского требника, качество стихосложения не улучшилось. Гораздо большим успехом пользовались плоды литературного творчества одного из протеже Барберини, Джулио Роспильози, избранного в возрасте 67 лет папой Климентом IX (1667–1669). Молодой человек, получивший образование в иезуитском ордене и разделявший либеральные взгляды, обратил на себя внимание Урбана VIII главным образом благодаря литературному и художественному таланту. В середине XVII века он неуклонно поднимался по карьерной лестнице в римской курии, не оставляя литературных занятий. Он написал либретто для оперы «Надейся, страждущий» («Chi soffre speri»). Исполненная в палаццо Барберини в 1639 году, она положила начало комическим операм, в основу сюжета которых легли греческие мифы и библейские сказания. Джон Мильтон, посетивший в то время Рим, был одним из 3500 зрителей на представлении. Опера стала самым ярким явлением в числе карнавальных развлечений того года. Декоратором спектакля был Бернини, в антрактах зрителям подавали обед. С таким талантом к комедийным постановкам, живи он сейчас, папа Климент IX, возможно, работал бы сценаристом телесериала «Отец Тед».

Клименту не пришлось бы ехать далеко, чтобы проверить, не исказили ли его сценарий. Это путешествие отняло бы у него около получаса, если двигаться от ближайшей к Ватикану станции метро «Оттавиано» по линии А в направлении Альбанских гор. Центр итальянской телевизионной продукции и киноиндустрии «Чинечитта» представляет собой комплекс площадок, студий и павильонов для киносъемок. Он подарил свое имя послевоенному пригороду, уютному, как и большинство римских предместий. Местонахождение «Чинечитты» удовлетворило требования продюсера фильма: относительное спокойствие и много света. Основал и субсидировал студию Муссолини. Он хотел сделать ее орудием фашистской пропаганды и противоядием от «продажной» зарубежной кинопродукции. «Чинечитта» должна была воспевать национальные и патриотические ценности. В 1950-е и 1960-е годы студия прославилась на весь мир такими эпическими работами (финансируемыми США), как «Камо грядеши» (1951), «Бен Гур», «Клеопатра» (1963). В этот период было создано около тысячи фильмов с иностранными актерами, такими как Роберт Тейлор, Чарлтон Хестон и Элизабет Тейлор. Они добавили Риму кинематографического гламура. Но своими успехами «Чинечитта» обязана не только трансатлантическому сотрудничеству. Шедевры Федерико Феллини «Сладкая жизнь» и «Рим» вознесли Марчелло Мастроянни на вершину мирой славы; кроме того, в кинематографе возникло неореалистическое и сатирическое направление, о чем возвестил своим появлением фильм Роберто Росселлини «Рим — открытый город» (1945).

Италии есть чем гордиться: отечественная киноиндустрия добилась сравнительной независимости от глобальных голливудских тенденций, несмотря на крепкие связи между эмигрировавшими профессионалами и оставшимися на родине коллегами. Давняя традиция посещать спектакли гастролирующих провинциальных оперных трупп сменилась у итальянцев привычкой ходить в кино. Послевоенный бум кино замечательно, хотя и сентиментально переданный Джузеппе Торнаторе в фильме «Кинотеатр “Пара-дизо”», лишь оттеняет позднейший упадок. В послевоенные времена каждому церковному помещению, переделанному в кинотеатр, старались придать национальные черты; тогда же стало очевидным снижение интереса к оперным театрам — от Удине до Бари и от Шакки до Сан-Ремо. Студия «Чинечитта» вплотную занялась англоязычными кинофильмами. Восхитительные комедии, где блистал бурлескный талант Антонио де Куртиса (Тото), живописующие конфликты между деревенским священником доном Камилло и его приятелем, мэром-коммунистом, выплеснулись на экраны в 1940—1950-х годах. В это время формировались таланты Феллини, Пьера Паоло Пазолини и Лукино Висконти.

Вы можете совершить экскурсию на студию, но она совсем не похожа на калифорнийские студии «Юниверсал» с впечатляющими передвижными конструкциями. Римский кинематограф живет в храме, хоть и в исправно функционирующем, но все-таки храме. В его ворота вы входите с благоговением. Возможно, там сейчас снимают всего лишь вторую серию «Семейного доктора» («Un Medico in Famiglia»), одну из последних и самых популярных телевизионных мыльных опер, которая записывается в третьем киносъемочном павильоне, однако вы можете ощутить атмосферу как прошлого, так и великого настоящего. Энтони Мингелла, итальянец по происхождению, получивший англосаксонское образование, кажется, поставил целью популяризировать Италию в качестве постоянного места для киносъемок, словно она когда-либо нуждалась в рекламе. В начале 2000 года его «Талантливый мистер Рипли» увлек нас в прошлое Италии, в ее самые волшебные уголки, в том числе и лучшие места Вечного города. Мой приятель Алессандро Фабрицци работал над фильмом и отвечал за дубляж оригинала для итальянского зрителя, сам он из тех римлян, чья кровь бьется в унисон с пульсом кино. Его бабушка снималась в мыльной опере о доне Камилло — играла жену мэра.

«Чинечитта» до сих пор обрастает колонией иностранных «рабочих лошадок» — сценаристами, техниками, актерами второго плана. Они собираются вечерами в пятницу в баре «Виктория» на виа Джезу. Если вы захотите сказать автору, как вам удалось улучшить его последний сценарий, или — если вы актер, — что смогли бы стать музыкальным помощником капитана Корелли, — ваш шанс здесь. Удивительно, как две пинты популярного шотландского пива «The Devil’s Kiss» могут развязать язык!

Климент IX, благодаря ли расслабляющим парам алкоголя или без оных, а также двум Джонатанам Ричардсонам, отцу и сыну, художникам и коллекционерам, оказался навсегда причастен к такому важному жанру, как исторический юмор. В вышедшем в 1722 году каталоге «Описание некоторых статуй, барельефов, рисунков и картин с изображением Италии и проч.» англичане впервые попытались описать наиболее значимые произведения искусства Италии, главным образом Рима. Ричардсон Старший (1665–1745) выступил в роли писателя, а Ричардсон Младший (1694–1741) — в роли исследователя. Ричардсоны отмечали, что сюжеты самых жестоких карикатур братьев Аннибале и Агостино Каррачи из Болоньи им навеяла одна из любовниц престарелого папы. Конечно, искусство карикатуры было продолжено последователями Каррачи — Бернини, Маратти и Мола. Выставка опубликованных Британским музеем римских барочных рисунков 1620–1700 годов и шестой каталог серии, посвященный итальянским рисункам, дают возможность увидеть разнообразие и изобретательность тех, кто делал карикатуры на папский двор, часто с разрешения папы. Носы-картошки, звероподобные лица, гротескная одежда. Эта традиция восходит к античным греческим сатирам, запечатленным в керамических росписях.

Почти карикатурно, но более смягченно выглядят пастельные портреты Оттавио Леони (его работы можно увидеть и в Британском музее). Леони пользовался покровительством кардинала Шипионе Боргезе, племянника папы Павла V. Художник, похоже, взял в привычку писать портрет за один сеанс и подчеркивал свое умение тем, что проставлял дату и номера работ в порядке очередности. Так, мы видим портрет папы Григория XV (1621–1623) под номером 182, датированный месяцем избрания понтифика (февраль 1621), и портрет Урбана VIII под номером 432, написанный художником в сентябре 1629 года. Эти весьма дерзкие и выразительные работы, словно поддразнивая, намекают на частную сторону жизни пап, которую часто трудно представить. Кто были эти люди, что они чувствовали, где проходила граница между их общественной ролью и частной жизнью?

В предыдущих главах, касаясь многослойного характера папства, мы рассматривали публичное или полупубличное искусство, провозглашающее теолого-политическую повестку дня. В данной главе мы будем вглядываться в частную жизнь пап и сосредоточимся на работе, явившейся продуктом своего времени и страны. Интроспективный барочный шедевр, глубоко личная декларация, вышедшая из-под самой уверенной руки художника XVII века, — это портрет папы Иннокентия X (1644–1655), написанный испанским придворным художником Диего Родригесом Веласкесом (1599–1660).

Портрет находится сейчас в галерее дворца Дориа-Памфили на площади Венеции возле Корсо. Написан он в 1649 году, во время посещения испанцем Рима. Веласкес приехал за предметами антиквариата для королевской коллекции в Мадриде, и в это время его избрали членом Академии Святого Луки — высшее признание для римского художника. Фигура 78-летнего понтифика изображена в половину натуральной величины, с поворотом в три четверти. Портрет висит в кабинете и явно доминирует в этом небольшом помещении. Джамбаттиста Памфили, старик, избранный в пику французам, твердо смотрит на нас с холста. Взгляд острый и суровый, похоже, позирующему неудобно сидеть, тем не менее он полностью владеет ситуацией. Детали папского облачения, стул, драпировка отступают на второй план (и в этом художник даже превосходит Тициана в его знаменитом портрете Юлия II из собрания Лондонской национальной галереи) — главное здесь лицо, и от него трудно отвести глаза.

В этом мнении я, как и многие, расхожусь с оценкой полотна Ричардсонами: «Невероятная сила и огромное разнообразие несмешанных оттенков. Хорошая картина, но огня больше, чем суждения». Еще более резко высказываются критики XVIII века. Сравнивая экспрессивное творение Веласкеса и портрет кардинала Спада работы Гвидо Рени, с тщательно выписанными деталями облачения, они отдают предпочтение Рени, поскольку здесь все «более натурально». Серия «кричащих пап» Фрэнсиса Бэкона — перекошенные лица в обрамлении красных, словно свежая рана, одежд — явно создана под впечатлением от полотна Веласкеса.

Несмотря на критические мнения, портрет Веласкеса — несомненная жемчужина в лучшей частной коллекции Рима. Знание подробностей биографии Иннокентия X добавляет этой работе загадочности — во всяком случае, дает пищу для размышлений.

Подоплека карьеры

Восхождение Джамбаттисты Памфили к папству в некотором отношении абсолютно традиционно для XVII века. Он родился в Риме 7 мая 1574 года, учился в только что созданной Римской коллегии. Это учебное заведение появилось в результате образовательной реформы Тридентского собора. Оплачивал учебу богатый родственник, что позволило Джамбаттисте Памфили стать доктором права. Совершенно очевидно, что родственные связи — дядя или племянник — очень важное обстоятельство в истории папства. За работой в римской курии последовала длительная служба (1604–1621) в качестве судьи Священной римской роты, высшего папского апелляционного суда. Затем карьера Памфили сместилась в дипломатическую сферу: папа назначил его нунцием в Неаполь, после чего вместе с одним из родственников Урбана VIII (Камилло Барберини) он вошел в Священную коллегию кардиналов. В 1625 году Памфили играл ведущую роль в дипломатических представительствах во Франции и Испании. Папа подтвердил свое доверие тем, что назначил его нунцием в Испанию в особенно деликатное время. В 1627 году он получил кардинальскую шапку, хотя, по политическим причинам, об этом назначении стало известно лишь в 1629 году.

В 1618 году началась Тридцатилетняя война, возросло противостояние между Габсбургами, в сферу влияния которых входили Священная Римская империя и Испания, и французской короной, именем которой фактически правил кардинал Ришелье. Обстановка требовала тонкой дипломатии. Будучи пастором всех католиков, Урбан хотел, чтобы его считали нейтрально настроенным к схватке Франции с Испанией, хотя в действительности он явно сочувствовал Франции. Шаг в сторону Испании, назначение кардинала нунцием в Мадрид, стал возможен лишь ввиду неприемлемого намерения Ришелье заключить союз с протестантской Швецией. В 1631 году это было шоком. Спустя десять лет, когда европейская война все еще продолжалась, 15 сентября 1644 года Памфили избрали преемником Урбана. Конклав решал вопрос 37 дней, что ясно указывает на реакцию Священной коллегии, недовольной тем, что папа Барберини оказывает поддержку Франции. К счастью для Памфили и его прогабсбургских сторонников, вето кардинала Мазарини, сменившего Ришелье, пришло из Парижа слишком поздно, и выборы состоялись.

Римляне верят, что есть странные закономерности, позволяющие предсказать исход папских выборов. Говорят, что худощавый папа приходит на смену толстяку, и так же соблюдается чередование папских имен в зависимости от того, содержат ли они букву «р». Насколько я могу судить по портретам, Урбан VIII и Иннокентий X были примерно одинаковой, вполне обычной для сановника XVII века комплекции. Примета относительно буквы «р», правда, подтвердилась. И хотя Иннокентия X часто обвиняли в том, что он, в отличие от своего предшественника, медлил с принятием решений, после выборов новоиспеченный папа времени не терял и наказал крайне непопулярных родственников Барберини. Он арестовал их и организовал комиссию, которая должна была расследовать источники их богатства. Однако главный сторонник семейства Барберини стал оказывать на Иннокентия политическое давление и настаивать на освобождении родичей. Иннокентий не назначил кардиналом никого из этой семьи, посчитав, что никто из них не обладает достаточными способностями. Он стал первым папой, доверившим Секретариат верному коллеге — Фабио Чиги, позднее наследовавшему ему в качестве Александра VII (1655–1667).

Тем не менее Иннокентий не смог избавиться от обвинений в семейственности и в подверженности женскому влиянию. Обвинение имело отношение к капризам его невестки, донны Олимпии Маидалькини, которая, если верить слухам, была еще и его любовницей. Этой эффектной даме удалось трижды выйти замуж, последовательно за наследников трех аристократических римских семей: Альдобрандини, Боргезе и, наконец, Памфили. С каждым вдовством ее состояние значительно возрастало. В соответствии с укоренившимися в обществе женоненавистническими традициями исследователи папства постоянно представляли ее в виде мегеры «с ненасытными амбициями и алчностью», утверждали, что влияние ее было «мрачного свойства» (Дж. Келли). Почему ее влияние было более мрачным, чем, скажем, у пятнадцатилетнего сорванца, которого Юлий III (1550–1555) подобрал на улице Пармы и сделал кардиналом, объяснить трудно. Быть может, дело все-таки в том, что она женщина? Возможно, возмущение Олимпией говорит больше о комментаторах, нежели о самой Олимпии. Ее строгий, анахронично суровый бюст стоит в коридоре дворца Дориа-Памфили неподалеку от кабинета Иннокентия X. Скульптура, несомненно, отражает черты решительной женщины, но ее родственник-папа, по крайней мере в том виде, в каком изобразил его Веласкес, ни в чем ей не уступает.

Обвинения в семейственности при папском дворе очень часто находили полное подтверждение. Хотя время от времени папы подвергались строгой проверке на предмет несоответствия их родственников сану кардинала, им приходилось даже удалять свои семьи из Рима, чтобы не поддаться соблазну, на протяжении столетий стандартной практикой являлось использование папства для того, чтобы не зевать самому и сделать протекцию тем, кто от тебя зависит. В эпоху Ренессанса отчуждались огромные участки территории: в качестве наследственных герцогств они отходили семьям могущественных пап. При Пие VI (1725–1799) разразился большой скандал, когда папа возобновил практику XVII века и делал все, что было в его власти, для обогащения своей семьи, к тому же он всех Брачи поставил на высокие должности. Та же тенденция привела к быстрому, хотя и временному падению его преемника Пия VII (1799–1823), который под влиянием своего либерально настроенного государственного секретаря согласился на реституцию папских территорий.

Заметные изменения в политике последующих пап произошли лишь в последнем столетии. Так, Пий XII (1939–1958) еще помогал братьям взять в свои руки управление некоторыми областями светской жизни, и хотя титулов им не дал, его влияния было достаточно, чтобы обеспечить их поистине монаршими привилегиями. Но вот папа Иоанн XXIII (1958–1963), как ни странно, подвергся критике за то, что ничего не сделал для своей семьи. Из Брешии он сообщил, что его братья многие годы счастливо работали в поле, а он так их любит, что не может отнять у них это счастье. Эта простая смиренная мысль стала с тех пор девизом пап.

Художники-фавориты

В определенной степени изменчивость покровительства римских властителей испытал на себе скульптор и ученый Джанлоренцо Бернини (1598–1680). Это случилось после того, как Иннокентий X сменил Урбана VIII. Бернини был урожденным неаполитанцем, при этом — гением римского барокко. Его пригласили отделать интерьеры собора Святого Петра и дворца Барберини. По рассказам, по отношению к скульптору Урбан проявлял трогательную заботу. Один из посетителей студии видел своими глазами, как папа держал перед Бернини зеркало, пока тот писал автопортрет. Бернини имел почти неограниченный доступ к понтифику. Возможно, Урбан совершал политические ошибки, особенно в последние годы, но художественное чутье никогда его не подводило.

Об Иннокентии этого сказать было нельзя. Ненависть к клану Барберини побудила его отвергнуть Бернини. Он не давал ему важных заказов, особенно если речь заходила об интерьере собора Святого Петра. Папский фавор так же непостоянен, как любой другой источник почти неограниченного покровительства. Говорят, что Бернини одержал победу над Иннокентием. Это случилось, когда папа увидел его серебряную модель фонтана Четырех Рек, предназначавшегося для площади Навона. Эту модель, по преданию, подсунула папе на глаза донна Олимпия, которая боялась, что пропадает такой талант. На площади Навона находился личный дворец Иннокентия, палаццо Памфили (ныне там размещается посольство Бразилии). Понтифик много внимания уделял украшению этой территории. Площадь знаменита не только барочной вычурностью мраморного фонтана, пленившего Иннокентия, но и изысканной церковью Святой Агнессы — творением современника и ученика Бернини Франческо Борромини (1599–1667), стоящей рядом с дворцом.

Много написано о художественных различиях и соперничестве двух барочных мастеров. Мог ли и в самом деле Борромини расхохотаться, когда обрушилась северная башня фасада собора Святого Петра? Что ж, если представить, что друзья оказывают поддержку вашим злейшим врагам, я готов поверить в силу такой профессиональной зависти. Старая байка для приезжих о том, что фигура Нила у фонтана Четырех Рек закрывает лицо, потому что не может видеть фасад церкви Святой Агнессы, — полная чепуха, потому что фонтан был закончен в 1651 году, до того как началась работа над церковью. Тем не менее неизбежное противопоставление работ двух скульпторов и разное художественное впечатление, которое они вызывают, дает прекрасную возможность оценить ваш собственный вкус: стоит лишь подняться на холм Квиринал и осмотреть две архитектурные жемчужины.

Против так называемого «длинного рукава» (manica lunga) — протяженного крыла дворца Квиринал — находятся церкви Сант-Андреа-аль-Квиринале и Сан-Карлино-алле-Куатро-Фонтане, первая церковь работы Бернини, вторая — Борромини. В них запечатлелись разные тенденции барочной архитектуры. Внутренняя планировка того и другого здания имеет форму эллипса, длинная сторона фасада выходит на улицу, там и находится главный вход. В фасадах, тем не менее, нет ни малейшего сходства. Извилистые барочные поверхности фасада Бернини подчеркнул сдержанным порталом с коринфскими пилястрами и простым классическим тимпаном. Здание производит успокаивающее, радостное впечатление, что, как говорят, соответствовало характеру автора. По контрасту беспокойный, почти корчащийся фасад Сан-Карлино проявляет буйный, мятущийся нрав Борромини. В крошечное пространство выплеснулась запредельная виртуозность, собственная alma mater Борромини, его маньеризм. Мы наблюдаем попеременное использование выпуклых и вогнутых поверхностей, но при этом верхнюю и нижнюю половины фасада соединяет спокойный антаблемент. Фигуры ангелов, неведомо как держащиеся на стене, поддерживают наверху большой медальон с изображением герба. Завершающим необычным штрихом здания является причудливая колокольня, пародия на традиционную средневековую кампанилу, столь типичную для архитектуры Рима. Здесь она наполовину шпиль, наполовину купол, с вогнутым барабаном.

Интерьер церквей демонстрирует противоположные стили их создателей: спокойно-умиротворенный и фанатично-напряженный. Церковь Бернини похожа на шкатулку для драгоценностей — вся розовая, золотая, белая. Здесь устраивают бракосочетания люди, желающие формально соблюсти традиции и не задающие при этом много вопросов. Сан-Карлино разрушает овальный план помещения выступающими углами, а декоративные элементы тут треугольные, напоминающие о Святой Троице и святом Карле Борромео.

Мне нравятся обе церкви, но если бы пришлось сделать выбор, я отдал бы предпочтение фанатичному радикализму Борромини. Впервые я посетил церкви в самом начале своей студенческой жизни в Риме, и моим гидом оказался не кто другой, как потомок семейства Пикколомини, из которого вышли понтифики Пий II и Пий III. Харис Пикколомини, человек с большим опытом, пользующийся уважением в мире, стал — не знаю как — архиепископом в Вестминстере, а в тот момент завершал образование в Английском колледже в Риме. Римские католические семинаристы, должно быть, спонсируются епархией, которая в естественном порядке вещей остается их «духовным домом», даже если они перестают работать в Риме или в каком-то другом месте. Харис, как член папской семьи, должен был быть посвящен в сан самим Иоанном Павлом II. С тех пор я потерял его из виду. Во время нашего короткого знакомства он обнаружил прекрасный вкус и умение разбираться в людях из окружения понтифика, так что иной раз позволял себе рискованные замечания. Пешеходная прогулка, посвященная знакомству с архитектурой, устроенная для нескольких «новых людей», включала также еще более впечатляющую работу Борромини — университетскую церковь Сант-Иво возле площади пьяцца Навона. Ее тоже необходимо осмотреть. Приходится внимательно приглядываться, чтобы разыскать здания Борромини: на глаза куда чаще попадаются работы плодовитого Бернини.

Время и титулы

Римская «черная знать», названная так то ли за характерный цвет церковных облачений, то ли за траур по утерянной папской монархии, представляет собой небольшой клан семей, породивших пап. Четыре главные рода Римской империи — это Каэтани, Массимо, Колонна и Орсини. Как мы видели, Боргезе, Барберини, Киджи и Памфили были доминирующими домами XVII века, последнего века, в котором каждый папа, судя по всему, использовал свою должность для облагораживания собственной семьи. В основном эти аристократические семьи и составляли высший свет Рима. Однако в 1870 году перед ними встала ужасная дилемма: город сделался столицей Объединенного королевства Италия. До сих пор статус позволял им не признавать никакого земного правителя, кроме духовного отца, то есть папы. Теперь им пришлось налаживать отношения с монархией, установленной Виктором Эммануилом II. Некоторые закрыли двери своих дворцов и обратились к папскому трону, который всегда стоял у стены в их главных апартаментах в ожидании визита понтифика. Они отказывались посещать королевские балы и представления на Квиринале, куда их приглашали как самых родовитых представителей римского общества. Служба папе Пию IX, узнику Ватикана и его сократившемуся двору, сделалась для верноподданной знати de rigueur[36]. Некоторые, однако, приспособились, постепенно пошли на сотрудничество с итальянскими властями, притерпелись к презренным савойским титулам, а понтифики потихоньку смягчали свое отношение к статус-кво. Благодаря этому римская «черная знать» выжила.

Если папские римские семейства смотрели на новых герцогов и графов свысока, то, когда появились претенденты на императорское достоинство, обо всем позабыли. В 1950-е годы известной фигурой городских салонов был некто, называвший себя его императорским величеством Лаварелло Ласкарисом Комнином, порфироносный наследник норманнов и Палеологов. Его главный соперник на византийский «римский» трон имел некоторое, хотя и сомнительное преимущество — он был самым популярным артистом-комиком в истории Италии. Антонио де Куртис, известный под прозвищем Тото, был чем-то средним между Стэном Лорелом и Бастером Китоном, странно выглядела на его лице с челюстью щелкунчика благодушная улыбка в ответ на глубокие реверансы светских дам, признавших в нем византийского принца, порфироносного потомка Константина Великого[37].

Итальянцы, даже современные, проявляют симптомы довольно старомодной страсти и уважения к титулам, что идет вразрез с бесклассовостью общества. Я лично был свидетелем перемены в обращении телефониста, узнавшего, что его собеседница — contessa[38]. В общем смысле статус дает образование, и к людям обращаются в зависимости от полученной ими квалификации. Любого выпускника вуза величают dottore, даже если тот не добился ученой степени, а если он сдал государственные экзамены и сделался квалифицированным преподавателем, то он уже professore. Специалистов, работающих в промышленности, уважительно называют ingegnere, а бухгалтера величают не иначе, как ragioniere. Кажется невероятным, чтобы в англоговорящих странах слово «инженер» вызвало особое уважение. Размышляя о либеральной раздаче титулов в новом королевстве, Виктор Эммануил однажды заметил, что не может отказаться от двух вещей: сигары и знаков рыцарского достоинства. Излишне говорить, что на старую римскую аристократию не произвели впечатления новые титулованные особы, а титулы продолжали раздавать вплоть до последних часов монархии. По пути в ссылку, после плебисцита, утвердившего в послевоенной Италии республиканское правление, Умберто II раздал титулы своим сторонникам. Так называемые графы Чампино (Умберто вылетел в Кашкаиш с аэродрома того же названия), жестоко осмеянные прессой, тем не менее настаивали на своих новых титулах.

