Любимов Михаил Петрович

Смит Мартин Круз

Полищук Валерий Романович

Саломатов Андрей Васильевич

Лебеденко Александр Гервасьевич

Додолев Евгений Юрьевич

Каграманов Юрий Михайлович

Флеминг Иен

Детектив и политика, выпуск №1(5) 1990

Издание Московской штаб-квартиры Международной ассоциации детективного и политического романа

Главный редактор ЮЛИАН СЕМЕНОВ

Первый зам. главного редактора АЛЕКСАНДР ПЛЕШКОВ

Редакционный совет:

Виктор АВОТИНЬ, поэт (СССР) Чабуа АМИРЭДЖИБИ, писатель (СССР) Карл Арне БЛОМ, писатель (Швеция) Мигель БОНАССО, писатель (Аргентина) ~ Дональд ВЕСТЛЕЙК, писатель (США) Владимир ВОЛКОВ, историк (СССР) Лаура ГРИМАЛЬДИ, писатель (Италия) Павел ГУСЕВ, журналист (СССР) Рышард КАПУСЦИНСКИЙ, писатель (Польша) _ Вальдо ЛЕЙВА, поэт (Куба) Роже МАРТЕН, писатель (Франция) Ян МАРТЕНСОН, писатель, зам. loiiopanbiioi о сокрегаря ООН (Швеция) Андроу MAPI И11. ||испк>1 ||. (Испания) Лпякеандр Ml НЬ, проюиорой (СССР) Ишпып III Ml I. пу(>пици<:1 (Венгрия) Раймонд ПАУЛС, комноэигор (СССР) Иржи ПРОХЛЗКЛ, iiHcaiejn. (11 ОХ < >1Ц< II I, IK И И) Рнджнр СДИМОН. нисаюль (США) I люпин С ШПИОНСКАЯ, зам. главного родакгора (СССР) Piihnpi С1УРУЛ, режиссер (СССР) Олжог. СУШ ИМЕНОВ, поэт (СССР) Микаэл IАРИВЕРДИЕВ, композитор Володя 1ЕЙ1ЕЛББОИМ, писатель (Чини) Мисака ГОГАВА, писатель (Япония) Даниэль ЧАВАРРИЯ, писатель 1Упугяай\

Выпуск 1(5) 1990

Издается с 1989 года

Издательство Агентства печати Новости Москва, 1990

ББК 94.3

Д38

Редактор Морозов С.А.

Художники Бегак А.Д., Прохоров В.Г.

Художественный редактор Хисиминдинов А.И.

Корректоры Агафонова Л.П., Буча Т.П.

Технические редакторы Денисова А.С., Лагутина И.М.

Технолог Егорова В.Ф.

Наборщики Благова Т.В., Орешенкова Р.Е.

Сдано в набор 9.11.89 г. Подписано в печать 2.02.90 г. А11035

Формат издания 84x108/32. Бумага офсетная 70 г/м^2.

Гарнитура универе. Офсетная печать.

Усл. печ. л. 18,48. Уч. — изд. л. 24,01.

Тираж 500 000 экз. (Ill завод 200 001–300 000)

Заказ № 2761. Изд. № 8604. Цена 5 р. 90 к.

Издательство Агентства печати Новости 107082, Москва, Б. Почтовая ул., 7

Типография Издательства Агентства печати Новости

107005, Москва, ул. Ф. Энгельса, 46

Московская штаб-квартира МАДПР 103786, Москва, Зубовский б р, 4

Детектив и политика. — Вып. 1. — М.: Изд-во АПН, 1990 — 352с.

ISSN 0235—6686

О Московская штаб-квартира Международной ассоциации детективного и политического романа

Издательство Агентства печати Новости. 1990

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Андрей Саломатов

ДЕВУШКА В БЕЛОМ С ОГРОМНОЙ СОБАКОЙ

Андрей Саломатов (р. 1953) — автор многих детских и фантастических рассказов. Участник Всесоюзного семинара молодых писателей, работающих в жанре фантастики. Повесть "Девушка в белом с огромной собакой" — его первая крупная публикация.

Время Великих потрясений еще не началось. Всего около года прошло с тех пор, как отыграли траурные марши в честь веселого президента, в одночасье ставшего маршалом. Все еще делали вид, что работают, и средства массовой информации всячески поддерживали в людях это заблуждение. ОВИРы были завалены заявлениями о выезде. Те, кому позволял пятый пункт, спешили воспользоваться своим призрачным правом, боясь, что завтра будет еще хуже. Не имеющие такой возможности придумывали новые религии, занимались спиритизмом, йогой, каббалой. Всенародные праздники выливались во всенародные попойки, и вытрезвители работали на пределе.

По Москве начали распространяться слухи один другого удивительнее. Чего только не придумывал напуганный горожанин! Поговаривали, что собираются эксгумировать имя Сталина. Предсказывали введение военного положения и, как следствие, комендантского часа И действительно, в кинотеатрах во время сеанса у зрителей проверяли документы, трясли очереди в магазинах и пивных. И никто ничего не знал. Гайки потихоньку закручивались, а в воздухе повисло ожидание: что там, кто, какая еще участь уготована этому циклопическому государству? Но кто-то ждал, а кто-то продолжал жить своей привычной жизнью.

1

Ах, какой плохой была погода в тот день. Мелкий ледяной дождь, насморочный ветер и небо, от одного вида которого хочется плюнуть. В такую погоду хорошо только под одеялом, но никак не на мосту. Здесь ветер с изнуряющим постоянством рвал с прохожих пальто и шляпы, и не дай бог в руках у кого-нибудь оказывалась картина или еще какой широкоформатный предмет. Начнет швырять по всему тротуару, только успевай прижимать этот предмет к груди. Именно этим и занимался Зуев на Киевском мосту. Уже пятнадцать минут он ждал здесь Шувалова, совершенно измучился и вымок. В руках у него были два больших холста, натянутых когда-то очень давно на подрамники. Холсты, словно живые, вырывались из рук Зуева, выталкивали его на проезжую часть, в общем, вели себя подло, если не сказать хуже.

Наконец Зуев увидел Шувалова. Тот шел со стороны Киевского вокзала и как-то не очень торопился. Зуев еще издали начал отчитывать своего друга, больше для себя, чем для него, и к тому времени, как Шувалов подошел, он выговорился. Зуев знал, что ругать Шувалова нет никакого смысла. Тот редко опаздывал на полчаса или сорок минут. Час, полтора были для него нормой. Поэтому и Зуев, договорившись встретиться с ним в десять, пришел к одиннадцати.

Шувалов выглядел неважно. На черном фоне воротника пальто лицо его было похоже на вареную картофелину. Кожа посерела и сделалась прозрачной, как умирающая жемчужина. Губы посинели, а красные глаза смотрели на жизнь совершенно незаинтересованно.

— Ты что это такой серый? — вместо приветствия спросил его Зуев.

Шувалов потрогал лицо, будто на ощупь можно было определить цвет, и ответил:

— Погода дрянь, и башка трещит. Пойдем скорее.

Друзья спустились с моста на Смоленскую набережную и перешли на другую сторону улицы под защиту голых деревьев. Здесь ветер был потише — не так хлестало в лицо противным дождем.

В комиссионный друзья ввалились, громко топая, отдуваясь и отплевываясь. В магазине было тепло и тихо, как в музее. На вошедших со всех стен писаными глазами укоризненно смотрели зафраченные мужчины, сытые жизнерадостные дети и герои античных мифов. У самого входа в скупку Зуев встретился глазами с Иисусом Христом и, не выдержав его печального взгляда, отвернулся.

Очередь была маленькой — три человека. Двое мужчин сидели рядышком и говорили о деньгах и Рембрандте. Третий посетитель — надменная женщина — держала руку на голове бронзового Гоголя. Бюст был сильно побит патиной, напоминающей трупную зелень, и хозяйка больше была похожа на вдову великого писателя.

Зуев и Шувалов молча ждали своей очереди. Зуев все время протирал влажные холсты несвежим носовым платком, а его друг, положив ногу на ногу, невнимательно рассматривал свой раскисший грязный ботинок. Он, видимо, думал. И думать ему было о чем.

Как и его друг, Шувалов прошел путь от студента МИФИ до грузчика мебельного магазина, побыв при этом и младшим научным сотрудником, и сторожем, и фарцовщиком. Правда, Зуев продолжал работать, а Шувалов уже около трех месяцев думал, чем бы еще таким заняться. Чтобы было на что жить, Шувалову пришлось продать кое-какие вещи. Дотошные соседи болтали о нем на кухне всякую ерунду, и с их легкой руки Шуваловым пару раз интересовался участковый. А он все никак не мог изобрести себе достойное занятие, потому что всякую работу считал либо недостойной, либо слишком обременительной.

Наконец очередь подошла. В кабинете у искусствоведа Зуев резво расставил картины вдоль боковой стены, так, чтобы свет из окна равномерно освещал холсты.

Искусствовед покрутился перед картинами, поприседал, выискивая наиболее удобную точку для осмотра, а затем доброжелательно сообщил:

— Немецкий лубок.

— Ну, само собой, — откликнулся Шувалов.

Искусствовед внимательно посмотрел на него и ответил:

— Да нет, не само собой. В общем, извините, молодые люди, сейчас взять не могу. Приходите через неделю. Будет специалист из Третьяковки, а я, честное слово, не могу.

— Ну, может… — начал было Зуев.

— Нет, не может, — перебил его искусствовед. — Неделя — ерунда.

— Для кого ерунда, — мрачно ответил Зуев. От одной мысли, что ему придется везти картины назад, он мученически застонал. — Витя, — обратился он к Шувалову, когда они вышли из кабинета, — понеси ты… хотя бы до метро.

— Возьми такси, — посоветовал ему Шувалов.

— У меня нет денег. Дома тоже нет. Вчера Лариса последние истратила на зубную пасту. Зачем ей столько зубной пасты — ума не приложу. Целую сумку притащила.

Они вышли из магазина и направились к метро. Зуев, чертыхаясь, прижимал к себе картины, а Шувалов изучающе смотрел на него и о чем-то соображал.

Наконец он предложил:

— Хочешь, я куплю их у тебя?

— Купи, — охотно согласился Зуев, но тут же добавил: — Только не как самовар.

— По пять рублей за штуку, — сказал Шувалов.

— Ты паук, Витя, — обиделся Зуев. — Пять рублей за немецкий лубок прошлого века! Это же тебе не побитый самовар, который ты, кстати, продал за сорок.

— А пропили мы в тот вечер сто.

— Сто?! — искренне удивился Зуев. — Пили портвейн и пропили сто рублей? Что ж мы, два ящика выпили?

— А ты не помнишь, как мы под конец поехали на Ордынку? Сколько там было человек?

— Не помню. Ей-богу, не помню. Это что ж, мы брали выпить?

— Я, — ответил Шувалов.

Некоторое время друзья шли молча. Затем Зуев громко вздохнул и сказал:

— Ладно, бери по пять. Не домой же мне их тащить.

Шувалов остановился, достал бумажник и расплатился с Зуевым. Затем он ухватил покрепче картины, и они продолжили путь.

Зуев повеселел. Ветер дул в спину, руки можно было засунуть в карманы, в одном из которых лежали две непочатые пятерки, а впереди был целый день.

— Может, на Ордынку заглянем? — предложил Зуев.

— Давай, — ответил Шувалов. — Оставлю пока там это барахло. Не хочется домой ехать.

— Мне бы только на работу заскочить на пять минут, — сказал Зуев. — Два дня уже не был.

— Потом заскочишь, — ответил Шувалов.

Они вышли на перекресток и почти сразу остановили такси.

Дверь им открыла Галя — хозяйка квартиры, женщина лет сорока. Когда-то, видно, она была красавицей, но последние несколько лет вела неправильный образ жизни и сильно сдала. Кожа ее сделалась дряблой, глаза и волосы потускнели, а формы опустились вниз и при ходьбе как-то развязно подпрыгивали.

Галя ответила на приветствие, брезгливо осмотрела гостей с ног до головы и сказала:

— Ну входите, коль пришли. Только вытирайте ноги.

Зуев и Шувалов старательно вытерли обувь о грязную тряпку и прошли в комнату. Здесь их встретили дружным "ну-у-у-у". За столом, между наглухо зашторенным окном и чудной изразцовой печью, сидели трое: молодой художник Кука — студент Суриковского института и две его подружки. Обе работали натурщицами в стенах того же Суриковского.

Кука широким жестом пригласил вошедших за стол, на котором в аппетитном, слегка свинском беспорядке лежали чуть тронутые закуски в прозрачных промасленных бумагах, стояли большие бутылки с красным вином урожая надвигающейся зимы и граненые стаканы.

Не вставая, девочки начали двигать, стулья поближе к Куке, освобождая застольное пространство для гостей.

Зуев сел на стул, ловко подставленный ему сзади Галей, взял в руку наполовину наполненный стакан вина, извинился перед владелицей стакана и лихо выпил. Ему нестройно похлопали. Кука передал через стол рассыпчатого окушка горячего копчения, а одна из девиц, та, что сидела ближе к Зуеву, положила ему в рот кусочек ветчины. А Шувалов тем временем как неприкаянный бродил по комнате, не зная, куда поставить приобретенные произведения живописи. Он слышал, как Зуев булькнул горлом, глотая вино, и сам мечтал поскорее принять участие в празднике души, но бросить картины где попало значило лишиться их. Шувалов был опытным человеком и завсегдатаем этого гостеприимного дома. Он знал, что через час-другой сюда нагрянут друзья Куки, а с ними и подруги. Комната превратится в танцплощадку… Да какую там танцплощадку! На танцплощадках девушки не танцуют в таком виде, не топчут картины каблучками, а юноши не ломают мебель и не швыряют под хорошенькие топающие ножки все, что оказалось под руками.

— Чего это ты там никак не можешь спрятать? — обратился Кука к Шувалову.

— Да, — отмахнулся Шувалов, — лубок. Вон, у Сашки купил.

— Ну так покажи, оценим. — Кука важно поднялся со стула, но остался стоять на месте.

— Да лубок немецкий, ерунда, — ответил Шувалов, но картины все же расставил у стены.

— М-м-м, — восхищенно промычал Кука, разглядывая холсты. Он еще поцокал языком, закрыл один глаз, затем козырьком приложил ладонь к другому и, удовлетворившись, сел.

— И за сколько? — равнодушно спросил Кука.

— Паук, — ответил за друга Зуев, — по пять рублей за штуку.

— Не продавал бы, — огрызнулся Шувалов.

— По четвертному хочешь? — предложил Кука, пережевывая кусок рыбы. — Или да, или нет. Торговаться не буду.

— Давай, — тут же согласился Шувалов, а Зуев обиженно заморгал, посмотрел на своего друга и сказал:

— И не стыдно тебе — при мне, на мне же наживаешься?

Шувалов промолчал. Он лишь замотал головой, будто уронил что-то на пол, а Кука, порывшись в карманах, бросил на стол две фиолетовые купюры. Забрав одну из них, Шувалов потребовал у Зуева пятерку. Сообразив в чем дело, Зуев охотно отдал ему одну из тех, что совсем недавно получил от него же.

Все повеселели как-то разом. Зуев от того, что получил добавку. Шувалов — что заработал и избавился от громоздких картин. Кука чувствовал себя и лихим купцом, и в перспективе владельцем бесценной коллекции живописи, и, что самое главное, тонким знатоком. А девочки радовались тому, что скучное отступление закончилось и можно опять выпить и поболтать о чем-нибудь земном. Радовалась и хозяйка дома. Она убедилась, что у всех присутствующих в данный момент есть деньги.

Галя никогда не выворачивала карманов у пьяных гостей и не выпрашивала на жизнь, которая дорожала год от году. Ей давали и так. Сказать, что Галя прирабатывала проституцией, значило бы оклеветать хозяйку дома. Спать она, конечно, спала с желающими, но денег за это не требовала. Галя брала их как единовременную помощь. Кто даст. И давали, и любили ее, несмотря на то что она была много старше некоторых своих любовников. Это обстоятельство мало кого смущало. Как однажды выразился Кука: "Старых и страшных женщин не бывает. Бывает мало водки". Именно на справедливости этого афоризма и необыкновенном Галином гостеприимстве и держалось благосостояние дома.

Как и полагается, сделку сейчас же обмыли.

Третий час длилось застолье. Все уже порядочно захмелели. Шувалов пересказывал Гале какой-то немыслимый эпизод из своей жизни. Одна из девочек вертела головой, а другая героически боролась со сном. Кука с Зуевым спорили о политике, и делали это так, как умеют это делать только пьяные или сильно скучающие люди. Собственно, спорили они о том, нужны ли государственные правители, а если нужны, то какие. Кука, положив два кулака на стол, очень твердо внушал Зуеву, что нужны, и лучше, если это будет не президент, а царь-батюшка.

Зуев же нервно вскрикивал:

— Нет! Нет-нет-нет! — Хватался за пустой стакан, недоумевающе заглядывал в него и ставил на место. — Нет! — кричал он. — К черту всех этих дармоедов. Есть один закон: захотел поесть — поработай. И не важно, чем ты работал: головой, руками или… — Зуев мельком взглянул на Галю и добавил: — Еще чем-нибудь. Важно, что твой товар имеет спрос. И никакие цари и президенты здесь не нужны!

Этот незамысловатый и старый как мир спор был прерван звонком в дверь. Хозяйка дома с презрительной миной встала и пошла открывать. Сидевшие за столом в ожидании замолчали. Открыла глаза девочка, боровшаяся со сном, и, когда в комнату вошли два молодых человека, все одновременно выдохнули: "Ну-у-у-у".

— Вот, я тебе говорил, — сразу затараторил один из молодых людей. — Я тебе говорил, что здесь уже пьют. А ты не верил. — Он бросил красивую широкополую шляпу на кровать, а плащ повесил на руку хозяйке. — А мы идем мимо винного, — продолжил гость, — народу никого. Ну, думаю, коль никого, надо взять. Ну, взяли, стоим, думаем, где выпить. Ну, думаю, здесь-то пьют небось. И точно, не ошибся. — Говоря все это, гость пожимал руки старым знакомым. Затем он представился девочкам, назвавшись Леней. После этого Леня приподнял одну из девочек над стулом, сел, а ее посадил к себе на колени.

— Ну, наливай, наливай, — торопил он Куку. — На улице-то, видишь, что делается? И не пьешь — захочется.

Опять задвигали стульями. Галя принесла маленькую скамеечку для друга Лени, а тот не торопясь, как бы желая произвести на собравшихся приятное впечатление, одну за другой выставил на стол восемь здоровенных бутылок с блеклыми розовыми этикетками.

Разговор за столом оживился. Леня очень забавно и непринужденно нёс какую-то околесицу. При этом он все время хватал девочек за колени и обеих звал Нюшками.

Кука к тому времени уже начал терять свою чопорность. Она слетала с него, как шелуха. Вначале изменилось выражение лица, затем поза, в разговоре появились непривычные для него интонации. Кука простел на глазах, но оценить это было некому. Вместе с ним преображались и все остальные. Щуплый Шувалов сделался вдруг могучим. Глядя на него, можно было подумать, что он пьет не вино, а живую воду и готовится выйти на помост к штанге. Девочки вконец поглупели, хозяйка дома сделалась царственно надменной, а Зуев, истерически выпрыгнув из-за стола, вдруг промямлил:

— Кто понял, что скорбь проистекает от привязанности, удаляется в пустыню, подобно носорогу. — После этого, держась за печку, он добрался до кровати и рухнул на нее обутый и одетый, как солдат на передовой.

Зуев не сразу уснул. Лежа с закрытыми глазами, он прислушивался к разговору, но ровным счетом ничего не понимал. Голоса сливались и наподобие шума прибоя убаюкивали Зуева. А редкие вскрики и громко сказанные отдельные слова ничего не говорили Зуеву. Смысл их был таинствен и неузнаваем, как арабское письмо.

Через некоторое время в доме появился еще один гость. Зуев открыл глаза и попытался разглядеть вошедшего, но вместо человека увидел темное расплывчатое пятно.

Затем поднялся шум, и того человека вытолкали за дверь. Кто-то крикнул: "Бросьте ему его рыбу" — и после этого действительно раздался скрип открываемой форточки и дружный хохот.

Очнулся Зуев от того, что кто-то повалился рядом с ним. Вслед за этим он услышал шепот:

— Сашка, хватит дрыхнуть. Поехали в Симферополь.

— Почему в Симферополь? — ошалело прошептал Зуев.

— Там тепло. Ну хочешь, на Кавказ? Вставай, поехали.

— А сколько времени? — сев на кровати, спросил Зуев. Глазам его предстала фигурная композиция с картины "В бункере". За столом в неудобных позах, кто как, почивали гости.

— Время то самое, — бубнил Шувалов. — Идем. — Он поднялся и потащил Зуева за руку.

— Надо жене позвонить, — вспомнил Зуев, — она же ничего не знает.

— Узнает, — ответил Шувалов, — из газет.

На улице не было ни души. Лишь редкие "Волги" с зелеными огоньками хищно проносились мимо. Одна из них притормозила, и Шувалов рыкнул в открывшуюся узкую щель:

— На вокзал.

В машине Зуев спал. Затем, не помня как, сонный очутился в купе на второй полке. Напротив на такой же полке лежал Шувалов в пальто и ботинках. Он положил под голову какой-то блестящий предмет и, видимо, уже спал.

Зуев закрыл глаза, а открыл их, когда уже совсем рассвело. Охая, он свесил с верхней полки ноги, наступил грязным ботинком на белоснежную постель соседа снизу и извинился. Сосед посмотрел на него ясными трезвыми глазами и безразлично сказал:

— Вы бы еще насрали мне на голову.

— Ну я же сказал: извините, — морщась от головной боли, ответил Зуев. Он толкнул в бок спящего Шувалова и визгливо крикнул: — Подъем!

Шувалов заворчал, начал подтягивать колени к подбородку, а затем, не открывая глаз, спросил:

— Где я?

— А ты что, не слышишь? Тук-тук, тук-тук? — ответил Зуев.

— Едем, что ли? — спросил Шувалов. Он открыл глаза, кряхтя сел и таким же грязным, как у Зуева, ботинком заехал соседке снизу в ухо. Женщина эта, видимо, была женой пассажира с ясными глазами, потому что тот вдруг вскочил со своего места, выпрыгнул из купе и заорал:

— Ну что это такое?! Что это такое?! Какие-то два рыла все утро терроризируют нас своими грязными ботинками! Проводник!

— Да ладно вам, — примирительно сказал Зуев. — Нечаянно же.

Шувалов тем временем спрыгнул с полки, извинился перед женщиной и даже помог ей стряхнуть с волос и коленей кусочки засохшей глины. Женщина все время говорила: "Да не надо, спасибо. Я сама". А Шувалов знай бубнил свое: "Ну бывает. Не по злобе же". При этом он старательно тер грязной ладонью колено женщины, на котором и сроду-то не было никакой глины. А муж женщины вызвал проводницу и наговорил ей всякой всячины: и про отравленный перегаром воздух, и про ночные вопли и храп, и про ботинки, которые культурные люди снимают, а всякая сволочь спит прямо в них. В общем, поднялся скандал. Проводница тут же потребовала у Зуева с Шуваловым билеты. Зуев посмотрел на Шувалова, а Шувалов на Зуева, и вскоре выяснилось, что билетов у них нет, а может, и не было вовсе. Это известие вконец разъярило обиженного пассажира.

— Так это они без билетов нас своими ботинками пачкали? — закричал он. — Ну свиньи! Ну гады! Ну сволочи! — Гнев пассажира был таким неистовым, что даже жена его, до сих пор не принимавшая в склоке участия, заговорила:

— Ну не надо, Степ. Ну зачем ты так?

— А тебя вообще не спрашивают, дура! — заорал на нее муж. — По-твоему, всякая пьяная сволочь без билета может…

В общем, Зуева с Шуваловым попросили сойти с поезда, и чем скорее, тем лучше. Зуев сразу согласился. Он отвел проводницу в сторону и миролюбиво объяснил ей, что билеты должны были быть, но, видно, из-за этого дела — Зуев щелкнул себя пальцем по горлу — они или потеряли их, или забыли взять. Зуев прижал обе ладони к левой стороне груди и проникновенно сказал:

— Ну не помню ничего. Честное слово.

Сошли горе-путешественники на какой-то маленькой станции с неинтересным названием Тулепово. Шувалов с тоской окинул взглядом небольшой поселок, растянувшийся вдоль железнодорожных путей, и громко плюнул.

— Черт тебя принес в это Тулепово, — зло проговорил он.

— Меня? — удивился Зуев.

— А кого же еще? Ладно, пойдем посмотрим, что такое это за Тулепово. Не здесь же стоять.

Друзья спустились с платформы и, увязая в жидком черноземе, отправились в поселок.

Если мерить величину населенного пункта затраченной на дорогу силой, то Тулепово было где-то размером с Люксембург или Сан-Марино. Были здесь и своя баня, и книжный магазин, и две пивные — одна напротив другой. Начинали работать пивные в восемь утра, и к тому времени. как наши герои попали в этот поселок, злачные заведения давно уже работали, а может, и выручили рублей по сто двадцать. Одна за счет того, что пиво там стоило дешево — двадцать копеек. Зато во второй не очень брезгливый посетитель мог посидеть на стуле, а кружку поставить на стол, и это вполне оправдывало то, что пиво здесь стоило сорок копеек. Правда, посетители второй пивной состояли в основном из посетителей первой. Пиво они покупали по двадцать копеек, а посидеть приходили в "бар", как было написано на дверях этого заведения. Хозяйка бара ругалась, но не очень. Право посидеть получали только те, кто взял хотя бы одну кружку дорогого пива. Кроме того, посетители оставляли после себя пустую винную посуду, за которой внимательно следила грязная старуха в кружевном от пивных подтеков халате. Она, как хороший главнокомандующий, видела сразу все поле боя и очень точно определяла, где требуется ее помощь. С бесстрастным лицом шаркающей походкой она маневрировала между столиками, запуская руку именно туда, куда нужно, и именно тогда, когда там появлялась пустая посудина. Видно, не первый год она занималась этим пивным биатлоном, и не мешали ей уже ни старческая слепота, ни пьяная разболтанность суставов. Профессионализм сидел в каждой клетке ее прокопченного, проспиртованного тела, и даже потеряй она мозжечок, этот координатор всякой более или менее высокоорганизованной твари, то и тогда рука не подвела бы ее.

Зуев с Шуваловым сразу направились в бар. Выбрав столик поближе к окну, они взяли по две кружки дорогого пива, по бутерброду с фиолетовой селедкой и заняли свои места. С довольной миной, деловито, Шувалов достал из кармана захваченную в дорогу бутылку портвейна, залихватски сорвал с нее пробку и налил вино в матовый от ежесекундного пользования стакан.

— Ну что ж, Тулепово так Тулепово, — без радости и сожаления сказал он. — Слава богу, наше с тобой дело не требует каких-то особых условий. Портвейн, он и в Африке, и в Тулепове портвейн. — Шувалов выпил, налил Зуеву и подвинул ему стакан.

После того как друзья "поправились", они уселись на своих колченогих стульях поудобнее, оба распахнули пальто, и потекла беседа, неторопливая, как жизнь отшельника.

— Я бы не смог здесь жить, — сказал Зуев, поставив кружку на стол. — И пиво плохое — кислое.

— Да, — через минуту ответил Шувалов, — городишко дрянь. Что с того, что страна такая огромная? Везде одно и то же: грязь до колен да кислое пиво. Две недели можно поездом ехать, чтобы перебраться из одного Тулепова в другое.

— Да, — поддержал его Зуев, — дрянь городишко. И люди страшные какие-то. Понапяливали телогрейки. Тоже мне, национальный костюм. Не отличишь, где мужик, а где баба.

— Интересно, куда подевались хорошенькие пастушки и пастушки-очаровашки, — поддержал Шувалов друга. — Откуда взялись все эти люди? Вроде живут на природе, пьют молоко, едят хлеб, выращенный своими руками…

— Ну, о молоке — это ты загнул, — перебил его Зуев.

— Но по идее-то так, — ответил Шувалов. — Откуда эти бугаи с апоплексическими лицами и глазами убийц? Они же не здоровые, они опухшие.

— Вон та вроде ничего, — кивнул Зуев в сторону прилавка. — В ватных штанах которая. Плечи узкие, бедра толстые, и волосы ничего, грязноватые малость.

— Ты уже сбрендил, — приглядевшись к фигуре у прилавка, сказал Шувалов. — Это мужик.

В этот момент понравившаяся Зуеву фигура повернулась к друзьям лицом и выяснилось, что это действительно мужик.

— Фу, ну и рожа, — с отвращением сказал Зуев.

— Да они здесь все такие, — сказал Шувалов. — И бабы такие же. Лошади, а не бабы. С такими только вагоны с гирями разгружать.

— Ну, летом они, может, и ничего, — сказал Зуев, — без телогреек.

— Без телогреек, — вздохнул Шувалов. — Слушай, Саша, а ты-то почему женился? Ты что, без нее жить не мог? Или потому, что это у нас пока что не запрещено?

— Отстань, — отмахнулся Зуев. Он уже сильно захмелел, и эта попытка залезть к нему в душу напомнила о неприятностях, которые ожидали его дома.

— Ну не жадничай, говори, — не унимался Шувалов. — Я никому не скажу, не бойся. Может быть, и сам во второй раз женюсь.

— Я уже засыпать начал, — капризно сказал Зуев, — а ты с ерундой… — Он потер кулаком глаз и куда-то в воротник пробурчал: — Почему, почему. Да ну тебя к черту! Наливай давай. Великий вселенский запой продолжается.

И он действительно продолжался. Посетителей в пивной становилось все больше, воздух густел и становился все менее прозрачным от табачного дыма. Соответственно все громче надо было говорить, чтобы тебя услышали, и все труднее было услышать, что тебе говорят. В конце концов, утомившись от этого постоянного необязательного напряжения, друзья задремали и проснулись уже в полдень. Проснулись они от крика:

— Закрываю! На обед закрываю. Давай, давай, выматывайтесь!

Шувалов открыл глаза, бестолково оглядел помещение, в котором как в тумане бродили какие-то черно-белые люди с большими прозрачными чашками в руках. Чашки эти были наполнены то ли медом, то ли чаем, но…

— Пивная, — вслух сказал Шувалов. Он уже окончательно проснулся, и то, что увидел, только расстроило его. Всего несколько секунд назад во сне он видел юную, удивительно милую девушку в длинном белом платье. Из всего сна Шувалов запомнил только платье и лицо, да осталась щемящее чувство тоски по всему ушедшему или не пришедшему, по упущенному или отобранному. В общем, по чему-то такому нематериальному и расплывчатому, как любовь к человечеству.

Обратный путь до станции оказался и короче и веселее. А когда наши герои очутились на платформе, вдалеке показался поезд.

— Если это московский, я поеду домой, — сказал Шувалов. — Ну тебя к черту с твоим Симферополем.

Зуев только удивленно посмотрел на друга и ничего не сказал.

2

В Москве путешественники оказались только вечером, в девятом часу. Они вышли из поезда мрачные, хотя и перехватили в вагоне-ресторане по двести граммов варварски разбавленного муската.

Поеживаясь от сырости и холода, с поднятыми воротниками они проследовали к стоянке такси.

— На Ордынке сейчас делать нечего, — сказал Шувалов. — Все уже надрались до свиней.

— Может, что осталось? — предположил Зуев.

— Все равно, — отмахнулся Шувалов. — Тоска — пить, когда рядом храпят. Пивные уже закрылись, значит, давай в "Золотой рожок". — Шувалов открыл дверцу машины, пропустил вперед Зуева и уселся сам: — Застава Ильича, шеф. "Золотой рожок" знаешь?

— Ясно, — ответил таксист, и машина, лихо маневрируя, вырулила на улицу, а затем нырнула в переулок.

Войти в ресторан с допотопным, каким-то даже археологическим названием "Золотой рожок" оказалось совсем просто. В дверях не было никакого швейцара. К этому времени ресторанный страж обычно был либо пьян как сапожник, либо растаскивал на площадке у туалета сцепившихся посетителей.

Шувалов и Зуев сняли с себя пальто, сунули в гардеробное окно и, поправив несуществующие галстуки, направились в зал. Едва они подошли к двери, как та с треском распахнулась, и из зала прямо на грудь Шувалову вывалилась костлявая девица с перекошенным от ужаса ртом и окровавленной шеей. Светлое платье девицы до самого подола было залито кровью и почему-то разодрано по шву с правой стороны до пояса.

Надо сказать, что ресторан этот пользовался дурной славой у тех, кто хотя бы раз побывал в нем. Его называли "лимитным", "ямой", "дном", в общем, названий у него было много, и каждое в той или иной мере отражало какую-нибудь характерную черту этого заведения общепита. Посетители здесь сидели в шапках, поскольку гардеробщик не принимал их. В шапках пили, ели, танцевали до упаду. Кухня была отменно плохой. Может, служащие уносили домой слишком много продуктов, а может, повара здесь были из тех, что наловчились отмерять порции пельменей в обжорках, а больше ничего и не умеют. Но, скорее всего, виной тому было и то и другое. Ведь сюда в основном приходили выпить, а какой, к черту, из пьяного в стельку гражданина в ушанке гурман? Съест все, что подадут.

Вслед за окровавленной девицей из зала выскочил молодой человек с безумным лицом. Шувалов уже успел оторвать от себя девицу и сделал это вовремя. Публика повалила через узкую дверь, как во время пожара. Кто-то кого-то по дороге бил ресторанной посудой и кулаками. Женщины визжали, как милицейские свистки, мужчины ругались, да каждый старался перекричать целую толпу, в общем, гвалт стоял, как на базаре.

Зуев отпихнул от себя пьяного молодца, крикнул ему: "Я не ваш" — и тут же получил кулаком по губам. Еще не успев оправиться от удара, он отмахнулся еще от одного драчуна, но Шувалов схватил его за руку и увлек в зал.

— Они туда, а мы сюда, — крикнул ему Шувалов, — а то ведь из этой каши не вылезешь. Засосет. Повяжут вместе со всеми.

Прикрывая губы ладонью, Зуев мрачно проследовал за Шуваловым к столику.

Нельзя сказать, что в зале было тише. В углу, на низенькой эстраде, полупьяные лабухи били по струнам электрических гитар, да так сильно, будто платили им подецибельно. Такая же полупьяная певица с раскрашенным лицом пела что-то про несчастную любовь. Внизу ей подпевали танцующие и сидящие за столиками. Все это происходило под стеклянный аккомпанемент сталкивающихся рюмок и фужеров.

— Содом и гоморра, — весело сказал Шувалов. — Что, Сашуня, по губам получил? А ты не стой на пути. Это же не люди. Это моральные уроды.

Зуев молча кивнул Шувалову на подошедшую официантку.

— А, — обрадовался Шувалов. — Значит, так, киска. Нам бутылочку водки, два салата и горячее. А запить есть что-нибудь?

— Есть, — мрачно ответила "киска", — гранатовый напиток.

— Это такой грязный, из-под крана? — вовсю веселясь, спросил Шувалов.

От такой наглости "киска" позеленела. Лицо ее и без того отнюдь не идеальных линий перекосилб. Как-то не по-женски, да и не по-мужски она рявкнула басом:

— Заказывать будете? А то… проваливайте…

— Да ладно тебе, — примирительно сказал Шувалов. — Я же шучу. Всем известно, что гранатовый напиток делается из граната. Это фрукт такой. Так что неси, — Шувалов поощрительно хлопнул официантку по широкому бедру, и та, гневно сверкая глазами, удалилась в святая святых ресторана — за белую загадочную перегородку.

Бутылка водки кончилась быстро. Шувалов уже успел пару раз сплясать с красоткой на тяжелых, в два пальца толщиной, подошвах. Заказал еще одну бутылку и опять ушел плясать. А Зуев остался один, но ненадолго. Сзади его кто-то обнял, он обернулся и узнал одну из шуваловских девиц.

— А пойдем танцевать, — пьяно предложила она.

— Губа болит, — ответил Зуев.

— А я тебя буду в щечку, — сказала девица и захохотала Зуеву прямо в ухо. В это время на столе появилась еще одна бутылка, и Зуев предложил девице составить ему компанию.

Он налил себе и ей по полному фужеру водки, левую руку положил девушке на колено, кивнул ей и выпил всю водку до дна. Девушка тоже выпила, но лишь половину. Прикрыв руку Зуева своей ладонью, она предложила:

— Поедем к тебе.

— У меня жена дома, — ответил Зуев.

Девушка немного подумала и сказала:

— Тогда ко мне. Надоело здесь.

Зуев не мог в таком состоянии подолгу раздумывать над чем-то, прикидывать, взвешивать. Он сейчас готов был ехать куда угодно, с кем угодно и на любом виде транспорта, лишь бы менялись декорации и было что выпить. Он помог девушке подняться со стула и, проходя мимо танцующих, махнул Шувалову, но тот не увидел.

Уже два часа Зуев сидел в комнате у девушки, имя которой он так и не узнал. Все это время, с самого появления здесь, Зуев как мог успокаивал ее. С ней еще в лифте случилась самая настоящая истерика, а попав к себе в квартиру, она упала на кушетку и разрыдалась. Зуев все время спрашивал: "Что случилось?" — но девица не отвечала. Она рвала под себя покрывало, сучила ногами и тихо, с небольшими перерывами, завывала.

На исходе третьего часа девушка уснула. Вконец измотавшийся Зуев пристроился тут же, рядом с ней. А проснулся он уже утром, когда серый рассвет смешался с оранжевым светом безвкусной пластмассовой люстры. Зуев проснулся от того, что кто-то потряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел незнакомую девушку с опухшим, грязным от размазанной косметики лицом. Она нависала над ним и, не шевеля губами, бубнила:

— Вставай, приехали.

— А-а, — протянул Зуев, разглядывая хозяйку, и тут же лицо его передернуло от боли, и он простонал: — Ох, черт, что это у меня в голове так стреляет?

Девушка сатанински хохотнула, подошла к окну и достала из-за занавески початую бутылку водки.

— Вот, — сказала она, ставя бутылку на стол. — Тебя как зовут?

— М-м-м, — замычал Зуев, действительно не помня своего имени. — Саша, — наконец выговорил он.

— А меня Люся, — ответила девушка. — Это, что ж, мы вчера в "Золотом рожке", что ли?

Зуев сполз с кушетки, дрожащими руками разлил водку по чайным чашкам и ответил:

— Вроде. Фу, черт, опять нажрался.

— И как же это ты меня подцепил? — спросила Люся. — Что, я такая пьяная была?

— Я тебя подцепил? — беззлобно возмутился Зуев. Что-то он, конечно, помнил, но подробно рассказать, как все произошло, не мог.

Они выпили за знакомство, и уже через минуту Люся начала катастрофически пьянеть. Она истерически хохотала, хватала Зуева за руку и шептала ему в лицо какие-то глупости. Затем Люся расплакалась, а когда Зуев принялся ее успокаивать, она прильнула к нему и, шмыгая носом, пожаловалась:

— Меня муж бросил недавно. Понимаешь? Он подонок. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Зуев. — Ну если подонок, так радуйся, что бросил.

— Ты ничего не понимаешь, — замотала она головой. — Подонок он потому, что бросил. Ты ничего не понимаешь, — повторила она. — Тебя никогда не бросали. А меня… — Люся перевела дух, — несколько раз. Поживет немного — и адью. Почему? Что я, уродина какая?

Зуев пожал плечами и даже выдавил из себя несколько бессмысленных слов вроде:

— Ну… знаешь… это ж дело такое…

— Когда была жива мама, — продолжала Люся, — как-то все по-другому было.

— Она что, умерла? — спросил Зуев.

— Повесилась. Застрелила отца, а сама повесилась, — ответила Люся. — Он бил ее каждый день. Изобьет и стоит смотрит, улыбается. Все ждал, когда она уйдет сама. А она не уходила. Думала, уладится. Он и говорил ей, что ставит эксперимент: до какого унижения может дойти человек. Заставлял ее грязные ноги целовать, топтал ее, выгонял голую из квартиры.

— Фу, какие ужасы ты рассказываешь, — сказал Зуев и налил в чашки водки. — Давай лучше выпьем. Кстати, это твое банджо?

— Мое, — ответила Люся. — Или возьмет ее за волосы и об стену головой: тук-тук. "Поняла?" — говорит. А что она должна была понять? А она ему: "Поняла-поняла". А он опять: тук-тук.

— Успокойся, — сказал Зуев, хотя Люся говорила совершенно спокойно и даже как-то равнодушно. — А ты на банджо-то играть умеешь?

— Умею, — ответила Люся. — А у отца было охотничье ружье. Вот мать как-то и не выдержала. Он приходит домой, а ружье за шкафом уже заряженное стоит. Я, чтобы не видеть этого, на улицу ушла… — Люся разрыдалась, а Зуев взял ее чашку, за волосы оттянул ей голову назад и попытался влить ей водку в рот. Зубы у нее стучали о края чашки, и почти половина водки стекла по подбородку на грудь. После этого Зуев повалил девушку на кушетку, и она снова забилась в истерике.

— Черт, ну и влип же я с тобой, — мрачно сказал Зуев. Он сел рядом с хозяйкой квартиры, обхватил голову руками и запричитал: — Ну чего ты воешь? Чего ты воешь? Ну, давай я тоже завою. — Хмель быстро выветривался из головы. Зуев как-то обмяк, поскучнел, а Люся, израсходовав большую часть сил, попритихла и плакала теперь почти буднично, без надрыва и телодвижений. Эта будничность передалась и Зуеву, и он тихим, жалеющим голосом сказал:

— Если бы я знал, чем тебе помочь. Сказать: пойди в церковь? Не могу. Я — атеист. Как и ты, отлучен пожизненно. Сказать: читай книги? Бессмысленно. Ты все равно этого делать не будешь. Посоветовать тебе пить, пока пьется? Язык не поворачивается. Да ты и без того пьешь. Что ни скажи, все бессмысленно. И с тобой оставаться не могу. — Зуев плеснул себе водки и с отвращением выпил. — Я даже пожалеть тебя толком не могу. Всех не пережалеешь. Ничего не могу. Лучше плачь — полегчает. Может, все и уладится. — Зуев ненадолго задумался, затем помотал головой и с сомнением в голосе сказал: — Не жилье же тебе нужно и не кусок хлеба. Все это у тебя есть. А того, чего нет, нет и у меня. И неизвестно, существует ли в природе.

Люсины всхлипы перешли в тихое посапывание. Она уснула, как и лежала, в неудобной, напряженной позе протеста против собственной неполучившейся жизни.

Зуев взял в руки банджо, потрогал пальцами струны. Извлеченные им звуки были какими-то особенными, многообещающими. Они щекотали барабанные перепонки и перекликались с мрачной музыкой его пьяной растормошенной души.

— Можно, я возьму банджо на пару дней? — обратился Зуев к Люсе. Он знал, что она давно спит, но для очищения совести считал своим долгом спросить, хотя бы и у спящей. После этого он встал и еще раз взглянул на хозяйку квартиры. Ее вид давно уже утомил Зуева, как, собственно, и лицезрение чужого беспробудного горя. Пробормотав какое-то обещание, сунул банджо под мышку и вышел из квартиры. — Я принесу через два дня, — сказал он, не веря самому себе.

Выйдя на улицу, Зуев сообразил, что находится на Большой Коммунистической улице, которая одним концом упирается в Таганскую площадь, а другим — в площадь Прями-кова. До "Мулен Ружа" — местной пивной — было не более пяти минут ходьбы. Подсчитывая на ходу мелочь, Зуев отправился в пивную. Денег, к его великому изумлению, осталось довольно много — шесть рублей купюрами и горсть мелочи. Это открытие сразу затмило все увиденное и услышанное в гостях.

В "Мулен Руже" уже было полно народу. Эта пивная была известна тем, что находилась поблизости от художественного училища имени Сурикова. Публика здесь собиралась разная: близживущие художники, один из них незадолго до того дня спалил половину трехэтажного дома, в подвале которого у него была мастерская; студенты института и их преподаватели; жители соседних домов, ну и, конечно, переулочная "аристократия": король переулка по кличке Ржавый — нудный, жадный до дешевой славы бугай — и его затрапезная свита.

К тому времени, как Зуев появился в "Мулен Руже", представители всех этих социальных групп давно уже пили пиво, рвали руками воблу, делились новостями и последними анекдотами. Был здесь и "Великий слепой", как его окрестили суриковские острословы. Этот Великий слепой действительно был слепым. Каждый день он приходил в "Мулен Руж", садился на урну у самого входа и играл на старом расхлябанном баяне. Играл слепой все — от Собачьего вальса до Концерта ре минор Вивальди. Правда, обычно игра его продолжалась не долго. Посетители подносили слепому кто кружку пива, кто полстаканчика, и уже через час-полтора музыкант начинал нести такую околесицу, что даже Ржавый со своей свитой не выдерживали. Великого слепого либо выносили и укладывали за пивной на травку, либо отводили домой.

К вечеру, проспавшись, слепой вновь появлялся в "Мулен Руже", но опять ненадолго.

Были у слепого и прихлебатели, которые допивали недопитые подношения. Часто они отводили слепого к дверям продовольственного магазина, давали ему рваную кепку, а сами на некоторое время исчезали. Когда у слепого в кепке набиралась нужная сумма, его забирали, и он какое-то время не появлялся в пивной. Это означало, что слепой пьет в одной из квартир в одном из таганских переулков со своими изобретательными друзьями.

Зуев вошел в пивную, осмотрелся и, не заметив никого из знакомых, прошел на улицу в загончик. Там, в ближайшем углу, уже стоял Шувалов с какой-то девицей. Оба были нетрезвыми. Зуев подошел к Шувалову, молча поставил банджо в угол и взял одну из кружек с пивом. Девица удивленно посмотрела на него, а Шувалов хлопнул Зуева по плечу и устало, но с фальшивой патетикой воскликнул:

— Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына. Подлый предатель вернулся, украв где-то старое банджо.

Не обращая внимания на Шувалова, Зуев большими глотками пил пиво, а тот, вдруг оставив гекзаметр, перешел на прозу;

— Ты хотя бы помнишь, что бросил меня в ресторане, и мне пришлось одному платить, а потом я никак не мог добраться до дома. Хорошо вот Мариночка подвернулась вовремя. Ты где был, гулена? И почему появляешься с банджо и так жадно пьешь чужое пиво?

— Банджо я взял поиграть на два дня, — ответил наконец Зуев.

— Ты — играть? — удивился Шувалов. — Ну так играй. А то от баяна меня уже мутит. Все-таки этот слепой совсем не маэстро.

— Да он же пуговок не видит, — сострила девица и рассмеялась.

— Мне надо домой заскочить и на работу, — сказал Зуев, беря вторую кружку.

— Успеешь, — ответил Шувалов. — День большой. Ну ладно домой — ты там прописан, там твоя жена живет. А что тебя на работу так тянет? С начальником ты вроде не спишь. Или спишь?

— Ой, как мне надоели твои шутки, — скривился Зуев. — У меня от них живот начинает болеть.

— Вот, Мариночка, — продолжил Шувалов, — никогда не верь мужчинам. У него дома жена, на работе начальник, а еще какая-то или какой-то на Таганке снабжает его банджами. Каждый день приносит по нескольку штук. Не за красивые же глазки ему их дарят.

— А я и не верю мужчинам, — ответила Марина. — Вам только одного и нужно.

— А вам чего нужно? — вдруг озлился Зуев. — Вам чего нужно? Вот вчера для чего Шувалова с собой взяла?

— Ты не поймешь, у тебя лоб узкий, — ответила Марина, а Шувалов захохотал как ненормальный. — Я, может, замуж хочу, — вызывающе сказала Марина.

— Это ты мужа себе в "Золотом рожке" ищешь? — зло засмеялся Зуев. — Не прикидывайся дурой. Пойди лучше в очереди за воблой поищи. Все вы жертвами обстоятельств прикидываетесь, а сами в кабаках за рюмку водки любому на шею вешаетесь. А потом: ах-ах-ах, жизнь не получилась. Он оказался подлецом, вот я в жизни и разочаровалась.

— Мариночку не трогай, она не такая, — сказал Шувалов и обнял ее за плечи. — Она у нас честная давалка.

Неожиданно рассвирепев, Марина с силой оттолкнула от себя Шувалова, хлопнула по стойке кружкой, да так, что пиво полетело в разные стороны.

— Па-шел ты, — крикнула она, — жри сам свое пиво. Я тебе что, шалава, что ли?!

— Мариночка, — виновато заворковал Шувалов, — я же пошутил.

Эта последняя фраза особенно разозлила Марину. Она выдала чудовищное даже для пивной ругательство, презрительно плюнула Зуеву под ноги и, сунув руки в карманы, удалилась.

— Все-то тебе какие-то оторвы попадаются, — глядя на свои грязные ботинки, сказал Зуев.

— Гаврош, — ответил Шувалов, — дитя улицы. В школе ее учили великому русскому языку и любить Родину. А дома папуля говорил совсем на другом русском и разоблачил школьную любовь к Родине. А на улице какой-нибудь Ржавый и К° говорили на третьем русском, и родиной для них был переулок, за пределами которого живут менты, кенты и прочая шушваль. Так что мы с тобой либо кенты, либо прочие бесправные иностранцы.

— Она что, из компании Ржавого? — спросил Зуев.

— А черт ее знает, — ответил Шувалов. — Ну не этого, так другого. Таких "ржавых" в Москве по одному на каждый переулок или тупичок. И у каждого своя свита человек десять. И у каждого из свиты по своей свите из молокососов, и так далее. — Шувалов рассмеялся. — Все мы наверное вертимся вокруг своих "ржавых". Все холуи. Разница лишь в звании. Кстати, у Ржавого есть адъютант. Очень подлый тип. От имени Ржавого такие пакости делает. Сам-то Ржавый — носорог, тупой как пряник, но приручить можно, а такие вот адъютанты не приручаются. Он может стоять с тобой, пить твое пиво и говорить всякие приятные вещи, а через секунду воспользуется тем, что ты упал, и раскроит тебе башку ботинком.

— Да бог с ними, со "ржавыми", — махнул рукой Зуев. Он уже достаточно захмелел и чувствовал от этого некоторую усталость. Ему хотелось поспать или хотя бы посидеть в тепле. — Поехали на Ордынку, — предложил Зуев.

— Поехали, — охотно согласился Шувалов, — допиваем пиво и уходим. Делать здесь больше нечего. Вон, слепой уже на марши перешел, а я их не люблю. Маршировать, может, под них и хорошо, но пить пиво — уволь. Я вообще из музыки люблю только блюзы. Под них душа лежит, свернувшись калачиком, и дремлет.

Зуев страшно, по-людоедски зевал, оглашая пивную басистым выдохом, а Шувалов болтал и болтал, пока Зуев не возмутился:

— Ой, ну хватит. Сил больше нет. Поехали.

— Такси берешь? — спросил Шувалов.

— Беру, если поймаешь, — ответил Зуев.

Они вышли из пивной и направились в сторону Таганской площади. Такси им подвернулось по дороге, в Товарищеском переулке. Бросив банджо на заднее сиденье, Зуев нырнул за ним, устроился поудобнее и закрыл глаза.

— Просыпайся, — услышал Зуев голос Шувалова. — Плати и вылезай. Приехали.

Пока Зуев расплачивался, Шувалов постучал в дверь. Через некоторое время дверь открылась. На пороге стояла хозяйка квартиры. Не вынимая сигареты изо рта Галя сказала несколько слов, вернее буквосочетаний, и Шувалов с Зуевым поняли, что она мертвецки пьяна.

— Ну, Галочка, ты все керосинишь, — весело сказал Шувалов. Он обнял ее за талию и вместе с ней вошел в комнату. Зуев прикрыл за собой дверь и услышал, как в несколько голосов пропели традиционное в этом доме: "Ну-у-у-у".

Когда Зуев наконец вошел в комнату, Шувалов уже разливал вино по стаканам. За столом сидели Кретов — плохой поэт, такой же плохой художник и музыкант, и какая-то смазливая девочка лет шестнадцати-семнадцати. Девочка, видимо, уже ничего не соображала. На каждое слово она отвечала хохотом и иногда выкрикивала бессмысленные фразы вроде: "Ну что ты свои пять копеек суешь". Единственным относительно трезвым человеком был здесь Кретов. Он тут же взял у Зуева банджо и, балагуря, начал его настраивать.

— Будем, друзья мои, — воскликнул Шувалов. Он сунул Гале в руку стакан с вином, чокнулся с ней и выпил.

Галя таращила невидящие глаза на Шувалова и тщилась что-то сказать, а Шувалов поощрительно похлопал ее по бедру, оглядел комнату и радостно сообщил Зуеву:

— Смотри-ка, и картины наши здесь. Какой Кука неосторожный.

А потом началось нечто такое, что трудно описать. Те, кто еще способен, был двигаться и говорить, быстро напились. Шувалов, помотавшись по комнате, завалился спать, а Зуев после непродолжительной борьбы с пьяной совестью продал Кретову банджо за сорок рублей. Совершив обоюдовыгодную сделку, Кретов с Зуевым взяли уснувшую за столом девочку за руки и за ноги и потащили ее на кровать к Шувалову. По дороге девочка два раза падала на пол и ударялась головой о печку, но не проснулась. Галя, разбуженная шумом, встала и, также собираясь лечь, долго болталась от стены к стене, пока наконец не упала рядом с кроватью и не уснула. За столом остались Зуев с Кретовым. Они налили себе вина, выпили и долго говорили ни о чем. При желании можно было бы передать суть этого разговора, но сам диалог более был похож на текст, вырванный из пьесы самого абсурдного драматурга Томаша Сигети.

Все это длилось несколько часов. К тому времени как трудящиеся Москвы закончили работу и начали собираться в транспорте в огромные жужжащие толпы, Зуева и Кретова окончательно развезло. Зуев давно уже порывася уснуть прямо за столом. Он делал вид, что слушает Кретова, а сам искал наиболее удобную позу, чтобы забыться. А Кретов, видимо продолжая какую-то мысль, непонятно кому возражал. Он мотал головой, с трудом разлепляя глаза, и вышепётывал:

— Не будем говорить о возвышенном, не будем говорить о возвышенном. — Каждый раз интонации менялись, и было совершенно непонятно, просит он, требует или приказывает молчать о возвышенном в этом вертепе. Конец этому положил проснувшийся Шувалов. Он встал злой, взлохмаченный, но почему-то бодренький, будто все это время он не спал пьяным мертвецким сном, а бегал на морозе вокруг дома.

Шувалов подошел к столу, налил себе и Кретову. Они выпили, и Кретов тут же положил голову на жирную оберточную бумагу с остатками копченой рыбы.

— Вставай, — сказал Шувалов и потряс Зуева за плечо. — Пойдем. Сколько можно сидеть в этой помойке?

Зуев вполне осмысленно посмотрел на Шувалова и поднялся со стула. Надо заметить, что Зуев довольно часто пил недобросовестно. Другими словами, филонил. Ему давно надоело сидеть за столом, но один он не решался покинуть дом из боязни остаться в одиночестве. Бывает, у пьяного человека наступает такой момент, когда он готов сидеть в обнимку с чертом, лишь бы кто-нибудь был рядом.

Пробуждение Шувалова Зуев воспринял как подарок судьбы. Он очень обрадовался и даже попытался изобразить эту радость на своем лице. Шувалов вообще всегда действовал на Зуева тонизирующе. Его энергичность и беспутная болтовня преобразовывали мрачный мир, окружавший Зуева, до неузнаваемости. Какой-нибудь одной фразой Шувалов обесценивал казавшуюся серьезной ситуацию. Крупные неприятности становились пустяками, проблемы — мыльными пузырями, а скучные обязанности — пережитком прошлого или выдумкой мазохистов. И эта беспутниность передавалась Зуеву с мелкими капельками слюны, которые Шувалов извергал из себя в большом количестве во время разговора. Точно так же Шувалов заряжался от Зуева. Он чувствовал в себе прилив сил при виде Зуева. Этот тюфяк постоянно требовал за собой присмотра, и Шувалов напрягался, играя жизнерадостного везунка, действовал за двоих, получая от этого родительское удовлетворение.

— Мне домой надо зайти, — сказал Зуев, щупая свое лицо.

— Домой потом зайдем, — ответил Шувалов, — посмотри на себя. Что тебе сейчас делать дома? Жена скандал устроит. Вечером пойдешь. Они лягут спать, а ты тихо-тихо…

— А куда сейчас? — спросил Зуев. Что-то холодное и липкое проползло у него внутри, когда он вспомнил о возвращении. Не потому, что Зуев плохо относился к своей жене или семейная жизнь была ему в тягость. Просто дома он не появлялся уже около недели, а объяснить жене толком свое отсутствие не мог, потому и думать об этом не хотелось. Поэтому так легко соглашался Зуев с другом, когда тот предлагал отложить возвращение до вечера или утра следующего дня.

— Сейчас? — жуя корку, спросил Шувалов. — Да все равно. Не здесь же сидеть. Деньги-то у тебя еще есть?

Смущаясь, Зуев полез в карман и вытащил оттуда сорок рублей.

— Вот, есть немного.

— Откуда? — обрадовался Шувалов. Он рассчитывал в лучшем случае на пятерку, в худшем — на мелочь, а эти сорок рублей мгновенно выхватили его из грязной комнаты домика и швырнули в сияющие люстрами и зеркалами шашлычные, рюмочные, дорогие кафе и дешевые рестораны.

— Я банджо Кретову продал, — сознался Зуев.

— Молодец, — восхитился Шувалов, — молодчина. Все-таки ты не зря небо коптишь и народный хлебушек ешь.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Зуев. — Чужое банджо. Я взял-то его на два дня.

— Ой-ой-ой, — передразнил его Шувалов. — Нам стыдно. Ах-ах-ах!

— А, — отмахнулся рукой Зуев. — Я все равно не помню, где она живет. И как ее зовут, не помню. Чего добру пропадать?

— Вот-вот, — обрадовался Шувалов. — Точно. Хочешь, я тебе еще пару причин придумаю. Чтоб уж утешиться насовсем и бесповоротно? — Болтая, Шувалов бросил Зуеву его пальто, оделся сам, и, окинув взглядом на прощание комнату, друзья направились к выходу. Перед тем как закрыть за собой дверь, Зуев быстро вернулся, взял банджо и после этого покинул квартиру.

— Деньги-то, надеюсь, не оставил? — спросил Шувалов.

— Нет, — ответил Зуев, — как-нибудь отдам.

3

Да, богата была Москва злачными местами. Только на Таганке можно было насчитать не менее десятка. Одна "Сказка” чего стоила. Это та, что на углу Таганской улицы и Товарищеского переулка. Чего там только не было, в этом уютном двухэтажном особнячке. И столовая, она же распивочная, и пивная, где собиралась вся таганская шатия, и пельменная. Правда, пельменную быстро закрыли. Говорят, из-за того, что там мраморной столешницей какому-то бедолаге голову вдрызг размозжило. Пьяненький был, уснул за остывшей порцией пельменей, да поскользнулся, а поскользнувшись, подбил одноногий стол с тяжеленной столешницей. Так и помер в бульоне недоеденных пельменей. Что ж, спать стоя тоже нужно уметь.

А какой москвич не помнит Покровские ворота тех времен с их четырьмя знаменитыми пивными? Вот уж где шумел "родной Марсель". И еще как шумел! Когда закрывалась одна из пивных, посетители перебирались в следующую. Закрывались две — не беда, две остальные гостеприимно распахивали свои двери перед всеми страждущими; трезвыми и пьяными, униженными и возвысившимися, денежными и согласными на то, что остается после денежных. Например, в "мебельной" пивной, это та, что у мебельного магазина, одно время частенько простаивал министр. Все знали, кто он такой, и при встрече почтительно говорили ему: "Здравствуйте, Сергей Петрович. Приятного аппетита". И Сергей Петрович важно отвечал им кивком головы.

Рядом с министром почти все время находился врач, то ли терапевт, то ли педиатр, но не личный врач Сергея Петровича, а такой же, как и он, посетитель. Были в этой компании и известный журналист, и доктор наук — химик, и актер театра и кино, он же солист елоховского хора — бас-профундо. Когда артист за кружку пива исполнял какую-нибудь пустяковую арию, стекла тихонько дребезжали в окнах, а кружки подпрыгивали на столах, расплескивая пиво.

Были там и художники разной известности. Хорошая компания, интересная, а связывало этих людей то, что все они были бывшими. Бывший министр, бывший журналист, вот разве что художник оставался художником, да и то потому, что рядом с пивной у него была мастерская, а, как известно, имея мастерскую, человеку совершенно необязательно ежедневной работой подтверждать свое право называться художником.

А в основном в пивных стоял народ как народ. Таких в любой пивной хоть пруд пруди. Эта, так сказать, основная масса, как и в театре, была удивительно разнообразной: девочки с вульгарными раскрашенными личиками, представительные мужья, зашедшие на пару кружечек, высоколобые философы, нашедшие здесь себе слушателей и даже учеников, редкобородые поэты с усталой ненавистью в глазах, жучки, бичи, различные прохиндеи и даже иностранцы. Этих было видно издалека. У них на лицах была написана готовность принять любую кару за преступное любопытство. В общем, театр со всеми его комедиями, трагедиями и публикой, жаждущей полновесных развлечений.

Именно в "мебельную" пивную и отправились Зуев с Шуваловым. До ее закрытия оставалось более трех часов, а за это время, да с деньгами, можно было не только "поправиться", но и войти в новый виток этого сумасшедшего штопора.

По дороге от метро к пивной Зуев не переставал жаловаться на головную боль и тошноту. Один раз он даже забежал в подворотню, но почти сразу выскочил оттуда с побелевшим, испуганным лицом.

— Кого это ты там увидел? — поинтересовался Шувалов.

— Собаку, — на ходу выдохнул Зуев. — Очень на волка похожа.

— На медведя, наверное, — пошутил Шувалов.

— Я серьезно, — ответил Зуев, — и глаза какие-то мертвые. Фу, черт. Честное слово, мертвые и почему-то человеческие. А морда злая, как… — Зуев хотел сказать "у собаки", но понял, что Шувалов подхватит этот каламбур и опять скажет какую-нибудь дребедень.

— Допился ты, братец, — хохотнул Шувалов, — волки, крысы, черти, кровавые мальчики в глазах… Неправильный образ жизни ведешь. Нехорошо.

Они пробрались сквозь толпу пьющих бедолаг и вошли в пивную. Шум стоял такой, что говорить приходилось в полный голос. Отыскав свободные кружки и разменяв деньги, друзья наполнили кружки пивом и принялись искать себе место. Пока они ходили из одного зала в другой, Шувалов ругался, проклиная тесноту и вонь, но когда они все же пристроились на углу столика, он, будто и не было всех этих хождений, продолжил прерванный разговор:

— Я месяц назад в метро встретил девушку. Вся в белом, как невеста. Песня, а не девушка. Стоит, голубушка, смотрит на меня как ягненок и глаз не опускает, Народу было много. не протолкнуться. Так мы и смотрели друг на друга, пока я до своей станции не доехал. Очень жалел потом, что не познакомился. И ведь не спешил никуда. Мог вполне проехать с ней пару остановок. А здесь, неделю назад, смотрю, опять она. Тоже в метро. И заметил я ее перед самой своей остановкой. Чувствую, кто-то смотрит. Поворачиваюсь — она, голубушка. А глаза пуще прежнего невинные. А я как раз спешил на "бардак". Мне бы сообразить, что "бардак" никуда не денется. Нет, автоматом выскочил. Потом всю дорогу волосы на голове рвал. И что ты думае, шь? Вчера видел ее на улице. Хотел из машины выскочить, а там перекресток, у светофора. Пока промешкался, стало поздно. Она на перекрестке стояла. Стоит и смотрит на меня — заметила. Ох, какие у нее глаза. А фигура! И вот ведь как не везет. В Москве три раза встретились и не познакомились. Ну, бывает же такое. — Шувалов совершенно искренне расстроился. Его потянуло на мрачное, и он вспомнил, как несколько лет назад собирался жениться на дочке одного бездарного, но очень удачливого писателя. Брак не состоялся. Папа-писатель поднял страшный шум. Обещал упрятать Шувалова либо в "дурку", либо в тюрьму, и Шувалов отступил. Знал, что папа может, поскольку его писательская деятельность была лишь красивым фасадом, а что за ним — все знали, но об этом не принято было говорить.

Расчувствовавшись, Шувалов заодно отматерил и своих бывших тещу, с тестем, а с них перешел на цены и порядки. Так бы договорили они до закрытия, если бы к ним не подошла странного вида девушка лет восемнадцати. Она была высокой и милой, но удивительно неряшливо для своего возраста одета. Девушка заговорщицки подмигнула и показала Шувалову мужские часы без ремешка. Часы были так себе, и Шувалов, едва бросив взгляд, отрицательно помотал головой.

— Десятка, — сказала девушка.

— Ну и что — десятка, — ответил Шувалов, — куда мне их девать? Вон, хочешь, купи банджо.

— Ты выпить, что ли, хочешь? — поинтересовался Зуев.

Девушка радостно кивнула и убрала часы в карман мятого пальтишка.

— Ну с этого и надо было начинать, — важно сказал Шувалов. — Только здесь как-то не очень.

— Да, — так же важно поддержал его Зуев. — Пиво — дрянь. Народу полно.

— Воздух несвежий, — подхватил Шувалов. — В "Золотой рожок"?

— Нет, — сказал Зуев. После двух кружек он почувствовал себя лучше и уверенней. — В "Каштан", конечно. И поприличнее, и поближе, и давно там не были. И вообще, с девушкой… — он картинно приподнял одну бровь и даже привстал на цыпочки. — В "Золотой рожок" нужно ходить с пулеметом и тремя телохранителями. Непьющими телохранителями. Чтоб стояли возле столика и вылавливали из воздуха летающие стулья и бутылки.

Девушка слушала болтовню друзей и не знала, серьезно они говорят или издеваются. Видно было, что в пивной она еще не успела сделаться завсегдатаем. У нее-был замечательный, почти детский цвет лица и яркие осмысленные глаза. Они немного более чем надо блестели, но ведь в пивных пьют не ананасовый сок, и блеск глаз здесь скорее норма, чем отклонение от нее.