Луиджи Бардзини в книге «Итальянцы» показывает, как римской аристократии удалось выжить и стерпеть все эти перемены. Он отмечает, что старинные римские дворцы не представляют собой закрытые территории, напротив, публика приходит к их фонтанам, а иногда аристократы позволяют устраивать у себя популярные овощные рынки. В XX веке бедняки из района Рипетта регулярно пользовались красивым фонтаном палаццо Боргезе. Соседи, даже самые бедные, могли являться, когда хотели. В таком поведении есть снисходительность, которая может обидеть, если не оскорбить тех, на кого она направлена. Даже если это так, подобное отношение создает в городской среде специфическую семейную атмосферу. Бардзини пишет:

Невозможно отделаться от архитектурного императива, который столь настойчиво вызывает воспоминания, навязывает стиль жизни, вкусы, специфическое умение совместного проживания, так что даже иностранцы начинают чувствовать себя по-другому, прожив в наших городах короткое время.

Роберт Рэнси, архиепископ Кентерберийский, в 1989 году нанес официальный визит в Ватикан папе Иоанну Павлу II, и в ответ на гостеприимство курии воспользовался любезным разрешением князя и княгини и устроил ответный прием в частных апартаментах палаццо Дориа-Памфили. Будучи студентом, приехавшим в порядке обмена в англиканскую церковь Рима, я несколько удивился и очень обрадовался, когда меня туда пригласили. Хотелось взглянуть на один из лучших римских дворцов, к тому же нельзя было упустить возможность увидеть «черную знать» в «домашних условиях». Вход во дворец был с Корсо, я поднимался по пологим мраморным ступеням широкой лестницы. Внизу стояли лакеи в ливреях, направлявшие гостей наверх. Их встречала принимающая сторона, выстроившаяся вереницей на лестничных ступенях: к архиепископу присоединились директор Англиканского центра в Риме и его супруга, Говард и Селия Рут (центр занимал довольно тесные помещения в верхнем этаже дворца, опять-таки благодаря «любезному разрешению…»). В конце стояли князь и княгиня: он — маленький, с добрым лицом и умными глазами, почти застенчиво глядевший на гостей; она — статная и прямая, с сумочкой, пристегнутой к руке (британские аристократы наверняка причислили бы ее к «истинному свету»).

Имя семейства Иннокентия X по-прежнему звучит. В конце XVII века династический альянс соединил Дориа и Памфили, и достоинство знаменитого генуэзского клана осветило римское общество. Относительно недавно в этот список угодила английская фамилия Поджсон. Князь, дон Франк, которому нас представили на приеме лорда Рэнси, родился и вырос в Беркшире, а высокий статус обрел потому, что влюбился в молодую итальянку, которую встретил в оккупированной Италии. Она, донна Ориетта, была единственным ребенком итальянского князя и его шотландской жены-княгини (княжеский род давно обрел вкус к английским супругам). В отличие от многих других, семья резко противостояла Муссолини и фашистам. Князь был вознагражден уважением народа за свою принципиальную позицию: после войны его выбрали мэром города. Рассказывают, что, когда в темные дни нацизма семье пришлось «исчезнуть» из палаццо Дориа-Памфили, Ориетта в простой хозяйственной сумке унесла с собой фамильные драгоценности в убежище на Трастевере. Рассказывают также, что на самом деле князь дворца не покидал, а попросту перемещался с верными слугами из одной комнаты в другую, благо их там более двух тысяч. По окончании войны Ориетта вышла замуж за английского морского офицера, и он взял ее имя и титул. Следующие пятьдесят лет это семейство все время находилось в центре жизни англоязычного дипломатического и церковного кругов в Риме.

Дон Франк умер в 1998 году, а донна Ориетта — в 2000-м, через несколько дней после того, как ее представили на приеме королеве Елизавете II. Управление обширной собственностью Дориа-Памфили перешло в руки сына, дона Джонатана, прекрасно рассказывающего о галерее, что вполне созвучно общему положению нынешней британской аристократии, вынужденной открывать народу родовые замки. Галерея Дориа-Памфили, однако, уже более столетия является непременным местом посещения для туристов. В середине XIX века дочь графа Шрусбери, Мэри Тэлбот, выйдя замуж, стала членом этой семьи. Вместе со своим мужем, князем, она заботилась о расширении коллекции. Лучшие работы коллекции (не Веласкес) собраны в недавно открытом крыле, под знаменитым зеркальным залом. Последний раз я побывал там в январе, и хотя на улице была мягкая погода, галерея встретила меня ледяным холодом. Римское аристократическое великолепие с потолками высотой в тридцать футов и продуваемыми коридорами согреть невозможно! Вероятно, интригующее выражение лица Иннокентия X вызвано тем, что Веласкес слишком долго заставил его сидеть на холоде.

Слишком правдиво

Нередко повторяют, будто, увидев самого себя на законченном портрете Веласкеса, Иннокентий воскликнул: «Слишком правдиво!» Он и раньше не стеснялся критиковать работы, касавшиеся его лично. Об этом, например, рассказывают записки Ричардсонов: на картине Гвидо Рени «Святой Михаил, попирающий ногою дьявола» общество тут же увидело портретное сходство изображения сатаны с кардиналом Памфили. Когда оскорбленный духовный отец спросил художника, так ли это, тот ответил, что «всего лишь хотел сделать дьявола как можно более отвратительным, а ангела — приятным». А потом добавил, что если дьявол на его картине напоминает кардинала, «то винить в этом надо не художника, а безобразие кардинала». Такая прямота могла вызвать наказание куда более серьезное, чем простое лишение покровительства, но Иннокентий, кажется, до этого не опустился. Реабилитированный Бернини сделал бюст папы, эту работу также можно увидеть в галерее Дориа-Памфили. Тут мы видим совершенно другой взгляд на человека: это вам не могущественный политик, изображенный на портрете Веласкеса, и уж тем более не дьявол Гвидо Рени. Скульптура запечатлела улыбающегося полнощекого понтифика, являющего собой образец любезности, человека, готового благословлять и осыпать милостями любого просителя. Что же определяло характер Иннокентия, отслужившего двадцать лет в церковном суде, а потом столько же — нунцием при закоснелом дворе Испании, но бывшего все это время рабом женщины с острым языком? Предоставлю решать вам. Поскольку внутренняя личная жизнь каждого человека, а тем более папы, остается вне пределов досягаемости, нам этого не узнать.

Те, кто пытался проникнуть в частную жизнь Бенедикта XVI (2005), не достигли ничего. Узнав, что Иозеф Ратцингер — любитель кошек, возможно, кто-то вспомнил блокбастер 1980-х годов «Поющие в терновнике». Там Кристофер Пламмер, игравший деревенского священника, без кошки никуда не выходил. Но те, кто представляют себе Ратцингера как железного человека в мягком обличье, этакого приверженца прежней инквизиции, пусть лучше вообразят пушистого белого перса, нежащегося на коленях злодея Блофелда в фильмах «бондианы». В любом случае коты оказываются полезны, когда необходимо противостоять ротвейлерам и шуткам немецкого пастыря. Но что мне действительно нравится, так это старый автомобиль Ратцингера, двенадцатилетний «фольксваген гольф», проданный на аукционе за несколько сотен тысяч долларов. Что бы ни представляла собой жизнь нового папы, колеса она утратила.

Глава десятая

Туристы XVII и XVIII столетий

Канова — памятник Стюарту

Рим, где каждый камень почти книга, каждая статуя — шедевр, каждая надпись — урок, каждый кабинет — академия.

Ричард Ласселс. Итальянский вояж, или Путешествие по всей Италии (1670)

В Риме проходит пресс-конференция. Ее дает принцесса, завершающая тур по Западной Европе. Анна испытывает недомогание и говорит негромко. Журналист спрашивает, какой из городов понравился ей больше других. На принцессе неброское дорогое платье, последний писк моды 1950-х годов. Оно получило одобрение в виде поднятых больших пальцев английской принцессы Маргариты. Анна начинает официальную речь. Она старается никого не обидеть, польстить всем принимавшим ее странам, но неожиданно красиво модулированный голос прерывается, и она умолкает. После мгновенного колебания принцесса произносит ясно и уверенно: «Рим… конечно же, Рим».

Фильм Уильяма Уайлера «Римские каникулы», вместе с награжденной «Оскаром» за роль принцессы Одри Хепберн и неотразимым (хотя и не получившим «Оскара») Грегори Пеком, стал одной из самых широко известных знаковых картин о Риме. В основе сюжета — изменения, с которыми столкнулась монархическая форма правления за последнее столетие. Изменения эти вызваны катаклизмами войны, революции либо вмешательством прессы. При этом заявленной теме как нельзя лучше подходит среда, в которой был снят фильм. В Риме всегда находилось место для беспризорных королей и королев. Принцессе Анне (Хепберн) удается вырваться из скованных условностями королевских будней. Она выбирается из посольства и на три дня окунается в кипящую римскую жизнь с мужественным американским корреспондентом, которого играет Грегори Пек. Тот жертвует выпавшим на его долю журналистским шансом и не передает в печать фотографии принцессы, принимающей участие в драке в ночном клубе: он щадит ее как юную и беззащитную женщину.

Фильм обрел невероятное количество поклонников, и легко понять почему. Рим снят в пик моды. Холостяцкую квартиру Пека на модной улице виа Маргутта, в доме номер 51а, можно легко посетить, поскольку сейчас там находится пиццерия (неплохая, хотя и дорогая). Все помнят сцену, в которой Анне, представившейся американской студенткой Смитти, делает стрижку влюбившийся в нее римский парикмахер. Новая прическа превращает ее в нежную, ослепительную красавицу. Анна и в самом деле неиспорченная, невинная девушка, какой кажется. Замечательно снят эпизод, когда Пек — не по сценарию — засовывает руку в пророческие «уста истины» и делает вид, будто борется с чудовищем, после чего вытаскивает пустой на вид рукав. Хепберн в искреннем ужасе, затем, сообразив, в чем дело, она с притворным гневом стучит кулачком в мужественную грудь партнера. Ох, эти молодые, прекрасные голливудские звезды! Да… и деньги тоже. Каким циничным ни стараюсь я показаться, фильм глубоко меня трогает, особенно потому, что авторы отказываются от обычного сказочного хэппи-энда. Принцесса превращается в зрелую женщину, способную принять свое высшее предназначение. Журналисты тоже в конце концов показаны людьми. Истории Грейс Келли и Дианы Спенсер закончились иначе.

Рим, город пап и мировая столица реакционной идеологии, столетиями принимал монархов. Многие правители приезжали в Священную Римскую империю для обряда коронации. Наполеон, вечный новатор, сумел внести в эти процедуры свежую струю. Пригласил папу Пия VII на парижскую церемонию в декабре 1804 года, но при этом не позволил Пию надеть на себя императорскую корону, а выхватил ее из рук папы и сам водрузил себе на голову. В IX–X столетиях Рим посетили англосаксонские короли, включая Альфреда Великого. В 1027 году Кнут Датский присутствовал как младший король на коронации императора Священной Римской империи. (Церемонию проводил Иоанн XIX (1024–1032), один из немногих светских людей, избранных папой. Его рукоположение в один день в сан дьякона, священника и епископа вызвало шок у современников.) Карл V Габсбургский посетил Рим после разграбления города в 1527 году, и Священную дорогу на лежащем в руинах римском Форуме подновили, чтобы король мог совершить традиционный триумфальный въезд на Капитолий. Вскоре после коронации 1953 года Елизавета II нанесла свой первый визит в Италию и приземлилась на аэродроме Чампино. В город ее повезли по древней Аппиевой дороге, а не по привычной и более ровной Аппиа Нуова, с тем чтобы королева увидела античные, а не современные руины.

Возможно, самые тщательные приготовления к встрече королевской особы устроили по распоряжению папы Александра VII для Кристины, бывшей королевы Швеции. Вся Священная коллегия поджидала ее возле дорожного столба с обозначением второй мили на Фламиниевой дороге, чтобы сопровождать отрекшуюся от престола и протестантизма монаршую особу к папе на пьяцца дель Пополо. Площади украсили и «омолодили», совсем как недавно, перед миллениумом, украсили павильонами, соорудили платформы для представителей разных королевских дворов.

С политической точки зрения обращение Кристины в римское католичество и решение поселиться в Риме было большим событием. Дочь Густава-Адольфа, короля Швеции и самого успешного протестантского военачальника Тридцатилетней войны, Кристина после безвременной гибели отца с раннего возраста управляла своей страной. О ее интеллектуальном потенциале свидетельствует интерес, с которым великий французский теолог и математик Рене Декарт относился к ее обучению. Твердо и уверенно правя страной, она много раз доказывала свои творческие способности и независимость суждений. Свободной Кристина была и в других отношениях (почти бисексуальна), ее двор в изгнании в палаццо Риарио (ныне палаццо Корсини) как смущал, так и украшал папский город. Александр вынужден был поддерживать ее финансово и давать защиту, и Кристина становилась все большей обузой для его преемников. Интересующаяся всем — от науки (и даже алхимии) до искусства, Кристина привлекала к себе в салон широкий круг аристократов и священнослужителей.

Весьма своеобразной достопримечательностью, связанной с периодом ее жизни в Риме, являются каббалистические надписи, покрывающие крошечное газебо ее сада на вилле Паломбара, что на Аппиевом холме. Она верила в то, что эти не поддающиеся расшифровке слова содержат тайну омоложения и преобразования железа в золото. Надо сказать, они до сих пор ставят в тупик ученых. В палаццо Корсини сохранилась ее спальня, в остальных комнатах размещаются Национальная галерея античного искусства и Академия деи Линчеи. Спальня небольшая, ее стены покрыты ренессансными фресками, что придает помещению вид роскошной цыганской кибитки, величавой, но немного безвкусной. Отличное место для размещения огромной кровати, однако она, к сожалению, не сохранилась. Интерьер, похоже, отражал характер умершей здесь женщины, интеллект и смелость которой добавили вкуса эпохе раннего римского Просвещения.

Вызов науки

Папский Рим часто вступал в противоречие с собственными достижениями, особенно в отношении научных исследований и философских теорий. Контрреформация и ортодоксальное догматическое мировоззрение порождали странные аномалии в развитии естественных наук, и в то же время духовенство покровительствовало прогрессу научной мысли. Хороший пример — принятие григорианского календаря, изданного в 1582 году папой Григорием XIII (1572–1585). Благодаря новым астрономическим методам удалось скорректировать отставание в днях от старого юлианского календаря, бывшего в употреблении более тысячи пятисот лет. Эту инициативу (являвшуюся большим достижением), посчитав ересью, отвергли нации, исповедовавшие протестантизм, в некоторых случаях — на несколько столетий. И кто может их винить, когда та же римская церковь запятнала себя судом над Галилео Галилеем?

Галилео, астроном и физик, друг Урбана VIII, — человек, про которого британский физик Стивен Хокинг сказал, что «он породил современную науку». Инквизиция дважды арестовывала Галилея. От него требовали, чтобы он перестал признавать систему Коперника лучшим способом понимания Вселенной. Умудренные друзья, в том числе и папа, желавший спасти себя от страшной необходимости сжечь ведущего ученого современности, уговорили Галилея. Однако пожизненный домашний арест и католическая вера не помешали Галилею контрабандой отправить в Голландию свою великую и лучшую работу — «Беседы и математические доказательства о двух новых науках» — и опубликовать ее. Подобные усилия друзей оказались тщетны в случае с доминиканцем Джордано Бруно, взошедшим на костер на Кампо дей Фьори в 1600 году. В 1980 году Иоанн Павел II принес от своего лица извинения за отношение церкви к Галилею. Извинения запоздали, однако Ватикан указал тем самым на свое принципиальное отношение к проблеме. Поскольку церковь считает себя институтом, который при Божьем руководстве открывает миру истину, она не может не признать себя виновной в своих заблуждениях даже по прошествии четырех столетий. В 1889 году новое итальянское государство возвело памятник на месте казни Бруно, признав ученого мучеником, пострадавшим от папской нетерпимости, однако даже в начале XX века комментатор из числа священнослужителей все еще не мог заставить себя признать вину церкви. Так, в сочинении П. Дж. Чэндлери «Прогулки пилигрима по Риму» (1903) мы читаем:

Его жизнь была бы спасена, захоти он покаяться и признать ошибки. Но он до конца проявил упрямство и не раскаялся, а когда у костра ему поднесли распятие, отвернулся и отказался его поцеловать.

Лев XIII (1878–1903) в энциклике 1890 года прояснил для верующих свою позицию:

Установка памятника вероотступнику Ноланцу[39](Бруно. — Дж. Б.) при активном содействии правительства была осуществлена и распропагандирована сектой (франкмасонами. — Дж. Б.), чьи представители не постыдились публично заявить о цели своей акции и разъяснить ее значение. Целью было оскорбление папства, а значение заключалось в том, что вместо католической веры нам предлагают абсолютную свободу критики и вольнодумства.

Эти жесткие слова были написаны в особенно трудное для папства время. Лев XIII призван был восстановить Папскую область, однако, по иронии судьбы, взамен непримиримости внес в свою политику умеренность и здравый смысл. Ватикану понадобилось почти столетие, чтобы отвоевать роль духовного и морального арбитра. Реабилитация Галилея стала знаком такой перемены; появилось даже предположение, что и Бруно не только реабилитируют, но и причислят к лику блаженных либо канонизируют.

Ватикан часто становился жертвой собственных принципиальных установок. То, что казалось абсолютно верным в начале столетия, выглядело по-другому под конец того же века. В данной главе, рассматривающей Рим как главный адресат эпохи Просвещения, я прихожу к выводу, что на протяжении столетий Рим отставал от исторического развития. Предлагаю в последний раз в этой книге заглянуть в базилику Святого Петра.

При входе в храм людской поток относит вас вправо (если судить по компасу, это к северу), в направлении к «Пьете» Микеланджело. Естественно, что вы проследуете мимо первого столба прохода. Поднимите глаза — под первой аркой вы увидите памятник королеве Кристине, изготовленный по проекту Карло Фонтана и установленный в 1689 году. На противоположной стороне прохода симметрично стоит памятник, к которому мы и направляемся. Для этого придется пройти наперерез толпе. (Внимательные читатели заметят, что я не пригласил их зайти за первый столб, в глубь помещения; вы сами рассудите, во благо ли это.) Элегантная гробница создана в неоклассическом стиле, столь характерном для скульптора Антонио Кановы (1757–1822). Простая, но торжественно пропорциональная греческая стела из белоснежного мрамора подобна фасаду воображаемого мавзолея, двери которого охраняют спящие ангелы. Над притолокой — надпись на латыни:

IACOBO III

IACOBIII MAGNAE BRIT REGIS FILIO

KAROLO EDUARDO

ET HENRICO DECANO PATRUM CARDINALIUM

IACOBI III FILIS

REGIAE STIRPIS STUARDIAE POSTREMIS

ANNO MDCCCXIX

1819

ЯКОВУ III,

СЫНУ ЯКОВА II, КОРОЛЯ АНГЛИИ.

КАРЛУ ЭДУАРДУ

И ГЕНРИХУ, КАРДИНАЛУ ЙОРКСКОМУ,

СЫНОВЬЯМ ЯКОВА III,

ПОСЛЕДНИМ ИЗ СТЮАРТОВ.

1819 год

Над этими словами барельефы с изображениями всех троих. Венчает стелу маленький медальон с гербами Англии, Шотландии, Франции и Ирландии.

Претенденты и претензии

Романтики всех сортов скажут вам, что на полке кенотафа часто лежит единственная роза. Мне еще предстоит ее увидеть, хотя не поручусь, что кто-то в экстравагантном порыве не зажжет свечу в надежде на возрождение Стюартов даже после того, как было объявлено, что никаких претензий на трон более не будет. В конце концов папство на протяжении ста лет смотрело на изгнанных Стюартов как на законных носителей трех корон (Англии, Шотландии и Ирландии), в то время как последующие британские монархи тщетно заявляли свои права на корону Франции, с тех пор как Генрих VI в середине XVI века ее утратил. После заключения Утрехтского мира (1713) Людовик XIV Французский вынужден был прекратить поддержку своих кузенов. Он отвел им резиденцию в Сен-Жермене, несмотря на то, что после отречения Якова II в 1688 году они притязали на его собственный трон. По решению парламента Якову наследовал не сын-католик, как он надеялся, а дочь-протестантка Мария и ее муж Вильгельм III Оранский. Старший Претендент Яков III после смерти отца нашел убежище у папы Климента XI (1700–1721). Будущий папа, пока еще кардинал Альбани, был завсегдатаем салона королевы Кристины. Ходили даже слухи, что он был ее любовником (это обстоятельство расходится с утверждением, что она имела бисексуальные наклонности). Королева завещала ему значительную часть своего наследства.

Возможно, щедрость шведской королевы пробудила в папе благосклонность к находившимся в изгнании англичанам и шотландцам. Он отдал в их распоряжение большой дворец Мути (ныне известный как палаццо Балестра) на площади Святых апостолов и признал легитимность Якова III. Над главным входом повесили королевские гербы Стюартов, к услугам якобитов был двор. Яков получил привилегию назначать консулов, которые действовали от его имени в главных портах Папской области, что вызывало некоторые трудности для британских путешественников на протяжении большей части XVIII века. Некоторые члены якобитского двора служили в папских вооруженных силах, как, например, ирландец Паркер, командовавший крошечным папским флотом. Бракосочетание Якова III и польской принцессы Клементины Собеской (1702–1735) состоялось в Риме и прошло с большой помпой, несмотря на смерть королевы Анны, последней протестантки из династии Стюартов. Рождение сыновей у Старшего Претендента в 1720 и 1725 годах дало надежду, что род Стюартов не прекратился.

В период проживания королей в Риме в город стало приезжать все больше состоятельных людей. Гранд-тур обычно начинался с французской части континента. Многие британские аристократы, пользуясь мирными периодами, выезжали на континент. Трансальпийская часть тура называлась «джиро д’Италия» (giro d’Italia), но потом это название вышло из употребления, и первым термином стали обозначать всю поездку.

Опасности путешествия были значительными. Джон Рэймонд, оказавший серьезное влияние на дневники более известного Джона Ивлина, выделяет три, которые никуда не делись и в XVIII веке: «Первая — это жаркий климат; вторая — ужасная инквизиция; третья — нападения безжалостных бандитов». Рэймонд добавляет, что умеренность и осторожность могут спасти путешественника от первых двух опасностей. Чтобы избежать третьей опасности, нужно обратиться к стражам порядка той местности, через которую проезжаешь.

Маршрут путешествия из Британии в Рим за несколько столетий, кажется, мало изменился, хотя бывали и исключения. Британцы любили альпийский перевал Мон-Сени. Если вообще выбиралось морское путешествие, то чаще всего ехали из Генуи в Рим или в Неаполь. Полный отчет о британских туристах — с самых ранних времен до послевоенного периода — содержится в изящной книге Брайана Бэйрфута «Английская дорога в Рим» (1993). В XVII и XVIII веках в путешествие пускались ради образования. Кажется, никто сюда не ехал отдыхать. Мильтон приезжал изучать творчество Пьетро Бембо и Торкватто Тассо. Итальянское влияние на английский язык, которое прослеживается в его зрелой поэзии, сформировалось в результате долгого пребывания за границей. Архитекторы, среди них был и Иниго Джонс, приезжали в Италию и, изучив приемы Палладио и Витрувия, применяли их у себя дома. Считалось, что образование не завершено до тех пор, пока не побываешь на родине античного мира. Британские аристократы часто приезжали в Италию — посмотреть на римские развалины и раздобыть для себя что-то из древностей. Современным искусством или тем, что относилось к сравнительно недавнему прошлому, не интересовались. Британские учебные программы были переполнены древнеримской историей, а не искусством Ренессанса. Вот и Ричард Ласселс, введший в обиход термин «гранд-тур», уделял все внимание классическим руинам и рассуждал об образовательном значении древних камней и статуй.

В Риме XVIII века можно различить два четких англоговорящих кружка — якобитов и туристов-аристократов. Однако имелась и третья группа, состояла она из художников и антикваров, приехавших в город для серьезной учебы и практики. Джошуа Рейнольдс, Ричард Уилсон, Джордж Ромни, Роберт Адам — все они надолго задерживались в Риме. В Лондоне и Эдинбурге отмечали, что пребывание за границей оказало большое влияние на работы этих художников. В британском обществе живописец занимал промежуточное положение между джентльменом и слугой. Роберту Адаму пришлось ограничить свои занятия с Пиранези, чтобы удержаться в четко социально очерченном кружке экспатриантов на площади Испании. У природных итальянцев не было столь резкого классового расслоения, художники часто удостаивались папских милостей, им давали титулы. Такой обычай был введен и при дворе английского короля Карла I, однако в ранние годы Ганноверской династии все обстояло иначе. У итальянских художников, находившихся под покровительством папы, в ходу был титул «шевалье», а на груди написанных ими автопортретов частенько блестел крест Святого Иоанна. Отношение итальянцев к искусству было благожелательнее, чем где-либо в Европе, и только после основания королевских академий и национальных галерей в северных странах к художникам стали относиться с большим уважением.