Еще немного побалагурив, Зуев с Шуваловым учтиво предложили девушке пройти вперед и сами последовали за ней.

Несколько минут понадобилось нашей компании на то, чтобы покрыть расстояние от Покровки до Ждановского парка. У Шувалова не успела высохнуть на губах покровская пена, а Зуев не докурил сигарету, прикуренную в пивной, как они вышли из такси и очутились у входа в известную каждому жителю Таганки шашлычную с романтическим названием "Каштан". Кто его знает, почему этой шашлычной дали такое название. Ведь нет в Ждановском парке каштанов, как нет ни платанов, ни кипарисов, ни баобабов. С таким же успехом можно было назвать это заведение "бананом" или "араукарией". Так же играли бы там на электроинструментах "мальчики" в белых рубашечках с черными бабочками. Так же подавали бы цыпленка табака, потому как шашлыка в этой шашлычной отродясь не водилось.

Сдав пальто в гардероб, наши друзья поднялись на второй этаж и без труда нашли себе свободный столик. Посетителей было немного, оркестр отдыхал, а официантов и вовсе не было видно. Шувалов долго хлопал в ладоши, вызывая официанта поговорить, а Зуев уже давно плел девушке что-то о дальних странах, где, по его словам, за сотню тугриков можно купить подержанный воздушный корабль и отправиться на нем в другие далекие страны, населенные длинношеими жирафами и белыми, как сорочка музыканта, носорогами.

Наконец появился веселый официант. Он жевал на ходу и пальцами делал какие-то знаки музыкантам. Те сразу начали перемещаться по своей площадке. Они трогали пальцами струны, подсказывали друг другу ноты и после небольшой паузы вдруг разом ударили по инструментам, да так, что у одного посетителя изо рта вывалился недоеденный кусок курицы, а другой облил свою даму шампанским.

Два часа пролетели как две минуты. Друзья пили водку и закусывали "столичным" салатом. А когда девушка сползла под стол, официант попросил Шувалова вывести ее на свежий воздух.

На улице уже было совсем темно. Скамейку в этом парке трудно было найти даже при дневном свете, а уж ночью просто невозможно. Позаимствовав у гардеробщика газету, Зуев с Шуваловым расстелили ее под самыми окнами шашлычной, на гранитных ступеньках, и здесь же положили девушку, которая совсем недавно так хотела выпить.

Вернувшись на второй этаж, они не долго сидели за своим столиком. Зуев расплатился с официантом и потащил Шувалова прощаться с музыкантами. Заодно они продали бас-гитаре надоевшее банджо, прихватили с чьего-то стола початую бутылку шампанского и вскоре оказались на улице. Шувалов с разбитой губой и вывихнутой правой рукой, а Зуев с расквашенным носом. Но что такое разбитая губа и расквашенный нос? Ерунда. Люди гораздо менее пьяные, чем наши герои, падают с последних этажей высотных домов и остаются живыми, а на следующий день рассказывают на службе о своем полете. Люди гораздо менее пьяные на полной скорости всаживают свои автомобили в столбы и деревья, дома и другие автомобили и опять же остаются живыми и невредимыми. Такое впечатление, будто пьяного человека вообще невозможно ни убить, ни покалечить. Бросай его с самолета, крутись на нем танковыми гусеницами, он все равно поднимется, икнет и поплетется домой заживлять болячки.

Обсудив стычку, Зуев и Шувалов долго еще болтались по Таганке. Затем они прыгнули в какой-то троллейбус, но им там быстро надоело. Тогда они выскочили из него и потребовали у подъехавшего таксиста водки. Нашлись и водка, и сигареты, и темный, как лес, куст, под которым они ополовинили бутылку. Что было потом, не помнили ни Шувалов, ни Зуев. Но ведь что-то было. Ведь так не бывает, что ничего не бывает. И действительно, было еще много всего. Была милиция и удачный побег от нее. Было шараханье по вокзалу и расплывчатые лица проводников. Была идея уехать куда-нибудь, но не было билетов, хотя в это время года купить билет не составляет труда.

Есть все-таки какой-то бог — покровитель пьяных и сумасшедших. Трудно трезвому без билета забраться в вагон — у проводников глаз наметан, а Зуев с Шуваловым не только сели, но и тут же улеглись спать на третьих полках, чтобы не было видно снизу.

Да, время путешественников у нас давно прошло. Если у тебя нет соответствующей бумаги, тебя запросто могут объявить бродягой, асоциальным типом и даже сумасшедшим, ведь бродяжничество, как известно, зло, и зло наказуемое. А где-то такие же люди всю жизнь бороздят океан на каких-то сомнительных посудинах, катаются по Африке в поисках исчезающей экзотики или ищут апокрифические сокровища. Шувалов не раз жаловался Зуеву, что его единственная мечта — путешествия — как профессия вымерла. Что вид рязанской пивной или харьковского вокзала не может заменить ему Ниагарского водопада и египетских пирамид. Что двухнедельного отпуска хватает только на то, чтобы выспаться. А отпускных денег — на то, чтобы раздать долги и купить сыну за полтора рубля собачку с пищалкой. Зуев в таких случаях слушал внимательно и с пониманием. У него тоже была мечта, неосуществимая, как полет в соседнюю звездную систему. Зуев мечтал о выставке своих картин где-нибудь за пределами собственной комнаты в коммунальной квартире. Ну хотя бы на улице под деревьями. Кто-то из знакомых считал работы Зуева странными, а кому-то они нравились. Друзья хвалили Зуева, а ему этого было мало, и он злился, а напившись, рвал их частенько, чтобы на следующий день жестоко пожалеть об этом.

Ну, мечты мечтами, а жизнь жизнью. И утро пришло к нашим героям в виде свирепого огненного ангела с пикой наперевес. Как же больно свет хлестал по глазам. Какими тесными казались Зуеву и Шувалову их черепные коробки и какими чужими — желудки.

Чтобы проверить, спит ли его друг, Зуев громко застонал и приоткрыл один глаз. Сквозь огненное марево, маячившее перед ним, он увидел неясные очертания Шувалова, а затем и услышал его голос:

— Вниз головой, чтоб не мучиться, — простонал Шувалов.

— Лучше в окно — вернее, — ответил ему Зуев.

Оба на некоторое время замолчали, потому что слова давались с таким трудом, будто их приходилось вытягивать из самой середины мозга ржавым рыболовным крючком. Но внизу кто-то зашевелился, а после этого послышался дребезжащий старческий голосок:

— Ребятки, а ребятки, у вас тут еще бутылочка стоит.

— Ты слышал? — простонал Шувалов.

— Ангелы поют, — ответил Зуев и попытался посмотреть вниз, но кровь, словно ртуть, ударила ему в голову. — Не могу, — прошептал он, — голова лопается.

— Мальчики, а мальчики, — опять послышалось снизу.

— Вполне материальная бабка, — сказал Шувалов.

Постанывая, он приподнялся на локте и, давя тошноту, жестами объяснил старушке, что надо делать. Сообразительная бабушка резво подняла вверх обе руки. В одной оказалась початая бутылка водки, в другой — стакан.

— Ангел, истинно ангел, — сказал Шувалов, принимая спасение из рук старушки. — Может, и закусить чего найдется?

— Помидорчиков дать? — охотно предложила бабушка.

— Дать, дать, — плаксивым голосом ответил Зуев. — Сам съешь — потеряешь, а отдашь — сохранишь и даже приумножишь. Родненькая вы наша. Кидайте их сюда.

Вся процедура распития заняла каких-нибудь пару минут. Бабушка, сделав свое милосердное дело, вышла из купе по своим надобностям, а Зуев с Шуваловым улеглись поудобнее и принялись болтать.

— Почему это женщины, перестав быть женщинами в физиологическом смысле, становятся такими добрыми, а мужики — наоборот? — глядя в близкий потолок, спросил Шувалов. — Ведь сидела бы там молодая или старик какой, позвали бы проводницу, и дело с концом.

— Да, — подтвердил Зуев. — Рождались бы они сразу старухами.

— Ну зачем старухами? — обиделся за женщин Шувалов. — Мы же не все время водку пьем. Я так думаю, что это все от физиологии.

— Конечно, — согласился Зуев. — Хотеть им больше нечего, конкуренток нет, остается просто жить. Это, наверное, конкуренция делает их такими злыми.

— И выбор, — добавил Шувалов. — А мужиков, наоборот, отсутствие выбора.

— И конкуренции, — согласился Зуев.

Собственно, на этом и закончился их разговор. Оба путешественника уснули успокоенные, под мелодичный стук колес и шепот ветра в вентиляционной системе. То, что им снилось в этот момент, не имеет никакой художественной ценности, а потому мы и не будем об этом говорить.

Проснулись горе-путешественники под вечер. Головы побаливали, но не так чтобы очень. Подташнивало, но без позывов — можно было терпеть. Все та же бабушка объяснила друзьям, что поезд идет в город Бердянск и они уже проехали Синельниково.

— Давай выходить. — совершенно трезвым голосом сказал Зуев.

— До моря совсем ерунда осталась, — равнодушно и так же трезво ответил Шувалов.

— Какое море, — простонал Зуев. — Мне домой надо. Про работу я уже и не говорю. Чем дальше мы уедем, тем труднее будет вернуться. Денег-то сколько осталось? — Зуев спустился с полки и, похлопав себя по карманам, извлек оттуда несколько мятых купюр. — Тридцать шесть рублей, — сообщил изумленный Зуев, и на душе у обоих как-то сразу потеплело. Возвращение домой больше не казалось чем-то сложным. Можно было взять билеты, да еще оставалось на ресторанный суп и пиво.

Вскоре поезд подошел к станции. Поблагодарив бабушку, Зуев с Шуваловым вышли из вагона и попрощались с проводницей. Та испуганно посмотрела на них и спросила:

— А вы из какого купе?

— Все, — важно ответил Шувалов, — мы уже не из какого. Мы сами по себе.

— Из какого они купе? — обращаясь к пассажирам, спросила проводница, но наши герои уже вышли на платформу и отправились к зданию вокзала.

— Чаплино, — прочитал Зуев название станции.

— Родина Чарли Чаплина, — пошутил Шувалов, — здесь же он снимал свою "Золотую лихорадку" — глушь. Вот увидишь, мы застрянем здесь на сутки, а то и двое. Хорошо, если есть пивная, а если нет?

— Пивная уже закрыта, — мрачно ответил Зуев.

— Сегодня, — сказал Шувалов. — Завтра тихо-мирно попьем пива. Посмотрим, чем здесь поят земляков великого Чарли. Ты же знаешь, Чарли любил выпить.

— Он не пил, — так же мрачно ответил Зуев.

— Ну, пил, не пил — у него уже не спросишь. А мы-то пьем.

Вокзал оказался маленьким и подозрительным. Собственно, подозрительно здесь выглядели Зуев с Шуваловым в своих мятых пальто и с опухшими небритыми физиономиями. У входа в здание стоял милиционер. Он внимательно оглядел гостей города Чаплина, но не успел или не сообразил остановить их. Зуев с Шуваловым быстро прошмыгнули внутрь, мгновенно оценили обстановку и вышли через противоположную дверь. Настроение у обоих как-то очень быстро испортилось. Шувалов поднял воротник пальто, чертыхнулся и сказал:

— Может, посмотрим расписание? Надо же знать, сколько и чего ждать.

— Иди посмотри, — ответил Зуев, и Шувалов, бормоча что-то о погоде и расстоянии до Москвы, вошел в здание вокзала и через несколько минут вернулся.

— Поезд завтра в 14.32, кассира нет. Ночевать опасно — милиция. — Зуев помолчал, а Шувалов продолжил: — Ну не на улице же ночевать. Пойдем поищем чего-нибудь. Может, есть гостиница или дом колхозника.

Они спустились по ступенькам на грязный чаплинский тротуар и двинулись вдоль железнодорожного пути.

Пройдя метров триста, они нашли будку то ли стрелочника, а может, рельсового сторожа. В будке было так же холодно, как и на улице, зато не дуло и не капало.

Вначале Шувалов завел разговор о возвращении в Москву. Он начал рассказывать, куда пойдет, что будет делать, но Зуев сидел молча и смотрел в маленькое оконце. Впервые за последнюю неделю он ощущал себя трезвым, и эта трезвость как-то сразу навалилась на него всеми своими проблемами. На работе можно было что-нибудь соврать. Дома придумать сногсшибательную историю с отъездом туда, не знаю куда, и частичной потерей памяти. А потом неделю симулировать пришибленного, но… не хотелось. Почему-то ничего не хотелось, и само возвращение не казалось уже таким необходимым. Там, в Москве, Зуева не ожидало ничего нового, как, впрочем, и здесь, в Чаплине. Как, наверное, и на островах Фиджи или на Луне. Все казалось каким-то старым и потрепанным. Погода ли повлияла так на Зуева или обстановка, но он вдруг с ужасом понял, что ему не интересно, а значит, не хочется жить. Что все происходящее на Земле он уже видел, что произойдет — знает, и нет у него никакого желания дожидаться завтрашнего дня, а завтра — послезавтрашнего. А Шувалов как будто почувствовал настроение друга и тоже притих. Он, собственно, и начал разговор, чтобы развеять скуку, но получилось наоборот. И Шувалов вспомнил о своем доме, о необходимости устраиваться на работу, о предстоящей долгой, холодной зиме. Мысленно он перебирал все, что могло произойти с ним за эту зиму, и не нашел ничего такого, что бы его обрадовало. Не веря самому себе, Шувалов принялся лихорадочно придумывать разные события, вспомнил о дне рождения Кретова, но вскоре понял, что это будет обычная пьянка. Он подумал, не махнуть ли ему на родительскую дачу недельки на две, отдохнуть, посидеть у горячей печки с книгой, но вспомнил свою последнюю поездку на дачу, когда гости, среди которых был и Зуев, побили всю посуду и поломали и без того ветхую мебель. А если уехать тайком, никому ничего не сказав, так уже через два дня он начнет умирать со скуки. И тут Шувалов вспомнил о девушке в белом платье, которую он, наверное, никогда больше не увидит. От этой мысли Шувалову стало так обидно, что он застонал и тем самым отвлек Зуева от подобных же тяжелых размышлений.

— Ты что? — спросил Зуев.

— Ничего, — ответил Шувалов, — зуб разболелся.

Все когда-нибудь кончается. Прошла и эта ночь. Вначале долго, по очереди кричали петухи в разных концах Чаплина. Затем серо рассвело. На улице моросил гриппозный дождь. Какие-то люди, укрывшись целлофановыми пакетами, газетами и накидками, спешили на станцию. И вскоре, завывая по-волчьи, оттуда отошел дизель местного назначения. После этого оба, и Шувалов и Зуев, уснули, как и были, — сидя. А проснулись они около одиннадцати.

Чаплино оказалось небольшим поселком, но уж никак не городом. Сотни полторы дворов, две конторы, столовая и два магазина. Это то, что было на виду. Может, где-нибудь в дебрях населенного пункта и скрывались исторические достопримечательности, но Зуева и Шувалова они не очень интересовали. Все, что им нужно было сейчас, спокойно лежало на прилавках, бродило в бочках, шипело на противнях и булькало в преогромной столовской кастрюле с корявой надписью "первое".

Они взяли по полному обеду и по две кружки пива. Вид и запахи горячей пищи с пивом развеселили путешественников. Жизнь перестала казаться им такой пустой и никчемной. Ее наполнители дымились на столе, а впереди, сквозь розовую дымку неизвестности, проглядывала, симпатичная мордашка завтрашнего дня.

— Как ты думаешь, — запивая котлету пивом, спросил Шувалов, — стоит нам взять еще по паре кружек? Пиво уж очень хорошее.

— Само собой, — ответил Зуев, — только вначале давай возьмем билеты.

О необходимости взять билеты прямо сейчас Зуев сказал так, не подумав. Для этого нужно было покинуть теплую гостеприимную столовую и идти по дождю не менее трехсот метров в пропахшее беломорными окурками здание вокзала.

Взяв еще по две кружки, друзья выпили их и после этого повторили раз пять, пока не нагрузились пивом по самые гланды. А потом уже были и билетные кассы, и магазин, и облетевший осклизлый сквер со скамейками, где Зуев и Шувалов выпили две из шести припасенных бутылок вина. До сих пор мрачный вид поселка преобразился. Он светлел, изменялся на глазах, наливался каким-то высшим смыслом бытия. И трехмерное пространство вдруг сделалось четырехмерным, а затем и пятимерным, и шестимерным, и семимерным. Все, что окружало Зуева и Шувалова, и все, что окружало то, что окружало Зуева и Шувалова, завертелось вокруг них, как галактика вокруг воображаемой оси, и теперь уже и тот и другой с уверенностью могли сказать, что весь мир — это они, а они — это весь мир, и весь этот замечательный кавардак будет существовать до тех пор, пока существуют они, и исчезнет только вместе с ними.

Все поезда, которые шли до Москвы, а их было всего три, давно уже прошли. Столовая закрылась, и наши путешественники с закуской и бутылками в карманах долго болтались по засыпающему Чаплину, пока наконец не вышли к какому-то пустырю с оградками и крестами на расползающихся холмиках. Оба уже были вполне невменяемые, наверное поэтому они долго хохотали, бродя меж могил. Зуев все пытался разбудить кого-нибудь из мертвецов. Для этого он садился перед холмиком, хлопал по нему ладонью и кричал:

— Эй, вставай, хватит лежать, у нас есть выпить.

Не менее часа фраза эта веселила Зуева и Шувалова, а затем они отыскали себе скамейку и принялись пить и закусывать, а заодно и угощать молчаливых хозяев. Зуев поливал могилу вином, Шувалов крошил хлеб и почему-то приговаривал: "Цып-цып-цып". Это "цып-цып-цып" заняло у них еще около часа, а когда оба они устали смеяться и говорить всякие глупости, когда для всех жителей поселка время перевалило за полночь, Шувалов вдруг встал со скамьи, вытянул руку и выкрикнул:

— Вон она, смотри, вон она!

— Кто? — удивился Зуев и также поднялся. Пошатываясь, он смотрел прямо перед собой, но не видел ничего, кроме неясного очертания ближайшей ограды.

— Та самая, я рассказывал тебе, — бормотал Шувалов, — в белом платье. — Шувалов принялся дергать Зуева за рукав и кричать: — Мы здесь! Иди сюда! Мы здесь! — Он размахивал руками и все звал девушку. Но потом чертыхнулся, оттолкнул Зуева и бросился в темноту.

Это последнее напугало Зуева, и на какое-то мгновение он протрезвел, бросился за Шуваловым, но тот был уже далеко. Слышно было, как Шувалов чертыхается метрах в десяти от скамьи. Видимо, он постоянно натыкался на ограды, падал, но все же лез дальше, вперед, к своей незнакомке, которая непонятно каким образом оказалась на чаплинском кладбище.

Оставшись один, Зуев сел на скамейку. Смеяться больше не хотелось, на душе сделалось сумрачно и совершенно бестолково. Мысли прыгали вокруг какого-то неясного образа до тех пор, пока Зуев не поднял глаза и не увидел впереди себя большую собаку с мертвыми человечьими глазами. Ужас захлестнул пьяное сердце Зуева. Он взвизгнул, отшатнулся назад и, не удержавшись, упал спиной на землю, а упав, перекатился за могильный холмик и притих. Зуев долго лежал, прислушиваясь, далеко ли Шувалов, но на кладбище стало так тихо, что он услышал биение собственного сердца. Не решаясь приподнять голову, он положил ее на скрещенные руки и зашептал:

— Только тихо, только тихо, только тихо… — да так и уснул.

Мало сказать, что пробуждение Зуева было тяжелым. Собственно, пробудилось только его сознание, а тела как будто и не было вовсе. Никогда в жизни Зуев не ощущал ничего подобного. Что там голова профессора, у Зуева не было даже головы, а было только сознание того, что земля близко, что на улице светло, и совершенно непонятно, как приподняться над землей и есть ли чего приподнимать.

Зуев попытался шевельнуться, но шевелить было нечем. Вместе с этим открытием к нему пришел страх. Отчаянный страх смерти или увечья. Он вдруг подумал, что его разбил паралич и отныне все оставшиеся годы он будет лежать в постели мыслящим бревном. Его тело иногда будут переворачивать, как оладью, чтоб не гнило, а он, Зуев, не будет принимать в этом никакого участия. Он даже не будет чувствовать, как туловище перекатывается с боку на бок, как заламываются и переплетаются потерявшие самостоятельность руки и ноги. От этих жутких картин Зуев впал в ярость, задергался и, к великой своей радости, далеко-далеко от себя вдруг почувствовал тяжесть собственной ноги.

Долго Зуев приводил в порядок свое окоченевшее, слежавшееся за ночь тело. Оно отказывалось сгибаться в пояснице, а конечности — в суставах. И все же Зуев встал. Встал, осмотрелся вокруг и обнаружил себя посреди сельского кладбища. Вокруг были разбросаны пустые бутылки, оберточная бумага и недоеденные закуски. Впереди, метрах в двухстах, начиналось или кончалось Чаплино, а где-то за поселком лязгали сцепляемые вагоны.

Пытаясь вспомнить вчерашний вечер, Зуев принялся искать Шувалова, но того нигде не было. Зуев выбрался из лабиринта оградок и по периметру обошел весь погост. Вначале он тихонько звал Шувалова по имени, но потом, не на шутку перепугавшись, стал кричать и вскоре услышал что-то вроде тяжелого вздоха. Зуев кинулся на звук и обнаружил своего друга лежащим рядом с могильным холмом. Если бы Шувалов не подал голоса, Зуев вряд ли разглядел бы его на фоне кладбищенской глины. Прежде чем уснуть, Шувалов основательно вывалялся в грязи и теперь сам был похож на небольшой могильный холмик.

Как же сильно обрадовался Зуев своей находке! Чего он только не передумал за эти минуты, предполагая самое страшное. Но Шувалов нашелся. Он лежал живой и здоровенький, грязный, как свинья, и беспомощный, как новорожденный младенец.

Неожиданно развеселившись, Зуев принялся расталкивать друга, а тот молча пыхтел, тужился встать и все время плевался. Выглядел Шувалов страшно: две трети лица его были покрыты засохшей коркой глины, а на оставшейся трети кожа была серо-голубой. На этом фоне бессмысленные глаза, обрамленные тяжелыми, опухшими веками, казались нарисованными. Шувалов даже не плевался. Он выдувал из себя сухие комочки глины, и было понятно, почему он не может говорить.

— Что это ты, всю ночь могильную глину жрал? — раскачивая Шувалова, спросил Зуев. — Смотри, полхолма осталось. Эдак ты сегодня к вечеру до мертвеца добрался бы. — Зуев помог Шувалову согнуть руку в локте, затем другую. — А чего это ты всухомятку? — веселился Зуев. — Вон луж сколько — пей не хочу. Вставай, вставай, — торопил Зуев друга. — Пойдем. Я недалеко от вокзала гору щебенки видел. Там и позавтракаешь.

Взгляд Шувалова постепенно делался осмысленным. Зуев поставил его на четвереньки и начал отчаянно разминать друга.

— Сейчас я из тебя быстро сделаю человека. Это ты от земли отяжелел. Земля — она не водка, брюхо оттягивает.

Еще минут через десять Шувалову удалось подняться на ноги, а когда он поднялся, то даже сказал какое-то слово, которое Зуев не понял. Слово это состояло из одних согласных, что-то вроде "дрмхрр".

— Правильно, — обрадовался Зуев, — сейчас мы зайдем куда-нибудь и, если нас не побьют лопатами, отмоемся. Вообще-то, если бы ко мне в дом заявился такой вот гость, я бы от него отстреливался до последнего патрона. Но попробуем. Мир не без добрых людей.

Потихоньку друзья выбрались с кладбища и направились к поселку. Шувалов шел так, будто весь он был закован в гипс, а Зуев подталкивал своего друга и без конца балагурил.

Выбрав домишко попроще, друзья прошли через калитку к дому и постучали в дверь. Ждать пришлось недолго. Дверь скоро отворилась, и из темных сеней на порог вышел небольшой сухонький старичок.

— Только, ради бога, не пугайся, дед, — сразу начал Зуев. — Мы не воры, не грабители. Пьяные были, занесло на кладбище, там и переночевали. Пусти погреться, дед. Почиститься нам надо, а то ведь арестуют сразу, а нам домой надо ехать.

Хлопая глазами, хозяин долго рассматривал Шувалова, а потом спросил:

— А откуда будете-то?

— Из Москвы, дед. Остановились у вас в Чаплине перекусить и не рассчитали. У нас и билеты есть на вчерашний поезд, но это мы обменяем. — Зуев похлопал себя по карманам, затем начал искать билеты, но в карманах ничего такого не было. Вернее, было, конечно: две сломанные сигареты, три копейки денег и в боковом кармане — паспорт. Сердце заныло у Зуева, и он так посмотрел на старика, что тот посторонился и сказал:

— Ну проходите. Щетка найдется. А может, мертвяки вы? — лукаво улыбаясь, спросил хозяин и сам же ответил: — Да нет, вроде не нашенские. Своих-то я узнал бы. Да чужих у нас и не хоронят.

Да, любят у нас пьяниц, может быть, даже больше, чем сирых да убогих, и это правильно. Ну напился человек, что ж его теперь, ногами тузить? Хотя, может, и следовало бы. Бывают моменты в жизни государства, когда пьяница для него самый что ни на есть жалеемый и нужный человек, патриот и даже герой. Жертвуя собственным здоровьем, швыряет он свои кровно и не кровно заработанные рубли в государственный сундук. А ведь мог бы потратить эти деньги на поездку в Гонолулу или, на худой конец, к теще в Кривой Рог, но не потратил — честно отдал. А чтобы не расстраиваться, одурманивает бедолага себя различными напитками, более химическими, чем пищевыми. Сколько таких вот незаметных героев живет в нашей стране? Героев, о которых, как говорят, не пишут в газетах. Не пишут, а жаль. Да о них не только писать надо, им памятники пора бы ставить, вечно добровольно одурманенным, вечно нуждающимся, и все же каким-то непонятным образом существующим. Честь им и слава и вечный покой.

4

Жил старик более чем скромно. Вся ветхая обстановка его дома состояла из железной кровати, сундука да стола со стульями. В углу рядом с печью стоял титан, а на стенах висели фотографии родственников, на которых ретуши было больше, чем собственно фотографического изображения.

Так ли это было или показалось Зуеву, но старик как будто обрадовался приходу необычных гостей. Он резво запалил керосинку, поставил чайник и пригласил гостей за стол посидеть покалякать. Старик с любопытством разглядывал пришельцев и ждал. Это ожидание было написано у него на лице, а гости не спешили развлекать хозяина. Шувалов, как каменный гость, стоял посреди избы и шевелил мышцами лица. Зуев разделся сам, затем помог Шувалову снять пальто, а потом спросил, где здесь можно умыться.

— Там, там, — запричитал старик, — в сенях. Вода есть. Только залил. Не хватит — ведро рядом.

К тому времени как поспел чайник, Зуев с Шуваловым успели умыться. Шувалов с отвращением посмотрел на свое пальто, брошенное в углу комнаты, и прошел к столу. Здесь-то он и сказал свои первые за сегодняшний день слова:

— Ну, здорово, дед. Очень ты нас выручил. Спасибо. Холодно у вас на кладбище и… грязновато.

— Да, погост он и есть погост, — охотно ответил хозяин, — мраморов нету. Земля, она на то и земля, чтоб грязной быть. Не для спанья ведь.

Чай пили долго и не спеша. Вначале познакомились, затем старик начал расспрашивать гостей о житье-бытье. Слушая, он внимательно вглядывался в рассказчика, будто силясь понять что-то еще не понятое им в этой жизни. Казалось, ему было интересно все. Каждое слово гостя он обсасывал, как конфету, каждое движение руки провожал взглядом и все время одобрительно кивал головой.

Отогревшись, друзья принялись решать, как им уехать из Чаплина в Москву, и пришли к выводу, что надо дать срочную телеграмму родителям Зуева: "Срочно высылайте сорок рублей телеграфом до востребования". Решить-то решили, но денег не было, и тогда Шувалов обратился к старику:

— Дед, ты уже один раз выручил нас. Выручи еще раз. Дай пятерку. Деньги придут сегодня вечером. Сразу и отдам, а то ведь не уедем. Хочешь, мы тебе свои паспорта отдадим в залог?

Подумав немного и пощипав ус, старик ответил:

— Да на кой мне ваши паспорта? Ты вот что, — обратился он к Зуеву, — ты один иди, дай свою телеграмму и обратно сюда. Чего вам двоим-то болтаться?

— Ну, дед, — обрадовался Зуев, — да хочешь, мы вообще никуда от тебя не уедем? Нам же тебя неудобно беспокоить.

Еще долго Зуев с Шуваловым распространялись о своей признательности, а старик так же долго копался в карманах, пока наконец не извлек оттуда несколько мятых рублевок и горсть мелочи. Когда Зуев надел грязное пальто и открыл дверь, хозяин крикнул ему вдогонку:

— Вы ж с похмелья больные небось? Давай, одна нога здесь, другая там. У меня "своячок" есть. Поправлю.

Зуев очень скоро вернулся. Запыхавшийся, он почти вбежал в дом. Шувалов с хозяином уже попробовали "своячка" и сидели раскрасневшиеся и довольные друг другом. Дед разлил по граненым стаканам самогон, хихикая просеменил к "титану" и похлопал его по облезлому боку.

— Вот он, кормилец мой. Что пенсия — двадцать четыре рубля за всю мою службу государству родному. На крупу и чай. А с этим еще и дочке помогаю. Ей лишняя десятка не помешает. В городе-то тоже не сладко живется. Все надо в магазине купить. — Старик вернулся к столу и занял свое место.

— Будем, дед, — сказал Шувалов, — за тебя и твоего кормильца.

День прошел незаметно. Хозяин дома к полудню начал клевать носом, а затем и вовсе повалился со стула. Зуев с Шуваловым уложили его на кровать, а сами вернулись к столу. Помня, откуда старик доставал бутылки, Зуев самолично принес еще одну, и вместе с Шуваловым они пообещали спящему деду, что заплатят ему за выпитое в двойном размере.

Надо ли говорить, что наши путешественники напились до самого настоящего свинского состояния? Это и так понятно. А напившись, они захотели каких-нибудь приключений, пусть незамысловатых, чаплинских, но приключений. А иначе какой смысл было пить? Пьянство без приключений — один старческий алкоголизм да перевод здоровья.

Кое-как отчистив свои пальто от глины, Зуев с Шуваловым оделись и вышли из дома. На всякий случай они прихватили с собой бутылку самогона, стопку и пучок лука.

На улице уже давно стемнело, и здесь, на окраине Чаплина, нельзя было разобрать, спит народ или колобродит еще в питейном центре поселка. Здесь была тихо и безлюдно.

Шагая на голос диспетчера станции, Зуев и Шувалов иногда останавливались и для согрева выпивали по стопке. Вначале свежий воздух немного взбодрил их, но эти кратковременные привалы сделали свое дело. Оба, и Зуев и Шувалов, вдруг перестали разговаривать. Они уже забыли, куда и зачем идут, и, только когда станция подавала голос, они как бы просыпались и ускоряли шаг.

К железной дороге друзья вышли сильно левее здания вокзала. На третьем или четвертом пути стоял пассажирский поезд. Отсюда, с улицы, было хорошо видно, как в вагонах в своих купе сидят и передвигаются пассажиры.

Затем пассажирский поезд дернулся, и по всему составу прошла судорога. Вагоны с чугунным звоном стукнулись друг о дружку и медленно, со скрипом поползли. Был бы Зуев потрезвее, он удержал бы своего друга, но сейчас он и не пытался этого делать. Раскачиваясь, Шувалов промычал какую-то странную фразу, из коей понятно было только одно слово "она". Прямо перед ними над самым горизонтом полыхнула зарница. Шувалов шагнул вперед и пошел, набирая скорость, потому как стояли они с Зуевым на насыпи. А в это же время, прямо как в школьной задаче, из пункта Б в пункт А вышел другой поезд. И встретились Шувалов с товарняком там, где, наверное, и должны были встретиться.

Не имея сил остановиться, Шувалов налетел на идущий сквозняком товарняк, ударился со всего маху грудью о движущийся вагон, и начало его кувыркать до самой вышки линии электропередачи. Уже скомканный и переломанный, он врезался в вышку, да так под ней и остался.

В первые секунды Зуев ничего не понял, а когда прошел поезд, он кинулся к Шувалову. Падая и поднимаясь, Зуев бормотал какую-то несуразицу, чертыхался и потихоньку трезвел. Своего друга он нашел уже мертвым. Слабый свет станционных фонарей мешал ему как следует разглядеть Шувалова, да это и к лучшему, потому что, не готовый к несчастью, Зуев увидел бы во всех подробностях вдребезги разбитую голову Шувалова и совершенно почерневшее лицо.

— Витя, — прошептал Зуев. Он встал перед Шуваловым на колени и потряс его за плечо. — Сильно тебя, Витя? Ну и дурак же ты, — запричитал Зуев. — Куда полез? Смотреть же надо. Витя, ну очнись же ты! Черт, нам же еще домой ехать. — Зуев попытался приподнять голову Шувалова, но влез всей пятерней во что-то горячее, густое, как кисель. При этом пальцы Зуева нащупали края дыры, совершенно непредусмотренной в этом месте.

Только тут Зуев понял, что произошло. Он содрогнулся от ужаса, медленно вытянул пальцы из "киселя" и провел ими по шуваловскому пальто. О многом подумал Зуев в этот момент. Была там и мысль позвать на помощь, и Зуев посмотрел туда, где в полукилометре светилось здание чаплинского вокзала, а увидел он в нескольких метрах от себя огромного пса с мертвыми человечьими глазами.

Ночевал Зуев в местном отделении милиции. Через час после несчастного случая Шувалова отвезли в морг при чаплинской больнице, а Зуева, как свидетеля или подозреваемого, доставили в отделение. Там при ярком свете, в тепле Зуев совсем рассопливился, начал плакать, биться головой об стену, и даже самый опытный из работников этого отделения целых два часа не мог добиться от него связного рассказа о случившемся.

Следующий день Зуев помнил плохо. Как сомнамбула, он куда-то ходил, что-то показывал, смотрел, как милиционер ползает по земле с рулеткой. Затем он получил вещи, найденные в карманах у Шувалова, и деньги на телеграфе. Побывали они с милицией и у старика, который их приютил. Тот тоже что-то рассказывал и даже изображал в лицах.

Если бы ничего не произошло и наши путешественники попали в милицию, Зуев врал бы, наверное, безбожно, сочинял бы всякую всячину о свадьбе в Кривом Роге или конгрессе в Мелитополе. А сейчас он, даже не осознавая того, рассказывал все как есть, и ему не было ни страшно, ни стыдно. Ему было до такой степени на все наплевать, что он и не заметил, как вся эта волокита закончилась и он остался один на вокзале с билетом до Москвы и какими-то бумагами в кармане.

Прямо к приходу поезда к первому багажному вагону подъехала машина. Из нее вытащили носилки, и Шувалова погрузили в вагон. Зуев помог уложить друга на длинный стол, затем он вернул носилки санитарам, а сам остался в вагоне с Шуваловым.

Два проводника довольно спокойно отнеслись к тому, что им придется ехать в обществе мертвеца. Видно, это было им не впервой. Тот, что постарше, даже выдал Зуеву побитое молью солдатское одеяло для Шувалова. Заворачивал Зуев своего друга долго и аккуратно. Подоткнул под него со всех сторон концы, укутал ноги, а потом принялся искать что-нибудь подложить ему под голову. Пожилой проводник, сообразив, чего он хочет, недовольно сказал:

— Да что ты его, как живого? Накрыл и ладно.

— Что? — рассеянно спросил Зуев, но проводник, увидев лицо Зуева, смутился и ушел к себе в купе.

Никогда и никуда еще так долго не ехал Зуев. Он расположился на каких-то ящиках, постелил на них два пальто — свое и Шувалова — и всю дорогу лежал, глядя в грязное зарешеченное окно. Многое он передумал за эти часы, многое вспомнил. Воспоминания его были отрывочными, хотя он и пытался проследить от начала до конца все эти годы, что был знаком с Шуваловым. Он без конца сбивался, перескакивал с одного события на другое, часто впадал в какую-то болезненную полудрему, а очнувшись, каждый раз возвращался к началу — к знакомству с Шуваловым. Собственно, знакомство это было самым что ци на есть обычным — познакомились у общего приятеля. Но приятеля того Зуев не видел уже много лет, а Шувалов почему-то не только остался, но и вошел в его жизнь надолго. Очень надолго, до последнего своего дня.

Было у Зуева такое ощущение, будто он связан с этим человеком некой пуповиной. Нельзя сказать, что они не могли жить друг без друга, но когда Шувалова не стало, Зуев вдруг почувствовал, что мир сильно изменился — из него выпало какое-то очень важное, необходимое для него звено. Зуев понял, что Шувалов занимал важное место в его жизни. Будто он, Шувалов, стоял между Зуевым и пустотой. И вот его не стало, и открывшийся вид напугал Зуева.

Думая над этим, Зуев долго не мог понять, чего ему не хватает: человека ли или сознания того, что этот человек жив и здоров? И понял одно: со смертью Шувалова стало меньше его, Зуева. Он понял, что человек начинает задумываться о скоротечности жизни, когда умирает не сосед, не родственник, а часть тебя самого в лице кого-нибудь из близких, и тем более значительная часть. Это и есть первый привет оттуда, первая горсть земли на крышку твоего гроба.

Вместе с этим Зуев понял, что жалеет он себя: он лишился, он страдает, а Шувалову уже все равно. Это ему, Зуеву, предстоит нелегкое дело — сообщить родным о смерти сына, брата, племянника. Эта мысль привела Зуева в ужас. Как говорить об этом, какими словами люди обычно извещают друг друга о смерти близкого человека? Сдвинуть бровки шалашиком, потупить глаза и сказать: "Витя погиб", а после этого развести руками и выдать какую-нибудь глупость типа "крепитесь… сочувствую… он был очень хорошим человеком…"? Чушь! Все чушь! Да, он сочувствует, да, надо крепиться, да, для них всех Витя был хорошим человеком, но слова эти какие-то насквозь лживые, и выговорить их может только человек, не знавший покойного или совершенно равнодушный к нему.

Зуев подумал и о телефоне. Можно было позвонить родителям и сказать, что Витя погиб. Но это было больше похоже на злую шутку или на месть недоброжелателя, который измененным голосом сообщает по телефону: "Ваша любимая собачка висит в подвале. Вот так-то”.

Страшно было Зуеву возвращаться в Москву еще и потому, что он чувствовал себя виноватым в смерти Шувалова. Не было бы его, Зуева, не было бы и этой дурацкой поездки в Чаплино, ночевки на кладбище, старика и этого непонятного видения — несуществующей в природе девушки в белом платье. "Ну было бы что-нибудь другое, — уговаривал себя Зуев, — драка с поножовщиной в "Золотом рожке", или упавший с крыши кирпич, или преждевременный инфаркт с инсультом. Что-то ведь обязательно было бы". "Но ты не имел бы к этому никакого отношения, — говорил Зуеву внутренний голос, — ты был бы приглашен на поминки как друг Шувалова, а теперь ты виновник его смерти". "А что, разве в этом дело? — удивился Зуев. — Разве так важно, кто виноват? Тогда виноваты и родители, что произвели его на свет, и эта чертова пьяная жизнь, и сам Шувалов…" "Тихо, тихо, тихо, — остановил его внутренний голос, — о покойниках плохо не говорят".

Уже подъезжая к Москве, Зуев твердо решил отвезти Шувалова к нему в коммуналку, в его собственную комнату. "Негоже устраивать родителям варфоломеевскую ночь, — думал Зуев, — пусть выспятся". Это решение Зуев принял, вспомнив смерть бабушки. Она умерла вечером, и после этого всю ночь никто в квартире не спал. Мать с опухшим от слез лицом бродила из угла в угол по комнате. Отец каждые полчаса давал ей выпить ландышевых капель, обзванивал родных и всех успокаивал. Зуев же до самого утра просидел в кресле. Ему очень хотелось спать, но он стыдился своего желания. К утру оба родителя сами выглядели как покойники, и если бы не приехавшие тетки, неизвестно, как бы все обернулось.

В Москву поезд пришел с большим опозданием. Часы показывали первый час ночи, и Зуев, пожалуй единственный из пассажиров, был рад этому. Он плохо себе представлял, как повезет Шувалова ночью, а уж днем, когда на платформах и у вокзала толчется народ, и вовсе.

Когда поезд остановился, Зуев уже стоял в пальто рядом с Шуваловым и ждал указаний проводника. А тот появился на секунду, сказал, что сейчас принесет носилки, и исчез.

Уже позже, когда Шувалова переложили на носилки, Зуев попросил у проводника одеяло, которым было накрыто тело. Он начал говорить, что вернет его завтра, что обязательно вернет, а проводник махнул рукой и сказал:

— Да ладно, бери. Кто ж теперь под ним спать будет. Давай пятерку и забирай. В гробу надо покойников возить. Понял?

Отдав проводнику пятерку, Зуев начал объяснять, почему он везет своего друга без гроба, но носильщики уже вышли из вагона, и проводник перебил Зуева:

— Ой, да иди, иди, а то они сейчас бросят его на стоянке, будешь знать.

Зуеву повезло. Он сразу нашел такси-пикап. Немного поторговавшись, шофер согласился за десятку доставить Зуева и Шувалова домой, на Таганку.

Доехали быстро. Труднее всего оказалось втащить Шувалова на третий этаж. Таксист оказался хлипким, и хотя при жизни Шувалов был легким, тело его сделалось совершенно неподъемным. Оно выскальзывало из рук, как живое, сопротивлялось, будто не желая возвращаться в дом для живых. А Зуев с шофером, обливаясь потому тащили Шувалова за руки и за ноги наверх, и шофер тихонько вслух сожалел, что за десятку взялся за такую дрянную работу. Уже у двери в квартиру они положили Шувалова на пол. Зуев долго искал ключи, потом возился с одним замком, затем с другим. Все это время он боялся, что появится кто-нибудь из жильцов квартиры и тогда придется объяснять, что произошло с Шуваловым. Может быть, даже поднимется переполох, и все это будет так не вовремя. Но, к счастью, все обошлось. Зуев с шофером успели втащить Шувалова в комнату и уложить на стол. И только когда за шофером захлопнулась дверь, Зуев услышал, как кто-то вышел из соседней комнаты и прошлепал в уборную.

Немного отдохнув после тяжелого подъема, Зуев убрал со стола лишние предметы: чашку, грязную тарелку с засохшим куском хлеба, газету и раскрытую книгу. Затем он сорвал с дивана покрывало и, переваливая Шувалова с боку на бок, застелил стол, снял и бросил в угол ветхое одеяло, стащил с Шувалова грязные ботинки. В общем, попытался навести хоть какой-то порядок, придать покойнику и месту, где он лежал, хотя бы минимум должной торжественности. Зуев все это делал молча и старался ни о чем не думать, но последнее выходило плохо. Зуев нервничал, разбрасывал по комнате все, что ему мешало, а затем натыкался на эти предметы и зашвыривал их подальше с глаз.

Примерно зная, что и где у Шувалова лежит, Зуев нашел в шкафу початую пачку обычных парафиновых свечей. Действуя скорее машинально, сомнамбулически, Зуев поставил две свечи у изголовья и столько же в ногах. Затем он зажег свечи и выключил электрический свет. В комнате сразу сделалось уютнее, и даже покойник самым естественным образом вписался в этот незамысловатый интерьер. Он будто лежал здесь все время, сколько Зуев помнил эту комнату. Не хватало лишь Шувалова — живого Шувалова, чтобы они вместе посмеялись над этой бутафорией и выпили за упокой души куклы или пьяного собутыльника, согласившегося на эту роль.

Проделав всю эту работу, Зуев достал из холодильника бутылку водки. Он знал, что Шувалов всегда оставлял дома бутылку, потому что боялся тяжелого похмелья. Иногда он выпивал ее и без всякого похмелья, но на следующий день обязательно покупал новую.

Рюмка водки подействовала на Зуева, как в иные времена стакан. Он ничего не ел уже больше суток, совсем ослаб, и только шоковое состояние, в котором он пребывал до сих пор, удерживало его в вертикальном положении да помогало делать то, что он считал нужным.

Налив вторую рюмку, Зуев поставил ее у Шувалова в изголовье, а сам расположился на диване и принялся потягивать водку прямо из горлышка. Водка обжигала пищевод, и Зуеву начало казаться, будто весь он состоит из одного пищевода, а вокруг него налеплено что-то вроде бесчувственной массы. Пищевод шевелился в нем, сопротивлялся, но Зуев продолжал мелкими глотками пить.

— Гадость, — сказал он и поморщился. — Вот почему-то к молоку мы с тобой не пристрастились и уже не пристрастимся. Из обожженной глины горшка не вылепишь.

Зуев быстро пьянел, и трагическая картина всего случившегося, как в детском калейдоскопе, начала меняться. Подробности трагедии перемешались. Они налезали друг на друга, образуя новые комбинации, появились запоздалые варианты спасения Шувалова. Сама по себе в голове у Зуева сложилась легенда для родителей Шувалова о том, как он погиб. Она была вполне пристойной и правдоподобной. В этой легенде Шувалов выступал в качестве спасителя некоей девушки в белом платье, и все бы было хорошо, но в проклятой бумажке, в медицинском заключении, было написано, что Шувалов находился в состоянии сильного алкогольного опьянения.

Тяжело поднявшись, Зуев подошел к столу и начал разглядывать мертвое изуродованное лицо Шувалова.

— Ты знаешь, мне почему-то не страшно с тобой, — сказал он Шувалову и потрогал его лицо. — Сколько я видел тебя мертвецки пьяным. Привык, наверное. — Постояв немного молча, Зуев забрался на стол и сел рядом с покойником. — Черт ты, черт. Тебе хорошо. Лежишь и в ус не дуешь. Лучше бы уж меня. — Эта мысль на какое-то время развеселила Зуева. — Вот ты повозился бы со мной. Интересно было бы посмотреть. Ты бы меня, конечно, домой отвез, к жене. "Нате вам посылочку из Чаплина, пользуйтесь". А чего добру пропадать? Мужик, он и мертвый — мужик. — Неожиданно Зуев всхлипнул, а затем заплакал как-то по-женски, тихо и с обильными слезами. Он принялся причитать в полный голос, забыв, что его могут услышать соседи:

— Ну, жив я. Что с того, что жив? Витя, Витя, устал я. Вот ты лежишь и ничего тебя больше не волнует, а мне надо дальше продолжать. Когда там еще мой поезд подойдет? Ой, надоело, Витя, все до черта. Трезвый — страшно, пьяный — бессмысленно. Да и трезвый бессмысленно. Черт его знает, где лучше гнить, здесь или там?

Утро уже подкатывало к городу, когда Зуев, почти допив бутылку водки, принял более чем странное решение. Ему вдруг пришло в голову отвезти Шувалова в квартиру на Ордынке и в последний раз попить с ним в компании, а заодно и показать друзьям, что сталось с Витей Шуваловым.

— Ну чего ты будешь тут лежать? — уговаривал его Зуев. — Належишься еще. Поедем, простишься со всеми. Друзья все-таки. Тебе теперь торопиться некуда, а я успею. Да мне и успевать-то некуда. То ли кончилось все, то ли начинается. — За разговором Зуев завернул Шувалова в покрывало, которым был застелен стол. — Погуляем в последний раз, — бормотал Зуев. — Чувствую, что-то будет.

Трудно было понять, насколько Зуев пьян, и пьян ли вообще. Вид у него был дикий и грязный. Нечесаная голова, недельная щетина и горящие воспаленные глаза состарили его лет на пятнадцать. Вернись он таким домой, жена не узнала бы его, прогнала бы, обозвав ханыгой, ведь они, то есть ханыги, и впрямь все на одно лицо, как братья-близнецы, как брошенные дома или заросшие лопухом да крапивой пустыри. И даже одеты они всегда одинаково, потому как одеваются исключительно для того, чтобы не замерзнуть.

Казалось, сама судьба помогает Зуеву в затеянном им деле. Он почти сразу поймал такси, и шофер оказался то ли нелюбопытным, а может, сильно уставшим. Он даже не посмотрел, что там этот полусумасшедший пассажир впихнул на заднее сиденье. Ковер не ковер — дело пассажира. Может, навидался он за свой таксистский век всякого: и ковры по утрам, и телевизоры по ночам — такая работа.

До Ордынки доехали быстро, благо улицы были еще свободны. Выскочив из машины, Зуев подбежал к двери и громко постучал ногой. Некоторое время за дверью было тихо. Затем в квартире зажегся свет и хриплый женский голос спросил:

— Кто там?

— Я это. Я, Саша. Открой. — От нетерпения Зуев скреб ногтями стену и все время оглядывался на машину. Наконец дверь открылась и в проеме показалось бледное заспанное лицо Гали. Не дожидаясь приглашения, Зуев вошел, прикрыл за собой дверь и потребовал денег, чтобы расплатиться с таксистом.

— Шувалов погиб, понимаешь, Шувалов. Он здесь, в машине. Дай скорее пятерку.

Ничего не понимая, Галя смотрела на Зуева, а тот все больше нервничал, пытался втолковать хозяйке, что произошло.

— Кто погиб, Шувалов? — переспросила Галя. — Ты его что, мертвого привез?

— Да, да, да! — чуть не закричал Зуев, и в это время в комнате кто-то проснулся, послышались шаги и бормотание.

— Ну дай же пятерку, — потребовал Зуев, — отпущу такси, все объясню.

В прихожей появился сонный полуодетый Кука. Он, видимо, все слышал, но для ясности переспросил, кто погиб, и, услышав ответ, вытащил из кармана деньги. Он дал Зуеву пятерку, а потом и помог ему занести Шувалова в квартиру. Галя, наконец сообразив в чем дело, запричитала как наседка, и квартира ожила. Проснулись гости — молодая парочка из новых Кукиных знакомых. Хозяйка охала и ахала, Кука все время бормотал: "Не может быть, не может быть". А Зуев громко рассказывал, раскрашивал свой рассказ какими-то мистическими ужасами. Он досочинил историю с появлением девушки в белом платье, приплел сюда стаю волков на чаплинском кладбище и полубезумного деда, который поил их злосчастной самогонкой. Вначале Кука слушал внимательно, но потом выражение лица его стало меняться. Он уже окончательно проснулся и, несмотря на выпитое накануне, выглядел вполне прилично.

— Да ты бредишь, — наконец сказал Кука, — или пьян в стельку. — Тут Кукино лицо вдруг озарила счастливая улыбка, он кинулся к большому свертку на кровати и с криком: "Ну, брехуны…" — рванул покрывало. Улыбка слетела с его лица так же быстро, как и появилась. Затем, аккуратно накрыв лицо Шувалова, Кука подошел к столу и налил себе полный стакан портвейна.

Молчали долго. Все были ошарашены подтвердившейся смертью Шувалова. А Зуев сел за стол, отхлебнул вина прямо из бутылки и совершенно пьяным голосом проговорил:

— Нужны деньги. На похороны и прочую дребедень. Беру в долг, кто сколько даст.

— Родители знают? — спросил Кука.

— Нет, — ответил Зуев. — Что ж я его в этой тряпке повезу? Гроб нужен, цветочки, белые тапочки. — Неожиданно Зуев вскинул голову и страстно заговорил: — Слушай, Кука, ради бога, ради всего святого, позвони им ты или лучше поезжай туда. Я не могу. Хоть убей — не могу. Я же, считай, виноват. Я с ним был. Ну что я им скажу? Что, мол, вот, погуляли мы с Витей, заберите, пожалуйста?

— Ладно, это мы решим, — пообещал Кука. Он допил вино, откупорил новую бутылку и разлил по стаканам. После этого Кука достал деньги и положил их перед Зуевым.

— Это Шувалову. Возвращать не надо, миллионер.

Тут же и Галя кинулась куда-то за дверь и вскоре вернулась с несколькими красными купюрами в руке. То же самое сделала и молодая пара. Молча Зуев сгреб деньги пятерней, сунул их в боковой карман и, поднявшись, взял стакан.

— Помянем, — сказал он.

5

День уже перевалил во вторую свою половину. На улице начало смеркаться, а в доме после Возвращения молодой пары из магазина наступила тишина. Хозяйка спала на стуле, свесив голову набок. Парочка устроилась на ветхой, бог знает каким чудом державшейся раскладушке. А Кука пристроился на кровати, рядом с Шуваловым. И только Зуев, видно завершив переход из полубезумного состояния в безумное, стоял у печки мрачный, как ночное кладбище, остекленевший и в то же время полный сил.

— Ну что, прощальный концерт, Витя? — прошептал он. — Напоследок. С лабухами и присядкой.

Никто даже не пошевелился, когда Зуев, сгибаясь под тяжестью Шувалова, покинул дом. Лишь хозяйка квартиры, будто мучаясь желанием проснуться, тяжело застонала, и точно так же застонал Зуев, проходя мимо. Словно страдал он от того же самого, от невозможности пробудиться в собственной постели, вспомнить и тут же забыть пережитые во сне кошмары.

К "Золотому рожку" Зуев подъехал в самый разгар питейной и танцевальной вакханалии. Уже порядком выпивший швейцар остановил было странного посетителя с большим свертком на плече, но трехрублевая купюра, словно магический пароль "сим-сим", распахнула перед ним двери, и он вошел в ресторан, как входят только бежавшие из плена или неудачливые путешественники после месяца блужданий по лесам и болотам.

Тяжело переставляя ноги, Зуев ввалился в зал ресторана, пропустил двух сцепившихся посетителей и, отыскав взглядом свободный столик, направился к нему. Глаза защипало от табачного дыма, уши заложило, как на большой глубине. Ресторан бился в сумасшедшей какофонической истерике. Невозможно было отличить "до" от "фа", молчащих от орущих, плясунов от выясняющих отношения. Казалось, что вся посетительская масса превратилась в какое-то страшно агрессивное вещество. Один орал, вдохновленный криком другого, и обязательно находился желающий крикнуть еще громче, а затем еще и завизжать, и разодрать до пупа рубаху, и затопать ногами, согнувшись пополам, потому что так выходило совсем громко, как хотелось. Это был настоящий праздник верхней половины туловища, тогда как нижняя ее часть дожидалась ночи.

С трудом усадив Шувалова в полукресло, Зуев освободил ему лицо от покрывала и после этого сел напротив. Видимо, от постоянного перетаскивания глаза Шувалова приоткрылись, и стали видны пожелтевшие за два дня белки. Подошедший официант начал громко выговаривать Шувалову за то, что он пришел в ресторан в таком виде, но Зуев перебил его:

— Не шуми, — сказал он, — сочтемся. Принеси бутылку водки и чего-нибудь горяченького. — При этом Зуев положил на стол четвертной билет и добавил: — И мы в расчете.

Разговор о галстуках и смокингах как-то сразу потерял для официанта свою актуальность. Он поинтересовался, что принести, шашлык или люля, забрал деньги и черкнул какую-то каракулю в блокноте.

Музыка и визги на какое-то время прекратились. Утомленные лабухи повалились на стулья и принялись вытирать бледные лица скомканными ресторанными салфетками. Певица, соскочив с низенькой эстрады, заняла место за ближайшим столиком, рядом с толстым, самодовольным гражданином с золотой челюстью, а посетители разбрелись по своим местам. За столиками снова закипела работа. Одни столики интенсивно дружили между собой, другие переругивались. Два низкорослых геркулеса никак не могли поделить между собой рубенсовскую девушку, сильно попорченную водкой и косметикой. Они, как жуки-носороги, упирались друг в друга толстыми, как поленья, руками и оба упрямо повторяли: "Ну ты чё?", "А ты чё?".

К Зуеву подошел официант. Он ловко расставил на столе закуску, в середочку поставил водку и пообещал, что горячее будет через десять минут. После этого он кивнул в сторону Шувалова и спросил:

— Что это он у тебя на жмурика похож?

— Какая тебе разница? — раздраженно ответил Зуев. — Мало тебе, на еще червонец. — Зуев достал из кармана деньги, бросил на стол десятку и добавил: — Устал человек. Как он устал, тебе с твоим подносом за всю жизнь не устать.

— Смотри только, чтобы он по залу не шлялся. Людей распугает, — миролюбиво ответил официант, убирая деньги в карман.

Зуев разлил водку по фужерам, кивнул Шувалову и, запрокинув голову назад, выпил. В это время отдохнувшие музыканты без всякой настройки и подготовки ударили по струнам, и тут же на танцевальную площадку посыпались посетители. Несмотря на музыкальный грохот, топот и визг, Зуев почувствовал, что засыпает. От этого легкомыслия его удерживало только обещание, данное Шувалову: в последний раз повеселить его на всю катушку — с водкой и девушками. Обещание это не давало ему покоя. Он уже несколько раз порывался встать и пригласить кого-нибудь из женского пола к ним за столик, но мешала страшная усталость. И все же Зуев сдержал свое обещание, хотя и не прилагал к этому никаких усилий. Неожиданно кто-то хлопнул его по плечу, и вслед за этим одна из безымянных шуваловских знакомых уселась на свободный стул.

— Здорово, мужики, — нетрезво защебетала она. — Где это так Витю разукрасили? Он что, спит, что ли?.

— Да, — торжественно ответил Зуев. — Ты оч-чень кстати появилась.

— А я всегда появляюсь кстати, — жеманно ответила девушка. — У меня такой талант. Правда, Витя? она повернулась к Шувалову и испуганно отшатнулась. — Слушай, он на мертвеца похож.

— Ерунда, — сказал Зуев и налил девушке водки. — Пей, пока жива. Там водки не будет. И этого тоже не будет, — Зуев кивнул в сторону танцующих. — А Витя просто устал. Мы с ним несколько дней керосинили в городе Бердянске. Слышала о таком?

— Ага, — кивнула девушка и пригубила водку.

— А чего ты мусолишь? Пей. — Зуев чокнулся фужером с ее рюмкой, и она выпила.

— Паршивый город Бердянск, — с ненавистью сказал Зуев. — Все девки там почему-то ходят в белых платьях и с огромными собаками. А еще там очень много поездов, и девки с собаками загоняют прохожих под эти поезда. — Язык у Зуева заплетался, голова клонилась набок, но он помнил о своем обещании и стойко боролся со сном. — Тебе нужны деньги? — спросил он после своего фантастического рассказа о Бердянске. Девица захохотала, затем поправила прическу и ответила:

— А кому же они не нужны?

— Я дам тебе денег, — сказал Зуев. — Только сегодня Витя будет спать с тобой.

— Вы что, совсем дураки? — громко спросила она и опять захохотала. А Зуев наполнил ее фужер водкой, похлопал девушку по острому колену и прошептал:

— Ну давай, давай выпей. Давай напьемся — легче жить будет. — Он смахнул со стола тарелку с закуской, удивленно посмотрел ей вдогонку и продолжал: — Ты видишь, как ему плохо? Тебе нужно просто полежать с ним, погреть его, а я за это дам тебе денег. Согласна?

Не отвечая, девушка принялась цедить водку. При этом она многозначительно взмахивала выщипанными бровями и так же многозначительно улыбалась. Сообразив, что девушка согласна, Зуев облегченно вздохнул, откинулся на спинку стула и кивнул Шувалову. После этого он пояснил:

— Я дам тебе четвертной. И мы возьмем с собой бутылку водки. Согласна?

— Да пойдем, пойдем, — не переставая улыбаться, ответила девушка. — Замучил ты меня своим "согласна, не согласна".

Приобретение водки заняло не более пяти минут, после чего знакомая Шувалова сунула бутылку в свою сумку и ушла одеваться, а Зуев, прикрыв другу лицо, взвалил его на плечо и, сильно шатаясь, вышел на улицу.

— Он что, уже и идти не может? — спросила вывалившаяся из дверей ресторана девушка.

— А как ты думаешь? — уклончиво ответил Зуев. — Лови лучше такси. Тяжело же.

До ее дома они добрались быстро. Зуев понял, что проехали они совсем немного. Гораздо больше времени у них ушло на то, чтобы подняться на третий этаж. Но вскоре и это препятствие было преодолено.

В комнате Зуев бережно уложил Шувалова на широкую тахту, затем пододвинул журнальный столик и сел рядом с Шуваловым.

Водку пили как-то вяло. Может, тишина спящей коммунальной квартиры настроила их на меланхолию или настроение Зуева передалось хозяйке комнаты. Во всяком случае, девушка пила мало, а Зуев, смертельно уставший от пьянства, и того меньше.

— Ладно, лягу я, — наконец сказала хозяйка и для убедительности сладко потянулась.

Зуев напомнил ей, зачем они сюда приехали, и хозяйка раздраженно ответила:

— Да помню, помню. — Не раздеваясь, она легла рядом с Шуваловым, подвинулась к нему вплотную и положила на него руку.

— Свет я погашу, — тяжело поднявшись, сказал Зуев. — Я лягу на полу, на пальто. — Он швырнул свое пальто к окну, затем щелкнул выключателем и в наступившей темноте, натыкаясь на стулья, побрел к своему ложу.

— А чего это он так тихо спит? — услышал Зуев голос хозяйки. Была в ее голосе какая-то еще не оформившаяся тревога и вполне трезвое любопытство. Видно, ее давно мучил этот вопрос, но все было как-то недосуг спросить: пили водку, болтали о всякой ерунде, а в наступившей темноте он вдруг снова всплыл.

Зуев попытался успокоить хозяйку, забубнил:

— Он всегда так спит. Не бойся. Утром мы уйдем.

Некоторое время они лежали молча. Зуев перестал возиться на своей импровизированной постели — устроился и начал было засыпать, но тут девушка с дрожью в голосе сказала:

— Он холодный какой-то. Я даже сквозь одежду чувствую.

— Вот ты и согрей его, — недовольно буркнул Зуев.

— Он мертвый, что ли? — перейдя на шепот, спросила девушка.

— С чего ты взяла? — взорвался Зуев. — Будем мы сегодня спать или нет?

— Да он пахнет, — тихо ответила хозяйка.

— Ну мертвый, мертвый, — крикнул Зуев. — Был бы живой, сам бы нашел себе девку. — После этих слов хозяйка взвизгнула, Зуев услышал, как тихонько загудели пружины. Девушка отскочила к противоположной стене, а затем загорелся свет.

— Спать-то с ним не надо, — раздраженно сказал Зуев. — Погреть только. В последний раз. Понимаешь ты это?

— Мы так не договаривались, — тараща глаза на Шувалова, ответила хозяйка. Дрожащими руками она прикурила сигарету и принялась нервно вышагивать между дверью и шкафом. И после этого Зуеву пришлось встать. Он налил водки себе и ей, не дожидаясь, выпил и сказал:

— Ладно, пей. Будем считать, что Витя остался доволен.

— Уходи, — наконец выдавила из себя хозяйка комнаты. — Забирай его и уходи. Ну пожалуйста. — Слезы капали у нее с подбородка на грудь, да так быстро, словно в голове у нее что-то прохудилось.

— Уйду, уйду, — тут же пообещал Зуев. — Да выпей ты. До утра далеко…

— Уходи сейчас же, — взвизгнула хозяйка.

И Зуев, несмотря на то что был давно и мертвецки пьян, понял, во что может вылиться этот неожиданный инцидент. Лицо у хозяйки сделалось совершенно бледным, и, судя по глазам, она становилась все менее управляемой.

Закрыв лицо Шувалова покрывалом, Зуев медленно взвалил куль на плечо и, шатаясь, пошел к двери.

— Сволочь, — плаксиво выкрикнула хозяйка, закрывая за ним дверь.

Несмотря на глубокую ночь, на улице было как-то празднично светло и легко дышалось. Все кругом было покрыто тонким слоем первого в этом году снега. Он аппетитно поскрипывал под ногами, а в свете фонарей под большим углом неслись все новые и новые первые снежинки.

— Ну вот и до зимы дожили, — кряхтя сообщил Зуев. — А ты боялся. — Он повернул направо, потому что дорога направо шла под уклон. На улице не было ни одного человека, ни один след не пересекал нежной белизны снежного покрова. Даже с такой ношей и будучи сильно пьяным, Зуев ощутил удовольствие от этой неожиданной прогулки. Вниз идти было легко, впереди бежала серебристая дорожка, и Зуеву показалось, что это и есть та самая дорога, которую он долго и безрезультатно искал всю свою сознательную жизнь. Зуев удивился этой мысли и хотел было поделиться ею с Шуваловым, но тут он заметил впереди какое-то движение. Внимательно присмотревшись, Зуев увидел странную девушку в свадебном наряде и без пальто. Рядом с девушкой, как и полагается хорошо воспитанному псу, шла большая собака. Темнота и неудобное положение головы мешали Зуеву как следует рассмотреть странную пару. Но он все же понял, кого повстречал, и остановился. В двух шагах от него остановилась и девушка в белом со своей собакой. Девушка попросила Зуева, чтобы он поставил Шувалова на ноги, и Зуев охотно исполнил ее просьбу.

— А теперь иди, — сказала девушка, — иди, иди, ты нам больше не нужен.

Ошалело глядя на нее, Зуев медленно развернулся и так же медленно двинулся в противоположную сторону. Шагов через десять он обернулся. Шувалов с девушкой дошли до угла, повернули направо, а огромный пес стоял там, где его оставили.

— Фью, — позвал его Зуев.

Метнувшись к хозяйке, пес скоро остановился, завилял хвостом, а затем взвизгнул и побежал за Зуевым.

Переулок спал. Но даже если бы кто-то из-за бессонницы или от нечего делать выглянул в этот момент на улицу, ничего удивительного он не увидел бы: снег, пьяный прохожий с сумасшедшим лицом… Впрочем, рассмотреть лицо ночью в такую погоду — дело безнадежное.

Август 1988

Иэн Флеминг

ТОЛЬКО ДЛЯ ЛИЧНОГО ОЗНАКОМЛЕНИЯ

С "агентом 007" британской спецслужбы Джеймсом Бондом западный читатель познакомился в 1954 году, когда Иэн Флеминг (в прошлом сотрудник английской военной разведки) опубликовал свою первую книгу "Казино Ройял”. С этого момента началось триумфальное шествие Бонда по всему миру. Каждый год выходили романы Флеминга и неизменно становились бестселлерами. Их киноверсии собирали у экранов миллионы почитателей голубоглазого супермена. В странах, где никогда не издавались книги о приключениях "агента 007", непрерывно огромными тиражами печатались критические, а чаще просто ругательные рецензии на творения Иэна Флеминга. Но, несмотря ни на что, приключения Джеймса Бонда вошли в золотой фонд мирового политического детектива.

Отрицать неувядающую популярность Бонда сегодня означает по-прежнему уподобляться страусу, прячущему голову в песок в попытке не видеть реальность. Почему же даже через 26 лет после смерти Флеминга его герой остается кумиром западных читателей и зрителей?

Проще всего было бы по старинке навесить западному обывателю ярлык всеядного потребителя массовой культуры. Но стереотип "классового подхода" в литературе настолько скомпрометировал себя, что вряд ли удовлетворит даже самого невзыскательного из наших читателей. Сейчас мы хотим сами разобраться в том, что хорошо, а что плохо. Стремление же иметь собственное мнение, пожалуй, самое важное завоевание происходящих у нас перемен.

Ни в коей мере не предвосхищая самостоятельных выводов советских любителей политического детектива, отметим лишь одну характерную деталь сочинений Иэна Флеминга. В его книгах через мировоззрение "секретного агента Ее Величества" преломляются драматические коллизии, которыми изобиловали отношения Запада и Востока в годы "холодной войны". Венгерские события, тайная война разведок за сферы влияния в странах "третьего мира", карибский кризис, берлинское противостояние и многое, многое другое. И не мудрено, что многочисленные читатели и зрители оценивали политические события тех лет с позиций "агента 007".

Начиная публикацию произведений Иэна Флеминга на русском языке, мы не только отдаем нашим читателям литературные долги, но и возвращаем им неизвестную часть нашей истории. Ибо многие события международной политики имели оборотную сторону, взглянуть на которую "со стороны" мы были ранее лишены возможности. Вероятно, попутно рухнет миф об Иэне Флеминге, в романах которого по. определению Советского Энциклопедического Словаря (1982 г.) "нелепая сказочность сюжетов сочетается с проповедью жестокости и цинизма".

Представляя два рассказа о Джеймсе Бонде, мы предлагаем оценить, так ли уж нелепы и сказочны их сюжеты тридцатилетней давности сегодня, когда "длинная черная стрела" мусульманских фундаменталистов продолжает лететь в "мишень" — Салмана Рушди; когда в новозеландском порту французская спецслужба сжигает яхту "Рейнбоу Уорриор" международной организации "Гринпис", выступающей за сохранение окружающей среды. А о степени цинизма "агента 007" все же лучше судить по eго поступкам и мыслям, а не по энциклопедической справке.

Предисловие Сергея Петухова

Самая красивая птица на Ямайке (а некоторые считают — в мире) — вымпелохвостка, или колибри-доктор. Самец колибри около девяти дюймов в длину, причем семь из них приходится на хвост — два длинных черных пера, фестончатых по внутреннему краю, которые, перекрещиваясь, похожи на раскрытые ножницы. Крылья темно-зеленые, голова с хохолком и доверчиво блестящие глаза-бусинки черные, а грудь и брюшко изумрудно-зеленые, причем такого яркого цвета, что, когда видишь птаху на солнце, кажется, что зеленее ничего в мире нет. На Ямайке особо любимым пернатым дают прозвища. Trochilus polytmus[1] окрестили птицей-доктором из-за хвостовых перьев, напоминающих фалды длиннополых сюртуков, что носили врачи в прежние времена.

Баловнями миссис Хавлок были две семьи этих птичек, жизнь которых — полеты за цветочным нектаром, ссоры, любовь, устройство гнезд и воспитание птенцов — она впервые наблюдала еще лет тридцать назад, когда, выйдя замуж, приехала в "Усладу". Теперь ей было за пятьдесят, и, конечно, за минувшие годы сменилось много поколений тех первых двух пар, которые ее свекровь назвала Пирамом и Фис-бой и Дафнисом и Хлоей. Но последующая череда их потомков сохраняла эти имена, и сейчас миссис Хавлок, сидя за чайным столиком на прохладной широкой веранде, наблюдала, как Пирам с негодующим писком пикировал на Дафниса, тишком собравшего весь нектар с чужой китайской розы и без спросу залезшего в соседский куст педилянтуса[2] — исконное владение Пирама. Два крошечных черно-зеленых метеора пронеслись над лужайкой, усыпанной куртинами великолепных мальв и бугенвиллей, и скрылись из виду в цитрусовой роще. Скоро драчуны вернутся как ни в чем не бывало. Постоянно воевали они понарошку, ведь в прекрасно ухоженном саду нектара хватало на всех.

Поставив чайную чашку миссис Хавлок сказала:

— Они и в самом деле невероятные притворы.

Полковник Хавлок взглянул на нее поверх "Дейли Глинер".

— Кто?

— Пирам и Дафнис.

— О да. — Полковник считал их клички идиотскими. Он сказал:

— Мне сдается, что Батиста скоро даст тягу. Кастро действует молодцом. Сегодня утром один малый у Баркли рассказывал, что на Кубе уже началась паника. Массу денег переводят сюда. Еще он сообщил, что "Свежий воздух" продан новым хозяевам. Сто пятьдесят тысяч фунтов за тысячу акров овечьих клещей и дом, который рыжие муравьи доедят к рождеству! Кто-то неожиданно приехал и купил эту задрипанную гостиницу "Голубая бухта". Ходят слухи, что даже Джимми Фаркасон нашел покупателя на свой участок, а также злокачественную лихорадку и грибковую эпидемию деревьев в придачу, без запроса, я полагаю.

— Для Урсулы это будет счастьем. Бедняжка не переносит здешнего климата. Хотя не могу сказать, что мне понравится, если кубинцы скупят весь наш остров. Кстати, Тим, откуда у них столько денег?

— Рэкет, совместные капиталы, государственная казна — бог знает. Страна наводнена жульем и гангстерами. Они, вероятно, хотят поскорее изъять свои денежки с Кубы и вложить их где-нибудь еще. Теперь, когда фунты стерлингов конвертируются с долларами, Ямайка для них не хуже других мест. Говорят, что этот тип, купивший "Свежий воздух", просто вытряхнул кучу наличных из чемодана на пол конторы Ашенхейма. Думаю, он придержит имение год-другой, а когда тучи рассеются или, наоборот, придет Кастро и вычистит их помойку, он опять выставит "Свежий воздух" на продажу, понесет разумные убытки и с деньгами уберется отсюда куда-нибудь подальше. Жаль, между прочим, "Свежий воздух" — отличное место. Его можно было бы воскресить, если бы кого-нибудь в их семье это интересовало.

— При деде Билла их имение занимало десять тысяч акров. Управляющий тратил три дня, чтобы объехать его границы.

— Биллу на это наплевать. Держу пари, что он уже заказал билеты в Лондон. Еще. один из старожилов покидает остров. Скоро никого не останется, кроме нас. Слава богу, что Джуди любит эти места.

Миссис Хавлок поспешила успокоить мужа:

— Да, дорогой. — И позвонила в колокольчик, чтобы убрали со стола. Из бело-розовой гостиной на веранду вышла огромная иссиня-черная негритянка Агата в старомодном белом платке, какие еще продолжали носить на Ямайке вдали от побережья. За ней следовала хорошенькая юная квартеронка по имени Фейпринс из Порт-Марии, которая под руководством Агаты готовилась в горничные.

Миссис Хавлок распорядилась:

— Приготовь бутыли. Агата. В этом году гуава рано созрела.

С безмятежным видом Агата сообщила:

— Да, мэм, но боюсь, мэм, нам их не хватит.

— Почему? Только в прошлом году я дала тебе две дюжины новых бутылей.

— Верно, мэм, но боюсь, что пять или шесть из них разбились.

— О господи! Как же так получилось?

— Не могу сказать, мэм. — Агата подняла большой серебряный поднос и стояла, внимательно наблюдая за лицом хозяйки.

Миссис Хавлок прожила на Ямайке уже достаточно долго и знала, что "разбились" значит "разбились" и что искать виновного бесполезно. Поэтому она ободряюще сказала:

— О, все в порядке, Агата. Я куплю еще, когда поеду в Кингстон.

— Да, мэм.

Агата с Фейпринс в кильватере выплыла с веранды.

Миссис Хавлок взяла со стола вышивку. Ее пальцы двигались автоматически, а глаза осматривали кусты роз и педилантуса. Так и есть: оба кавалера уже вернулись. С гордо поднятыми хвостами они порхали среди цветов. Солнце стояло низко над горизонтом, и его лучи, отражаясь от птичьего оперения, вспыхивали то тут, то там изумрудными проблесками. С верхушки красного жасмина начал свой вечерний репертуар пересмешник. Раннее пение квакш возвестило о близости короткого лилового заката.

"Услада" — двадцать тысяч акров в графстве Портленд у подножия Мотыльковой горы, одной из восточных вершин Голубых гор — была пожалована предку Хавлока Оливером Кромвелем в награду за то, что тот в числе 135 комиссаров подписал смертный приговор королю Карлу. В отличие от большинства колонистов тех и более поздних времен Хавлоки сумели сохранить плантацию в течение трех веков, несмотря на землетрясения и циклоны, бумы с какао и сахаром, цитрусовыми и копрой. Теперь по ухоженности, по обилию скота и бананов "Услада" была одним из лучших и богатейших частных имений на острове. Дом, перестроенный после землетрясений и ураганов, представлял собой гибрид: двухэтажная центральная часть с колоннами из красного дерева покоилась на старинном каменном фундаменте, а по бокам к ней были пристроены одноэтажные крылья с широкими нависающими крышами, по-ямайски крытыми кедровой дранкой. Сейчас Хавлоки сидели на просторной веранде, примыкавшей сзади к центральной части дома и обращенной к отлого спускающемуся саду, за которым на добрых двадцать миль вплоть до самого берега моря тянулась полоса непроходимых джунглей.

Полковник Хавлок, отложив газету, сказал:

— Кажется, я слышу машину.

Миссис Хавлок не допускающим возражений тоном произнесла:

— Если приехали те отвратительные Федденсы из Порт-Антонио, то обещай мне поскорее отделаться от них. Я просто не могу переносить их стенаний по Англии. В прошлый раз они были совсем пьяны, когда уезжали, а наш обед остыл. — Она быстро встала. — Пойду скажу Агате, что у меня мигрень.

В этот момент из гостиной вышла Агата. Она заметно волновалась. Следом, вплотную за ней, шли трое мужчин. Агата поспешно сказала:

— Жентльмены из Кингстона. Видеть полковника.

Первый из мужчин проскользнул впереди экономки. Он был в шляпе — панаме с узкими поднятыми полями. Сняв панаму левой рукой, он прижал ее к животу. Лучи закатного солнца отражались от его черных прилизанных, словно смазанных маслом, волос и оскаленных в широкой улыбке белых зубов. Он подошел к полковнику Хавлоку, держа прямо перед собой вытянутую руку.

— Майор Гонзалес из Гаваны. Рад познакомиться с вами, полковник. — Его фальшивый американский акцент напоминал произношение ямайских таксистов.

Полковник встал и слегка дотронулся до протянутой руки. Он смотрел через плечо майора на двух его спутников, занявших позицию по обеим сторонам двери. В руках они держали синие дорожные сумки "Пан Америкен", казавшиеся по виду тяжелыми. Разом нагнувшись как по команде, они поставили сумки около своих желтых ботинок и выпрямились. Белые каскетки с прозрачными зелеными козырьками бросали тень на их лица. Сквозь зеленый полумрак поблескивали смышленые звериные глазки, пристально следившие за жестами майора.

— Это мои секретари.

Полковник вынул из кармана трубку и принялся набивать ее. Его светлые голубые глаза перебегали с изящных туфель майора Гонзалеса, его модной одежды, полированных ногтей на грубые башмаки, голубые джинсы и рубашки-"калип-со" его "секретарей". Хавлок размышлял, как ему заманить непрошеных гостей в свой кабинет, поближе к револьверу, лежавшему в верхнем ящике его стола.

Раскуривая трубку и поглядывая на майора сквозь дым, он спросил:

— Чем могу быть полезен вам?

Майор Гонзалес развел руками. Ширина его улыбки оставалась все время постоянной. Подернутые влагой желтые, почти золотистые глаза смотрели на Хавлока весело и дружелюбно.

— Дельце такого сорта, полковник. Я представляю одного джентльмена из Гаваны. — Правой рукой он сделал движение, будто что-то отбросил назад. — Большого человека. И очень славного парня. — Майор Гонзалес всем видом выражал доверительность.. — Вам он понравится, полковник. Он просил передать наилучшие пожелания и узнать цену вашего имения.

Миссис Хавлок, наблюдавшая за сценой с вежливой полуулыбкой, подошла и встала рядом с мужем. Мягко, стараясь не обидеть подневольного посланца, она сказала:

— Какая жалость, майор, что вы зря проделали путь к нам по этим ужасным пыльным дорогам! Вашему другу следовало сначала написать нам или просто навести справки у кого-нибудь в Кингстоне, хотя бы в правительстве. Видите ли, семья моего мужа живет здесь вот уже больше трех веков. — Она мило улыбнулась майору, как бы извиняясь, — Боюсь, что о продаже "Услады" не может быть и речи. Мне даже странно, почему у вашего друга возникла такая мысль.

Майор Гонзалес коротко поклонился ей. Его улыбающееся лицо снова повернулось к полковнику. Он продолжил, будто вовсе не слышал миссис Хавлок:

— Моему господину сказали, что ваша estancia[3] — одна из лучших на Ямайке. Он невероятно щедрый человек. Вы можете назвать любую разумную сумму.

Полковник Хавлок твердо произнес:

— Вы же слышали, что сказала миссис Хавлок. Имение не продается.

Майор Гонзалес рассмеялся. Его смех звучал искренне. Он покачал головой, как бы разъясняя несмышленому ребенку.

— Вы не поняли меня, полковник. Мой господин хочет купить именно ваше поместье и никакое другое на Ямайке. У него есть деньги, много свободных денег, которые он хотел бы вложить в недвижимость. Его деньги, полковник, так и ищут пристанища на Ямайке, и он желал бы, чтобы они поселились именно здесь.

Полковник Хавлок терпеливо повторил:

— Я все хорошо понял. Мне жаль, что вы попусту теряете время. Пока я жив, "Услада" не будет продана. А сейчас, прошу прощения, мы с женой привыкли обедать рано, вам же предстоит длинный путь назад. — Он показал рукой налево вдоль веранды. — Думаю, что здесь кратчайший путь к вашей машине. Я провожу вас.

Он приглашающе отступил назад, но, увидев, что Гонзалес не двинулся следом, тоже остановился. Голубые глаза Хавлока потемнели.

Теперь улыбка майора Гонзалеса была на один зуб уже, а глаза смотрели настороженно. Но всем видом майор по-прежнему демонстрировал искреннее расположение. Бодрым энергичным голосом он произнес:

— Один момент, полковник.

И через плечо бросил короткий приказ по-испански. Супруги заметили, как маска добродушия сползла с его лица вместе с несколькими резкими словами, произнесенными сквозь зубы. В первый раз миссис Хавлок почувствовала себя неуверенно. Она инстинктивно придвинулась ближе к мужу. "Секретари" майора подхватили свои синие сумки и шагнули вперед. Майор потянулся к ним и по очереди расстегнул молнии. Сжатые рты Хавлоков открылись. Сумки были доверху набиты толстыми пачками американских долларов. Гонзалес развел руками.

— Все купюры по сто долларов. Все настоящие. Полмиллиона. На ваши деньги это будет что-то около ста восьмидесяти тысяч фунтов стерлингов. Целое состояние. В мире очень много других мест, где можно прекрасно прожить, полковник. Кстати, я не исключаю, что мой друг добавит недостающие до круглого счета двадцать тысяч. Об этом вы узнаете через неделю. Все, что мне нужно, это пол-листка бумаги с вашей подписью. Об остальном позаботятся юристы. Итак, полковник, — он сиял победной улыбкой, — скажем "да" и ударим по рукам? Тогда сумки останутся здесь, мы уедем, а вы сможете спокойно приняться за свой обед.

На этот раз Хавлок смотрел на майора, не скрывая своих чувств — смеси страха и отвращения. Можно представить, что его жена будет рассказывать завтра: "Такой плюгавый скользкий тип и, представьте, с мешками, полными долларов! Мой Тимми был неподражаем. Выставил их вон и приказал забрать с собой свои грязные деньги".

Брезгливо поджав губы, полковник Хавлок сказал:

— Кажется, я выразился достаточно ясно, майор. Имение не продается ни за какие деньги. Я не разделяю общего преклонения перед американскими долларами. А теперь я вынужден просить вас оставить мой дом.

Полковник Хавлок положил погасшую трубку на стол с таким видом, будто собирался засучить рукава.

Впервые улыбка майора Гонзалеса потеряла добродушие. Его рот продолжал скалиться, но теперь злой гримасой. Прозрачные желтые глаза вдруг стали твердыми и наглыми. Он вкрадчиво проговорил:

— Полковник, это я выразился недостаточно ясно. Я, а не вы. Мой господин просил сообщить вам, что если вы не примете его великодушных условий, то нам приказано применить иные меры.

Миссис Хавлок внезапно почувствовала страх. Она взяла мужа за локоть и сильно сжала его. Полковник положил свою свободную руку поверх ее, успокаивая. Он бросил сквозь зубы:

— Пожалуйста, оставьте нас, майор. Уходите, иначе я позвоню в полицию.

Лицо майора Гонзалеса окаменело. Розовым кончиком языка он медленно облизал губы и резким голосом произнес:

— Итак, вы сказали, что поместье не будет продано при вашей жизни, полковник? Это ваше последнее слово? — Он отвел руку за спину и негромко щелкнул пальцами. Правые руки его спутников скользнули через разрезы пестрых рубах к поясу. Острые звериные глазки внимательно следили за пальцами майора.

Миссис Хавлок закрыла рот ладонью. Полковник пытался сказать "да", но его гортань пересохла. Он громко сглотнул. Он все еще не верил в происходящее. Этот шелудивый кубинский проходимец, должно быть, блефовал. Наконец Хавлок смог выговорить заплетающимся языком:

— Да, это мое последнее слово.

Майор Гонзалес коротко кивнул.

— В таком случае, полковник, мой господин продолжит переговоры с новым владельцем "Услады" — с вашей дочерью.

Он щелкнул пальцами еще раз и посторонился, открывая своим "секретарям" Хавлоков. Коричневые обезьяньи руки взметнулись из-под цветастых рубах. Уродливые цилиндрические обрубки металла, зажатые в них, дернулись и с приглушенным звуком харкнули свинцом — раз, другой, третий… продолжая посылать пули в уже падающие тела.

Майор Гонзалес наклонился над распростертыми англичанами, внимательно осмотрев места, куда попали пули. Затем три низкорослых человечка вышли в гостиную, неторопливо пересекли темный, облицованный резным красным деревом холл и вышли на улицу через красивое парадное. Они не спеша сели в черный "форд-консул" — майор за руль, а его телохранители на заднее сиденье — и медленно поехали по широкой подъездной аллее, обсаженной королевскими пальмами. На перекрестке с дорогой в Порт-Антонио с деревьев яркими разноцветными лианами свисали перерезанные телефонные провода. Гонзалес аккуратно объезжал ухабы на проселке и, лишь свернув на шоссе вдоль побережья, увеличил скорость. Через двадцать минут после убийства "форд" подъехал к предместью небольшого бананового порта. Майор съехал с дороги и загнал машину в высокую траву на обочине. Трое мужчин вышли из нее и прошли четверть мили по едва освещенной центральной улице городка к банановым пакгаузам на берегу. Здесь их, пузырясь выхлопом, ждал катер. Они сели в него; и катер, отвалив, зажужжал по тихой глади той самой бухты, которую одна американская поэтесса назвала прекраснейшей в мире. На сверкающей огнями 50-тонной яхте под американским флагом якорная цепь была уже наполовину выбрана. Два изящных выстрела глубоководных удилищ свидетельствовали, что это одно из туристских судов из Кингстона или, возможно, из Монтего Бэй. Троица поднялась на борт яхты, вслед за ними подняли моторку. Рядом, попрошайничая, кружили на каноэ какие-то люди. Майор Гонзалес бросил в воду два полтинника, и обнаженные мужчины нырнули за ними. Двухтактный дизель проснулся с заикающимся ревом, и яхта, чуть осев на корму, развернулась и двинулась судоходным каналом мимо гостиницы Титчфилда. К рассвету она будет уже в Гаване. С берега за ее отплытием наблюдали рыбаки и сторожа пристаней, и они еще долго спорили, кто из кинозвезд отдыхал на Ямайке.

На широкой веранде "Услады" последние лучи солнца отражались от красных пятен крови. Дафнис перепорхнул через перила и завис прямо над сердцем миссис Хавлок, с любопытством кося глазом-бусинкой вниз. Нет, ничего интересного. Он весело взмыл и вернулся на свой насест в гуще мальв.

Послышался шум маленькой спортивной машины, взревевшей мотором на повороте подъездной аллеи. Если бы миссис Хавлок была жива, она приготовилась бы сказать с упреком:

— Джуди, сколько раз я просила тебя быть аккуратнее на повороте. Камни из-под колес летят по всей лужайке, и Джошуа ломает свою косилку.

Это было месяцем позже в Лондоне. Октябрь начался великолепным бабьим летом, и через широко открытое окно кабинета М[4] из Риджентс-парка доносилось стрекотанье газонокосилок. Под их тарахтенье Джеймс Бонд размышлял о том, что навевающая дремоту вечная металлическая песня старых машинок — один из прекраснейших звуков лета. Наверное, и нынешние мальчишки, слыша пыхтенье маленьких двухтактных моторчиков, чувствуют то же, что некогда ощущал он сам. По крайней мере, скошенная трава должна пахнуть так же.

У него было время предаться сентиментальным воспоминаниям, ибо М, казалось, ушел с головой в решение какой-то трудной задачи. Перед этим он спросил Джеймса Бонда, не занят ли тот сейчас каким-нибудь делом. Бонд весело ответил, что нет, и теперь ждал, когда перед ним откроется ящик Пандоры. Он был слегка заинтригован, потому что М назвал его по имени, хотя обычно на службе шеф пользовался псевдонимом Бонда — "007". В обращении "Джеймс" было что-то личное, и оно звучало на этот раз так, будто М собирался изложить просьбу, а не приказ. Кроме того, Бонду показалось, что на переносице начальника между ясными серыми и чертовски холодными глазами появилась новая морщинка озабоченности и тревоги. И конечно, три минуты были слишком долгим сроком, чтобы раскурить трубку.

М развернул кресло к столу и бросил на него коробок спичек. Коробок проехал по красной коже через всю широченную крышку стола. Бонд, поймав его, аккуратно пустил спички обратно шефу. М коротко улыбнулся, по-видимому приняв решение.

Он тихо спросил:

— Не приходило ли вам когда-нибудь в голову, Джеймс, что все на корабле, кроме адмирала, знают, как поступать?

Бонд нахмурился.

— Нет, не приходило, сэр. Но я понимаю, что вы имеете в виду. Все остальные обязаны только выполнять приказы. Адмирал же должен отдавать их. Это все равно что сказать: самый одинокий человек в армии — главнокомандующий.

М резким движением отвел трубку в сторону.

— Правильно, я тоже так думаю. Кто-то должен быть жестоким и брать всю ответственность на себя. Если ты постоянно колеблешься и обо всем запрашиваешь мнение Адмиралтейства, ты заслуживаешь списания на берег. Те, кто верит, часто полагаются на Бога. — М жестко посмотрел Бонду в глаза. — Раньше я иногда пробовал поступать так на службе, но Он всегда передоверял мне — говорил, что мне следует самому разобраться во всем и решить все самостоятельно. Наш Господь прежде всего тверд. Таково мое мнение. Но беда состоит в том, что очень многие теряют твердость после сорока. К этому времени человек сильно потрепан жизнью: трагедии, волнения, болезни — все это размягчает характер. — М внимательно посмотрел на Бонда. — Каков коэффициент твердости у вас, Джеймс? Вы ведь еще не достигли опасного возраста.

Бонд не любил личных расспросов. И сейчас он не мог ответить, ибо на самом деле не знал степени твердости своего характера. У него не было жены и детей, он никогда не переживал трагедии потери близких. Ему ни разу в жизни не приходилось противостоять безрассудствам и тяжелым болезням. Он абсолютно не представлял, как бы он встретил несчастья, которые могли потребовать от него большей твердости и решимости, чем он обычно привык выказывать.

Бонд неуверенно сказал:

— Полагаю, что я смог бы выдержать многое, если бы было нужно. Думаю, что я не преувеличиваю, сэр. Я имею в виду, — он не любил употреблять такие слова, — если дело… э-э… справедливое, сэр. — Он продолжал, чувствуя угрызения совести за то, что в итоге перепасовывает ответственность М. — Конечно, не всегда просто решить, что справедливо, а что нет. Но каждый раз, получая не очень приятное задание, я считаю… я уверен, что дело справедливое.

— Черт возьми. — Глаза М засверкали негодованием. — Как раз об этом я и говорю! Вы во всем полагаетесь на меня. Вы мне доверяете и не хотите взять хоть малейшую ответственность на себя. — Он ткнул чубуком трубки себе в грудь. — Я один должен решать, справедливо дело или нет. — Гнев в его глазах догорел. Губы изогнулись в мрачную ухмылку. Он устало сказал: — Впрочем, ладно. За это мне и платят. Кто-то должен крутить ручку этой кровавой мясорубки. — М сунул трубку в рот и глубоко затянулся, отводя душу.

Теперь Бонд жалел М. Раньше он ни разу не слышал из уст начальника такого сильного слова, как "кровавая". М никогда не давал сотрудникам ни малейшего намека на то, что он чувствует бремя тяжести, которую нес с тех пор, как, отказавшись от верной перспективы стать пятым морским лордом, поступил в секретную службу. Сейчас М был явно в затруднении, и Джеймсу Бонду было интересно, в чем оно состояло. Наверняка речь шла не об опасности. Если бы М смог гарантировать ему даже минимальные шансы. Бонд, как и раньше, готов был рискнуть на что угодно и где угодно, в любой точке земного шара. Дело, конечно, не касалось политики, так как М не придавал никакого значения обидчивости любого из министров; ему ничего не стоило заручиться согласием премьер-министра за их спиной. По-видимому, он испытывал затруднения морального плана.

Бонд тихо проговорил:

— Я чем-нибудь могу помочь вам, сэр?

М задумчиво взглянул на Бонда и повернул свое кресло так, чтобы не видеть из окна кабинета высокие, похожие на летние, облака. Он отрывисто спросил:

— Вы помните дело Хавлоков?

— Только то, что я прочел в донесении, сэр. Пожилая пара с Ямайки. Однажды вечером их дочь вернулась домой и обнаружила родителей, нашпигованных свинцом. Якобы был слух о каких-то гангстерах из Гаваны. Экономка показала, что приезжали трое мужчин на автомобиле, по ее мнению, кубинцы. Потом выяснилось, что машину они украли. Той же ночью из небольшого порта ушла яхта. Насколько я помню, полиции не удалось напасть на след. Это все, сэр.

Ко мне не поступали дополнительные сигналы по этому делу.

М хрипло произнес:

— И не поступят. Они поступают лично ко мне. Официально нас не просили заняться этим делом. Просто я случайно… — М прочистил горло. ("Вот, оказывается, что! Его мучает использование служебного положения в личных целях”.) —…я знал Хэвлоков. Я был шафером на их свадьбе. Мальта. Девятьсот двадцать пятый год.

— Понимаю, сэр. Сочувствую.

М отрывисто, как на инструктаже, пояснил:

— Прекрасные люди. Между прочим, я попросил нашу резидентуру "С" разобраться. Хавлоки никогда не имели ничего общего с людьми Батисты. У нас есть надежный человек и на другой стороне — у этого малого, Кастро. Люди из его разведки, похоже, наводнили все тамошнее правительство. В итоге пару недель назад я получил полную картину. Дело сводится к следующему. Хавлоков убил человек по имени Гаммерштейн, или, точнее, фон Гаммерштейн. В этих банановых республиках окопалось множество немцев. Нацистов, сумевших выскользнуть из сетей в конце войны. Это — бывший гестаповец. Он возглавлял контрразведку у Батисты. Сколотил огромный капитал вымогательством, шантажом, укрывательством. Он обеспечил себя до конца жизни, но как раз тут вмешался Кастро и, похоже, стал брать верх. Фон Гаммерштейн одним из первых почувствовал близость краха и потихоньку стал изымать деньги на Кубе, вкладывая их в недвижимость в других странах. Ему помогал один из его офицеров, некто по имени Гонзалес, который в компании двух телохранителей ездил по карибским странам. Он покупал для шефа все только первоклассное и по высшим ценам. Гаммерштейн мог себе позволить это. Когда деньги не срабатывали, они применяли силу: украли ребенка, сожгли несколько акров плантации и тому подобное — шантажировали хозяев, чтобы те приняли их условия. Гаммерштейн слышал об имении Хавлоков как одном из лучших на Ямайке и приказал Гонзалесу во что бы то ни стало купить его. Я думаю, что он распорядился убить стариков, если они не захотят продавать свое поместье, а затем нажать на их дочь. Ей сейчас должно быть лет двадцать пять. Я никогда не видел ее. Увы, все так и было: они убили Хавлоков. А примерно пару недель назад Батиста прогнал Гаммерштейна. Может, узнал об одном из его последних дел, точно не знаю. Но, как бы то ни было, Гаммерштейн внезапно скрылся, захватив с собой эту шайку головорезов. Очень удачно выбрал момент, ничего не скажешь. По всему, Кастро закончит дела этой зимой, если будет продолжать в том же духе.

Бонд осторожно поинтересовался:

— Вы знаете, куда они направились?

— В Америку. Прямиком на север Вермонта. Живут в двух шагах от канадской границы. Люди подобного сорта всегда предпочитают быть поблизости от границ. Место называется Эхо-Лейк. Что-то вроде ранчо миллионера. На фотографиях выглядит довольно красиво. Затеряно в горах, так что там его вряд ли будут тревожить гости.

— Как вы это выяснили, сэр?

— Я написал Эдгару Гуверу. Он знает этого типа. Вернее, должен знать, пережив столько хлопот с контрабандой оружия из Майами на Кубу. Кроме того, он интересовался Гаваной с тех самых пор, когда большие деньги американских гангстеров стали оседать в тамошних казино. Он мне сообщил, что Гаммерштейн и его банда приехали в Штаты по шестимесячной гостевой визе. Был очень любезен и поинтересовался, имею ли я достаточно оснований, чтобы завести дело, и не хочу ли я, чтобы их выдали суду на Ямайке. Я переговорил с генеральным атторнеем[5]. Тот сказал, что дело безнадежное, пока у нас нет свидетеля из Гаваны. А на это нет шансов. Мы знаем обо всем лишь через нашего человека в разведке Кастро. Нынешние официальные власти на Кубе не пошевелят и пальцем. Гувер предложил закрыть им визы, чтобы они снялись с места. Я поблагодарил и отказался. На этом мы распрощались.

М помолчал немного. Его трубка погасла, и он снова раскурил ее. Он продолжил:

— Я решил обратиться к нашим друзьям в канадской конной полиции и послал шифровку их комиссару. До сих пор он меня не подводил и на этот раз послал патрульный самолет через границу провести аэрофотосъемку Эхо-Лейк. Он обещал любую другую помощь, если понадобится. А теперь… — М отодвинулся в кресле от стола. — Теперь я должен решить, что делать дальше.

Бонду стало ясно, почему он волновался, почему так хотел, чтобы кто-то иной принял решение за него. Так как жертвами были его друзья, М до поры работал над делом сам, но сейчас оно подошло к той точке, когда убийц надо было покарать. Вероятно, М размышлял о том, что это будет — правосудие или месть? Ни один судья не примет от него дело об убийстве, в котором он лично знал убитых. По-видимому, М хотел, чтобы приговор вынес не судья, а кто-то еще, например Бонд. У него, у Джеймса Бонда, не было личной заинтересованности в этом деле. Он не знал Хавлоков и не интересовался ими даже сейчас. В отношении двух беззащитных стариков фон Гаммерштейн следовал закону джунглей. А поскольку в данном случае иной закон не мог быть применен, то закон джунглей должен настичь самого фон Гаммерштейна. Другим путем нельзя было восстановить справедливость. Если это и была месть, то месть общества.

Бонд нарушил молчание:

— Я ни секунды не колеблюсь, сэр. Если заграничные бандиты увидят, что могут безнаказанно убивать, они вообразят, будто англичане — мягкотелые слюнтяи, как о нас думают некоторые. В данном случае нужно просто расправиться с ними. Око за око.

М отсутствующим взглядом смотрел мимо Бонда, не откликаясь.

Джеймс Бонд продолжил:

— Этих людей нельзя повесить, сэр, но они должны быть казнены.

Глаза М замерли. Еще секунду они оставались пустыми, бессмысленными. Затем М потянулся к верхнему ящику своего стола, выдвинул его и достал оттуда тонкий скоросшиватель без обычной наклейки на обложке и без красной звезды в верхнем правом углу — грифа "Совершенно секретно". Он положил папку перед собой и порылся рукой в открытом ящике. На свет появились печать и штемпельная подушечка с красными чернилами. М открыл ее, приложил печать и аккуратно, точно в верхнем правом углу прижал печать к серой обложке скоросшивателя.

М убрал штемпельную подушечку и печать обратно в ящик, закрыл его, потом развернул папку на столе и мягко подтолкнул ее к Бонду.

Красный рубленый шрифт, еще влажный, гласил: "Только для личного ознакомления".

Бонд взял папку и, молча кивнув, вышел из кабинета.

Через два дня, в пятницу, Джеймс Бонд вылетел на "Комете" в Монреаль. Современные самолеты не вызывали у него восторга, ибо летели слишком высоко и слишком быстро, а в их салонах было слишком много пассажиров. Бонд сожалел о старом добром "Стратокрузере" — славном неуклюжем аэроплане, целых десять часов летевшем через Атлантику. На его борту можно было без суеты и со вкусом пообедать, потом часиков семь поспать в удобной койке, а проснувшись, не спеша спуститься на нижнюю палубу и съесть завтрак, который почему-то на самолетах компании "БОАК" называют "деревенским", одновременно наблюдая, как встающее солнце заливает салон золотом рассвета Западного полушария. В "Комете" все ускорилось: стюарды выполняли двойную работу, поэтому надо было торопиться с обедом, затем пассажиры могли накоротке вздремнуть пару часов перед спуском с высоты 40 000 футов.

Всего через восемь часов после отъезда из Лондона Бонд, взяв напрокат в агентстве Герца "плимут-седан", мчался по широкой автостраде № 17 из Монреаля в Оттаву, стараясь не забывать держаться правой стороны дороги.

Штаб-квартира Канадской королевской конной полиции располагалась в здании министерства юстиции рядом с парламентом. Как и большинство канадских общественных зданий, оно представляло собой серую кирпичную глыбу, внушающую почтение массивностью и, вероятно, хорошо приспособленную к долгим суровым зимам. По инструкции Бонд должен был спросить в приемной министерства комиссара, назвавшись "мистером Джеймсом". Юный, цветущего вида капрал, явно тяготящийся службой в такой теплый солнечный день, проводил Бонда в лифте до четвертого этажа, где в просторной чистой канцелярии передал его сержанту. Кроме них в помещении были две девицы-секретарши и много тяжелой мебели. Поговорив по внутреннему телефону, сержант попросил Бонда подождать минут десять. Бонд закурил и стал читать вербовочную листовку на стене, согласно которой конный полисмен являл собою нечто среднее между инструктором по верховой езде на ранчо-пансионате, Диком Трейси и Роз Мари. Наконец его пригласили в кабинет. Когда Бонд вошел, высокий моложавый мужчина в темно-синем костюме, белой сорочке и черном галстуке повернулся от окна и направился ему навстречу.

— Мистер Джеймс? — Хозяин кабинета едва заметно усмехнулся. — А я полковник… гм, скажем… э-э… Джонс.

Они обменялись рукопожатием.

Проходите, садитесь. Комиссар очень сожалеет, что не смог встретить вас лично. Он сильно простыл, у него насморк — знаете, "дипломатическая" болезнь. — Полковник "Джонс" явно забавлялся. — Он решил взять сегодня выходной. И хотя меня самого ждет пара горящих дел, комиссар выбрал меня, чтобы провести с вами этот вынужденный выходной. — Полковник сделал паузу. — Понимаете, он просил меня провести с вами свободное время.

Бонд улыбнулся. Комиссар, конечно, был рад помочь, но он хотел сделать это так, чтобы в любом случае его ведомство выглядело непричастным. Бонд подумал, что комиссар, должно быть, очень осторожный и умный человек.

Продолжая улыбаться. Бонд сказал:

— Я все понял. Мои лондонские друзья предупредили, чтобы я по своему делу не беспокоил лично комиссара. Я его никогда не видел и никогда не был где-либо поблизости от вашей штаб-квартиры. А раз так, можно мне просто побеседовать с вами минут десять, просто поболтать о том о сем?

Полковник Джонс расхохотался.

— Конечно. Тем более что мне приказали сначала продекламировать вам эту маленькую речь, а затем переходить к делу. Надеюсь, вы понимаете, командер[6], что мы — и вы, и я — собираемся совершить ряд тяжких уголовных преступлений, начиная с получения канадской охотничьей лицензии обманным путем и нарушения пограничного режима и кончая более серьезными вещами. Я пальцем не пошевелю, если вы влипнете. Поняли меня?

— То же самое имели в виду мои лондонские друзья. Когда я уйду отсюда, мы забудем друг друга, а если я кончу свои дни в Синг-Синге, это мои трудности. Договорились?

Полковник Джонс вынул из стола пухлую папку и открыл ее. Верхний листок был перечнем. Джонс поставил карандаш против первого пункта и оглядел Бонда с головы до ног. Оценивающе пробежав глазами по старенькому твидовому костюму Бонда в мелкую черно-белую клетку, белой рубашке и узкому черному галстуку, он сказал:

— Во-первых, одежда. — Вынув из папки листок, исписанный четким почерком, он пустил его Бонду через стол. — Это список нужных вам вещей и адрес большого комиссионного магазина здесь, в городе. Ничего экстравагантного, ничего броского. Поношенные рубашка цвета хаки и темно-коричневые джинсы, крепкие горные ботинки или сапоги. Учтите, это самая удобная обувь. Там же адрес аптеки, где продают ореховую настойку. Купите галлон и вымойтесь с головы до ног. Сейчас в горах все загорелые, а ведь вы не будете там маскироваться в десантном комбинезоне. Далее. Если попадетесь, то вы — англичанин, охотящийся в Канаде, который заблудился и по ошибке пересек границу. Теперь оружие. Пока вы ждали в приемной, я лично спустился вниз и положил винтовку в багажник вашего "плимута". Новая модель — "Сэвидж-99Ф" с оптическим прицелом Уэзерби: 0,6 х 62. Пятизарядный магазин. Двадцать патронов калибра 0,25 с повышенной начальной скоростью пули — 3000 футов в секунду. Из имеющихся в продаже карабин для крупной дичи самый легкий: всего шесть с половиной фунтов. Принадлежит одному моему другу, который будет рад получить его назад однажды, но и не будет особо сокрушаться, если винтовка не вернется к нему. Карабин пристрелян и бьет о'кэй на пятьсот ярдов. Лицензия на оружие. — Полковник пустил ее по столу к Бонду. — Выписана здесь, в городе, на ваше настоящее имя на случай, если проверят ваш паспорт. То же самое с лицензией на охоту. Разрешен отстрел только мелкой дичи: сов, ласок… Сезон охоты на красного зверя еще не начался. Вот ваши водительские права в обмен на временные, которые я вам оставлял в агентстве Герца. Рюкзак, компас — тоже подержанные — в багажнике вашей машины. О, кстати, — полковник Джонс поднял взгляд от списка, — у вас есть личное оружие?

— Да. "Вальтер ППК" в кобуре Бернса-Мартина[7].

— Прекрасно. Скажите мне его номер. У меня здесь чистый бланк лицензии. Если вы мне вернете ее потом, будет совсем отлично. Давайте вашу пушку, я сочиню ей биографию.

Бонд вынул пистолет и прочитал номер. Полковник Джонс заполнил бланк и пустил его по столу.

— Теперь карты. Это местная карта "Эссо”. С ее помощью вы легко доберетесь до места. — Полковник встал и, обойдя стол, расстелил карту перед Бондом. — По шоссе № 17 вы поедете обратно в Монреаль, здесь повернете на 37-ю автостраду, переедете мост в Сент-Энн, а затем вновь пересечете реку по 7-му шоссе. После Пайк-Ривер повернете на 52-е шоссе к Стенбриджу. Там свернете направо к Фрелисбергу и здесь оставите машину в гараже. Повсюду отличные дороги, и весь путь займет у вас не более пяти часов, включая остановки. О'кэй? Только рассчитайте время так, чтобы приехать во Фрелисберг около трех ночи. Сторож гаража будет вполглаза спать и не обратит внимания, даже если перед ним окажется двухголовый китаец.

Полковник Джонс вернулся в свое кресло и достал из папки еще два листа. На первом был от руки начерчен план местности, второй был кадром аэрофотосъемки. Джонс многозначительно посмотрел на Бонда и сказал:

— Это единственные компрометирующие предметы, которые будут у вас, и я должен быть уверен, что вы уничтожите их при малейшей опасности. Здесь, — он подвинул к Бонду первый листок, — план старой тропы контрабандистов времен сухого закона. Сейчас ею не пользуются. Тем не менее, — полковник мрачно усмехнулся, — вы можете там встретить какую-нибудь шпану — воров, наркоманов, торговцев живым товаром, пересекающих границу навстречу вам. Учтите, эта публика привыкла сразу стрелять и даже не задает вопросов. Хотя, впрочем, в наши дни они путешествуют ниже Висконта. А раньше контрабандисты курсировали между Франклином и Фрелисбергом, чуть выше Дерби-Пайна. Держитесь предгорья, оставляя в стороне Франклин, и вы попадете в северные отроги Зеленых гор. Они сплошь покрыты вермонтской елью с примесью клена, там можно бродить месяцами и не встретить ни души. Вот здесь вы пересечете две автострады, обойдете Эносборо-Фоллс с запада и перевалите через горный кряж. Прямо за перевалом начинается та самая долина, куда вам надо. Крестиком помечено озеро — Эхо-Лейк. Судя по аэрофотосъемке, вам лучше спуститься к нему с востока. Запомнили маршрут?

— Сколько всего мне идти? Миль десять?

— От Фрелисберга — десятью половиной. Если не заблудитесь, дойдете за три часа. Около шести вы должны уже увидеть их логово. До рассвета останется еще час, чтобы преодолеть последний отрезок пути.

Полковник Джонс передал Бонду фотографию. Это был центральный кадр аэрофотосъемки, которую Бонд видел целиком в Лондоне. Снимок запечатлел ряд длинных низких строений из пиленого камня, крытых шифером. Можно было рассмотреть поблескивающие стекла изящных эркеров и крытый внутренний дворик — патио. От парадного убегала пыльная грунтовая дорога, по сторонам ее располагались гаражи и какие-то маленькие домики, по-видимому собачьи будки. Со стороны сада к дому примыкала мощенная камнем терраса с цветником по внешнему краю. Далее шла аккуратно подстриженная лужайка площадью два-три акра, спускающаяся к берегу маленького озера. Озеро скорее всего было искусственным — с одной стороны его ограждала каменная запруда. На лужайке и у начала дамбы виднелись группки сварной садовой мебели. Посередине дамбы можно было рассмотреть доску прыжкового трамплина и лесенку для выхода из воды. За озером лес вплотную подступал к берегу. Именно отсюда предлагал подкрасться полковник Джонс. На снимке людей не было видно, но на плитах патио виднелись алюминиевые стулья и столик, на котором стояли напитки. Бонд вспомнил, что на других кадрах аэрофотосъемки он видел теннисный корт в саду, а с другой стороны дома — аккуратные белые заборы и пасущихся лошадей. В целом Эхо-Лейк выглядел роскошным приютом миллионера, наслаждающегося уединением вдали от вероятных целей атомных бомбардировщиков и могущего себе позволить расходы на содержание племенной коневодческой фермы. Это место должно было во всех отношениях устраивать человека, десять лет варившегося в котле карибской политики и нуждающегося сейчас в передышке. Кстати, в случае чего под самым боком имелось озеро, где можно было отмыть руки от крови.

Полковник Джонс закрыл опустевшую папку и, порвав на мелкие кусочки перечень необходимого, бросил клочки в корзину для бумаг. Мужчины встали. Полковник проводил Бонда до двери и, протянув ему руку, сказал:

— Ну, кажется, все. Я бы многое дал, чтобы пойти с вами. Наш разговор напомнил мне парочку снайперских заданий в конце войны. Я служил тогда в восьмом корпусе под командованием Монти[8]. На левом фланге в Арденнах. Места там очень похожи на те, где придется работать вам, только деревья другие. Но вы знаете, каково на этой проклятой полицейской службе. Бумажная круговерть не дает вам вылезти из-за стола до самой пенсии. Ну прощайте, и удачи Вам. Без сомнения, я прочту обо всем в газетах. — Он улыбнулся. — При любом исходе.

Бонд поблагодарил и, пожав ему руку, задал последний вопрос:

— Между прочим, какой спуск у "сэвиджа” — тугой или мягкий? Боюсь, у меня не будет времени на эксперименты.

— Мягкий. Для выстрела достаточно чуть дотронуться до курка. Держите палец от него подальше, пока не убедитесь, что взяли цель на мушку. И сами держитесь от них не ближе трехсот ярдов, если сможете. Думаю, эти люди умеют стрелять. Не подходите слишком близко. — Полковник взялся за ручку двери. Другую руку он положил на плечо Бонду. — Кредо нашего комиссара: никогда не посылайте человека туда, куда можно послать пулю. Помните об этом. Прощайте, командер.

Ночь и большую часть следующего дня Джеймс Бонд провел в мотеле в предместье Монреаля. Он заплатил авансом за трое суток. Днем Бонд осмотрел и проверил снаряжение и размял черные горные ботинки с рифленой подошвой, которые купил в Оттаве. Кроме этого, он купил глюкозу в таблетках и немного копченого окорока и хлеба и сам сделал бутерброды. Большую алюминиевую флягу он наполнил на три четверти виски и на четверть кофе. Когда стемнело, Бонд пообедал и немного поспал, затем разбавил ореховую настойку и искупался в ней, втирая раствор даже в корни волос. Из ванной вышел краснокожий индеец с серо-голубыми глазами. За несколько минут до полуночи Бонд открыл боковые ворота гаража, сел в "плимут" и выехал на шоссе, ведущее на юг к Фрелисбергу.

Вопреки обещанию полковника Джонса сторож тамошнего гаража оказался вовсе не сонным.

— На охоту, мистер?

Вообще-то вы можете проехать всю Северную Америку, общаясь лишь с помощью отрывистых междометий: "гм", "угу", "пхе", произносимых с разной интонацией и дополняемых изредка восклицаниями: "неужели?", "точно" и "чушь". Такой лексикон выручит вас в любых случаях жизни.

Закинув за плечо винтовку, Бонд буркнул:

— Угу.

— В субботу один тут подстрелил великолепного бобра возле Хайгейт-Спрингс.

— Да ну? — усомнился Бонд и, заплатив за две ночи, вышел из гаража.

Гараж располагался на выезде из городка, и, пройдя всего сотню ярдов по шоссе. Бонд свернул на проселок, убегавший в лес. Через полчаса дорожка исчезла у полуразрушенной фермы. Загремев цепью, неистово залаяла собака, но света в доме не появилось. Обойдя его стороной, Бонд сразу нашел тропинку вдоль ручья. Быстрым шагом он прошел по ней три мили, прежде чем лай собаки затих и наступила тишина — бархатное безмолвие леса в тихую ночь. Было тепло. Полная луна заливала желтым светом тропинку между вековых елей. Пружинистые подошвы ботинок мягко ступали по земле. У Бонда открылось второе дыхание, он чувствовал, что выдерживает хороший темп. Около четырех утра деревья стали редеть, и Бонд вышел на опушку. Справа мерцали огни Фрелисберга. Он перешел шоссе и вновь углубился в чащу. По правую руку сквозь деревья поблескивало озеро. К пяти часам он пересек две черные асфальтовые реки скоростных трасс США: № 108 и № 120. Дорожный указатель на последней информировал: "Эносборо-Фоллс 1 миля". Оставался последний переход — узкая охотничья тропа, круто взбиравшаяся в гору. Отойдя подальше от шоссе, Бонд сделал привал. Положив на землю рюкзак и винтовку, он выкурил сигарету и сжег карты. Небо на востоке уже побелело, стали слышны звуки просыпающегося леса: резкий гортанный крик неизвестной птицы, шорохи мелких зверьков. Перед его мысленным взором предстал дом в долине за перевалом. Он отчетливо видел темные занавешенные окна, мятые лица четырех спящих мужчин, росу на лужайке, бронзовое зеркало озера, по которому разбегаются круги первых лучей восхода. А с этой стороны гор между деревьями пробирается палач. Бонд стряхнул видение, затоптал окурок в землю и двинулся вверх.

Холм это или гора? С какой высоты начинается гора? Почему они ничего не делают из серебряной коры берез? Она выглядит так красиво и добротно. Главные достопримечательности Америки — это бурундуки и копченые устрицы. Сумерки в горах на самом деле не опускаются, а поднимаются: с вершины видно, как солнце скрывается за противоположной горой и сумрак ползет вверх из глубины долины. Перестанут ли здешние птицы в один прекрасный день бояться человека? С тех пор, когда человек убил здесь последнюю маленькую птичку, чтобы съесть, прошли века, а они все еще боятся. Кем был Итон Аллен, командовавший вермонтскими ребятами с Зеленых гор? Теперь каждый мотель заманивает клиентов мебелью в стиле Итона Аллена. Разве он был краснодеревщиком? Армейские башмаки должны иметь такие же подошвы, как у моих.

Эти и другие несвязные мысли приходили ему в голову, пока он карабкался вверх, настойчиво отгоняя видение, рисовавшее четырех спящих мужчин на белых подушках.

Круглая макушка горы была ниже верхней границы леса. и деревья скрывали от Бонда долину внизу. Он отдышался, выбрал дуб и полез наверх сначала по стволу, а затем прополз вбок по длинному суку. Отсюда открывался вид на бескрайние складки Зеленых гор, простирающихся во всех направлениях до горизонта. Далеко на востоке висел золотой шар только что взошедшего солнца. Впереди на две тысячи футов лежал пологий склон, скрытый верхушками деревьев. В одном месте широким рубцом его пересекала лента луга, а дальше сквозь утреннюю дымку виднелись озеро, лужайка, дом.

Лежа на суку, Бонд наблюдал, как бледные лучи восходящего солнца крадутся вниз, в долину. Прошло четверть часа, прежде чем они достигли озера, и тогда все внизу — лужайка, влажные шиферные крыши — вдруг вспыхнуло и засверкало, залитое солнечными лучами. Туман над озером сразу растаял, и в чистом утреннем воздухе перед Джеймсом Бондом раскинулись мишени его стрельбища, как пустые подмостки перед началом спектакля.

Бонд вытащил из кармана раздвижную подзорную трубу и начал дюйм за дюймом исследовать Эхо-Лейк. Затем он осмотрел пологий склон перед собой и прикинул расстояния. От дальней опушки луга, которая будет его огневым рубежом (если он не решит спуститься еще ближе под прикрытие последних деревьев у кромки озера), до террасы и патио останется примерно пятьсот ярдов и около трехсот — до прыжкового трамплина на запруде и противоположного берега озера. Как эти люди проводят время? Какой у них распорядок дня? Купаются ли они вообще? Погода пока стоит теплая. Впрочем, ладно, у него целый день впереди. Если до вечера они не подойдут к озеру, он испытает судьбу с пятисот ярдов. Правда, с незнакомым оружием риск велик. Удастся ли ему пересечь луг по прямой? Это примерно пятьсот ярдов открытого пространства. Надо будет перебраться через него, пока в доме не проснулись. Интересно, когда они встают?

Как бы отвечая ему, в одном из маленьких окон левого крыла дома поднялась штора. Бонд отчетливо услышал, как щелкнула пружина ролика. Эхо-Лейк! Все правильно. Но так же слышно и в обратном направлении? Не выдаст ли его нечаянно сломанный сучок или хрустнувшая под ногами ветка? Вероятно, нет. Звуки из долины отражаются от поверхности озера, и вряд ли там слышно, что делается выше по склону.

Из трубы над левым крылом появилась тонкая струйка дыма. Бонд подумал о яичнице с беконом и горячем кофе, которые, вероятно, готовят сейчас там. Он попятился и слез на землю. Нужно было перекусить, выкурить последнюю сигарету и спускаться на исходную позицию для стрельбы.

Хлеб застревал у него в горле. Напряжение росло. Мысленно Бонд уже слышал глухой лай "сэвиджа" и видел, как черная остроносая пуля, жужжа как пчела, медленно летит вниз в цель — кусок розовой человеческой плоти. Она вдавливается в кожу, и та с негромким чмоканьем лопается, смыкаясь вновь вокруг небольшой круглой ранки с синими краями. Пуля погружается, неторопливо прокладывая путь к пульсирующему сердцу, ткани и кровеносные сосуды покорно раздвигаются, пропуская ее. Кто эти люди, которых он убьет? Чем они провинились перед ним?

Джеймс Бонд задумчиво посмотрел вниз на указательный палец правой руки. Он медленно согнул его, словно наяву ощущая прикосновение к холодному металлу. Почти автоматически левая рука дотянулась до фляги. Он поднес ее к губам и закинул голову. Виски с кофе обожгло горло. Бонд завинтил крышку фляги и подождал, когда тепло согреет желудок. Затем поднялся, потянулся, глубоко зевнул, поднял винтовку и повесил на плечо. Внимательно оглядевшись вокруг, он запомнил место для возвращения и неторопливо пошел вниз между деревьями.

Тропы здесь не было. Бонд шел медленно, внимательно выбирая путь и остерегаясь сухих веток. Ниже по склону растительность стала разнообразнее. Между елями и березами встречались отдельно стоящие дубы и буки, то тут, то там ярким костром вспыхивали клены в осеннем убранстве. Под деревьями среди чахлого подроста лежали мертвые стволы, поваленные давними ураганами. Аккуратно ступая по прошлогодней траве и мху, Бонд двигался почти бесшумно. Но вскоре лес услышал его и наполнился тревогой. Крупная оленуха с двумя малышами, удивительно похожими на Бемби, увидела его первой и испуганно умчалась, ломая ветки кустов. Великолепный дятел с багряной головой слетал вниз, визгливо крича каждый раз, когда Бонд приближался. Бурундуки, привстав на задних лапках, вытягивали шеи, поднимая к человеку маленькие мордочки, будто смакуя его запах, но тут же с паническим писком моментально прятались в норки. Бонд мысленно заклинал зверушек не бояться, ибо винтовка, которую он принес сюда, предназначалась не для них. При каждом переполохе он ждал, что, выйдя к опушке, встретит человека с биноклем, наблюдавшего все время за его передвижением по стаям гомонящих над верхушками деревьев птиц.

Но остановившись перед последним большим дубом на краю поляны и выглянув из-за него, он увидел, что на озере, в доме и вокруг него ничего не изменилось. По-прежнему все окна, кроме одного, оставались темными, лишь дымок из трубы кухни выдавал присутствие людей в доме.

Было уже восемь часов утра. Бонд пристально разглядывал деревья внизу, на противоположной стороне поляны, выбирая подходящее для засады. И он нашел его — громадный клен, пламенеющий желто-красным и малиновым среди темно-зеленых елей. На фоне листвы его одежда будет незаметна, а толстый ствол клена станет надежным укрытием. Отсюда озеро и дом будут видны как на ладони. Постояв немного, Бонд наметил путь через луг, поросший травой. Порыв утреннего ветерка расчесал поляну. Лишь бы ветер не стих, тогда его следа на траве не останется.

Неожиданно где-то левее Бонда с треском обломилась ветка. Шум затих и больше не повторился. Бонд упал на колено и замер, прислушиваясь. Все его чувства были напряжены. Так он простоял, не шелохнувшись, целых десять минут — неподвижная коричневая тень на фоне старого дуба.

Звери и птицы никогда не ломают сучьев. Они инстинктом избегают мертвых деревьев. Птица никогда не сядет на ветку, которая обломится, и даже оленя с его мощными копытами и раскидистыми рогами в лесу не слышно, если, конечно, не вспугнуть зверя. Что, если фон Гаммерштейн все же позаботился об охране с этой стороны? Плавным движением Бонд снял винтовку с плеча и положил большой палец на предохранитель. Может, в доме еще спят и его одиночный выстрел сойдет за выстрел охотника или браконьера, блуждающего в горах? Но в этот момент между Бондом и приблизительно тем местом, где треснул сук, из леса появилась пара оленей, которые неторопливо пересекли луг. По пути они дважды останавливались пощипать траву и вскоре скрылись за деревьями с противоположной стороны поляны. Звери не казались испуганными и не спешили. Конечно же, это они сломали ветку. Бонд перевел дыхание. Все, хватит об этом. Теперь вперед на четвереньках.

Пятьсот ярдов таким способом через высокую густую траву — довольно утомительное занятие. Колени и локти горят, перед глазами лишь стебли травы и цветов, пыль и насекомые лезут в нос, в рот, за шиворот. Левая рука, правая нога, правая рука, левая нога… Бонд не торопился, но старался выдерживать постоянный темп. Утренний ветерок дул с прежней силой, шевеля траву и маскируя его след. От дома его нельзя было заметить.

Стороннему наблюдателю при взгляде сверху он показался бы крупным зверем-землероем — гигантским бобром или сурком, старательно ползущим через луг по своим делам. Впрочем, бобры всегда держатся парами. Хотя нет — именно бобром, ибо сзади и выше Бонда через поляну полз еще кто-то. Пятно примятой травы двигалось чуть быстрее и наперерез ему; их пути должны были пересечься у нижнего края поляны.

Джеймс Бонд упрямо полз вперед, останавливаясь лишь затем, чтобы стереть пот и грязь с лица и убедиться, правильно ли он держит направление на клен. Почти у самой цели, может футах в двадцати от дерева, он остановился, лег и стал массировать колени и локти перед последним броском.

Казалось, ничто не предвещало опасности; и когда из густой травы у самых его ног послышался тихий угрожающий шепот, Бонд так резко повернул голову, что хрустнули шейные позвонки.

— Одно движение, и я убью вас. — В молодом женском голосе слышалась решимость.

С тяжело бьющимся сердцем Бонд в изумлении уставился на сизый наконечник стальной стрелы в полутора футах от своей головы.

Опущенный лук скрывался в траве. Бонд видел лишь побелевшие костяшки загорелых пальцев на его рукоятке под треугольником острия стрелы. За ним сквозь волнующиеся стебли травы проглядывала тускло мерцающая полоса стали, заканчивающаяся алюминиевым оперением. Поверх оперения виднелись плотно сжатые губы и пара воспаленных глаз на влажном от пота загорелом лице.

"Что за черт, засада?” — Бонд проглотил слюну. Правую руку, скрытую от незнакомки с луком, он стал потихоньку подводить к кобуре на поясе. Отвлекая внимание. Бонд шепотом спросил:

— Кто вы, черт побери?

Острие стрелы угрожающе качнулось.

— Не шевелите правой рукой, иначе я прострелю вам плечо. Вы — один из охранников?

— Нет, а вы?

— Не прикидывайтесь дурачком. Что вы здесь делаете? — Напряжение в голосе девушки ослабло, но он по-прежнему звучал подозрительно. В нем чувствовался слабый акцент. Бонд лихорадочно вспоминал; шотландский, валлийский?

Пора было раскрыть карты. От голубого наконечника стрелы определенно веяло смертью. Бонд сказал примирительно:

— Убери свой лук, Робин Гуд в юбке. После этого я отвечу тебе.

— Поклянитесь не трогать свое оружие.

— Хорошо. Но ради бога, давай перенесем беседу из чистого поля. — Не дожидаясь ответа, Бонд приподнялся на четвереньки и двинулся к деревьям. Теперь он должен взять инициативу в свои руки и не выпускать ее. Кем бы ни была эта проклятая девица, от нее надо было отделаться побыстрее и без шума, пока не началось состязание в стрельбе по живым целям. Боже, как будто у него не было иных забот!

Бонд добрался до клена, осторожно привстал и бросил быстрый взгляд сквозь его пламенеющую листву на озеро и дом. Почти во всех окнах шторы были уже подняты. Две цветные служанки неторопливо накрывали для завтрака большой стол в патио. Он не ошибся с выбором: отсюда открывался идеальный вид на Эхо-Лейк. Сняв винтовку и рюкзак, Бонд сел, привалившись спиной к стволу. Вынырнув из травы, незнакомка поднялась и встала под ветвями клена на некотором расстоянии от Бонда. Стрела по-прежнему лежала в луке, но теперь тетива не была натянута. Они с опаской приглядывались друг к другу. '

На Бонда смотрела пригожая лохматая дриада в потрепанной рубашке и брюках оливково-зеленого цвета, мятых, измазанных грязью и местами порванных. Ее белокурые волосы были подвязаны розгой. Лицо с широким чувственным ртом, высокими скулами и серебристо-серыми презрительными глазами было красиво своеобразной животной красотой. Расцарапанные в кровь руки и синеющий на левой щеке засохший кровоподтек дополняли картину. Из-за плеча девушки торчали оперения стрел. На поясе с одной стороны висел охотничий нож, а на другом бедре — небольшая коричневая сумка из холста, вероятно с едой. В целом она выглядела как прекрасное дитя природы, знающее жизнь леса и не боящееся его. Обычно такие люди идут в одиночку по жизни и презирают цивилизацию.

Незнакомка показалась Бонду великолепной. Улыбнувшись ей, он примирительно сказал:

— Полагаю, что ваше имя — Робина Гуд. Меня зовут Джеймс Бонд. — Он достал флягу, открутил крышку и протянул ее девушке. — Присаживайтесь и выпейте пару глотков огненной воды. Потом получите вяленое мясо бизона. Или вы питаетесь росой и нектаром?

Она шагнула вперед и села в ярде от него. Девушка сидела по-индейски, широко расставив колени и подвернув лодыжки под бедра. Она взяла флягу и, по-мужски закинув голову назад, сделала большой глоток. Молча вернув флягу, она строго посмотрела на Бонда и, поколебавшись, сказала: "Спасибо". Затем вынула стрелу из лука и засунула ее не глядя через плечо в колчан за спиной.

В ее взгляде читалось явное недоверие, когда она начала говорить:

— Вы, наверное, браконьер. До начала сезона охоты на красного зверя еще три недели. Но здесь внизу вы не встретите хорошую дичь. Олени спускаются сюда только по ночам. Днем вам нужно держаться намного выше. Хотите, я скажу вам, где пасется большое стадо? Правда, сегодня уже поздно. Если вы пойдете отсюда против ветра, то, может, еще догоните их. Кажется, вы умеете охотиться. По крайней мере, передвигаетесь почти бесшумно.

— Вы здесь тоже охотитесь? Можно взглянуть на вашу лицензию?

Девушка послушно расстегнула нагрудный карман, вынула белый листок бумаги и протянула Бонду.

Лицензия была выдана в Бурлингтоне, штат Вермонт, на имя Джуди Хавлок, двадцати пяти лет, родом с Ямайки. В перечне видов охоты были отмечены разрешенные: "Любительская охота" и "Любительская охота с помощью лука и стрел". Пошлина в восемнадцать долларов пятьдесят центов подлежала оплате в местном отделении Службы рыболовства и охоты США, Монпелье, штат Вермонт.

"Боже милостивый! — подумал Бонд про себя, возвращая бумагу. — Значит, она решила отомстить". Стараясь вложить в свой голос уважение и сочувствие, он сказал:

— Вы еще совсем девочка, Джуди. Вы специально приехали сюда с далекой Ямайки с луком и стрелами. Но известно ли вам, что говорят в подобных случаях в Китае? "Прежде чем отправиться мстить, вырой две могилы". Вы сделали это или надеетесь уцелеть?

Девушка ошеломленно уставилась на Бонда.

— Кто вы? Что здесь делаете? Что вам известно?

Бонд молчал, задумавшись. Из создавшегося положения был лишь один выход: объединить усилия с Джуди Хавлок. Дурацкая ситуация! Наконец он мягко ответил:

— Мое имя вам уже известно. Я из Лондона из… Скотленд-Ярда. Мне все известно о вашем несчастье. Я специально приехал сюда оплатить ваши счета и проследить, чтобы вы не попали в беду. Нам в Лондоне стало ясно, что эти люди не успокоятся и будут угрожать вам до тех пор, пока вы не согласитесь продать им ваше имение на Ямайке. Другого пути остановить их нет.

Девушка горько сказала:

— У меня был любимый пони, Паломино. Три недели назад они отравили его. Затем они застрелили моего Эльзаса. Я его вынянчила со щенка. Потом пришло письмо, где говорилось: "У смерти много рук, одна из них сейчас занесена над тобой". Мне приказывали напечатать в разделе частных объявлений газеты свое согласие. Просто написать, что я подчиняюсь, и подписаться: "Джуди". Я обратилась в полицию, но все, что они могли сделать, это предложить мне охрану. По их мнению, преступники были кубинцами. Я поехала на Кубу, остановилась в лучшем отеле и начала посещать разные казино. — Джуди едва заметно улыбнулась. — Конечно, я была одета не так. На мне были мои лучшие наряды и фамильные драгоценности. Они все заискивали передо мной, а я была с ними мила. Я была вынуждена любезничать с ними. И все время я расспрашивала. Притворилась искательницей острых ощущений, будто бы горю желанием увидеть дно общества, познакомиться с настоящими гангстерами. В конце концов я выяснила все об этом страшном человеке. К тому времени он уже покинул Кубу. Якобы Батиста что-то узнал о его художествах. Кроме того, у него там было много врагов, они поведали мне всю его подноготную. А потом я познакомилась с одним высокопоставленным чиновником из тамошней полиции, который рассказал мне остальное, после того… — Джуди поколебалась и, отведя глаза, тихо закончила: — После того как я переспала с ним.