Британским путешественником, снизошедшим до художественной коммуны в Риме, но не покинувшим при этом высшее общество, был Фредерик Херви, четвертый граф Бристоль и епископ Деррийский (Ирландия). Он был таким заядлым путешественником, что отели «Бристоль» по всей Европе названы в его честь. На долю этого эксцентричного, но щедрого знатока искусств выпало много приключений во время путешествий. Как-то раз, приехав в швейцарский монастырь, он обнаружил, что его обитатели, услышав о епископском сане Фредерика, простерлись на полу, ожидая еретического благословения. Не желая никого разочаровывать, он, рисуясь, исполнил желаемое, а затем продолжил маскарад, представляясь римским католическим священником. К счастью, в тот раз он путешествовал без жены. Моя любимая история связана с его деятельностью в ирландской епархии. Епископ предложил группе своих священников, желавших повышения по службе, чтобы они бежали наперегонки по грязному полю до глубокой канавы. Те подчинились, а Херви принял соломоново решение: назначение получил священник, отказавшийся от соревнования.

Херви заказывал картины и призывал друзей покупать их у римских художников. У него собралась большая коллекция, и он намеревался увезти ее в Англию, в свой загородный дом в Саффолке, однако картины конфисковали, когда войска Наполеона в 1798 году вошли в Рим. Друзья-художники обратились к французским властям с просьбой вернуть работы, и сам епископ остроумно, хотя и напрасно, представился «священником, приехавшим от имени британского правительства поздравить римский народ по случаю освобождения», надеясь, что оккупанты отнесутся к нему благожелательно. Некоторые картины вернули, однако в скором времени снова забрали. До Саффолка добралась незначительная часть коллекции. В 1803 году Херви покинул Альбано и приехал в Рим, где вскорости умер. Попрощаться с ним пришло более 800 благодарных художников. Его тело было отправлено в Англию на корабле, и в гроб положили несколько картин.

Иностранцы, обладавшие титулами или хотя бы любовью к ним, как правило находили в Риме самую подходящую обстановку. Я уже упоминал о любви итальянцев к аристократическим титулам. Мои исследования подтвердили, что многие писатели любят в конце книги изъявлять благодарность людям высокого ранга либо обладателям экзотических фамилии. Дункан Фоллоуэлл благодарит епископа, баронета, барона, князя, профессора, княгиню и какую-то экзотическую «баронессу Пуччи Дзанка». Но позвольте мне процитировать ради примера Кристофера Кининмонта:

Я хотел бы выразить признательность графине Сильвии Пикколомини, Джакомо Поцци-Беллини, достопочтенным Эдмунду и миссис Ховард, синьору и синьоре Эмилио Чеччи, Дарио Чеччи, Дж. Уорду-Перкинсу, Рональду Ботроллу, Эдвину Мюиру, мистеру и миссис Сесил Спригс, баронессе Кота, генералу Хелбигу, синьоре Сера-Сальво, графу Массимо Фило делла Торре ди Сант-Сюзанна и синьору и синьоре Гасперо дель Корсо… В заключение мне хотелось бы посвятить эту книгу княгине Маргарите Каэтани, чья доброта делает меня вечным ее должником.

Букет таких важных имен и высоких титулов напоминает мне о ежегодном списке почивших, который читают в католических и англиканских церквях в день Всех Святых. Никогда не забуду некоторых из тех, кого ежегодно поминают среди благотворителей моего собственного колледжа. Там среди таких людей, как Хамфри, герцог Глостер, Елена, маркиза Милфорд-Хейвен и Мария Аттатаграфф Джонсон, встречается некая Руби Ду. Я понятия не имею, кто она такая и что сделала (такая фамилия подходит скорее уборщице, чем благородному патрону), но я дорожу ее памятью, и мне хочется ее поблагодарить. Возможно, она представляет всех тех, кому никогда в конце книги не достается благодарности, а ведь именно эти люди делают такие города, как Рим, достойными посещения.

Немного музыки

Обычной темой для комментариев путешественников, совершивших гранд-тур, была музыка. Джон Ивлин зимой 1644/45 года посетил церковь Санта-Мария-ин-Валичелла, которую называли также Кьеза Нуова (новая церковь). Там, вдохновленные примером святого Филиппа Нери, члены конгрегации исполняли «превосходную музыку». К церкви примыкает изысканная часовня, в которой ставили музыкально-религиозные драмы, имеющие непосредственное отношение к новому жанру классических опер. Тексты ораторий обычно писали на латинском языке, а сюжеты выбирались библейские, примерами могут служить оратории Кариссими «Иевфай» и «Иона». Пение папского хора, в котором звучали невыразимо прекрасные голоса кастратов, не так часто можно было услышать в странах Северной Европы. Кульминационным моментом было исполнение 51-го псалма в Пепельную среду[40] в Сикстинской капелле. Музыку к «Miserere» написал Аллегри, и партитуру хранили в тайне, пока церемонию не посетил Моцарт. Вернувшись домой, он записал ноты по памяти. Говорят, что епископ Дерри явился на закрытие сезона духовной музыки в гетрах и переднике англиканского прелата. Посетители церкви смотрели на него с недоумением, и ему весь концерт пришлось стоять среди простой толпы, а не сидеть на скамье рядом с соотечественниками из Священной коллегии.

Духовная музыка имеет в Риме долгую историю. Началось все с псалмов и духовных песнопений, которые святой Павел рекомендовал своим читателям считать частью христианского обряда. Папе святому Григорию Великому приписывают — несомненно, ошибочно — создание монашеского песнопения, доминировавшего семь столетий. Но приход европейской полифонии в XIV и XV веках открыл дорогу для творчества римского гения — Джованни Пьерлуиджи да Палестрины. В XVI веке он служил органистом и хормейстером в соборах Святого Петра и Санта-Мария Маджоре, и его мотеты и мессы так высоко ценились, что существует легенда, будто мелодии ему напевали ангелы. Эта история положена в основу главной сцены оперы Ганса Пфицнера «Палестрина». Другим храмом с давними музыкальными традициями является церковь Святой Марии в Трастевере. В начале XVII века там служил органистом Фрескобальди, а орган, который в 1701 году был создан для органиста Бернардо Паскуини, тщательно отреставрировали. Под руководством профессора Джузеппе Базиле студенты Римской школы реставрации сумели добиться того, что орган заиграл в совершенно аутентичной манере, точно воспроизводящей тон и стиль XVII и XVIII столетий.

К сожалению, в церкви Святой Цецилии в Трастевере, где я часто бывал в 1989 году, орган такой реставрации не прошел. Святая Цецилия — покровительница музыки, потому что она создала орган на своей загородной вилле незадолго до своего мученичества. (Римский орган II века — один из интереснейших экспонатов в Музее римской цивилизации.) Хор студентов университета пел полифонические произведения XVII века. Исполнение было превосходно, с аутентичными интонациями, которые сумели воспроизвести исследователи «ранней» музыки. Хормейстер, к сожалению, отказался от некоторых правил, выработанных XX веком. Во время исполнения он щелкал пальцами, задавая ритм, и носился между дирижерским пультом и органом, словно ошалевшая муха. Каждый раз, когда он ударял по клавишам, ноты подпрыгивали и падали ему на руки. Трудно было удержаться от смеха, не помогало даже присутствие хора Сикстинской капеллы, распевавшего хоралы так, словно их написал Верди.

В эпоху Просвещения опера была украшением масленицы, буйным приготовлением к строгому посту. Опера «Надейся, страждущий», либретто для которой написал Роспильози, стала хитом 1639 года. Каждый год на радость публике приносил новые работы. Хотя оперы на мифологические или исторические сюжеты с либретто Мета-стазио[41] считались главным развлечением, в народе очень популярен был комедийный жанр и в первую очередь опера-буфф с персонажами, заимствованными из комедии дель арте. Возможно, наиболее известен поздний пример традиции оперы-буфф Джакомо Россини «Севильский цирюльник». Ее поставили в римском театре «Арджентина» в 1815 году. По иронии судьбы, как и многие другие оперные сюжеты, у первой аудитории она не имела успеха, и Россини пришлось представить ее масленичной публике, более знакомой с его работой, в театре «Сан-Карло» в Неаполе. Там оперу оценили по достоинству.

Римская оперная жизнь не всегда была счастливой. Хотя известно множество замечательных премьер вроде «Трубадура» Джузеппе Верди, но строгая папская цензура вплоть до 1870 года вычеркивала многие сюжеты, годные для опер. Верди планировал поставить в Риме «Бал-маскарад», но тема успешного убийства монарха показалась церковной цензуре недопустимой. Как ни странно, римский оперный театр не оправдывает ожиданий, хотя сам я посетил там многие хорошие представления. В романе «Другие Лулу» Филипп Хеншер устами своей героини Фредерики говорит о собственных впечатлениях от театра, в который мы с ним вместе ходили:

Я спросила Шарлотту об Арчи, и вот что она рассказала… Он был великим певцом, выступал в «Ковент-Гарден». Это оперный театр в Англии… Несмотря на частые телефонные звонки с приглашениями из больших оперных театров Милана и Нью-Йорка, Сан-Франциско и Парижа, Берлина и Рима, собственную певческую карьеру он забросил и стал готовить певцов, еще более великих, чем он сам. Думаю, Шарлотта здесь немного ошиблась, потому как я была в римской опере, и великим театром его не назовешь. Это театр, заполненный дамами в мехах, а на сцене болгарские сопрано поют в «Мадам Баттерфляй».

У римского оперного театра много проблем административного плана, чем и обусловлено снижение певческих стандартов. В 1991 году театр стал жертвой неофициальной партийной колонизаторской схемы, когда управление было передано христианскому демократу Джанкарло Креши. За короткие, но «творческие» два года в качестве директора Креши обанкротил театр, который до него имел хотя и небольшой, но стойкий доход. Он выплачивал непомерно раздутые гонорары звездным певцам, а обслуживающему персоналу выдал невероятно дорогую форму: так он надеялся повысить международный статус театра. Не получилось. Его преемникам, здравомыслящим людям, пришлось пройти долгую, нелегкую дорогу для того, чтобы вернуть хотя бы прежний скромный уровень. На заре тысячелетия дирижерскую палочку вручили Джузеппе Синополи, чье пристрастие к немецкому романтизму обещало превратить римлян в поклонников Вагнера. Умеренное влияние директора театра, Франческо Эрнани, оказалось, тем не менее, чрезмерным для маэстро, и он подал в отставку, даже не начав работать. Появление в репертуаре Верди, возможно, позволит театру заплатить долги. С таким именем, как у него, Эрнани просто обязан сделать это: много ли вы найдете людей, именем которых названы оперы?![42]

Рим часто увлекался невыигрышными делами. Вспомните Стюартов и двор якобитов XVIII века. После того как Стюартов бросили главные католические державы Европы — Франция и Испания, — папы долгое время продолжали оказывать им благодеяния, давали кров, а иногда и деньги. В такой лояльности есть, разумеется, удивительное благородство. Младший из двух наследников-якобитов, Генрих (о нем писал Хорас Уолпол в 1740 году) был назначен деканом Священной коллегии и епископом Остии. Герцог Йоркский имел даже шанс стать папой, но ему, как и до того кардиналу Вулси, высшее церковное руководство отказало в связи с политическими проблемами Англии. После смерти Якова III в 1766 году даже папство пошло на компромисс. После трагического фиаско восстания 1745 года Красавец Принц Чарли ко двору отца не вернулся. Однако, когда он снова появился в Риме, называя себя Карлом III, папа отказался признать его королевское достоинство. Растолстевший, грубый и в манерах, и в речи, уже не такой Молодой Претендент умер практически без друзей в палаццо Мути в 1788 году на руках своей дочери, графини Альбани. Королевский герб давно убрали по распоряжению Климента XIII (1758–1769).

В этой истории имеется и трогательный момент: Георг IV Ганновер обеспечил кардинала Генриха Стюарта хорошей пенсией после наполеоновской оккупации Рима. Богатый прелат был ограблен революционерами до нитки, а потому принял милость старого врага. Он умер в 1807 году, а Пий VII поручил Канове изготовить памятник Стюартам. Он и сейчас стоит в соборе Святого Петра. Претендентам XIX столетия повезло больше, чем их предшественникам XVIII века. Стюартам было позволено насладиться продолжительными «римскими каникулами». Возможно, они нашли некоторое утешение в том, что получили лучшее образование своего времени.

Глава одиннадцатая

Путешественники XIX века. «Чайная Бэбингтон»

Я молода, красива и живу в Риме; дорогой господин Пруст, как следует понимать вашу книгу?

Из письма американской читательницы Марселю Прусту

Можно рассматривать эту книгу как череду бесед, как если бы мне повезло встретиться с вами, дорогой читатель, на улицах Рима. За все это время мы почти не касались вопроса еды. Должен признать, и вам подтвердят это мои друзья, что на меня это совсем не похоже. Я то, что римляне называют una bonne forchetta[43], что означает — поесть я люблю. Мы с вами прошли более половины пути и не остановились позавтракать. Поговорим же о моем любимом ресторане и о времени его создания — 1950-х годах. Предлагаю пообедать — cenare, а заодно умнем и второй завтрак — pranzo.

Поскольку мы начали рассказ с античного Рима, то приглядимся к еде того времени. Мы обнаружим, что там отсутствует очень много вкусного. Ни тебе помидоров, ни индейки, ни картофеля — все это пришло из Южной Америки; нет и баклажанов, риса и пасты — это гораздо позднее подарили сарацины и Марко Поло. Но большая часть салатов у римлян была, как и все комбинации бобов с чесноком и луком, что до сих пор формируют значительную и достойную внимания часть итальянской еды. Но даже я не стал бы брать на завтрак молочного поросенка или ласточкины языки в желе с медом. Хотя… почему бы и нет?

Будучи студентом, я гордился тем, что выучил все латинские слова, обозначающие разные виды салата-латука, которые встречаются в «Георгиках» Вергилия. Моей любимой разновидностью является intiba (эндивий): достался на экзамене, хотя мне еще предстояло встретить его в тарелке с римским салатом. И все же, если бы нам довелось увидеть жареное мясо, стоявшее на средневековом столе, думаю, что у большинства реакция была бы сродни той, которую я испытал вместе с группой друзей, когда мы заказали флорентийский стейк: другого carne[44] в меню не значилось. Лучше бы этот кусок гулял возле Арно и не приближался к берегам Тибра. Казалось, что нас представили корове.

Итак, какую закуску мы можем с вами заказать ближе к вечеру? Хотя мне хотелось бы показаться человеком, освоившимся в итальянской жизни, по крайней мере в одном важном аспекте я непременно оплошаю: откажусь от кофе в пользу чая. Мне никогда не нравился кофе с молоком, и то, что в Риме после 10:30 не продают cappuccino и caffe latte, не кажется мне большим испытанием. Эспрессо, который называют просто «кофе», всегда был моим полуденным стимулятором. Но, боюсь, какие бы другие рекомендации ни предлагали римские бары, они абсолютно не знают, как приготовить нормальный чай. Пакетик чая «липтон», поданный с крошечным чайником теплой воды, аплодисментов не заслуживает. Не знаю, как вы, но я всегда настроен выпить чашку настоящего чая.

«Чайная Бэбингтон» занимает почетное место в квартале, который привыкли называть Старым английским. Это заведение находится на площади Испании, со стороны холма Пинчо. Хотя в наши дни дико заявлять, что это тот же прежний, узнаваемый quartiere, тем не менее здесь повсюду все еще мерещатся длинные тени британских леди и джентльменов XIX века, проводивших в городе зимние сезоны либо обретших здесь второй дом. Респектабельный пансион «Смит» на площади Испании, в доме номер 93, принадлежавший трем незамужним леди, дал приют многим моим соотечественникам. Сюда могли бы сбежать Шарлотта Бартлетт и Люси Ханичерч из романа Форстера «Комната с видом», хотя, как и последовавший его примеру позднее Дункан Фэллоуэлл, Форстер не показывает нам «свой» Рим. Между прочим, актер Джулиан Сэндз, тот, что играл в фильме режиссера Джеймса Айвори, снятом по книге Форстера, часто посещал англиканскую церковь Всех Святых во время своей успешной итальянской кинематографической карьеры.

Доказательством присутствия в этом районе англичан может служить миссия Британской короны в Ватикане (до статуса посольства ее подняли в 1982 году, после визита папы Иоанна Павла II в Великобританию), а также дом Китса с противоположной стороны Испанской лестницы. В XVIII веке сюда приезжали экипажи с усталыми и пыльными пассажирами, преодолевшими долгий путь из Кале. Английское общество охраны памятников арендует квартиру над библиотекой Китса — Шелли, и хотя в ней ощущается исключительная атмосфера для любителей романтической поэзии и людей со склонностью к археологической традиции путешествий, я не рекомендовал бы здесь задерживаться, за исключением самых холодных и влажных месяцев. Во-первых, это соответствовало бы и собственному краткому пребыванию Китса (ноябрь — февраль 1820–1821 гг.). Во-вторых, это единственное время года, когда внизу, на ступенях, не толпятся студенты со своей «молодежной культурой». Объявление гласит, что на лестнице воспрещаются шум и демонстрации с двенадцати ночи до трех утра. Лично я не уверен, что такая острастка гарантирует спокойный ночной сон.

История римского чаепития

С середины XVIII века появились заведения, специально рассчитанные на британскую публику. Английское кафе (Caffe degli Inglesi), рядом с площадью Испании, привлекало к себе студентов и художников. Они собирались здесь в ожидании клиентов и работодателей. В 1766 году кафе было описано одним из таких посетителей, Томасом Джонсом:

Английское кафе — отвратительное помещение со сводчатым потолком. Его стены расписаны сфинксами, обелисками и пирамидами в духе фантастических рисунков Пиранези. Эти изображения годились бы для египетского склепа, а не для помещения, где ведут обычные беседы. Мы собирались вокруг пылающего медника на час-полтора и развлекали друг друга за чашкой кофе или бокалом пунша, а потом, спотыкаясь, молча брели домой по темным, пустынным улицам.

Вряд ли это описание можно считать рекламой, однако в нем чувствуется ворчливая лояльность по отношению к месту, ставшему привычным.

В XIX веке таким местом стало кафе «Греко» на виа Кондотти. К нему проявляли лояльность как путешествующие, так и осевшие в городе художники. Байрон любил заходить сюда во время недолгого пребывания в Риме в 1817 году. Лист, Гете и Вагнер стали немецкими символами растущей популярности кафе. Один посетитель в середине века жаловался, что в «Греко» всегда полно художников и пахнет немецким табаком! В Риме обосновалась школа «назарейцев»[45], посвятившая себя неоклассицизму Кановы и малоинтересным религиозным сюжетам, в противовес безвкусным салонам Вены и Мюнхена, оформленным в стиле бидермайер. В 1960 году Г. В. Мортон сказал, что в «Греко» можно выпить отличный чай — памятник космополитическому прошлому кафе. В последние двадцать лет, что я бываю в Риме, это далеко не так. Для моего поколения нет лучше чая, чем в «Бэбингтон».

Английскую чайную в 1893 году основала мисс Анна Мария Бэбингтон, далекая и не прямая наследница аристократа-католика, замышлявшего убийство Елизаветы I с целью возведения на трон Марии Стюарт. Вместе с подругой, Изабеллой Каргилл, они начали свой бизнес на виа Дуэ Мачелли и вскоре открыли еще одно заведение около собора Святого Петра. В 1894 году появилась новая чайная, в самом центре английского квартала. Там они и остались, даже во времена нацистской оккупации. Англоязычный журнал того времени сообщает, что чайная хорошо оборудована, есть газовое освещение, читальный зал и другие удобства, подготовленные двумя незамужними дамами. Упоминается также об «умеренности цен». В этом отношении все переменилось. В «Бэбингтон» страшно дорого. Но что вы получите за ваши деньги? И оправдывают ли себя цены? Отвечу сначала на второй вопрос: да, в некотором отношении оправдывают, а теперь перейду к первому вопросу.

В помещении высокие потолки (когда-то здесь размещались дворцовые конюшни). Темно: ставни закрыты, окна зашторены, и вы немедленно забываете о толпах туристов и страшной жаре на улицах современного Рима. Кондиционеры не видны, но эффективны, так что в помещении прохладно. Возле двери стоит неуклюжий прилавок с выпечными изделиями, вид у них неаппетитный, однако это — хитрость. Мой опыт подсказывает, что римская паста или пироги дают обратный эффект: они не так хороши, как выглядят. Здесь же непривлекательные на вид угощения тают во рту. Невысокая немолодая женщина в аккуратной хлопчатобумажной форме указывает стол, и вы садитесь на сплетенное из тростника сидение. Первоначально интерьер задумывался как японский, несколько маленьких ширм и декоративных вееров все еще напоминают об этом, но главное впечатление складывается от широких панелей полированного дерева серовато-зеленого цвета. Меню предлагает широкий выбор чаев и множество настоящих английских деревенских закусок. Вы можете подойти и выбрать пирог. Помните: выбирайте самый некрасивый.

Чай подают в низкой зеленой керамической посуде, но после реверансов в сторону Нагасаки следует серебряная посуда из Шеффилда, с ручками на крышках в виде крошечных котов. Если хотите живого разнообразия, взгляните на более гладких и сытых итальянских кошек, растянувшихся на экране радиатора (зимой в помещении тепло). На столе непременно стоит чайник с горячей водой, заварочный чайник, блюдце с лимоном и сосуд с молоком. Посетители здесь разные. В прошлый раз справа от меня сидели две французские пары, а слева — пожилая итальянка аристократического вида. Она ела гренки с сыром.

Такое соседство заставило меня задуматься над тем, как по-разному стареют француженки и итальянки. Француженки оставляют бесшабашность юности, надевают платья из тонкой мягкой материи, отказываются от макияжа, а итальянские женщины не могут проститься со своим порой агрессивным декольте. Похожая на птичку графиня красовалась в ярко-красном платье без рукавов, черные, как смоль, волосы были уложены в сложную прическу. На вид ей было под девяносто. Прежде чем уйти, она долго пудрилась перед зеркалом, после чего схватила сумку и зонт (поскольку за окнами стоял август, зонтик был от солнца). Лицо дамы выражало решимость человека, которому нужно собрать имеющиеся в запасе силы для совершения самого простого и обычного действия. Чай в «Бэбингтон», по всей видимости, был ритуалом, от которого она не желала отступать. Я смотрел на нее с восхищением.

В пятидесятых годах Мортон считал цены на чай умеренными. Об этом написано в его книге «Рим: прогулки по Вечному городу» (1960). Он обладал очень хорошей памятью путешественника, принадлежащего к среднему классу. Помнил, как обстояло дело в 1920-х годах и был привычен к возрастающей дороговизне труда домашней прислуги. Он схватывает атмосферу места, замечательно сравнивает разные периоды, хотя я сомневаюсь относительно описания им «современной» одежды.

«Чайная Бэбингтон» продолжает готовить чай в мире, очень отличном от мира 1893 года. Сомневаюсь, правда, что мисс Бэбингтон понравились бы нынешние, в открытых майках и разноцветных пляжных рубашках из Майами, туристы, которые теперь сюда заходят. Но есть и другие клиенты. Вы сразу обратите внимание на небольшие кружки графинь и маркиз, попивающих чай и беседующих на том английском, которому их обучили великие послы Англии в Италии — английские гувернантки. Покойный король Испании Альфонсо любил чай и был убежденным бэбингтонцем.

Мортон всегда носил твидовый костюм и галстук, и интересовали его больше marchesi[46], а не туристы в «разноцветных пляжных рубашках из Майами».

По мнению Луиджи Бардзини, британский интернационализм, свойственный «Чайной Бэбингтон», был своего рода фетишем для римской буржуазии, посещавшей чайную в период между двумя войнами. Они «проживали свои жизни в соответствии с поведенческими установками, заимствованными из-за границы»: французские романы, английские гувернантки, швейцарские школы, американские фильмы. Такое настроение прекрасно воссоздано в романе Альберто Моравиа «Равнодушные», а позднее в сентиментальном, но увлекательном автобиографическом фильме Франко Дзеффирелли «Чай с Муссолини».

Американцы в Риме

Аристократы Старого света уже двести лет устраивали себе giro d'Italia с непременной зимовкой в Риме, а их заокеанским визави глаза на эту страну открыл XIX век. Американцы пустились в дорогу в начале нового столетия и первый свой визит нанесли британским кузенам, поскольку еще не оперившиеся Штаты сохраняли нейтралитет в наполеоновских войнах. К концу века, после воссоединения Италии, американцы воспользовались расширением границ города, и в Риме, наряду с английской, появилась и американская колония. Она разместилась на Пинчо, Эсквилине и в долине между этими холмами, что более или менее соответствует нынешней виа Витторио Венето, где находится посольство США. Наиболее известными среди тех, кто остался в Италии, был североамериканский скульптор и поэт Уильям Стори (1819–1895), автор известного произведения, посвященного Риму, — «Roba di Roma» («Римское платье»). Он много лет прожил в больших апартаментах палаццо Барберини вместе с семьей и постоянно прибывающими гостями. В его гостеприимном доме побывали такие европейские знаменитости, как Браунинги, Ганс Христиан Андерсен, Эдвард Лир. Натаниель Готорн посетил колонию соотечественников после окончания службы в американском консульстве в Ливерпуле. В этом английском городе он написал роман «Мраморный фавн» и сделался популярным писателем своего времени. Среди одиноких американских женщин, отстаивавших право на пешие или конные прогулки без сопровождения (!) (на родине такое поведение считалось приемлемым, а в Риме вызывало шок), была Маргарет Фуллер, лондонская подруга Карлейлей и ярая сторонница Мадзини. Ее письма и дневник зимы 1848/49 года являются важным свидетельством реакции иностранцев на политическую сумятицу революционного года.

Среди самых необычных американских посетителей Рима в то время можно отметить разведенную жену брата Наполеона, Жерома — Элизабет Паттерсон. Она была дочерью балтиморского купца, а с молодым Бонапартом познакомилась после того, как тот отслужил в американском флоте. Ее деверь, французский император, возражал против их брака, несмотря на то, что в семье родился сын. Только после ссылки Наполеона на остров Святой Елены она появилась в Риме среди отправленных в ссылку членов императорской семьи. Принцесса Полина Боргезе, преданная сестра императора, увековеченная скульптурой работы Кановы, представившей принцессу в виде Венеры, радушно ее приняла, а мать Наполеона посадила за семейный стол в палаццо Бонапарт, рядом с бывшими королями и кардиналом Фешем (дядей Наполеона). Состарившись, Элизабет Паттерсон в середине века покинула Рим и вернулась в родной Балтимор. Линия американских Бонапартов продлилась до середины XX века. Его потомок стал при Рузвельте генеральным прокурором.

Несмотря на взлеты и падения рода Бонапартов, Франция, хотя и временно, аннексировала Папскую область (1809–1814), незаконно провозгласив себя Итальянской республикой (с Наполеоном в качестве президента). Ей на время удалось завладеть двумя сказочными римскими зданиями. Во дворце Фарнезе с 1635 года помещалось французское посольство, но в XVIII веке в результате политических игр неаполитанские Бурбоны сделали его своей главной римской резиденцией. Бонапартисты вновь забрали дворец, а в обмен на эту собственность отдали большой отель в Париже.

В вилле, построенной в 1540 году для кардинала Риччи ди Монтепульчано, французское правительство в 1802 году разместило академию. Это здание больше известно как вилла Медичи, поскольку в XVI веке его занимали кардиналы Алессандро (1510–1537) и Фердинандо (1549–1609) Медичи. Академия предоставила помещение художникам-лауреатам Римской премии с тем, чтобы они совершенствовали свое искусство. Поначалу там ограничивались живописью, скульптурой, архитектурой и гравированием, а потом под руководством такого таланта, как Жан Огюст Доменик Энгр, к этому перечню добавились моделирование одежды и кулинария. Вилла, как и палаццо Фарнезе, недавно прошла длительный период реставрации. Великолепному саду с античными статуями и барельефами возвращено первоначальное величие. И все же внутри предстоит еще много работы, чтобы посещение виллы того стоило: я имею в виду творения лауреатов 1990 года. Некоторые «произведения» трудно отличить от мусора, оставленного после себя строителями. Подозреваю, что это было сделано намеренно, с целью нанесения постмодернистского глянца на суетность миллениума, но все равно такое зрелище оставляет тяжелое впечатление.

Литераторы о Риме

В период между 1797 и 1814 годами поток британских туристов почти иссяк, но после Ста дней Наполеона и Ватерлоо (что пришлись на время между зимними римскими сезонами 1814/15 и 1815/16 годов) Италия снова вошла в моду. Об этом упоминает Теккерей в «Ярмарке тщеславия». Он отсылает в Рим Бекки Шарп и капитана Кроули после триумфа героини в Брюсселе и неожиданного возвращения Кроули с полей сражений. Теккерей позднее и сам последовал примеру своих персонажей. Для людей благородного происхождения, не обладавших достаточными средствами, открылись возможности комфортабельного проживания в Риме, что и вызвало нашествие литераторов. В то время как два предыдущих столетия в Италию ехали художники, XIX век открыл дорогу писателям. Отзывы о городе не всегда были восторженными.

Кроме вдовца Теккерея, приехавшего в Рим с двумя дочерьми, туда же в огромном экипаже прикатила семья Диккенса. На гиганта британской литературы совершенно не произвело впечатления то, что он увидел. Он сравнил город с Лондоном, отметил живописность Рима, однако раскритиковал за отсутствие современных удобств. Чуть позднее, в 1830-х годах, лорд Томас Бэбингтон Маколей (находившийся в далеких родственных связях как с заговорщиком против Елизаветы I, так и с владелицей знаменитой чайной) высказался от имени британских историков и критиков, возмущенных действиями итальянских чиновников на дорогах. К нему присоединился Уильям Хэзлитт, а третьим недовольным был Джон Рескин: римским красотам он предпочел Венецию. В этом отношении он стал исключением среди экспатриантов XIX века: английские путешественники всегда делали выбор между Флоренцией и Римом; а американцы — между Венецией и Флоренцией. Как мы уже отмечали, в Риме побывали Роберт Браунинг и Элизабет Баррет-Браунинг, частые посетители Уильяма Стори. Роберт склонял Стори к литературному труду, а хозяин, в свою очередь, нахваливал глиняные модели Браунинга. В то время как Феррара лучше всех помнит стихотворение Браунинга «Моя последняя герцогиня», Рим гордится монологом «Епископ заказывает себе гробницу в церкви Святой Пракседы». Хотя пьеса поставлена на Виминале, описанная усыпальница больше всего соответствует первой капелле Санта-Мария дель Пополо, находящейся в удобной близости от площади Испании и английского квартала. «Чайной Бэбингтон» тогда еще не было, зато в изобилии имелись другие источники чая.

Фактически «Чайная Бэбингтон» появилась в ответ на открытие рынка. Год 1893 был особенным у римского общества (точнее — «обществ»). Папский двор праздновал юбилей понтификата Льва XIII исключительно в стенах Ватикана, а Квиринал с его королевскими обитателями отмечал серебряную свадьбу короля Умберто (1841–1900) и королевы Маргариты (1851–1926). Примерно за 25 лет до описываемых событий (1870) город вошел в состав Объединенного итальянского королевства, и как же сильно он изменился за столь короткое время!

Всего пятьдесят лет назад реакционный папа Григорий XVI (1831–1846) быстро свел на нет постановления Венского конгресса. Поддерживаемый на протяжении всего своего правления силами австрийской армии, этот недалекий монах запретил строительство телеграфа и железной дороги в Папской области, назвав последнюю (неизвестно, был ли это сознательный каламбур) chemins d’enfers[47]. Несмотря на давление, даже со стороны политических сторонников, он отказался от ограниченного допуска в собрания, а тем более назначения светских людей на административные должности. Его Рим был грязным, темным и убогим, бедность крестьянства опустилась до средневекового уровня. Евреи жили в гетто и носили особую одежду. Удушающая политическая атмосфера, многочисленные секретные сети шпионов, повсюду двойные агенты — и в Риме, и за границей. Это был реальный мир Джузеппе Мадзини, политического ссыльного и идеолога Рисорджименто, а также выдуманный мир одного из персонажей Уилки Коллинза, графа Фоско, злого гения из романа «Женщина в белом» (1860).

Несгибаемый папа Григорий стал последним оборонительным рубежом системы, которая просто не могла сохраниться. Ему наследовал сравнительно молодой (для папы) человек, только что отметивший пятьдесят четвертый год со дня своего рождения. Джованни Мария Мастаи-Ферретти стал править как Пий IX. Он зарекомендовал себя либералом, поддерживал умеренные изменения в управлении Папской областью, проявил некоторое сочувствие идеям объединения Италии. Его избрание и провозглашение политической амнистии в столице приняли с энтузиазмом. Когда он в открытом экипаже проезжал по городу, его бурно приветствовали, детей подносили к нему для благословения. Но как быстро все меняется! В 1848 году Джордж Маколей Тревельян в своей книге «Защита Гарибальди и Римской республики» удостоил Пия лишь слабой похвалы:

Вкладом Пио Ноно в решение этих трудностей стала легкая доброжелательность по отношению к гражданам, и за два тревожных года на троне он не полностью исчерпал ее запасы.

Дни отваги

После побега папы в Неаполитанское королевство римляне изменили свое отношение к бедному Пио Ноно, а после возвращения Пия поворачивались спиной, когда папа проезжал мимо них в закрытой коляске. Пий окончательно перепугался, когда в ноябре 1848 года был убит его премьер-министр Росси, отправившийся на открытие палаты депутатов в палаццо Делла Канцеллариа. В феврале 1849 года Гарибальди вошел в Рим как командующий нерегулярным войском и был избран депутатом парламента от Мачераты, в марте за ним последовал Мадзини. Так родилась недолговечная, но героическая Римская республика 1848/49 года.

Со странной смесью религиозного мистицизма и политического хладнокровия, сохранившихся у него на протяжении долгих лет ссылки, Мадзини написал о своем прибытии в Рим:

Я вошел в город вечером, испытывая трепет и почти благоговение. Несмотря на нынешний упадок, Рим был и останется для меня храмом человечности. Из Рима однажды начнется религиозное преобразование, предопределяющее третий этап нравственного объединения и возрождения Европы. Проходя через ворота Порто дель Пополо, я вздрогнул, точно от удара электрического тока, ощутив дыхание новой жизни.

И хотя Мадзини, Гарибальди и другие революционеры продолжали действовать, «словно люди, возле ворот которых стоит враг, и в то же время как люди, работающие ради вечности» (из выступления Мадзини в законодательном собрании Республики), даже эти политические мечтатели понимали, что обречены. Объединенная военная мощь Неаполитанского королевства, Австрии и Франции обрушилась на них, и между этими тремя силами сложилось почти соревнование, кто первый одержит победу над революционерами и вернет папу. По иронии судьбы, душителем свободы оказалась Франция, а победителями — президент Французской республики Луи Наполеон и генерал Удино. Борьба внутри и вокруг города в мае — июне 1849 года оставила много памятников, особенно на Яникуле, где двадцать лет спустя Италия праздновала свое объединение.

Во времена Республики многие экспатрианты оставили город, некоторые — из политической симпатии к папству, другие попросту боялись за собственную шкуру. Хотя Браунинги очень хотели объединения Италии, за процессом они наблюдали со сравнительно безопасного расстояния — из Флоренции. Уильям Стори и Маргарет Фуллер остались в городе и поддерживали оборону как морально, так и физически. Мисс Фуллер каждый день ходила в госпиталь, ухаживала за ранеными. Она писала:

Папский дворец на Квиринале отвели раненым. Я гуляю с ними по прекрасному саду, кто с перевязанной рукой, кто с палочкой… Два дня назад мы сидели в маленьком павильоне, где папа давал частные аудиенции. Солнце ярко освещало Монте-Марио, и все было видно, как на ладони — белели палатки, среди деревьев расположилась легкая французская кавалерия… Прекрасный час, украденный у разрушений и горя. Я слушала истории, исполненные возвышенного пафоса, как в садах Боккаччо, только теперь в них звучало другое настроение — благородная надежда мужчин, уважение к женщинам.

Рим сдался французам 30 июня 1849 года. Мадзини удалось тайком перебраться в Лондон («Италия — моя страна, но Англия — мой настоящий дом, если он вообще есть у меня»), а Гарибальди с двумя героическими батальонами вырвался через Центральную Италию на нейтральную территорию Сан-Марино и Адриатическое побережье. Вернулся папа, и установился еще более репрессивный режим, поддерживаемый французами. Республиканцы были слишком романтичны, а иногда жестоки. Даже такой закаленный гарибальдиец, как Тревельян, старается оправдать убийство Росси, благородного либерального реформатора. Неудивительно, что клерикальные реакционеры, такие как П. Дж. Чендлери, запомнили и свои потери:

Во время революции 1849 года площадь Святой Марии в Трастевере стала сценой расправы над несколькими священниками. Убийства совершили солдаты Мадзини. Руководил кровавой резней дьявол в человеческом обличии по имени Каллимако Дзамбиан-ки… Все их преступление состояло в том, что они священники, и даже формального суда устраивать никто не пожелал.

Самые горькие слова Чендлери приберег для рассказа о церкви Сан-Панкрацио, оскверненной защитниками города:

Они разбили и осквернили алтари и изображения святых, разорвали в клочья святые одеяния и покрыли стены богохульными надписями, мерзкими карикатурами и непристойными рисунками… Эти действия вызвали ужас у Европы и болью отозвались в сердцах католиков всего мира. Оказалось, что варварам прошлых веков далеко до бесов XIX столетия. Нынешние изверги по сравнению с язычниками проявили большую жестокость: те, по крайней мере, уважали христианские могилы.

Пий IX не смирился с потерей временной власти в Италии даже после принятия Вселенским собором догмата о непогрешимости папы по вопросам веры и морали, что могло служить ему некоторым утешением. В его словах, адресованных Италии по случаю собственного юбилея (1873), звучит досада несправедливо обиженного человека:

Я благословляю Италию, но не благословляю узурпаторов церкви, врагов Господа! Я не благословляю разрушителей церквей, тех, кто ведет нечестивую жизнь, осквернителей святого облика. Нет, я не благословляю ни этих негодяев, ни тех, кто им потворствует. Я благословляю Италию, а не тех, кто ее угнетает. Я благословляю Италию, но не тех, кто уводит ее с истинного пути.

Вряд ли следует говорить, что П. Дж. Чендлери недолго любовался статуями героев Рисорджименто на Яникуле.

Можно вспомнить, что Марсель Пруст погружался в ожившие воспоминания, находя вдохновение в чашке липового чая, хотя точный смысл этого высказывания остался неясным даже некоторым жителям Рима (см. эпиграф к главе). И хотя иногда мне нравится tisana[48], на каждый день я предпочитаю старый добрый британский чай. «Чайная Бэбингтон» переносит меня в место, где тревоги настоящего и прошлого кажутся далекими и обыденными. Люди, знающие Рим много лет (обычно это означает — тридцать), всегда говорят тебе, что «Бэбингтон» изменился, что это уже не то место. Не сомневаюсь, что, когда доживу до этой цифры, буду говорить то же самое. Если даже на самом деле чайная старается угодить своим японским владельцам, а не прямым потомкам мисс Каргилл и Бэбингтон, я не собираюсь выдвигать никаких жалоб. Когда чайная только-только появилась, Япония вдохновляла своим декором и не вступала в политическое или промышленное соревнование. Мир, даже римский мир, в котором мы сейчас живем, стал другим, хотя и во многих отношениях лучшим местом.

Глава двенадцатая

Объединенная Италия

Палаццо делла «Ринашенте»

Если мода диктует, что юбка должна быть длинной, ни одна гильотина не сможет ее укоротить.

Совет Муссолини Гитлеру, не знавшему, как поступить с парижскими кутюрье

5 марта 1998 года лондонская «Таймс» написала, что секуляризм успешно вторгся в римскую религиозную сферу. На протяжении столетий к каждой мессе монахини выпекали облатки, являвшиеся плодом их религиозного рвения, а директива ЕС наконец-то проникла и в эту продуктовую нишу, в этот специфический рынок и постановила, чтобы в будущем облатки продавались к определенным датам. «Аввенире», популярный римский еженедельник, выразил возмущение подобным кощунством: «Похоже, для европейских постановлений нет ничего святого, они покушаются даже на тело и кровь Христовы».

Итальянские публичные институты, включая прессу и электронные средства массовой информации, переступили черту, проведенную церковью в последнем столетии.

Рим перестал быть религиозной столицей мира, уселся в парламентское кресло современного государства. Тот факт, что Рим все еще потребляет самое большое количество облаток на человека, лишь подчеркивает, что религиозная жизнь города парадоксально часто является отражением его светской ипостаси.

Временами кажется, что Рим — олицетворение потребительского образа жизни. Очень небольшая часть его трехмиллионного населения работает в промышленности — не более 10 процентов. Больше половины трудится в бюрократических органах — национальном и местном правительстве и администрации. Это, однако, не означает, что чиновники не способны вносить вклад в местную экономику. У многих гражданских служб исключительно короткий рабочий день, а поэтому у римлян есть время заняться семейным бизнесом, и они им занимаются днем и по вечерам. Сервис в магазинах, отелях, барах и ресторанах обеспечивают респектабельные работники по совместительству. Но даже этот быстро развивающийся сектор услуг не может скрыть того факта, что Рим страшно зависит от промышленных зон страны, особенно от северных городов, поставляющих необходимые товары. В равной степени он зависит от сельскохозяйственных областей центра и Юга, ибо потребляет пищу, которую те производят. В город идут постоянные поставки, а обратного движения почти не наблюдается.

Рим всегда критикуют за то, что на протяжении столетий город не в состоянии существовать самостоятельно и стремится к роскоши за счет тяжких трудов не столь утонченных соседей. Даже отеческую заботу ЕС осудили за то, что она «испортила» Рим, воспитала избалованного ребенка. Европейская законодательная политика произвела в городе некоторые забавные изменения. Система субсидий в рамках общей сельскохозяйственной политики позволила римлянину заняться выращиванием скота. Его стадо, достаточно большое для потребления ежегодной субсидии в полтора миллиона долларов, официально помещается в квартире на пятом этаже возле пьяцца Навона. Своих коров он, надо полагать, каждый день приводит к фонтану Четырех Рек, а затем доит в задней комнате бара «Тре Скалини». Жаль, никто не видел, как он при этом подбирает ложечкой лучшее римское мороженое тартуфи.

Пройдите по магазинам современного Рима, и по пути вы, скорее всего, увидите кошек, а не коров. При наличии солнца, тени и потрепанной старушки с мясными обрезками в жирной бумаге, римские коты — i gatti di Roma — готовы будут позировать для календарей, которые каждый год посвящают этим животным. Каких-нибудь сто лет назад, отправившись не в магазин, а на ближайшую ферму, разместившуюся в городских стенах, либо на рынок, вы не раз по пути повстречали бы коров. Деревня в городе (ras in urbe) — характерная черта Рима, еще не познавшего, что такое объединение Италии. Подобное положение восхищало жителей, предпочитавших красоту современным удобствам. Сам римский Форум многие века был лугом для выпаса скота (campo vaccine), пока в начале 1800-х годов не произошла оккупация города французами: тогда приступили к археологическим раскопкам, и на поле появились стены и растрескавшиеся мостовые. По всему городу были разбросаны молочные фермы, виноградники, огороды, особенно на склонах Виминала, Целия и Аппиева холма. И только в одном из этих кварталов еще чувствуется прежняя атмосфера. На Целии, с его обширными монастырями и виллами, растут деревья, цветут сады, здесь все еще встречаются виноградники. Пройдите к Порта Сан-Джованни или к Порта Сан-Себастьяно, и внутри городских стен вы увидите намек на сельскую местность Огастеса Хэйра. Только будьте осторожны: автомобили носятся взад и вперед по осевшим переулкам без всякого уважения к очарованию старины.

Перед самым объединением Италии (1860–1871) демагогами Рисорджименто часто использовался миф о бесчисленных священниках и религиозном образе жизни, бездумно поддерживаемый папским правительством, поскольку это приводило к возрастанию налогов. Фермеры Умбрии и ремесленники Романьи призывали отобрать у города его незаслуженно нажитое богатство. Аннексия большей части Папской области в пользу созданного королевства Италии нанесла сокрушительный удар по экономике города. Если в начале правления Пия IX город испытывал затруднения, то Рим обратился в настоящие руины, когда утром 20 сентября 1870 года итальянские войска под предводительством генерала Рафаэле Кадорна (1815–1897) ворвались в город через ворота Порта Пиа. Папскому городу пришел конец, началась секуляризация Рима.

Современная столица

Первой столицей объединенной Италии был Турин, но граф Камилло Кавур, политический архитектор Рисорджименто, знал, что остальная часть полуострова недолго будет терпеть столь явный признак правления Савойской династии. Ему, однако, не удалось убедить монарха, Виктора Эммануила II, короля Сардинского, что ныне он должен именовать себя «Первым», поскольку стал королем нового государства. В переходный период Флоренция обеспечила себе место в правительстве, на несколько лет вызвав сумятицу в городе. Появление национального правительства в «пустом» Риме породило такой же бум, особенно это относится к строительной отрасли, которая за десять лет до того обанкротила Вену. За девяносто лет население Рима выросло в десять раз. Во время спекулятивной горячки пострадали некоторые старые римские землевладельцы; семья Боргезе потеряла большой парк и виллу и, кажется, исчезла с рынка.

Главные свидетельства строительного бума можно сейчас увидеть в жилых кварталах района Прати рядом с собором Святого Петра и постройках стиля умбертино на виа Национале. Похоже, что антиклерикализм того периода выразился в облике улиц Прати. Исходя из названия[49], можно предположить, что здесь, возле Тибра, были свободные луга и, стало быть, место для претворения в жизнь схемы застройки. Та, что была избрана, не позволяет со стороны улиц увидеть ни обширную, ни даже фрагментарную перспективу собора Святого Петра и Ватикана. Возможно, таковы устоявшиеся со времен Средневековья представления о городской среде, не берущие в расчет панораму. Туристам, приезжающим ныне на станцию метро «Оттавиано» (к названию лишь недавно прибавился префикс «Сан-Пьетро»), это кажется странным. Те, кто незнаком с районом, крутят головой или до боли в глазах вглядываются в непонятную карту, стараясь отыскать на ней самую большую церковь в мире, в то время как она спряталась в лабиринте высоких домов XIX века. Трудная задача стала еще более сложной летом 1999 года, но тем более достойны восхищения решившие ее: в то время проводились работы по восстановлению мощения пьяцца Рисорджименто, и дорожные знаки указывали на базилику одновременно во всех направлениях. Среди тех, кто выиграл от такой ситуации, оказались кафе и рестораны, скандально известные в этом районе высокими ценами и низким качеством еды. Их владельцы собрали урожай с изнуренных и разочарованных туристов, которым так и не удалось увидеть то, ради чего они сюда приехали.

Перед объединением папское правительство помещалось в огромном палаццо Делла Канцеллариа, и потому светские власти, в осознанном желании порвать с прошлым, приглядывались к новым помещениям в городе с тысячей дворцов. В палаццо Мадама (названное в честь Маргариты, незаконнорожденной дочери императора Карла V), возле пьяцца Навона, въехал сенат, а палата депутатов разместилась в палаццо Ди Монтеситорио рядом с площадью Колонна. Построенный по проекту Бернини в середине XVII века, этот дворец был существенно изменен в 1918 году: архитектор Эрнесто Базиле облицевал его фасад красным кирпичом в стиле ар нуво, хотя здание и сохранило слегка вогнутые очертания оригинала. Самой впечатляющей новой постройкой Италии стал так называемый Palazzaccio, или Дворец юстиции. В этом огромном уродливом здании, построенном из вычурно разукрашенного травертина, вплоть до 1970 года помещался суд, пока не выяснили, что дом находится в аварийном состоянии. Появилась еще одна возможность для капитального ремонта, столь любимого партийными боссами и жуликами-подрядчиками. В проект, который так и не завершили, вбухали миллиарды лир. «Испорченный» дворец (ибо таково значение суффикса — accio в данном народом прозвище) доказал, что он является источником испорченности управления. Тем временем для судебных палат Рима нашли другое помещение.

Для меня, однако, свидетельством перемен, принесенных Риму воссоединением, являются не правительственные дворцы. Если вы от палаццо Ди Монтеситорио повернете направо и покинете политических бульдогов, грызущихся под ковром, ступайте к Корсо и осторожно перейдите улицу. Там, чуть подальше в направлении пьяцца Дель Пополо, на углу виа Дель Тритоне, стоит алтарь, посвященный римским коммерческим ценностям и культуре потребления, палаццо Делла «Ринашенте», универмаг, и в самом деле похожий на дворец.

Палаццо-шоппинг

Палаццо «Ринашенте» — это «Хэрродс» и одновременно «Маркс и Спенсер» Рима. В этом названии заключены и буржуазная роскошь, и практичность обычного человека. В городе, где принципы шоппинга не позволяют соединять под одной крышей разные возможности покупателя, это единственный универмаг, который не тушуется перед лучшими независимыми бутиками. Здесь на пяти этажах (внизу — отдел белья; наверху — мода для женщин; парфюмерия и мужской отдел — посередине) вы можете найти одежду, отражающую реальные тенденции модных домов, но по цене и качеству, удовлетворяющим итальянца. Соперников на бирже больших магазинов в городе совсем немного, и они выступают в трех лицах: «Станда», «Упим» и «Койн». Ни один не может сравниться с «Ринашенте»: этот универмаг формирует моду. «Станда» (когда-то «Стандарт»: по требованию Муссолини название изменили, потому что он не хотел иностранного влияния) ориентирована больше на товары домашнего пользования, и там есть, из чего выбрать. «Койн» мало чем отличается. «Упим» можно назвать бедным родственником: одежда и другие товары здесь подешевле и чуть ярче (или, наоборот, мрачнее), чем требует мода.