Помолчав немного, она продолжила:

— Я поехала в Америку. Я где-то читала о конторе Пинкертона. Так вот, я им заплатила, и они выяснили для меня адрес этого человека. — Джуди Хавлок поверила руки на коленях ладонями вверх. Теперь она смотрела на Бонда вызывающе. — Вот и все.

— Как вы добрались сюда? — поинтересовался он.

— Прилетела в Бурлингтон, а оттуда шла на своих двоих. Четверо суток. Все время горами. Я старалась держаться подальше от дорог и людей. Мне не впервой такие походы. Наш дом на Ямайке стоит в горах, причем там гораздо труднее остаться незамеченной — вокруг всегда много людей, крестьян. А здесь, похоже, никто не ходит пешком, только ездят на машинах.

— Что вы собирались делать дальше?

— Застрелить фон Гаммерштейна и вернуться в Бурлингтон. Ее голос звучал безмятежно, будто она собиралась сорвать дикий цветок.

Снизу из долины донеслись голоса. Бонд вскочил на ноги и выглянул из-за дерева. Трое мужчин и две молодые женщины вышли из дома в патио. Было слышно, как они переговариваются и двигают стульями, рассаживаясь за столом. Одно место во главе стола между женщинами оставалось пустым. Бонд достал подзорную трубу и стал разглядывать их. Мужчины были низкорослыми и смуглыми. Тот из них, который все время улыбался и выглядел поэлегантнее, вероятно, был Гонзалесом. Двое других по виду напоминали типичных крестьян. Они сидели особняком за дальним концом продолговатого стола и не принимали участия в беседе. Женщины — жгучие брюнетки — казались типичными гаванскими проститутками. Одетые в яркие купальные костюмы и множество золотых украшений, они смеялись и тараторили как обезьянки. Голоса доносились ясно, так что можно было разобрать слова, но говорили они по-испански.

Бонд почувствовал Джуди Хавлок за спиной. Он передал ей трубу и сказал:

— Того прилизанного маленького зовут майором Гонзалесом. Двое других — телохранители. Кто эти девки, понятия не имею. Фон Гаммерштейна пока нет. — Джуди быстро взглянула в подзорную трубу и молча вернула ее Бонду. На минуту он усомнился, поняла ли она вообще, что только что видела убийц своих родителей.

Женщины за столом повернулись и посмотрели в открытую дверь дома. Одна что-то коротко произнесла, вероятно, приветствие. Изнутри на солнце вышел обнаженный квадратный мужчина низкого роста. Молча обогнув стол, он подошел к краю мощеной террасы и, встав лицом к лужайке, принялся делать зарядку.

Джеймс Бонд скрупулезно рассматривал его через подзорную трубу. Мужчина был ростом примерно пять футов и четыре дюйма, с плечами и бедрами боксера, но его живот уже оплыл жиром. Руки, ноги, грудь и спина его густо поросли черной шерстью. По контрасту череп и лицо были голыми. На желтой коже затылка чернел глубокий рубец — след ранения или трепанации. На четырехугольном типичном лице прусского офицера — неподвижном и обрюзгшем — поблескивали безбровые, близко посаженные глазки, напоминавшие поросячьи. Широкий рот окаймляли толстые влажные губы малинового цвета. На мужчине ничего не было, за исключением полосы черной материи вокруг пояса, не шире страховочного ремня тяжелоатлета, и больших наручных часов на золотом браслете. Бонд передал подзорную трубу девушке. Как ни странно, теперь он почувствовал облегчение: внешность фон Гаммерштейна была еще отвратительнее, чем можно было судить по его словесному портрету в досье М.

Джеймс Бонд наблюдал за лицом Джуди Хавлок. Ее губы сурово сжались, лицо приняло безжалостное выражение, пока она смотрела на человека, которого пришла убить.

Что с ней делать? От ее присутствия Бонд не ожидал ничего, кроме массы неприятностей. Она могла даже полностью расстроить его планы, настаивая на какой-нибудь бредовой выходке со своим луком и стрелами. Бонд размышлял. Один короткий удар в основание черепа, потом связать ее, вставить кляп и положить куда-нибудь в кусты, пока все не будет закончено. Бонд незаметно потянулся к рукоятке пистолета.

С беспечным видом девушка отступила на несколько шагов, наклонилась и положила подзорную трубу на землю. Она вытянула из-за спины стрелу и как бы невзначай вложила ее в лук. Затем подняла глаза на Бонда и спокойным голосом сказала:

— Не делайте глупостей. И держитесь от меня подальше. У меня от природы широкий угол обзора. Я добиралась сюда с такими трудностями вовсе не для того, чтобы получить по башке от какого-то легавого, пусть даже и столичного бобби. Я стреляю без промаха на пятьдесят ярдов и била птиц влет сотнями. Мне бы не хотелось прострелить вам ногу, но я это сделаю, если вы помешаете мне.

Бонд проклял свою недавнюю нерешительность. Он зло бросил:

— Не будь дурой и опусти свой чертов самострел. Как ты думаешь справиться с четырьмя до зубов вооруженными мужчинами с помощью своего лука?

Глаза Джуди горели упрямством. Она отставила правую ногу назад, взяв лук на изготовку. Сквозь зубы она прошептала:.

— Убирайся к дьяволу и не лезь не в свое дело. Они убили моих отца и мать. Моих, а не твоих. Я здесь уже сутки, изучила их распорядок и знаю, как достать фон Гаммерштейна. До остальных мне нет дела. Они ничего не стоят без него. А теперь… — Джуди Хавлок натянула тетиву. Стрела смотрела прямо в лицо Бонду. — Или вы будете делать, что я скажу, или пожалеете. И не думайте, что я шучу. Это мое личное дело, я поклялась отомстить, и никто не остановит меня. — Она надменно вскинула подбородок.

Бонд с мрачным видом оценивал ситуацию. Перед ним стояла возмутительно прекрасная девушка: чистокровная английская порода, сдобренная перцем тропического детства. Опасная смесь! Она уже так взвинтила себя, что вот-вот сорвется в истерику. Бонд понимал, что сейчас ей ничего не стоит отпустить тетиву. Он был абсолютно беззащитен. Ее оружие бесшумно, а своим он мог переполошить всю округу. Ничего иного не оставалось, как согласиться на ее помощь и дать ей какое-нибудь пустяковое задание, чтобы не путалась под ногами. Рассудительным тоном Бонд начал:

— Послушай, Джуди. Если ты так настаиваешь на своем участии, я согласен, мы проделаем всю работу вместе. Тогда у нас будут шансы довести дело до конца и остаться в живых. Такие вещи — моя профессия. Если хочешь знать, я получил это задание от одного… близкого друга твоих родителей. У меня настоящее оружие, и я мог бы даже рискнуть застрелить Гаммерштейна прямо сейчас, во дворе дома. Но с такого расстояния можно и промахнуться. Ты же видела, что они в купальных костюмах и, вероятно, спустятся к озеру. Там все и решится. Ты прикроешь меня. — Бонд, чувствуя фальшь в своих словах, запнулся, потом добавил: — Ты окажешь мне неоценимую помощь.

С решительным видом Джуди отрицательно мотнула головой.

— Нет. Это вы, прошу прощения, можете прикрыть меня, если хотите. Мне все равно, как вы сделаете это. Насчет купания вы правы: вчера они все вместе спустились к озеру в начале одиннадцатого. Сегодня почти так же жарко, и они опять будут там. Я застрелю его из-за деревьев на берегу. Сегодня ночью я нашла подходящее место. Телохранители берут с собой к озеру свои ружья, кажется, это автоматы. Они не купаются, а сидят на берегу и охраняют. Я знаю момент, когда можно будет убить фон Гаммерштейна и успеть скрыться, пока они поймут, в чем дело. Повторяю вам, я все продумала. Я теперь… У меня нет времени слоняться здесь с вами, я уже давно должна быть на своем месте. Еще раз прощу прощения, но если вы не скажете "да" немедленно, у меня не останется выбора. — Острие стрелы поднялось на несколько дюймов.

Бонд лихорадочно искал выход. "Чертова сука", — выругался он про себя, а вслух со злостью бросил:

— Ладно, будь по-твоему. Но обещаю, что, если мы останемся в живых, я задам тебе такую порку, что не сможешь сидеть целую неделю. — Пожав плечами, он устало добавил:

— Давай иди вниз, я послежу за ними. Если выберешься оттуда целой, встречаемся здесь. Если нет, я сам спущусь и соберу твои клочки.

Девушка ослабила тетиву. Равнодушным голосом она сказала:

— Я рада, что вы повели себя разумно. Мои стрелы очень трудно вынимать из тела. Не бойтесь за меня и следите, чтобы ваша труба не блеснула на солнце. — Она улыбнулась Бонду короткой, жалкой и вместе с тем самодовольной улыбкой женщины, за которой осталось последнее слово, повернулась и пошла вниз между деревьями.

Бонд следил за гибкой темно-зеленой фигуркой, пока она не пропала из виду. Затем он нетерпеливо подобрал подзорную трубу и вернулся на свой наблюдательный пункт. Пропади она пропадом! Нужно выбросить из головы эту сумасбродку и сосредоточиться на работе. Правильно ли он поступил? Ведь теперь он связан обещанием ждать, прежде чем она выстрелит первой. Это никуда не годилось. Но, если он выстрелит раньше нее, трудно представить, что может натворить эта неуправляемая идиотка. На мгновение Бонд сладостно представил, что он сделает с ней после того, как все закончится, но в этот момент у дома началась какая-то суета, и он, отбросив мстительные мысли, приник к подзорной трубе.

Служанки убирали со стола. Девушек и охранников нигде не было видно, а фон Гаммерштейн, подложив под спину подушки, лежал на садовом диване, читая газету. Время от времени он отрывался от нее, комментируя прочитанное майору Гонзалесу, который сидел верхом на металлическом садовом стульчике у него в ногах. Гонзалес курил сигару и периодически сплевывал табачные крошки на землю, деликатно загораживая ладонью рот. Бонд не мог разобрать слов фон Гаммерштейна, но говорил тот по-английски. Гонзалес отвечал ему тоже по-английски. Бонд мельком взглянул на часы. Было половина одиннадцатого. Так как сцена показалась ему малообещающей, он присел спиной к дереву и приступил к тщательному осмотру "сэвиджа". И опять он непроизвольно подумал о том, что сделает вскоре с помощью винтовки.

Джеймс Бонд не любил охоту на людей. Всю дорогу из Англии он был вынужден напоминать самому себе, что это за люди. Они зверски расправились с пожилой четой Хавло-ков. Фон Гаммерштейн и исполнители его воли уже давно потеряли человеческий облик. Множество людей по всему миру, как эта девушка, были бы рады раздавить гадину из чувства личной мести. Но для Бонда дело обстояло иначе: у него нет личных мотивов против них, это просто его работа, как, например, работа служащего отдела по борьбе с сельскохозяйственными вредителями заключается в уничтожении крыс. Джеймс Бонд был государственным палачом, защищающим по приказу М интересы общества. Эти люди, убеждал себя Бонд, в своем роде были такими же врагами, как агенты СМЕРШа[9] или любой другой вражеской секретной службы противников. Они объявили и ведут войну против британских подданных на британской же территории и сейчас планируют новые злодеяния. Мозг Бонда лихорадочно искал другие основания в поддержку своей решимости убить их. Они погубили пони и собаку этой девушки, просто прихлопнули небрежным движением руки, будто мух. Они…

Треск автоматной очереди подбросил Бонда на ноги. Прежде чем "сэвидж" уперся прикладом ему в плечо, найдя цель, раздалась вторая очередь. Когда оглушительный грохот стих, из долины послышался смех и хлопки в ладоши. Зимородок, комок серо-голубых перьев, упал на лужайку и затрепетал в агонии. Фон Гаммерштейн, с еще дымящимся автоматом в руках, подошел к птахе, наступил на нее босой пяткой и всей тушей резко повернулся на месте. Под громкий смех и раболепные аплодисменты он вытер кровь на ступне о траву рядом с плоской кучкой перьев и, растянув красные губы в плотоядной ухмылке, что-то произнес. Бонд расслышал только слова "классный выстрел". Фон Гаммерштейн передал автомат одному из охранников и вытер потные ладони о свои жирные бока. Он что-то резко приказал двум женщинам, и те стремглав бросились в дом. Затем фон Гаммерштейн повернулся и, сопровождаемый телохранителями, засеменил вниз по лужайке к озеру. Теперь девушки бегом возвращались из дома, каждая из них несла по пустой бутылке из-под шампанского. Болтая и пересмеиваясь, они вприпрыжку догоняли мужчин.

Бонд сделал последние приготовления. Он приладил оптический прицел к винтовке, поставил визир на 300 ярдов, отыскал на стволе клена выступ для левой руки и, плотно опершись плечом о ствол, осмотрел через прицел группу людей у озера. Затем, расслабив левую руку, он стал наблюдать за ними поверх прицела.

Намечалось нечто вроде состязания в стрельбе между двумя охранниками. Они сменили обоймы в своих автоматах и по приказу Гонзалеса поднялись на каменную дамбу, где встали футах в двадцати друг от друга по разные стороны прыжкового трамплина. Они Стояли спиной к озеру, держа оружие на изготовку.

Фон Гаммерштейн подошел к кромке берега; в каждой руке у него покачивалось по бутылке. Женщины за его спиной зажали уши руками. От озера доносился смех, возбужденный испанский говор. Через прицел Бонд видел напряженные, ожидающие лица телохранителей.

Фон Гаммерштейн пролаял приказ, и сразу наступила тишина. Он отвел обе руки назад и стал считать: «Uno… Dos… Tres!»

На счет "tres" бутылки взлетели высоко над озером.

Охранники повернулись, как марионетки, с автоматами, прижатыми к бедрам. В момент, когда они заканчивали поворот, раздались выстрелы. Отразившись от воды, рев автоматных очередей взорвал покой гор. Суматошно крича, с деревьев взлетели птицы, несколько мелких веточек, срезанных пулями, забарабанили по зеркалу озера. Левая бутылка рассыпалась в пыль; правая, задетая лишь одной пулей, развалилась надвое секундой позже. Осколки шлепнулись на середину озера и с бульканьем утонули. Стрелок слева выиграл. Клубы порохового дыма над ними слились и, отнесенные ветерком, рассеялись над лужайкой. Горное эхо продолжало мягко рокотать в наступившей тишине. Охранники спустились с дамбы на траву: передний шел со сдерживаемой хитрой улыбкой, последний выглядел мрачно. Фон Гаммерштейн кивком подозвал двух девушек. Они подошли с явной неохотой, волоча ноги по траве и надувшись. Фон Гаммерштейн спросил что-то у победителя. Тот кивнул на женщину слева. Она угрюмо посмотрела на него исподлобья. Гонзалес и фон Гаммерштейн расхохотались. Последний шлепнул девушку, как кобылу, и произнес несколько слов. Бонд разобрал только: "una noche"[10]. Она подняла на него глаза и покорно кивнула. Затем группа на берегу распалась. Женщина-' приз", быстро разбежавшись, нырнула в озеро, наверное стараясь держаться подальше от охранника, выигравшего ее. Ее подруга последовала за ней. Они плыли через озеро, злобно переругиваясь друг с дружкой. Майор Гонзалес снял пиджак, аккуратно сложил его на траве и сел сверху. Вокруг плеча майора виднелись ремни кобуры, а из-под мышки торчала рукоятка автоматического пистолета среднего калибра. Он наблюдал, как фон Гаммерштейн снял часы и пошел по дамбе к трамплину. Баюкая автоматы на груди, телохранители с берега следили за фон Гаммерштейном и двумя девушками, которые заплыли уже на середину озера и направлялись к его противоположному берегу. Время от времени один из охранников поворачивался назад и обводил внимательным взглядом дом и сад вокруг него. Бонд подумал, что именно по этой причине фон Гаммерштейн до сих пор оставался живым. Он брал на себя труд постоянно заботиться о собственной безопасности.

Теперь немец подошел к трамплину, прошел по доске до края и встал здесь, смотря вниз, в воду. Бонд плотнее уперся плечом в приклад "сэвиджа" и поднял предохранитель. Его глаза превратились в безжалостные щелки. Сейчас в любую секунду можно было ждать развязки. Палец Бонда лег на предохранительную скобу курка. Какого черта она медлит?

Наконец фон Гаммерштейн решился. Он слегка согнул колени и отвел руки назад. Легкий порыв ветра сморщил рябью зеркало озера. Бонд через прицел видел, как он шевелит густые щетинистые волосы на лопатке фон Гаммерштейна. Руки немца пошли вперед, тело выпрямилось, а ноги еще долю секунды оставались на доске. И в это мгновение что-то серебряной молнией вспыхнуло у него на спине, и тут же тело фон Гаммерштейна разрезало поверхность воды в ловком прыжке.

Гонзалес вскочил на ноги, неуверенно вглядываясь в пену, поднятую нырнувшим. Он открыл рот, но пока молчал, выжидая. Вероятно, он сомневался, видел ли он что-то вообще или ему только померещилось. Телохранители вели себя более решительно: они как по команде присели, зыркая то на Гонзалеса в ожидании приказа, то на деревья за плотиной.

Вода под трамплином успокоилась, медленные круги разошлись по всему озеру. Фон Гаммерштейн нырнул глубоко.

У Бонда пересохло во рту. Он облизнул губы и через прицел стал обыскивать поверхность озера. Сначала он увидел розовый отсвет в глубине. Затем розовое пятно, покачиваясь, медленно всплыло из пучины. Фон Гаммерштейн, чуть шевелясь, как живой, лежал вниз головой на поверхности воды. Из-под его левой лопатки торчало около фута стали, солнечные зайчики отражались от алюминиевого оперения стрелы.

Майор Гонзалес отчаянно завизжал, и два автомата, взревев, изрыгнули пламя. Бонд слышал треск поломанных веток и шлепки пуль о стволы деревьев ниже по склону. "Сэвидж" дернулся, толкнув его в плечо, и автоматчик справа медленно повалился ничком. Другой бежал к озеру, стреляя короткими очередями от бедра. Бонд выстрелил в него, промахнулся, выстрелил еще раз. Ноги охранника подогнулись, но инерция по-прежнему тянула его вперед. Он обрушился в воду. Конвульсивно сжатый палец мертвеца продолжал давить на курок, и его автомат упрямо посылал струю пуль вверх, в голубое небо, пока от воды не заклинило механизм.

Секунды, потраченные Бондом на дополнительный выстрел, позволили майору Гонзалесу залечь за трупом первого телохранителя и начать обстрел клена из автомата убитого. Заметил ли он Бонда либо просто стрелял на вспышки "сэвиджа", но делал он это мастерски. Пули с чмоканьем вонзались в ствол дерева, щепки летели прямо в лицо Бонду. Джеймс Бонд выстрелил еще два раза, тело охранника дважды дернулось. Слишком низко! Перезарядив магазин, Бонд снова прицелился, но в этот момент срезанная пулей ветка упала сверху на ствол карабина. Пока он сбросил ее, майор Гонзалес уже бежал по траве к спасительному островку металлической садовой мебели на лужайке. Два выстрела Бонда навскидку взметнули комья земли у него из-под ног. Опрокинув широкий стол набок, Гонзалес нырнул за него. Из-за надежного укрытия его стрельба стала точнее. Он бил очередями, высовываясь то с одной стороны стола, то с другой. Автоматный свинец терзал клен все чаще и чаще, тогда как одиночные пули Бонда лязгали по белому чугуну столешницы и выли над лужайкой. Оптический прицел не позволял быстро переводить огонь с одного края стола на другой. К тому же Гонзалес был хитер, трудно было предугадать, с какой стороны он выглянет в очередной раз. Вновь и вновь его пули врезались в ствол у самого лица Бонда и свистели над головой. Бонд нырком бросился вправо и побежал вниз по склону. Он собирался выскочить на лужайку и обстрелять Гонзалеса с тыла. Но еще на бегу Бонд увидел, как майор выскочил из-за стола и, петляя, бросился через плотину к лесу. Вероятно, он тоже решил покончить с патовым положением и, прячась за деревьями, подняться выше невидимого стрелка.

Джеймс Бонд остановился и вскинул винтовку. В этот момент Гонзалес увидел его. Упав на одно колено посередине дамбы, он полил свинцом противника. Бонд, не пригибаясь и отрешенно слыша близкий свист пуль, скрестил риски прицела на груди Гонзалеса и плавно нажал курок. Майор Гонзалес дернулся, наполовину привстал и, вскинув вверх руки с еще стреляющим автоматом, неуклюже упал ничком в озеро.

Бонд подождал, не появится ли он снова на поверхности. Затем опустил карабин и вытер лицо тыльной стороной кисти.

Эхо — эхо смерти — прокатилось вверх по долине. Далеко справа, среди деревьев. Бонд поймал взглядом женщин, бегущих по направлению к дому. Скоро они позвонят в полицию штата, если служанки еще не сделали этого. Самое время было уходить.

Он пошел назад через луг к одиноко стоящему клену. Джуди уже была здесь. Она стояла спиной к нему, прижавшись к стволу и спрятав лицо в ладонях. С локтя ее правой руки стекала и капала на землю кровь, а рукав зеленой рубашки на плече почернел. Лук и колчан со стрелами валялись у ее ног. Плечи девушки вздрагивали.

Бонд, осторожно положив руку на ее здоровое плечо, тихо сказал:

— Не расстраивайся, Джуди. Все уже кончено. Что у тебя с рукой?

Она ответила глухим голосом:

— Ничего страшного. Что-то ударило меня… Но ведь это было ужасно. Я не думала… не знала, что все будет выглядеть так.

Бонд ободряюще сжал ее руку.

— Так и должно это выглядеть. Либо ты, либо они. Ведь они были настоящими профессиональными убийцами, самыми отъявленными головорезами. Я предупреждал тебя, что это мужская работа. И хватит об этом. Давай-ка лучше посмотрим твою лапу. Мы должны быстрее уходить через границу, скоро здесь будет полицейский патруль.

Джуди повернула к нему свое прекрасное лицо дикарки, исчерченное потеками слез и пота. Теперь ее серые глаза смотрели доверчиво и покорно. Она сказала:

— Вы повели себя благородно после всего, что я сделала. Но я была… я не помнила, что творила.

Она протянула ему раненую руку. Бонд вынул ее охотничий нож и разрезал рукав до самого плеча. Кровоточащий рубец с посиневшими краями пересекал мышцу. Бонд вынул свой носовой платок цвета хаки, разрезал его на три ленты и связал их вместе. Он промыл рану из фляги, затем достал из рюкзака толстый кусок хлеба и привязал его к ране. Отрезав совсем рукав рубашки, он сделал пращевидную повязку из него и потянулся, чтобы завязать узел у нее на шее. Ее губы оказались на расстоянии дюйма от его губ. От нее исходил теплый острый запах зверя. Бонд потихоньку поцеловал ее в губы, потом еще раз, крепче. Завязав узел, он в упор посмотрел в ее серые глаза. Они глядели удивленно и счастливо. Бонд поцеловал ее еще дважды в уголки губ, и они медленно растянулись в улыбке.

Бонд отодвинулся и улыбнулся в ответ. Осторожно взяв ее правую руку, он вложил ее в повязку. Джуди спросила:

— Куда вы меня поведете?

Бонд ответил:

— Я поведу тебя прямиком в Лондон. Там есть один пожилой человек, который очень хочет повидаться с тобой. Но прежде мы должны перейти в Канаду. Там я поговорю с одним моим другом, и он приведет в порядок твой паспорт. Кроме того, тебе нужно приодеться и кое-что купить. Все это займет несколько дней. Мы остановимся в одном мотеле под Монреалем.

На Бонда смотрела совсем другая девушка. Она послушно сказала:

— Это было бы прекрасно. Я никогда в жизни не останавливалась в мотелях.

Бонд нагнулся, подобрал рюкзак, карабин и перекинул их через плечо. На другое плечо он повесил лук и колчан со стрелами, затем повернулся и пошел вверх через поляну. Джуди Хавлок шла за ним. Она на ходу потянула за конец повязки из розги, и ее светлые, золотые на солнце волосы рассыпались по плечам.

Иан Флеминг

КВАНТ УТЕШЕНИЯ

— Я всегда думал, — сказал Джеймс Бонд, — что если я когда-нибудь женюсь, то непременно на стюардессе.

…Званый обед у губернатора прошел довольно уныло; теперь, когда двое других гостей распрощались и в сопровождении губернаторского адъютанта поспешили на самолет. Бонд и хозяин сидели на диване в просторной меблированной гостиной Управления общественных работ, пытаясь завязать беседу. Глубоко провалившись в мягкие диванные подушки. Бонд злился. Его всегда раздражала мягкая мебель, он предпочитал жесткие стулья — сидя на них, ощущаешь твердую опору под ногами. И Бонд чувствовал себя глупо, развалившись бок о бок с пожилым холостяком на этом обитом розовым ситцем супружеском ложе и праздно созерцая кофе и ликеры на низком столике между их вытянутыми ногами. Со стороны могло показаться, что два близких приятеля беседуют на интимные темы, но это было бы ошибочным впечатлением.

Бонд не любил Нассау. Здесь все были слишком богатыми. И те, кто приезжал на зимний сезон, и те, кто жил здесь постоянно, говорили между собой только о деньгах, о своих немощах, жаловались на прислугу. Они не умели даже толком посплетничать. Им не о чем было позлословить — для любовных интриг они состарились и как подавляющее большинство богатых людей были слишком осмотрительными, чтобы говорить дурно о соседях.

Супруги Харви Миллер только что ушли: он — симпатичный, в меру скучный канадский миллионер, когда-то занявшийся природным газом и преуспевший в этом, его жена — миловидная болтушка, скорее всего, как подумал Бонд, англичанка. За столом она сидела рядом с ним и без умолку жизнерадостно трещала о постановках, которые недавно видела, о своих знакомствах с уймой замечательных людей — актерами и подобной публикой, о том, что лучшее место для ужина "Савой-Грилль" ("А вы как считаете, мистер Бонд?"). Джеймс Бонд изо всех сил старался не ударить лицом в грязь, но так как уже два года не был в театре, да и последний раз попал туда вместе с человеком, за которым следил в Вене, ему не оставалось ничего иного, как положиться на довольно смутные воспоминания о лондонской ночной жизни, которые, впрочем, сильно отличались от впечатлений миссис Харви Миллер.

Бонд знал, что губернатор пригласил его только по обязанности и, возможно, для того, чтобы развлечь его персоной чету Миллеров. Неделю Джеймс Бонд провел на Багамах и завтра улетал в Майами. Его задание не выходило за рамки обычного. Повстанцы Кастро получали оружие из всех соседних стран, но в основном оно шло через Майами и Мексиканский залив. Когда береговая охрана США перехватила два крупных транспорта с оружием, сторонники Кастро обратили взор на Ямайку и Багамские острова как возможные перевалочные базы, и Бонда дослали из Лондона помешать этому. Приказ не вызывал у него восторга. Если уж на то пошло, его симпатии были на стороне повстанцев, однако они поставили под угрозу срыва планы британского правительства относительно импорта кубинского сахара. Обязательство Великобритании не поддерживать мятежников и не оказывать им помощи было вторым, гораздо менее важным обстоятельством.

Бонду удалось выяснить, что в порту готовятся к отплытию две большие крейсерские яхты, специально оборудованные для перевозки оружия. Арест судов вызвал бы нежелательную огласку, поэтому, выбрав ночь потемнее. Бонд подкрался к ним на полицейском катере с потушенными огнями. С его палубы он бросил по термитной бомбе в открытые иллюминаторы каждой из яхт и на большой скорости скрылся. С безопасного расстояния он полюбовался фейерверком. Страховым компаниям, увы, не повезло. Но все обошлось без жертв. Задание М Бонд выполнил в срок и не оставил следов.

До сих пор, насколько ему было известно, никто в колонии, кроме начальника полиции и двух его офицеров, не догадывался о виновнике ночного пожара. Впрочем, и для них Джеймс Бонд заблаговременно отправился на катере в длительный рейс. Всю правду знал только М в Лондоне. Бонд чувствовал угрызения совести, обманывая губернатора, как ему показалось, недалекого человека, но сознаться в тяжком уголовном преступлении, которое могло легко стать предметом разбирательства в Законодательном совете, было по меньшей мере глупо. Впрочем, губернатор не был простаком. Он сразу понял цель визита Бонда в колонию, и с момента, когда они обменялись рукопожатием, на протяжении всего вечера Бонд ощущал явную неприязнь хозяина по отношению к себе — тревогу мирного человека в присутствии насилия.

Губернатор хранил ледяное молчание за обедом, и лишь титанические усилия его адъютанта, без устали разглагольствовавшего за столом, сумели придать общей беседе оттенок оживления.

Сейчас было только половина десятого. Бонду и губернатору предстояло мужественно выдержать по меньшей мере час благовоспитанной беседы, прежде чем они с чувством глубокого облегчения могли разойтись спать, каждый искренне веря, что никогда больше не увидит другого. Бонд вовсе не был настроен против губернатора. Просто тот принадлежал к скучному типу людей, с которыми Джеймса Бонда сталкивала жизнь по всему свету: положительный, солидный, знающий, надежный, добросовестный, очень порядочный — словом, образец гражданского колониального чиновника. Должно быть, так же честно, со знанием дела и преданно работал он в течение тридцати лет, поднимаясь по лестнице служебной карьеры, в то время как вокруг трещала по швам и рушилась Британская империя. И сейчас, точно по расписанию, счастливо избежав явных и тайных неприятностей, он поднялся на верхнюю ступеньку. Через год-другой он получит Большой крест ордена Бани, и — скорее, скорее в отставку, домой — в Годалминг, или Челтем, или Танбридж-Уэллс — с пенсией и скромным багажом воспоминаний о таких дырах, как Договорный Оман, Подветренные острова, Британская Гвиана, о которых никто слыхом не слыхивал в местном гольф-клубе и которые там никого не интересуют. И тем не менее. Бонд отметил это про себя сегодня вечером, сколько мелких драм, подобных мятежу Кастро, прошло перед глазами губернатора, к скольким из них он был причастен! Как хорошо он должен знать шахматную доску малой политики, скандальную изнанку жизни небольших колоний за границей, секреты людей, лгавших правительству в своих донесениях изо всех уголков света.

Как разговорить этого сухого осторожного человека? Как он, Джеймс Бонд, которого губернатор, не стараясь даже скрывать, считает опасным типом, способным осложнить его карьеру, — как Джеймс Бонд сможет выжать из него хотя бы один интересный факт, хоть одно замечание, чтобы вечер не пропал окончательно?

Легкомысленная и неискренняя реплика Бонда о женитьбе на стюардессе подвела итог их отрывочной беседе о воздушных путешествиях, которая с угнетающей неминуемостью последовала за прощанием с Миллерами, спешившими на монреальский рейс. Сначала губернатор поведал, что БОАК[11] сильно потеснила американцев в Нассау, потому что ее самолеты хоть и летят до Айдлуайлда[12] на полчаса дольше, но сервис на них великолепен. В свою очередь Бонд, удивляясь про себя, какие пустяки он мелет, согласился с губернатором и тоже заметил, что лично он предпочитает летать медленнее, но комфортабельно, чем быстрее, но в плохих условиях. Как раз после этого он и произнес фразу о стюардессе…

— В самом деле? — с точно выверенной дозой удивления сказал губернатор таким деревянным голосом, что Бонд пришел в отчаяние. — Почему? — спросил губернатор.

— О, как вам сказать? Наверное, прекрасно иметь супругой хорошенькую девушку, которая сдувает с вас пылинки, подносит выпивку с горячей закуской, все время беспокоится, не нужно ли вам чего еще. Всегда весела, всегда заботлива. Если я не найду подходящую стюардессу, не останется ничего иного, как жениться на японке. Кажется, они тоже правильно воспитаны. — Джеймс Бонд вообще не собирался ни на ком жениться, а если бы и надумал, то, конечно, не на безответной рабыне. Он лишь пытался озадачить либо разозлить губернатора, чтобы вовлечь его в разговор на какую-нибудь общежитейскую тему.

— О японках судить не могу, но что касается стюардесс, то, надеюсь, и вам это приходило в голову, их специально обучают угождать. Они могут быть совершенно иными в жизни, точнее сказать, в нерабочее время. — Голос губернатора оставался спокойным и рассудительным.

— У меня не было случая убедиться в этом, поскольку на самом деле я не очень стремлюсь жениться, — ответил Бонд.

Наступило молчание. Сигара губернатора погасла, и прошло несколько секунд, пока он ее раскуривал. Бонду показалось, что его голос все же начал терять безразличие.

Губернатор сказал:

— Я знал одного человека, который рассуждал, как вы. Он влюбился в стюардессу и женился на ней. Между прочим, довольно любопытная история, на мой взгляд. — Он покосился на Бонда и смущенно усмехнулся. — Вы достаточно много сталкивались с оборотной стороной жизни, и, вероятно, мой рассказ покажется вам скучным. Но, может, вы хотите послушать его?

— С превеликим удовольствием.

Бонд постарался вложить энтузиазм в свои слова. Он сомневался, что его понятие о скуке совпадает с губернаторским, но, на худой конец, это спасало его от необходимости участвовать в любой другой идиотской беседе. Теперь надо было вырваться из цепких объятий дивана.

Бонд пробормотал:

— Пожалуй, я выпью еще бренди.

Встав, он плеснул бренди на дно своего стакана и, вместо того чтобы вернуться на место, подвинул стул и сел напротив собеседника с другой стороны столика.

Губернатор внимательно исследовал кончик сигары, сделал короткую затяжку и поднял ее вертикально, чтобы столбик пепла не рассыпался. На протяжении всего рассказа он с опаской посматривал на кончик сигары и говорил так, будто обращался к тонкой голубой струйке дыма, быстро таявшей в жарком влажном воздухе.

Медленно подбирая слова, он начал:

— С этим человеком — я назову его Мастерсом, Филипом Мастерсом — мы начали службу в колониях почти одновременно. Я пришел на год раньше его. Он окончил "Феттес”[13] и получил стипендию в Оксфорде, в каком именно колледже он учился — не важно, а по окончании поступил на работу в Министерство колоний. Он не отличался талантом, но был очень работоспособным и целеустремленным, знаете, из породы тех, кто производит благоприятное впечатление на министерские комиссии. Они и зачислили его на службу. Первое назначение Мастерс получил в Нигерию. Он прекрасно зарекомендовал себя здесь. Симпатизируя местному населению, он хорошо ладил с ним. Мастерс был человеком либеральных идей, и, хотя он не братался с неграми, что могло бы, — губернатор кисло улыбнулся, — плохо кончиться при тогдашнем его начальстве, обращался он с нигерийцами мягко и гуманно, что, впрочем, повергало их в совершенное изумление.

Губернатор замолчал и затянулся сигарой. Пепел на ней едва держался. Осторожно наклонившись к столику, он стряхнул его в свою чашку из-под кофе. Пепел зашипел. Откинувшись в кресле, губернатор впервые за вечер посмотрел Бонду в глаза.

— Осмелюсь предположить, что привязанность этого молодого человека к туземцам заменила ему чувства мужчины его возраста к противоположному полу. К несчастью, Филип Мастерс был стеснительным и довольно неотесанным юношей, который не имел ни малейшего успеха у женщин. Раньше, когда он не зубрил, готовясь к экзаменам, то играл в хоккей[14] или греб в университетской восьмерке. Каникулы он проводил у тетки в Уэльсе, где лазал по горам с местным горным клубом. Его родители, к слову сказать, разошлись, когда он еще учился в школе, и, хотя Филип Мастерс был единственным ребенком, не заботились о нем, считая, что он вполне обеспечен в Оксфорде стипендией и тем небольшим содержанием, которое было единственным знаком их внимания к сыну. Итак, с одной стороны, у него было мало времени на девушек, с другой — слишком мало того, что говорило бы в его пользу тем немногим из них, которые ему иногда встречались. Его внутренняя жизнь развивалась по ложным и порочным канонам, унаследованным от наших викторианских дедов. Зная Мастерса, я полагаю, что его сердечное отношение к цветным в Нигерии было лишь выражением души доброй и полнокровной, истосковавшейся по настоящей любви и нашедшей утешение в их простых и бесхитростных натурах.

Бонд прервал монолог собеседника:

— Единственная беда с этими прекрасными негритянками — они совсем не умеют предохраняться. Я полагаю, ваш друг сумел избежать неприятностей.

Губернатор протестующе поднял руку. В его голосе чувствовалась брезгливость:

— Нет, нет, вы не так меня поняли. Я не имел в виду секс. Этому молодому человеку даже не приходило в голову вступить в связь с цветной девушкой. Он ведь на самом деле был ужасно невежественным в сексуальном плане. Увы, это не редкость среди молодежи в Англии даже сегодня, а в те дни это было сплошь и рядом и послужило, надеюсь, вы не будете спорить, причиной многих, очень многих несчастливых браков и других житейских трагедий. (Бонд кивнул.) Я лишь хотел показать Филипа Мастерса на некотором отрезке его жизни, чтобы вы лучше поняли, что могло ждать этого целомудренного простофилю с добрым, но неразбуженным сердцем и телом, что только неспособность к общению в своем мире заставила его искать привязанностей среди цветных. Короче говоря, в личной жизни он был сентиментальным неудачником, внешне некрасивым, но во всех других отношениях абсолютно нормальным гражданином.

Бонд сделал глоток бренди и вытянул ноги. Он наслаждался. Старомодная повествовательная манера губернатора придавала его рассказу достоверность.

— Служба Мастерса в Нигерии совпала с приходом к власти первого лейбористского правительства. Если помните, одна из первых их реформ касалась колониальной службы. В Нигерию назначили нового губернатора с передовыми взглядами на местные проблемы. Он был приятно удивлен, обнаружив в своем подчинении клерка, который в рамках своих небольших полномочий уже претворял его взгляды в жизнь. Губернатор поощрил Мастерса, поручив ему обязанности, превышавшие его служебный статус. А вскоре, когда пришел черед Мастерса на повышение, он написал ему такую блестящую характеристику, что тот круто пошел в гору и был назначен помощником секретаря правительства на Бермудских островах.

Губернатор взглянул на Бонда сквозь сигарный дым и вежливо поинтересовался:

— Надеюсь, я вам не очень наскучил. Я постараюсь быть кратким.

— Что вы, мне очень интересно. Кажется, я представляю этого молодого человека. Вы, наверное, очень хорошо его знали.

Губернатор секунду поколебался, а затем сказал:

— Я довольно неплохо узнал его на Бермудах. Я был его начальником, он подчинялся непосредственно мне. Но пока, прошу прощения, мы не добрались до Бермудских островов. В те дни пассажирская авиация делала первые шаги в Африке, но так или иначе Филип Мастерс решил сэкономить отпускные дни и лететь в Лондон, а не плыть из Фритауна. Поездом он добрался до Найроби и пересел на еженедельный самолет "Империал эруэйз" — предшественницы БОАК. Раньше Мастерс никогда не летал, поэтому ему было интересно, хотя и слегка боязно, когда самолет оторвался от земли. Перед этим стюардесса, которую он нашел очень хорошенькой, дала ему леденец и показала, как застегнуть привязные ремни. Самолет набрал высоту, и Мастерс обнаружил, что летать не так уж страшно. В проходе опять появилась стюардесса и с улыбкой сказала, что ремни можно расстегнуть. Видя, как Мастерс неумело вертел застежку в руках, она наклонилась и помогла ему. С ее стороны это была просто небольшая любезность, но Мастерс никогда в жизни не находился так близко от молодой женщины. Он вспыхнул, сильно смутился и поблагодарил ее. В ответ на его замешательство она ободряюще улыбнулась и, присев напротив в проходе на поручень кресла, поинтересовалась, откуда и куда он направляется. Мастерс ответил и в свою очередь стал расспрашивать ее: о самолете, с какой скоростью они летят, где будут посадки и так далее. Очень скоро он обнаружил в ней массу достоинств. Девушка показалась ему ослепительно прекрасной. Его поразило, как легко и ненавязчиво она умеет поддерживать беседу, как быстро они нашли общий язык. Удивил его и явный интерес девушки к тому, что он рассказывал об Африке.

По-видимому, его жизнь показалась стюардессе гораздо более романтичной и шикарной, чем была на самом деле. В ее присутствии он почувствовал себя важной персоной. Когда она ушла помочь двум буфетчикам приготовить завтрак, Мастерс, откинувшись в кресле, подумал о ней, тут же испугавшись своих мыслей. Он попробовал читать, но не смог — буквы на странице сливались. Он блуждал взглядом по салону самолета, мечтая хоть мельком увидеть ее снова. Один раз она встретилась с его горящими глазами, и Мастерсу показалось, что она тайком улыбнулась ему. Она как бы говорила: мы единственные молодые люди в самолете, мы понимаем друг друга, у нас много общего.

Филип Мастерс смотрел в иллюминатор и видел ее на фоне белого моря облаков. Своим мысленным взором он скрупулезно изучал девушку, восхищаясь ее совершенством. Это была маленькая стройная блондинка, что называется кровь с молоком, с ярко-красными губами и голубыми глазами, искрящимися озорным смехом. Ее волосы были собраны сзади в аккуратный пучок, который особенно умилял Мастерса (он счел этот пучочек признаком порядочной девушки). Зная Уэльс, Мастерс подумал, что в ней течет валлийская кровь. Об этом говорило и ее имя — Рода Ллуэллин, которое он прочитал в конце списка экипажа над журнальной полкой рядом с дверью туалета, когда пошел мыть руки перед завтраком. Мастерс лихорадочно размышлял. Почти два дня они будут рядом, но как встретиться с ней потом? У такой девушки, должно быть, сотни поклонников. А может, она и вовсе замужем? Постоянно ли она в полетах, сколько времени она свободна между ними? Не посмеется ли она над ним, если он пригласит ее в театр или пообедать вместе? А вдруг она пожалуется командиру корабля, что один из пассажиров пристает к ней? Внезапно Мастерс с ужасом представил, как его высаживают в Адене, — жалоба в колониальную администрацию — конец карьеры.

Пришло время завтрака, а для него — новых надежд. Когда она укрепляла маленький столик на его коленях, ее волосы коснулись щеки Мастерса, и он почувствовал, будто дотронулся щекой до оголенного провода. Она помогла ему разобраться в обилии маленьких целлофановых пакетов, показала, как снять пластмассовую крышку ванночки с салатом, похвалила сладкое — большой кусок пирога. Короче, она так суетилась вокруг него, что Мастерс не мог припомнить ничего подобного, включая и те времена, когда он был ребенком и мать ухаживала за ним.

В конце рейса, обливаясь потом, он собрал всю свою храбрость и пригласил ее пообедать вместе. Он чуть не потерял сознание, когда она с готовностью согласилась. Через месяц она уволилась из "Империал эруэйз", и они поженились. Еще месяц спустя Мастерс получил вызов на Бермудские острова, и они отплыли из Англии.

Бонд сказал:

— Я опасаюсь худшего. Она вышла замуж, потому что его жизнь казалась ей изысканно-великосветской. Вероятно, у нее была идея фикс стать королевой званых чаепитий в правительственной резиденции. Я подозреваю, что Мастерс в конце концов был вынужден убить ее.

— Нет, — мягко возразил губернатор. — Но осмелюсь сказать, что вы абсолютно правы насчет причин ее замужества. Добавлю сюда еще усталость от однообразия и опасность полетов. Возможно, она действительно думала преуспеть в своих грезах, но должен признаться, что, когда молодожены прибыли и поселились в предместье Гамильтона, на всех нас произвела приятное впечатление ее жизнерадостность, хорошенькое личико и то, как она старалась понравиться каждому. Конечно, и Мастерс изменился. Жизнь стала для него сказкой. Теперь, когда прошло столько лет, довольно жалкими кажутся его потуги облагородить свою внешность, выглядеть достойным ее. Он стал заботиться об одежде, смазывал волосы каким-то ужасным бриолином и даже отрастил усы, как у военного. Наверное, ей казалось это аристократичным. После окончания работы он летел прямиком домой. А на службе не давал никому прохода со своей Родой — Рода здесь, Рода там, и когда, вы думаете, леди Берфорд (это была жена губернатора) пригласит Роду на завтрак?.

Но он работал не разгибая спины, и все любили молодую пару. Все шло у них прекрасно в течение полугода или около того. А потом — сейчас я могу только гадать о причине — случайная размолвка подобно капле кислоты начала разъедать счастье и согласие в их маленьком бунгало. Вы понимаете, о чем я говорю, — нечто вроде этого: почему жена секретаря никогда не приглашает меня с собой по магазинам? Когда мы опять сможем пригласить гостей на коктейль? Я ужасно скучаю дома целыми днями. Когда наконец ты получишь повышение? Ты же знаешь, что мы не можем позволить себе ребенка. Сегодня ты должен вернуться к обеду. Мне совершенно нельзя нервничать. Ты-то на славу проводишь время, у тебя все в порядке… И так далее в том же духе. И конечно, всю ее нежность и заботливость как рукой сняло. Теперь Мастерс перед уходом на службу сам подавал завтрак в постель бывшей стюардессе, правда, я не сомневаюсь, что делал он это с наслаждением. Теперь Мастерс, возвращаясь вечером с работы, сам наводил порядок в доме, прибирая разбросанные повсюду конфетные обертки и пепел. Сам он бросил курить и отказывался даже изредка выпивать в компании, дабы иметь возможность покупать Роде новые наряды, чтобы она чувствовала себя не хуже других жен.

Кое-что об их отношениях стало известно в секретариате, по крайней мере мне, хорошо знавшему Мастерса. Озабоченный хмурый вид, частые странные телефонные звонки в служебное время, самовольные уходы за десять минут до конца работы, чтобы успеть проводить Роду в кино, и, естественно, часто повторяющиеся полушутливые вопросы, заданные как бы невзначай: "Чем занимаются другие жены в течение дня? Не считают ли они, что здесь немножко жарко? Не кажется ли вам, что женщин (он всегда добавлял при этом: "Благослови их Господь") легче расстроить, чем мужчин…"

Беда, или по крайней мере большая ее часть, состояла в том, что Мастерс совсем потерял голову. Рода была для него всем. Если она несчастна или волнуется, значит, виноват только он один. В отчаянии он повсюду искал ей занятия, способные заинтересовать ее и развлечь, пока наконец он, а вернее, она не остановилась на гольфе. Надо заметить, что гольф на Бермудских островах — очень серьезная вещь. Там есть несколько великолепных гольф-клубов, включая знаменитый "Центральноокеанский", где играет весь высший свет, а после игр все собираются в клубе поболтать и выпить. Наконец она получила то, к чему стремилась, — приятное времяпрепровождение и избранное общество. Один бог знает, как Мастерсу удалось наскрести достаточно денег, чтобы заплатить вступительный взнос, за уроки и за все остальное, но он заплатил, и это был день его торжества.

Рода стала целыми днями пропадать в ''Центральноокеанском". Она прилежно тренировалась, осилила все премудрости гольфа, участвовала в небольших соревнованиях и ежемесячных турнирах и через полгода не только освоила респектабельную игру, но и стала общей любимицей мужской половины клуба. Меня это не удивило. Я помню, как видел ее там несколько раз. Очаровательная загорелая фигурка в коротеньких шортах с белым козырьком на лбу на фоне зеленого газона; элегантные движения, подчеркивающие ее стройность, и должен признаться вам, — глаза губернатора оживились, — более прекрасного создания я никогда больше не видел на поле гольф-клуба. Само собой разумеется, что вскоре случилось то, что должно было случиться. Шло соревнование смешанных пар. Ее партнером был старший сын Таттерсолла — их семья главенствовала среди коммерсантов Гамильтона и в определенном смысле принадлежала к правящему слою бермудского общества. Юный шалопай был чертовски хорош собой. Прекрасный пловец и неважный игрок в гольф, с быстроходным катером и открытой "МГ"[15] — вы знаете этот тип молодых бездельников. Гоняют на автомобилях, или катаются на яхтах, или веселятся в ночном клубе с девицами, а если те недостаточно быстро ложатся в постель, то лишаются всех этих удовольствий.

После упорной борьбы в финале Рода и Таттерсолл выиграли. Филип Мастерс был среди ликующей толпы именитых гольфсменов, провожавшей победителей до дома. В тот день он веселился в последний раз, потом способность радоваться пропала у него надолго, быть может, на всю жизнь. Почти сразу же она стала любовницей Таттерсолла, а перешагнув черту, она уже не останавливалась и неслась вперед сломя голову. Поверьте мне, мистер Бонд, — губернатор сжал кулак и осторожно опустил его на край столика, — это было отвратительное зрелище. Она не сделала ни малейшей попытки смягчить удар, как-то попытаться скрыть происходящее. Она просто взяла молодого Таттерсолла и отхлестала им Мастерса по лицу. Она могла вернуться домой в любой час ночи; под предлогом, что якобы спать вместе слишком жарко, она выселила мужа в отдельную комнату. Если она когда-то и прибиралась по дому или готовила еду, то лишь затем, чтобы сохранить видимость приличия. Понятно, что через месяц все стало известно, а бедный Мастерс был украшен парой таких огромных рогов, каких еще не видывали в колонии. Наконец вмешалась леди Берфорд и побеседовала с Родой Мастерс — предупредила ее, что она разрушает карьеру мужа и так далее. Но беда заключалась в том, что при этом леди Берфорд, находя Мастерса занудой и пережив в собственной молодости пару приключений (а она по-прежнему оставалась красивой женщиной), отнеслась к Роде чересчур снисходительно.

Конечно, и сам Мастерс (он рассказал мне об этом позже) применил весь обычный в таких случаях арсенал: просьбы и увещевания, яростные приступы гнева и ожесточенные ссоры, рукоприкладство (он признался мне, что чуть не задушил ее однажды ночью), а под конец — ледяное презрение и угрюмое, замкнутое страдание.

Губернатор помолчал, потом сказал:

— Я не знаю, доводилось ли вам наблюдать когда-нибудь, мистер Бонд, как человеку разбивают сердце, разбивают медленно и жестоко. Так вот, именно это происходило с Филипом Мастерсом, и это было печальное зрелище. Когда он приехал на Бермуды, на его лице был написан рай, через год оно выражало ад. Конечно, я делал все, что было в моих силах. Все мы старались помочь ему, каждый по-своему, хотя, честно говоря, после того, что случилось в "Центральноокеанском", для него оставался лишь один реальный выход — попробовать помириться с женой. Но Мастерс напоминал раненую собаку. Он забился в свой уголок и огрызался на каждого, кто подходил слишком близко.

Я из кожи лез, пытаясь смягчить его горе, даже написал ему пару писем. Позже он признался мне, что разорвал их, не читая. Однажды мы собрались на мальчишник в моем бунгало и пригласили его. Мы хотели напоить его, чтобы он забылся. И он напился. Затем мы услышали грохот в ванной — Мастерс попытался вскрыть вены моей бритвой. Это переполнило чашу нашего терпения. Меня выбрали делегатом — пойти и рассказать все губернатору. Он, конечно, был уже в курсе, но надеялся, что обойдется без его вмешательства. Теперь вопрос стоял об отставке Мастерса — свою работу он послал к чертям, жена замешана в публичном скандале. Он стал конченой личностью. Что мы могли поделать? Но губернатор был прекрасным человеком. Поскольку дело перешло в его руки, он решил использовать последний шанс, чтобы предотвратить почти неминуемый рапорт в Уайт-холл, который бы окончательно раздавил то, что оставалось от Мастерса. Сама судьба помогла ему. На следующий день после моего разговора с губернатором пришло официальное сообщение Министерства колоний о том, что в Вашингтоне состоится совещание по подготовке соглашения о прибрежном рыболовстве и что правительства Багамских и Бермудских островов должны послать туда своих представителей. Губернатор вызвал Мастерса, принял его как добрый дядюшка, сообщил о командировке в Вашингтон, посоветовал решить свои семейные дела в ближайшие полгода и распрощался с ним. Через неделю Мастерс улетел в Вашингтон и просидел там, обсуждая рыболовные дела, пять месяцев. Мы все вздохнули с облегчением. Что касается Роды Мастерс, то каждый из нас старался избегать ее и выказывать ей презрение, пользуясь любой возможностью.

Губернатор достал платок и вытер лицо. В просторной, ярко освещенной комнате воцарилась тишина. Воспоминания взволновали губернатора, его глаза ярко блестели на покрасневшем лице. Он встал и налил виски с содовой Бонду и себе.

Бонд воскликнул:

— Ну и дела! Я ожидал, что рано или поздно случится нечто подобное, но все же не так быстро. Бедняга Мастерс! Должно быть, она была из породы безжалостных маленьких сучек. Но может, хоть на людях она выказывала признаки раскаяния за то, что натворила?

Губернатор закончил раскуривать новую сигару. Он посмотрел на ее красный кончик и подул на него.

— О нет, — сказал он. — Она прекрасно проводила время. Вероятно, она понимала, что так не может продолжаться бесконечно, но это было то, о чем она всегда мечтала, то, о чем грезят читательницы женских журналов. По складу ума Рода Мастерс как раз относилась к таким. Она получила все — пальмы, веселые пирушки в городе и "Центральноокеанском", сумасшедшие гонки на автомобиле и катере, прочие атрибуты дешевой романтики. А кроме того — полная свобода: муж-раб где-то далеко и не мешает, дом существует только для того, чтобы принять ванну и поспать несколько часов. Она ведь знала, что может вернуть к себе Филипа Мастерса, когда ей заблагорассудится. Он был настолько безвольным, что это не составило бы большого труда. А затем она могла обойти всех по очереди и, пустив в ход свое очарование, вымолить прощение. Все бы простили ее, и все бы утряслось. Впрочем, даже если бы этого не случилось, в мире столько мужчин помимо Филипа Мастерса, вдобавок гораздо более привлекательных. Взять один только клуб — какой богатый выбор кавалеров, в любой момент она подцепит любого из них. Нет, жизнь была прекрасна, и если кому-то могло показаться, что она ведет себя предосудительно, в конце концов, не она одна поступала так — вспомните путь кинозвезд, который приводил их в Голливуд.

Но вскоре ей пришлось пережить тяжкие испытания. Таттерсоллу она надоела, а тут еще благодаря жене губернатора родители устроили ему жуткий скандал. Он помог молодому негодяю покончить с ней без излишних сцен. Было лето, и острова наводнили хорошенькие американские девушки. Словом, было самое время для новых впечатлений. Итак, он бросил Роду Мастерс, сказав, что они должны расстаться, что иначе родители грозят лишить его денег. Это случилось за две недели до возвращения Мастерса из Вашингтона. Должен сказать, что она мужественно пережила разрыв. Она и по характеру была упорная, а кроме того, знала, что никто не застрахован от неудач. Она не жаловалась на судьбу. В данном случае ей некому было жаловаться. Она просто пошла и сказала леди Берфорд, что была виновата и что с этого момента она постарается быть хорошей женой Филипу Мастерсу. Затем привела дом в порядок, все вымыла и вычистила, приготовив подмостки для большой сцены примирения. Неизбежность примирения она поняла по отношению своих бывших друзей по ''Центральноокеанскому". Неожиданно Рода Мастерс стала нежелательной в гольф-клубе. Вы знаете, как это бывает даже в нашем добродушном английском захолустье. Не только чиновники, но и гамильтонские лавочники отвернулись от нее, в один день она стала человеком второго сорта, забытой, никому не нужной. Рода по-прежнему старалась казаться той же веселой маленькой девушкой, но теперь это не срабатывало. Пару раз ее осадили, и она перестала притворяться. Теперь для нее было жизненно важно вернуть прежнее положение и не спеша заново начать путь наверх. Она засела дома и энергично принялась репетировать снова и снова сцену, которая ей предстояла: слезы — длинные и искренние оправдания — раскаяние — двухспальная кровать. И Филип Мастерс приехал.

Губернатор замолчал, задумчиво посмотрел на Бонда и сказал:

— Вы не женаты, впрочем, это не важно. Мне кажется, любые отношения между мужчиной и женщиной могут продолжаться до тех пор, пока в них жива хотя бы частица милосердия. Когда любовь прошла, когда одного из них совершенно очевидно и искренне не заботит, жив или умер другой, тогда все кончено. Откровенное презрение или, что гораздо хуже, угроза личности, покушение на инстинкт самосохранения — такое не прощается никогда. Мне доводилось быть свидетелем сотен чудовищных измен, преступлений и даже убийства, которые были прощены. Не говоря уже о банкротствах и подобных неприятностях. Неизлечимая болезнь, любое безрассудство, несчастье — все это можно пережить. Но никогда — смерть милосердия в одном из двоих. Я много думал об этом и изобрел довольно высокопарное название определяющему фактору в человеческих отношениях. Я назвал его квантом утешения.

Бонд отозвался:

— Прекрасное определение. Оно великолепно отражает суть дела. Я понял, что вы имели в виду, и должен сказать, что вы абсолютно правы. Квант утешения — это тот минимум надежды, который дается человеку. В конечном счете вся любовь и дружба держатся на этом. Вы справедливо подметили, что человеческие существа очень ранимы. И если кто-то не только дает вам почувствовать вашу беззащитность, но явно стремится погубить вас, то это конец. Квант утешения становится равным нулю. Вы должны убираться подобру-поздорову, пока целы. Понимал ли это Мастерс?

Губернатор не ответил на вопрос Бонда. Он продолжил рассказ:

— По-видимому, Рода Мастерс услышала, как муж открывает дверь. Мельком взглянув на него, она успела заметить лишь его глаза, губы, линию подбородка. Усов не было, а волосы опять свисали неопрятными космами, как при первой их встрече. Рода заранее надела самое скромное из своих платьев и воспользовалась минимумом косметики. Она устроилась в кресле так, чтобы свет из окна падал на страницы книги у нее на коленях, но лицо оставалось в тени. Рода решила, что, когда Мастерс откроет дверь, она переведет взгляд с книги на мужа, покорный, смиренный, и будет ждать, пока он не заговорит. Затем она встанет, тихо подойдет и остановится перед ним, склонив голову. Она расскажет ему все и разрыдается, а он обнимет ее, и она будет обещать, обещать… Она репетировала эту сцену много раз, пока не осталась довольной.

В должное время и должным образом она подняла глаза от книги. Мастерс тихо опустил чемодан, медленно пересек комнату и подошел к камину. Облокотившись на каминную полку, он смотрел на нее отсутствующим взглядом. Глаза его были холодны и бесстрастны. Он засунул руку в карман и вынул листок бумаги. Сухим голосом жилищного агента он сказал: "Это план нашего дома. Я разделил его на две половины. Твои комнаты — кухня и твоя спальня. Мои — эта комната и свободная спальня. Ты можешь пользоваться ванной, когда она не нужна мне. — Он наклонился вперед и уронил листок на открытую книгу. — Ты никогда не должна входить в мои комнаты, за исключением тех случаев, когда к нам придут гости".

Рода открыла рот, собираясь что-то сказать, но Мастерс остановил ее жестом.

"Сейчас я последний раз говорю с тобой наедине. Если ты обратишься ко мне, я не буду отвечать. Когда у тебя возникнет нужда сообщить мне что-то, можешь оставить записку в ванной. Я надеюсь, что ты будешь готовить мне пищу и накрывать на стол без опозданий. Когда я поем, ты можешь располагать столовой. Я буду давать тебе двадцать фунтов в месяц на хозяйство. Эту сумму ты будешь получать через моих адвокатов по первым числам каждого месяца. Они уже готовят документы на развод. Я развожусь с тобой, и ты не будешь препятствовать этому, потому что не сможешь. Частный детектив собрал все улики против тебя. Суд состоится через год, считая с этого дня. К этому времени закончится срок моей службы на Бермудских островах, а до тех пор на людях мы будем вести себя как нормальные супруги".

Мастерс засунул руки в карманы и вежливо-вопросительно посмотрел на нее. К тому времени слезы уже текли по ее лицу. Она выглядела испуганной, как будто ее ударили.

Мастерс сказал безразличным голосом: "Может, ты хочешь что-нибудь спросить? Если нет, то забери свои вещи отсюда и иди на кухню. — Он посмотрел на часы. — Я хотел бы обедать каждый день в восемь часов. Сейчас полвосьмого".

Губернатор отпил виски. Он пояснил:

— Эту сцену я восстановил по тем крохам, что мне рассказал Мастерс, и более полным деталям, которые Рода Мастерс поведала леди Берфорд. Несомненно Рода старалась любым путем поколебать его решимость — доводами, мольбами, истериками, но он оставался непреклонным. Она никак не могла пронять его. Ей иногда казалось, что он уехал куда-то далеко и прислал в дом кого-то другого замещать себя во время их мучительных свиданий. В конце концов она была вынуждена смириться. У нее не было денег. Она не могла даже купить себе билет в Англию. За кров и еду ей приходилось делать все, что он говорил. Да, именно так все и было. Целый год они прожили, приветливые на людях, но замкнутые и одинокие, когда оставались наедине. Что и говорить, мы все были поражены переменой. Ведь никто из них не раскрыл их договор. Ей было стыдно признаться, у Мастерса не было причин для откровенности Он показался нам чуть более замкнутым, чем раньше, но работал он первоклассно, и все вздохнули свободно, сойдясь во мнении, что какое-то чудо спасло их брак. Как ни странно, они приобрели отличную репутацию, даже стали популярной парой. Все было прощено и забыто.

Год минул, подошло время Мастерсу уезжать. Он объявил, что Рода останется уладить дела с домом, и они нанесли прощальные визиты. Мы слегка удивились, когда она не пришла проводить Мастерса на пароход, но он сказал, что жена приболела. Только спустя полмесяца слухи о разводе стали просачиваться из Англии. Затем Рода Мастерс неожиданно появилась у губернатора и долго говорила с леди Берфорд. Вскоре вся история, включая ее поистине ужасную следующую главу, стала известной.

Губернатор допил виски. Лед глухо задребезжал, когда он поставил стакан. Он продолжал:

— По-видимому, за день до отъезда Мастерс обнаружил записку жены в ванной комнате. В ней говорилось, что прежде, чем он покинет ее навсегда, они должны увидеться для последнего разговора. Мастерс и раньше находил записки подобного содержания и всегда их рвал, оставляя клочки на полке над раковиной. На этот раз он ответил, назначив ей встречу в шесть часов вечера в их маленькой гостиной. Когда пришло время, Рода Мастерс смиренно вошла сюда из кухни. Душераздирающие сцены, которые она закатывала, пытаясь вымолить прощение, давно остались в прошлом. Теперь она тихо сказала, что у нее осталось только десять фунтов от денег, что он дал на хозяйство, и больше ничего, совсем ничего. Когда он уедет, она останется без средств к существованию.

— У тебя есть драгоценности, которые я подарил, и меховая накидка.

— Мне очень повезет, если я выручу за все пятьдесят фунтов.

— Ты должна устроиться на работу.

— Это займет время. Мне надо где-то жить. Отсюда я должна выехать через две недели. Ты мне больше ничего не дашь? Я буду голодать.

Мастерс хладнокровно взглянул на нее и сказал:

— Ты красива. Ты никогда не будешь голодать.

— Ты должен помочь мне, Филип. Ты просто обязан. Твоей карьере повредит, если я приду просить милостыню у правительства.

Он ответил, что в доме им ничего не принадлежит, за исключением нескольких мелочей. Когда они въехали, он уже был меблирован. Его хозяин заходил неделю назад, и опись имущества с ним уже согласована. Остается только их автомобиль, "моррис”, который достался Мастерсу уже подержанным, и радиола — он подарил ее жене как раз перед тем, как она увлеклась гольфом.

Филип Мастерс посмотрел на нее в последний раз. Никогда больше он не собирался встречаться с ней. Он сказал:

— Хорошо. Можешь взять себе машину и радиолу. Теперь все. Я должен укладываться. Всего хорошего.

И он ушел к себе в комнату.

Губернатор посмотрел на Бонда.

— Маленькая любезность напоследок, не так ли? — Он мрачно ухмыльнулся. — Когда Мастерс уехал. Рода собрала свои немногочисленные побрякушки, обручальное кольцо, лисий палантин, села в машину и отправилась в Гамильтон. Объехав ломбарды, она выручила сорок фунтов за украшения и семь — за свой лоскут меха. Затем она направилась к агенту по продаже машин, имя которого было выгравировано на приборном щитке автомобиля, и вызвала управляющего. Когда Рода спросила, сколько он ей заплатит за "моррис", тот решил, что его хотят одурачить.

— Но, мадам, мистер Мастерс взял эту машину в рассрочку. Он сильно запаздывал с платежами. Конечно, он предупредил вас, что мы послали ему письмо нашего поверенного о погашении долга еще неделю назад. Мы узнали, что он уезжает. Он написал в ответ, что приедете вы и все уладите. Дайте-ка я взгляну, — он Достал регистрационную книгу. — Да, точно, за автомобиль вы должны еще ровно двести фунтов.

Губернатор продолжил:

— Ну, естественно, Рода Мастерс разрыдалась. В конце концов управляющий согласился взять машину назад, хотя она и не стоила к тому времени двухсот фунтов, но потребовал, чтобы она оставила ее тотчас же, с бензином в баке и всем прочим. Роде не оставалось ничего иного, как согласиться и еще благодарить, что ей не предъявили иск. Выйдя из гаража на раскаленную улицу, она уже знала, что ее ждет в радиомагазине. И она не ошиблась. Все повторилось, только здесь Рода была вынуждена доплатить десять фунтов, чтобы приказчик взял радиолу назад. На попутной машине она доехала до дома и едва зашла в него, как бросилась на кровать и проревела остаток дня. Она была сломлена. Теперь Филип Мастерс бил ее лежачую.

Довольно необычно, не правда ли? Такой человек, как Мастерс, — добрый, отзывчивый, сентиментальный, мухи не обидит — и вдруг оказался способным на такую жестокость. Ничего подобного я не могу припомнить за всю свою жизнь. Случилось то, о чем я вам говорил.

Губернатор едва заметно улыбнулся.

— Получив от нее квант утешения, Мастерс не должен был поступить с ней так, каковы бы ни были ее грехи. Но как бы то ни было, она разбудила в нем звериную жестокость — жестокость, которая, по-видимому, дремлет глубоко внутри каждого из нас и которая просыпается только при непосредственной угрозе нашему существованию. Разумеется, Мастерс не мог заставить ее страдать так же, как мучился он. Это было невозможно. Но он напряг всю свою фантазию, чтобы сделать ей как можно больнее. Вероломный трюк с автомобилем и радиолой, дьявольски тонко разыгранный, должен был напомнить Роде уже после его отъезда, как сильно он ее ненавидит.

Бонд сказал:

— Прямо скажем, садистский эксперимент. Просто поразительно, как люди могут ненавидеть друг друга. Я начинаю жалеть эту девушку. Что с ней стало? По правде говоря, интересно знать и его дальнейшую судьбу.

Губернатор встал и посмотрел на часы.

— Боже мой, уже почти полночь, а я до сих пор держу прислугу. — Он улыбнулся. — И вас тоже.

Подойдя к камину, он позвонил в колокольчик. Появился негр-дворецкий. Извинившись за позднее беспокойство, губернатор попросил его запереть на ночь двери и погасить свет в доме. Бонд тоже встал. Губернатор повернулся к нему.

— Пойдемте. Я провожу вас до ворот и прослежу, чтобы часовой выпустил вас. По пути я расскажу конец.

Они медленно прошли через анфиладу комнат и спустились по широким ступеням в сад. Тропическая ночь была великолепна. Полная луна стремительно неслась сквозь высокие прозрачные облака.

Губернатор сказал:

— Мастерс продолжал работать в колониях, но, так или иначе, дальнейшей своей карьерой он не оправдал блестящего старта. Наверное, после бермудской истории что-то сломалось, умерло в нем. Он стал душевным калекой. В основном по ее вине, хотя подозреваю, то, что он сделал с ней, постоянно преследовало его и не давало покоя. Он по-прежнему отлично работал, но потерял способность к нормальному человеческому общению и замкнулся в своей скорлупе. Естественно, снова он не женился, а в конце концов ввязался в какие-то махинации с арахисом и, когда афера лопнула, вышел в отставку и уехал жить в Нигерию — назад к единственным людям в мире, которые отнеслись к нему с добротой, назад — туда, где все началось. Честно говоря, печальный конец, особенно если вспомнить, какие надежды он подавал в молодости.

— А она?

— 0, для нее наступили черные времена. Мы пустили шапку по кругу, кроме того, она перебивалась случайными заработками, которые, по сути, были милостыней для нее. Она попыталась вернуться на прежнюю работу, но этому препятствовали обстоятельства, при которых она разорвала контракт с "Империал эруэйз". В те времена авиалиний было мало, а претенденток на вакансии стюардесс много. Чуть позже в том же году Берфордов перевели на Ямайку, и она лишилась главной опоры. Как я уже говорил, леди Берфорд всегда питала к ней слабость. Рода Мастерс скатилась на грань нищеты. Она по-прежнему оставалась красивой, и разные мужчины время от времени помогали ей. Впрочем, это не могло продолжаться долго в таком немноголюдном месте, как Бермудские острова. Она чуть не пошла по рукам и едва не нажила неприятностей с полицией, когда опять вступило провидение, решившее, что она достаточно наказана. Леди Берфорд прислала письмо, где сообщала, что нашла Роде место регистратора в "Голубых горах" — одном из лучших отелей Кингстона. К письму были приложены деньги на проезд до Ямайки. Итак, она уехала, и я полагаю — к тому времени меня уже перевели в Родезию, — что на Бермудах с искренним облегчением вздохнули, проводив ее.

Губернатор и Бонд подошли к широким воротам правительственной резиденции. За ними среди черной путаницы узких улочек белым и розовым светились под луной пряничные дощатые домики с остроконечными крышами и вычурными балконами — это был дух Нассау. С ужасным грохотом часовой взял винтовку на караул и застыл по стойке "смирно”. Губернатор помахал рукой.

— Все в порядке. Вольно.

Как заводная кукла, часовой, коротко громыхнув еще раз, ожил. Снова воцарилась тишина.

Губернатор произнес:

— Вот и подошел конец моей истории. Остался заключительный штрих. В один прекрасный день в "Голубых горах" остановился на зиму канадский миллионер. Весной он увез Роду Мастерс в Канаду и женился на ней. С тех пор она живет припеваючи.

— Боже, ну и повезло! Едва ли она заслужила такое счастье.

— Думаю, что заслужила. Жизнь — сложная штука. Может, судьба решила, что за унижение Мастерса она расквиталась сполна. Ведь, по сути, настоящими виновниками были родители Мастерса, превратившие его в неудачника. Он неминуемо должен был потерпеть крах. Провидение лишь выбрало Роду своим орудием, а после расплатилось с ней за услуги. Трудно судить о таких вещах. Как бы то ни было, она сделала своего канадца счастливым. Сегодня вечером они выглядели довольными жизнью, не правда ли?

Бонд рассмеялся. Бурные и драматические перипетии его собственной жизни вдруг представились ему суетными и малозначительными. Эпизод с мятежом Кастро и сожжением двух посудин годился лишь в раздел приключений дешевой газетенки. Заурядная женщина сидела рядом с ним за обедом, и только случайно брошенная фраза раскрыла ему книгу подлинных неистовых страстей — книгу "человеческой комедии", в которой чувства яростны и грубы, где судьба разыгрывает такие сюжеты, перед которыми блекнут тайны секретных служб всех правительств.

Бонд повернулся к губернатору и, протянув ему руку, сказал:

— Спасибо вам за рассказ. Каюсь, я посчитал миссис Харви Миллер банальной особой. Но благодаря вам я запомню ее навсегда. Вы преподали мне урок. Я должен повнимательнее относиться к людям.

Они обменялись рукопожатиями. Губернатор улыбнулся.

— Я рад, что вы не остались равнодушным. Все время я боялся, что вы скучаете. Ведь вы пережили столько настоящих приключений. Теперь могу признаться, что вначале я ума не мог приложить, чем вас развлечь. Жизнь в колониях такая скучная.

Они пожелали друг другу спокойной ночи, и Бонд пошел вниз по тихой улице, ведущей к гавани и Британской колониальной гостинице. Он размышлял о завтрашнем совещании с сотрудниками ФБР и береговой охраны США в Майами. Планы на будущее, еще недавно казавшиеся интересными и даже волновавшие его, теперь раздражали тщетностью и пустотой.

Перевод с английского Сергея Петухова

Мартин Круз Смит

ПАРК ГОРЬКОГО

Часть I. Москва

1

Ах, если бы все ночи были так темны, все зимы так теплы, все фары — так ярки!

Микроавтобус дернулся, пошел юзом и остановился. Бригада угрозыска прибыла на место происшествия. Худой, бледный, в штатском — старший следователь — внимательно слушал доклад патрульного милиционера, обнаружившего в снегу трупы. Отошел по малой нужде с дорожки за деревья — и на тебе!

Следователь подумал было, что бедняги устроились тут выпить на троих да и замерзли, сами не заметив как.

По ту сторону поляны мелькнули лучи фар. Из двух "Волг” вышла бригада КГБ во главе с бодрым коренастым майором Приблудой.

— Ренько! — Изо рта майора в морозном воздухе вырвался клуб пара.

— Он самый. — И Аркадий Ренько направился к трупам, опередив Приблуду.

Следы патрульного милиционера обрывались на середине поляны у трех зловещих бугров. Аркадий закурил "Приму" — сигареты не слишком престижные для старшего следователя. Но при осмотре трупов он предпочитал дешевый, зато крепкий табак.

Мертвецы, покрытые тающей ледяной коркой, лежали рядом — средний на спине, со сложенными на груди руками, словно бы по обряду, остальные два на боку. На всех троих были коньки.

Приблуда оттеснил Ренько.

— Сначала посмотрим, не касается ли это нас, а вы уж потом!

— Вас? Да это же, товарищ майор, просто три алкаша…

Но фотограф майора уже защелкал своей камерой — иностранной, тут же проявлявшей снимки, — и с гордостью протянул один Аркадию: трупы трудно было разглядеть в ярком блеске снега, отразившем свет вспышки.

Печатается с сокращениями. Дайджест подготовлен Ириной Гуровой. — Да, быстро! — Аркадий вернул фотографию и раздраженно затянулся: снег был весь уже истоптан. Зато он мокрый, и, может быть, майор с подручными поскорее уберется — никто из них не догадался надеть сапоги. Ну а он отыщет где-нибудь рядом пару бутылок, и дело с концом. У него за плечами, позади Донского монастыря, ночь уже блекла. На краю поляны он разглядел Левина, медэксперта, который брезгливо наблюдал за происходящим.

— Видимо, они тут давно лежат, — заметил Аркадий.

— В один прекрасный день и тебя вот так найдут, — Приблуда указал на ближайшее тело.

Да нет! Наверное, он ослышался. А Приблуда вдруг снял перчатки и нагнулся над головой трупа, по-собачьи разбрасывая снег вправо и влево. Человек порой верит, будто привык к виду смерти: входил же Аркадий в жаркие кухни, забрызганные кровью до потолка, знал же все степени разложения… Он вздрогнул: такого ему еще видеть не приходилось! И никакое предчувствие не шепнуло ему, что этот момент решает всю его дальнейшую жизнь.

— Убийство, — произнес он.

Приблуда невозмутимо смел снег с двух других лиц. Они выглядели так же. Майор нагнулся над телом посередине и бил кулаком по замерзшему пальто, пока ледяная корка не треснула, открыв пальто и платье под ним.

— Ну вот! — Он засмеялся. — Теперь точно видно, что баба.

— Выстрелом, — сказал Аркадий. (В груди чернело входное отверстие.) — Товарищ майор, вы уничтожаете вещественные доказательства!

Приблуда взламывал пальто на двух других трупах. Фотограф снимал, озаряя вспышкой его руки: вот они приподняли смерзшиеся волосы, вот выковыряли изо рта сплющенный кусочек свинца. Аркадий увидел, что убитые не только лишились лиц, но и подушечек пальцев.

— У мужиков еще и головы прострелены. — Приблуда протер руки снегом. — Черную-то работенку я за вас проделал, вот и квиты! А ну идем! — скомандовал он фотографу.

— Все-таки, товарищ майор, дело скорее по вашему профилю. Так, может, вы и продолжите следствие, а мы отправимся по домам?

— Не вижу оснований полагать, что это как-то касается безопасности государства. Правда, на вид дельце не из легких, что ж, потрудитесь немножко.

— Конечно, не из легких, когда тут уж и осматривать толком нечего!

— Протокол и снимки я вам пришлю. — Приблуда натянул перчатки и повысил голос, чтобы его услышали на поляне все. — Конечно, если обнаружится что-нибудь, относящееся к компетенции Комитета, пусть прокурор мне сразу сообщит. Вам ясно, следователь Ренько?

— Так точно! — громко ответил Аркадий и повернулся к своим ребятам. — Давайте работать.

Он приказал сержанту в микроавтобусе вызвать по рации людей с лопатами и металлоискателями

— Утречко — блеск, — заметил Левин, равнодушно наблюдая, как Таня, обязанностью которой было описывать место происшествия, окаменев от ужаса, смотрит на то, что было лицами трупов.

Аркадий отвел ее в сторону и распорядился сделать план поляны. Врач начал осматривать снег вокруг трупов, стараясь обнаружить следы крови. К Аркадию подошел их фотограф и спросил, снимать ли, или будет достаточно снимков КГБ.

— Да они только на сувениры годятся! — ответил Аркадий. Для следствия твои нужнее.

Фотограф польщенно засмеялся.

На старом казенном "Москвиче" (это тебе не "Волга" Приблуды!) подъехал Паша Павлович, мускулистый романтик, с темной прядью на лбу.

— Три трупа. Двое мужчин и женщина. — Аркадий влез в "Москвич". — Замерзшие. Может быть, неделю назад, а может быть, и месяцев пять. Ни документов, ничего хоть как-то объясняющего причины… У всех троих пулевые ранения в области сердца. А у мужчин еще и в рот. Пойди посмотри.

Аркадий остался ждать в машине. Как-то не верилось, что зима кончилась в середине апреля. Могла бы подольше попридержать завесу над этим ужасом. Если бы не вчерашняя оттепель да не желание милиционера облегчить мочевой пузырь, спал бы он сейчас спокойно в теплой постели…

Вернулся Паша, задыхаясь от бешенства: он все принимал близко к сердцу.

— Какой чокнутый мог это сделать?

Аркадий поманил его в машину.

— Тут побывал Приблуда, — объяснил он. — Думаю, попотеем немного, а потом дело у нас отберут.

— В парке Горького… — растерянно пробормотал Паша.

— Да, очень странно. Вот что, поезжай-ка в отделение при парке, возьми план конькобежных дорожек. Составь список всех милиционеров и лоточниц, работавших зимой в этой части парка, и всех дружинников, которые здесь дежурили. — Аркадий вылез из машины и наклонился к открытой дверце. — Да, кстати, ко мне никого не прикомандировали?

— Фета.

— Я его не знаю.

Птичка по лесу летает, все, что слышит, повторяет, — ответил Паша и сплюнул в снег.

— A-а! Ну что же… — Аркадий даже обрадовался. — Вместе скорее разберемся.

Паша уехал. Подкатили два грузовика — привезли милицейских курсантов с лопатами. Таня разметила поляну клетками, чтобы точно обозначить место каждой возможной находки, хотя Аркадий ни на что особенно не надеялся — сколько времени уже прошло! Ну да для видимости…

Взошло солнце — живое, а не призрачный диск, торчавший в небе всю зиму.

Действительно, почему парк Горького? Есть же парки и побольше — Измайлово, Сокольники, — где удобнее избавиться от трупов. А тут всего два километра в длину и в самом широком месте— меньше километра.

Подъехал Фет. Еще совсем молодой, за очками в стальной оправе — стальные шарики голубых глаз.

— Займитесь снегом, — Аркадий кивнул на растущие кучи. — Растопите и проверьте каждую мелочь!

— В какой лаборатории прикажете, товарищ старший следователь? — спросил Фет.

— Обойдемся горячей водой прямо на месте! — Для внушительности Аркадий добавил: — И чтобы ни единой льдинки не осталось!

Он сел в красно-бурую милицейскую машину Фета и выехал на Крымский мост. С реки доносилось потрескивание: вот-вот она вскроется. Девять часов. Он два часа промаялся на одних сигаретах на пустой желудок. Спускаясь с моста, помахал регулировщику красными корочками и рванул вперед мимо остановившихся машин. Служебная привилегия.

У Аркадия не было особых иллюзий относительно своей работы. Он специализировался по убийствам в стране, где почти отсутствовала организованная преступность и способность к тонкой работе. Короче говоря, преступники, которыми он занимался, были пьяницы: надерется и ухнет топором по голове сожительницу, да еще для верности раз десять. Пить они умеют куда сноровистее, чем убивать. Его опыт доказывал, что нет ничего опаснее, чем быть женой или приятелем пьяницы, — и это в стране, где каждую минуту пьян бывает каждый второй!

Прохожие шарахались от машины. А все-таки не то что два дня назад, когда уличный транспорт и пешеходы казались призраками в туманных клубах морозного воздуха.

Объехав Кремль, он свернул на проспект Маркса, а оттуда на Петровку и вскоре уже загнал машину в подземный гараж шестиэтажного комплекса Московского уголовного розыска, поднялся на лифте в буфет, перекусил марципановой булочкой с кофе и сунул двушку в автомат.

— Можно учительницу Ренько?

— Товарищ Ренько на совещании в райкоме.

— Мы же хотели пообедать вместе… Скажите товарищу Ренько, что звонил муж.

Еще час он изучал досье Фета. Видимо, тот занимался только делами, представляющими интерес и для КГБ.

Потом спустился во двор, помахал дежурному в будке и мимо женщин, возвращающихся из похода по магазинам, направился в лабораторию судебной медицины.

В дверях прозекторской он остановился, чтобы закурить.

— А, рвоты опасаешься? — заметил Левин, услышав, как чиркнула спичка.

— Не мешать же мне столь высоко оплачиваемой работе! — отпарировал Аркадий, намекая, что прозекторы получали на 25 процентов больше врачей, лечивших живых. Надбавка "за вредность". Уж чего-чего, а смертельно опасных микробов в трупах хватало.

Эти трое при жизни, вероятно, были совершенно не похожи друг на друга, но в смерти казались жутковатыми близнецами: все мраморно-белые с лиловатым оттенком, одинаковые раны в груди, изуродованные пальцы и никакого подобия лиц. От волос до подбородка все мышцы были срезаны — только костяные маски, почерневшие от крови. Пустые глазницы.

Аркадий взял со стола предварительный протокол и начал читать:

"Пол: мужской. Цвет волос: каштановый. Цвет глаз: неизвестен. Возраст: 20–25 лет. Время смерти: от двух недель до шести месяцев. Замерз до начала разложения. Причины смерти: огнестрельные ранения. Мягкие ткани лица удалены, как и подушечки пальцев обеих рук. Два летальных ранения: А — выстрел в упор в рот, выщерблена верхняя челюсть, пуля под углом 45° вышла через затылочную кость; Б — на 2 см левее грудины в области сердца. Пуля (ПГ-1 Б) обнаружена в грудной полости".

Описание второго мужского трупа практически повторяло первое, только пулю ПГ-2А выковырял Приблуда изо рта жертвы. -

"Пол: женский. Цвет волос: каштановый. Цвет глаз: неизвестен. Возраст: 20–23 года. Время смерти — от двух недель до шести месяцев. Причина смерти: огнестрельное ранение в области сердца на 3 см левее грудины. Пуля вышла на 2 см левее позвоночника. Лицо и руки изуродованы, как и у мужчин ПГ-1 и ПГ-2. Пуля ПГ-3 обнаружена в одежде за выходным отверстием. Признаки беременности отсутствуют".

— Как ты определял возраст? — спросил Аркадий.

— По зубам.

— Следовательно, зубные диаграммы сделал?

— Да. Но толку что? У второго, кстати, один зуб — искусственный. Из стали. — Левин пожал плечами.

Его ассистент, узбек, подал зубные диаграммы и коробочку с разбитыми резцами, помеченными номерами пуль.

— Есть еще кое-что интересное, чего мы пока в протокол не занесли, — сказал Левин. — Как видишь, первый широкоплеч, с хорошо развитой мускулатурой. Второй — узкогрудый, на левой голени следы сложного перелома. А главное, он красил волосы. Их естественный цвет — рыжий.

Они вместе спустились в лифте, и Левин сел в машину к Аркадию. Когда-то он был виднейшим московским хирургом — пока Сталин не смел врачей-евреев, как сухие листья.

— Это дело не по твбей части, — сказал он Аркадию. — Тот, кто препарировал эти лица и руки, большой специалист.

— Ну так майор заберет дело завтра же.

Аркадий относит пули в баллистическую лабораторию и отправляется к полковнику Людину, возглавляющему центральную лабораторию криминалистики, где исследуется одежда убитых.[16]

— Пока ничего интересного, кроме следов крови, — объявил Людин, сияя улыбкой.

— А как одежда? — спросил Аркадий. — Если вдруг хороший импорт, значит, троица имела какое-то отношение к черному рынку, а это уже по ведомству КГБ.

— Вот, сами поглядите! — Людин отогнул ярлык с иностранными буквами. — Только ниточка-то отечественная. Да и бюстгальтер. — Он кивнул на соседний стол. — Даже не немецкий. Ну, конечно, будем еще делать всякие анализы, но только во сколько они обойдутся!

— Полковник, на правосудии не экономят! — Аркадий не сомневался, что все это спектакль. Сейчас Людин попросит его подписать требование на редкие химикаты, а потом сбудет их налево, потому что для этих анализов они и не нужны вовсе. Но специалист он великолепный — этого у него не отнимешь.

Вернувшись в баллистическую лабораторию, Аркадий посмотрел на техника, согнувшегося над микроскопом.

— Все из одного пистолета, — сказал тот. — Только калибр какой-то необычный — семь шестьдесят пять. Еще одну пулю только что доставили из парка. Нашли металлоискателем.

Троих людей убили на открытой поляне с близкого расстояния выстрелом в грудь — всех троих из одного пистолета. Убили и изуродовали.

С Петровки Аркадий едет на Новокузнецкую улицу в городскую прокуратуру.

В вестибюле он увидел Чучина, старшего следователя по особо важным делам, и Белова, специализирующегося на хозяйственных преступлениях.

— Вас Ямской спрашивал, — предупредил Чучин, но Аркадий, в упор его не замечая, прошел к себе в кабинет. Белов увязался за ним. На Аркадия он, по собственным словам, "надышаться не мог".

— А зря ты так с Чучиным, — сказал он.

— С такой свиньей иначе нельзя, — отрезал Аркадий. — Ты лучше, дядя Сева, скажи мне, что за человек красит рыжие волосы и ходит в пиджаке с фальшивым фирменным лейблом?

— М-да, плохо твое дело. Похоже на музыкантов или хулиганов. Панк-рок. Джаз. Что-то вроде этого. От такого откровенности не дождешься.

— А если так: трое убиты из одного пистолета? Искромсаны ножом. Документов никаких. Первым их обнюхивает Приблуда.

Белов сморщился.

— Ну и что? Ведомства должны помогать друг другу. А вообще это смахивает на стычку между шайками.

Аркадий устало улыбнулся.

— Спасибо, дядя Сева. Я вашим мнением всегда дорожу, — сказал он, и Белов с облегчением направился к двери.

Оставшись один, Аркадий сел за пишущую машинку и начал печатать предварительное заключение:

"В 6.30 утра у южного конца парка им. Горького в 40 м от аллеи, прямо напротив Донского монастыря, обнаружены три трупа — двоих мужчин и одной женщины, чью личность установить пока не удалось"… Ну и так далее, а затем выводы:

"По-видимому, преступление было подготовлено заранее. Все трое были убиты по очереди из одного пистолета. После чего преступник принял все возможные меры, чтобы помешать опознанию убитых".

Едва Аркадий расписался, как в дверь постучали и вошли Павлович с Фетом.

— Я сейчас зайду к прокурору и назад, — сказал Аркадий, надевая пиджак.

Прокурор Андрей Ямской сидел за столом. Бритая голова розово блестела. Мясистое лицо, толстые бледные губы. За его спиной на стене красовались фотографии: Ямской на встрече работников прокуратуры с Брежневым; Брежнев пожимает ему руку; Ямской выступает на международной конференции юристов в Париже.

— Да? — Ямской отложил бумаги. Он всегда говорил тихо, и собеседнику приходилось напрягать слух. — Почему вы не упомянули в рапорте, что место происшествия осматривал майор Приблуда?

— А! Так он забирает у нас дело?

— Аркадий Васильевич, вы старший следователь, с какой стати он станет забирать у вас дело?

— Калибр пистолетов не соответствует нашим. Но я пока никаких заключений не делаю.

— Заключений о чем?

— Да ни о чем.

— Вот и хорошо… — Ямской наклонился к бумагам, давая понять, что больше Аркадия не задерживает.

Когда он вернулся к себе, Паша с Фетом уже развесили на стене план парка, план поляны, сделанный Таней, фотографии трупов и даже протоколы вскрытия.

Аркадий закурил, ломая спички, снял фотографии и сунул их в ящик стола. У него не было желания смотреть на эти маски смерти.

— Что-нибудь узнали?

Паша открыл блокнот.

— Опрошено десять милиционеров. Никто ничего подозрительного не замечал. Так ведь я и сам за зиму раз пятьдесят бегал на коньках по аллее возле этой чертовой поляны.

— Так займись продавщицами в ларьках и лоточницами. А вы были там, когда нашли последнюю пулю? — спросил Аркадий у Фета.

— Так точно. Пуля ПГ-1А была обнаружена в снегу, там, где лежал труп мужчины, ПГ-1.

Паша выругался.

— Может, назовем их как-нибудь? А то что это: "Парк Горького-первый, Парк Горького-второй"… Первого, например, Туша.

— Недостаточно литературно, — отозвался Аркадий. — Давайте уж так, что ли: Чудовище, Красавица и Рыжий. Товарищ Фет, а вы не знаете, что там в лаборатории обнаружили на коньках?

— Может, коньки просто для отвода глаз? — предположил Фет. — Не могли же их в самом деле застрелить прямо в парке так, чтобы никто не услышал. Убили в другом месте, надели им коньки, а ночью подбросили в парк.

— Ну нет! — возразил Аркадий. — Вы когда-нибудь пробовали надевать коньки на ноги трупа? Да и незаметно пронести три мертвых тела в парк посреди столицы невозможно.

— Ах да, конечно! — спохватился Фет. — Последнюю пулю нашли ведь в снегу. Прошла навылет.

— Ну а гильзы? — спросил Аркадий. — Их ведь не нашли.

— Может, он их подобрал?

— Зачем? Для определения оружия достаточно пули. Да, кстати, а почему вы решили, что стрелял один человек?

— Так все же выстрелы из одного пистолета!

— Совершенно верно. Но как убийца вынудил свои жертвы спокойно стоять, пока он расстреливал их в упор? Почему эти трое даже не пытались убежать? Но мы его поймаем! Вот сколько уже фактов набралось, а мы ведь только начали.

Оставшись один, Аркадий позвонил на Петровку и затребовал сведения о преступлениях с применением огнестрельного оружия в европейской части страны. Потом позвонил в школу. Ему ответили, что у товарища Ренько родительское собрание. Аркадий надел пальто и вышел.

Перекусив, Аркадий возвращается к себе в кабинет и начинает просматривать папки с делами о преступлениях с применением огнестрельного оружия, но никаких аналогий с убийством в парке не находит. Он отправляется в архив городского суда, где тоже не обнаруживает ничего полезного, и едет домой.

В спальне на столе возле стереопроигрывателя стояли два стакана и пустая винная бутылка. Аркадий снял пластинку с проигрывателя и в призрачном свете окна прочел название «Азнавур в "Олимпии"».

Зоя спала. Золотые волосы заплетены в косу, от простыни тянет запахом духов "Подмосковные вечера". Аркадий осторожно забрался под одеяло, но Зоя проснулась.

— Как ты поздно…

— Прости. Убийство. Даже целых три.

Он смотрел в ее мутные от сна глаза, пока наконец до нее не дошло, а потом она пробормотала:

— Хулиганье! Вот почему я предупреждаю школьников, чтобы они не жевали резинку. Сначала резинка, потом рок-н-ролл, потом анаша, а потом…

— Что потом? — Он ожидал, что она скажет "секс".

— А потом убийство… — Ее голос затих, глаза закрылись. Скоро заснул и Аркадий.

2

Утром Зоя непрерывно осыпает мужа упреками вроде: "Ты получаешь сто восемьдесят, а я сто двадцать. Бригадир на заводе получает вдвое больше. А слесарь-ремонтник на стороне — втрое. Ни телевизора у нас, ни стиральной машины, ни тряпки себе новой купить. Мы ведь могли взять в КГБ списанную машину — все как-нибудь устроилось бы… Ты бы уже ходил в следователях при ЦК, если бы был поактивней в партии…" Тут же выясняется, что Зоя, хотя супружеских отношений между ними давно нет, принимает противозачаточные пилюли и близка со Шмидтом — "секретарем Зоиной комсомольской организации. Физкультурником". На служебной машине Аркадий подвозит жену до ее школы, а сам едет к Людину.

Людин поджидал его за столом, сияя самодовольством.

— Отдел криминалистики ради вас, товарищ следователь, горы перевернул, и обнаружилось кое-что интересненькое.

"Еще бы!” — подумал Аркадий. Людин затребовал целый склад химикатов.

— Начнем с того, что на одежде всех трех жертв обнаружились опилки и частицы гипса, а на брюках ПГ-2 еще и следы золота. Затем анализ показал, что на одежде кроме крови самих убитых имеются капли куриной и рыбьей. Далее, мы нашли на рукавах одежды мужчин и на пальто женщины в области груди любопытный налет, а в нем — следы углерода, животных жиров и дубильной кислоты. Иными словами, после того как трупы кое-где припорошило снегом, на них опускался пепел. Где-то неподалеку был пожар…

— Красильня! — воскликнул Аркадий.

— Она самая. — Людин не сумел сдержать улыбки. — Третьего февраля пепел горящей красильни падал на доброй половине Октябрьского района. Накануне снега выпало тридцать сантиметров, а с третьего по пятое — еще двадцать. Если бы снег на поляне не вытоптали, можно было бы найти порядочный слой пепла. Пожалуй, ваши убийства датированы, э?

— Блестяще! — искренне сказал Аркадий. — А без анализа снега теперь можно и обойтись.

— Засим, пули. Во всех — вкрапления одежды и частиц кожи убитых. Но пуля ПГ-1 Б имеет еще следы выделанной кожи, а на трупе никакой кожаной одежды или изделий не было.

— Следы пороха?

— На одежде ПГ-1 — ничего, на двух других есть, но слабые. В них, видимо, стреляли в упор.

— Нет, скорее, в ПГ-1 выстрелили раньше. Ну а коньки?

— На них ничего — ни крови, ни гипса, ни опилок. А коньки дрянь.

— Я не о том. На коньках часто выцарапывают фамилии. Вы бы не проверили?

У себя в кабинете Аркадий распоряжался:

— Вот тут наша поляна. Ты, — кивнул он Паше, — Чудовище. Вы, Фет, Рыжий, а вот Красавица. — Он поставил между ними стул. — Я — убийца.

— Но мы же говорили, что он мог быть не один? — перебил Фет.

— Не исключено. Но попробуем составить версию по фактам, а не наоборот. Итак, зима. Мы катаемся вместе на коньках. Мы — друзья или хорошие знакомые. А потом уходим с дорожки на поляну за деревьями. Зачем?

— Поговорить? — предположил Фет.

— Перекусить! — воскликнул Паша. — Это хорошо! Побегаешь, а потом пирожок или бутерброд с сыром. И запить из бутылочки.

— Вот я и принес подзакусить, — продолжал Аркадий. — И полянку выбрал удобную. Мы отдыхаем, выпили немножко, нам хорошо.

— И тут вы нас убиваете? Стреляете сквозь карман пальто? — спросил Фет.

— Так можно заодно и себе ногу оцарапать, — вмешался Паша. — Вы ведь о коже на пуле думаете, Аркадий Васильевич? Если вы закусь принесли, так не в карманах же! В сумке небось. Кожаной.

— И достаю угощение из сумки.

— А мне и невдомек, зачем это вы сумку так высоко приподняли, прямо напротив моей груди. Меня первым, я ведь мужик дюжий. Пиф-паф! И кончен бал.

— Вот именно. Потому-то на этой пуле — частички кожи, а на пальто Чудовища нет следов пороха. А дальше я уже в дыру стреляю.

Рыжий и Красавица пистолета не видят! — Паша судорожно кивал от возбуждения. — И не понимают, что произошло.

— А я поворачиваю сумку к Рыжему. — Аркадий наставил палец на Фета. Пиф-паф! У Красавицы теперь есть время закричать. Но я почему-то знаю, что она не закричит, не убежит. И убиваю ее. А вам стреляю обоим в рот.

— Чтобы уж наверняка прикончить, — кивнул Паша.

А грохот выстрелов? — перебил Фет раздраженно. — Да и выстрелом в рот не приканчивают.

— Молодец! Значит, я стреляю по другой причине, и к тому же веской, если уж рискую стрелять еще два раза.

— Но по какой?

— Если бы я знал! — вздохнул Аркадий. — Потом достаю нож, срезаю ваши лица, кончики пальцев — наверное, ножницами. И складываю все это в сумку.

— И гильзы в сумку летели! — догадался Паша. — Потому мы их и не нашли на поляне.

— А время какое я выбрал?

— Вечер. Поздний, — ответил Паша. — Меньше риска, что кто-нибудь еще свернет с дорожки на поляну. Может, шел снег, он глушит звуки. И вы уходите из парка под завесой темноты и снега.

— Которая мешает увидеть непрошеным свидетелям, как я бросаю сумку в реку.

— Река же давно замерзла, — возразил Фет, опускаясь на стул.

— А, черт!

— Пошли пожуем чего-нибудь, — сказал Аркадий. Впервые за два дня у него появился аппетит.

В столовой у станции метро напротив прокуратуры для следователей держали особый столик.

— Так мне еще раз поговорить с лоточницами? — спросил Паша, подцепляя на вилку кружок колбасы. — Они одно твердят: надо гнать из парка цыган.

— А ты и с цыганами потолкуй, — сказал Аркадий. — И узнай, какую музыку ставили на катке.

К их столику подошел Чучин. Хоть и старший следователь по особо важным делам, а сплошная серость. Он сказал Аркадию, что звонил Людин. Сообщил фамилию, выцарапанную на женских коньках.

Аркадий пробирался по сложному лабиринту "Мосфильма”. Внезапно он увидел яблоневой сад, купающийся в мягком золоте осеннего заката. Мужчина в элегантном костюме начала века читал под яблоней, а позади него под распахнутым окном в единственной стене несуществующего дома виднелся рояль, на котором стояла керосиновая лампа. Вдоль стены прокрался на цыпочках другой мужчина в грубой одежде и картузе, достал револьвер, прицелился…

— Боже мой! — вскрикнул читающий и подскочил.

Но что-то не получилось, и начали снимать новый дубль. Аркадий тем временем отыскал взглядом реквизитора: высокая, темные глаза, матовая кожа, каштановые волосы собраны в узел на затылке.

— Боже мой! Как вы меня испугали! — Читающий подпрыгнул и заморгал, увидев поднятый револьвер. — У меня и так нервы расстроены, а тут еще вы со своими дурацкими шутками!

— Перерыв! — объявил режиссер и удалился. Съемочная площадка мгновенно опустела, и только высокая девушка осталась, чтобы накрыть чехлом садовый столик и скамью. Только теперь Аркадий обратил внимание, как плохо она одета — все штопаное-перештопаное.

— Ирина Асанова? — спросил он.

— А вы кто такой? — Низкий красивый голос, сибирский выговор. — A-а! Ну, пропал перерыв. Закурить у вас не найдется?

Аркадий знал из дела, что ей двадцать один год. Он протянул ей пачку и уловил в ее на редкость выразительных глазах веселую насмешку.

— А у тех, кто из первого отдела, сигареты получше, — сказала она, жадно затягиваясь. — Значит, хотите, чтобы меня и отсюда выгнали?

— Я не из первого отдела и не из ГБ. — Аркадий показал ей служебное удостоверение.

— Разница невелика. Так что же угодно старшему следователю Ренько?

— Мы нашли ваши коньки.

— Неужели? — Она засмеялась. — Они пропали два месяца назад.

— Они были на трупе.

— Вот как? Значит, есть в мире справедливость. Если, конечно, он замерз. Знали бы вы, сколько времени я на них копила! Посмотрите-ка на мои сапоги! Ничего, не стесняйтесь. — У нее были длинные стройные ноги, но старенькие дешевые сапожки явно готовились расползтись по швам. — Режиссер обещал купить мне итальянские, если я с ним пересплю. Стоит, как по-вашему?

— Так ведь зима уже почти кончилась.

— Вот именно… Так, значит, труп. А ведь я заявляла о краже коньков и на катке, и в милиции.

— Да, но четвертого февраля, а указали, что пропали они тридцать первого января.

— Так вы же следователь и должны знать, что о вещи вспоминаешь, только когда она тебе понадобится. Когда я их хватилась, то побежала на каток. Только поздно было.

— Но кто, по-вашему, мог их украсть? Вы кого-нибудь подозреваете?

— Я подозреваю… — Она сделала драматическую паузу. — Всех! Однако старшие следователи не занимаются кражами каких-то коньков. Что вам от меня надо?

Девушку, на которой были ваши коньки, убили. И с ней еще двоих.

— Но я-то тут при чем? И кстати, я училась на юрфаке. Если вы пришли меня арестовывать, то где милиционер?

Аркадий даже изумился, что спускает этой нелепой девице ее благоглупости. С другой стороны, он понимал, каково приходится иногородней студентке, выброшенной из университета: потеряет работу, потеряет московскую прописку и езжай, голубушка, домой. А этой ведь — в самую Сибирь.

— Если арестовывать не будете, то уходите, а? Только на прощание дайте еще сигаретку.

Аркадий отправляется к Левину. Они обсуждают, для чего убийце понадобилось идти на дополнительный риск и стрелять в рот своим уже мертвым жертвам. По настоянию Аркадия Левин исследует под микроскопом крохотные обломки резцов, извлеченные изо рта Рыжего.

— Я отправил протокол к тебе в прокуратуру, — говорил Левин, колдуя над микроскопом. — Подушечки пальцев срезаны ножницами. Лицевые ткани срезались не скальпелем — на кости остались глубокие царапины. Скорее всего, ножом. Охотничьим, и очень остро заточенным… Ну-ка, погляди!

Мельчайшая пыль на предметном стеклышке выглядела россыпью костяных камней, между которыми валялись розовые палочки.

— А это что?

— Гуттаперча. Ею был запломбирован корневой канал.

Ни у нас, ни в Европе гуттаперчей не пломбируют. Только в Америке.

У себя в кабинете Аркадий отстукивал на машинке:

"…Исследование зубов трупа ПГ-2 показало, что верхний правый резец был запломбирован методом, принятым в США, но не применяемым ни нашими, ни европейскими стоматологами…"

Поставив подпись и дату, Аркадий отнес рапорт в кабинет Ямского. Прокурора там не оказалось, и, положив рапорт на стол, он с облегчением отправился к себе.

Когда после обеда пришел Паша, Аркадий листал какой-то журнал. Паша поставил магнитофон на стул, сам сел на соседний и объявил;

— А я дело-то раскусил!

— Только дела больше никакого нет! — Аркадий рассказал ему о зубах.

— Американский шпион?

— Нам-то что, Пашенька? Уж теперь Приблуде не отвертеться.

— А наша работа псу под хвост? Эти мне из ГБ! Ждут, пока за них не сделаешь все!

— Какое же все? Даже личности убитых не установили.

— И платят им вдвое, — кипятился Паша. — И магазины у них свои, и стадионы. Вот скажите, чем они лучше меня? Почему я им не подошел? Ах, дедушка был князем! Будьте добры, предъявите родословную, чтоб пот и мозоли до десятого колена. Или владей десятком языков, не меньше!

— Ну, по части пота и мозолей тебе до Приблуды далековато, а что до языков, он, по-моему, одним обходится.

— Вот мне бы шанс, я бы и по-китайски, и по-французски, — захлебывался Паша.

— Так у тебя же немецкий!

— У всех немецкий. Нет, до чего типично! Ну прямо вся моя жизнь. Они теперь и этот зуб присвоят!

— Если начистоту, за эти два дня мы далеко не уехали… — Аркадий спохватился. — Да ладно! Что ты там раскусил? Выкладывай!

Паша только пожал плечами, но Аркадий понимал, что лучше средства успокоить его нет, и повторил свой вопрос.

— Я вот что подумал. — Паша сразу заговорил по-деловому. — Не мог же снег совсем приглушить выстрелы. Промучился я день с лоточницами и пошел потолковать с бабусей, которая крутит музыку для катка. Сидит она в такой клетушке у главного входа. Я ее спрашиваю: "Вы какие пластинки ставите?" А она говорит: "Для катка негромкие, лирические или там классику. Я ведь инвалид, в войну в артиллерии была, так шума с меня хватит". "А программа?" — говорю. "Программу — это ты, милок, на телевидении спрашивай. А у меня пластинки в стопке. Как все до конца проиграю, так, значит, и домой пора". И достает свои пластинки. А они у нее все пронумерованы. Я начинаю с конца. Стрельба-то наверняка уже перед закрытием была. Номер пятнадцатый — "Лебединое озеро". Беру четырнадцатый. И что бы вы думали? Чайковский. Увертюра "Тысяча восемьсот двенадцатый год"! Пушки гремят, колокола бухают. A-а, вот какая у тебя инвалидность, думаю. Заслонил рот пластинкой и спрашиваю: "А как у вас с громкостью?" Так она меня не услышала. Глухая старушка-то.

3

В выходной день Аркадий с Зоей едут на дачу к своим друзьям Мише и Наташе Микоянам. "Дворники на ветровом стекле сгребают крупные плотные хлопья снега — последние в сезоне". Миша — друг детства Аркадия. "Вместе вступили в комсомол, служили в армии, пошли на юрфак МГУ". Но Миша стал адвокатом. "Официально защитник получает не больше судьи — рублей 200 в месяц”. Но на неофициальный приварок с клиентов Миша обзавелся дачей, "Жигулями", рубиновым перстнем и прочими благами.

Зоя согласилась поехать только в последнюю минуту, а на даче, когда все гости отправились на лыжную прогулку, осталась с Наташей, "которая все еще не оправилась после последнего аборта". В лесу Миша начинает учить Аркадия уму-разуму.

— Зоя все еще пилит тебя насчет партии? — спросил Миша.

— Я и так в партии. Могу партбилет предъявить.

— Ну-ну! Но что тебе стоило быть поактивней? Завел бы связи в райкоме. Не мудрено, что Зойка бесится. С твоей биографией тебе ведь следователем при ЦК быть. Ездил бы с ревизиями, стращал бы местных милицейских начальников.

— Что-то не очень тянет.

— А чего? Спецраспределитель. Поездки за границу. И дальше вверх пошел бы. Поговори-ка ты с Ямским. Он к тебе благоволит.

— Да ну?

— А помнишь дело Вискова? Даже в "Правде" писали, как Ямской на заседании Верховного суда доказал, что молодой рабочий Висков приговорен к пятнадцати годам необоснованно, что произошла судебная ошибка. А кто возобновил следствие? Не ты? Кто пригрозил Ямскому, что напишет в "Советскую юстицию"? Ямской видит, что тебя не перешибешь, меняет курс на сто восемьдесят градусов и становится героем дня. Он у тебя в долгу. И не исключено, что рад был бы полюбовно от тебя избавиться.

— С каких это пор ты так близко познакомился с Ямским? — поинтересовался Аркадий.

— Да так… Тут один клиент, сукин сын, я же его вытащил, накатал телегу, что переплатил мне лишнего. Ну да прокурор оказался на удивление понятливым. Мельком и тебя упомянули. Вот и все.

Впервые Аркадия шокировало корыстолюбие друга. Вернувшись на дачу, они не застают там Зои. Наташа объясняет, что она пошла к их новому соседу, Шмидту. Наташа, как женщина, на стороне Зои и объясняет Аркадию, что сам он Зою вовсе не любит, вовсе не заботится о ее счастье, не то что Шмидт. Аркадий отводит глаза и видит среди икон, которыми увешана стена, образ Богородицы, чье "византийское лицо и прямой взгляд" почему-то приводят ему на память Ирину Асанову.

Зоя возвращается со Шмидтом. После ужина, за которым вино лилось рекой, Аркадий поднимается на второй этаж, чтобы лечь спать. Из комнаты, куда раньше ушла Зоя, выходит Шмидт и говорит: "Пью за вас, потому что ваша супруга бесподобно…" Аркадий ударом в живот, а затем в зубы спускает его с лестницы. Из спальни выбегает Зоя, кричит Аркадию: "Скотина!" — и уезжает со Шмидтом на его стареньком "Запорожце".

4

— Вы, как всегда, работаете образцово, — говорил Ямской. — Зуб — это великолепно. Я немедленно связался с органами госбезопасности. За субботу и воскресенье, пока вас не было в городе, они проверили местонахождение всех проживающих в СССР иностранцев, а также известных нам иностранных агентов. По мнению специалистов, это все-таки советский гражданин, либо лечивший зуб, когда ездил в США, либо пломбировавший его у европейского врача, пользующегося американской техникой. Конечно, даже малейшая возможность того, что в деле замешаны иностранцы, означает передачу его в другое ведомство. — Ямской помолчал, словно взвешивая такую возможность. — Конечно, в прежние времена и вопроса не встало бы. Вы понимаете. Я имею в виду Берию и иже с ним. Естественно, это были перегибы, работа кучки мерзавцев, но забывать о них не следует. После XX съезда, осудившего такие перегибы, сфера деятельности МВД и КГБ строго разграничена: первое занимается внутренними уголовными преступлениями, второе — только вопросами государственной безопасности. Роль прокуратуры в охране прав граждан была поднята на надлежащую высоту, обеспечена и независимость следствия. Если я без достаточных оснований отберу дело у вас и передам КГБ, это будет шаг назад, к прежним временам. Ведь убитый был, скорее всего, русским, о чем свидетельствует стальная коронка на коренном зубе. А что остальные двое — русские, никаких сомнений нет. Нам, конечно, нетрудно снять с себя ответственность, но я считаю, что это было бы ошибкой.

— Как мне вас переубедить?

— Докажите, что убитый или убийца был иностранцем.

— На их одежде обнаружены гипс, опилки и золотая пыль. Но это же материалы, которые используются при реставрации икон. А какой спрос на иконы среди иностранцев, не мне вам говорить.

— Продолжайте.

— Таким образом, есть основания полагать, что один из убитых — иностранец и был причастен к незаконной деятельности. Чтобы окончательно убедиться, что это не так, я хотел бы запросить у майора Приблуды записи разговоров всех иностранцев, находившихся в Москве в январе и феврале.

Ямской улыбнулся: он не хуже Аркадия понимал, что нет способа лучше заставить Приблуду затребовать дело. Но Аркадий заметил, что прокурор словно что-то взвешивает.

— Ваша интуиция меня всегда поражала. И раз вы так настаиваете, может быть, сойдемся на иностранцах, не имеющих дипломатического статуса?

— Согласен.

— Я всегда считал вас на редкость проницательным и настойчивым следователем. Вы себя еще покажете.

По инициативе Аркадия голову Красавицы передают в Институт этнографии АН СССР профессору Андрееву для восстановления лица. Оттуда Аркадий отправляется на Лубянку, где в одном из подвальных помещений застает врасплох Чучина, который, допрашивая молоденькую проститутку, явно только что воспользовался ее профессиональными услугами. В результате Чучин с большой неохотой позволяет Аркадию ознакомиться со своей "картотекой".

Внимание Аркадия привлек неоднократно упоминавшийся Чучиным "осведомитель Г.", "бдительный гражданин Г.", "достойный источник Г.". Эта буква фигурировала в доброй половине всех дел, связанных с незаконным сбытом икон. В списке осведомителей он нашел телефонный номер Г. и позвонил в справочную. Номер принадлежал некоему Федору Голодкину. Аркадий взял Пашин магнитофон, подключил к аппарату и набрал этот номер. После пяти гудков трубку сняли. Но молча.

— Алло! Можно Федора? — спросил Аркадий.

— А кто говорит?

— Один его друг.

— Дайте номер, я вам перезвоню.

— Чего тянуть?

Ту-у, ту-у, ту-у…

Приблуда прислал записи телефонных разговоров в интуристовских гостиницах. "Из двадцати с лишним номеров подслушивающими устройствами оборудована была лишь половина. Прослушивать единовременно удавалось лишь пять процентов всех разговоров, а записывать и того меньше, все же количество собранных материалов внушало уважение". Аркадий инструктирует Пашу и Фета.

— Напасть на простофилю, который в открытую говорит о покупке икон или назначает свидание в парке, особенно не надейтесь. На тех, кого сопровождают интуристовские гиды, времени вообще не тратьте. Иностранными журналистами, священниками и политиками тоже не занимайтесь. Ваше дело — простые туристы и предприниматели, которые знают нашу страну, хорошо говорят по-русски, имеют здесь связи, ведут по телефону короткие загадочные разговоры и быстро вешают трубки. В магнитофоне пленка, на которой записан голос фарцовщика Голодкина. Проверьте, не услышите ли вы его на тех пленках. Хотя, возможно, он к этому делу и непричастен.

— Так, значит, иконы? — спросил Фет. — Но почему вы так решили?

— Во-первых, диалектика, — ответил Аркадий.

— Диалектика?

— Хотя мы и находимся на подступах к коммунизму, но с преступностью еще не покончено — пережиток капитализма. А уж что больше подходит под понятие пережитка, чем икона? Ну а во-вторых, гипс и золотая пыль. Гипс — для грунтовки досок, золото — и так понятно.

— По-вашему, хищение предметов искусства? — спросил Фет. — Как в Эрмитаже два года назад. Помните? Электромонтеры, сговорившись, крали хрустальные подвески с люстр.

— Подделка, а не хищение! — отрезал Паша. — Ну и опилки тоже понятно: доски обрабатывали.

Кончив прослушивать пленки, Аркадий почувствовал, что домой идти ему совсем не хочется, и отправился бродить по городу, в конце концов оказавшись перед входом в парк имени Горького, где и поужинал пирожками с мясом, запивая их лимонадом. На катке мускулистые девицы в коротеньких юбочках катались под аккордеон. Громкоговорители молчали: глухая бабуля уже убрала свои пластинки. Аркадий направился к аттракционам.

Два старика забивали козла в сгущающихся сумерках, лоточницы в белых колпаках и передниках собирались кучками. На колесе обозрения между небом и землей висела в кабинке дряхлая супружеская пара. Мальчишка-механик листал автомобильный журнал. Не запускать же колесо ради двух пенсионеров, из которых песок сыплется! Ветер раскачивал кабинку, и старушка испуганно жалась к мужу.

Аркадий купил билет, забрался в кабинку и скомандовал:

— Ну-ка, включай! Хватит дурака валять.

Кабинка качнулась и неторопливо вознеслась выше верхушек деревьев. На западе, за Ленинскими горами, солнце еще только заходило, но в городе уже зажигались огни. Аркадий устроился поудобнее на металлическом сиденье. Парк внизу поднимался на откос, а за отделением милиции по нему разбегались романтические тропинки… где "в сорока метрах от аллеи, прямо напротив Донского монастыря" были убиты три человека. Несмотря на то что уже совсем стемнело, поляну он отыскал взглядом без всякого труда: кто-то стоял в ее центре и шарил по земле лучом электрического фонарика.

Когда кабина опять достигла нижней точки, Аркадий выпрыгнул и припустил во весь дух по извилистой дорожке, оступаясь на льду. А бежать предстояло с полкилометра. Или это просто Фет проверяет, все ли там в порядке?

Но вот от аллеи ответвился шинный след, оставленный микроавтобусом, и Аркадий свернул на него. Свет фонарика исчез. Может быть, неизвестный ушел? Или сообразил, что его видно с аллеи… И ни звука. Аркадий, укрываясь за стволами, осторожно огибал поляну, вглядывался — но очищенный от снега участок тонул в черноте. Внезапно яркий луч лег на небольшую впадину. Тут четыре дня назад лежали трупы.

Аркадий стремительно бросился на поляну.

— Кто тут?

Он услышал, как кто-то метнулся в сторону, и кинулся за ним. Сейчас начнется рощица, потом пригорок с беседками для шахмат и откос, спускающийся к набережной.

— Стой! Милиция! — закричал он.

Беглец — судя по тяжелому топоту, это был мужчина — достиг рощицы. Аркадий явно нагонял его и, подбегая к кустам, выставил вперед руки. И тут получил удар в пах. Он размахнулся и угодил кому-то в живот, твердый как железо. Его прижали плечом к стволу, ребром ладони ударили по почкам. Он извернулся и укусил противника за ухо.

— Сукин сын! — Сказано это было по-английски.

Новый удар опрокинул его лицом в снег. Приподнимаясь, он увидел смыкающиеся ветки кустов. Аркадий одним махом перелетел через них и прыгнул на чью-то широкую спину. Они вместе покатились вниз по склону и уперлись в скамейку. На грудь Аркадия обрушился тяжелый кулак и почти сразу же — пинок в солнечное сплетение. У него потемнело в глазах…

Покачиваясь, Аркадий добрался до парапета над полосой льда, шириной метров триста. До Крымского моста по меньшей мере километр. Железнодорожный мост слева поближе, но на нем нет пешеходных дорожек.

Под мостом по льду бежал человек.

Аркадий не раздумывая съехал на спине по каменной облицовке набережной, больно ударился копчиком о лед, вскочил на ноги и пустился в погоню. Его противник явно не был спринтером, да и стайером тоже — даже прихрамывая, Аркадий его нагонял. Середина реки осталась позади. Человек остановился перевести дух. Теперь их разделяли какие-то сорок метров. Аркадий разглядел коренастую фигуру. На лицо была низко надвинута кепка.

— Не подходи! — сказал мужчина по-русски и поднял руку.

Аркадий сделал шаг вперед — рука чуть опустилась. Блеснул ствол пистолета. Мужчина вполне профессионально держал его теперь обеими руками. Аркадий нырком распростерся на льду, как вратарь, хватающий мяч. Выстрела он не услышал, но позади него что-то ударило по льду. А неизвестный уже ковылял к каменной лестнице причала для прогулочных катеров.

Аркадий настиг его у самой набережной. Они вновь схватились. Из носа у Аркадия хлынула кровь, с головы его противника слетела кепка. Ловкий удар в грудь опрокинул Аркадия навзничь. Заключительный пинок в голову… Когда он перевернулся и встал на четвереньки, неизвестного нигде не было видно. Аркадий сел на лед и только тут заметил, что сжимает в руке его кепку.

5

— Здорово, а? — воскликнул Паша, подойдя к окну.

Аркадий тоже поглядел вниз с четырнадцатого этажа гостиницы "Украина'' на широкую ленту Кутузовского проспекта.

— Гроза шпионов, да и только! — Паша обвел взглядом магнитофоны и коробки с бобинами. — Вы, Аркадий Васильевич, действительно имеете вес.

На самом деле устроил их в этом номере Ямской — служебный кабинет Аркадия был слишком тесен.

— Павлович возьмет на себя туристов из ФРГ и этого Голодкина, — сказал Фет. — А я беру скандинавов. Подучился, когда думал пойти в торговый флот.

— Да ну! — сказал Аркадий, потирая шею. Все тело у него ныло от вчерашних побоев. (Назвать дракой это избиение язык не поворачивался.) Его мутило от одной мысли, что сейчас придется надеть наушники: зануднее работки не придумаешь. Но оба его сотрудника просто сгорали от нетерпения. А почему бы и нет? Роскошный номер, мягкие кресла, пушистый ковер.

— Беру на себя англичан и французов, — произнес он вслух.

Раздался телефонный звонок. Людин уже закончил осмотр кепки.

— Новая, отечественного производства, из дешевого сукна. Обнаружены два седых волоса. По ним удалось установить, что носил кепку человек европейского происхождения с нулевой группой крови. На волосах — бриолин иностранного производства. Теперь отпечатки каблуков в парке: ботинки советские, новые — каблуки совсем не стоптаны.

Аркадий повесил трубку. "Сукин сын!" — сказал неизвестный, когда он его укусил. Излюбленное словечко американцев. Сам ты американский сукин сын!

Они надели наушники. Такое количество бобин они запросили, чтобы припугнуть Приблуду. Но Аркадий не сомневался, что коробки вернутся в свое ведомство вместе со всеми материалами следствия. Хотя он еще никому не сказал, что его избил американец.

Он слушал запись разговора одного туриста, одновременно читая перепечатанную болтовню другого. Все французы обязательно жаловались на русскую кухню, а англичане и американцы поносили официанток.

Во время обеда Аркадий звонит Зое в школу, но она отказывается с ним встретиться для объяснения: наступают предмайские дни, и она очень занята. В трубке он слышит голос Шмидта.

После обеда время тянулось нескончаемо. Наконец Паша и Фет отправились по домам. А Аркадий задержался, выпил кофе и продолжал прослушивание. И вдруг в первый раз услышал знакомый голос. На американской вечеринке в гостинице "Россия" 12 января:

— Чехов, как бы не так! Ах, наш современник, ах, презрение к мещанству! А на самом-то деле просто в чеховских фильмах можно надеть на актрис красивые шляпы вместо платков…

Говорила Ирина Асанова, девушка с "Мосфильма". В ответ послышались протестующие голоса актрис.

Входили опоздавшие.

— С Новым годом, Джон! Лучше поздно, чем никогда.

— Перчатки, как мило! Завтра же надену.

— Непременно. И всем показывайте. Зайдете завтра — я дам вам сто тысяч пар для продажи.

Американца звали Джон Осборн. Окна его номера в "России" выходили на Красную площадь. И вообще по сравнению с "Россией" "Украина" — просто постоялый двор. По-русски Осборн говорил хорошо, с какой-то сладкой вкрадчивостью.

Тосты за русское искусство, вопросы о братьях Кеннеди. Но голос Ирины Асановой так больше и не раздался. Аркадий перевернул бобину.

Та же вечеринка, чуть позже. Говорил Осборн:

— Теперь я получаю готовые перчатки из красильни возле парка…

Данные на Осборна были напечатаны на кальке с красным штампом КГБ.

"Джон Дузен Осборн, гражданин США, рождения 16/5/20… Первый приезд в СССР — 1942 г. с группой советников по ленд-лизу. В 1942–1944 гг. жил в Мурманске и Архангельске как представитель дипломатической службы США, в качестве советника по вопросам транспорта. В этот период оказал значительные услуги делу борьбы с фашистской агрессией. В 1948 г., в период антисоветской истерии, оставил дипломатическую службу и как частный предприниматель занялся импортом пушнины из СССР. Содействовал организации многих миссий доброй воли и культурному обмену. Посещает СССР ежегодно”.

На второй странице перечислялись адреса филиалов конторы Осборна и его меховых ателье в Нью-Йорке, Палм-Спрингс и Париже, а также даты пребывания Осборна в СССР за последние пять лет. Последнее — со 2 января по 2 февраля текущего года. Какая-то пометка была зачеркнута карандашом, но Аркадий сумел прочесть: "Личная рекомендация: И.В. Мендель, Минвнешторг". На третьей странице: "См. "Летопись советско-американского сотрудничества в Великой Отечественной войне", изд. "Правда", 1967 г.". И еще: "См. первый отдел".

Менделя Аркадий помнил: сначала уполномоченный по "переселению" кулаков, потом военный комендант Мурманска, потом заведующий отделом дезинформации КГБ и, наконец, заместитель министра внешней торговли. Но в прошлом году он умер… Ну да, конечно, у Осборна есть и другие приятели в том же роде.

А в наушниках звучало:

— Ваше смирение — вот что придает вам очарование. Русский чувствует себя ниже всех, кроме араба. Или другого русского…

(Слушатели захихикали, словно соблазненные светским тоном гостеприимного хозяина номера. А почему бы и нет? Американец-то свой!)

— Приезжая в Россию, умный человек держится подальше от красивых женщин, интеллигентов и евреев. Одним словом, от евреев…

Увеселяемые Осборном гости, видимо, находились в некотором заблуждении, если считали его нашим агентом. В

таком случае черта с два слушал бы Аркадий сейчас эту запись! Пометка "первый отдел" (сбор информации о США), как и само досье, позволяла заключить, что Осборн был услужлив, покровительствовал советским художникам и актерам и постукивал на них. Судя по всему, болтовню какой-нибудь гастролирующей балерины, которую он радушно развлекал в Нью-Йорке, слушали потом и в Москве. Аркадий почему-то обрадовался, что больше в наушниках ни разу не раздался голос Ирины Асановой. Он позвонил Мише и принял приглашение поужинать у них, но, прежде чем уйти, посмотрел, не обнаружили ли чего-нибудь интересного его сотрудники. Стол Фета поражал образцовым порядком. Но от скандинавов толку явно не было никакого. На Пашином столе царил хаос, зато перепечатка телефонных разговоров Голодкина оказалась очень и очень любопытной. Вернее, последний из разговоров, записанных накануне. Сам Гоподкин говорил по-английски, а его собеседник — по-русски.

"Г. Доброе утро. Это Федор Помните, в ваш прошлый приезд мы договорились вместе посетить музей.

Икс. Да?

Г. Так, может быть, сегодня? Очень интересная выставка.

Икс. Простите, но я все эти дни очень занят. Отложим до следующего раза".

Хотя Икс, видимо, говорил по-русски вполне свободно, фарцовщик предпочитал объясняться с ним по-английски, то ли чтобы поупражняться в языке, то ли не веря, что иностранец действительно способен усвоить русский, — заблуждение не столь уж редкое…

Аркадий нашел запись этого разговора и снова включил магнитофон. Голос Икса он слушал весь этот вечер. Значит, Осборн снова в Москве.

За ужином Миша хвастает новой стиральной машиной, за которой простоял в очереди десять месяцев, а потом включает ее. Машина мгновенно ломается. "Советское — значит отличное", — тотчас говорит Аркадий. Когда он пытается расспросить Наташу о Зое, та упорно молчит.

6

Аркадий допрашивает известных уголовников.

Вышедший по амнистии убийца Цыпин был склонен пофилософствовать.

— Я теперь шире смотрю, — заявил он Аркадию. — Преступность то возрастает, то снова падает. А почему? Все судьи. То подобреют, то снова свирепствуют. Ну, как фазы луны или там прилив с отливом. А облаву вы, начальник, зря устроили. Да знай я, кто замочил этих троих в парке, я бы сам к вам пришел. Таким артистам… резать надо. У нас ведь тоже свой кодекс есть.

Все урки, садясь по очереди напротив Аркадия, твердили одно и то же: психов пристреливать людей в парке Горького нет. Да и свои вроде бы все целы.

Версия с войной между шайками явно отпадала.

После обеда Аркадий опять пытался дозвониться Зое, но ему сказали, что она ушла в учительский клуб на занятие секции гимнастики. Клуб помещался в бывшем особняке на Новокузнецкой, как раз напротив Кремля.

В поисках спортзала Аркадий толкнул какую-то дверь и вышел на хоры, где когда-то на балах играли музыканты. Он посмотрел вниз Зоя раскачивалась на брусьях. Шмидт в тренировочном костюме подстраховывал ее и поймал на руки, когда она спрыгнула. Зоя крепко обняла его за шею.

"Романтика, — подумал Аркадий. — Не хватает только луны да тихой музыки. Нет, Наташа права: они друг другу подходят!”

Он вышел в коридор, громко хлопнув дверью.

Аркадий заходит домой взять смену белья, берет в Исторической библиотеке "Летопись советско-американского сотрудничества" и отправляется ночевать в "Украину". У себя на столе он находит записку Паши: об иконах ничего обнаружить не удалось. Но один немец может оказаться интересным по другой причине.

Аркадий заставил себя сесть за стол и опять начал прослушивать январские записи разговоров бизнесмена-стукача Осборна. Эх, найти бы какую-нибудь связь между парком Горького и этим типом, уж тогда бы Приблуде не отвертеться! Никаких оснований подозревать Осборна у него не было: контакты американца с Ириной Асановой и торговцем иконами Голодкиным еще ни о чем не говорили. И все-таки чувство было такое, словно он наступил на камень и услышал шипение. "Здесь змея!" — предупреждало оно. Январь и первые два дня февраля торговец пушниной провел в разъездах между Москвой и Ленинградом, где заключал сделки на ежегодном пушном аукционе. И время в обоих городах проводил не с оборванцами вроде троицы на поляне, а с элитой: известными режиссерами, актерами, балеринами.

В "Летописи" Аркадий нашел два упоминания об Осборне:

"Во время блокады почти все иностранцы были эвакуированы из порта. Исключение составил сотрудник американской дипломатической службы Дж Д. Осборн, трудившийся бок о бок с советскими коллегами. Под интенсивным артиллерийским обстрелом он сопровождал генерала Менделя, который на подступах к городу руководил устранением повреждений подъездных путей…"

И через несколько страниц:.

"… один из таких фашистских десантов напал на транспортную группу, руководимую генералом Менделем и американцем Осборном, но был уничтожен последними".

Аркадий вспомнил, как его отец отпускал шуточки в адрес Менделя, издеваясь над его трусостью. ("Штаны в дерьме, а сапоги блестят!") И все-таки Мендель стал героем вместе с Осборном. А в 1947 году Мендель пролез в Мин-внешторг, и вскоре Осборн получил лицензию на экспорт пушнины.

Аркадий снова надел наушники с твердой решимостью докрутить январскую бобину Осборна, а потом уж растянуться на диване. Он положил перед собой три спички на листке из блокнота и обвел их волнистой чертой, обозначавшей границу поляны. В ушах у него зазвучал голос Осборна:

«— "Посторонний" Камю для советской публики? Убийца приканчивает первого попавшегося, совершенно ему незнакомого человека просто со скуки. Типично западный эксцесс. Полиция там привыкла к немотивированным преступлениям от нечего делать. Но здесь, в прогрессивном социалистическом обществе, такой дегенеративной скуки не существует.

— А как же Раскольников?

— Только подтверждает мой вывод. Вопреки своим экзистенциалистским разглагольствованиям он всего-навсего пытался раздобыть червонец-другой. Немотивированных преступлений в вашей стране быть не может. И убийцу из пьесы Камю здесь бы никогда не поймали…»

Уже за полночь он вспомнил про Пашину записку и взял с его стола краткую выписку из досье Ганса Фридриха Унманна, 1932 года рождения. В восемнадцать лет женился, в девятнадцать развелся и был исключен из комсомола за хулиганство. После армии служил охранником в тюрьме. Четыре года был шофером секретаря ЦК профсоюзов. Вступил в партию в 1963 году, женился, работал бригадиром на оптическом заводе. Через пять лет исключен из партии за избиение жены…

Короче говоря, хорошенькое животное! В Москве сейчас приставлен наблюдать за дисциплиной немецких студентов. С фотографии смотрел высокий костлявый человек с угрюмым лицом и жидкими белобрысыми волосами. Далее в Пашиной выписке значилось, что Голодкин сводил Унманна с проститутками, но с января тот прекратил всякие с ним отношения. Об иконах — ни звука.

Аркадий включил Пашин магнитофон и надел наушники. Почему Унманн порвал с Голодкиным? И почему именно в январе? Паша прав, это интересно.

Немецкий язык Аркадий подзабыл. Но разговоры были простыми. Некто приглашал Унманна встретиться "в обычном месте". На другой день тот же Икс уславливался о встрече у Большого театра. Еще через день — "в обычном месте”. И так далее. Ни имени, ни каких-либо дополнительных сведений. Разговоры только по-немецки. В конце концов Аркадий решил, что Икс — это Осборн. Голос Унманна нигде на пленках Осборна записан не был. Значит, связь эта была односторонней, Осборн же, видимо, звонил всегда из автомата.