Один из двух флагманов национальной империи «Ринашенте» (другой, естественно, находится в Милане), похоже, был задуман в расчете на человека такого, как я. Здесь тихо, спокойно и прохладно. Когда подходишь к этому солидному зданию с высокими арками и лоджиями, кажется, будто тебе предстоит важная встреча с представителями благородной и древней организации. Если верно, что лондонские вокзалы принимали за церкви, то этот магазин точно покажется резиденцией архиепископа. В жаркий день его кондиционеры приносят облегчение, подобное тому, которое испытывает человек, бросившийся в одежде в фонтан Треви.

Мне кажется, что «Ринашенте» создали для людей, ненавидящих шоппинг. В отличие от некоторых моих друзей, я не люблю ходить по магазинам, а «Ринашенте» мне нравится. Главная причина такой приязни в том, что когда бы я туда ни пришел, без покупки не возвращаюсь. Я нахожу то, что мне нужно, и нахожу быстро. В «Ринашенте» я купил себе несколько пальто, и все потому, что первые два пальто были явно украдены из британских магазинов. Подозреваю, что сей возмутительный факт — лучшая реклама места, о которой только можно подумать. Прежде чем начать подозревать меня в небескорыстном сговоре с магазином (например, в том, что он пожизненно будет обеспечивать меня пальто), позвольте продолжить экскурсию по «Ринашенте».

Магазин всегда зловеще пуст, что гармонирует с моим отвращением к шоппингу, но все же я бьюсь над загадкой: не означает ли этот торговый вакуум, что в городе есть места и получше, и там можно купить хорошую одежду, и даже дешевле. Может, эти места просто не хотят обнаружить себя простому туристу или временному жителю? Район рядом с виа Аренула точно подходит для таких магазинов. Впрочем, тамошние продавцы явно не из тех людей, которые хотят помочь покупателю. Они безучастно стоят, загораживая от вас вешалки с прекрасно подобранными по цвету очень длинными носками (итальянцы предпочитают именно такие), галстуками и свитерами, так что вдоль стены образуется яркая радуга. Лица продавцов все так же равнодушны, когда вы протягиваете им кредитную карточку. Мне нравится, когда в магазине не пристают с назойливой помощью, но такое поведение слегка нервирует.

Противоположное отношение я ощущаю на себе, когда время от времени прихожу в ателье, шьющее церковное облачение. Здесь уважение к одежде возведено на такой уровень, что процесс совершения покупки становится тяжелым испытанием. Рассказывают, что один магазин переносит религиозное рвение на своих клиентов и каждый раз в обращении к ним называет сан выше, чем у них есть на самом деле. Семинариста иногда величают «реверен-ца»; простого священника называют монсеньором; монсеньора повышают до епископского звания — «экселенца»; епископу присваивают кардинальский сан — «эминенца», а для кардинала в красном облачении приберегают слово «сантита». Остается последняя возможность: предположим, что портному поступит заказ от самого папы, неужто он скажет ему «Il mio Dio Signore!» — «О, мой Бог!»?

Как я уже говорил, сами римляне предпочитают ходить в маленькие магазины. Самые маленькие, как я полагаю, — это прилавки на рынках или распродажи на уличных перекрестках. Каждый день в городе появляются овощные и мясные рынки — от знаменитого Кампо дей Фьори до почти неизвестного (попробуйте-ка найти его в спешке) виа Ди Тор Миллина. Самый большой мясной рынок разместился на площади Виктора Эммануила, неподалеку от вокзала Термини. Если вас это интересует, стоит пройтись по таким рынкам, особенно если вы хотите устроить званый обед. Если наступает сезон и вам по вкусу певчие птицы, вы их здесь обязательно раздобудете. Газетные киоски (edicole) стоят тут с незапамятных времен, так же, как и alimentari, бакалейные лавки — они, точно пещера Аладдина, скрываются за шторами из деревянных бус. Даже самый последний торговец лотерейными билетами на виа Магна Греция имеет четко обозначенное место. Купить в спешке автобусный билет у такого торговца не удастся, и я научился терпению. Разрешив или даже поощрив болтовню простого работника, вы рискуете обречь себя на невыносимую умственную работу. Для итальянца нет ничего страшнее, чем, сидя за кассовым аппаратом, совершать действия, которые ожидают от машины. В Риме существует неписаный закон, защищающий продавца от такой судьбы, ведь это для него хуже смерти. Покупки здесь совершаются медленнее, чем где-либо еще, зато для большинства людей это означает лучшую жизнь. Ну а теперь позвольте мне оставить мои сентенции и повести вас к другой римской иконе — магазину, где продают белье монахинь.

Почему монахиням нужен специальный магазин для таких покупок, остается загадкой, непонятно также, зачем на окнах висит объявление, что торговля освобождена от налогов. Поначалу клерикальная одежда была простой, обыкновенной, имелись лишь отличительные знаки, позволявшие определить, к какому ордену принадлежит ее владелец. Постепенно мода менялась, возвращалась одежда старого покроя. Религия выбрала себе облачения позднего Средневековья. Что до нательного белья, здесь дело другое. В одном из известных римских магазинов монахини и священники идут в разные отделы, чтобы не смущать друг друга при выборе покупок. Священники покупают простые шорты, а сестры — бюстгальтеры телесного цвета. Помню студента, который слыл столь строгим блюстителем традиций — носить только черную одежду, — что все подозревали, будто у него черные подштанники. Никто, правда, не дерзнул проверить.

Поскольку Джорджио Армани около десяти лет назад разработал униформу старшего звена итальянской полиции — карабинеров, быть может, кто-то предложит облачение священнослужителей. Вивьен Вествуд, с ее постмодернистским взглядом на прошлое, возможно, сделает традиционный выбор, в то время как более продвинутые клирики, вероятно, предпочтут Версаче. Ну а пока нам придется довольствоваться эквивалентом «Маркса и Спенсера»: будем носить добротную, хотя и лишенную изюминки одежду…

Деревенский менталитет

Римские магазины определяются характером rione — районов, в которых они находятся. Разделение Рима на районы произошло очень давно, во времена Августа, когда он упорядочил административное деление города и создал систему из четырнадцати районов — восемь внутри крепостных стен и шесть снаружи. В очаровательно легкомысленном и беззаботном обзоре этого периода — «Рим, милый Рим» — дипломат Арчибальд Лайелл пишет об индивидуальных чертах городских магазинов, где набор товаров отражал характер районов 1950-х и конца 1940-х годов:

Поскольку все это представляет государственную монополию, соль, табак, игральные карты, кремни для зажигалок и почтовые марки продаются в универсальных магазинах (за исключением мелких районов), а там торгуют всем — от ирисок до зубной пасты. Нужно быть старожилом, чтобы знать, что вы можете купить в drogheria. Там продают не лекарства, а бакалейные товары, специи, хозяйственное мыло и тому подобное; profumeria предлагает духи, косметику и туалетное мыло; a farmacia — аптека, и там, как и у нас, продают много сопутствующих товаров, таких, как дезодоранты. Некоторые виды бумаги можно купить только в carteria, а другие — только в cartoleria. По какой-то причине ягнятину, являющуюся римским деликатесом (тут ее отлично жарят), покупают не в мясном магазине, а только в отделах, где торгуют птицей и дичью. Сходным образом печень, почки, мозги и потроха обычно можно найти только в frattaglie.

Приглядываясь к районам, можно согласиться с утверждением, что современный Рим представляет собой ряд деревень. Очевиднее всего особенности района проявляются в Трастевере, где даже речь жителей отличается от других частей города (она резче, отрывистее и гнусавее). Жители Трастевере традиционно гордятся историей рабочего класса и считают себя истинными (par excellence) римлянами, однако на то и другое претендуют и соседние районы — Тестаччо на противоположном берегу реки и Борго, вверх по течению, возле собора Святого Петра. Районы любят указать на определенное блюдо в ресторанах, которое происходит из какого-то другого места, а не просто из «Рима»; с гордостью говорят о местных поэтах и историках. В Трастевере возвели симпатичные современные памятники местным птицам. Между тем высоко на стене у памятника величайшему римскому поэту XIX века Джоакино Белли (1791–1863) висит неприметная табличка, свидетельствующая о том, что он родился в крошечном центральном районе Сант-Эустачо. Статуя стоит напротив моста Гарибальди, у входа в Трастевере. Мало кто сообразит, что он был «иностранцем» по отношению к району, который представляет.

В рассказах Альберто Моравиа персонажи обладают способностью менять свою жизнь при переезде в другой район, например из Прима Порта в Ре ди Рома (с севера на юго-восток). Такое перемещение влечет за собой полное изменение судьбы — от нужды к выгодной работе, или наоборот, от свободной и беспечной юности к зависимому немолодому возрасту. Жители разных районов отличаются и разными чертами характера. Это зависит от святых покровителей, посвященных им праздников и еды. Район Трионфале у подножия Монте-Марио, например, проводит праздник святого Иосифа 19 марта, во время которого поедают бинье — трубочки с заварным кремом. Рождество Иоанна Крестителя (24 июня) отмечено нежными улитками, приготовленными в томатном соусе, — так празднуют этот день в районе виале Карло Феличе. Трастевере устраивает торжества 15 июля и предлагает блюдо, вызывающее мало возражений (если вы не вегетарианец), — порчетта — свинину, жаренную на вертеле. Название этого праздника — noialtri («мы другие») — подчеркивает убежденность района в собственной уникальности.

Проявления местного патриотизма сейчас не так распространены, как прежде. Их можно считать сокровищем, хранимым стариками. Нелишне вспомнить, что по продолжительности жизни итальянцы находятся на втором месте после японцев, а потому и их память о совместном проживании достаточно велика. Некоторые станут говорить, что местные различия исчезли, с тех пор как Трастевере и другие районы вошли в моду и «облагородились». Не очень заметные своеобразные детали, такие, как дом на виа Франджипане возле Колизея, и в самом деле вот-вот исчезнут, поскольку владельцу того самого дома под девяносто, а преемника не предвидится. И все же такие тревоги безосновательны: Рим по-прежнему проявляет самобытность просто потому, что каждый его житель обладает яркой индивидуальностью и упрямо ищет свои корни, как бы ни безнадежна была почва.

Достаточно прогулки по римским улицам, чтобы вы ощутили различные проявления того или другого места — разные запахи, краски, атмосферу… Неплохо также сесть в трамвай и проехать по окраинам, застроенным сразу после объединения страны. Римские трамваи погрязнее венских и манчестерских, зато просторнее и чище своих собратьев из Лиссабона. В поездке вы можете окинуть взглядом длинные широкие улицы района Умбертино. Вагон движется медленно, и вы оцените величие высоких зданий и не устанете от их помпезности. Моя первая трамвайная поездка охватила половину маршрута, а это примерно половина внутренней окружности города. Трамвай идет то внутри, то снаружи стены Аврелия, от Остийской площади до Галереи современного искусства у парка Вилла Боргезе. Пешком вам не захочется тащиться по всем этим длинным и достойным улицам, названным в честь королев Елены и Маргариты, но трамвай делает прогулку приятной и ностальгической.

Кладбища

В этом случае моей целью было главное городское кладбище — Кампо Верано. Поскольку дело было в праздник Всех Святых (2 ноября), я присоединился к тысячам римлян, пришедшим к могилам усопших родственников. Общее ощущение — серьезность и праздничность. Повсюду большие охапки бронзовых хризантем и алых гвоздик, каждая семья тщательно убирала могилу, склеп или участок. Этот огромный некрополь, с официальными дорожками, прерываемыми вдруг невесть по какому праву выросшими семейными мавзолеями, типичен и для римских районов. Основной цвет — спокойный, теплый, не видно заброшенных могил. В этом отношении Кампо Верано, официально закрытое для новых захоронений, кажется странно обжитым. Такой же особенностью обладает и кладбище Акатолико в Тестаччо. Часто его неправильно называют протестантским кладбищем.

Кладбище представляет собой окруженный стенами сад, пинии и пирамида Цестия отбрасывают на могилы длинные тени. В этом красивом месте погребен Китс, тут же покоится и сердце Шелли. Тот, кто пожелает, может увидеть могилу Антонио Грамши, основателя Итальянской коммунистической партии и теоретика марксизма. Некоторые люди специально приезжали в Рим умирать, как, например, Джон Китс. Сопровождал поэта будущий художник Джозеф Северн. Китс приехал в Рим нетипично — с Юга, после шестинедельного карантина на корабле в бухте Неаполя. Болезнь поэта вступила в последнюю стадию. Письменные воспоминания Китса о Риме скудны для столь многословного автора дневников и писем. Болезнь отняла у него последние силы. Из мемуаров Северна мы узнаем некоторые подробности горьких месяцев, проведенных поэтом в Риме. Одним из последних событий в жизни Китса была охота, устроенная кардиналом в Кампанье, по пути в Рим. Изнуренный поэт был не в состоянии порадоваться встрече с великим и романтичным городом, а ведь раньше его душа была так восприимчива к красоте. Несмотря на мрачную итальянскую судьбу Китса и Шелли, оба остались частью римской мифологии хотя бы только потому, что им посвящены музей и библиотека на площади Испании. А вот Джозеф Северн остался в Риме, женился, родил много детей и долгие годы был здесь британским консулом. Возможно, не удивительно, что в наши дни в итальянских школах с углубленным изучением английского языка дети, называя знаменитые имена, обычно пренебрегают Северном, настоящим римским англичанином, а вспоминают поэтов, мало здесь живших, но получивших всемирную известность. Как и всегда, римляне понимают толк в конъюнктуре.

Объединение и конформизм

Многие слышали о пренебрежительном высказывании австрийского политика Меттерниха по поводу Италии — «это всего лишь географическое понятие». Политическая дилемма, вставшая перед государством вслед за скандалом «Танджентополи», отражает то же чувство. Предстоит ли Италии, вновь объединившись, выжить в новом тысячелетии или расколоться на Север и Юг, как предлагает партия «Северная лига»? Что бы ни говорили о Сильвио Берлускони, но в 1993 году он создал «Форца, Италия», а стало быть, ясно заявил о своей позиции истинного патриота. Ричард Оуэн, корреспондент «Таймс» в Риме, отмечает откровенную гордость, с которой Берлускони относится к своему долгу перед страной. На первый план выступает концепция «Форца, Италия», эти слова итальянцы кричат на стадионе, подбадривая «адзури» — национальную сборную в голубой форме. Затем выявляется почти тэтчеровский подход к взаимоотношениям профсоюзов и государственной власти; до сих пор никто всерьез не обсуждал, что нужно сделать для модернизации роли итальянских профсоюзов в жизни трудящихся, никто не призывал пересмотреть незыблемость власти государственных институтов в этих вопросах. Добавим к этому позицию Берлускони на мировой сцене — приглашение Блэра с супругой на выходные и поддержку действий Буша в Ираке. Угодливость? Или расчетливая политика второстепенного государства?

Как смотреть на Берлускони? Этот самовыдвиженец, скромный слуга государства, действует незатейливо, но эффективно: вступает в позорные союзы с расистскими элементами, желающими репатриации иммигрантов, принимает постыдные меры для защиты себя от личного преследования. В ответ на его «успех» произошло объединение оппозиционных партий. Кажется неизбежной эра партийных альянсов с традиционным итальянским трансформизмом и делением на левые и правые фланги. Следует заметить, что непримиримость подвержена переменам, как и все остальное. Возможно, трансформизм снова станет самой характерной итальянской чертой.

Глава тринадцатая

Фашистская эра

Adesso e in boccio; presto si aprirà.

Сейчас это только бутон, но он скоро распустится.

Плакат на римской улице (1999)

Казалось, это сон или, точнее, фантастический кошмар. Я смотрел с галереи на руины империи: мосты, башни и военные машины. Они пылились под высоким сводом. Из темноты, ряд за рядом, на меня скалились щербатые бюсты правителей. В каждом углу плакаты и информационные доски, их тексты, требовавшие внимания, обращались в далекое прошлое. Столько усилий, физических и интеллектуальных, преобразовалось в мусор, на что, впрочем, они были обречены изначально. Словно лишенный иллюзий и утративший власть диктатор, я тяжело облокотился на потрескавшуюся и пыльную балюстраду. Лучше бы проснуться и ничего этого не видеть. Я содрогнулся и подумал, что чувство, овладевшее мной, противоположно тому, что я испытывал на Яникуле. Я задумался о ничтожности вещей и напрасности человеческого труда, а это совсем не то, что мне хотелось бы сказать о Риме. Это был скачок в пространстве и времени, римский вариант «Гибели богов», не хватало только вагнеровского саундтрека.

Вернувшись из мгновенной фантазии в реальный мир, я увидел, что по гулким залам Музея римской цивилизации, кроме меня, в это ранее утро бродят всего двое посетителей. Несомненно, я был одинок в своих раздумьях о фантастическом пространстве с тысячей макетов и гипсовых слепков — экспонатов, составлявших некогда плоть и кровь этого места, а ныне брошенных умирать. Их изготовили для двух крупных выставок — 1911 и 1937 годов. Экспонаты должны были представлять все аспекты жизни античного Рима. Вторую выставку приурочили к окончанию строительства площади императора Августа. На открытии должны были снять покрывало с восстановленного Алтаря Мира. Я шел спотыкаясь мимо макетов по смоделированной дороге — она начиналась от колонны Траяна. Все это, наверное, было очень ценно, однако воображение молчало. Нет, я смотрел на все как на хаос, даже трагедию — упадок и гибель коллекции и цивилизации.

Как и во многих других римских музеях, здесь шла реставрация. Как и во многих других музеях, работа была не на годы, а на десятилетия. Рим построили не за один день; музеи меняли не за один сезон. Даже УРЭ (Esposizone Universale di Roma — Универсальная римская экспозиция) не была закончена к сроку. Работы начали в 1938 году на южной окраине Рима, а окончание планировали на 1942 год. Строительство по проекту архитектора Марчелло Пьячентини так и не было завершено, поскольку в Европе разразилась война, и фашистская Италия с восторгом последовала за нацистской Германией. Во время итальянской кампании 1943–1944 годов союзные войска избрали выставку как хорошую цель. Многие павильоны УРЭ были разбомблены, и только в 1952 году началась полномасштабная реконструкция: устраняли ущерб, заканчивали то, к чему до войны еще и не приступали. Все еще новая цитадель, идеальный город, родившийся в фашистскую эру, грубее и тенденциознее реабилитированный, оказался подходящим местом для республиканских министерств. На территории построили спортивные сооружения для римской олимпиады 1960 года. Первоначально скромная, но достойная строительная схема — «дом для героев» — постепенно превратилась в территорию для фешенебельных построек. Здесь появились дорогие магазины, и район попал в число самых престижных. Тут мы с вами и остановимся.

Территория занимает около четырех миль к югу от Порта Ардеатина, захватывает и правый берег Тибра. Единственное место, представляющее интерес для исследователей Древнего Рима, — аббатство Трех Фонтанов. Оно традиционно считается местом мученичества святого Павла. Согласно плану, на территории возвели общественные здания и частные дома, проложили широкие бульвары, построили летний театр, вырыли большое красивое озеро. Многие считают эту застройку помпезной и холодной. Я и рад бы согласиться, но мне здесь нравится. Я легко могу представить, что когда-то этот район напоминал голые мраморные кости уродливого фашистского скелета, однако увидел я его в чудесный день ранней осенью и был поражен гармонией архитектуры и растительности. Разросшиеся деревья и кусты дают тень каждой улице, а раньше, наверное, здесь можно было сойти с ума от выпиравших повсюду острых углов и уходящей вдаль перспективы на манер картин Чирико[50]. Ныне олеандры, лавры, лаймы и аккуратно подстриженные изгороди остролиста в полной мере заслуживают названия «парк». Это не пыльная вилла Боргезе или заросшая и неухоженная вилла Дориа.

Если вы представите, как выглядят города-сады только по провинциальной Англии (Уэлвин-Гарден-сити 1930-х годов и Милтон-Кейнс 1960—1970-х годов), то ошибетесь только в масштабе. Принцип тот же: создание привлекательных кварталов в природной среде, размещенных к тому же в удобной близости к общественным зданиям. В УРЭ нет грандиозности Вашингтон-молл, возможно, самого знаменитого из всех искусственно созданных городских пространств, однако здесь удачно совмещается атмосфера домашнего уюта и энергичная жизнь сообщества. Широкие мраморные ступени госучреждений усыпаны крупными сосновыми шишками и иголками. Посреди лужайки на гранитном постаменте стоит бронзовый памятник Ганди. Он отражает симпатии архитекторов 1950-х годов. Из-за деревьев выглядывают жилые дома, их балконы и террасы шире и просторнее, чем у зданий, построенных в других районах. Повсюду цветут и благоухают мимоза и бугенвиллея. Не являясь поклонником всего того, что в работах своих соперников Айви Комптон-Бернетт ядовито назвала «отличными описаниями», надеюсь, что мой энтузиазм в отношении этого места извиняет непривычный для меня витиеватый пассаж.

Уродство позора

В Риме в первые послевоенные годы можно было наткнуться на эффектные напоминания о фашизме. Кристофер Кининмонт рассказывает о возмущении, которое охватывало всякого, пусть даже приезжего, при виде памятников с написанным на них именем дуче.

В переднем дворе Кампо делла Фарнезина памятник занимает центральное место. На нем до сих пор выбито имя и титул: «Mussolini Dux». Армии союзников так старались стереть упоминания о диктаторе, что на всех, кто знал Италию в дни освобождения, это кощунственное зрелище производит болезненное впечатление. Почему сохранен этот монумент? Может, потому, что жалко было портить хороший камень, или потому, что кто-то в один прекрасный день проснулся и решил, что Муссолини занял свое место в истории, а история, словно дождь, безразлична к смертному? Может, тот человек вспомнил прежние столь же бесполезные попытки истребить все воспоминания о Калигуле, уничтожив его памятники и дворцы?

Одним из печально долговечных инженерных проектов дуче стала Фори Империали. Улица, словно уродливый шрам, прорезает удивительное место, где средневековый Рим, скатившись с Эсквилина, встречает в долине римского Форума призраков своего античного прошлого. Улица проходит мимо руин Колизея до площади Венеции. По приказу Муссолини ее построили как триумфальную дорогу, по которой должен был проехать Адольф Гитлер. Хотелось произвести на фюрера впечатление и подготовиться к триумфу великого завоевания, праздновать которое намеревались здесь. Этот проект свидетельствует о детском тщеславии и говорит о жестокости, с какой завоевали Абиссинию в 1936 году. Градостроители вдохновлялись идеей возможности перекрывать дорогу для транспорта (обычно это бывает по воскресеньям и некоторым праздникам), благодаря этому помпезный формализм нарушают зеленые насаждения и малые архитектурные формы. Мечта археолога — забрать всю территорию и сделать раскопки, высвободить форумы империи, рассеченные широкой дорогой. С 1997 года по обеим сторонам улицы начали раскопки, и на свет явились фрагментарные остатки монументальных площадей, бывших свидетелями сменявших друг друга династий. О работах подробно информировали, на иллюстрациях можно было увидеть реконструкцию всего, что удалось раскопать. Оживились поэты, полились стихи на самых разных языках, с известной долей меланхолии прославлявшие «величие Рима». Эзра Паунд в сборнике «Personae» («Маски») переселяется в чужие строчки, надев маску другого стихотворца (в данном случае он выступает в роли древнего китайского поэта), и использует форму стансов.

Если бы археологам дали полную свободу, то общих знаний об античном сердце Рима у нас бы значительно прибавилось. Я, однако, не уверен в том, что турист получил бы информацию лучшего качества. Британский комик Эдди Иззард высмеивает поиски исторической правды с помощью археологических раскопок, утверждая, что какие бы впечатляющие заявления ни делали по поводу того или иного исторического места, истина каждый раз является в виде «ряда маленьких стен». Будь они стенами Трои, Спарты или имперских форумов Рима, зрелище явно не потрясает. Такой выпад, конечно же, можно легко опровергнуть: достаточно лишь обернуться и указать на величественные руины Колизея. Однако нельзя не признать печальную правду: даже форумы Римской империи никогда не станут большим, нежели «ряд маленьких стен».

Добавлю вскользь, что посещение самого римского Форума может разочаровать, если вы рассчитываете увидеть там множество античных зданий в их первозданной красоте. Базилика Максенция, руины дворца Домициана на Палатине и курия Гостилия (или Сенат), реконструированная при фашистах из политических соображений, и в самом деле грандиозны и величавы. И все же, чтобы руины заговорили с вами о Древнем Риме, нужен хороший путеводитель. По крайней мере, я об этом мечтаю. Лучше всего приобрести книгу Аманды Клэридж «Рим» из серии «Оксфордских археологических путеводителей». Как я уже говорил, существует много способов рассмотреть и оценить самые отдаленные уровни римской культуры. Не думайте, что найдете их, топчась вокруг раскопок, не отрывая при этом глаз от книжки.