Аркадий включил свой магнитофон и начал попеременно вновь прокручивать обе записи. В семь утра он вышел пройтись вокруг гостиницы, чтобы освежиться, а вернувшись в номер, включил февральскую пленку Унманна. 2 февраля, в день, когда Осборн уехал из Москвы в Ленинград, чтобы оттуда вернуться в США, Унманну вновь позвонил Икс.

— Рейс задерживается.

— Задерживается?

— Ты слишком беспокоишься.

— А ты нет, что ли?

— Ганс, возьми себя в руки. Все в порядке.

— Не нравится мне все это.

— Теперь уж поздно рассуждать, нравится не нравится.

Когда будешь в Ленинграде…

Ну и что? Я там много раз бывал. Еще с немцами. Все будет нормально.

7

По телетайпу Аркадий разослал новые запросы, на сей раз не просто к "западу от Урала", но всесоюзные, включая и Сибирь. Три трупа все еще не были опознаны, и это его смущало. Не может же быть, чтобы ни одного из троих так никто и не хватился. Оставалась единственная ниточка — коньки Ирины Асановой, сибирячки.

Аркадий чувствует себя совсем больным и заходит к Левину попросить "какую-нибудь таблетку". При осмотре Левин обнаруживает у него на груди большую гематому, но лечиться всерьез Аркадий наотрез отказывается.

Аркадий выбежал из морга под дождь. На площади Дзержинского народ валом валил в метро. Он решил заглянуть в кафетерий возле "Детского мира" и остановился, ожидая зеленого сигнала светофора. Внезапно его кто-то окликнул. Оглянувшись, он увидел Ямского. Прокурор схватил его за руку и втянул под арку.

— Это, товарищ судья, наш одареннейший старший следователь Ренько, — сказал Ямской, подводя Аркадия к какому-то старичку.

— Генерала, что ли, сын?

— Его, его.

— Рад с вами познакомиться. — И судья протянул Аркадию маленькую морщинистую руку. Аркадий невольно почувствовал себя польщенным: все-таки член Верховного суда.

Не слушая возражений Аркадия, что у того невпроворот работы. Ямской повел его к крытому проходу за аркой, которого Аркадий прежде как-то не замечал.

Они вышли во внутренний двор, полный сверкающих "Чаек". Ямской, надуваясь от важности, открыл железную дверь, за которой оказался вестибюль, освещенный плафонами в форме белых звезд. По лестнице они спустились в обшитое дубовыми панелями помещение с узкими шкафчиками красного дерева по стенам.

Ямской быстро разоблачился и, задержав взгляд на почти черной гематоме, открывшейся на груди Аркадия, когда тот снял рубашку, воскликнул:

— Немножко досталось, э? — Прокурор взял из шкафчика полотенце и повязал его Аркадию на шею, как галстук, чтобы прикрыть огромный синяк. Свое он перебросил через плечо и, притянув Аркадия поближе, шепнул доверительно:

— Есть, знаете ли, бани и бани. Иногда и человеку, занимающему высокий пост, бывает необходимо освежиться. Но не стоять же ему в общей очереди!

По кафельному коридору они вышли к длинному бассейну с альковами, а Ямской все шептал:

— Построено в самый разгар культа личности. Следователи на Лубянке работали круглые сутки, вот и было принято решение обеспечить им возможность немного отдохнуть между допросами. Воду качали из-под земли, из Неглинки, подогревали паром и добавляли в нее соли. Но едва сдали в эксплуатацию, как Он отдал богу душу, и баньку было прикрыли. Но потом стало ясно, что не использовать ее просто глупо.

Ямской ведет Аркадия в альков, где "первый секретарь" и "академик по идеологической части", оба голые, едят черную икру и прочие яства, запивая их минеральной водой и водкой.

— История убеждает нас в необходимости зорко следить за Западом, — убежденно объявил академик. — Маркс доказывает необходимость интернационализма. А потому за этими сволочами немцами нужен глаз да глаз. Стоит только отвернуться, как они опять полезут на рожон, помяните мое слово.

— Это они ввозят к нам наркотики! — с жаром подхватил первый секретарь. — Они да чехи.

Ямской подмигнул Аркадию. Никто лучше работников прокуратуры не знал, что анашу привозят в Москву грузины, а ЛСД изготовляют в университете студенты-химики. Но Аркадий слушал вполуха, больше занятый нежнейшей лососиной.

Через несколько минут Ямской повел Аркадия вокруг бассейна — чтобы вытурить из бани, решил Аркадий. Попользовался — и хватит! Однако прокурор заглянул в другой альков, где упитанный молодой человек намазывал маслом ломтик хлеба.

— Вы, наверное, знакомы? Отцы ваши дружили — водой не разольешь! Это ведь Евгений Мендель. Работает в Министерстве внешней торговли.

Евгений кивнул, чуть приподнявшись с табурета. У него были черные усики и круглое брюшко. Аркадию смутно вспомнился вечно хныкавший жирный малый. Ямской внезапно извинился и ушел, оставив их вдвоем. Аркадий присел и налил себе шампанского, пока Евгений сосредоточенно намазывал на хлеб черную икру.

— Я в основном по американским фирмам, — сказал Евгений, наконец-то оторвав взгляд от бутерброда.

— Совсем новая область? — спросил Аркадий, чтобы поддержать разговор, с нетерпением ожидая возвращения Ямского.

— Вовсе Нет! У нас там много старинных друзей. Арманд Хаммер, например, был еще с Лениным знаком. В тридцатые годы "Форд" делал для нас грузовики…

Аркадий перестал слушать — названия иностранных фирм, которыми сыпал Евгений, по большей части были ему неизвестны. Но голос Евгения казался все более знакомым, хотя они не виделись многие годы.

— Хорошее шампанское, — сказал он, ставя бокал.

— Советское игристое! Собираемся пустить на экспорт! — Евгений поглядел на него с детской гордостью.

Отодвинув ширму, загораживающую вход, в альков вошел высокий, худощавый мужчина средних лет, такой смуглый, что Аркадий было принял его за араба. Отливающие серебром прямые волосы, черные глаза, крупный нос и почти женственный рот — все слагалось в какую-то странную лошадиную красоту. На пальце руки, державшей полотенце, блестел перстень с печаткой. Тут Аркадий разглядел, что смуглота его — просто загар, удивительно ровно покрывающий все тело.

— Прелестные бутерброды! Просто произведения искусства, даже есть страшно, — сказал незнакомец, подходя к столу и не замечая, что вода с него капает на блюдо.

Он без малейшего любопытства посмотрел на Аркадия. Что он прекрасно говорит по-русски, Аркадий знал, но этой животной самоуверенности магнитофонная запись не передавала.

— Ваш коллега? — спросил незнакомец у Евгения.

— Это Аркадий Ренько. Он работает…

— Я следователь, — сказал Аркадий.

Евгений разлил шампанское, придвинул блюдо с бутербродами.

— И какие же преступления вы расследуете? — Аркадий никогда не видел столь ослепительных зубов, сверкнувших в улыбке.

— Убийства.

Волосы Осборна прилипли к ушам, хотя он и вытер голову. Рассмотреть, нет ли на одном из них следов укуса, было невозможно.

Осборн надел массивные золотые часы на запястье.

— Евгений, будьте ангелом! Мне должны звонить. Подежурьте, пожалуйста, у телефона. — Он достал из замшевой сумочки мундштук, вставил в него сигарету и прикурил от золотой зажигалки, инкрустированной ляпис-лазурью. Выходя, Евгений задвинул за собой ширму.

— Вы не говорите по-французски?

— Нет, — соврал Аркадий.

— А по-английски?

— Тоже нет, — снова соврал Аркадий.

— А знаете, я в этом заведении бываю не так уж редко, но следователя здесь встречаю впервые.

— Так ведь моя профессия вряд ли имеет к вам какое-то отношение, господин… Простите, я не знаю вашего имени.

— Осборн.

— Вы американец?

— Да. А ваша молодость вам не помеха?

— Но почему? Мой друг Евгений помоложе меня, а уже намерен экспортировать шампанское. Кстати, не вам ли?

— Нет. Я занимаюсь пушниной, — ответил Осборн.

— Знаете, мне всегда хотелось иметь меховую шапку, — сказал Аркадий, решив, что ему следует держаться попроще. — И познакомиться с американцем. Как я слышал, американцы ведь похожи на нас — такие же открытые, с широкой натурой… А вы! Какая у вас интересная жизнь — колесите себе по свету, сколько душе угодно. Но, простите, я, кажется, заболтался, а вы слишком вежливы и не указываете мне на дверь. У вас ведь дела.

— Что вы! Останьтесь, пожалуйста, — быстро сказал Осборн. — Такой счастливый случай. Мне не терпится расспросить вас о вашей работе.

— Я к вашим услугам. Но, судя по тому, что я читал о Нью-Йорке, дела, которые я веду, вам должны показаться довольно пресными. Семейные ссоры, хулиганство. Ну а убийства… чаще всего под горячую руку или в сильном опьянении… — Он виновато пожал плечами и пригубил шампанское. — Прелесть! Нет, правда, почему бы вам его не импортировать?

— Ну, так. расскажите мне о себе, — попросил Осборн, подливая ему еще.

— А это, наоборот, тема неисчерпаемая. Чудесные родители, золотые дедушка и бабушка. В школе — замечательные учителя, а дружба в классе такая, что вспомнить приятно. Ну и сослуживцы один другого лучше, о каждом хоть книгу пиши.

— А о своих неудачах вы предпочитаете помалкивать?

— За других говорить не берусь, но у меня никаких неудач еще не было. — Аркадий снял с шеи полотенце и бросил его на полотенце Осборна. Перехватив взгляд американца, он тоже покосился на свою гематому и вздохнул. — Так, маленькая неприятность. Только вот рассасывается долго.

— А какое из ваших дел самое интересное? — перебил его Осборн.

— A-а! Это вы про трупы в парке Горького слышали?.. Разрешите? — Аркадий ловко выхватил сигарету из пачки Осборна и прикурил от золотой зажигалки, с восхищением разглядывая ляпис-лазурь. Хотя лучшие ее образцы добываются в Сибири, Аркадий никогда этого камня не видел. — В газетах об этом помалкивают, — продолжал он, затягиваясь. — Но, конечно, обстоятельства такие необычные, что дают пищу для всяческих слухов. И особенно среди иностранцев, верно?

По невозмутимому лицу американца нельзя было догадаться, какое впечатление произвели на него эти внезапные слова.

— Я ни о чем подобном не слышал, — сказал Осборн, когда молчание начало затягиваться.

Влетел Евгений Мендель: Осборну так и не позвонили. Аркадий вскочил, извинился за то, что так засиделся, поблагодарил за шампанское, подхватил полотенце Осборна, повязал его на шею и направился к ширме.

— А кто ваш начальник? — вдруг спросил Осборн. — Кто у вас главный?

— Я и есть главный, — метнул последнюю стрелу Аркадий, ласково улыбаясь.

Он направился вдоль бассейна к выходу, чувствуя себя совсем измотанным. Его нагнал Ямской.

— Ну как? Я ведь не ошибся? Поболтать с другом детства всегда приятно, а ваши отцы большими друзьями были, кто же этого не знает.

Аркадий оделся и чуть не бегом кинулся на Петровку отдать Людину полотенце Осборна.

— Ваши ребята вас весь день разыскивали, — сказал полковник.

Аркадий позвонил в "Украину". Трубку поднял Паша и с гордостью объявил, что они с Фетом подключились к телефону Голодкина и слышали, как кто-то назначал фарцовщику встречу в парке Горького. Вроде бы американец. А может, эстонец.

— Так американец или эстонец?

— По-русски он хорошо говорил, но как-то не так.

— А что же это вы, Паша, без ордера к телефону гражданина Голодкина подключились? Статьи двенадцатая и сто тридцать четвертая, между прочим.

— Я ж не теоретик вроде вас, — обиженно буркнул Паша. — Где мне статьи знать, серому!

— Да ладно. Значит, ты остался дежурить, а Фет отправился в парк? Фотоаппарат захватить не забыл?

— То-то и оно! Пока он камеру искал, время и прошло. Весь парк обегал — никого.

— Ну ничего, прослушаем запись их беседы. Сравним… — Так я же не записал!

Аркадий повесил трубку, и тут же его окликнул Людин.

— Подите-ка сюда. На полотенце я обнаружил десять волос. Сравнил под микроскопом с волосом с кепки. Они, несомненно, принадлежат разным людям. Тот полуседой и вьется, а этот просто серебряный и прямой. Конечно, сделаем анализы, но и так ясно.

Аркадий посмотрел в оба микроскопа. Да, "сукиным сыном" в парке его назвал не Осборн.

Аркадий пошел в угрозыск выпить кофе, горько усмехаясь. Ну, шерлоки Холмсы! Камеру отыскать не могут, а какой-то не то американец, не то эстонец разгуливает по парку, и даже голос его не записан! Начальник же тем временем крадет казенное полотенце и очищает от подозрений единственного подходящего кандидата в преступники.

Аркадия вызывает к телефону Сибирь.

Участковый из Усть-Кута с подходящей фамилией Якутский имел сообщить в связи с объявленным всесоюзным розыском, что по поводу хищений социалистической собственности ими разыскивается бесследно исчезнувшая гражданка Давыдова Валерия Семеновна, девятнадцати лет, проживавшая в Усть-Куте, а также ее сообщник Бородин Константин Ильич, двадцати четырех лет.

Аркадий поискал глазами карту: где этот чертов Усть-Кут? По словам Якутского, выходило, что этот Бородин — редкостная сволочь: браконьер, спекулировал радиодеталями, тайком мыл золото, крал запчасти к грузовикам, предназначавшиеся для строительства БАМа, — они же под открытым небом хранятся! Его с Давыдовой как раз собирались арестовать, а они сбежали. По мнению участкового, либо отсиживаются на какой-нибудь дальней заимке, либо кто-нибудь их прикончил.

— Когда их в последний раз видели?

— В октябре. В Иркутске.

— Кто-нибудь из них умел реставрировать иконы?

— У нас тут чему только не научишься!

— Пришлите их фотографии и все имеющиеся у вас сведения о них, — быстро сказал Аркадий, чувствуя, что связь вот-вот прервется.

— Константин Бородин — это же Костя-Головорез, — сообщил уже еле слышный голос. — Знаменитость. На всю Сибирь.

Аркадия требует к себе Цыпин, которого как раз арестовали за убийство грабителя, намеревавшегося отобрать у него выручку от продажи краденого бензина. Цыпин предлагает Аркадию в осведомители своего дружка Лебедя, опасаясь, что тот без него пропадет, — "деньги-то все больше я добывал". Лебедь ждет Аркадия у ворот тюрьмы. И, в свою очередь, просит Аркадия ему не платить, а лучше сделать что-нибудь для Цыпина.

8

Аркадий с Пашей ездят по Москве, наводя справки о Голодкине. В конце концов они узнают, что он должен быть в магазине "Мелодия" на Калининском проспекте.

Аркадий и Паша сидели за столикам уличного кафе напротив узкого торца высотного здания, в котором помещался магазин грампластинок "Мелодия".

— Летом тут веселее! — заметил Паша, стуча зубами и ковыряя ложечкой кофейное мороженое в клубничном сиропе.

По ту сторону проспекта в переулок свернула ярко-красная "тойота". Минуту спустя Федор Голодкин, в умопомрачительном пальто, каракулевом кепи, ковбойских сапогах и джинсах, небрежной походкой направился к дверям магазина. Аркадий с Пашей уже нырнули в подземный переход. Сквозь зеркальные стекла они увидели, что Голодкин стоит в глубине магазина у прилавка и перебирает пластинки, судя по конвертам, отнюдь не развлекательные. От него отходил продавец, пряча в карман деньги. Паша остался у дверей, а Аркадий, лавируя между несовершеннолетними любителями эстрады, пробрался к Голодкину. Он увидел модно взлохмаченную рыжеватую шевелюру, опухшее лицо, шрам у рта.

— Речь товарища Л.И. Брежнева на XXIV съезде КПСС, — прочел вслух Аркадий.

— Отвали! — Голодкин отодвинул Аркадия локтем, но тот вывернул ему руку так, что из конверта вывалились три пластинки: "Кисс", "Роллинг стоунз", "Сестры Пойнтер".

— Веселенький был съезд, — сказал Аркадий.

Он отвез Голодкина в свой кабинет на Новокузнецкой. Расчет был прост: Чучин-то рядом, так, значит, он на своем ценном осведомителе поставил крест, а может, и сам загремел. Голодкин обязательно должен был прийти к такому выводу.

— Я не меньше вашего удивился, когда увидел эти пластинки, — с места в карьер заявил Голодкин. — Вышла какая-то ошибка. Вам самому смешно станет.

В кабинет вошел Паша с папкой.

— Мое дело? — осведомился Голодкин. — Ну да. Я уже давно с вами сотрудничаю.

— А пластинки? — напомнил Аркадий.

— Ну что пластинки! Способ внедрения в круги золотой молодежи. И вообще, что бы вы мне ни паяли, я все делал исключительно в интересах следственного отдела прокуратуры.

— Врешь! — вскипел Паша. — Эх, врезать бы тебе, чтобы не завирался!

— Только с целью войти в доверие к настоящим спекулянтам и антисоветским элементам, — стоял на своем Голодкин.

— С помощью убийства? — Паша стукнул кулаком по столу.

— Убийства? — Глаза Голодкина округлились. — Ни про какое убийство я ничего не знаю!

— Мы же только время с ним теряем, — сказал Паша, оборачиваясь к Аркадию. — Он все врет.

— Ничего. Для начала гражданин Голодкин расскажет тебе о женщинах, услуги которых любезно предоставлял желающим, — ответил Аркадий и открыл папку, в которой лежали материалы, полученные из Усть-Кута. Почти не слушая Пашу с Голодкиным, он начал их перечитывать.

Константин Бородкин, по прозвищу Костя-Головорез, рос в Иркутске сиротой и был учеником плотника, работавшего в реставрируемом Знаменском монастыре. Вскоре он сбежал из ПТУ и с якутскими кочевниками ходил за Полярный круг охотиться на песцов. Впервые милиция обратила на Костю внимание, когда он с дружками проник в запретную зону золотых приисков в бассейне Лены. Ему еще не было двадцати, а он уже разыскивался за кражу билетов Аэрофлота, хулиганство, спекуляцию радиодеталями для сборки собственных радиопередатчиков, которые создавали неразбериху в эфире, и за добрый старый грабеж на большой дороге. Он укрывался в глухой тайге, где его невозможно было выследить даже с вертолета. Фотографий его в делах последних лет не имелось, если не считать газетного снимка, на котором он был запечатлен совершенно случайно. Выходящая из какого-то подъезда толпа человек в тридцать, и на заднем плане обведено кружком нагло-красивое лицо с широкими скулами.

— … Так им же самим нравится барахтаться с иностранцами, — говорил Голодкин Паше. — Интуристовские гостиницы, дорогой ужин, накрахмаленные простыни — это же почти словно она сама путешествует…

— А вы не слышали, — перебил его Аркадий, — никто в городе золото не предлагал? Например, сибирское?

— Золотом не занимаюсь, слишком опасно. Мы же с вами знаем: два процента от суммы, в которую оценивают золотишко, найденное у спекулянта, идет в премию вашим ребятам. Нет, спасибо, я еще не чокнулся. А вообще-то золото не из Сибири идет. Морячки привозят, кто из Индии, кто из Гонконга. Но я, собственно, только пользу людям приношу. В иконах разбираюсь, ну и в какой-нибудь глухомани отыщется у старичка-пенсионера что-нибудь стоящее, так для него двадцать пять рэ — золотой дождь. Старушки, те скорее удавятся, чем икону продадут, а старики посговорчивей будут.

— А сбываете как?

— Таксисты, гиды дают наводку. А можно и прямо на улице — настоящего покупателя за версту видно. Шведы там или калифорнийцы. Я по-английски вполне. Американцы не торгуются. Полтинник за самую паршивую досточку, где и не видно-то ничего. А за настоящую вещь и тысчонку отвалят. Причем в гринах, или сертификатах бесполосных. Вот вы сколько за бутылку платите? Тринадцать? А я ее сертификатами за трешку. А уж с водкой никакие деньги не нужны, что машину починить, что телевизор наладить…

— Ты что, купить нас думаешь? — осведомился Паша.

— Да что вы! Я же просто объясняю, что иностранцы, которым я доски толкаю, сплошь контрабандисты, и, значит, я помогаю следственным органам.

— Так ведь ты и нашим продаешь! — сказал Аркадий.

— Только диссидентам, — возмутился Голодкин.

Якутский сообщил также, что в 1949 году, в разгар борьбы с космополитизмом, в Иркутск из Минска был выслан раввин Соломон Давыдов, вдовец, с дочерью. Год назад, когда он умер, его дочь Валерия ушла с художественных курсов и устроилась сортировщицей в иркутский Пушторг. К этим данным приложены были две фотографии: с одной сияющими глазами смотрела молоденькая девушка в меховой шапке, драповом пальто и валенках; другая — снимок, напечатанный в местной газете, — сопровождалась подписью: "Молодая сортировщица В. Давыдова демонстрирует зарубежным коммерсантам, приехавшим на международный пушной аукцион, шкурку баргузинского соболя, оцененную в 1000 рублей". Девушка была удивительно хороша собой, а в первом ряду толпившихся вокруг нее покупателей стоял мистер Джон Осборн и оглаживал шкурку пальцами.

Аркадий перевел взгляд на снимок Кости Бородина. Тут он разглядел, что человек двадцать русских и якутов словно сопровождали небольшую группу иностранцев — европейцев и японцев, — среди которых он снова узнал Осборна.

— Пошли обедать! — скомандовал Аркадий Паше, взял магнитофон, сунул под мышку папку и направился к двери.

— А со мной как же? — спросил Голодкин.

— Ничего, посидите, подождете.

Но минуту спустя Аркадий приоткрыл дверь и бросил Го-лодкину бутылку водки, которую тот ловко поймал на лету.

— Подумайте про убийство, да получше! — посоветовал Аркадий и запер дверь.

Дождь смыл все остатки снега. По ту сторону улицы к пивному ларьку тянулся порядочный хвост. ("Видно, что весна пришла", — заметил Паша.) Заняв очередь, они купили с лотка беляши, не преминув заметить, что Голодкин протер ладонью оконное стекло и следит за ними.

— Сначала он скажет себе, что на водку в его положении только дурак клюнет, а потом похвалит себя за осторожность и выпьет, раз уж он такой молодец.

— Это вы ловко рассчитали! — заметил Паша, облизывая губы.

Аркадий чувствовал возбуждение. Американец Осборн, видимо, как-то соприкасался с сибирским бандитом и его любовницей. Бандит мог прилететь в Москву, украв билеты… Интересно!

Он отправил Пашу в МИД взять данные о поездках Осборна и немца Унманна, поручив также заехать в Министерство торговли за фотографиями фасада иркутского Пушторга, а сам вернулся к Голодкину.

Он вставил в магнитофон новую кассету, предложил Голодкину сигарету, закурил сам и сказал, делая вид, будто не заметил, что поллитровка стоит под стулом фарцовщика наполовину пустая:

— Федор, я вам кое-что расскажу, покажу кое-какие фотографии и попрошу ответить на некоторые вопросы. Договорились?

— Валяйте.

— Отлично. Итак, Федор, установлено, что вы продаете иконы иностранным туристам, чаще всего американским. По нашим сведениям, в их числе — некоему Джону Осборну, который сейчас находится в Москве. В прошлом году и снова несколько дней назад вы разговаривали с ним по телефону, но он нашел себе другого поставщика. Вы человек деловой, вам и прежде случалось упускать выгодного клиента. так почему же вы вдруг так рассердились? А теперь о трупах в парке Горького, Федор. Только, пожалуйста, не делайте вид, будто впервые о них слышите.

— Каких трупов? — с беспокойством спросил Голодкин.

— Точнее говоря, трупов Константина Бородина и Валерии Давыдовой, молодой красивой женщины. И он и она из Сибири.

— Я их не знаю.

— Имена не так важны. Главное, они перебили у вас клиента, вас видели, когда вы с ними ссорились, а несколько дней спустя их убили. Вот, взгляните на фотографии.

Голодкин как зачарованный уставился на девушку со шкуркой соболя в руках, перевел глаза на Осборна, на широкоскулое лицо, обведенное кружком, снова посмотрел на Осборна, покосился на Аркадия и опять уставился на снимки.

— Вы поняли, Федор? Двое приехали с того конца страны, тайно прожили здесь месяц-другой — врагами вряд ли обзавелись. Значит, попахивает конкурентом.

Голодкин теперь впился глазами в следователя. Аркадий почувствовал, что он попался на крючок. Только бы не сорвался!

— Вот что, говорите правду. Не то лагеря вам не миновать — хватит и того, что у меня на вас уже есть. Срок, конечно, не тот, что за убийство, но в лагере вам туго придется, уголовники таких, как вы, не жалуют. Я, Федор, ваша единственная надежда. Лучше расскажите прямо, что вам известно про Осборна и этих сибиряков.

Голодкин, оттягивая время, бормотал что-то о полной своей невиновности, а потом сжал голову в ладонях и заговорил уже другим тоном:

— Есть у меня тут немец знакомый, Унманн. Девочками интересуется. Он как-то сказал, что один его приятель хорошо за иконы платит, и свел меня с Осборном. Только Осборну иконы нужны не были, а требовался ему церковный ларь с иконными клеймами. За большой ларь хорошей сохранности посулил две тысячи. Я все ядреное лето на этот ларь убил, но достал. Осборн приезжает в декабре, как и говорил. Я звоню, а этот хрен дает мне от ворот поворот и трубку вешает. Я — в "Россию" и успел как раз, когда он с Унманном из подъезда вышел. Я — за ними. На площади Свердлова они встретили колхозничков с ваших фото. Чуть Осборн с Унманном отвалили, я к этим двоим. Говорю им прямо, пусть они мой сундук Осборну толкнут, но половину мне, на манер комиссионных, по справедливости: я же первым был и уже потратился. Тут этот валенок сибирский обнимает меня по-дружески за плечо и приставляет ножик к горлу. Дескать, знать не знает, о чем это я, но предупреждает, чтобы больше я ему на глаза не попадался, и Осборну тоже.

Прямо посеред площади Свердлова! Тринадцатое января было, я точно запомнил, что в старый Новый год. А этот заржал и увел свою девку.

— И вы не знали, что их убили? — спросил Аркадий.

— Нет! — Голодкин поднял голову. — Я ж их больше не видел. Что я — чокнутый, что ли?

— А смелости позвонить Осборну, когда он снова приехал, у вас хватило!

— Разведка боем. Сундук-то этот так у меня и стоит. Его разве загонишь! Через таможню ведь не провезти. Уж что там Осборн думал, ума не приложу.

— Но вчера вы с Осборном встречались, — решительно сказал Аркадий. — В парке Горького.

— Да не с Осборном. Американец какой-то. Позвонил. Говорит, иконами интересуется, а сам повел меня гулять по парку и давай дурацкие вопросы задавать. Дюжий такой старикан и по-русски ловко шпарит. Привел меня на какой-то вонючий пустырь…

— К северу от аллеи за деревьями?

— Ага. Я думаю, может, девочки ему требуются, чего это мы сюда забрели, а он давай меня допрашивать про американского студента, который тут по обмену был. Кер-вилл его фамилия. А я про такого и не слышал. Запомнил только потому, что он никак от меня отвязаться не хотел. Я-то сразу усек, что иконы ему до фени.

— Почему же?

— Рвань, вот почему. Все на нем наше, советское.

— А он описал, как этот Кервилл выглядел?

— Тощий, говорит, рыжий.

Аркадий про себя ликовал — Осборн, еще один американец и этот фарцовщик. Он позвонил Приблуде.

— Мне требуются сведения об американце Кервилле.

— Это же скорей подходит под наш профиль, — сказал Приблуда после паузы.

— Абсолютно с вами согласен! — ответил Аркадий.

— Ладно, пока не будем вас стеснять. Пришлите Фета за материалами.

Фет привозит два досье. Первое на Джеймса Кервилла, рождения 1952 г., уроженца Нью-Йорка. Карие глаза, рыжие волосы. В 1974 г. стал аспирантом кафедры славянской лингвистики филологического факультета МГУ. Был замечен в антисоветских высказываниях. Дружил с двумя студентами филологического факультета Т. Бондаревым и С. Коганом, а также со студенткой юридического факультета И. Асановой. Среди медицинских сведений указывалось, что в поликлинике МГУ ему была поставлена стальная коронка. Уехал из СССР 3 января 1976 г. "Ввиду поведения, несовместимого с положением гостя СССР, к повторному въезду не рекомендуется".

Итак, мысленно подвел итог Аркадий, неизвестно, лечил ли этот студент зубы в Америке. В СССР он вернуться не мог. С другой стороны, телосложение и возраст у него такие же, как у Рыжего, стальная коронка на том же зубе, рыжие волосы, и он был знаком с Ириной Асановой.

В кабинет сунулся Чучин, увидел своего осведомителя и мгновенно исчез.

Аркадий взял второе досье.

Американский гражданин Уильям Патрик Кервилл, родился 23 мая 1930 г. в Нью-Йорке. Глаза голубые, волосы седые. Туристская виза с 18 апреля 1977 г. по 30 апреля 1977 г.

На фотографии был’ запечатлен человек средних лет с курчавыми седыми волосами. Короткий нос, квадратный подбородок. Аркадий протянул ее Голодкину.

— Вы его знаете?

— Это он. Тот, который меня вчера по парку таскал.

— А как вы догадались, что он американец, если, по вашим словам, одет он был во все советское, а по-русски говорил чисто?

— Так у меня же на туристов глаз наметанный! — Голодкин доверительно наклонился к Аркадию. — Клиентов ведь на улице высматриваю. У американцев походка не как у наших: ноги вперед выкидывают, а наши грудью прут.

Аркадий снова посмотрел на фотографию. Силач, который привел Голодкина прямо на ту поляну…

— А уши его вы видели? — спросил Аркадий.

— По-моему, — задумчиво сказал Голодкин, — между нашими ушами и фирменными конкретной разницы нет.

Аркадий звонит в Интурист и узнает, что в тот вечер, когда его избили, у Уильяма Кервилла был билет в Большой театр. Услугами гида он не пользуется. Из МИДа возвращается Паша. Желая отвязаться от Фета, Аркадий сообщает Паше, что в деле появился подозрительный иностранец и, видимо, подоплека — в скупке икон.

— Что за иностранец? — не выдержал Фет.

— Немец этот! — с гордостью объявил Голодкин. — Ун-манн по фамилии.

Аркадий спровадил Фета, что оказалось очень легко: птичке не терпелось спеть свою песенку майору.

Паша отдает Аркадию запись поездок Осборна и Унманна в СССР. "Дж. Д. Осборн — президент компании "Осборн ферз инкорпорейтед".

Въезд: Нью-Йорк — Ленинград 2/1/76; Иркутск 15/1/76; Москва 20/1 /76.

Выезд: Москва — Нью-Йорк 28/1/76.

Выезд: Москва — Нью-Йорк 22/7/76.

Въезд: Париж — Гродно — Ленинград 2/1/77, Москва 11/1/77.

("Интересно, — подумал Аркадий, — что это он вдруг на поезде поехал?")

Выезд: Москва — Ленинград — Хельсинки 2/2/77.

Въезд: Нью-Йорк — Москва 3/4/77.

Предполагаемый выезд: Москва — Ленинград 30/4/77.

Унманн ездил только из Москвы в Берлин и обратно, но в декабре приехал из Берлина в Ленинград, откуда 3 марта уехал в Берлин, вернувшись в Москву 5 марта. Сопоставив даты, Аркадий обнаруживает, что Осборн и Унманн могли встречаться в Москве в течение 23 дней в январе 1976 г., затем в июле в течение тринадцати дней, тоже в Москве, и, наконец, со 2 по 10 января в Ленинграде и с 10 января по 1 февраля (день убийства) в Москве.

2 февраля Осборн вылетел в Хельсинки, а Унманн, очевидно, выехал в Ленинград. Теперь оба находились в Москве. Весь последний год только Осборн звонил Унманну, и всегда из автомата.

Паша достал фотографию с иркутского Пушторга, и Аркадий узнал здание, возле подъезда которого был сфотографирован Костя Бородин.

Аркадий отправляет Пашу с Голодкиным на квартиру последнего забрать ларь и дает ему кассету с записями голодкинских показаний. Оставшись один, Аркадий радуется, что благодаря показаниям Голодкина "сможет затолкать это дело в глотку Приблуде". Выйдя на улицу, он решает позвонить Зое, телефон занят, и он взвешивает вероятность ее возвращения к нему. Войдя в квартиру, Аркадий видит, что Зоя действительно была тут и увезла практически все вещи, а телефонную трубку оставила лежать на столе. Аркадий кладет ее на рычаг, и почти сразу же звонит телефон: ему сообщают, что в квартире 15 дома 2 по улице Серафимовича выстрелами убиты Голодкин и сотрудник угрозыска Павлович. Аркадий отправляется туда. По мнению районного следователя, ведущего осмотр места преступления, Голодкин выстрелил Павловичу в спину, но тот успел повернуться и убил Голодкина выстрелом в лоб. Из квартиры, по показаниям соседей, после выстрелов никто не выходил. Но Аркадий не обнаруживает ни церковного ларя, ни записей, которые отдал Паше.

Аркадий едет на дачу к Ямскому.

9

Летние дачи на берегу Серебряного озера стояли пустые — кроме прокурорской. Аркадий прошел к черному ходу и постучал. В окне мелькнула розовая лысина, и минуты через четыре вышел прокурор в шубе и сапогах, отороченных волчьим мехом, — ни дать ни взять боярин.

— Сегодня же выходной, — сказал он раздраженно. — Зачем вы приехали?

— У вас же тут нет телефона.

— Телефон есть, только вы его номера не знаете. А этого вашего парня жаль. Да и вас можно пожалеть. Почему вы не пошли с ними, раз этот спекулянт Голодкин был такой опасный? И был бы ваш Павлович жив. Мне все утро звонят — то Генеральный прокурор, то из МВД — у них-то мой номер есть. Так уж и быть, заступлюсь за вас. Вы же потому и приехали?

— Нет, не потому.

Ямской отвел глаза от Аркадия и посмотрел в небо.

— Чудное местечко… Да вы же, наверное, живали тут в детстве?

— Только одно лето.

— Вот и приехали бы, когда потеплее станет. С того времени тут открыли для жителей поселка прекрасные магазины. Сходили бы вместе, кое-чего купили бы. И супругу привозите.

— Их убил Приблуда.

— Да погодите вы! — Ямской прислушался и поднял голову: на озеро опускалась стая диких гусей.

Прокурор быстро направился к сарайчику метрах в пятидесяти от дома и вернулся с ведерком, полным крупинок рыбной муки.

— Приблуда установил слежку за Павловичем и Голодкиным.

— Но при чем здесь Приблуда?

— Подозреваемый — американский бизнесмен. Я с ним разговаривал.

— И где же это вы встречаетесь с американцами? — Ямской рассыпал крупинки красивой волнистой полосой. Раздался гогот, зашумели крылья.

— Так вы же меня на него и вывели. В бане.

— Я? Конечно, я очень высоко ценю ваши способности и всегда готов содействовать вам, насколько это от меня зависит. Но "вывел"! Я даже фамилии его не знаю… Тс! — И он сделал Аркадию знак молчать.

Гуси заковыляли к берегу по озерному льду, подозрительно поглядывая на людей, и Ямской с Аркадием отступили ближе к сарайчику.

— Ах, красавицы! — сказал Ямской. — А у вас есть, видимо, неопровержимые улики, если вы бросаете такое обвинение против офицера КГБ!

— Мы практически установили личность двух убитых, а Голодкин показал, что у них были какие-то дела с этим американцем.

— Где же ваш Голодкин? Где пленка с записью его показаний?

— Похищена из кармана убитого Паши в квартире Голодкина. Похищен, кроме того, ларь.

— Какой еще ларь? И это единственные ваши основания подозревать майора Приблуду? Голодкин его упомянул хоть раз?

Нет.

— Тогда я отказываюсь вас понять. Конечно, я вам глубоко сочувствую, вы расстроены гибелью товарища. И к тому же вы питаете антипатию к майору Приблуде. Надеюсь, ради вас самих же, что вы ни с кем не делились этими нелепыми вымыслами. И прошу в официальные рапорты мне их не включать! Этот американец — миллионер, имеет кучу влиятельнейших друзей, так зачем бы ему было тратить хоть минуту своего времени на троицу в парке, не говоря уж о том, чтобы убивать их! Да, вы сказали, что вроде бы установили личность двоих убитых. Наши или иностранцы?

— Наши.

— Так при чем же здесь Приблуда или КГБ? Ну а Павлович и Голодкин застрелили друг друга, как установлено следствием. И я вам не позволю в него вмешиваться. Я вас знаю! То вы хотели спихнуть дело Приблуде, а теперь, вообразив, будто он каким-то образом причастен к гибели вашего сотрудника, вы в это дело вцепитесь. Так уж и быть, я позволю вам и дальше заниматься трупами в парке, но буду теперь пристальнее следить, как вы ведете дело.

— А что, если я подам в отставку? Уйду по собственному желанию? — спросил Аркадий, словно его озарило.

— Я все забываю, что есть в вас эта безумная черточка. Я часто спрашивал себя, почему вы так пренебрегаете партийной карьерой и почему вы решили стать следователем. Ну хорошо, вы уйдете, а дело я передам Чучину. Это вас устроит?

— Чучин никогда убийствами не занимался, но вам виднее.

— Отлично. Назначаю Чучина. Продажный дебил берет ваше дело, а вам все равно. Учитывая его неопытность и желание сразу же показать себя великим специалистом по убийствам, он, надо полагать, сделает единственно возможный ход — свалит убийство в парке на Голодкина. Но, зная Чучина, я полагаю, ему этого будет мало, и он запишет вашего покойного приятеля в сообщники Голодкина. Не поделили чего-то и прикончили друг друга. Меня как прокурора всегда удивляло, каким образом в одном и том же деле разные следователи приходят к совсем разным выводам. А теперь извините меня! — И Ямской направился к берегу за пустым ведром и пошел с ним к сарайчику.

— Почему вы так не хотите, чтобы я отказался от этого дела? — спросил Аркадий, останавливая его.

— Если начистоту, так вы же лучший мой следователь, — улыбнулся Ямской.

— А если убийца все-таки американец?

— Предъявите мне неопровержимые улики, и я подпишу ордер на его арест.

— Но если это он, в моем распоряжении всего девять дней. Тринадцатого он улетает.

— Делайте, что считаете нужным. — Ямской открыл дверь сарайчика и поставил ведро на место.

В открытую дверь Аркадий увидел двух гусей со свернутыми шеями. Подвешенные за лапы, они "дозревали". Но охота же на них запрещена! Так как же Ямской, человек с его положением, посмел убить их?

Аркадий возвращается в "Украину" и находит подсунутый под дверь конверт с запиской.

В записке сообщалось, что Паша и Голодкин убиты наповал выстрелом с расстояния не более полуметра. Н-да, перестрелка! Оба наповал, один в спину, другой в лоб. Расстояние между их трупами три метра. Левин не подписался, но Аркадия это не удивило.

Кто шел за Пашей и Голодкиным до подъезда дома номер два по улице Серафимовича? Кто постучался в дверь квартиры и предъявил удостоверение, которое заставило Пашу отступить, а Голодкина вогнало в трепет? Их было двое, решил Аркадий. Один не справился бы, а трое вызвали бы подозрение даже у доверчивого Паши. Так кто же стрелял Паше в спину, перепуганному Голодкину в лоб? Как ни раскладывай — Приблуда. Больше некому. Осборн сотрудничает с КГБ. Майор Приблуда прикрывает Осборна. Потому-то он и не взял дела. Это означало бы, что КГБ допускает, что в нем замешаны иностранцы. Американское посольство, это шпионское гнездо, сразу на дыбы… Лучше пусть следствие ведет старший следователь прокуратуры, но безрезультатно.

Аркадий увидел у себя на столе ящик с бобинами, доставленный утром, и достал записи, сделанные всего два дня назад.

Нет, надо продолжать, и мы еще посмотрим!

Первая запись оказалась очень короткой: стук открываемой двери, голос Осборна: "Здравствуйте!", "Где Валерия?", "Я как раз собрался погулять". Стук захлопнувшейся двери.

Аркадий вновь и вновь прокручивал этот разговор. Он узнал голос девушки с "Мосфильма".

10

Аркадий повел Лебедя в кафе и дал ему фотографии Джеймса Кервилла, Кости-Головореза и Валерии Давыдовой. От черного свитера Лебедь казался еще более худым. Как-то он выживет, став осведомителем?

— Значит, расспроси, не знает ли их кто-нибудь. — Он бросил на столик несколько рублевок и вышел.

Ирина Асанова жила в полуподвале многоэтажного дома возле ипподрома. Поднимаясь по лестнице к парадной двери, она смерила Аркадия презрительным взглядом. Ее заплатанное пальто хлопало на сквозняке.

— Где Валерия? — спросил Аркадий.

— Валерия?.. Какая Валерия? — Она запнулась.

— Вы не сочли нужным сообщить в милицию, что у вас украли коньки. Или вы опасались, что вас по ним разыщут?

— В чем вы меня обвиняете?

— Во лжи. Кому вы одолжили коньки?

— Я опаздываю на автобус!

Аркадий схватил ее за руку. Такую мягкую, теплую…

— Так скажите, кто такая Валерия.

— Да о чем вы? Кто, что… Я ничего не знаю. Как и вы!

Она вырвалась и убежала. Аркадий прошеп мимо остановки автобуса, где толпилось немало девушек. В сравнении с Ириной Асановой они были как капустные кочаны рядом с розой.

Аркадий отправляется в Министерство внешней торговли и рассказывает Евгению Менделю запутанную историю о том, как некий американский турист, "посещая деревню, где родился", в двухстах километрах под Москвой, скоропостижно скончался и какие злоключения пришлось претерпеть покойнику, потому что у МИДа не нашлось бланков на этот случай. Сначала в деревне его упихнули в домашний холодильник, где он из-за бюрократической волокиты пролежал полмесяца, после чего несчастные хозяева холодильника отвезли его в Москву и подбросили в вестибюль Минвнешторга. А бланков все нет. "Кое-кто высказал предположение, что их вообще не существует, и тут поднялась паника". Среди возможных выходов из ситуации — потерять труп, отвезти назад в деревню — предлагалось и "похоронить в парке Горького". В конце концов — обратились к Аркадию и Левину.

Евгений Мендель, сидевший в тот день в бане с Осборном и часто возникавший на осборновских пленках, ничего не знал ни о Джеймсе Кервилле, ни о трупах в парке Горького — пока он слушал эту байку, его безмятежная физиономия ни разу не омрачилась тревогой.

— Да что это еще за бланк такой? — спросил он.

— Сошлись на простом свидетельстве о смерти, и покойника забрал их атташе.

И все-таки Евгений испытывал тревогу. Нет, следователь, "вышедший из народа", его не смутил бы, но Аркадий принадлежал к магическому кругу детей московской номенклатуры, кругу спецшкол и общих знакомых и, значит, не мог быть просто следователем. Сам он сидит в большом кабинете высоко над Смоленской площадью, на столе — три телефона, на нем — английский костюм, рядом с ленинским профилем на лацкане серебряная ручка, на стене над ним красуется бронзовый соболь, эмблема "Союзпушнины", а этот старший следователь выглядит каким-то изгоем. Но при мысли, что может стоять за этим, над верхней губой у Евгения выступили бисеринки пота. Аркадий не замедлил воспользоваться тем, что его собеседник вдруг почему-то струсил. Он упомянул тесную дружбу их отцов, отдал должное ценной деятельности Менделя-старшего в тылу и намекнул, что старый хрен был все-таки из робкого десятка.

— Но его наградили за храбрость! — возмутился Евге-ний. — За подвиг под Ленинградом. У меня все документы есть, могу показать. Он с американцем — с тем самым, с которым ты на днях познакомился, бывают же совпадения! — вдвоем отбились от целого отряда немецких десантников. Троих фашистов уложили, остальных обратили в бегство.

— С Осборном? Американский торговец пушниной — и ленинградская блокада?

— Пушниной он потом занялся. Бизнесмен. Покупает у нас шкурку за четыреста долларов, а там загоняет за шестьсот. На то и капитализм. И он верный. вдруг Советского Союза, это давно доказано. Открыть тебе секрет?

— Конечно! — Аркадий ободряюще кивнул.

Евгению очень хотелось поскорее спровадить своего нежданного визитера, но только прежде заручиться его расположением

— Американский пушной рынок — в тисках международных сионистских кругов! — внушительно сказал он вполголоса. — К несчастью, долгое время в "Союзпушнине" кое-кто шел на поводу у этих кругов. Чтобы покончить с их засильем, мой отец предоставлял определенные льготы отдельным несионистам.

— И одним из этих несионистов оказался Осборн?

— Вот именно. Было это десять лет назад.

А как Осборн доказал, что он друг Советского Союза? Не считая его подвига под Ленинградом, конечно.

Видишь ли, я не имею права об этом рассказывать…

— Да уж чего там!

— Ну… Короче говоря, пару лет назад "Союзпушнина" и хозяева американских пушных ранчо — они их там называют "ранчо", как у ковбоев, — обменялись лучшими своими пушными зверьками — две американские норки за двух наших соболей. Прекрасные норки — они все еще дают приплод в одном из зверосовхозов. Соболи тоже были великолепные, но кастрированные, потому что вывозить из СССР соболей-производителей строжайше запрещено законом. Американцы озлились и задумали заслать в СССР человека, который украл бы пару-другую соболей в зверосовхозе и контрабандой вывез. Хорошо, что у нас нашелся друг, разоблачивший ухищрения своих соотечественников.

— Осборн?

Он самый. А мы в благодарность объявили сионистам, что с этих пор за Осборном закрепляется определенная квота на покупку соболей.

Аркадий вновь прослушивает запись разговора Осборна с Унманном.

Аркадий еще раз проверил дату на бобине. 2 февраля. В этот день Осборн уехал в Хельсинки. В тот же день уехал и немец. Но, видимо, на другом самолете… Кстати, каким образом Осборн укокошил троих немцев под Ленинградом?..

Прослушивая последние осборновские пленки, Аркадий узнал голос Евгения Менделя — он от имени своего министерства приглашал американца в Большой театр на "Лебединое озеро" тридцатого апреля: "… сразу же после окончания мы доставим вас в аэропорт…".

Аркадий, вспоминая Пашу, едет в гостиницу "Метрополь", где живет американский турист Уильям Кервилл, и производит там обыск. Отмечает про себя, что вся одежда в номере американская. В конце концов он обнаруживает между страницами американского путеводителя по Советскому Союзу (подозрительно большого формата для туриста, путешествующего налегке) точный план поляны, а также план всего парка и еще срисованные карандашом рентгеновские снимки сложного перелома голени правой ноги и челюсти с запломбированным каналом верхнего правого резца, но без коронки на коренном зубе. Это наводит Аркадия на мысль, что многие на первый взгляд совсем безобидные предметы в багаже хозяина номера вовсе не то, чем они кажутся. И действительно, из фотокамеры, трубки с выдвижным лезвием "для художественных работ" и т. д. он собирает неуклюжий огнестрельный прибор, стрелять из которого можно не далее чем с пяти шагов. В этот момент дверь отворяется.

Аркадий прицелился в Уильяма Кервилла. Едва оглядев его могучую фигуру, еще не обрюзгшую на исходе пятого десятка лет, он сразу понял, что это тот, с кулаками, в парке Горького.

— Дождь идет, вот я и вернулся раньше времени, — сказал Кервилл по-английски, стряхивая капли с дождевика. — А вы что, в одиночку работаете?

— Не двигаться! — приказал Аркадий.

— А куда мне двигаться? — спросил Кервилл уже по-русски. — Это же мой номер. — Но послушно снял дождевик и ногой придвинул его к Аркадию.

Из кармана дождевика тот извлек бумажник — три пластмассовые кредитные карточки, нью-йоркские водительские права, листок с телефонными номерами американского посольства и двух американских телеграфных агентств. И восемьсот рублей — сумма порядочная.

— А где ваши визитные карточки?

— Я же путешествую для удовольствия. Мне тут очень нравится.

— Лицом к стене! Поднимите руки, ноги расставьте пошире! — скомандовал Аркадий, а когда Кервилл повиновался, ощупал его рубашку и брюки. — А теперь снимите туфли, — добавил он, отступая на три шага. Он видел, как Кервилл оценивал свои шансы на успешный бросок.

— Вручить их вам лично или по почте послать? — сказал Кервилл, снимая туфли и не сводя оценивающего взгляда с пистолета.

— Садитесь! — Аркадий указал на стул рядом со шкафом, встал на колени и осмотрел туфли, но ничего не обнаружил. — Надевайте, а шнурки свяжите вместе.

Когда Кервилл подчинился, Аркадий пнул стул ногой, так что он и сидевший на нем Кервилл наклонно уперлись в стену, и только тогда почувствовал себя в безопасности.

— А теперь что? — спросил Кервилл. — Навалите на меня мебель, чтобы я не трепыхался.

— Господин Кервилл, вы нарушили статью пятнадцатую УК РСФСР — незаконный провоз оружия, и статью двести восемнадцатую — изготовление оружия.

— Ну, положим, изготовили его вы, а не я.

"Почему у него в глазах такая ненависть?" — подумал Аркадий, а вслух сказал:

— Вы ходили по Москве, переодевшись советским гражданином. Вы искали встречи с неким Голодкиным. Почему?

— А как по-вашему?

— Потому что Джеймса Кервилла нет в живых, — ответил Аркадий, рассчитывая ошеломить его.

— Вам виднее, Ренько. Ведь вы же его и убили.

— Я?!

— А тогда ночью разве не вас я отколошматил? И не вы послали своего человека следить за мной и Голодкиным в парке? Коротышку такого, в очках. Я проследил его из парка до КГБ. КГБ, прокуратура — какая разница?

— Откуда вам известна моя фамилия?

— Наводил справки в посольстве. У корреспондентов. Просмотрел весь комплект "Правды" за этот год. Следил за вашим моргом, за вашей квартирой. Вас, правда, не увидел, зато наблюдал, как ваша супруга с приятелем выносила оттуда вещи. Я стоял напротив прокуратуры, когда вы отпустили Голодкина.

— И вы полагаете, что Джеймса Кервилла убил я?

— Не вы, так ваши дружки. Какая разница, кто нажал на спуск?

— Откуда вы знаете, что он убит из огнестрельного оружия?

— Следы поисков на поляне. Четыре пули, верно? Да и троих сразу не зарежешь. Знал бы я, Ренько, что это именно вы попались мне в парке, я бы вас убил.

— Вы приехали в Москву с рисунками рентгеновских снимков. Вероятно, вы намеревались помочь следствию?

— Если бы вы были настоящим следователем.

— Но Джеймс Кервилл уехал из Советского Союза еще в прошлом году. Данных о том, что он вернулся, нет никаких. Почему вы решили, что он здесь и что он убит?

— Но вы же не настоящий следователь. Ваши сотрудники проводят не меньше времени с КГБ, чем с вами!

Не объяснять же ему про Фета и Приблуду!

— В каком родстве вы состоите с Джеймсом Кервиллом?

— А вы угадайте.

— Господин Кервилл, я следователь московской прокуратуры, никому больше не подчиняюсь и веду следствие о тройном убийстве в парке Горького. Вы располагаете сведениями, которые могут мне помочь, и уклоняетесь от дачи показаний. Это тоже преступление. Вы тайно привезли оружие, из которого уже стреляли в меня. Вас видели переодетым.

— А разве это преступление, одеваться, как вы? И штуку у вас в руке — если это пистолет — я впервые вижу. Откуда мне знать, что вы подсунули в мой чемодан, когда его взломали. Вы бы подумали, Ренько, как отнесется американское посольство к следователю, которого американский турист застал у себя в номере, — он покосился на чемодан, — за попыткой ограбления?

— Расскажите мне о Джеймсе Кервилле.

— Убирайтесь вон!

Аркадий сдался. Кладя бумажник и паспорт на стол, он вдруг сообразил, что бумажник совсем не гнется, и только тут заметил узкий шов в подкладке. Кервилл наклонился вперед. Аркадий распорол шов и извлек на свет золоченую бляху с надписью сверху "Город Нью-Йорк", а снизу — "Лейтенант".

— Вы полицейский?

— Сотрудник уголовного розыска, — поправил Кервилл.

— Тем более вы должны мне помочь! Вы видели, как Голодкин уходил из прокуратуры с нашим сотрудником, моим другом Пашей Павловичем, очень хорошим парнем. Через час его и Голодкина убили в квартире Голодкина. Мне надо найти того, кто убил Пашу. Наверное, и у вас в Америке не все так уж по-другому…

— Ренько, идите вы…

Едва не выстрелив в Кервилла в состоянии аффекта, Аркадий едет по Москве куда глаза глядят. Видит, как на Москве-реке ледокол вспарывает лед, замечает свет в окне Института этнографии и поднимается в лабораторию Андреева. Но восстановление лица Валерии Давыдовой еще далеко не закончено. Ночью ему позвонит Якутский и сообщит, что у Давыдовой в Москве есть задушевная подруга, с которой она, конечно, увиделась бы. И называет Ирину Асанову. Едва Аркадий засыпает, как его будит новый звонок К своему удивлению, он узнает голос Осборна. Американец желал бы продолжить их интересный разговор в бане и приглашает Аркадия встретиться с ним в десять утра на набережной у Торговой палаты.

11

Стоя на набережной, Аркадий раздумывал, что Осборну, видимо, пришелся не по вкусу его визит в Минвнешторг. Через полчаса к подъезду Торговой палаты подкатила "Чайка", из дверей вышел Осборн, что-то сказал шоферу, зашагал через дорогу к Аркадию, непринужденно взял его под руку, и они пошли по набережной. "Чайка" следовала за ними.

Осборн без всяких предисловий начинает рассказывать Аркадию о том, как продается и покупается пушнина в Советском Союзе на двух ежегодных пушных аукционах.

Аркадий не знал, как отнестись к этому путаному монологу. Ему словно читали лекцию, не обращая на него ни малейшего внимания. А Осборн продолжал:

— Я всегда получаю большое удовольствие от посещения Москвы. Встречаешь столько интереснейших людей! Вот, например, старшего следователя по уголовным делам.

И тут Аркадий понял, что монолог вовсе не был таким уж путаным. Просто Осборн старательно ставил его на место. Иначе зачем бы ему было перечислять своих высокопоставленных друзей в СССР?

— Как их убивают? — внезапно спросил он.

— Кого? — Осборн остановился, но лицо его осталось невозмутимым.

— Соболей.

— Инъекциями. Совершенно безболезненно. Профессиональный интерес, уважаемый следователь?

— Но соболя — это так увлекательно! А шкурки их продают в Ленинграде, северной Венеции, как его называют.

— Да, я слышал.

— Вы знаете, меня всегда удивляло, почему все наши лучшие поэты обязательно жили в Ленинграде. Не шушера, но настоящие, как Ахматова или Мандельштам. Взгляните на Москву-реку, задавленную всем этим бетоном по ее берегам, сравните ее с Невой Мандельштама — тяжелой, как медуза. Сколько смысла в таком коротком сравнении!

— На Западе, — Осборн посмотрел на часы, — Мандельштама почти не знают. Он слишком русский. А потому — непереводим.

— Вот именно! Слишком русский. В отличие от убийства в парке Горького, про которое вы меня тогда расспрашивали. Трое убиты с таким продуманным блеском из пистолета западного образца. На русский непереводимо, не правда ли? — Аркадий уловил в глазах Осборна жадное возбуждение. — Остается только представить себе буржуазного бизнесмена, который убивает в центре Москвы двух советских граждан.

— Двух? А мне казалось, вы говорили о трех?

— Ну, трех. А вы хорошо знаете Москву, господин Осборн. Вы ведь любите здесь бывать.

— Знаете, господин следователь, во время моей поездки по Сибири председатель колхоза показал мне самую современную постройку у них в селе. Шестнадцать унитазов и один-единственный умывальник. Общественный нужник, где собираются местные руководители и, спуская штаны, принимают важные решения. — Осборн помолчал. — Москва, конечно, больше.

— Простите, господин Осборн, я, кажется, чем-то вас задел?

— Задеть меня вы не можете. Но мне пришло в голову, что я отвлекаю вас от важных дел…

— Ну что вы! Ах, если бы я на секунду мог внутренне преобразиться из советского следователя в гения свободного предпринимательства, я сразу бы успешно завершил следствие.

— Не понимаю…

— Но ведь только гений мог изыскать причину, ради которой стоило бы убивать советских граждан. Это не лесть, а дань восхищения. Пушнина? Но ее можно купить законно. Золото? А как его вывезти? Он и так повозился, чтобы избавиться от сумки.

— Какой сумки?

— А вы представьте себе. Дело сделано. Оба парня и девушка убиты. Убийца складывает остатки закуски, бутылку и пистолет в сумку, продырявленную пулями, и мчится на коньках по аллее. Идет снег. Темнеет. Ему остается выйти из парка, сунуть коньки в сумку и избавиться от нее. Но как? Ни в парке не бросишь, ни в урну не сунешь. Найдут и сообщат в милицию. В реку?

— Но она скована льдом.

— И еще ему надо побыстрее и незаметно уехать подальше от парка.

— Такси?

— Нет. Для иностранца слишком рискованно. Наверное, приятель ждал на набережной с машиной. Это даже и для меня очевидно.

— Значит, сообщник, посвященный в убийство?

— Он-то? — Аркадий засмеялся. — Ну что вы! Простофиля, которым вертят как хотят. Но, если серьезно, убийца все предусмотрел.

— Кто-нибудь видел подозрительного человека с сумкой?

A-а! Осборна беспокоит, нет ли свидетелей. Ну, это потом.

— Несущественно. Меня занимает причина. Зачем? Зачем такому умному, преуспевающему человеку идти на убийство? Если бы я сумел его понять, то раскрыл бы и преступление. Вы мне не помогли бы?

Он поглядел на Осборна. Замшевое пальто, соболья шапка, самодовольная уверенность в себе богатого иностранца… И все вместе определялось одним словом — деньги. Никогда прежде Аркадий не думал о них в таком контексте.

— По-моему, вам его не понять, — сказал Осборн.

— Секс? Одиночество. Знакомство с красивой девушкой. Свидания. И вдруг возникает муж с пудовыми кулачищами.

— Нет.

— Но почему же?

— Видите ли, на взгляд человека с Запада, русские довольно уродливы. Ваши женщины немногим привлекательнее коров. Всё ваши долгие зимы, — философствовал Осборн. — Что может быть теплее семипудовой бабищи? Впрочем, вы, судя по вашей фамилии, украинец?

— Да. Ну, если секс отпадает, то мы получаем беспричинное преступление.

— Тройное убийство просто из прихоти? — Осборн оживился. — Невероятно! То есть невероятно, что следователю вашего калибра могло прийти в голову подобное! Но если убийство не мотивировано, а свидетелей нет, сколько у вас шансов найти убийцу?

— Ни малейших. Но ведь я просто пока не сумел найти мотив. Но он существует. Вот представьте себе человека, который иногда приезжает на остров, населенный дикарями. Он говорит на их языке, заводит дружбу с их старейшинами, искусно льстит, но все время сознает свое превосходство и смотрит на туземцев, как на забавных зверей. Когда-то, — медленно говорил Аркадий, вспомнив историю о том, как Осборн с Менделем убили немецких десантников, — в самом начале этой истории, он оказался замешан в убийстве туземцев другого племени в какой-то местной стычке. Его не покарали, а, наоборот, поощрили. И со временем воспоминание об этом становится для него сладостным, как воспоминание о первой близости с женщиной. Он обнаруживает в себе скрытые импульсы и знает место, где им можно дать волю. Место за пределами цивилизации. Впрочем, я подозреваю, что цивилизованность для него только маска и он равно презирает всех людей.

— Тем не менее, если он убивает беспричинно, вам его не поймать.

— На самом деле это не так. Но в любом случае он уверен в своей безнаказанности и действует по определенному шаблону. Да, планирует он тщательно — все рассчитано, вплоть до оглашающего парк грома пушек на пластинке Чайковского. Он стреляет сквозь сумку, укладывает наповал двух дикарей и дикарку, срезает мышцы лиц, подушечки пальцев и исчезает. Но ведь предусмотреть заранее все случайности невозможно: лоточница остановилась под деревьями отдохнуть, мальчишки затеяли игру в прятки среди деревьев, влюбленная парочка в поисках уединения…

— Так, значит, свидетель был?

— А что толку? Через три месяца у них все настолько стерлось в памяти, что они кого угодно опознают— и виновного и невиновного. Нет, теперь только убийца может мне помочь.

— А он поможет?

— Не исключено. Такому человеку, вероятно, захочется посмаковать свое всесилие, полюбоваться, в какой тупик он завел ничтожного следователя вроде меня.

Они дошли до Новоарбатского моста. Возле них остановилась "Чайка" Осборна.

— Вы честный человек, следователь Ренько, — сказал Осборн с особой теплотой в голосе, словно эта утомительная прогулка связала их с Аркадием прочной дружеской симпатией. — В Москве я еще только неделю, и, боюсь, мы с вами не увидимся больше. В бане вы упомянули, что мечтаете о меховой шапке, а потому разрешите подарить вам на память… — Он снял свою соболью шапку и надел ее на голову Аркадия. — Как раз в пору, ну, у меня глаз наметанный.

Аркадий снял шапку — черную как тушь, шелковистую.

— Великолепная шапка, но, к сожалению, принять я ее не могу.

— Вы меня очень обидите!

— Ну хорошо, я подумаю. И у нас будет еще один повод встретиться.

— Буду рад любому! — Крепко пожав Аркадию руку, Осборн сел в машину.

Аркадий едет в отделение милиции Октябрьского района узнать, не были ли замечены какие-нибудь иностранцы, ожидавшие в машине возле парка в день и примерный час убийства. Затем едет к старому следователю и справляется у него, не говорит ли ему что-нибудь фамилия Кервилл, и слышит в ответ: "Кервилл. Красные. Диего Ривера. Схватка на Юнион-сквер". Во взятой у старика книге "Политический гнет в США в 1940–1941 гг." Аркадий находит описание разгона крупнейшего рабочего митинга на Юнион-сквер в 1930 году. Среди прочих эпизодов в нем упоминается следующий: "Джеймса и Эдну Кервилл, издателей левокатолического журнала "Красная звезда", избили дубинками и бросили в луже крови". Аркадий заходит посоветоваться с Беловым.

— Ну, что там у тебя? — спросил Белов. — Ты ведь теперь ко мне заглядываешь, только если что-то узнать хочешь.

— Как отыскать оружие, сброшенное в реку в январе?

— Ты хочешь сказать — на реку. Она ведь была покрыта льдом.

— Так ведь не везде же. В тех местах, где в нее сливают сточные воды, она могла и не замерзнуть.

— Слив сточных вод в Москву-реку строжайше запрещен — загрязнение окружающей среды!

— Ну, скажем, теплой очищенной воды по спецразрешению.

— Так бы и говорил! В таком разе поинтересуйся кожевенным заводом. У них такое разрешение есть. Погоди, я тебе по карте покажу. — Пошарив в столе, Белов извлек карту с обозначением всех промышленных предприятий в черте Москвы. Его палец уперся в набережную рядом с парком Горького. — Вот тут их сточная труба. Река здесь покрыта льдом, но это только тонкая корочка. Ее любой тяжелый предмет проломит. Как, по-твоему, Аркаша, какой у человека шанс бросить пистолет в реку именно там, где толщина льда меньше метра, а?

— Откуда вы знаете, дядя Сева, что я ищу пистолет?

— Слухами земля полнится.

Аркадий бродил за Ириной среди декораций — рубленой избы и березок на подпорках. "Не курить!" — предупреждала надпись, но Ирина демонстративно достала папиросу из смятой пачки "Беломора". Ее щеки пылали румянцем, но не нежным, а тем, который был на щеках артиллеристов, описанных Толстым. Румянец накануне Бородинского сражения.

— Валерия Давыдова и ее любовник родом из-под Иркутска. Как и вы, — говорил Аркадий. — Вы были лучшей подругой Валерии, писали ей из Москвы, с ее трупа сняли ваши коньки. Третьей жертвой был американец Джеймс Кервилл. Вы знали его по университету. Зачем вы все время мне лжете?

— А я всегда лгу таким, как вы.

— Но почему?

— Вы все для меня больные. Прокаженные.

— И вы пошли на юридический, чтобы стать прокаженной?

— Адвокатом. В каком-то смысле врачом.

— Но я-то здесь только потому, что ищу того, кто убил ваших друзей, сказал Аркадий.

— Вот и врете. Вас трупы интересуют, а не чьи-то там друзья. Вы лучше своими друзьями интересуйтесь, а мои вас не касаются.

Нечаянно она попала в цель: он ведь пришел на киностудию только из-за Паши.

— Да, кстати, за какую антисоветскую клевету вас исключили?

— Будто не знаете!.. Ну ладно. В буфете в разговоре с друзьями я сказала, что любой ценой хочу выбраться из СССР. Какой-то комсомольский кретин за соседним столиком услышал и настучал.

— Но вы же пошутили. Так и надо было объяснить.

— Вовсе я не шутила! Если бы мне сейчас дали пистолет и сказали, что стоит мне убить вас и я тотчас окажусь за границей, я бы ни на секунду не задумалась!

— Гражданка Асанова, убиты три человека, и я прошу вас только об одном: поехать со мной и попробовать опознать их. Может быть, одежда…

— Нет.

— Но хотя бы убедитесь, что это не ваши друзья.

— Я и так знаю, что это не они!

— Так где же они? — спросил Аркадий и начал сам себе отвечать: — Костя и Валерия бежали из Сибири в Москву. Для бандита вроде Кости это не проблема. Особенно с крадеными билетами. Да и нужные документы с деньгами всегда раздобудешь. А у Кости деньги были. Но уж если бежать, так за рубеж. Непонятно только, откуда там взялся американец, чей въезд в СССР нигде не отражен. Но одно я знаю твердо: они все трое погибли в парке Горького, а вы убеждены, будто они живы и уже за границей, что им удалось бежать.