Восстановление прошлого как политическая задача — вот о чем мечтали итальянские фашисты, нанимая себе художников и архитекторов. Фашистская Италия, выстроившись вдоль Фори Империали, напоминает Диснейленд в его синтетической, но агрессивной и броской простоте. Двигаясь назад по запланированному Триумфальному пути, видишь ночной кошмар — целый квартал, отданный помпезным зданиям Международной выставки. Это так называемая площадь Колизея. Приземистое мраморное здание, состоящее из мощных римских аркад, поставленных одна на другую, построено по проекту трех архитекторов — Джованни Гверини, Эрнесто Бруно Ла Падула и Марио Романо. Закончили его, по иронии судьбы, к моменту падения фашистского режима — к 1943 году. Сначала здание называлось Дворцом итальянской цивилизации (Palazzo della Civilta Italiana). После войны горожане поддались энтузиазму нового порядка и переименовали его во Дворец труда (Palazzo del Lavoro). На каждом фасаде, как вызов установленным архитектурным законам и в противовес хорошему вкусу, повторяются надписи, идеализирующие достижения итальянского народа:

Un Popolo

di poeti di artisti di eroi

di santi di pensatori di scienziati

di naviagatori di trasmigatori.

Народ

поэтов, артистов, героев,

святых, мыслителей, ученых

моряков, исследователей.

По соседству стоит здание такой же высоты и не меньшей помпезности. Это церковь Петра и Павла. Ее строительство заняло почти весь период возведения международной выставки (1938–1954). За основу был взял первый план Микеланджело для собора Святого Петра в форме греческого креста. Над храмом работал архитектор Арнальдо Фоскини. Купол церкви почти такой же большой, как у знаменитого прототипа, кстати, его вместе с колокольней собора Святого Павла можно разглядеть со стороны северной колоннады. Интерьер церкви Фоскини разочаровывает: посмотрев на мощный фасад, ожидаешь чего-то большего. Храм декорирован панелями грязноватого цвета, с крупными, но непонятными религиозными символами. Просторному помещению остро недостает света и красок. Барельефы на красивых современных панелях бронзовых дверей рассказывают о жизни двух святых, включая и мученичество. Чувствуется влияние работ Филарета в Ватикане. С террасы западного конца церкви и сверху, с лестничного марша, взгляду открывается весь квартал, плавно спускающийся слева направо.

Большая часть архитектурного дизайна этого района выдержана в стиле современного неоклассицизма. Симметрия не всегда очевидна, но намек на нее присутствует. Улица Христофора Колумба, входя в квартал, как и положено, с севера, встречает на своем пути маленькую пьяццалле Делле Национи Юните. Она составлена из двух изящных полуокружностей: это уставились друг на друга два огромных стеклянных палаццо-близнеца. Форма, напоминающая апсиды античных римских бань, лучше всего представлена в изгибе площадей Республики и Санта-Мария-дель-Анжели возле вокзала Термини. Бульвар Делла Чивильта дель Лаворо ведет за собой путешественника к площади Колизея или к дворцу Конгрессов. Дворец — второй по величине в этом квартале. Он строился по проекту Адальберто Либера, закончен в 1954 году. Дворец имеет форму модифицированной базилики, план здания отвечает первоначальной цели — месту собраний, конференций и выставок. Затем вы проследуете в самый центр УРЭ, на площадь Маркони, названную в честь итальянского изобретателя радио. Этого ученого можно уподобить Колумбу. В центре площади традиционно стоит монолит, на сей раз не египетский обелиск, как в других районах города, а современная стела из белого каррарского мрамора высотою в 130 футов. Работа Артуро Дацци была закончена в 1959 году к Олимпийским играм, барельефы отражают стадии технологического прорыва Маркони.

Впечатление симметрии создают две колоннады выставочных дворцов. В уходящей вдаль перспективе можно увидеть Музей римской цивилизации. Это здание замыкает архитектурный комплекс. Все здания УРЭ подверглись длительной реставрации. Коллекции, похоже, должны были отразить модернизм места и подтвердить теорию энтропии, выраженную вторым законом термодинамики, который, если проще, гласит: беспорядок с течением времени имеет тенденцию подавлять порядок. Выставки традиционных кустарных работ и этнография никогда меня не волновали, и даже исследования, которые я провел для написания данной книги, не заставили войти в эти внушительные здания. Тем не менее я с удовольствием посетил Музей истории почты и телекоммуникаций, где есть и экспонаты, посвященные Маркони, и реликвии папской почтовой службы. Музей находится неподалеку, по правой стороне главной улицы. Не посетил я и Дворец спорта, элегантно замыкающий квартал с юга. Здание вздымается над прудом, окруженном деревьями. Усилия, которые я затратил бы, поднявшись к нему, можно смело уподобить участию в легкоатлетическом соревновании, но поскольку главным спортивным снарядом для меня является удобное кресло, то я уступил своему предрасположению (а может, нерасположению?).

Если католицизм является главным культом римлян, то спорт — их религия. Многие люди — фанаты местных футбольных команд или других клубов. Когда проходит большой матч, город заметно затихает, и даже итальянский гран-при опустошает улицы и наполняет бары с работающим телевизором. Посещение игр, будь они гладиаторскими боями древности или нынешними дерби «Лацио» — «Рома», является чрезвычайно важной составляющей жизни большинства римлян. Это сделалось особенно заметным при подготовке к Олимпийским играм 1960 года, когда была построена десятимильная виа Олимпика. Она соединила здания УРЭ со спортивным центром Дель Аквиа Асетоза и сооружениями Форо Италико (расположившийся там большой футбольный стадион мы навестим в следующей главе). Физическим упражнениям, которые, как всем известно, способствуют здоровому духу, хорошо предаваться в многочисленных спортивных залах города. Эти заведения, похоже, имеют мало общего с обслуживанием высокооплачиваемых и много работающих чиновников Лондона или Нью-Йорка. Здесь они удовлетворяют потребности самых обычных людей, нуждающихся в здоровом образе жизни. Если это помогает улучшить их bella figura, то и прекрасно, но, как мне кажется, не это является главным мотивом.

Общественное единство — хорошо?

В Италии бросается в глаза отсутствие четко очерченных классовых различий. Разумная забота о себе, здоровое питание, следование моде, стремление ко всему хорошему в жизни — все это общие установки в Риме. Хотя в городе можно увидеть районы побогаче и победнее, а на улицах — более и менее обеспеченных людей, факторов, что объединяют население, больше, чем тех, что его разъединяют. Такие социальные факторы, без сомнения, следствие конформизма, о котором я говорил в прошлой главе. До некоторой степени они объясняют и то, почему нация мирно, без каких-либо эксцессов, более двадцати лет прожила при однопартийном режиме. Успех фашистского мифа в Италии обеспечило то, что он вошел в моду. Ранняя карьера Муссолини как журналиста и издателя крепко связывает его с принципом, что лучший способ преуспеть в политике или на любом другом поприще — дать людям то, чего они хотят. УРЭ служит тому доказательством, а потому в послевоенные годы над ней стали активно работать.

Кроме виа Дей Фори Империали, при Муссолини построили еще одну важную дорогу. Отношения между итальянским государством и католической церковью, как мы отметили ранее, и в лучшие времена были напряженными, а в худшее время их вовсе не было. Фашисты знали, что сближение с папой и решение ватиканской проблемы не только вытащит потенциальную занозу, но даст им политическое доверие, а может быть, и могучего союзника. Латеранское соглашение 1929 года гарантировало автономию Ватиканского суверенного государства. На основании этого документа государство обязалось выплатить церкви репарации в счет утраченной ею собственности в виде миллионов лир и государственных ценных бумаг, где счет шел уже на миллиарды. Физическое выражение новых взаимоотношений можно увидеть на виа Делла Консилационе. Эта улица словно бы извиняется за пренебрежение по отношению к собору Святого Петра, проявленное при строительстве района Прати, в результате чего был разрушен старинный квартал Борго. Вид на базилику открывается сейчас с берега реки возле замка Святого Ангела. С того места, где когда-то был лабиринт старинных улиц, видна площадь и колоннада Бернини. В результате такого архитектурного решения храм выглядит мельче, чем задумано. Виа Делла Консилационе бесконечна, тем не менее чудится, что до собора рукой подать, а потому и базилика словно бы уменьшилась в размерах.

Заручившись осторожным папским благословением, режим Муссолини добился конформистского внешнего лоска, чего с 1860 года не удавалось достичь ни одному светскому правительству. Более респектабельный, чем король, дуче получал поддержку в отечестве и старался распространить свое влияние за рубежом. Его решение выйти из Лиги Наций после того, как та объявила санкции из-за вторжения Италии в Абиссинию, стало высшей точкой дипломатии Муссолини. Он рисковал, понимая, что не имеет реального политического капитала, на который мог бы опираться. Даже он сознавал, что популярность — слабая основа для правления, но пока она существует, ею следует в полной мере воспользоваться.

По окончании Первой мировой войны Муссолини занял видное положение в Милане. Его разочарование социализмом, который он поначалу поддерживал, разрешилось созданием радикальной партии прямого действия, опиравшейся на скударе, попросту банды. Против политической оппозиции применяли избиения и большие дозы касторового масла. Вдохновение черпали в итальянском национализме, представленном поэтом и авантюристом Габриеле д’Аннунцио, который успешно оккупировал город Фиуме. Фашисты постарались завоевать больше территории для своей страны. Захват власти произошел в результате хорошо разыгранного трюка, так называемого «марша на Рим», который предшествовал падению последнего предвоенного демократического правительства.

Если бы мятеж провалился, Муссолини благополучно доставили бы в Милан. Фашисты явились к столице 26–29 октября 1922 года после громких публикаций в прессе. Под наблюдением партийных чиновников в Перудже (возможно, горевших наибольшей ненавистью к Риму за отягощение их города в XVI веке непосильным налогом на соль: обиды в Италии долго не прощают), большинство мятежников прибыли на поездах, пока еще не ходивших по расписанию. Муссолини похвалялся, что, придя к власти, он это исправит. Дуче явился через два дня в щегольском костюме и шляпе-котелке: он готовился к встрече с королем на Квиринале, где должен был попросить разрешения сформировать правительство. Формальные требования этикета к костюму для встречи с королем раздражали Муссолини. Каждый вторник, день, назначенный для аудиенции, королевский премьер-министр предлагал ему снять фашистскую форму и надеть платье по этикету. Муссолини не мог даже надеть военную форму итальянской армии, как это делал сам король, поскольку у него не было воинского звания.

Политики старого закала все еще думали, что смогут образумить Муссолини и его фашистов, и те станут придерживаться установленных правил. Джолитти, мастер трансформизма, не сомневался в своей способности убеждать, пока не стало слишком поздно. Сначала произошли убийства ведущих оппонентов, в том числе социалиста Джакомо Маттеотти. Затем наступил конец всем другим политическим партиям. Недолгое сопротивление фашистам оказывали несколько независимых политиков, создавших свой представительный орган на Авентине (июнь 1924 года). Если бы глава государства, Виктор Эммануил III, действовал решительно и покончил бы с неконституционным поведением дуче и его миньонов — приказал бы армии арестовать их, как было предложено правительством накануне фашистского марша, все могло бы быть по-другому не только для Италии, но и для всего мира. Однако данный представитель Савойской династии так не поступил. После войны ему это вменили в вину и тем самым подписали приговор итальянской монархии. Страна стала республикой.

Муссолини ждал трагический финал. В 1943 году Италию оккупировали, и его правительство пало. После освобождения дуче группой отважных немецких парашютистов Гитлер использовал Муссолини как марионетку в Северной Италии, в так называемой республике Сало. Партизаны и войска союзников наступали, и немецкие войска был вытеснены с полуострова. Муссолини приготовился бежать. Вместе с несколькими сторонниками он переоделся в форму отступающих австрийских солдат, однако в апреле 1945 года партизаны поймали его и его любовницу, Клару Петаччи. Всех казнили. Затем трупы повесили вниз головой на автозаправочной станции на площади Лорето в Милане. Все это снял на пленку американский военнослужащий. В 1994 году пленку обнаружили в архиве библиотеки Конгресса в Вашингтоне и показали в тот момент, когда в Италии происходила смена политического курса.

В послевоенные годы о Муссолини совершенно забыли, а теперь пришлось осознать его роль в истории. Это случилось прямо на выборах, когда неофашисты выступили в поддержку Джанфранко Фини. Итальянцы должны быть более честными по отношению к своему прошлому. Муссолини не был Гитлером, однако он не может служить образцом для честолюбивых политиков и молодого поколения, ищущего героя. Его можно назвать шарлатаном с большими идеями, не все из которых были плохи. Он был сыном своего времени, успешным только в том историческом контексте. На пленке заснята пустая платформа и его мертвое тело, приставленное к трупу любовницы. На одежде — табличка с нацарапанным на ней именем и порядковым номером.

Наглядная информация

Вывесок и афиш в Риме очень много. У города долгая традиция сатиры и политических комментариев. Начало ей положили так называемые говорящие статуи (statue parlanti). Самой знаменитой из них была Пасквино, сильно поврежденная временем античная скульптурная группа. Статуя изображала Аякса с мертвым Ахиллом (по мнению других — Менелая с мертвым Патроклом). Скульптуру обнаружили за дворцом Браски у площади Навона. На шею фигуры вешали стихи, политические статьи в поддержку кого-то, но чаще — разоблачающие, а также шутки. Иногда это делают и сейчас. По временам Пасквино вступал в долгую дискуссию с другой, такой же словоохотливой статуей — Марфорио, речного бога, или Бабуино, человека с телом обезьяны. Беседа между статуями в форме вопросов и ответов могла быть направлена против пап, императоров, королей или диктаторов. Эпиграмма в восьмой главе вышла из пасквинады, направленной против папы Александра VI. Более современные сатиры атаковали лидеров фашистской партии. Были шутки, основанные на акронимах, например известная римская аббревиатура SPQR — «Сенат и народ Рима» расшифровывается нынче так: «Sa il Podesta Quanto ha Rubato» — «Только губернатор знает, сколько он украл». Аббревиатура названия фашистской партии (PNF) быстро превратилась в комментарий по поводу ее жадности: Pasqua, Natale, Ferragosto (Пасха, Рождество, Вознесение) — в эти праздничные дни обычно давали взятки. Весна 1999 года принесла свежий урожай пасквинад, на сей раз они были направлены против НАТО и американской агрессии на Балканах. Пасха в Сербии (Pasqua in Serbia) была отмечена стихотворением, бичующим империализм Штатов и их воинственность:

Американские спасатели-мясники Отметили Пасху смертью и разрушением.

Советую постоять в Риме возле заборов и почитать, что на них написано. Надписи часто забавны, иногда провокационно непристойны, но скучных текстов я не встречал. Ремонт на вокзале Термини в 1998–1999 годах показался вечностью. Проходить мимо вокзала было еще неприятнее, чем до ремонта (это единственное место в городе, где я испытываю страх). Но мне понравился огромный плакат на строительных лесах с изображением розового бутона и текстом, который я привел в качестве эпиграфа к этой главе. Нас заверяли, что к миллениуму Термини расцветет. Мне казалось, что такая метафора — нежный розовый бутон — меньше всего подходит огромному модернистскому зданию, построенному в начале 1960-х годов. Возможно, это был намек на последнее слово гражданина Кейна[51]. Если это так, можно не сомневаться, кролик Багз Банни будет доволен, так как в качестве девиза для открывающегося развлекательного комплекса «Уорнер Бразерс Виллидж» в бывшем порнографическом кинотеатре на площади Республики взят почти его образ. Семьи, во всяком случае, будут спокойны. И в самом деле, Рим начинает пахнуть розами.

Зеленые насаждения преобразили территорию УРЭ. Прошли годы — деревья и кусты выросли. Музей римской цивилизации — местный храм дидактики — напоследок меня порадовал. Сделал это большой пластиковый Рим, макет города, каким Рим был когда-то, пока не превратился в безобразные обломки, которые я видел в начале своего визита. Модель представляет город во времена Константина в масштабе 1:250. Зрелище впечатляет. Страшась урона, который я и трое пожилых немецких учителей можем нанести макету, нам позволили смотреть на него сверху. Это был уже не прежний ночной кошмар, а приятный сон. На крошечной площадке Риму и его культуре вернули порядок. Взирая, словно с небес, мы могли простить городу его уродливые моменты и даже стереть их из своей памяти. Эта модель была создана для выставки, долженствующей прославить фашистское государство и объединить его с античным Римом. Мы смотрели на этот тугой бутон, словно ожидая, что на наших глазах он распустится в пышную розу.

Глава четырнадцатая

Вечный Рим

Траттория «Дель'Омо Джино»

Quando hie sum non jejuno Sabbato; quando Romae sum jejuno Sabbato…

Когда я в Милане, то не пощусь по субботам; когда в Риме — пощусь…

Святой Амброзий в письме святому Августину

Вряд ли древние римляне требовали чего-то чрезмерного, когда просили гостей вести себя так, как заведено у них. Их собственная версия английской пословицы «Когда находишься в Риме, делай так, как делают римляне» выказывала уважение к обычаям жителей Крита и звучала так: «Cretizandum est cum Crete» — «Мы должны делать на Крите то, что делают критяне». В наши дни римляне обрушивают свое недовольство на тех, кто неосторожно высказывается по поводу еды и питья, уместности их употребления к какому-то случаю и часу дня. Я уже говорил о том, что кофе с молоком здесь можно заказывать лишь до определенного часа. Авторитеты спорят, будет ли это половина одиннадцатого или одиннадцать. Мэтт Фрай в своей книге «Незавершенная революция» высказывается точно:

В итальянском обществе нет ничего хаотического или случайного… взять хотя бы такое приятное и обманчиво простое действие, как питье капучино. Этот ритуал представляет собой минное поле из правил.

Правило первое: не пейте капучино после одиннадцати утра.

Правило второе: не заказывайте капучино после ленча или обеда.

Правило третье: не пейте капучино сидя.

Еще одна трудная проблема — как организовать трапезу. Во всех меню есть Antipasti, Pasta, Carne, Pesce, Contorni, e Dolci, но, столкнувшись с этим выбором, с чего начать? Классическая итальянская трапеза состоит только из двух блюд, называющихся обманчиво просто: primo — первое и secondo — второе. Чаще всего primo — это паста или ризотто, однако перед ними вы можете съесть кростини (сухарики с паштетом) или отведать мясные закуски или маринованные овощи — все это прежде, чем вы приступите к первому блюду. Затем вы можете выбрать secondo из antipasti или даже contorni (овощей), преодолев искушение заказать рыбу или мясо. Запутались? Вы еще больше запутаетесь, когда доберетесь до dolci (сластей). Вот тут уж настоящее минное поле. На самом деле вы их вовсе не должны заказывать. Правильным завершением римской трапезы должны быть фрукты, какие именно, зависит от сезона и созревания. Как и большинство итальянцев, пудинг римляне позволяют себе по праздникам или семейным торжествам, да и тогда вы удивляетесь, зачем они беспокоились. Обычно они покупают пудинги в кондитерских, даже рестораны сами их не готовят. Все римские пироги и пирожные следуют обычному правилу, о котором я предупреждал в «Чайной Бэбингтон»: чем лучше они выглядят, тем хуже на вкус. Конечно, римляне пойдут на поводу у своих гостей, которые, словно избалованные дети, ничего не понимают, и подадут им эти сахарные кошмары. Однако почему не поступить правильно и не заказать грушу?

Ничто не может сравниться с римской грушей в середине осени. Совершенно созревшие, но еще упругие под пальцами, золотисто-зеленые шары говорят о сокращающихся днях, о желтых листьях, несущихся по улице. Сладкие, но не чересчур, их очарование прекрасно сочетается с полулитровой бутылкой красного вина «Кастелли Романн», которое необходимо выпить во время ленча. Некогда ректор Английского колледжа вызывал к себе в кабинет студентов, если замечал, что те не справлялись с этой обязанностью.

Далее вы поймете: в том, что касается еды, я готов уступить. Зачем беспокоить себя выбором, когда все давно решено, причем наилучшим образом? Многие мои друзья, как и многие другие приезжающие, идут против течения и заказывают то, чего им хочется, а не то, что Рим считает нужным предложить. К счастью, когда я был студентом, выбора у меня не было, и мы ели лучше, чем я когда-либо ел и вряд ли когда еще буду.

Еду в Английском колледже готовили три местные дамы из прихода церкви Сан-Лоренцо-ин-Дамасо. Церковь эта размещается в здании палаццо Делла Канцеллариа. За процессом приготовления пищи наблюдали сестры ордена Святой Елизаветы. Их крошечный монастырь находится в крыле колледжа. По настоянию второго ватиканского консула этот религиозный орден предлагал свои специфические дары другим церквям и служил всему миру. Елизаветинцы пришли с тремя миссиями: ухаживать за больными; улучшать качество жизни и заботиться о стариках, живущих в интернатах; и, наконец, увеличивать талии студентов Английского колледжа. Когда бы студенты ни выходили всей толпой, например к заключительной части сорокачасовой молитвы в Сан-Лоренцо, сестры сопровождали нас и с нескрываемой гордостью указывали местным женщинам на сутаны, натягивающиеся на наших талиях. Когда я впервые пошел снимать мерки для своей сутаны, ассистент сказал, что долго в колледже мне не продержаться, потому что я слишком худ. Этот недостаток я устранил.

Известно, что римляне — гурманы, но не придирчивые гурмэ, и лучшая еда в городе подтверждает это высказывание. Тарелки поражают своими размерами, а соусы основаны на животных жирах, что делает большинство блюд еще калорийнее. Элизабет Бауэн пишет: «Римская пища готовится для голодных, здоровых и жизнерадостных… люди с более тонким вкусом, чем мой, считают ее грубой».

Грубый буржуазный вкус, характеризующий эту кухню, заметен даже в самых дорогих ресторанах, таких как «Альфредо» и «Раньери», где римское пристрастие к потрохам, особенно к ливеру, рубцу и мозгам, находит горячих защитников. Типичный римский ресторан старается убедить посетителя отведать блюдо, которое повар, возможно «мама», умеет приготовить. Если окажется, что это блюдо и в самом деле вкусное, считайте, что вам повезло. Ивлин Во в романе «Возвращение в Брайдсхед» мимоходом рассказывает об ужасе, который испытали лорд Марч-мейн и его любовница Кара в эксклюзивном ресторане «Раньери», когда вульгарная Берил пичкала своего новобрачного, Брайди. «Полное отсутствие вкуса». Но вот чего не могла понять аристократически чувствительная душа маркиза, так это того, что такая вульгарность — суть римской еды. Ее плотность и сытность объясняется влиянием еврейской кухни. Несколько лучших ресторанов Рима находятся в районе бывшего гетто, где невозможная для нас идея — приготовление артишоков во фритюре — встречает полное одобрение.

Застольная беседа

Но ресторан, в который я хочу вас пригласить, находится не в гетто и не в центральной исторической части города. Его вы найдете в нескольких шагах от вокзала Термини. С 1950-х годов он обслуживает самую обычную публику. Здесь едят местные предприниматели, люди, живущие по соседству на скромных, непритязательных улицах, и туристы, которым повезло сюда заглянуть. Ресторан исповедует кулинарные традиции Абруцци, это видно по меню (фирменное блюдо этого заведения — bucatini all’Amatriciana[52]). Видимо, тут сказалась также тенденция послевоенного расширения города за счет прибытия в столицу иммигрантов со всех концов полуострова. Крестьянская семья Дель’Омо, возможно, приехала сюда из горной деревни Лацио лет пятьдесят назад; теперь они такие же римляне, как и большинство жителей Трастевере.

В эту тратторию я не заходил, зная, на какой улице она находится. Однако туда привел меня нос. Против вокзала Термини, к востоку от площади, стоит базилика Святого Сердца постройки XIX века. Она увенчана массивной позолоченной статуей Христа. В этом месте дон Боско[53] сотворил чудо: во время мессы роздал верующим неограниченное количество святого хлеба. Я не считаю, что совершу кощунство, если поблагодарю дона Боско за то, что он подвел меня так близко к чудесным трапезам. Возле базилики вы поворачиваете на левую улицу и подходите ко второму ресторану. Это и есть «Дель’Омо Джино». В первом ресторане я ни разу не был; может быть, он ничуть не хуже, а может, и нет. Найдя для себя то, что мне нужно, не хочу больше ничего искать, чтобы не разочароваться.

«Дель’Омо Джино» никогда не выставляет столики наружу. Даже летом дверь часто закрыта. Снаружи здание ничем не выделяется. Декор, возможно, сохранился со времени открытия ресторана — с 1950-х годов. Нижние панели выкрашены в грязновато-шоколадный цвет, а верхние — высоковато для разглядывания — украшены выцветшими гравюрами с видами Рима XIX века. Эти гравюры были бесплатным приложением к еженедельному журналу (я знаю это, потому что точно такие картины украшали и мой кабинет пятнадцать лет назад). На арке, отделяющей переднюю часть ресторана, висят огромные обвитые лентами коровьи рога (в честь знаменитой породы из Абруцци?). На них никто не обращает внимания. Вот и я заметил эти украшения, только когда собрался написать о них. Несмотря на отсутствие вдохновения по части декора, летом в темных кабинах ресторана царит приятная прохлада, и это без помощи кондиционеров.

В ветреном и дождливом декабре здесь тепло и уютно. Огромный холодильник занимает всю торцевую стену. Кажется, единственная его функция — обеспечивать гостей вином (бутылки стоят вплотную друг к другу). Там же охлаждают графин, прежде чем налить из него вино «Кастелли Романи бьянко».

Джино дель’Омо — старый человек. Кажется, что он отработал здесь не пятьдесят лет, а в два раза дольше. В коротком, помятом (и не слишком чистом) пиджаке официанта он двигается бочком в ограниченном пространстве и машет полотенцем в сторону несуществующих мух. Он может подать вам меню или принести корзиночку с rosette — римскими хлебными рулетами, твердыми снаружи и мягкими внутри. До начала 1990-х годов стоимость хлеба включали в счет, пока городской совет не отменил такую практику. Этот хлебный налог обычно шел вместо чаевых, очень редких в Риме. Оставляют их лишь романтично настроенные туристы. Более традиционные рестораны, такие, как «Дель’Омо», похоже, работают по-старому, хотя, мне кажется, отличная еда стоит того, чтобы за нее приплатить.

Джино постепенно передает свои обязанности молодому родственнику, Антонио. Он встречает вас у дверей, спрашивает, готовы ли вы заказать, либо рекомендует то или иное блюдо. За то время, что я сюда хожу, Тонио успел пройти военную службу (в авиации) и из раздражительного юнца, вынужденного заниматься семейным бизнесом, превратился в зрелого человека, гордящегося рестораном. Он носит обычную одежду и не слишком много золотых украшений. Джино тем не менее распоряжается деньгами, так что власть в его руках. Не так давно я был удивлен, увидев, что Джино все еще может, если потребуется, работать, как в молодости. Летом при большом наплыве народа хозяевам пришлось трудно, и Джино почти бегом подавал insalata — салат-латук и свежую головку моццареллы.

Делать здесь заказы бывает забавно. Меню, стоит признать, ничем вас не удивит: обычный набор полдюжины блюд, которые вы увидите повсюду — saltimbocca[54], scaloppina[55], spedini[56] — спросите, можете ли вы на это посмотреть. Рядом с кухонной дверью стоят столы, стонущие под грузом уродливых кастрюль из оцинкованного железа, наполненных съедобным содержимым. Баклажаны, артишоки и перцы под блестящей кожицей поражают глубиной ярких красок. Порционные куски телятины ждут, когда их бросят на гриль или на сковороду; отварная говяжья нога выглядывает из-под большого куска сливочного масла, готовясь к тонкой нарезке. А вот и рыба. Здесь можно увидеть жаренную во фритюре мелочь, меч-рыбу и морского окуя, лаврака[57], уставившего на тебя сверкающие глаза — признак свежести. После такой экскурсии вы уже словно наелись и, кроме отменно приготовленных артишоков, на ленч уже можно ничего больше не заказывать.

Обед слегка отличается. Джино предлагает лазанью (похоже, его любимое блюдо), и это хорошо. Как я уже говорил, фирменным соусом к пасте здесь является amatriciana. Когда я в качестве туриста впервые посетил этот ресторан вместе с друзьями, мы пробовали заказать разные primi[58], указанные в меню, однако юный тогда еще Антонио со скучающим видом отвечал, что их нет — поп се. Мы, наконец, спросили, что же у них есть. Антонио — мысли его, по всей видимости, занимала либо девушка, либо футбол — пожал плечами и сказал, что есть bucatini, по всей видимости, удивляясь, что ему нужно отвечать на такой глупый вопрос. В тот же день погас свет, и я в первый раз увидел синьору дель’Омо, кулинарную волшебницу заведения, она выскочила из кухни как фурия. Казалось, что ее беготня и крики сотворили чудо: через несколько минут лампы и свечи снова зажглись, а она немедленно вернулась в свое кухонное царство. По вечерам здесь подают involitini, очень вкусные рулеты из говядины с разной, в зависимости от сезона, начинкой. Более сытные блюда появляются холодной весной или в начале дождливого декабря.

Сближение

Хотя мне всегда очень нравилось сюда ходить, только недавно я почувствовал себя здесь как дома: меня узнают, привечают, на прощание предлагают digestivo. Может, я нелегко схожусь с людьми, но надо признать: раньше я не хотел переходить определенную границу в отношениях с padroni[59]. Хозяин ресторана должен быть вежлив с посетителями, а дружба с ними — явление исключительное. В Риме, однако, отношения такого рода в барах или ресторанах устанавливаются довольно быстро, органично входя в жизнь района. Я иногда задумываюсь, уж не еда ли объединяет людей с разными интересами. Кристофер Кининмонт, живший в Риме в 1950-х годах, упоминает о нескольких дешевых ресторанах, которые он посещал. Ему нравилась веселая обстановка, шутки собиравшихся там молодых мужчин. Он намекает на подтекст такого веселья. Или, может, мне это показалось? Думаю, что нет:

Дверь таверны распахнулась, и с полдюжины парней, толкаясь и гогоча, словно черти, выскочили на улицу… где их тотчас вырвало. Самого крупного прижали к парапету моста, где он запросил пощады. С громким смехом все вернулись в таверну, увлекая за собой и нас. Компания расселась за большим столом с разбросанными по нему картами. Там уже сидели два элегантных и не слишком молодых человека с пальцами в кольцах. Они нетерпеливо ждали… Неизвестно, являлась ли такая встреча, по выражению мисс Банкхед, «официальным представлением». Позже мы узнали, что являлась.

Тон повествования Кининмонта становится еще более нескромным, когда он рассказывает о встрече с молодым автомобильным механиком. Свидание произошло в безлунную ночь под арками Колизея. Ничего не случилось, или, по меньшей мере, атмосфера 1950-х годов не позволила ему разгласить подробности, даже если и что-либо произошло. Кининмонт постоянно описывает Рим в ночные часы, что совершенно расходится с распорядком дня Мортона, встававшего засветло. Если Кининмонт медленно затягивается сильной сигаретой, то Мортон выжимает себе апельсиновый сок:

Как я уже говорил, мне нравилось выходить из дома до шести утра, когда воздух свеж, а Рим еще толком не проснулся… В этот ранний час солнце стоит низко, касаясь куполов, башен и труб Рима, чуть позже оно обрушится вниз на стены, и тогда половина улицы станет золотой, а половину окутает сумрак.

Мортон — монах среди писателей-путешественников — увлекающийся, целомудренный и немного педантичный. Послевоенный Рим с шикарными ночными клубами на виа Венето, с более принятой гетеросексуальной культурой, принадлежит третьему члену этого трио, Сесилу Робертсу. В начале глав своей книги он обычно сопровождает привлекательную женщину в какое-нибудь увеселительное место. В руке аперитив, с губ слетает очередная острота:

— Я хочу пойти на виа Витториа, — сказал я как-то утром своей спутнице, зная, что она неутомимый пешеход.

— Как странно, именно туда и я хотела пойти! — воскликнула она. — Что тебе там понадобилось?

— Красавчик Принц Чарли.

— Какое отношение он имеет к виа Витториа?

— А ты почему захотела туда пойти?

Как приятно быть учтивым при наличии столь очаровательных спутниц! Если, однако, вы окажетесь в одиночестве, Рим предложит вам множество уличных зрелищ, великое разнообразие типажей, отношения которых проникнуты любовью и романтикой. В скромном баре девушка за кассой с восторгом встречает дружка, пришедшего за бутербродом. Она подхватывает щипцами сэндвич, подносит его к губам и делает вид, будто целует, после чего бережно заворачивает panino в чистую бумажную салфетку.

Эта грациозная сцена проникнута дразнящей чувственностью и игривостью. Не все влюбленные на римских улицах столь простодушны, среди них я вижу все большее число гомосексуальных пар, открыто демонстрирующих свои отношения. Однажды теплым сентябрьским вечером я наблюдал занимательную сцену на площади Навона. Вместе со мной ее наблюдали клиенты бара: два молодых человека слились друг с другом в театральном объятии в самом публичном месте города. Молодая дама, похоже, что любовница, смотрела на это с большим интересом, в то время как ее пожилой напыщенный партнер возмущенно пожал плечами. Немолодая французская пара зацокала языками, но при этом слегка подвинула стулья, чтобы было удобнее смотреть.

Меня не удивляет то, что в операх часто первые проявления любви героев происходят в церкви. На протяжении столетий церковь являлась одним из редких мест, в котором люди противоположного пола могли взглянуть друг на друга. Барочные излишества римских церквей, похоже, побуждают к такому поведению, тем более что сидячие места напоминают оперные ложи, а декор если уж не совсем эротичный, то явно чувственный. Самой скандальной в городе является статуя святой Терезы в церкви Санта-Мария-дель-Виктория. Мистическое соединение с Господом в молитве по выражению лица и позе святой напоминает оргазм. Некоторые комментаторы с этим не согласны, они отрицают подтекст, сознательно привнесенный скульптором в это произведение:

Если эта скульптурная группа (молитвенный экстаз святой Терезы) произведет на посетителя впечатление едва ли не кощунства, то он не первый отреагирует таким образом. Ему, должно быть, придет на ум постельная сцена. В комментариях поза святой выглядит как пик чувственности, а улыбка на лице красивого молодого ангела — как едкая насмешка. Если такова и ваша реакция, то лучше вам в этом не сознаваться, потому что она указывает на вашу испорченность.

Жаль: как бы я ни доверял Барбаре и Ричарду Мертцам как попутчикам в наших прогулках по средневековому Риму, здесь я вынужден с ними не согласиться. Они считают, что существуют люди, которые смотрят на «Экстаз святой Терезы» и им в голову не приходит то, что они скромно называют «постельной сценой». Но ведь в этом все дело: религиозная страсть выражена здесь через человеческую сексуальность, скульптура пронизана этим чувством. И если бы не секс, произведение показалось бы мелким. Барельефы с мужскими персонажами по обе стороны от главной группы лишь подчеркивают публичную сексуальность, которая и по сей день является частью римской жизни. Если сомневаетесь в этом, вернитесь на площадь Навона и подвиньте ваши стулья.

Представления всех видов — часть городской традиции и одновременно его живая черта. Пьяцца Навона круглый год разыгрывает роль гостеприимной хозяйки для кукольников, жонглеров и акробатов и выдает специальную лицензию на проведение карнавалов во время ярмарок, приуроченных к Рождеству и Крещению. В числе исполнителей в последнее время часто можно было увидеть Марселя, он показывал танцы с помощью пальцев рук. Этот незаметный вид искусства трудно представить себе на большом пространстве Навоны. Марсель затянутыми в перчатки руками начинает с исторических танцев — показывает вальс, канкан, а затем переходит в современность: демонстрирует брейк-данс и мамбо. Он выглядит странно, но, как и многое другое в Риме, его странность ни в коем случае не опасна. Люди часто говорят, что хотя Рим иногда утомляет и раздражает, но за собственную безопасность в нем можно не беспокоиться.

Хлеба и зрелищ

Даже отряды фанатов, поддерживающие две главные римские футбольные команды, при всем своем энтузиазме добродушны. Здесь нет проявлений хулиганства, которым отличаются британские болельщики. Поход на Олимпийский стадион в субботу или воскресенье оставляет впечатление, что ты принимаешь участие в праздничном событии, разновидности местного представления. И хотя на нем могут присутствовать не все члены семьи (заметно, что бабушек здесь нет), обстановка на матче весьма пристойная. Команды «Рома» и «Лацио», совместно арендующие «Олимпико», традиционно пользуются поддержкой разных городских районов и разных социальных групп. «Лацио» был основан в 1900 году, и клуб гордится своей репутацией аристократов. Недавно он отпраздновал столетие. Поддержку ему оказывают более богатые районы — Париоли и Прати. На протяжении многих лет за «Лацио» болеют люди, придерживающиеся центристских убеждений с точки зрения политики. По иронии судьбы, эта позиция привела к конфликту с фашистами в 1920-х годах, когда Муссолини задумал дать столице такую футбольную команду, которую она заслуживала, способную выдержать борьбу с большими клубами Севера. Он объединил игроков из мелких клубов в единую римскую команду.

В 1927 году «Лацио» отстоял свою независимость, в то время как три других клуба сформировали «Рому». Трас-тевере, Тестаччо и другие рабочие районы обычно ассоциируют себя с идеализированным «народным» клубом. Тем не менее считать «Рому» левым крылом, а «Лацио» — правым было бы сегодня анахронизмом, если бы не заметная разница в поведении их болельщиков. В матчах с участием «Лацио» более заметно проявляются открытые расистские высказывания со стороны болельщиков. Перед игрой продают неофашистскую литературу, а на флагах имеются значки правого толка, и все это бывает чаще в матчах «Лацио». Впрочем, в наш век все зависит от средств массовой информации, и они властны в одном случае подчеркнуть, а в другом — затушевать одно и то же явление.

Олимпийский стадион был построен для игр 1960 года и значительно обновлен и перестроен к Кубку мира 1990 года. Он рассчитан на 80 000 зрителей, а принципиальное его отличие от прежней модели — сооружение крыши, прикрывающей две трети зрительских мест. Недалеко отсюда находится старый стадион «Фламинио», он дал приют бедному родственнику, регби. Современный римский стадион представляет собой огромный эллипс. Он находится рядом с Мальвийским мостом и является частью великолепного спортивного комплекса «Форо Италико», построенного архитекторами Муссолини. Приближаясь к стадиону в ясный зимний день и следуя за изгибами Тибра к северу от городского центра, вы можете увидеть несколько смелых любителей солнца, загорающих на речных террасах Клуба итальянских моряков. Очень скоро вы встретите фанатов в шарфах любимых команд Это будут либо бело-голубые цвета «Лацио», либо оранжево-черные шарфы «Ромы». Чуть ближе вы проедете мимо добровольных дежурных, патрулирующих Лунготевере и припаркованные на ней автомобили. Они продают билеты за свои сомнительные услуги. Ближе к стадиону сможете купить шарф, чтобы слиться с болельщиками. (У моих друзей есть шарфы обеих команд, и они надевают их, когда положено, обнаруживая при этом нетвердость в предпочтениях, но зато истинную любовь к игре.) Купить билет перед игрой «Лацио» сравнительно легко (хотя успех команды в сезоне 1999–2000 года затруднил такую возможность), но, за исключением двухлетнего римского дерби между этими клубами, билеты на все игры можно было купить в автоматах баров для болельщиков. Только сейчас большинство городских банков обзавелось автоматическими кассами для продажи билетов, и это подчеркивает важную роль футбола в жизни Рима.

Возле стадиона можно купить легкие закуски. Ни один матч не может обойтись без кофе с ликером, который продается в крошечных банках размером с кассету для кинокамеры. Кофе с ликером боргетти — вот что повысит вашу способность вскакивать с места при каждом забитом голе и повторении его на огромных экранах с южной и северной окружностей стадиона. Южные трибуны предоставляют места болельщикам «Ромы», а фанаты «Лацио» во время местных матчей предпочитают северную сторону. В честь обеих команд распевают песни, от которых никак не отвязаться (особенно от «Grazie Roma»), а во время представления игроков перед матчем фанаты оглушительно выкрикивают хором имена своих героев.

Посещение футбольных матчей, возможно, даст представление о том, как много веков назад проходили публичные зрелища в знаменитом амфитеатре — Колизее. Совершенно понятно, что древние римляне ощущали праздничную атмосферу не меньше сегодняшних фанатов на стадионе. Гладиаторские игры являлись непременной частью празднеств, каждый день посвящался какому-то одному варианту умения убивать. Начало играм положили ритуалы, сопровождавшие похороны знаменитого человека. В такие дни полагалось принести в жертву некоторое количество рабов и положить их на погребальный костер вместе с хозяином. Гладиаторские представления были таким же большим бизнесом в древние времена, как и современный футбол. Некоторые бойцы, несмотря на риск (все они были рабами), могли разбогатеть и получить свободу за большой выкуп. Они делали блестящую карьеру и обеспечивали себя до конца жизни. Те, кто проигрывал, орошали кровью песок арены.

Построенный, как мы уже упоминали, императором Веспасианом для римского плебса на территории, где некогда стоял Золотой дом Нерона, Колизей (или правильнее, амфитеатр Флавия) был самым большим в своем роде в Римской империи. Здание невероятно элегантно: четыре яруса аркад с переходом между главными архитектурными ордерами: дорический нижний этаж сменяется ионическим, третий ярус коринфский, а четвертый — римский, сложный ордер. Огромный эллипс, как у стадиона «Олимпико», Колизей вмещал более 60 000 зрителей. Ведутся ученые споры относительно анализа общественных функций и практики развлечений. Нам необходимо восстановить то, что мы знаем об обычаях, связанных с играми, из большого наследства фрагментарных сведений. Неудивительно, что ни один серьезный автор не оставил подробного отчета о том, что там происходило. Хотя известно, что весталкам вместе с бывшими консулами и первосвященниками разных государственных культов выделялись лучшие места на мраморных скамьях возле арены, мы не слишком уверены в том, что женщины были постоянными зрителями. Еду зрителям продавали уличные торговцы как внутри, так и снаружи амфитеатра. Стадион, как и в наши времена, можно было покинуть менее чем за восемь минут. В жаркую погоду, если игры затягивались с вечера до середины следующего дня (начинались они рано), приглашали стоявших в Остии моряков, и они натягивали над зрителями тент, сделанный из парусов.

Многие столетия Римская католическая церковь смотрела на Колизей с благоговейным ужасом как на место мученичества стойких христиан. Впрочем, археологические и документальные свидетельства (в этом мы убедились в предыдущих главах) доказывают, что такие гонения чаще совершались в других цирках города. Колизей ныне — место наибольшего притяжения туристов. На фоне великого здания можно сфотографироваться рядом с крепким парнем, изображающим центуриона. Ежегодно в страстную пятницу папа совершает здесь крестный ход. То, что Колизей связывают со смертью, подчеркивают литературные источники. Часто говорилось, что возле Колизея можно подхватить смертельную римскую лихорадку. Именно здесь малярийный комар укусил Дэзи Миллер, героиню Генри Джеймса, закончив тем самым авантюрную карьеру молодой женщины. И туристы XVIII–XIX веков, будучи убеждены, что поездка в Рим без прогулки по Колизею лунной ночью будет неполной, хорошо знали о подстерегавшей их опасности.

Если современный футбольный стадион напоминает о гладиаторских боях, то горячая поддержка фанатами «Ромы» и «Лацио» больше похожа на поведение древних зрителей во время колесничных гонок. Возницы выступали командами — красные, голубые, белые и зеленые. Болельщики тоже делились на команды, после заезда напивались и устраивали в городе беспорядки. Рим передал это наследство потомкам. В Константинополе VII века после поражения «зеленых» вспыхивали волнения, и дело доходило до национального кризиса. Поведение болельщиков через византийский канал перешло в современный, по временам варварский мир.

Подземная культура

После того как вокзал Термини сделал «круговую подтяжку лица», пообещав при этом нетерпимость к любым проявлениям антиобщественного поведения, самым главным раздражителем для гостей Рима сделались карманники и агрессивные попрошайки, перекочевавшие в метро.

Печально известные линии «А» и «В», делящие город на четыре части, почти постоянно заполнены народом, так что возможностей для воровства предостаточно. План строительства римского метро был составлен еще в 1890 году, однако работы были отложены вплоть до 1960-х годов, поскольку боялись разрушить археологические ценности, находившиеся здесь буквально на каждом шагу. Для решения этой проблемы прорыли линии значительно глубже, чем где-либо еще, но переговоры о начале строительства линии «С» каждый раз наталкивались на категорический отказ лобби, курирующего вопросы исторического наследия. Линию «А» удалось проложить сквозь Монте-Марио в направлении озера Браччиано, обеспечив тем самым связь с доселе изолированным, но оживленным жилым районом, однако в обозримом будущем мало на что еще можно надеяться. То, чего не смогли сделать в юбилейный год, вряд ли осуществимо в менее значительные даты.

Хотя метро и автобусы — прекрасное место для карманников, ограбления как таковые в Риме относительно редки. Это не означает, что вы не станете жертвой оравы цыганских детей, шныряющих по популярным местам и высматривающих туристов. Те прикрываются газетами и картонными подносами, стараясь спрятаться от ловких детских пальцев. Тем не менее в Риме мало осталось мест, в которые опасно ходить. Самые бедные районы не так бедны, как сорок лет назад, и римляне не приучены совать нос в чужие дела. Много раз я видел группу безнадежно потерявшихся японских девушек, едущих на автобусе в противоположном от центра направлении. При этом я думал, что самое худшее, что может с ними случиться, это если им продадут по завышенной цене прохладительные напитки или если толстый владелец бара попросит их сфотографироваться с ним, прежде чем пошлет в правильном направлении. Лондон или Нью-Йорк гораздо опаснее, несмотря на кажущуюся большую сексуальную сдержанность.

Ностальгия по Риму

Святой Ансельм, архиепископ Милана в IV веке во время посещения Рима одобрительно высказывался о религиозной жизни города и порицал ее, вернувшись домой. Это, я думаю, теологический эквивалент одновременного обладания шарфами «Лацио» и «Ромы». Жизнь Рима можно воссоздать лишь в самом первоисточнике. Я вспоминал, что ел когда-то в Английском колледже, траттории «Дель’Омо» и даже обычной римской закусочной, пытался восстановить в своем воображении те блюда, которые там вкушал, однако всякий раз меня постигала неудача. Считаю досужими разговоры о том, что все дело в ингредиентах: мол, в Лондоне, Нью-Йорке, Манчестере или Москве они другие. Но ностальгия по Риму вызвана не только едой. Тоску по городу можно исправить, только очутившись там. Ничто другое не поможет. Мне не терпится туда приехать, я стою на краю пропасти и готовлюсь к исполнению желания, но протестантский страх — получить то, чего хочется, — тревожит душу. К счастью, в гиды себе я взял практичного святого, чьи слова стали эпиграфом этой главы. Обратите внимание, что он предпочитает поститься, а не праздновать, я же обнадеживаю себя тем, что мне удастся и то и другое. Интересно, как часто стипендия позволит мне насладиться хорошим обедом в «Дель ’Омо»? Возможно, мы там с вами увидимся.

Эпилог

Покидая Рим

Наш мир в этой книге был ограничен римскими стенами и пространством в несколько миль, с домами и садами, примыкающими к городу. Такова была моя цель, и я не собираюсь оправдываться. Но, следуя по выбранному маршруту сквозь пространство и время, возможно, вы спросили себя, а покидают ли римляне свой город. Мы слышали, как много людей приезжали сюда с коротким визитом либо оставались здесь, но что известно насчет увеселительных поездок самих горожан? Как они проводят свободное от тяжелой работы время? Что римляне думают о мире? Время, проведенное вне города, у них можно разделить на два вида: gita, то есть прогулка, и villeggiatura — более продолжительная увеселительная поездка. При этом они традиционно живут в своем доме на море или в горах. Десять лет назад, студентом, я испробовал оба вида отдыха. Сейчас обдумываю, как получше распланировать такие поездки, когда поселюсь в Риме.

В Английском колледже было дополнительное деление gita — на «ленивую и активную» разновидность. В первом случае мы поднимались в четверг поздно (свободный от лекций день в семинариях Рима), пили кофе и отправлялись в короткую поездку на поезде или автобусе в какой-нибудь симпатичный городок с интересными достопримечательностями и — самое главное — с отличным рестораном. Ленч длился два или три часа, и в перспективе по возвращении у нас был легкий ужин в колледже. «Активная» поездка была совсем другого рода. Поднимались до рассвета, садились на автобус и ехали в отдаленную деревню в Апеннинах и, подкрепившись лишь парочкой сэндвичей с копченой колбасой, отправлялись автостопом через горы, переходили вброд речки. На обратном пути садились в автобус в какой-нибудь крошечной деревеньке. Часто приезжали домой так поздно, что ужин уже заканчивался, а в холодильнике было почти пусто. За мое короткое пребывание в колледже я испробовал обе разновидности поездок. Мне понравилось и то и другое, хотя я тщетно надеялся, что преимущества одного вида исключат недостатки другого.

Большинство коренных римлян выбирают короткую поездку на море, и Альберто Моравиа в своем рассказе «Обет» передает волнение, которое они могут испытывать:

Когда наступила хорошая погода, я снова затосковал о море и о поездках на пляж. Всю зиму и часть весны я болел… Время шло, а я, законопаченный в лавке автомобильных аксессуаров, все думал о море, прекрасном море и чистом тонком песке, и ласковых голубых волнах, и ярком солнце, обжигающем кожу, но не заставляющем потеть. Я так мечтал о море, что оно мне даже снилось по ночам; и с приближением купального сезона я стал каждое утро выходить на балкон и смотреть на небо позади Святого Петра. Наступил конец мая, и в воскресенье я предложил Джинетте, своей невесте, поехать на следующий день в Кастельфузано и поплавать первый раз в этом году.

Рим счастлив оттого, что находится рядом с морем, хотя бы потому, что прохладный бриз доходит до раскаленного города. Побережье Лацио в сторону Неаполя и в самом деле отличное, и народа там гораздо меньше, чем возле Остии, Кастельфузано и Чивитавеккьи, особенно если это не пик сезона. Для римлян, как и для всех итальянцев, наступает большой морской сезон во время Ferragosto[60], летних каникул, начинающихся в первое воскресенье августа и длящихся до rientro[61], тремя неделями позже. Как в начале, так и в конце этого периода дороги в обоих направлениях забиты транспортом. Праздник Успения, отмечаемый 15 августа, выступает в роли религиозного крючка, на который вешают отпуск. Это — традиционное время для подкупа работников турсервиса. Взяточничество позволяет горожанам устроить себе небольшой отпуск, в котором они так нуждаются. Римляне побогаче уезжают из города на весь август, а предпочтительно и на более долгий срок переселяются в свои загородные виллы. Благородной традиции, начало которой положили императоры, папы и их дворы, следует современный, уже не столь величественный их эквивалент. Отвернувшись от средневековых любимых курортов — Витербо и Перуджи, — папы, начиная с Урбана VIII, часто проводили лето в замке Гандольфо над озером Альбано, хотя говорят, что папе Иоанну Павлу II этот барочный дворец не нравился.