Ирина Асанова отступила на шаг и смерила его торжествующим взглядом.

12

Рано утром Аркадий присутствует при том, как аквалангисты исследуют дно реки возле сточных труб кожевенного завода. В его машине сидит Уильям Кервилл. Аркадий предлагает ему копии протоколов вскрытия, но прежде спрашивает, кто был Джеймс Кервилл. "Мой брат", — отвечает Уильям. Так между ними налаживается что-то вроде сотрудничества. Молодой милиционер, дежуривший на набережной зимой, сообщает Аркадию, что не то на исходе января, не то в начале февраля он заметил стоящие на набережной "Жигули". За рулем сидел немец — у него на лацкане был значок берлинского клуба "Кожаный мяч". Милиционер, любитель редких значков, предложил ему поменяться, но получил отказ. Аквалангисты вытаскивают покрытую илом сумку, из которой сочилась вода. Аркадий, порывшись в жидком месиве, извлекает из-под стаканов и бутылок большой полуавтоматический пистолет". В этот момент появляется Фет. Чтобы спровадить его, Аркадий поручает ему достать список всех икон, украденных за последние полтора года в Москве и ее окрестностях. А потом — всех икон, украденных в Сибири. Он отвозит Кервилла к таксомоторному парку и показывает ему найденный пистолет. "Хорошая игрушка, — говорит тот. — Аргентинский вариант "манлихера" с калибром семь шестьдесят пять". Затем он делает замечания Аркадию: почему не допрошены по многу раз все, кто мог бы что-то заметить, почему не объявлено по телевидению? Узнав у Аркадия, что, если он официально опознает труп Джимми, своего брата, дело заберет КГБ, он предпочитает "оставить все как есть. Между вами и мной. Думаю, будет лучше, если мы станем работать по отдельности и встречаться только для обмена информацией". Аркадий дает ему номера своих телефонов, и они расстаются. Аркадий заносит сумку и пистолет Людину, отдает распоряжение прослушивать телефоны-автоматы вблизи квартиры Ирины Асановой, о чьей гордости и независимости думает с восхищением. Ему звонит Зоя и сообщает, что подала на развод. С него — пятьдесят рублей. И грозит, что он пожалеет, если не пойдет ей навстречу: она сообщит о некоторых его высказываниях куда следует. Разговор этот Аркадий ведет в присутствии Людина.

Когда зазвонил телефон, полковник Людин как раз показывал Аркадию высушенное и разобранное содержимое сумки.

— Кожаный мешок польского производства с металлическими кольцами в верхней части с продетым в них кожаным ремешком, чтобы можно было носить в руке или через плечо. Спортивная штучка. В продажу поступала только в Москве и Ленинграде. В нижнем углу, вот тут (он указал карандашом), — одно отверстие, но заметно более широкое, чем от одной пули, так как выстрелов было несколько. Вокруг отверстия следы пороха, а кожа сумки идентична частицам, обнаруженным на пуле ПГ-1.

На пуле, убившей Бородина. Аркадий одобрительно кивнул, а Людин перешел к разложенным на столе различным предметам.

— Три кольца с одним ключом на каждом. Ключи идентичны. Зажигалка. Пустая бутылка из-под "Экстры". Бутылка коньяка '"Мартель", наполовину полная. Коньки марки "Спартак", большие, явно мужские. Осколки банки от французского клубничного конфитюра. Не импортируемого. Кто-то привез из-за границы.

— А сыр, колбаса?

— Вы смеетесь? Тут успели похозяйничать рыбы. Сумка же пролежала на дне три месяца. Есть следы животного жира, позволяющие заключить, что в ней были пищевые продукты. И еще — следы человеческой кожи.

— А отпечатки пальцев?

— Неужто вы серьезно? Пистолет еще предстоит исследовать. Пока же могу сказать только, что, по мнению экспертов, это "манлихер" того же калибра, что и пули, обнаруженные в трупах и на поляне.

Аркадия приглашает к себе Наташа Микоян, жалуется, что Миша намерен довести ее до самоубийства, подтверждает, что в суде будет давать показания в пользу Зои. Аркадий обнаруживает у нее пенталгин — "наркотик домохозяек". В дверях лифта он сталкивается с Мишей, который выглядит донельзя смущенным, объясняет в ответ на совет Аркадия показать Наташу врачу, что "с ней это уже бывало. Ты лучше своими делами займись". Вновь изучая визы Осборна, Аркадий догадывается, почему "бизнесмен столь высокого полета" 2 января приехал в Ленинград на поезде: зимой ленинградский порт "блокирован льдом", а в аэропорту "манлихер" легко могли обнаружить при досмотре. Аркадий отправляется в кафе на встречу с Лебедем и в уборной сталкивается с Кервиллом, заметно пьяным. За столиком Аркадий, чтобы избежать упоминаний об Осборне, рассказывает ему про восстановление лица убитой девушки.

— Чудно! — заметил Кервилл, когда Аркадий кончил. — Забавно. Словно наблюдаешь за ведением следствия в Древнем Риме. А дальше что? Гадание по птичьим потрохам или метание костей. А Джимми тоже реставрацией занимался, только не физиономий, а икон. В ваших заметках что-то говорится о церковном ларе.

— Только его предстояло купить или украсть. Но не реставрировать.

Кервилл поднес к его носу цветную открытку — фотографию золоченого ларя с иконными клеймами по стенкам, изображавшими битву белых ангелов с черными.

— Старинная вещь, а?

— Лет четыреста — пятьсот, — прикинул Аркадий.

— В двадцатом году сдельно. Правда, только сам ларь. А клейма подлинные. В Нью-Йорке за такой тысяч сто дадут. Вот клейма все время вывозят — вделают в дешевенький ларь и подмалюют, чтобы дешевкой выглядели. Я весь день таскался со своей гениальной идеей по всяким посольствам: узнавал, не вывозил ли кто-нибудь за последние шесть месяцев иконы, или ларь, или аналой с иконами. Только все зря. Ну вот я и зашел утолить жажду в этом заведении, которое вы столь удачно избрали для нашей встречи. Поздно сообразил, что для реставрации нужно золото, а его в этой стране ни украсть, ни купить.

— Костя Бородин мог украсть золото в Сибири, — сказал Аркадий. — Только ведь новый ларь со старыми клеймами сразу в глаза бросится.

— А его старят. Наведите справки во всех магазинах, где торгуют принадлежностями для художников, кто покупает гипс, мел, столярный клей, марлю, самые тонкие наждаки, замшу для протирки, вату, спирт…

— У вас, видно, есть кое-какой опыт, — заметил Аркадий, записывая.

— Это в Нью-Йорке любой полицейский знает. Удивительно, как это вы не обнаружили на одежде Джимми собольих волосков.

— Собольих? Откуда?

— Позолоту накладывают кисточками из шерсти рыжего соболя… А это еще кто такие?

К ним подошли Лебедь и старик цыган.

— То, что вы перечислили, покупают не в магазинах, а из-под полы на рынке или на квартире.

— Он говорит, что вроде бы у одного сибиряка есть золотой песок, — сказал Лебедь, кивая на цыгана.

— И собольи шкурки, — добавил цыган хриплым голосом. — Пятьсот штука. Вот судья моего сына в лагерь отправил, а у него десять детей мал мала меньше.

— Четыре, — поправил Аркадий.

— Восемь. Мое последнее слово.

— Шесть! — И Аркадий положил на стол шесть рублей. — Дам вдесятеро больше, если узнаешь, где этот сибиряк жил. — Он обернулся к Лебедю. — С ними еще жил рыжий такой парнишка. Все трое пропали в начале февраля. А этот список перепиши для цыгана. Где-то они должны были покупать материалы. И, скорее всего, жили они на окраине, а не в центре.

Лебедь с цыганом уходят Между Кервиллом и Аркадием завязывается доверительный разговор. Аркадий рассказывает ему о своем отце, "руке Сталина", который не стал маршалом только потому, что Сталин умер В ответ Кервилл рассказывает о своих роди гелях. "Каждый чертов русский, которого Сталин вытурил из вашей дыры, обязательно жил в нашем доме анархисты, меньшевики, да кто угодно, лишь бы они были русские и с приветом. Да уж, я русских знаю. Они меня вырастили. А это не слишком расположило в нашу пользу Маккартни и ФБР, дежуривших у нашего подъезда. Когда родился Джимми, я убивал китайцев в Корее. Это была наша семейная шутка: Гувер так зажал моих родителей, что им только и оставалось еще одного ребенка завести". Далее Кервилл рассказывает, что его родители покончили с собой в 1954 году, разочарованные во всем. "Кто-то в этом городе убил моего братишку. Сейчас-то вы мне подыгрываете. Но, может, вы-то и есть то самое дерьмо. Так знайте, я вас первый достану!" Аркадий отправляется на Петровку, звонит Осборну и узнает, что того нет. Сопоставив это обстоятельство с тем. что перед этим Осборну звонили по телефону-автомату, он приходит к следующим выводам: звонила, очевидно, Ирина Асанова и потребовала, чтобы Осборн с ней встретился. На часах четверть первого ночи. И Аркадий бросается на станцию метро "Площадь Революции", ближайшую к гостинице "Россия", где живет Осборн, и откуда Ирина может добраться домой без пересадки. Остановив машину в удобном для наблюдения месте, он действительно вскоре видит, как Ирина Асанова направляется к станции со стороны Красной площади.

Она вошла в стеклянные двери метро прямо напротив машины Аркадия. Следом за ней устремились два человека, очевидно стоявшие в тени по обеим сторонам двери. Когда он вбежал внутрь станции, Ирина уже опускала пятак в автомат. Ему пришлось разменять двадцать копеек, и когда он ступил на эскалатор, то увидел ее далеко внизу. А сзади нее — двое мужчин. Ирина спускалась, проскальзывая мимо влюбленных парочек: мужчины стояли ступенькой ниже своих дам, положив голову им на грудь, а те, бесстрастные, словно подушки в свитерах, смотрели прямо перед собой на сводчатый потолок, но, замечая Ирину, бросали на нее злобные предупреждающие взгляды собственниц. Те двое уже обогнали ее. Ирина сошла с ленты эскалатора и исчезла из виду.

Когда Аркадий выбежал на платформу, от нее как раз отошел поезд, но успеть на него Ирина вряд ли могла. Плотные бабули в синей форме — дежурные по станции — обходили скамейки, предупреждая влюбленные парочки: "Последний поезд… Сейчас пройдет последний поезд". Аркадий спросил дежурную, не видела ли она высокую красивую молодую женщину с каштановыми волосами, но та только сочувственно покачала головой. Он метнулся на противоположную платформу. Ее не было и там. Но он же не мог пройти мимо и не заметить ее! Дверь с надписью "Вход посторонним воспрещен" открылась неожиданно легко. Он очутился в небольшом помещении с разными приборами и рубильниками на стенах. На полу что-то валялось. Платок, кажущийся совсем черным под красной лампочкой. Через вторую дверь с надписью "Опасно" Аркадий выскочил в туннель. Он оказался на узких металлических мостках. Прямо под ним на рельсах лежала Ирина Асанова. Ее глаза и рот были открыты. Мужчина в пальто поворачивал ее за ноги. Второй стоял на мостках и ударил Аркадия пожарной лопатой. Он принял удар локтем. Урок, преподанный ему Кервиллом в парке Горького, не прошел даром: когда лопатка взвилась еще раз, чтобы раскроить ему макушку, он пнул противника ногой в пах. Тот согнулся пополам и уронил лопатку. Аркадий подхватил ее и ударил беднягу по голове. Тот осел на мостки, одну руку прижимая к паху, а другой стараясь остановить кровь, хлынувшую из носа.

Его товарищ внизу навел на Аркадия тупоносый "ТК", карманный пистолет, принятый на вооружение в КГБ. Его испещренное оспинами лицо было лицом профессионала. Ирина не шевелилась. Аркадий не мог понять, жива ли она.

— Ни-ни, — сказал Аркадий, кивнув в сторону платформы. — Там услышат.

Человек с пистолетом рассудительно кивнул, спрятал пистолет и посоветовал Аркадию.

— Опоздал ты. Иди-ка домой.

Говорящий внезапно вспрыгивает на мостки. Между ним и Аркадием завязывается драка. В конце концов они вместе сваливаются с мостков на рельсы.

Аркадий оказался наверху, но тут же ощутил тычок в ремень. Приподнявшись, он увидел лезвие ножа, проткнувшее карман его противника, который тут же вывернулся из-под него, потеряв шляпу. Впервые он выказал какой-то интерес к тому, что пытался сделать. Лезвие описало круг, метнулось к лицу Аркадия, но это был обманный маневр — метил он в грудь. Аркадий споткнулся о тело Ирины, упал навзничь и ощутил, что рельсы мелко вибрируют. Его противник спрятал нож, нахлобучил шляпу на широкие залысины и влез на мостки. Аркадия вдруг ослепило растекающееся по туннелю сияние. В лицо ему ударила воздушная волна, гонимая поездом. Рельсы гудели все громче и громче.

Руки Ирины были горячие и словно ватные. Он приподнял девушку, повернулся спиной к двум набегающим невыносимо ярким огням, вытолкнул ее на мостки и вжался в стену.

Аркадий отвозит Ирину к Левину и объясняет, что ее ударили по голове и сделали ей какой-то укол. Пока Левин занимается Ириной, Аркадий приводит себя в порядок в ванной.

Умывшись, он вернулся в гостиную, где Левин подогревал чай на электроплитке. Оглянувшись, патологоанатом объяснил:

— Мне предложили квартиру либо с кухней, либо с ванной. Ванная для меня важнее. Перекусить хочешь?

— Нет, спасибо. Сладкого чая с меня хватит. А как она?

— Можешь не волноваться. Молодая, здоровая. От силы денек проболеет. — Левин протянул ему чашку с чаем. — Да, кстати, она уже не девица.

— О чем ты?

— А шрам у нее на щеке. Она уже побывала у них в руках.

Далее Левин сообщает Аркадию, что Ирина слепа на один глаз, так как ей несколько лет назад ввели аминазин в лицевую мышцу, что вызвало опухоль, и при операции был поврежден зрительный нерв.

Аркадий прошел в спальню. Руки и ноги Ирины судорожно подергивались во сне. Влажное полотенце, которое положил ей на лоб Левин, успело нагреться. Аркадий снова его намочил. Он стоял и смотрел на нее. Что им нужно? Они появились с самого начала: Приблуда, взламывающий ледяную корку на трупах в парке; Фет на допросе Голодкина; сплоховавшие убийцы в метро. Уж, наверное, у ее подъезда установлено дежурство и составлен список всех ее друзей. Не обнаружив ее ни в одной больнице, Приблуда может вспомнить патологоанатома Левина… Как только она очнется, ее надо увезти отсюда.

В четыре утра Аркадий объехал на машине квартал, проверяя, нет ли слежки, затем вернулся, натянул на Ирину платье, завернул ее в одеяло и снес в машину. В двух кварталах от своего дома он припарковался и пошел дальше пешком. Убедившись, что его квартира пуста, он загнал машину во двор, отнес Ирину к себе, уложил на кровать, раздел и укрыл левинским одеялом. Внезапно он обнаружил, что глаза Ирины открыты. Зрачки были расширены. У нее не хватало сил даже повернуть голову.

— Идиот! — сказала она.

13

Проспав четыре часа, Аркадий решает съездить на дачу к отцу, пока Ирина спит. Проехав сорок километров по Горьковскому шоссе, он сворачивает на проселок и через густой лес выезжает на берег Клязьмы, где в двухэтажном доме обитает его отец-генерал, всеми брошенный, если не считать вечно пьяной грязной старухи, не то сожительницы, не то второй жены. В столовой Аркадия встречает написанный маслом портрет Сталина. В библиотеке, где он находит отца, — два бюста, отлитые из снарядных стаканов: Сталина и самого генерала. На обитом красным фетром стенде висели ордена и медали, в том числе два ордена Ленина. Фетр давно запылился, пыль скопилась в складках дивизионного знамени, приколоченного к стене. "Приехал, значит", — сказал генерал. Он сплюнул на пол, не попав в керамическую посудину, почти до краев полную коричневой жижей. Разговор между отцом и сыном ведется в крайне вра ждебном тоне. Старик сначала не желает ответить Аркадию на его вопрос о военных подвигах Менделя, которого характеризует в от борных непечатных выражениях. (Ими, впрочем, густо нашпигована вся его речь.) Оказывается, генерал умирает от рака, но в больницу ложиться не желает. "Мне безразлично, где ты умрешь", — заявляет Аркадий.

— Вот именно. Я ведь всегда знал, зачем ты в прокуратуру устроился. Хотел приехать сюда вынюхивать со своими ищейками, все снова на свет извлечь! Как же все-таки погибла жена генерала Ренько — упала с лодки и утонула или тут убийство? А я вот умру, и тебе в жизни не докопаться!

— Так ведь я все знаю. Уже много лет. Это не твоих рук дело, но и вовсе не несчастный случай. Она сама… Жена героя покончила с собой.

— А если знал, что я тут ни при чем, чего же ни разу не навестил меня все эти годы?

— Будь ты способен понять, почему она это сделала, так понял бы, почему я не приезжал. Тайны тут никакой нет. Да и все это уже прошлое.

На некоторое время воцаряется молчание. Аркадий размышляет о жизни и смерти, генерал собирается с силами и внезапно начинает говорить.

— Мендель был моим однокурсником по Фрунзенке, и мы оба командовали танковыми частями на переднем крае, когда Сталин сказал: "Ни шагу назад!" Я понимал, что немцы растянут линию, тут-то и проникать. Мои донесения по рации из их тыла будоражили всех. Сталин лично слушал каждую ночь в своем бункере. Газетные сообщения подписывали: "Генерал Ренько, где-то в тылу противника". Немцы ума приложить не могли, что еще за Ренько такой. У них были списки всего нашего офицерского состава, да я-то в нем полковником значился. Это Сталин меня произвел, я даже и сам не знал. Но новое имя сбивало немцев с толку, подрывало уверенность. А что поднялось, когда я прорвался в Москву и сам Сталин меня встречал! И прямо во фронтовом обмундировании поехал с ним на «Маяковскую» и стоял рядом с ним, когда он произносил свою величайшую речь, остановившую фашистское нашествие, пусть они и продолжали обстреливать Москву… А через четыре дня мне дали собственную дивизию, красногвардейскую, — это мы первые вошли в Берлин. С именем Сталина… — Он протянул руку, чтобы не дать Аркадию встать и уйти. — Я такое имя произношу, а ты приходишь сюда, ищейка несчастная, и спрашиваешь о каком-то трусе, который всю войну в чемодане прятался. Про Менделя ему расскажи!

— Но я о тебе и так все знаю.

— А я о тебе, выкормыш хрущевский… Голова генерала поникла. — О чем это я?

— О Менделе.

— А, да Забавная история. Они там в Ленинграде взяли в плен нескольких немецких офицеров и передали Менделю для допроса. А с немецким у Менделя… Он метко сплюнул в посудину. — Вызвался помочь американец. Забыл фамилию. Хоть и американец, а неплохой был парень. Симпатяга. Немцы ему все выложили. И он взял их в лес на пикничок с шампанским и шоколадом, а там пристрелил. Развлечения ради. Смешно то, что расстреливать их вовсе не следовало. Вот и пришлось Менделю состряпать липу про десантников. Американец подкупил военных следователей, и за это Мендель получил свой орден Ленина. Он с меня слово взял. Но ты мне все-таки сын…

— Спасибо! — Аркадий встал и, чувствуя себя совсем опустошенным, побрел к двери.

— А ты еще приезжай, — сказал генерал. — Приятно поболтать.

Аркадий возвращается домой, купив еду, самую необходимую посуду (Зоя ведь увезла все, кроме кровати), мыло и шампунь. Пока Ирина моется, он размышляет о рассказе отца. "Осборн убил трех немцев ("Бывал я в Ленинграде много раз. Еще с немцами…" — голос Осборна на пленке.) почти так же, как этих троих в парке". Возвращается из ванной Ирина. Она сообщает Аркадию, что намерена и дальше прятаться у него на квартире, так как идти ей некуда.

— Либо вы заодно с ними, а тогда бежать нет смысла, либо вы не с ними. В таком случае я могу или затянуть с собой на дно друга, или вас. Предпочту вас.

Зазвонил телефон. Это был Лебедь. Цыган нашел место, где Костя Бородин работал над иконами, — гараж при автотреке на южном берегу реки. Тамошний механик по кличке Сибиряк исчез несколько месяцев назад.

Аркадий с Кервиллом отправляются в гараж и несколько часов снимают отпечатки пальцев, но так и не обнаруживают следов ни Бородина, ни Джимми.

— Этот мужик был сибиряк, — сказал цыган. — И дерево здесь есть, и краска.

Какую бы еще ниточку найти? Джимми красил волосы… Но краску, конечно, покупала Валерия.

— А что еще было обнаружено на их одежде? — спросил Кервилл.

— Гипс, опилки. Ну и кровь, конечно. В них как-никак стреляли.

— Вроде бы еще что-то.

— Следы куриной и рыбьей крови… Куриной и рыбьей, — повторил он, глядя на Лебедя.

— В ваших магазинах, — сказал Кервилл, — я не видел живности, из которой можно было бы выжать хоть каплю крови. Все мороженое.

Аркадий озлился на себя — как это он сам не сообразил. Живая рыба, свежезарезанная курица — их же можно купить только у частников за бешеные деньги, если исключить распределители и валютные гастрономы.

— Ищите, где они доставали свежее мясо и рыбу, — сказал он Лебедю и цыгану.

Аркадий и Кервилл едут в музыкальный магазин. Там какой-то рябой человек в шляпе и пальто, рассматривающий саксофон, небрежно кивает Аркадию. Аркадий узнает в нем того, с кем дрался в туннеле. Второй нападавший в стороне рассматривает аккордеон. Тем не менее Аркадий ведет Кервилла в отдел продажи магнитофонов и, хотя оба "гэбэшника" идут следом за ними, ставит для Кервилла запись разговора Осборна и Унманна от 2 февраля. Кервилл говорит ему, что эти двое ехали за ними от самого гаража. Аркадий решает, что на него донес цыган. Кервилл возвращается в "Метрополь", уводя с собой "хвост", Аркадий едет домой. Ирина встречает его в штыки. Она убеждена, что это ловушка, что в квартире под ними записывают каждое ее слово. Аркадий все больше попадает под обаяние Ирины, хотя и старается скрыть от нее это.

— Вы ведь знаете, что Осборн убил вашу подругу Валерию, Костю Бородина и этого американского парнишку, — и предоставляете ему возможность тем же способом покончить с вами.

— Мне эти имена не знакомы.

— Но ведь вы сами это подозреваете. Иначе зачем бы вы пошли к Осборну в гостиницу, едва узнали, что он опять в Москве. Подозреваете после нашего первого разговора на "Мосфильме”. А он вас уверил, что они уже за границей в полной безопасности. И вы поверили, потому что Джеймсу Кервиллу он каким-то образом помог нелегально пробраться в СССР. И вам не пришло в голову, что помочь нелегально выехать из СССР, да еще троим, куда труднее?

— О, это мне в голову приходило часто!

— И что убить их гораздо проще. Так где же они, по его словам? В Иерусалиме? В Нью-Йорке? В Голливуде?

— А какое это имеет значение? Вы же утверждаете, что они убиты. Но, так или иначе, вам до них теперь не добраться.

Разговор продолжается в том же тоне, Ирина яростно отстаивает свое право быть диссиденткой, Аркадий доказывает ей, что Косте Бородину, простому русскому мужику, все эти ее штучки должны были претить. Ирина говорит о Солженицыне, о евреях-отказниках, о Чехословакии, Аркадий опять все сводит к Косте Бородину.

— Я вам не говорил, как Осборн все это обделал? — спросил он. — Пригласил всех троих покататься на коньках… Да ведь вы это и без меня знаете: коньки-то Валерии вы одолжили. Известно вам и то, что Осборн покупал в Советском Союзе пушнину, хотя, возможно, вы не знаете, что он на досуге постукивает в КГБ… Ну, покатались они и удалились на поляну подкрепиться. Осборн мужик богатый, он много чего принес.

— Я же вижу, как вы все это на ходу сочиняете.

— У нас есть его сумка. Из реки выловили. Ну, они едят, Осборн становится напротив Кости, приподнимает сумку, словно бы шарит в ней, и стреляет сквозь сумку — у него там пистолет лежал — Косте в сердце, а затем в Кервилла. Тоже в сердце.

— Вас послушать, вы там пятым были.

— Я только одного не понимаю — и вот тут прошу вашей помощи: почему Валерия не закричала, не убежала, а просто стояла там, пока Осборн поворачивал сумку к ней? Ирина, почему? Вы же лучшая ее подруга!

— Так вы же на что угодно пойдете, лишь бы найти их, а заодно и тех, кто им помогал! Почем я знаю, может, в метро вы спектакль разыграли. С вас станется. А теперь потащите ни в чем не повинного туриста на Лубянку.

— А он туда и сам поедет. К своим приятелям. И вас убьют, чтобы оградить его. А Валерию и Костю с Кервиллом мне искать не надо: они в морге. У меня пистолет Осборна, из которого он их убил. Я знаю, кто поджидал его в парке в машине. Знаю марку машины. У меня есть фотографии из Иркутска, на которых Осборн снят с Валерией и Костей. Я знаю о церковном ларе, который они для него сделали.

— Да американец вроде Осборна хоть двадцать таких ларей может купить! Вы же сами говорили про Голодкина. А его и через границу переправлять не требовалось. Так зачем бы Осборну тащить из Иркутска Костю с Валерией? И почему именно их?

— Во время войны Осборн точно таким же способом убил трех пленных немцев. Заманил их в лес под Ленинградом, напичкал шоколадом и шампанским, а потом пристрелил. И медаль за это получил. Можете сами прочесть в книге.

В конце концов посреди спора Ирина засыпает. На следующий день Аркадий заходит в сберкассу, но Зоя уже забрала весь вклад (1200 р.), оставив ему сто рублей. Из них он двадцатку тратит на пестрый платок с узором из пасхальных яиц — в подарок Ирине и едет к Андрееву. Голова Валерии готова. Затем вместе с Лебедем наводит справки у "мясников и базарных частников" В прокуратуру он приезжает в четыре, и его сразу вызывает Ямской, который указывает ему, что следствие об убийстве в парке топчется на месте.

— Я только что от Андреева, — сказал Аркадий. Он воссоздал лицо одной из жертв.

— Вот видите! Раньше вы не сочли нужным поставить меня в известность. Еще один пример вашего разгильдяйства. Конечно, я не требую, чтобы вы тут же отыскали в многомиллионном городе сумасшедшего, который убил этих троих. Но я жду от своих следователей продуманной, скоординированной работы. Правда, у вас какие-то сложности с женой, если не ошибаюсь. Но все равно, немедленно займитесь составлением подробнейшего отчета обо всем, что вы уже сделали. Только не приплетайте ваши версии об иностранцах и КГБ. Эти домыслы уже завели вас в тупик!

Аркадий убежден, что Ямской намерен отстранить его. Ему звонят из МИДа. Ни в январе, ни в феврале никто икон за границу не вывозил, но было выдано разрешение на пересылку в Хельсинки "ларя церковного" в дар от клуба "Кожаный мяч" при ЦК комсомола ГДР "хельсинкскому партийному совету по делам искусств". Ларь был отправлен из Москвы самолетом в Ленинград, а оттуда поездом через Выборг в Финляндию. Отгружен третьего февраля. Накладная на имя Г. Унманна.

Аркадий звонит в ЦК Компартии Финляндии и узнает, что совет этот упразднен еще год назад, никакого ларя там никто не ждал и не получал. Аркадий берет служебный пистолет, которым прежде ни когда не пользовался, и возвращается домой. Ирина встречает его по-прежнему враждебно.

— Сегодня вы прячете меня, а когда в дверь постучат, передадите из рук в руки. — Ее голос был исполнен жгучего презрения. — Эх вы, следователь! Как вам в нашей смерти разобраться, когда вы и жизни нашей не знаете? Читали про Сибирь в журнальчиках, а иркутская милиция вам про Костю рассказала. Почему, по-вашему, еврейская девочка связалась с уголовником? Почему такой прожженный парень, как Костя, клюнул на посулы Осборна? А я, думаете, не клюнула бы? В нашей семье первым сибиряком был мой дед. А прежде чем стать им, занимал должность главного инженера ленинградского водопровода. Потом, если помните, выкинули лозунг: "Все инженеры — вредители!". Пятнадцать лет в сибирских лагерях. Ну и осел в Сибири. Его сыну, моему отцу, не позволили пойти добровольцем на фронт. Как же, отец — вредитель! Моя мама получила музыкальное образование, ей предлагали работу в Кировском театре, но пришлось отказаться — жене сына вредителя там не место. Про Валерию вы знаете.

— А Костя?

— Настоящий сибиряк, не то что мы. Его прадеда еще при царе сослали за убийство. И стали Бородины работать при лагерях — бежавших разыскивали. Догонят, помощь предложат, дадут выговориться, а как уснет — убивали. Но он хоть час другой мог тешиться иллюзией свободы От вас и этого не дождешься!

— Но ведь на это не проживешь!

Они подторговывали с оленеводами, тайно мыли золото, нанимались проводниками в геологические партии. А Костя еще и охотился. На соболей, на лис.

— Он же был уголовник. Как же он умудрялся сбывать шкурки?

— В Иркутске. Через посредника. Шкурка стоит сто, ему платили девяносто и не задавали вопросов. А вы знаете, что соболя можно бить только в глаз, иначе шкурка будет испорчена?

— Лучше объясните мне вот что: Осборн мог купить любую церковную утварь в Москве. А ларь, как вы сказали, ему уже нашел Голодкин. Так зачем ему было связываться с двумя скрывающимися уголовниками? Зачем ловить их на эту дурацкую байку о побеге за границу? Что могли ему предложить Костя и Валерия?

— А зачем Осборн, как вы утверждаете, помог американскому студенту нелегально въехать в СССР? Это уже чистое безумие.

— Ему надо было предоставить Косте неопровержимое доказательство своих возможностей. К тому же Косте с Валерией и в голову прийти не могло, что Осборн способен предать своего соотечественника. Он что, спал с Валерией? Хоть Осборн и утверждает, что все русские женщины уродины, но на Валерию он глаз положил еще на аукционе. А Костя ее подначивал: "С тебя не убудет, давай расколем богатого туриста!"

— Вы ничего не понимаете!

Нет, я понимаю, что ваша подружка Валерия спокойно смотрела, как Осборн убил Костю и Кервилла Не закричала.

Не убежала. Значит, знала, что так будет. Значит, Осборн с ней договорился — дескать, вывезти я могу только одного человека. Вот и вся ее любовь к сибирскому бандиту. Готова была переступить через его труп, лишь бы не упустить американца!

Ирина дала ему пощечину. Он ощутил вкус крови, и тут раздался стук в дверь.

— Открывайте, старший следователь! — заорал кто-то снаружи.

Ирина качнула головой. Аркадию голос тоже был незнаком.

— Мы знаем, что вы тут, и про бабу тоже знаем.

Аркадий отсылает Ирину в другую комнату, резко открывает дверь и приставляет пистолет к голове ввалившегося внутрь человека, который оказывается тем самым Висковым, которого Аркадий спас, заставив Ямского вступиться за него. Он завербовался на БАМ и пришел к Аркадию выпить с ним на прощание. Под действием пережитого волнения, а также и водки, выпитой с Висковым, Аркадий теряет контроль над собой и говорит Ирине, что на самом деле у него была только одна цель — она. Ирина раздевается и падает в его объятия.

Позже в постели она сказала, положив ладонь ему на грудь:

— Это чисто плотское. Меня к тебе потянуло, еще когда ты пришел в студию, но я все равно ненавижу то, чем ты занимаешься, и ни слова назад не беру. И тебя ненавижу. А насчет Валерии ты ошибаешься: просто ей некуда было бежать, и Осборн это знал. Ты веришь мне? — Она погладила его по волосам.

— Про Валерию — да, остальному — нет. Ты ведь знаешь, зачем Осборну были нужны Костя и Валерия.

— Да, знаю. Но мы по-прежнему враги.

— А я вот что купил для тебя, — сказал он, бросая на нее платок. — Взамен того, что ты потеряла в метро.

— Мне платье новое нужно, пальто, сапоги, а не платки, — засмеялась она.

— Прости. Наскреб только на платок.

— Ну, значит, это платок невообразимой красоты.

14

Аркадию звонит Миша Микоян и просит приехать в старую церковь на улице Серафимовича — у него к нему крайне важное дело. Аркадий едет, захватив по дороге Уильяма Кервилла. Миша говорит, что к ним сюда должен подъехать адвокат Зои, ведет себя очень странно и явно тянет время. Они вспоминают свое детство. Аркадий, догадываясь, что это ловушка, прямо спрашивает об этом Мишу. Тот не выдерживает, так как искренне привязан к Аркадию.

— Беги! — прошептал Миша.

— От кого?

— Быстрее. Они поехали за головой.

Аркадий осторожно выскальзывает из церкви. Идет проливной дождь. Он прыгает в машину и мчится к Институту этнографии. Там у подъезда он видит отъезжающую черную "Волгу" и узнает в водителе рябого. "Спасибо, Миша!" — думает он. И начинает преследовать "Волгу". На вопрос Кервилла он отвечает, что водитель "Волги" украл слепок головы Валерии и он хочет узнать, для кого и для чего. А потом явится с парочкой милиционеров и арестует их за кражу государственного имущества.

— Вы же говорите, что это КГБ! Вы не можете их арестовать.

— Нет, это не операция КГБ. Дело у нас просто забрали бы. Вещественных доказательств они не крадут. И трупы в парке были бы обнаружены на следующий же день. Так КГБ не работает. По-моему, один майор КГБ с парочкой подручных затеял какую-то авантюру и кого-то прикрывает за взятку. КГБ не жалует предателей в своих рядах. В любом случае Московская городская прокуратура от них не зависит, а я еще пока старший следователь. Сейчас я вас высажу.

Рябой водитель "Волги" не снисходил до того, чтобы поглядеть в зеркало заднего вида. "Уверен, что за ним не посмеют следить", — подумал Аркадий.

— Нет, я прокачусь с вами, — сказал Кервилл.

Следуя за "Волгой", они выезжают из Москвы.

— Это что за место? — спросил Кервилл.

— Серебряное озеро.

— А этот ваш — всего лишь майор? Ну, так мы вряд ли к нему едем.

Аркадий сворачивает в заброшенный сад, и они, бесшумно выбравшись из машины, крадутся между деревьев к соседней даче. Аркадий начинает подбираться к ней по-пластунски.

Метрах в тридцати перед собой он увидел угол дома, черную "Волгу", "Чайку", рябого и… прокурора Москвы Ямского. Рябой подал ему картонную коробку, Ямской полуобнял его за плечи и, что-то тихо говоря, но с обычной своей властной самоуверенностью, повел по тропке к берегу. Аркадий незаметно следовал за ними. Рябой остановился, а прокурор отправился к сарайчику и вернулся с топором. Рябой вытащил из коробки слепок головы Валерии Давыдовой и положил на колоду для рубки дров. Ямской занес топор и расколол ее пополам. Составил половинки, расколол и продол жал ловко орудовать топором, пока от головы не остались лишь мелкие осколки. Их он обухом разбил в пыль, а пыль сгреб в коробку. Рябой отнес коробку к воде и высыпал пыль в воду. Стеклянные глаза Валерии и парик прокурор подобрал и сунул в карман.

Кервилл требует, чтобы Аркадий назвал ему убийцу брата. "Смиритесь, Ренько, это дело у вас уже отобрали прокурор и я!" Затем Кервилл признается, что ненавидел Джимми, и уходит ждать в машину.

Стало быть, Ямской, думал Аркадий. Теперь все встало на свои места. Ямской не допускал до этого дела никого, кроме следователя Ренько. Ямской вывел его на Осборна. И Приблуда не выслеживал Пашу и Голодкина. У них просто не хватило бы времени убить их и вынести ларь. Чучин сообщил Ямскому, что он допрашивает Голодкина, и у них было достаточно времени, чтобы унести ларь и устроить засаду. Допрос-то длился несколько часов. А про голову Валерии Ямскому сказал он сам! Да, он идиот, как верно заметила Ирина.

Из дверей дачи вышел Ямской с рябым.

— Вечером доложишь, — сказал прокурор, глубоко вдыхая бодрящий воздух.

Рябой кивнул, сел в "Волгу" и задним ходом выехал на дорогу. Прокурор последовал за ним на "Чайке". Едва они скрылись из виду, как Аркадий подошел к даче, но она была явно снабжена сигнализацией от непрошеных гостей, и он спустился к берегу и поскреб колоду. Под розовой пылью, оставшейся от недавней рубки, он обнаружил пылинки золота. Голодкинский ларь, решил он. В его прошлый приезд ларь был спрятан в сарайчике — вот почему его увлекли кормить гусей. Потом ларь раскололи в щепки на этом пне. "Интересно, — подумал Аркадий, — за один раз они его сожгли, или в печку все не влезло?" Он подошел к поленнице, ударом ноги развалил ее и увидел тонкие щепки со следами позолоты.

— Поглядите, Кервилл, — сказал он, услышав у себя за спиной шаги. — Вот остатки голодкинского сундука.

— Похоже на то, — произнес незнакомый голос.

Аркадий обернулся. Перед ним стоял рябой, целясь в него из того же пистолета, что тогда в метро.

— Перчатку забыл, — объяснил рябой.

Над его плечом мелькнул тяжелый кулак и выбил у него пистолет.

Кервилл оттаскивает рябого к дереву и начинает его избивать, не слушая возражений Аркадия, что его следует допросить. Останавливается Кервилл, только убив рябого. Вместе с Аркадием они оттаскивают труп в сарай. В кармане у него Аркадий находит удостоверение КГБ и узнает, что фамилия его была Иванов. Пистолет и удостоверение он забирает с собой. По дороге в Москву Кервилл рассказывает ему про Джимми. С большой горечью. Сначала Джимми подумывал стать священником, но не простым, а, как выразился Кервилл, обязательно мессией. Но для католика это невозможно. В Америке же мессий и так полным-полно, а вот Россия — "целина для мессий”, и Джимми намеревался вывезти кого-нибудь тайно из СССР, устроить пресс-конференцию в аэропорту, предстать этаким христианским спасителем. У него уже был план: обменяться паспортами с каким-нибудь польским или чешским студентом (на обоих языках он говорил очень хорошо) и получить въездную визу. Трудность была только в том, как выехать. В США у него — не без содействия Уильяма — были крупные неприятнбсти. "Он связался в Нью-Йорке с еврейскими юнцами, которые дают прикурить русским: поначалу были демонстрации или машины краской обрызгивали, потом — перешли на бомбы". Уильям служил в "Красном отряде" — особых полицейских силах; "они раньше за радикалами следили, а теперь переключились на этих евреев и подсунули им партию бракованных детонаторов". Джимми тайно закупил для них партию оружия. "Но я ему жизнь спас. Он должен был помогать им делать бомбы. Утром я пришел к нему и сказал, чтобы он никуда не ходил. Он ничего не желал слушать. Тогда я опрокинул его на кровать и сломал ему ногу. А бомбы взорвались, едва в них вставили детонаторы, и всех, кто их делал, поубивало. Так что я спас ему жизнь". Оставшиеся в живых члены организации сочли Джимми провокатором.

Аркадий заезжает к Андрееву рассказать о судьбе головы, звонит Мише на работу, домой, но не дозванивается. Позвонив Лебедю, узнает, что тот нашел дом, где скрывалась убитая троица, а также женщину, которая каждый день продавала им свежую курицу и рыбу. Аркадий везет Кервилла в Люблино, где находится этот дом. На обратном пути они заходят "в кафе в рабочем районе". Кервилл берет бутылку водки и, пьянея, предается сентиментальным воспоминаниям о детстве Джимми. Аркадий возвращается домой к Ирине.

15

Ночью Аркадий звонит Якутскому в Усть-Кут и спрашивает, чем питаются соболи. В ответ он слышит, что соболи, как норки, едят кур и рыбу, а затем осведомляется, не было ли в их зверосовхозах случаев похищения живых соболей.

— Нет, ни разу.

— И никаких странных происшествий в зверосовхозах?

— Ничего такого. В январе в одном был пожар…..в огне

погибло пять-шесть соболей. Убыток, правда, большой: соболи были баргузинские, самые дорогостоящие.

— А вскрытие не производилось? Чтобы установить, те ли это соболи, как они погибли и когда? -

— Ну, такое только вам в Москве может в голову взбрести!

Аркадий выходит из дому и из автомата звонит Лебедю и Андрееву, готовя психологическую атаку на Ирину. Одновременно он размышляет, что заявлять на Ямского, не имея прямых улик, бесполезно. К тому же из-за Кервилла он оказался замешан в, убийстве сотрудника КГБ. И еще он думает, что потеряет Ирину, но зато спасет ей жизнь. За завтраком он пытаетря добиться от Ирины сведений об Осборне, но она снова наотрез отказывается отвечать.

— Ну и что, пусть я даже ошибаюсь. Если Валерия в безопасности, я подведу человека, который ей помог. Если же она мертва, то мертва. Этого уже не изменишь.

— Пошли! — сказал Аркадий. — Ты слишком легко говоришь о смерти. Я покажу тебе трупы.

По дороге в Институт этнографии Аркадий заезжает к Людину и берет у него туго набитый "мешок с вещественными доказательствами" и еще один, пустой. Андреева они не застают, но Аркадий захватывает с собой "круглую, перевязанную шпагатом шляпную коробку из розового картона".

Вид восстановленных голов за стеклами шкафов производит на Ирину тягостное впечатление. Оттуда они едут в Люблино, в ту часть, где еще не началось строительство современных домов: "низенькие деревянные лачужки, покосившиеся плетни, козы, привязанные к колышкам, женщины в свитерах и сапогах, с кипами белья, обветшалая церковь, одноногий калека, стягивающий кепку"… По ухабистой дороге они подъезжают к домику на отшибе "с грязными занавесками на двух пыльных окнах, проржавевшей крышей, нужником и железным сараем на заднем дворе". Аркадий забирает из машины мешок с картонной коробкой и достает извлеченные из простреленной сумки три кольца с одинаковыми ключами. Он отворяет дверь.

Прежде чем войти, Аркадий надел резиновые перчатки и щелкнул выключателем. Зажглась единственная лампочка над столом. На них пахнуло запахом плесени и острой звериной вонью. Печурка на металлическом листе, засыпанном золой. Три колченогих стула у ветхого стола. На буфете заплесневелый кусок сыра и лопнувшая бутылка, в которой замерзло молоко. На стене — фотография Марлона Брандо и множество репродукций икон, вырванных из книг. В углу — банки из-под краски и лака, кисти, шила… И три матросских сундучка. В первом Аркадий, кроме одежды, обнаружил несколько Библий, во втором — баночку с золотым песком и старый наган с патронами, третий содержал всякую косметику, заграничные духи и фотографии Валерии, главным образом с Костей Бородиным.

— Что же ты молчишь, Ирина? Скажи, что они тут делали для Осборна?

— Не могу.

— Расскажешь!

Аркадий вновь начинает разыгрывать в лицах сцену убийства в парке, отведя Ирине роль Осборна. Перед тем как перейти к гибели

Валерии, он вынимает из мешка дешевенькое, выпачканное кровью платье, пробитое пулей на груди, и по глазам Ирины видит, что она узнала платье.

— Теперь ты убираешь в сумку все остатки пиршества: закуска-то заграничная, того и гляди наведет на след. Туда же бутылки и документы покойников. Рискуешь выстрелить еще два раза: американцу в рот, чтобы не было видно, где он зубы пломбировал, ну а Косте — чтобы тупицы милиционеры решили, что обоих мужчин просто добили. Однако отпечатки их пальцев есть в угрозыске… Ерунда! Взять кухонные ножницы и чик-чик! Но лица? О, для меховщика это пара пустяков: ободрать кожу и мышцы с костей — и все. Заодно и глаза выковырнуть. Все это туда же, в сумку. Вот и готово. А теперь на самолет и прости-прощай парк Горького. Однако есть один человек, который может установить связь между тобой и ими. Но это лучшая подруга Валерии, и она промолчит: у нее сейчас только одна радость в жизни есть — что Валерии удалось бежать. Хоть ты саму ее убей, но все равно ничего не скажет. Да, ты неплохо изучил этих русских! Итак, все сводится к тому, где Валерия.

Аркадий снимает крышку с розовой коробки. Ирина в ужасе — она ведь не знает, что восстановленную голову Валерии уничтожил Ямской, что в коробке просто болванка, — и начинает отвечать на вопросы Аркадия, который включает магнитофон. Ирина подтверждает, что в этом домишке жили Бородин, Кервилл и Валерия, что они изготовили тут ларь для Осборна, а кроме того, что-то привезли Осборну из Сибири. ”Я ненавижу тебя! — заключает допрос Ирина. — Теперь правда ненавижу!" Входит ожидавший за дверью Лебедь, который и увозит ее на своем древнем "ЗИСе" к себе домой, так как Аркадий объясняет, что его квартира стала для нее опасной. Затем Аркадий идет в металлический сарай, где обнаруживает систему мощных ламп, с помощью часового механизма имитирующих движение солнца по небосводу, а также две клетки во всю длину стены, разделенные каждая на три отделения. Перед клетками он видит скамью в пятнах крови и чешуе. Под скамьей валяется молитвенник, и Аркадий представляет себе, как Джимми Кервилл молился тут богу. Из клеток он извлекает черные волоски и экскременты для анализа, складывает вещи, взятые из сундучков, в пустой мешок и едет в "Украину". В вестибюле он замечает Ганса Унманна. Тот как раз выходит из лифта, и Аркадий успевает сесть в кресло, укрывшись за забытой кем-то газетой. В номере он видит Фета, который наводит на него пистолет.

— Я думал, это он вернулся! — Фет был бледен как полотно, и руки у него тряслись. — Он хотел вас дождаться, но тут ему позвонили, и он ушел.

Аркадий обнаруживает, что Унманн забрал все, что имело отношение к нему и Осборну, кроме записи их разговора 2 февраля, которую Аркадий носил с собой. Он смотрит расписание самолетных рейсов, оставшееся в номере от прежних обитателей, и видит, что 31 мая вечером на Нью-Йорк есть только один самолет. Следовательно, Кервилл и Осборн полетят вместе. На его столе валяется вскрытый пакет от Евгения Менделя с документами, подтверждающими героизм "его труса-отца".

Неудивительно, что Унманн только надорвал упаковку, бросил на бумаги беглый взгляд и швырнул ггакет на стол. Аркадий чуть было не последовал его примеру, но вдруг увидел на последней странице следственного заключения драгоценную подпись: "Младший лейтенант А.О. Ямской". Так, значит, Ямской еще в те дни (ему, наверное, и двадцати не было!) познакомился с американским дипломатом Джоном Осборном и тогда же, тридцать с лишним лет назад, оказал ему первую оплаченную услугу!

— А вы разве не знаете? — неуверенно спросил Фет.

— Чего?

— Еще час назад прокуратура распорядилась вас задержать по подозрению в убийстве. В реставрируемой церкви на улице Серафимовича нашли труп. Оказался какой-то Микоян, адвокат. А на окурке — отпечатки ваших пальцев. Может, позвоните майору Приблуде? — Он потянулся к телефону.

— Пока не надо, мне предстоит опередить события.

Аркадий, чтобы избежать ареста, отправляется в Ленинград с Савеловского вокзала на "поезде особого назначения", который везет "чернорабочих, завербовавшихся на три года на какие-то северные шахты". По большей части "это были бывшие уголовники, народ с наколками и ножами". Аркадий видит на платформе Чучина, который посылает милиционеров с его, Аркадия, фотографией осмотреть вагоны, но пассажиры оказывают им такой дружный и наглый отпор, что они даже не успевают добраться до купе, где едет Аркадий. Аркадию сует бутылку сосед— "осетин, соплеменник Сталина, приземистый, со сталинскими усами, бровями и глазами навыкате", и предупреждает, что в этом поезде "стукачей мы ловим и режем им глотки". Аркадий везет с собой мешок с изъятым из домика, а также удостоверение убитого Кервиллом гэбиста.

16

Из Ленинграда Аркадий добирается до маленькой железнодорожной станции у финской границы. Начальник погранзаставы связывается с майором, начальником финского пограничного поста, который у него уже который месяц "спрашивает, что делать с этим проклятым сундуком". Майор возвращается.

— Ну как, прав следователь? — спросил начальник заставы.

Майор брезгливо сунул Аркадию в руку конверт.

— Экскременты каких-то мелких зверьков во всех шести отделениях внутри сундука.

Из Выборга Аркадий на самолете возвращается через Ленинград в Москву. Он пишет подробный отчет о ходе расследования и прилагает к нему вещественные доказательства: конверт, полученный от финского майора, вещи убитых, волоски из клеток, запись показаний Ирины и запись разговора Осборна и Унманна от 2 февраля, адресует мешок на имя Генерального прокурора и мысленно восстанавливает ход событий.

Через несколько часов Осборн и «Кервилл сядут в самолет… Он еще раз оценил точность, с какой Осборн планировал свои приезды и отъезды. Унманн испугался, что рейс, которым ларь с соболями Кости Бородина отправится в Ленинград, вдруг задержится. На какой срок можно без риска усыпить маленьких животных? Часа на три? На четыре? Более чем достаточно. А по дороге из аэропорта на вокзал Унманн вколол им еще дозу. Вывезти ларь за границу на самолете было нельзя из-за досмотра. И его отправили местным поездом на тихую пограничную станцию. Осборн приехал туда на автомобиле несколько раньше. Пакгауз на финской стороне, как ему объяснил майор, практически не охранялся. И Осборн незаметно вошел туда, а в его пальто наверняка были вшиты особые карманы. Был ли у него сообщник среди финских пограничников? Какая разница! Ведь весь свой путь ларь проделал без всякого его участия.

Костя Бородин, Валерия Давыдова и Джеймс Кервилл погибли в парке Горького, а Джон Осборн увез за границу шесть отборных живых и здоровых баргузинских соболей.

Аркадий отправляет мешок по почте, проникает к себе домой через подвал, чтобы остаться незамеченным, переодевается в парадную форму старшего следователя и слышит музыку в квартирах выше и ниже этажом: из Кремлевского Дворца съездов передают "Лебединое озеро". Сунув пистолет под китель, он едет на такси в центр.

Аркадий отдал последний рубль таксисту и пешком дошел до площади Свердлова. Он увидел Уильяма Кервилла: тот вышел из "Метрополя" и направился к туристскому автобусу — в бежевом дождевике и твидовой шляпе с узкими полями он был неотличим от других американцев, стоявших у автобуса.

Издали заметив его, Кервилл делает ему знак не подходить. Позади автобуса стоит машина "с нарядом милиции". Аркадий беззвучно произносит: "Осборн", но Кервилл его не понимает. Затем Аркадий перехватывает Осборна у Троицких ворот Кремля, когда тот подходит к автомобилю, чтобы ехать в аэропорт. Услышав от Ар кадия, что "следствие завершено", Осборн говорит: "Мне надо успеть на самолет. Через неделю Унманн принесет вам десять тысяч долларов. Если хотите, ту же сумму в любой другой валюте. Главное, чтобы все были довольны. Если Ямской завалится, а вы не дадите впутать меня в это дело, то эта услуга будет стоить еще дороже. Поздравляю: вы не только привели дело к блестящему финалу, но и извлекли из него максимум выводы. Будь это арест, меня бы уже везли на Лубянку! Следовательно, вы могли прийти только за деньгами". Аркадий в ответ берет его под прицел и объясняет, что стоит Осборну опоздать на самолет — и для него все будет кончено: "Мы возьмем вашу машину, прокатимся немножко и объявимся в управлении КГБ какого-нибудь заштатного городка. Естественно, они сразу же свяжутся с Лубянкой. Конечно, к вам отнесутся со всей предупредительностью, но кое-куда позвонят, осмотрят клетки в Люблино, доставят в Москву небезызвестный ларь". В ответ Осборн извлекает из кармана платок с узором из пасхальных яиц, который Аркадий подарил Ирине, и предлагает простой обмен: "Меня — за нее. Я скажу вам, где она. И учтите, времени для размышлений у вас нет! Там, где она сейчас, ей оставаться недолго. Вы не можете не понимать, что я без колебаний продам своих сообщников, лишь бы не опоздать на самолет. Мы оба теряем драгоценное время”. Аркадий соглашается и узнает, что Ирина возле фонтана в сквере у университета на Ленинских горах.

— Я беру вашу машину. — Аркадий спрятал пистолет в карман. — Вы ведь без малейшего труда сможете купить себе еще одну.

— Обожаю Россию! — прошипел Осборн.

Аркадий мчится к университету в полной уверенности, что Осборн ему солгал, чтобы заманить в ловушку.

Он выжидал в тени елей. Осборн уже, наверное, летит. У дальнего конца бассейна показались две тени. Они направились в сторону Аркадия, но вдруг покачнулись, упали, и по воде побежали волны. Аркадий кинулся туда, на ходу доставая пистолет. Унманн прижимал коленями опрокинутую фигуру к гранитному бортику бассейна. Голова и плечи его жертвы были под водой. Но той удалось на секунду вывернуться, и Аркадий увидел под рукой Унманна лицо Ирины. Немец ухватил ее за длинные волосы, чтобы утопить, и тут Аркадий закричал. От неожиданности Унманн отпустил Ирину, она уцепилась за бортик, хватая ртом воздух. К ее лицу прилипли мокрые пряди.

— Встать! — приказал Аркадий, но Унманн только ухмыльнулся в ответ, и Аркадий ощутил холодное прикосновение металла к затылку.

— Бросьте-ка ваш пистолетик, — произнес над его ухом голос Ямского, и Аркадий подчинился. На его плечо ласково легла ладонь прокурора. — Вы мне не оставили иного выхода, Аркадий Васильевич! Если бы вы слушали, что вам рекомендуют, такая грустная ситуация не возникла бы. Но вам обязательно надо было все делать по-своему. А я отвечаю за ваше поведение и должен положить вашим выходкам конец даже не столько ради себя, сколько ради того учреждения, которое мы оба с вами представляем. Кто прав, кто виноват, значения не имеет. И ваших дарований я вовсе не преуменьшаю: трудно найти другого следователя с такой редкой интуицией, находчивостью и профессиональной безупречностью. Я так на вас полагался, а вы…

Унманн вдруг встал и боком приблизился к ним. Внезапно он ткнул Аркадия под ребро и сразу отдернул руку. Аркадий поглядел вниз и увидел рукоятку ножа, торчащую у него из живота. По его телу пробежала ледяная дрожь. А Ямской продолжал:

— И вы меня очень удивили, явившись сюда спасать эту шлюху. Интересно, что Осборн именно так и предсказал. Такова судьба всех индивидуалистов. Сколько лет я вас предупреждал. И в конечном счете я, пожалуй, оказываю вам услугу. Вы не присядете?

Они с Унманном отступили. Ноги у Аркадия подогнулись, он ухватил обеими руками рукоятку и рванул. Нож оказался обоюдоострый, безупречно заточенный. "Немецкая работа!" — подумал Аркадий, чувствуя, как по телу сползают теплые струйки крови, и молниеносно всадил нож в живот Унманна. Немец опрокинулся в бассейн, и инерция увлекла Аркадия следом за ним. Вынырнули оба одновременно, и Аркадий вогнал нож еще глубже, дернув его вверх. Ямской метался у бортика, выбирая момент для выстрела. Унманн бил Аркадия по щекам, но тот изловчился, крепко ухватил его и утянул под воду. Аркадий различил над собой смутное пятно — лицо Унманна. Но тут между ними словно разлилось темное облако. Аркадий встал, с трудом переводя дыхание. Рядом на воде покачивался труп Унманна.

— Стой! — крикнул прокурор, но Аркадий все равно был бы не в силах сделать хоть шаг.

Ямской прицелился. Грохнул выстрел, и Аркадий увидел, что шляпа Ямского вдруг стала зубчатой. Прокурор каким-то рассеянным жестом стер со лба кровь, но она продолжала течь. За спиной Ямского Ирина снова нажала спуск — у Ямского дернулась голова и исчезло ухо. Третий раз она прострелила ему грудь, но в воду он рухнул лишь после четвертого выстрела.

Ирина нагнулась над бортиком, помогая Аркадию выбраться из бассейна, как вдруг из воды возле них по пояс высунулся Ямской. Не замечая их, он посмотрел перед собой невидящими глазами, глухо вскрикнул: "Осборн!" — и вновь исчез под водой.

Пока на выстрелы не явилась милиция, Аркадий втолковывает Ирине, какие она должна давать показания: Унманна и Ямского убил он; с Валерией, Костей и Кервиллом знакома была, но об их планах ничего не знала.

Часть II. Шатура

1

Аркадий долгое время находится между жизнью и смертью. В больнице он в полубреду срывает повязку и слышит, как подтирающие кровь на полу "гэбисты" говорят: "Все едино расстреляют", смутно видит над собой начальника погранзаставы, который приехал опознать его, но в конце концов настолько приходит в себя, что его начинают допрашивать трое следователей "в стерильных масках". Тем не менее в одном из них он узнает Приблуду. Его обвиняют в том, что он попытался свалить собственные преступления на других, и уговаривают "смыть позор с имен ни в чем не повинных людей, очистить доброе имя Ямского, который был его другом и рекомендовал к повышению, пожалеть умирающего отца и встретить надвигающуюся смерть с чистой совестью". "Я не умираю!" — говорит Аркадий.

Во время следующих допросов его уверяют, что Ирина во всем созналась: он был сообщником Осборна и пытался оградить американца от бдительности Ямского. Доказательства? Он не арестовал Осборна, заманил Ямского с помощью Ирины на Ленинские горы и там убил. В ответ на все обвинения Аркадий отвечает, что у них есть его рапорт Генеральному прокурору, и в свою очередь обвиняет следователей в том, что они просто хотят скрыть предательство Ямского.

Через месяц Аркадия отправляют в какую-то старинную усадьбу неподалеку от Шатуры, там он находится под надзором Приблуды, но пользуется относительной свободой "при условии, чтобы он возвращался вовремя к ужину".

Дважды в неделю прилетают из Москвы два следователя и продолжают допрос, но Приблуда в этом не участвует. Он с увлечением вскапывает грядки — сказывается его крестьянское происхождение, и мало-помалу выясняется, что он просто усердный служака и Аркадию даже почти симпатизирует.

— Они обнаружили деньги Ямского, — как-то сказал Приблуда. — Дачу по досточкам разобрали, перекопали весь участок и в конце концов отыскали тайник под каким-то сараюшкой, где полно было тухлых гусей. Огромная сумма, только я одного не понимаю, ради чего он старался? Как думал потратить деньги? А что вы ни в чем не замешаны, я им с самого начала говорил. Они настаивают: дескать, как это следователь против прокурора пойдет? Просто оба жулики и чего-то между собой не поделили. А я отвечал, что вы против кого угодно пойдете! Вон как вы на меня взъелись, а ведь я только приказ выполнял.

Стоит сильная засуха, так что огород Приблуды гибнет. Внезапно прилетает Зоя, предлагает Аркадию восстановить семью. В Москву им вернуться не разрешат, но они поселятся в каком-нибудь тихом городке, заведут детей. Аркадий прямо говорит ей, что он ее больше не любит, что они чужие. Зоя приходит в ярость и упрекает его: "Посмотри, что ты со мной сделал! Шмидт меня бросил и потребовал, чтобы меня перевели в другую школу. И можно ли его винить? У меня отобрали партбилет, и что с ним собираются делать, я не знаю. Ты искалечил мне жизнь, как и задумал с первого дня нашей встречи. Ты думаешь, я своей волей сюда пришла?"

Зоя тут же спохватывается, снова начинает уговаривать Аркадия, предлагает остаться на ночь. Но Аркадий думает только об Ирине.

Через месяц начинаются сильные торфяные пожары. Огонь подступает к усадьбе. Аркадий и Приблуда помогают пожарным, и Приблуда чуть было не погибает, но Аркадий вытаскивает его из огня. Некоторое время спустя Аркадий видит, как некий прилетевший врач дает Приблуде большой, чем-то наполненный шприц. Но ничего не происходит. В откровенном разговоре Приблуда объясняет, что потребовал письменного приказа, не получил его, и Аркадию опасаться нечего. В тот же день Аркадия увозят в Ленинград и доставляют во Дворец пушнины, где с ним ведет беседу генерал КГБ, сидящий за столом в окружении четырех полковников.

2

Генерал принял иронический тон.

— Меня убеждают, что все сводится к чисто любовной истории… — Он вздохнул. — Но лучше я расскажу вам историю о наших национальных интересах. Как вам известно, Аркадий Васильевич, сюда каждый год съезжаются коммерсанты из всех стран мира, чтобы истратить многие миллионы долларов на советскую пушнину. И не на норку — американская норка не хуже, если не лучше. Не на рысь — этих шкур слишком мало. Ну а каракуль в конечном счете всего лишь овчина. Нет, приезжают они в первую очередь ради нашего соболя. Ценится он не на вес золота, а много дороже. Как же, по-вашему, может отнестись правительство к утрате нашей монополии на соболя?

— Так у Осборна же всего шесть соболей, — растерянно произнес Аркадий.

— Вы знаете, Аркадий Васильевич, меня удивляет — и уже не один месяц, — как вы мало знаете! Городской прокурор Москвы, этот Унманн, сотрудник госбезопасности Иванов и другие люди по вашей милости лишились жизни, а вам так мало известно… — Генерал задумчиво провел пальцем по брови. Шесть соболей? Сотрудник Минвнешторга Мендель помог нам установить, что Осборн при содействии его покойного отца, заместителя министра внешней торговли, пять лет назад уже вывез за границу семь соболей. Из подмосковного зверосовхоза. Отец и сын Мендели считали, что это безопасно — мех у них не самый ценный, а о том, чтобы передать американцу баргузинских соболей, младший Мендель даже помыслить не мог. Так он утверждал, и я ему верю.

— А что с ним сейчас?

— Покончил с собой. Слабовольный трус. Но как бы то ни было, за пять лет семь соболей, украденных Осборном, дали к этому времени не один приплод. Их у него теперь по меньшей мере семьдесят. А Бородин достал для него шесть баргузинских самцов. Следовательно, через пять лет у Осборна будет минимум двести высококачественных соболей, а через десять уже две тысячи. И исторической монополии нашей страны на лучших соболей придет конец. Как вам кажется, Ренько, почему вы еще живы?

— А Ирина Асанова жива?

— Да.

Аркадий вдруг понял, что в Шатуру, под крылышко Приблуде, ему возвращаться не придется. А генерал продолжал:

— Вы нам нужны…

— Где она?

— Вы любите путешествовать? Не хотелось бы вам прокатиться в Америку?

Часть III. Нью-Йорк

1

Первым впечатлением от Америки были бортовые огни танкеров далеко внизу.

Уэсли, моложавый, лысеющий, с лицом, хранящим выражение неизменной любезности, на протяжении всего полета курил трубку, а на вопросы Аркадия отвечал неопределенным похрюкиваньем. Они вдвоем занимали целый отсек.

— Вы понимаете слово "ответственность"? — вдруг спросил Уэсли по-английски.

— Это значит, что вы окажете мне содействие?

— Это значит, что данную операцию осуществляет ФБР и мы за вас отвечаем.

— Перед кем?

— Я рад, что вы задали этот вопрос. — Уэсли выбил трубку о пепельницу в подлокотнике. — Выдача — дело хлопотное, а мы не хотим новых осложнений, с нас и старых хватает. Вы понимаете слово "осложнение"?

— У нас "осложнение" означает нечто нежелательное, — ответил Аркадий. Самолет начал заходить на посадку.

— Так вот: без одного такого осложнения мы обойдемся. Не вздумайте просить политического убежища. Любой из других пассажиров может попросить, а вам нельзя.

— Но если они не хотят, а я захочу?

— Им можно, а вам нельзя, — повторил Уэсли. — Вопрос о том, кому следует предоставлять политическое убежище, а кому нет, решает наше бюро ФБР, и в отношении вас уже принято решение. Отрицательное.

— Но я же ничего не просил и не собираюсь, — отрезал Аркадий.

— В таком случае бюро с удовольствием возьмет на себя ответственность за вас.

Проходить таможенный досмотр им не понадобилось: прямо у взлетной полосы их поджидала машина. Они выехали через служебные ворота на скоростное шоссе.

— Мы с вашими обо всем договорились, — сказал Уэсли, располагаясь поудобнее на заднем сиденье рядом с Аркадием.

— Это с кем же?

— С КГБ.

— Но я не из КГБ.

— Вот и они утверждают то же самое.

За окошками мелькали разбитые или старые автомобили, брошенные у обочины. На кузове одного Аркадий успел прочесть надпись: "Свободу Пуэрто-Рико!".

— А, так вы считаете, что я из КГБ, потому что они утверждают обратное?

— Естественно. Но как бы то ни было, мы договорились, что операцией руководит бюро, если только вы не вздумаете просить убежища.

— А если бы вы поверили, что я к ним никакого отношения не имею?

— Это значило бы, что все данные о вас верны.

— Какие же?

— Вас обвиняют в убийстве. Вы кого-нибудь убили?

— Да.

— Ну, вот видите! Закон запрещает преступникам въезд в США. Я хочу, чтобы вы ясно представляли себе ваше положение. Официально вас здесь нет. Жаловаться можете в КГБ.

— А у меня будут такие контакты?

— Я приложу все усилия, чтобы это предотвратить.

Они давно уже ехали по улицам Нью-Йорка, и теперь машина остановилась перед гостиницей "Барселона". Уэсли вручил Аркадию ключ с биркой.

— От ее номера, — сказал он. — Везучий вы человек!

В вестибюле с кресла поднялся субъект с темными мешками под глазами, посмотрел на Аркадия, махнул газетой Уэсли, задержавшемуся снаружи у стеклянных дверей, еще раз посмотрел на Аркадия и снова сел.

Аркадий вошел в лифт, нажал на кнопку пятого этажа и прочел вырезанное на панели короткое похабное словечко.