Почти напротив вулканического кратера, в котором разлилось озеро, находится старая францисканская церковь Девы Марии-в-снегах и относящиеся к ней здания монастыря, построенные на фундаменте античной римской виллы, принадлежавшей Сципионам. Называлась она Палаццола, а сейчас это вилла Английского колледжа, которая не только каждое лето принимает студентов, но и на протяжении всего года приглашает к себе гостей из прихода. В XIX и в начале XX века английские и валлийские студенты, приехавшие обучаться в колледж, оставались на шесть и семь лет, ни разу не возвращаясь домой. Вилла, служившая им убежищем от летней городской жары, и сегодня дает желанный приют умам, нуждающимся в небольшом отдыхе перед возвращением в город.

Ежегодное рукоположение в сан студентов колледжа происходит в Палаццоле в июле, там проводятся собрания ARCIC (Международная комиссия англиканской и римско-католической церквей). Кажется, в один из таких дней тогдашний папа заметил, что знает о вилле, находящейся на горном склоне чуть выше замка Гандольфо и на противоположном берегу озера. «Конечно, — добавил он, — это позволяет вам, англичанам, традиционно смотреть на нас свысока». Остроумие, оказывается, счастливое дополнение к святости.

Жители Рима могут ездить и дальше, чем Колли Альбани и Альбанские горы. Плиний Младший посвятил два письма описанию своего загородного дома в верхней долине Тибра. Находился он в 125 милях к северу от Рима, на границе между современной Умбрией и Тосканой, по пути к его семейному поместью возле Комо. Недавно в Колле Плинио были проведены раскопки. Черепки и кирпичи строения II века определенно указывают на дом Плиния, который он столь любовно описывает:

Общий вид местности прекрасный: представь себе огромный амфитеатр, такой, который может придумать только природа. Широко раскинувшаяся равнина опоясана горами, вершины которых покрыты высокими старыми рощами… Луга в пестрых цветах с клевером и другими нежными травами, всегда мягкими, словно весенними: их питают непересыхающие источники. Тибр судоходен, по нему везут в Рим зерно и плоды, но только зимой и весной, летом он мелеет, русло у него высыхает: назвать его полноводной рекой нельзя, но по осени можно… Усадьба расположена у подножия холма, но вид оттуда словно с вершины… Большая часть усадьбы смотрит на юг и словно приглашает солнце, а зимой — еще и раньше — в широкий выступающий вперед портик… Смотреть вниз большое наслаждение… кажется, что это не настоящий пейзаж, а картина необыкновенной красоты[62].

Джим Паури и его жена Джил — владельцы агентства недвижимости в Умбрии. Оно находится недалеко от места, где стояла вилла Плиния. Возле сада их дома плещется Тибр. Весной и летом он представляет собой прозрачный ручей, любимое место двоих детей и друзей хозяев. Они катаются по реке на маленькой лодке. Но даже и здесь Тибр приобретает желтовато-коричневый оттенок, напоминающий холодный чай, потому древние и наградили его эпитетом flavus (желтый). Хотя клиенты Паури по большей части соотечественники, британцы, имеются и представители материковой Европы и Северной Америки. Они продали мне дом выше по течению Тибра. От порога сбегает извилистая дорожка, окаймленная кипарисами и дубами. Именно здесь я написал большую часть этой книги. Пусть и вдалеке от Рима, мы связаны с ним неисчислимыми галлонами воды и столетиями истории человечества. Сверху в долину смотрит статуя Гарибальди. Она установлена в Ангиари (красоту этого горного города невозможно описать словами). Некогда Гарибальди сам смотрел оттуда вниз на приближающиеся австрийские войска. Его лозунг — «О Roma о Morte!» («Рим или смерть!») — воодушевляет до сих пор, хотя, кажется, статуя указывает в неправильном направлении. Мое собственное впечатление от долины ближе к Плинию, чем к Гарибальди.

На протяжении столетий в Рим за образованием ехали так много людей (к ним я причисляю и себя), что кажется удивительным, когда вспоминаешь, что и римляне уезжали отсюда учиться. Дожидаясь прибытия матери в римском аэропорту Фьюмичино, я наглядно убедился в этом, когда увидел толпу подростков, вернувшихся из Великобритании после прохождения месячного курса обучения английскому языку. Начался таможенный досмотр, и родители все явственнее проявляли волнение. Немолодые мужчины и женщины расхаживали взад и вперед, беспрерывно курили, обмениваясь редкими комментариями с соседями. Возможно, они впервые разлучились с детьми. Затем вдруг началась беготня, объятия, поцелуи, крики и пение. Семьи не контролировали своих чувств, заливались слезами, смеялись. Восторг смешивался с неверием, притворным неодобрением, ибо некоторые подростки вернулись с дико окрашенными волосами, пирсингом, а мальчики из одного класса вырядились в килты. Я вспомнил языковые школы моих британских университетских дней и итальянских подростков. Они катались на велосипедах, кричали по ночам: «Ciao; a domani, da Wimpy!»[63] и уезжали в свои респектабельные жилища. Я не хочу сказать, что это воспоминание вновь заставило почувствовать себя молодым. Напротив, я подумал, что и в самом деле еще молод.

Рим делает молодыми людей любого возраста, возможно потому, что сам так стар. Лучше всего закончить мой труд словами, позаимствованными у Элизабет Бауэн. Она завершила ими свою книгу «Время в Риме». В этом преимущество: мне не надо цитировать Писание, что до сих пор я делал изредка и лишь для того, чтобы вы не забыли, что я викарий.

Через два дня дневным поездом я уезжала в Париж. Как и раньше, у меня было слишком много багажа, чтобы лететь на самолете. Когда наступает такой день, он обычно ничем не отличается. Только когда поезд отошел от платформы, я оглянулась на Рим. Задрожали в тумане задворки домов, которых я раньше никогда не видела; защипало глаза. Милый, милый, милый! Неувядаемый город.

Покидая Рим, берите с собой побольше багажа, чтобы не лететь на самолете.

Хронология

1000-750 г. до н. э.

Доисторический Рим, поселения железного века на Палатине.

753 Г. доО Н. э.

Традиционная дата основания Рима Ромулом и Ремом. «Нулевой» год в римском календаре, начало династий семи царей.

510 г. до н. э.

Изгнание этруска Тарквиния Гордого, последнего царя. Образование Республики, управляемой консулами, выбираемыми Сенатом.

312 г. до н. э.

Цензор Аппий Клавдий строит первый водопровод и Аппиеву дорогу к югу от Рима.

300-е гг. до н. э.

Серия гражданских войн, в которых Республика одержала победы над другими местными силами в материковой Италии.

260-202 гг. до н. э.

Серия Пунических войн, в результате которых Римская республика побеждает главного соперника — финикийское государство Карфаген.

48—44 гг. до н. э.

Юлий Цезарь правит Римом, но беспрецедентному могуществу его власти кладут конец убийцы.

31 г. до н. э.

Наследник Цезаря, Октавиан, одерживает триумфальную победу и в 27 г. до н. э. становится первым императором — Августом.

60 г. н. э.

Традиционно считается, что в этом году мученически погибли святые Петр и Павел. Преследование христиан Нероном.

69

Династия Флавиев пришла на смену Клавдиям. Император Веспасиан строит Колизей.

96-180

Римская империя («Рах Romana») добивается наибольшей стабильности при Траяне, Адриане и их преемниках.

180

После кончины Марка Аврелия империя переживает политическую нестабильность; время от времени происходят преследования христиан.

312

Константин берет власть и признает христианство официальной религией; столицей становится Константинополь.

410

Первое разграбление Рима Аларихом и готами; труды святого Амброзия и святого Августина; в Италии властвуют варвары.

590

Папа святой Григорий Великий и распространение западного монашества.

608

Последний памятник времен империи, воздвигнутый на Форуме, знаменует короткий период византийского влияния на Рим.

800

Карла Великого коронуют в качестве первого императора Священной Римской империи. Папство смотрит на Запад, ожидая, что тот признает его легитимность и верховенство.

900-е гг.

«Порнократия папского престола», сенаторши Феодора I и II и Мароция управляют городом и папством.

1075

Гильдебранд (папа святой Григорий VII) усиливает папство, объявляя его приоритет перед светской властью.

1095

Урбан II объявляет о Первом крестовом походе. Политические и теологические интересы Запада обращаются к Востоку.

1215

Иннокентий III созывает Четвертый Латеранский собор. Это наиболее значимый момент для средневекового папства.

1300

Папа Бонифаций VIII дарует прощение грехов всем христианам, приехавшим в Рим в 1300, юбилейном святом году.

1305

Папство переезжает в Авиньон и получает прямой французский протекторат. Камни античных руин растаскиваются на строительство крепостных укреплений аристократов.

1378

Начало Великой схизмы, во время которой двое или трое соперничающих пап правят одновременно, один — в Риме.

1417

Избрание на Констанцском соборе общепризнанного папы, Мартина V.

1444

Папа Николай V основывает Ватиканскую библиотеку; приглашает в Рим Фра Анжелико, Пьеро делла Франческу Мазаччо; планирует строительство нового собора Святого Петра.

1492

Правление Борджа. Пинтуриккьо, Перуджино и Фра Липпо Липпи творят в Риме.

1503

Юлий II добился усиления папской власти и расширения Папской области; работы Микеланджело и Рафаэля.

1527

Разграбление Рима войсками Священной Римской империи; неспособность пап справиться с последователями Лютера.

1544

Контрреформация, подтвержденная на Тридентском соборе.

1585

Сикст V, самый успешный понтифик XVI века, реконструирует город и политику Ватикана. Расцвет маньеризма.

1600

Джордано Бруно, последний еретик, сожженный на костре римской инквизицией; расцвет римского барокко.

1660-е гг.

Ссылка в Рим шведской королевы Кристины; городская опера и первые туристы.

1690

В Рим приезжают изгнанные Стюарты; начало традиции гранд-туров.

1750

Строительство фонтана Треви; политическая стагнация в Риме.

1796

Вторжение Наполеона и низложение папы Пия VI; создание первой Итальянской республики.

1815

Восстановление Папской области решением Венского конгресса.

1823

В Риме умирает Китс.

1830

В первый год революции папу Григория XVI временно отлучают от власти; появляются тайные общества.

1848

Революция и установление Римской республики, защищаемой Мадзини и Гарибальди.

1860

Создание Итальянского королевства (без Рима).

1870

Оккупация Рима; Пий VII становится «узником Ватикана».

1880-е гг.

Строительный бум в Риме, развитие новой столицы.

1892

Лев X публикует буллу Rerum Novarum — сближение папства с современным миром.

1898

Открытие магазина «Ринашенте»; неудачная попытка построить метро по образцу парижского и лондонского.

1900

Убийство короля Умберто I анархистом Гаэтано Бреши.

1915

Вступление Италии в Первую мировую войну.

1922

Приход к власти фашистов; марш Муссолини на Рим.

1943

Союзные войска бомбят Рим.

1960

Олимпиада в Риме; строительство главного стадиона и завершение УРЭ.

1991

Скандал «Танджентополи» и «падение первой республики».

2000

Празднование миллениума.

2005

Смерть папы Иоанна Павла II; выборы Бенедикта XVI.

Использованные источники

Anderson Robin, Rome Churches of English Interest. Rome: Vatican Polyglot Press, 1960.

Aston Margaret, The Fifteenth Century: The Prospect of Europe. London: Thames and Hudson, 1968.

Barefoot Brian. The English Road to Rome. Upton-Upon-Severn: Images, 1993.

Barzini Luigi. The Italians. London: Hamish Hamilton, 1964.

Barzini Luigi. From Caesar to the Mafia: Sketches of Italian Life. London: Hamish Hamilton, 1971.

Belloc Hilaire. The Path to Rome. London: Nelson, 1942.

Boardman John. The Oxford History of the Classical World. Oxford: Oxford University Press, 1986.

Вoiven Elizabeth. A Time in Rome. London: Longman, 1960.

Carpanetto Dino. Italy in the Age of Reason 1685–1789. London: Longman, 1987.

Claridge Amanda. Rome (Oxford Archaeological Guides). Oxford: Oxford University Press, 1987.

Clark Martin. Modern Italy 1871–1982. London: Longman, 1984.

Chandlery P. J. Pilgrim Walks in Rome. London: Manresa Press, 1908.

Cochrane Eric. Italy 1530–1630. London: Longman, 1988.

De Angelis Bertolotti. La Residenza Imperiale di Masenzio. Rome: Fratelli Palombi Editori, 1988.

De Voragine Jacobus. The Golden Legend. Princeton NJ: Princeton University Press, 1993.

Duffy Eamon. Saints and Sinners: A History of the Popes. New Haven CT& London: Yale University Press, 1997.

Fallowed Duncan. To Noto or London to Sicily in a Ford. London: Vintage, 1995.

Faure Gabriel. The Gardens of Rome. London: Nicholas Kaye, 1960.

Frei Matt. The Unfinished Revolution. London: Arrow, 1998.

Hare Augustus. Walks in Rome. London: W. Ibister, 1874.

Hay Denys. Italy in the Age of the Renaissance. London: Longman, 1989.

Hearder Harry. Italy in the Age of the Risorgimento 1790–1870. London: Longman, 1983.

Heer Friedrich. The Holy Roman Empire. London: Weidenfield and Nicholson. 1968.

Hutchinson Robert. When in Rome: An Unauthorised Guide to the Vatican. London Harper Collins, 1998.

Kelly John. The Oxford Dictionary of Popes. Oxford: Oxford University Press, 1986.

Kininmonth Christopher. Rome Alive. London: John Lehmann, 1951.

Lane Fox Robin. Pagans and Christians. London: Viking, 1986.

Larner John. Italy in the Age of Dante and Petrarch. London: Longman, 1980.

Lyall Archibald. Rome Sweet Rome. London: Putnam, 1956.

Macadam Alta. Rome: Blue Guide. London: A&C. black, 1994.

Mack Smith Denis. Mazzini. New Haven CT & London: Yale University Press, 1994.

Mack Smith Denis. Italy. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1969.

Mackinnon Albert. Things Seen in Rome. London: Seeley, Service and Co., 1927.

Mertz Barbara and Richard. Two Thousand Years in Rome. London: Dent, 1968.

Montanelli Indro. L’Italia del Novecento. Milan: Superpocket, 1998.

Moravia Alberto. More Roman Tales. London: Seсker & Warburg, 1963.

Morton H. V. A Traveller in Rome. London: Methuen, 1957.

Morton H. V. The Waters of Rome. London: Connoisseur, 1966.

Motion Andrew. Keats: A Biography. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1998.

Pietrangeli Carlo et al. Guide Rionali di Roma. Rome: Fratelli Palombi Editori, 1984.

Richardson Jonathan (Senior and Junior). An Account of Some of the Statues, Bas Reliefs, Drawings and Pictures in Italy, with Remarks. London: 1722.

Roberts Cecil. And So To Rome. London: Hodder & Stoughton, 1950.

Rodd Rennell. Rome of the Renaissance and today. London: Macmillan, 1932.

Ross Holloway H. The Archaeology of Early Rome and Latium. London: Routledge, 1996.

Rowland Ingrid D. The Culture of the Late Renaissance. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Runciman Steven. The Fall of Constantinople, 1453. Cambridge: Cambridge University Press, 1965.

Segala Elisabetta. Domus Aurea. Rome: Electa, 1999.

Smith Patrick. A Desk in Rome. London: Collins, 1974.

Story William Wentmore. Roba di Roma. Boston Mass.: Houghton, Mifflin, 1893.

Trevelyan George Macaulay. Garibaldi’s Defence of the Roman Republic. London: Nelson, 1928.

Varriano John. Rome: A Literary Companion, London: John Murray, 1991.

Ответственный редактор Е. Г. Кривцова

Выпускающий редактор О. К. Юрьева

Художественный редактор А. Г. Сауков

Технический редактор Л Л. Подъячева

Корректоры Е. П. Николаева, О. В. Фокина

Фото на переплете: Peter Adams/Getty Images/FOTObank

ООО «Издательство «Мидгард».

198020, г. Санкт-Петербург, Нарвский пр., д. 18

URL: www.midaardr.ru. E-mail: info@midaardr.sob.ru

ООО «Издательство «Эксмо»

127299, Москва, ул. Клары Цеткин, д. 18/5. Тел. 411-68-86, 956-39-21.

Home раде: www.eksmo.ru E-mail: lnfoOeksmo.ru

Оптовая торговля книгами «Эксмо»:

ООО «ТД «Эксмо». 142700, Московская обл., Ленинский р-н, г. Видное, Белокаменное ш., д. 1, многоканальный тел. 411 -50-74.

E-mail: receptlonOeksmo-sale.ru

По вопросам приобретения книг «Эксмо» зарубежными оптовыми покупателями обращаться в ООО «Дип покат»

E- mai I: f orelgnsellerOeksmo-sale. ru

International Salea:

International wholesale customers should contact «Deep Pocket» Pvt. Ltd. for their orders.

forelgnseller@eksmo-sale.ru

По вопросам заказа книг корпоративным клиентам,

в том числе в специальном оформлении,

обращаться в ООО «Форум»: тел. 411-73-58доб. 2598.

E-mail: vfpzakaz@eksmo.ru

Оптовая торговля бумажно-беловыми

и канцелярскими товарами для школы и офиса «Канц-Эксмо»:

Компания «Канц-Эксмо»: 142702, Московская обл., Ленинский р-н, г. Видное-2, Белокаменное ш., д. 1, а/я 5. Тел./факс +7 (495) 745-28-87 (многоканальный).

e-mail: kanc@eksmo-sale.ru, сайт: www.kanc-eksmo.ru

Подписано в печать 01.04.2008. Формат 84x108 1/32-

Печать офсетная. Бумага тип. Усл. печ. л. 16,8.

Тираж 3100 экз. Заказ 3577.

Отпечатано в ОАО «Можайский полиграфический комбинат».

143200, г. Можайск, ул. Мира, 93.

Эту книгу очень уместно назвать «спутником», поскольку она и в самом деле хороший спутник любому путешественнику-историку или просто любителю Италии, предпочитающему не вставать с удобного кресла, а также она неоценима для туриста, приехавшего в Рим. Город одновременно и разбирают на составляющие, и заключают в объятия, за ним наблюдают и подвергают дотошному анализу, а эрудиция автора, талант исследователя и любознательность добавляют не только новый голос к уже существующему и очень значительному хору, но часто и новый взгляд, особенно в отношении современного Рима.

Примечания

1

Итальянский англичанин (ит.).

2

Профессор Томас Арнольд в течение 14 лет был директором колледжа Регби; он является автором известнейшей трехтомной «Истории Рима». — Здесь и далее примеч. перев.

3

Целиком (лат.).

4

Колорит (ит.).

5

Перевод Л. Е. Поляковой.

6

Дополняющие и украшающие композицию картины изображения эротов (амуров), гениев или ангелов в виде обнаженных (часто крылатых) мальчиков.

7

Долина, равнина, открытое место (ит.).

8

Внешний вид, образное воплощение (ит.).

9

В 1968 году Инек Пауэлл (тогдашний спикер консерваторов) произнес в Бирмингеме речь, в которой выразил опасения по поводу резкого увеличения небелого населения Британии. «Подобно римлянам, я вижу воды Тибра красными от крови».

10

Сохранившаяся поныне тюрьма Древнего Рима на северной оконечности Форума. Мамертинская тюрьма предназначалась для государственных преступников, военнопленных правителей и т. п., которых умерщвляли петлей и голодом.

11

Алтарь Мира (лат.).

12

Священный, великий (лат.).

13

«Вперед, Италия!» (ит.)

14

В начале 1960-х годов журнал «Лайф» сравнивал администрацию президента Кеннеди с замком Камелот из легенд о короле Артуре. Кеннеди — король Артур, Джеки Кеннеди — леди Гвиневра, Белый дом — замок Камелот, а времена правления администрации Кеннеди воспринимались массовым сознанием как почти волшебное время.

15

Перечень деяний (лат.).

16

Реставрация (ит.).

17

Sindaco — мэр; verde — зеленый (ит.).

18

Так, собственно, и произошло.

19

Перевод С. Александровского.

20

Само собой (лат.).

21

«Истинное чудо!» (ит.)

22

Перевод К. Бальмонта.

23

Завершающий смертельный удар (фр.).

24

Перевод С. П. Кондратьева под редакцией А. И. Доватура.

25

Непрерывное соитие (лат.).

26

Перевод М. Лозинского.

27

Основан в 1472 году.

28

Поражающий Вселенную (лат.).

29

Больше изменений (фр.). Полностью это крылатое выражение звучит так: «Plus ça change plus c’est la meme chose» — «Чем больше изменений, тем больше все остается прежним».

30

Кавалер (ит.), одно из прозвищ Берлускони.

31

Пожарный (ит.).

32

Трибуна ораторов, украшенная носами вражеских кораблей.

33

«У нас есть папа» (лат.).

34

Вергилий. Энеида. Перевод С. Шервинского.

35

«Tangentopoli» — город взяток (ит.), скандальное прозвище Милана; так же назывался сам процесс по делу о подкупе чиновников.

36

Требуемый этикетом (фр.).

37

В официальных справочниках он значится как «его королевское высочество Антонио Флавио Фокас Непомучено де Куртис Гальярди, герцог Комнин Византийский».

38

Графиня (ит.).

39

Джордано Бруно родился в городе Нола близ Неаполя, поэтому его прозвали Ноланцем, и он сам любил себя так называть.

40

Первый день великого поста в католической, а также англиканской и некоторых протестантских церквях.

41

Метастазио (настоящее имя Пьетро Антонио Доменико Бонавентура Трапасси, 1698–1782) — итальянский поэт.

42

Имеется в виду опера Джузеппе Верди «Эрнани».

43

Хорошая вилка (ит.).

44

Мясо (ит.).

45

Прозвище немецких и австрийских живописцев-романтиков. Живя в Риме, они стремились воскресить средневековое религиозное искусство, подражали немецким и итальянским художникам Раннего Возрождения. Названы по месту рождения Христа — Назарету.

46

Маркизы (ит.).

47

Адская дорога (фр.); fer — «железо».

48

Настой из трав (ит.).

49

Prati — луг (ит.).

50

Чирико Джорджо де (1888–1978) — основатель абстрактного направления «метафизической» живописи. На его полотнах архитектурные объекты размещены в чрезмерно резкой перспективе, будто они находятся в вакууме и освещены холодным светом из невидимого источника.

51

Фильм «Гражданин Кейн» (режиссер Орсон Уэллс) рассказывает о газетном магнате Чарльзе Фостере Кейне, который перед смертью пробормотал только одно слово — «Rosebud». На протяжении 20 минут перед зрителем предстает жизнь Кейна в кратком изложении. А потом происходит расследование: что же имел в виду умирающий Кейн.

52

Короткие спагетти с острым соусом из шпига.

53

Джованни Мелкиор Боско (1815–1888) — основатель Салезианского ордена.

54

Жареная телятина с ветчиной.

55

Медальоны из телятины в прованских травах.

56

Закуска на шпажках, жаренная во фритюре.

57

Разновидность крупного морского окуня.

58

Первые блюда (ит.).

59

Хозяин (ит.).

60

Середина августа (ит.).

61

Возвращение (ит.).

62

Плиний. Письма. Книга V. Домицию Аполлинарию. Перевод Н. И. Гнедича.

63

«Чао, до завтра. Встретимся в “Вимпи”» (ит.). «Вимпи» — британский вариант «Макдоналдс».

Content

Бордмен Джонатан Рим: история города

От редакции

Предисловие

От автора

Вступление Столица мира

Глава первая Ранняя Республика Клоака Максима

Глава вторая Древняя Империя. Ara Pacis

Глава третья Поздняя Империя. Пантеон

Глава четвертая Ранняя церковь Мавзолей Константины

Глава пятая Средние века. Папство Замок Святого Ангела

Глава шестая Средние века. Статуя Риенцо, Капитолий

Глава седьмая Папы в миру. Бронзы Филарета

Глава восьмая Папы. Аудиенции Лоджии Борджа

Глава девятая Папы. Частная жизнь Портрет Иннокентия X кисти Веласкеса

Глава десятая Туристы XVII и XVIII столетий Канова — памятник Стюарту

Глава одиннадцатая Путешественники XIX века. «Чайная Бэбингтон»

Глава двенадцатая Объединенная Италия Палаццо делла «Ринашенте»

Глава тринадцатая Фашистская эра

Глава четырнадцатая Вечный Рим Траттория «Дель'Омо Джино»

Эпилог Покидая Рим

Хронология

Использованные источники

Примечания