Номер 518 был в конце коридора. У него за спиной приоткрылась дверь номера 513, но сразу захлопнулась, едва он оглянулся. Аркадий повернул ключ и вошел.

В номере было темно. Ирина сидела на кровати, поджав босые ноги.

— Это я заставила их привезти тебя! Мне грозили, что тебя убьют, и только поэтому они смогли от меня чего-то добиться. Но потом я сказала, что не выйду из номера, пока не увижу тебя!

Она подняла на него глаза, в их стояли слезы. Аркадий прикоснулся кончиками пальцев к ее губам — и вдруг заметил на тумбочке телефон. "Ямской подслушивает! — машинально подумал он. — А, нет, Уэсли”.

— Ты так и не сказал им, кто убил Ямского, — шепнула она, когда он с силой выдернул шнур из розетки. — Так и не сказал! Как я могла думать, что ты такой же, как все они! — Она впилась в него поцелуем и, словно обволакивая его всего, сказала: — Ну, вот и ты!

— Вот и мы! — ответил Аркадий. — Живые!

2

Уэсли и трое других агентов ФБР приносят в номер завтрак кофе и пончики Рэй, мексиканец по происхождению, сообщает, что к ним от нью-йоркской полиции "приставлен лейтенант Кервилл". Джордж тот, с темными мешками под глазами, — добавляет, что Кервилл чокнутый, а Уэсли замечает, что цель Кервилла — спасти "Красный отряд”, и в ответ на вопрос Аркадия объясняет следующее: "Название этого отдела нью-йоркской полиции меняется каждые десять лет: то "бюро по радикализму", то "отдел общественной информации", то еще как нибудь Сейчас он именуется "Следственный отдел по вопросам безопасности", хотя по сути как был "Красным отрядом", так и остается. Кервилл там возглавляет русскую секцию, а вы у нас — красный.

Вопрос Аркадия, зачем их с Ириной привезли в Америку, встречен молчанием, затем Эл, самый старый из агентов, чтобы переменить тему, сообщает Аркадию, что Кервилла из-за какой-то истории с младшим братом выгнали из отдела, но теперь, когда брата убили в Москве, его восстановили. "Кервилл пытается спасти свою репутацию за наш счет, — подхватывает Уэсли — У нас с полицией прекрасные отношения, но при первом удобном случае они всадят нам нож в спину, как и мы им!"

— Десять лет назад "Красный отряд" был сливками сыскного отдела. — Эл стряхнул сахарную пудру с живота. — Совали свой нос повсюду. Помните евреев, которые палили по советской миссии? Их "Красный отряд" остановил. И пуэрториканцев, которые хотели взорвать Статую Свободы Внедряли в такие организации своих.

— Да…….согласился Уэсли. — И убийство Малькольма Икса не обошлось без их участия. Телохранителем к нему приставили своего агента. А доконал их Уотергейт.

— Вот… и их тоже, — буркнул Джордж.

— Во время уотергейтских слушаний выяснилось, что помощником Никсона по вопросам безопасности, нанимавшим исполнителей для разных грязных делишек, был Джон Колфилд, который прежде служил в "Красном отряде" и находился при Никсоне как телохранитель, еще когда того не выбрали президентом. А Колфилд перетащил с собой в Белый дом приятеля из "Красного отряда", ну вот Уотергейт и прикончил их Главные деньки. Слишком уж переменился политический климат…

— Мы что, арестованы? — спросил Аркадий. — Вы нас опасаетесь?

— А сейчас чем "Красный отряд" занимается? — спросил Рэй, прерывая затянувшуюся паузу.

— Разыскивают нелегальных иммигрантов, — ответил Уэсли, косясь на Аркадия. — С Гаити, с Ямайки, ну и тому подобное.

— С Гаити и Ямайки? Ну, им не позавидуешь, — заметил Джордж.

Свидания с Аркадием потребовали Ники и Рюрик сотрудники советского посольства, оба очень элегантные, в совершенстве владеющие английским. "Только некоторое утолщение талии, память о картофельном детстве, чуть-чуть мешало их полному сходству с иностранцами".

— Будем говорить по-английски, — сказал Ники, — чтобы все делалось открыто. Разрядка в действии. Наши государства, в лице соответствующих своих ведомств, объединили усилия, чтобы гнусный убийца получил свое. Он должен предстать перед судом, и вы должны этому помочь.

— А ее зачем сюда привезли? — спросил Аркадий, благо Ирина все еще не вышла из ванной, где переодевалась.

— Пожалуйста, по-английски, — поправил его Рюрик, которого агенты ФБР называли "Рик". — Об этом просили наши коллеги из бюро. У них много вопросов. Слишком уж не привычная ситуация: подкупленные коммунисты, сибирские бандиты. Выдача — дело очень щекотливое.

— Особенно когда речь идет о богатом человеке со связями, а, Уэс? — добавил Ник.

— По-моему, у него здесь друзей почти столько же, сколько было там, — ответил Уэсли под общий смех.

Далее сотрудники посольства объясняют Аркадию, что его задача успокоить Ирину, сделать ее уступчивее, а по возвращении домой он будет восстановлен на работе, ему вернут квартиру.

— И что я должен ради этого делать?

— То, что я сказал, — ответил Рюрик. — Вернуть ей хорошее настроение.

— И перестать задавать вопросы, — добавил Уэсли.

— Да, — согласился Рюрик. — И перестать задавать вопросы.

— А где же Кервилл? — спросил Аркадий.

В этот момент из ванной выходит нарядно одетая Ирина, в янтарном ожерелье, с золотым браслетом на руке. Аркадий поражен, как естественно все это выглядит на ней. Эл подает Ирине соболью шубу, и она уходит с агентами. Вскоре возвращается Рэй и чинит телефон. После его ухода Аркадий обнаруживает, что звонить по этому телефону из номера нельзя, только в номер. В ванной он находит микрофон, скрытый в плафоне. Дверь оказывается запертой снаружи. Через некоторое время она распахивается, и, отталкивая Джорджа, который пытается его удержать, в номер врывается Кервилл. Он утверждает, что обязан, как представитель полиции, убедиться, тот ли это русский, и отмахивается, когда Джордж предупреждает его, что эту операцию ведет ФБР. Аркадия он приветствует возгласом "Сукин ты сын!" и ругает его за то, что он не сказал ему в Москве про Осборна.

— Я бы с ним покончил там же, в Москве. Несчастный случай, и никаких подозрений. Он был бы покойник, я был бы доволен, а ты по-прежнему был бы старшим следователем.

— Не спорю, — ответил Аркадий, наблюдая, как Джордж снял трубку и начал говорить, не набрав номера.

— Они тебя считают очень опасной личностью, — сказал Кервилл, кивая на Джорджа. — Убил своего начальника. Пришил Унманна. И того, на озере, они тоже на тебя вешают. Еще немножко — и уверуют, что ты маньяк. Поберегись, чуть что — сразу на спуск нажмут.

— Но я же под охраной ФБР.

— А я о ком говорю? Ты вот мне Осборна не назвал, а мою фамилию всем растрепал. Ты меня надул…

— Ты о чем?

— Разочаровался я в тебе. Вот уж не думал, что ты с таким смиришься. Даже чтобы сюда попасть.

— Да с чем смирюсь? Эта выдача…

— Выдача… Они тебе это сказали?.. — Кервилл даже рот открыл от изумления.

Тут в номер вбежали еще три агента ФБР, незнакомые Аркадию, и вместе с Джорджем кое-как выставили Кервилла в коридор. Тот так ослабел от хохота, что даже не сопротивлялся.

Аркадий остается один, он расхаживает по номеру, смотрит в окно, затем Эл приносит ему бутерброды, предлагает включить телевизор, но показывают состязание: кто точнее угадает цену приза, тот его и получает — тостер, газовую плиту и т. п. Аркадию становится противно — ни ловкости, ни знаний, ни даже простого везения, только алчность. "А вы, я вижу, примерный коммунист!" — говорит Эл.

Вечером возвращается Ирина, они весело уплетают спагетти, которые она принесла горячими в картонных коробочках, и Аркадий вдруг осознает, что "впервые в жизни он живет в здании, не издающем даже слабого запаха капусты". Затем Ирина развертывает пакеты с одеждой для Аркадия. В постели между ласками они шепотом переговариваются.

— Пожалуйста, не спрашивай, как давно я здесь и что, собственно, происходит, — сказала Ирина. — Все ведется на таких уровнях, о которых мы даже не подозревали. Не задавай вопросов. Мы здесь. Я ведь одного хотела — быть здесь. И со мной здесь ты. Я люблю тебя, Аркаша.

— Они отправят нас назад. Дня через два. Так они сказали.

— Дня через два все это кончится, — шепнула Ирина, прильнув к нему. — Но они никогда не отошлют нас назад. Никогда!

— На самом деле, — сказала она, попросив сигарету, — Осборн вовсе не имеет никакого отношения к тому, что случилось на Ленинских горах.

— Что-о?!

— Это все Ямской с Унманном. Они все сами устроили.

— Осборн дважды пытался тебя убить! — вспылил Аркадий. — Что с твоей памятью? А метро? Кто тебе сказал, что Осборн тут ни при чем?

— Уэсли.

— Уэсли лжец! Уэсли — лжец! — громко повторил по-английски.

— Тсс, поздно уже! — Ирина приложила палец к его губам. — Ну, а память… Я хочу избавиться от всего советского. Если бы врачи могли вырезать из моего мозга все советское, все мои воспоминания, я бы согласилась.

— Тогда зачем же ты захотела, чтобы и я был здесь?

— Я тебя люблю, и ты меня любишь.

Аркадий замечает, что она вся дрожит, завертывает ее в одеяло и нежно обнимает. Он думает, что напрасно на нее рассердился: она спасла ему жизнь, благодаря ей он здесь — ведь он больше не старший следователь прокуратуры, а преступник. Как и она И оба они живы только благодаря друг другу.

— Только не говори мне, что Осборн не отдавал распоряжения убить тебя, — сказал он.

— Просто здесь все по-другому, — ответила она, и вновь ее охватила дрожь. — Я не могу отвечать ни на какие вопросы. Пожалуйста, ни о чем меня не спрашивай.

Они включают телевизор, и Аркадий замечает, что Ирина, хотя и смотрит на экран как завороженная, не следит за сюжетом, а наслаждается обстановкой, в которой происходит действие. "Когда всхлипывала женщина, Ирина замечала ее платье, ее кольца, плюшевые подушки на плетеной мебели, веранду из красного кедра, закат над Тихим океаном".

— Я знаю, Аркаша, ты думаешь, что все это не настоящее, — сказала она, оборачиваясь к нему. — Ты не прав. Здесь это настоящее. И я хочу все это.

Аркадий вдруг заметил, что Ирина надушена какими-то непривычными духами. В Союзе духов не так много, и все это крепкие трудовые запахи. Зоя любила "Подмосковные вечера", которые прежде назывались "Светлана" в честь любимой дочери Сталина, пока ее не похитил коричневый индиец.

— Ты можешь простить мне, Аркаша, что я этого хочу?

— И я хочу этого — для тебя, — ответил он, уловив в ее голосе испуг.

3

Рано утром Ирина уходит с Уэсли и Ники. Аркадий опять остается один. Эл приносит кофе и бутерброды с ветчиной и сыром. Аркадий спрашивает, кто его любимый американский писатель: Джек Лондон или Марк Твен, Готорн или Рэй Брэдбери? Но Эл только пожимает плечами и уходит. Некоторое время Аркадий наблюдает жизнь нью-йоркской улицы: люди, питающиеся из бумажных пакетов, женщина в черно-белой шубе входит в гостиницу сначала с одним мужчиной, затем с другим, затем с третьим В доме напротив двое негров-маляров красят комнату, поставив на подоконник огромный транзистор. Аркадий принимает душ и надевает новую одежду, ошеломленный ее "неправдоподобной роскошью", равнодушно откладывает найденную в комоде Библию, но из телефонного справочника вырывает страницы с адресами "еврейских и украинских организаций", которые прячет в носок. К нему приходит Рюрик, приносит в подарок "мерзавчик" и излагает новую версию: афера с соболями — "результат сионистского заговора". (Сам Рюрик предупреждает, что рыжий он в свою бабушку-еврейку.)

— Но Осборн же не еврей. О чем вы говорите?

— Зато Валерия Давыдова была дочерью раввина Джеймс Кервилл был связан с сионистскими террористами, палившими по ни в чем не повинным сотрудникам советской миссии. Розничная торговля пушниной и готовым платьем в США, в сущности, монополия сионистов, и похищение соболей им на руку. Нет, вы подумайте об этом.

Ирина так и не возвращается. А Аркадий вновь и вновь задает себе вопрос: "Почему смеялся Кервилл?” За ним приходит, как он полагает, очередной агент, но его радует возможность выйти из номера. Они спускаются вниз, Аркадий садится в роскошный лимузин и только тут понимает, что его провожатый — просто шофер. Лимузин въезжает в какой-то двор, шофер провожает Аркадия на лифте на четвертый этаж, подводит к какой-то двери, она открывается: Аркадий видит перед собой склад пушнины и Осборна который тут же заводит с ним разговор о мехах, но на всякий случай держит его под прицелом.

:— Вы же убийца, — сказал Аркадий. — Почему американцы позволили вам встретиться со мной?

— По той же причине, что и русские. Посмотрите вокруг — здесь и голубая норка, и белая, и простая чернобурая лиса, и рыжая, песец, горностай, рысь, каракуль. И баргу-зинский соболь. Пушнины только в этом помещении на миллион. А таких у меня по Седьмой авеню еще пятьдесят. Дело не в убийствах, а только в соболях. И было, и есть. Ни Кервилла, ни Костю с Валерией я убивать не хотел. Они мне оказали такую услугу, что я был бы счастлив, если бы мог способствовать тому, чтобы они уехали и жили бы себе за границей потихоньку. Но что мне оставалось делать? Кервилл был просто одержим идеей разблаговестить про эту историю всему миру после своего победоносного возвращения в Нью-Йорк. Если не на первой пресс-конференции, то уж на десятой он непременно проболтался бы о соболях. Я годами веду борьбу со старейшей в мире монополией, надрываюсь, рискую, так неужели мне стоило подставлять себя под удар из-за мании величия какого-то религиозного фанатика? Правда, устранить Костю тоже имело смысл. Он, оказавшись тут, конечно, начал бы меня шантажировать. Вот Валерию действительно жаль.

— Вы колебались?

— Да. — Осборн, казалось, был рад, что его поняли — У меня не сразу поднялась рука выстрелить в нее… Но от этой исповеди мне что-то захотелось есть.

Осборн ведет Аркадия в сверхроскошный ресторан. Голодный Аркадий наотрез отказывается и от вина, и от ужина. "Всадить бы ему нож в сердце!" — думает он.

— Вы знаете, русские эмигранты прямо-таки наводнили Нью-Йорк, — сказал Осборн, прихлебывая вино золотистого цвета. — Подают документы для выезда в Израиль, но в Риме делают поворот на девяносто градусов и оказываются здесь. Я многим помогал в пределах возможного. Тем более что среди них не так уж мало недурных знатоков пушнины, однако есть и такие, для кого я не в силах ничего сделать. Ну кто согласится нанять русского официанта?.. Вы уверены, что не хотите немного выпить?.. Короче говоря, русских эмигрантов здесь хватает. И на многих просто жаль смотреть: членкоры Академии наук подметают коридоры и дерутся друг с другом за случайные переводы. Обзаводятся маленькими домишками и большими автомобилями, которые им не по средствам. Не каждый ведь Солженицын. Льщу себя мыслью, что я кое-что сделал для популяризации русской культуры в нашей стране — содействую культурному обмену, насколько в моих силах…

— И стучите на артистов балета в КГБ, — заметил Аркадий.

— Не я, так их друзья настучали бы. У вас же там с ясельного возраста друг на друга доносят и называют это бдительностью. У всех рыльце в Лушку. Прелестно! Впрочем, это цена, которую с меня потребовали…

— У вас не рыльце в пушку, у вас руки в крови.

— Ах, оставьте, мы же за столом!

— Ну так объясните мне, почему ваше ФБР позволяет вам, убийце, осведомителю КГБ, разгуливать на свободе и посиживать в ресторанах?

— Сами сообразите, вы же как-никак следователь, и прекрасный.

— Вы — осведомитель ФБР! — Аркадия вдруг осенило. — Двойной осведомитель, если существует такой термин.

— Я не сомневался, что вы это поймете! — Осборн дружески улыбнулся ему. — Я же не дурак, чтобы помогать КГБ и не помогать ФБР. И в конце концов, я просто сообщаю разные сплетни, зная, что именно их интересует. И там и там. Только бюро они даже нужнее. Гувер до того боялся скомпрометировать себя ошибкой, что в последние десять лет жизни практически махнул рукой на русских. У вас был свой человек в центральной картотеке ФБР, а Гувер не посмел устроить там чистку — боялся, что тайное станет явным. Я же принципиально сотрудничаю только с нью-йоркским отделением бюро: ведь, как и в любой другой фирме, тут работают их лучшие люди — и они так трогательно ищут моего общества! А почему бы и нет? Я же не мясник какой-нибудь из мафии и не прошу денег. Наоборот, они знают, что всегда могут рассчитывать на меня, случись у них какие-нибудь денежные затруднения. А их жены отоваривались у меня шубами по баснословно низкой цене.

Аркадий вспомнил рысью шубу Ямского и соболью шапку, которую навязывал ему Осборн. А перед американцем официант уже поставил семгу под укропным соусом. У Аркадия засосало под ложечкой.

— Вы совершенно уверены, что не хотите положить себе немножко? — осведомился Осборн. — Или хотя бы вина? Нет? А знаете, пятьдесят лет назад русские эмигранты сразу открывали здесь рестораны, и чего только там не подавали! От беф-строганова до кулебяки и заливной осетрины. А новые эмигранты не только готовить не умеют, но даже не знают, что такое вкусная еда. Коммунизм уничтожил русскую кухню. Вот это — непростительное преступление.

Осборн заказал кофе и взял с подъехавшей кондитерской тележки пирожное со взбитыми сливками.

— Не хотите? А ваш бывший прокурор, Андрей Ямской, сожрал бы всю тележку!

— Жадный был человек, — сказал Аркадий.

— Вот именно. — Это же все его работа. Я еще с самой войны платил ему за то за се — ну, знакомства там, мелкие услуги. Но он знал, что больше я в Советский Союз не приеду, и решил напоследок огрести побольше. Потому-то он и вывел вас на меня в бане. Едва мне казалось, что я от вас отделался, как он снова вас подзадоривал. Хотя этого, как оказалось, и не требовалось: вы ведь одержимый, как он мне вас и охарактеризовал. Талантливый был человек, но жадный.

Они выходят из ресторана, и Осборн ведет Аркадия в Центральный парк. Лимузин следует за ними. Кружат редкие снежинки, и Аркадий взвешивает мысль, не убьют ли его там. Он закуривает, чтобы заглушить голод.

— Эта мерзкая русская привычка нас с вами когда-нибудь доконает, — сказал Осборн, тоже закуривая. А вы знаете, почему он вас ненавидел?

— Кто?

— Да Ямской же!

— С какой стати ему было меня ненавидеть?

— А то дело с кассацией в Верховном суде. Генерал КГБ не затем стал прокурором Москвы, чтобы отстаивать права заключенных. У него, как у всякого, кто делает быструю карьеру, были враги, а благодаря вам они получили оружие против него. Вы ведь принудили покойника внести протест.

Да, правдоподобно, решил Аркадий, а Осборн вдруг сказал:

— Что может быть красивей деревьев в снегу! Я вообще люблю снег. И знаете почему? Потому что он прячет трупы.

— В парке Горького?

— О нет! Я вспомнил Ленинград. Впервые я приехал в Советский Союз юным идеалистом. Вроде Кервилла, если не хуже. Как я надрывался с поставками по ленд-лизу! Я же там представлял всю Америку и не хотел ударить лицом в грязь. Спал по четыре часа в сутки, брился и переодевался, только когда летел в Москву, чтобы пресмыкаться перед каким-нибудь секретарем Сталина, каким-нибудь пьяницей с маслянистым подбородком, чтобы он позволил мне вдобавок к грузовикам, которые мы старались доставить в Ленинград, провезти туда продовольствие и медикаменты. Блокада Ленинграда была одной из величайших битв, одним из поворотных моментов в истории человечества. Армия одного массового убийцы противостояла армии другого, а моя роль, роль американца, заключалась в том, чтобы продлить эту бойню как можно дольше. Погибло шестьсот тысяч ленинградцев, но город выстоял. Эта война шла за каждый дом, утром мы теряли улицу, а к вечеру вновь занимали. Или же занимали ее год спустя и находили всех прошлогод-

них мертвецов. Поневоле полюбишь глубокий снег. А немцы в мегафоны советовали русским перестрелять всех детей, чтобы избавить их от голодной смерти. Это задевало меня за живое, я же отвечал за снабжение города продовольствием! Когда взяли в плен каких-то офицеров вермахта, мы с Менделем раздобыли шоколад и шампанское и устроили для них пикник, рассчитывая, что они вернутся к своим и расскажут, как их угощали в осажденном городе. А они только хохотали и спрашивали — им был любопытен американец, кормящий русских, — неужто я рассчитываю таким вот способом поддерживать жизнь миллиона людей? Неужто я не могу придумать ничего умнее? Я решил, что могу, и перестрелял их.

Они выходят на Пятую авеню, и Осборн ведет Аркадия в роскошную квартиру с видом на Центральный парк.

— В Нью-Йорке вид из окна — это все. — Осборн снова закурил. — Я продал мои парижские салоны, но деньги надо же во что-то вложить. Так почему бы не обзавестись второй квартирой? Честно говоря, Европа стала для меня опасной. Самое трудное во всей операции было обеспечить себе физическую безопасность.

— В какой операции?

— А с соболями. К счастью, я украл товар, за который можно добиться уступок.

— А где соболя?

Осборн уклоняется от прямого ответа, перечисляя всяческие варианты — от Канады до Пенсильвании.

— Главное ведь то, что весной самочки принесут приплод — и все от баргузинцев, что осложнит ситуацию. Поэтому русским необходимо произвести обмен сейчас.

— Зачем вы мне это говорите?

— Я могу спасти вас. Вас и Ирину.

Осборн водит Аркадия по квартире, в спальне показывает ему шкафы с женской одеждой и с мужской, точно такой же, как на нем.

— Сюда вселяетесь вы, — сказал Осборн. — Вы и Ирина. Вы станете моим служащим, платить я буду хорошо. Начнете новую жизнь. В этом и заключается операция — соболи в обмен на Ирину и вас. На Ирину — потому что я хочу ее, а на вас — потому что без вас она не соглашалась приехать.

— Я не собираюсь делить с вами Ирину.

— Вы ее уже со мной делите. Как делили в Москве. В то утро, когда вы разговаривали с ней у нее в подъезде, она только что рассталась со мной. Вчера она спала с вами, а нынче днем — со мной.

— Здесь? — Аркадий уставился на белоснежные смятые простыни и вдруг понял, что, едва войдя в квартиру, ощутил какой-то знакомый запах — запах ее духов.

— Вы мне не верите? Но как бы я познакомился с Джеймсом Кервиллом, если бы не Ирина? А с Валерией и Костей? И неужели вас не удивляло, что мы с Ямским не могли вас найти, когда вы прятали ее у себя на квартире? Она же звонила мне, едва вы уходили! А как, по-вашему, я отыскал ее, когда вы отправились в свою экскурсию на финскую границу? Она сама пришла. Вы мне совершенно не нужны. Но Ирина не захотела остаться здесь без вас. Какое-то безумие: она так рвалась сюда и вдруг стала угрожать, что уедет назад. Так что я рад, что вы здесь. — Он достал из тумбочки бутылку водки. — А знаете, мне импонирует эта ситуация. Кто еще знает друг друга так хорошо, как убийца и следователь? А уж тем более убийца и следователь, делящие одну женщину. — Он налил водку в стаканчик вровень с краями, один протянул Аркадию и поднял второй: — За Ирину!

— Вы убили этих троих в парке Горького из-за соболей, я знаю. Но зачем вам соболи?

— Делать деньги. И это вы тоже прекрасно знаете.

— Но вам их уже и так девать некуда.

— А я хочу больше.

— Больше? -….. Аркадий вылил водку на ковер. — Нет, мистер Осборн, вы вовсе не человек, одержимый великой страстью, вы попросту делец-убийца. И дурак, мистер Осборн. Ирина вам продается, а меня любит. Мы будем жить здесь за ваш счет и смеяться над вами. А потом вдруг испаримся. И не будет у вас ни соболей, ни Ирины.

— Так, значит, вы согласны принять мою помощь? Сегодня среда, в пятницу я вымениваю вас с Ириной на соболей. Вы согласны?

— Да, — сказал Аркадий. Выбора у него не было. Спасти Ирину мог только Осборн. Но как только она окажется в безопасности, они уйдут. И он убьет Осборна, если тот попытается их задержать.

— Тогда я пью за вас, — говорил Осборн. — В Ленинграде мне понадобился год, чтобы понять, на что способен человек ради того, чтобы выжить. Вы здесь только два дня, но вы уже стали другим. Через несколько дней будете американцем. — Он залпом выпил свою водку. — Как я предвкушаю годы нашей совместной жизни! Приятно иметь друга!

Оставшись один, Аркадий заставил себя взглянуть в лицо правде. Ирина — шлюха. И ведь хуже всего — он это знал, все время знал. И тем больше любил ее. Ну что ж, он и сам — шлюха. Сначала вел следствие так, чтобы сбыть его Приблуде, потом нарушил свой служебный долг, чтобы спасти Ирину, и вот теперь не плюнул Осборну в лицо. Но он все равно ее любит. Она торговала собой, чтобы попасть в Америку, и он будет торговать собой, чтобы помочь ей остаться здесь. Удачно их поселили в "Барселоне”, облюбованной проститутками!.

Занятый этими мыслями, Аркадий уходит из квартиры и садится в ожидавший его лимузин. Они едут по Бродвею мимо кинотеатров, специализирующихся на порнографических фильмах. "Половые акты в присутствии публики!’’ — гласила реклама. Ему вдруг вспоминается убогая одежда Ирины, когда они познакомились. Значит, она голодала, но ничего от Осборна не брала, соглашаясь принять лишь один подарок — Америку. А что мог подарить ей он? Платок с узором из пасхальных яиц!

Он очнулся от своих мыслей, когда лимузин остановился у тротуара. Обе задние дверцы распахнулись — двое молодых негров навели на Аркадия пистолеты. В левой оба держали бляхи сотрудников уголовной полиции. Стекло, отделяющее переднее сиденье, опустилось. За рулем Аркадий увидел Кервилла.

— А где шофер? — недовольно спросил он.

— Его стукнул по голове нехороший человек и украл машину, — усмехнулся Кервилл. — Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Он ведет Аркадия в бар. Билли и Родни, его подчиненные, садятся за столик в стороне. Аркадий все еще думает об Осборне и Ирине.

— Осборн может прямо заявить: "Да, я убил их в парке Горького второго февраля и рад, что это сделал!" Выдача ему не угрожает. Даже заурядный адвокат способен затянуть дело лет на пять. На то, чтобы выслать из страны нацистского преступника, уходит двадцать лет. А соболи знай себе размножаются, и через пятнадцать лет тю-тю советская на них монополия. Так что про выдачу забудь. Два других варианта: либо Осборна пришить, а соболей выкрасть, либо пойти на сделку с ним. Но Осборна охраняет ФБР, а где соболи, русские не знают. Осборн… настоящий американский герой! Но я тебе, Ренько, помогу.

— Без соболей?

— А ты брось эту бабу.

— Нет.

— Я так и думал.

— А почему ты не любишь ФБР?

— Да по многим причинам, — с кривой усмешкой ответил Кервилл. — По профессиональным: ФБР следствия не ведет, а платит осведомителям. Хоть шпионаж, хоть борьба за гражданские права, хоть мафия, они только на осведомителях и выезжают. А американцы доносов не любят, и в осведомители идут либо психи, либо последние сволочи и выродки. Изловят такого выродка, скажем, задушил он кого-нибудь струной от рояля, а он соглашается заложить своих приятелей и рассказывает бюро то, что они хотят от него услышать.,

— Не каждый осведомитель — выродок, — буркнул Аркадий, вспомнив Мишу.

— И чуть он станет осведомителем, честному полицейскому к нему уже не подступиться. Отправят на новое место, дадут другую фамилию. А он опять кого-нибудь пристукнет, а его снова прикроют.

— Осборн сказал, что он осведомитель ФБР, — заметил Аркадий.

— Да знаю я! Вот был у них праздник, когда он к ним явился. И Кремль посещал, и Белый дом, и в высшем обществе вращается, и денег за доносы не берет. Мечта, а не осведомитель!

— А почему он в ЦРУ не пошел?

— Потому что не дурак. У ЦРУ тысячи источников всякой информации, а ФБР пришлось прикрыть свою московскую контору. У них только Осборн и имеется.

— Так он только сплетни может сообщать.

— Им другого и не требуется. А теперь вот он заставляет их платить по векселям. Фамилию менять не собирается и никуда переезжать не хочет.

Кервилл посылает Билли позвонить в участок навести справки о Крысе. Билли возвращается и говорит, что Крыса задержан за буйство в пьяном виде.

— Погоди-ка, — сказал Аркадий, вглядываясь в Билли и Родни — это не они красят комнату напротив моего номера?

— Я же вас предупреждал, что он дока! — сказал Кервилл.

Кервилл и Аркадий идут пешком по нью-йоркским улицам. Кервилл показывает ему дом своих родителей, где он теперь живет совсем один.

— Но даже если Осборн у них важный осведомитель, не понимаю, почему они разрешили ему со мной встретиться, — задумчиво сказал Аркадий. — Ведь он как-никак преступник, а они — орган правосудия.

— По правилам действуют в других городах, в Нью-Йорке никаких правил нет. Мы только и можем за всеми прибирать, вроде горничной. Бюро затеяло какую-то странную игру, — продолжал Кервилл после недолгого молчания. — Зачем им было засовывать тебя в "Барселону", когда у них имеются номера в "Уолдорф-Астории"? Конечно, тут есть и своя хорошая сторона: там бы черта с два Билли и Родни могли следить за тем, что с тобой происходит. Но и подозрительно. Словно Уэсли не хочет, чтобы ты официально значился в делах бюро.

Они приезжают в здание суда, й Кервилл забирает из камеры предварительного заключения Крысу — нищего пьяницу, сажает в свою машину и сообщает Аркадию, что они отвезу его на дальнюю окраину Нью-Йорка, где он соорудил себе жилище. По дороге Аркадий начинает расспрашивать Кервилла о Джимми.

— Что за человек был твой брат?

— Сама доброта, — наконец ответил Кервилл. — Девственник. С такими родителями ему нелегко пришлось, а после их смерти — еще труднее. Для попов сущий клад. Каждый вечер я насильно пичкал его Марком Твеном и Вольтером, но с тем же успехом можно было бы проповедовать перед глухим. И это из-за меня он уехал в Россию.

Кервилл рассказывает, как возил младшего брата на рыбалку в глухих местах штата Мэн.

— Как мне простить себя? Аркадий, а мог бы Джимми вывезти этих людей за границу? Только скажи правду.

Аркадию вспомнилась жалкая комнатушка, молитвенник под скамьей в металлическом сарае.

— Конечно, — солгал он. — Он был смелый парень.

Они едут по шоссе, пересекающему остров Статен, и, следуя указаниям Крысы, сворачивают на дорогу через болото, простирающееся до берега реки. Крыса ведет их к сооруженной из толя лачуге. Под ногами у себя Аркадий замечает мелкие кости.

— Зачем мы сюда приехали? — спросил он Кервилла. — Что тебе от меня нужно?

— Я хочу тебя спасти. "Барселона" кишит проститутками, и бюро просто не в силах уследить за всеми, кто входит и выходит. Завтра вечером Родни с Билли поселятся в номере над вами. Когда стемнеет, ты и твоя девица оденетесь во все темное, а они вас посадят в грузовой лифт и выведут через подвал. "Красный отряд" проделывал такие штуки и раньше. Они же тебе про нас рассказывали.

— А ты откуда знаешь, что они мне там рассказывали? — Не дожидаясь ответа, Аркадий продолжал: — Ты установил у нас в номере микрофон! Вот зачем Билли и Родни красят эту комнату. И на подоконнике у них стоит приемник!

— Ну, в твоем номере кто только не устанавливал микрофоны.

— Да, но они себя за моих друзей не выдают!

— Тебя хотят использовать, Аркадий. И бюро и КГБ. Твое пребывание здесь не значится ни в каких документах, я проверял. Я для тебя стараюсь.

— Ты для родного брата так старался, что ногу ему сломал!

— Но я же могу спасти вас обоих. Уэсли до утра ни о чем не узнает. Пройдете несколько улиц и сядете в машину со всем необходимым и с картами. Через девять часов доберетесь до Мэна, до лесного домика, где мы с Джимми останавливались. Он еще мой. Там я тоже все для вас приготовил: "джип", пистолеты. На крайний случай — Канада под боком, уйдете туда.

— Чушь все это. Спасти нас ты не можешь. Да и с какой стати?

— Нет, могу. И, видишь ли, тогда победа все-таки останется за Джимми. Иначе его жизнь и смерть лишаются всякого смысла.

Аркадий отказывается наотрез и требует, чтобы Кервилл отвез его назад в "Барселону". Он даже пытается вступить с Кервиллом в драку, но тот уклоняется. Аркадий доказывает, что, если из-за него соболи не будут возвращены, этого ему никогда не простят и, где бы они с Ириной ни скрылись, рано или поздно их все равно найдут. Однако, уступив настояниям Кервилла, он заходит в лачужку Крысы, который бессвязно объясняет, что он ставит ловушки на ондатр, питается их мясом, а шкурки продает. И вдруг в капкане оказался какой-то неизвестный ему зверек. Крыса показывает Аркадию шкурку соболя и обещает отвезти их на место, где ее добыл. "Там их прорва!"

Аркадий возвращается в гостиницу, не отвечает на расспросы Уэсли и, выгнав из номера дежурящего там Эла, осыпает Ирину упреками.

— Ты шлюха, Ирина.

— Я говорила тебе, что пойду на все, лишь бы попасть сюда.

— Теперь и я здесь, и я тоже шлюха, — сказал Аркадий и вдруг почувствовал, что к горлу подступают слезы. "Я убью ее или разрыдаюсь!” — подумал он и торопливо отвернулся.

— Я же говорила тебе, что на все соглашусь, лишь бы попасть сюда, — сказала у него за спиной Ирина. — Ты мне не поверил, но я ведь предупредила тебя! Про Валерию и остальных я не знала. Боялась за них, но твердо ничего не знала. И потом, когда бы я могла рассказать тебе про Осборна? Когда пряталась у тебя на квартире и полюбила тебя? Прости, Аркаша, что у меня не хватило сил признаться тебе, что я шлюха, когда я тебя полюбила.

— Ты спала с ним в Москве!

— Один раз. Чтобы он увез меня оттуда. После того как ты пришел на "Мосфильм" и я испугалась, что ты меня арестуешь.

— Ты и здесь с ним спала.

— Один раз. Чтобы ты оказался здесь.

— Зачем? Ты же мечтала быть свободной, иметь все. Зачем тебе понадобился я?

— Тебя в Союзе убили бы!

— Все может быть. Но ведь не убили?

— Ну, потому что я люблю тебя!

— Зря ты старалась. Мне там было куда лучше.

— Если ты уедешь, я поеду с тобой, — сказала Ирина.

— Тебя же убьют!

— Куда ты, туда и я.

— Ты не должна была торговать собой из-за меня. — Он опустился на колени перед кроватью.

— Чем же еще я могла торговать? — спросила Ирина. — Я ведь не за пару сапог продалась. Я продалась, чтобы бежать, чтобы воскреснуть. И не стыжусь, Аркаша. Я бы стыдилась, если бы поступила иначе.

Она притянула его голову к себе на грудь. Он обнял ее.

Ирина крепко спала, и, прислушиваясь к ее ровному дыханию, Аркадий перебирал в уме события дня и дальнейшие планы.

Утром Крыса отведет Кервилла к соболям.

— Они на Артур-Килле, — объяснял Кервилл, когда они возвращались. — Ловко придумано — прятать их здесь. Во-первых, это никому и в голову не придет, во-вторых, они все время у него под надзором, в-третьих, где-нибудь в глухомани сразу бы заметили, что кому-то зачем-то все время возят свежее мясо. А тут, хотя это вроде бы и Нью-Йорк сплошные болота и леса, жителей — раз-два и обчелся да и те в чужие дела нос совать не приучены, а полиции и вовсе нет. И вот накладка: дыра в сетке, соболь удирает, попадает в капкан, меховщик сообщает в полицию, что какой-то бродяга предлагает ему соболью шкурку, и об этом сразу же узнаю я! Везучий ты человек, Аркадий…

Ближе к вечеру над ними поселятся Билли и Родни… Они с Ириной сядут в оставленную для них машину, где будут карты с тщательно указанным маршрутом, а Кервилл, связавшись с Ники и Рюриком, предложит им гот же обмен: соболей за Ирину с Аркадием. Суть ведь в соболях! Те соглашаются и мчатся на остров Статен…

Но что, если Крыса все наврал, а шкурка к нему попала случайно? Или у него начнется приступ белой горячки и никуда он Кервилла проводить не сможет? Или Осборн обнаружил пропажу соболя и успел переправить остальных в безопасное место?

И вдруг ФБР ведет слежку за их окнами? Тогда им не пробраться в номер, где их должны ждать Билли и Родни. И он никогда не водил американских машин — вдруг у него не получится? Или заблудится, несмотря на карту? Ведь он же в чужой, незнакомой стране!

Поверить, Осборну? Но американец ухлопал целое состояние, чтобы раздобыть живых соболей, и, конечно, никогда добровольно их не отдаст. В конце-то концов, он совершил одно преступление, наказуемое законом, — убил тех троих в парке Горького. Изобличить его может только Ирина. Он уже пытался убить ее в Москве. А что изменилось с тех пор? Да ровным счётом ничего. Осборн направит Ники и Рюрика по ложному следу и прикончит его с Ириной, едва они перестанут интересовать ФБР. Но Осборн опоздает на один день.

Аркадий засыпает. Ему снится праздник на отцовской даче. Отец с друзьями катается на лодке. Вдруг он хватает нож и прыгает в воду… Его мать в белом платье словно повисла вниз головой, протянув одну руку ко дну. Но вот ее втаскивают в лодку, и он видит порез у нее на запястье, которое обвивает обрывок веревки: видимо, "отец не сумел срезать веревку". Во сне Аркадий продолжает вспоминать ход событий. Сначала он был уверен, что его отец убил свою жену, но со временем понял, что это было самоубийство, к которому она давно готовилась: прекрасная пловчиха, она установила на дне Клязьмы бочку, полную камней, привязала к ней веревку с петлей на конце и в этот день, нырнув, затянула петлю на запястье, чтобы не выплыть.

Ребенком он ничего не знал ни об инженерах-вредителях. ни о погибших маршалах и поэтах, ни о самоубийстве жены Сталина, но по-детски ощущал весь ужас того времени. Добрейшие дядюшки оборачивались предателями, мать часто плакала, словно бы без причины. Сколько людей исчезло бесследно. Но она не исчезла. Все, кто был в лодке, видели ее под водой. Потому-то отец и пытался так отчаянно обрезать веревку: пусть это сочтут несчастным случаем или даже убийством… Не так ли и Сталин старался скрыть истинную причину смерти своей жены?..

4

Аркадий просыпается и видит за окном косо летящий снег. Над кроватью стоят Уэсли, Джордж и Рэй в толстых пальто. В руках Рэя чемодан, Джордж держит в руке пистолет. Уэсли заявляет, что они должны встать и одеться (Рэй извлекает из чемодана новую одежду для них), им пора ехать. Он не говорит, куда именно, но Аркадию ясно, что тут замешан Осборн. Совершенно нагая Ирина начинает одеваться — Уэсли объясняет, что таким образом они избегают неприятной процедуры личного обыска — "так проще для нас всех". Аркадий хочет позвонить Кервиллу, но Уэсли ему отказывает.

— Какое это имеет значение, Аркаша? — спросила Ирина. — Мы ведь свободны.

— Дамочка совершенно права, — сказал Джордж и в доказательство спрятал револьвер.

Снег валил мокрыми густыми хлопьями. В Москве целые батальоны старух вышли бы сметать его с улиц. Аркадия с Ириной посадили на заднее сиденье, рядом с ними устроился Джордж. Уэсли сел впереди с Рэем, который вел машину.

— Где вы были с Кервиллом вчера ночью? — спросил Уэсли.

— Ах, вот почему вы перенесли завтрашнее на сегодня! — сказал Аркадий.

— Кервилл такой опасный человек, что я удивляюсь, как это вы еще живы! — заметил Уэсли.

Аркадий колебался, не открыть ли Ирине правду, но вспомнил, как она рассказывала об отце Кости, который убивал беглецов из лагеря во сне, дав им потешиться иллюзией свободы. Ирина сказала тогда, что так для них было лучше. Хорошо, он не станет отнимать у нее сладких иллюзий. Да и вдруг он ошибся? Что, если Осборн на самом деле решил обменять соболей на них с Ириной? Поиграв с этой надеждой, он ее отбросил.

Стрелять, видимо, будет сам Осборн — агенты ФБР постараются остаться чистыми и невинными. Кем же они с Ириной окажутся после смерти? Застигнутыми врасплох грабителями? Шпионами? Шантажистами? Какая разница! Осборн, уж конечно, что-нибудь придумает. Уэсли рядом с ним — просто канцелярская крыса.

Но вдруг случится что-нибудь непредвиденное? В номере же есть микрофон Кервилла. Может быть. Билли и Родни сейчас следуют за ними? Кервилл собирался поехать с Крысой на небольшой лодке… Но снег мог ему помешать… Вдруг он сейчас ведет машину с Билли и Родни?

— Чему ты улыбаешься? — спросила Ирина.

— Тому, что обнаружил у себя неизлечимую болезнь: стремление надеяться вопреки всему.

Машина останавливается у дебаркадера, а затем въезжает на паром.

— Вы не против, если мы выйдем из машины? — спросил Аркадий, когда паром отчалил. — Полюбоваться видом.

Уэсли наморщил лоб.

— Вид тут, бесспорно, великолепный, особенно в такой темноте. Но вы можете поскользнуться и упасть за борт. Кстати, многие самоубийцы выбирают для своих расчетов с жизнью именно этот паром. Нет, безопасность всего важнее.

Вокруг вихрился совершенно русский снег. Валерия, Костя и Джимми мчались на коньках по парку Горького навстречу смерти в блаженном неведении. Ну скажет он Ирине, а что они смогут вдвоем против троих вооруженных агентов? Да и поверит ли ему Ирина? Разве поверили бы Валерия, Костя и Джимми?

Внезапно из-за снежной завесы появилась позеленевшая от времени великанша на каменном пьедестале, в короне из лучей. Рука ее поднимала факел.

Приказав всем сидеть на своих местах, Уэсли вылез из машины.

Аркадий заметил, что Рэй то и дело поглядывает в боковое зеркало. Значит, кто-то все-таки за ними следовал. Аркадий повернулся, поцеловал Ирину в щеку и через ее плечо увидел сквозь заднее стекло у заднего борта парома две фигуры. Уэсли… и Рюрик.

— Ну, вот мы и приехали, — сказал Уэсли, забираясь в машину.

— Куда? — спросила Ирина.

— На остров Статен, — ответил Аркадий.

— Совершенно верно, — подтвердил Уэсли. — Район Нью-Йорка, что бы там ни говорили!

Аркадий почувствовал, что Ирине пристань с облупившейся краской, занесенные снегом крыши казались прекраснее любого тропического острова. Для нее это был чудесный конец сказочного путешествия. А городок на первый взгляд мало чем отличался от русского: мостовые в снегу, почти никакого уличного движения, старые, поржавелые машины, на прохожих почти одинаковые куртки с капюшонами и сапоги. Однако в магазинах было свежее мясо, птица, рыба…

Их машина выехала на шоссе, которое Аркадий еще не успел забыть со вчерашней ночи. За ними следовали три машины. В первой Аркадий разглядел Рюрика и Ники. Ни Кервилла. ни его подчиненных он не увидел.

Перед мостом через Артур-Килл Рэй свернул. Теперь за ними следовала только одна машина. Они ехали по узкой дороге вдоль берега. Мелькали газгольдеры, высоковольтные линии, а потом они начали прокладывать первую колею через болота в зарослях посеребренного камыша.

Аркадий все понял. Осборн рассчитывал убить его и Ирину, направив КГБ по ложному следу. Но Рюрик с Ники едут за Уэсли. Да, все ясно. Рано или поздно от двойного осведомителя решают по взаимному согласию избавиться обе стороны. А особенно если он оказывал важные услуги и требовал непомерно большого вознаграждения. У Уэсли выбора нет. Осборн отказался сменить фамилию и скрыться. Не может же бюро охранять не только его самого, но и все его растущее соболиное хозяйство! Осборн убьет их с Ириной, а потом убьют Осборна.

Вторая машина сильно отстала. Рэй свернул в ворота свалки металлического лома: выпотрошенные корпуса судов, локомотивы, автобусы вперемежку с грузовиками, вагоны, автоприцепы…

Их машина петляла в этом лабиринте, и внезапно перед ней возникла металлическая ограда с тремя рядами колючей проволоки поверху. Аркадий не сомневался, что обычно она находится под током. Но сейчас ворота были широко распахнуты, ток явно отключен, хотя надпись на будке с телефоном грозно предупреждала: "СТОРОЖЕВЫЕ СОБАКИ. НЕ ВЪЕЗЖАТЬ, НЕ ПОЗВОНИВ!". По ту сторону ограды на полосе метров в двадцать были вырублены все деревья, но дальше дорога петляла по лесу. За первым поворотом колея, оставленная машинами, проехавшими тут до них, разветвлялась — какой-то автомобиль двинулся прямо через кусты.

За следующим поворотом они увидели Кервилла. Он стоял под большим вязом лицом к ним, вскинув руку, и неподвижным взглядом смотрел прямо перед собой. На его голове, плечах и поднятой руке лежали снежные подушки В снегу у его ног вытянулись два серых пса. Снег запорошил два розовых отверстия на груди Кервилла, из-под раскрытого пальто выступал узел заснеженных кишок.

Тут Аркадий заметил, что Кервилл привязан к дереву. Они вышли из машины и увидели, что все вокруг забрызгано кровью. Собаки напоминали волков. Череп одной был раздроблен.

— Господи! — воскликнул Рэй. — Так мы не уговаривались!

— Не прикасайтесь к нему, — распорядился Уэсли, но Аркадий опустил веки на остекленевшие глаза, застегнул пальто и поцеловал Кервилла в холодную щеку.

— Пожалуйста, отойдите от него, — резко сказал Уэсли.

Аркадий отступил к Ирине, которая была белее Кервилла. Поняла ли она наконец? Распознала ли Костю в Кервилле? Догадалась ли, кто здесь будет Валерией? Убедилась ли, что их путь в Америку прервался в парке Горького?

Из-за деревьев позади них вышел Осборн с винтовкой в руке. Рядом с ним шагал еще один серый пес.

— Он убил моих собак, — объяснил Осборн Аркадию. — За это я его и выпотрошил. Потому что Он убил моих собак.

Он был в охотничьем костюме, в перчатках из свиной кожи. На поясе у него висел тяжелый нож в ножнах. Аркадий вдруг осознал, что снег больше не падает.

— Ну, вот вам ваши друзья, — сказал Уэсли.

— Вы обещали избавить меня от Кервилла, — продолжал Осборн, словно не услышав его. — Вы обещали обеспечить мне охрану. Но если бы не собаки, он бы до меня добрался.

— Но не добрался же, — возразил Уэсли.

— Не по вашей милости, — отрезал Осборн.

— Главное, мы привезли к вам ваших друзей, — повторил Уэсли.

— И представителей КГБ, — добавил Аркадий.

— Браво, браво! — воскликнул Уэсли и посмотрел на Осборна. — Вы были правы, а я ошибался. Этот русский не дурак, но от отчаяния он неуклюже лжет.

— Аркаша, зачем ты это сказал? — спросила Ирина. — Ты все испортишь!

Нет, подумал Аркадий, она все еще не понимает.

— На пароме, в летящем снегу, — говорил Уэсли, — он ничего увидеть не мог, тем более из машины. К сожалению, — он повернулся к Аркадию, — вам никто не поверит.

Но ни Аркадий, ни Осборн, казалось, не замечали Уэсли, словно, кроме них, тут никого не было. Уэсли перевел взгляд с одного на другого и сделал знак Рэю.

Осборн выстрелил, почти не целясь. Лоб Уэсли вдруг раскололся. Колени его подогнулись, и он рухнул в снег. Рэй никак не мог высвободить пистолет из кобуры под мышкой. Осборн перезарядил винтовку и снова выстрелил. Рэй с недоумением посмотрел на свою окровавленную руку, покосился на дыру в груди и упал. Серый пес прыгнул на Джорджа, но тот успел выстрелить. Плечо Осборна окрасилось кровью, и Аркадий сообразил, что стрелял еще кто-то. Издали. Джордж метнулся за дерево, и Аркадий повалил Ирину в снег. Осборн скрылся в чаще.

Они лежали, уткнувшись лицом в снег. Кто-то — Джордж? — пробежал мимо… Послышались еще шаги. Голоса, перекликающиеся по-английски. Но Аркадий их узнал — Рюрик и Ники. Он подполз к Рэю и забрал его пистолет. Из кармана вытащил ключи от машины.

— Мы можем уехать, — сказала Ирина. — Спастись на машине.

— Беги! — ответил он, вкладывая ключи ей в руку, а сам кинулся в лес, туда, куда вели следы. Чьи? Понять было нетрудно — Джордж, Осборн, а потом еще двое с разных сторон. Впереди треснул винтовочный выстрел, зачастили пистолеты.

Судя по звукам, стреляющие удалялись, и Аркадий осторожно пошел вперед. В снегу лежал на спине Ники, как-то странно сплетя ноги, словно в момент смерти вертелся волчком. Следы сказали Аркадию, что Осборн тут описал петлю и устроил засаду.

Внезапно перестрелка смолкла. Аркадий перебегал от дерева к дереву. Теперь он различал какие-то непонятные звуки, которые сначала принял было за птичий щебет.

Лес кончился, и Аркадий увидел вторую, внутреннюю ограду. В одном месте она была разрушена, и в проломе застряла машина Кервилла. На переднем сиденье скорчился Крыса. Его лоб был весь в запекшейся черной крови.

Аркадий направился к открытым воротам. Запорошенные снегом отпечатки шин, свежие следы бежавших людей, а за воротами — соболи Осборна. У самых ворот стояли конуры, с натянутой проволоки свисали три цепи, напротив приютился навес с мусорными баками. Следы шин тянулись дальше к одноэтажному зданию из бетона, где, видимо, помещались холодильники, кормокухня и другие подсобные помещения. У двери стоял лимузин Осборна. Человеческие следы уводили к навесам с соболиными клетками. Генерал во Дворце пушнины явно выдал желаемое за действительное — Аркадий насчитал десять навесов длиной метров в двадцать с двумя рядами клеток, в каждом по четыре. Значит, соболей здесь было не меньше восьмидесяти. Восемьдесят соболей в Нью-Йорке.

Зверьки метались в клетках как бешеные, и рассмотреть, какие они, было невозможно. Аркадий поискал глазами Осборна, Джорджа или Рюрика, но нигде их не увидел, хотя укрыться там было почти негде — только какие-то пластмассовые бочки у конца навесов да массивные дренажные желоба под клетками. Он взглянул на зажатый в руке пистолет Рэя. Конструкция непривычная, короткоствольный, а он вообще стрелок неважный. С такого расстояния промах обеспечен. И он побежал к ближайшему навесу.

Сначала он услышал выстрел, а боль ощутил только потом. "Странно, подумалось ему. — Вроде бы должно быть наоборот…” Он нырнул под желоб, чувствуя, что по его ребрам провели раскаленной проволокой.

Над ним сердито верещали возбужденные соболи. Прыгали на сетку, на мгновение замирали и опять молниями метались из угла в угол. Они казались воплощением дикой необузданной жизни… Лежа на спине, Аркадий поглядел вдоль навесов и увидел ноги — две пары ног. Потом лицо с угрюмыми глазами, возле которых возник пистолет. Джордж! Щелчок выстрела — и из желоба на Аркадия брызнула вонючая струя. Он прицелился… Нет. Далеко. И перекатился к соседнему навесу, поближе к Джорджу, но щелкнул винтовочный выстрел. Джордж странно попятился, закинул руку за спину, словно стараясь дотянуться до раны и зажать ее, наткнулся на пластмассовую бочку, она опрокинулась, и Джордж упал в лужу розового супа из рыбьих голов и конины.

— Аркадий Васильевич! — окликнул его чей-то голос.

Из-под навеса появился Рюрик и встал над лежащим Аркадием. В его руке был зажат "Макаров".

"Сейчас вместе погоняемся за Осборном", — подумал было Аркадий, но Рюрик поднял пистолет обеими руками и прицелился в него. Однако не выстрелил, потому что его рыжие волосы пропахала пуля и к ним прилипли сероватые хлопья мозга. Рюрик ничком упал в снег. На этот раз Аркадий услышал звук выстрела уже после. По-прежнему лежа на спине, он скользнул взглядом под навесами и увидел ноги Осборна за шестым. У винтовки американца оптический прицел… А он, Аркадий, пока лежит, — очень удобная мишень.

Он перекатился под соседний навес, вскочил на ноги и обежал следующий навес с торца, мимо Джорджа, валяющегося в луже соболиной похлебки. Из-за дальнего навеса выскочил Осборн и вскинул винтовку. Аркадий нырнул в проход между рядами клеток. Он машинально заметил, что клетки заперты на висячие замки и на каждом рядом с окошечком для корма висит какая-то диаграмма. Обитатели клеток прыгали на сетку, метались взад и вперед. Пока он находится между ними, решил Аркадий, у него есть какой-то шанс. Он ощущал на себе оптический прицел, но знал, что Осборн побоится убить вместе с ним одного из бесценных своих соболей. Только бы подобраться поближе! И он сможет выстрелить пять или шесть раз без интервалов, а Осборн должен перезаряжать свою винтовку.

В два прыжка Аркадий очутился между клеток следующего навеса. Крича, дергая сетку, соболи шипели от ярости, прыгали на потолок, а один умудрился укусить его. И тут он упал с простреленным бедром. Но не сумел снова встать, заметив, что рядом была пустая клетка. Вот почему Осборн решился выстрелить! Крыша клетки была новой, как и сетка, в проходе лежал лом и стоял ящик с инструментами. По-видимому, из нее сбежал соболь, угодивший в капкан Крысы. Добравшись до конца прохода, Аркадий увидел, что Осборн бежит ему наперерез, и решил нырнуть под желоб, но споткнулся — раненая нога плохо повиновалась.

Внезапно он услышал голос Ирины. Она стояла в воротах и звала его. Осборн крикнул, чтобы она не двигалась, и продолжал:

— Следователь, выходи! Пистолет можешь оставить себе. Я отпущу вас обоих. Выходи, не то я пристрелю ее!

— Беги! — крикнул Аркадий Ирине.

— Ирина, — крикнул Осборн, — я отпускаю вас. Садитесь с ним в машину и уезжайте. Он ранен. Его нужно поскорее отвезти к врачу.

— Без тебя я не уеду! — крикнула Ирина Аркадию.

— Поезжайте с ней, Аркадий, — сказал Осборн. — Можете положиться на мое слово. Но если вы сейчас же не выйдете, я стреляю в нее. Сейчас же!

Аркадий уже вернулся к пустой клетке. Он поднял лом, вставил его конец в петлю замка на соседней, навалился всей тяжестью, и дверца распахнулась. Соболь прыгнул, всеми четырьмя лапами оттолкнулся от груди Аркадия и черным зигзагом понесся по снегу — такой стремительности Аркадию еще никогда видеть не приходилось. Он всунул лом в следующий замок.

— Нет! — закричал Осборн, появляясь с поднятой винтовкой в конце прохода.

Аркадий схватил соболя в прыжке и швырнул его в Осборна, потерял равновесие и упал. Это спасло его от пули Осборна, который, увернувшись от соболя, слишком торопливо вскинул винтовку. Не дожидаясь, когда он ее перезарядит, Аркадий начал стрелять. Первые две пули поразили Осборна в живот, следующие две — в сердце. Пятая попала ему в горло, когда он уже падал. Шестая пролетела мимо…

Аркадий поднялся на ноги и подошел к убитому. Осборн лежал на спине, все еще сжимая винтовку. Глаза у него были закрыты, словно он и в смерти старался сохранить элегантность. Даже не верилось, что он только что получил пять пуль. Аркадий сел рядом, устало снял с Осборна ремень и перетянул рану на своей ноге. Мало-помалу он осознал, что рядом с ним стоит Ирина. Аркадию почудилось, что мертвый Осборн торжествует, словно победа осталась за ним.

— Он как-то сказал мне, что любит снег, — произнес Аркадий вслух. — Наверное, так оно и было.

— Куда мы теперь? — спросила Ирина.

— Не мы, а ты.

— Я вернулась за тобой, — настаивала она. — Мы можем скрыться, можем остаться в Америке.

— Я не хочу оставаться. — Аркадий посмотрел на нее. — И никогда не хотел. Я приехал только потому, что знал: Осборн убьет тебя, если я не приеду.

— Тогда вернемся домой вместе.

— Но ведь ты уже дома… Теперь ты американка, Ирина. Сбылось то, чего ты всегда хотела. — Он улыбнулся. — Какая ты теперь русская? Мы всегда были разными, и сейчас я понял, в чем заключается эта разница.

— И ты тоже станешь другим.

— Я русский! С каждой минутой здесь я все больше чувствую себя русским.

— Неправда! — Она гневно вскинула голову.

— Ну погляди на меня! — Аркадий поднялся на ноги. Раненое бедро совсем онемело. — Не плачь. Кто я? Аркадий Ренько, бывший старший следователь, член партии. Если ты любишь меня, скажи правду: ну какой из меня американец?

— Мы же проехали полсвета, Аркаша. Я не отпущу тебя одного.

— Ты ничего не понимаешь! — Он зажал ее лицо в ладонях. — Пожалуйста, отпусти меня. Ты останешься тем, что Ты есть, а я тем, что я есть. Я всегда буду любить тебя. — Он яростно ее поцеловал. — Ну, поторопись!

— А соболи?

— Это уж мое дело. Ну, иди же! — Он слегка подтолкнул ее. — Теперь для тебя все будет проще. Но только не обращайся в ФБР. В госдепартамент, в полицию — куда угодно, только не в ФБР.

— Я люблю тебя! — Она попыталась взять его за руку.

— Что мне — камни в тебя швырять?

— Ну, что же… — Ирина отпустила его руку. — Так я пойду.

— Будь счастлива.

— Будь счастлив, Аркаша.

Она утерла слезы, откинула волосы и посмотрела по сторонам.

— По такому снегу лучше было бы в валенках ходить, — заметила она, отошла и оглянулась на него. Глаза у нее были мокрые, жалкие. — Ты мне пришлешь весточку?

— Конечно. Будем писать друг другу. Времена меняются.

У ворот Ирина снова остановилась.

— Как я могу тебя бросить?

— Это я тебя бросаю.

Она исчезла за воротами. Аркадий вытащил из кармана Осборна портсигар и закурил. Он ждал, пока издали не донеслось урчание заработавшего мотора.

Итак, подумал Аркадий, всего три обмена. Первый устраивал Осборн, второй — Кервилл, а третий — он сам. Он вернется в Союз, и Ирину оставят в покое. Он посмотрел на Осборна. А что я предложу взамен? Да соболей же! Оставлять их тут нельзя.

Он выхватил из рук Осборна винтовку и заковылял к навесам. Сколько у него патронов? День занимался ясный и тихий. Соболи теперь сидели смирно, внимательно следя за ним сквозь сетку.

— Прошу меня простить, — сказал Аркадий вслух. — Я не знаю, что с вами сделают американцы. Уже доказано, что доверять никому нельзя.

Они жались к сетке, не спуская с него блестящих настороженных глаз.

— Вот приходится стать палачом, — продолжал Аркадий. — Не те это люди, чтобы поверить сказкам и небылицам. Они добьются от меня правды.

— Ну, начали…

Аркадий отшвырнул винтовку и поднял лом. Стараясь не опираться на раненую ногу, он кое-как сбил замок. Соболь выпрыгнул на свободу и через секунду перемахнул через ограду. Еще замок, еще… Он приспособился: вставить и нажать, вставить и нажать.

Аркадий переходил от клетки к клетке и, когда открывалась очередная дверца, с восторгом смотрел, как соболь взлетал в прыжке и мчался по снегу — черный на белом, черный на белом, — а потом исчезал.

Перевод с английского А. Цветкова

Нет ничего сложнее, чем писать послесловие к роману, во-первых, публикуемому в кратком журнальном варианте, а точнее, представляющему собой дайджест и, во-вторых, написанному современным автором, пишущим детективы, в том числе и на "советскую тему". Тут уж не знаешь, как за это самое послесловие взяться не дай бог вырвутся нормальные слова в адрес "антисоветской стряпни"!

Кардинал Ришелье говаривал: "Дайте мне любую строчку письма, когда-либо написанного человеком, и я доведу его до виселицы". Его Высокопреосвященство, наверное, радовался бы как дитя, узнав, сколь широко применялась эта формула в рецензиях наших критиков на многие западные книги. Роман "Парк Горького" вышел в свет в США в 1981 году и сразу стал на Западе бестселлером, а у нас был подвергнут зубодробительной критике, порой просто абсурдной. Так, например, один наш известный журналист заявил, что "Парк Горького" это "интеллектуальное детище Интеллидженс сервис и ЦРУ", а его автору Мартину Крузу Смиту выразили, мягко говоря, вотум недоверия лишь на том основании, что он, подлец этакий, посмел написать о нас плохо, с нами не посоветовался (мы бы разъяснили, как и что надо), слушал рассказы эмигрантов (они нарассказывают, сволочи!), короче, накропал свою антисоветскую фальшивку по заказу западных спецслужб, погнавшись за длинным долларом! А сколько "ляпов" насажал в своем доморощенном чтиве этот горе-писатель, сторожевой пес Пентагона и Лэнгли!

Ну, что же… Ляпсусы и фактологические ошибки в романе действительно есть. Но эти, в общем, малочисленные и незначительные "клюковки" вполне извинительны иностранцу, проведшему в СССР всего две недели почти два десятилетия тому назад.

Как, наверное, убедился читатель, роман Мартина Смита — не антисоветский. Скорее наоборот: если пользоваться грубым делением на "плохих чужих” и "хороших своих", получается, что главный злодей — это американец Осборн, а следователь Ренько и даже зловещий майор Приблуда — люди, в общем, хорошие. И все же не только это отличает "Парк Горького" от некоторых других западных детективов на "советскую тему”. Основное, на мой взгляд, достоинство этой книги — неподдельный интерес автора к Советскому Союзу.

Интерес этот возник не вдруг. Мартин Смит рассказывал мне, что, когда в начале 70-х он задумал написать детектив, действие которого разворачивается в Москве, его прежде всего привлекала "экзотика России". Приехав в 1973 году в Москву, он ужаснулся: его глазам предстал "странный и мрачный мир— мир, лишенный половины красок". Но в этом угрюмом, задавленном бюрократической системой мире жили люди — именно они, их жизнь, психология вызывали интерес у писателя. "Я решил попробовать, — объяснил он, — дать социальный срез советского общества и сделать это с помощью детективного романа — остросюжетная книга привлекает многих, в том числе и тех, кого не особенно интересуют проблемы другой страны., Первоначальный замысел был таков: рассказать о приключениях американского полицейского в Москве. Но уже в СССР я понял: правдиво показать здешнюю жизнь, практически неизвестную моим соотечественникам, можно лишь глазами русского человека, который воспринимает проблемы своей страны не отстраненно, у которого за нее болит душа. Так родился Аркадий Ренько".

Над "Парком Горького" Мартин Смит работал восемь лет (правда, с перерывами: за это время в США у него вышло несколько книг на местные темы). Двухнедельный опыт пребывания в Союзе оказался, конечно, недостаточным; пришлось обратиться к помощи библиотек. "Русские штудии" писателя не ограничились, впрочем, чтением и изучением книг по самым разным аспектам советской жизни. Следующим этапом сбора материала стало знакомство и беседы с советскими эмигрантами, преимущественно "третьей волны". (Некоторым из них М. Смит давал читать готовую рукопись романа — во избежание ошибок.) Несколько раз писатель пытался еще раз съездить в СССР — "добрать фактуру", но визы так и не получил.

В США роман "Парк Горького" получил восторженные отзывы и критики, и читателей. Среди причин успеха книги — конечно, и хорошо "сделанный" сюжет, и пресловутая "русская экзотика", но все-таки в первую очередь — попытка психологического исследования (пусть на уровне "легкого жанра") "русского мира" и мира "русской души". Что и говорить, многие "откровения" из уст героев романа звучат для нас наивно, а то, что в диковинку для американцев, нас вовсе не удивляет. Но написано это с искренним желанием понять иную жизнь, иное мироощущение. Прочитав "Парк Горького" — роман о русских для иностранцев, начинаешь понимать, какими мы представляемся тем же американцам, даже более менее знакомым с нашей реальностью. И такой взгляд со стороны интересен и полезен; адекватное же отображение чужой для писателя среды практически невозможно. Поэтому не будем упрекать Мартина Смита за несколько "потустороннюю" трактовку нашей действительности.

Наша критика обвиняла писателя и в том, что его роман легковесен и рассчитан на невзыскательный вкус. О вкусах, как известно, не спорят, а написан "Парк Горького" в популярном жанре; это детектив, а не научный трактат. Кроме того, отношение к литературе в России и в Америке различное. Чтобы не быть голословным, приведу слова талантливого русского писателя Саши Соколова, много лет прожившего в США: "Например, для нас со словом "книга" связаны представления о серьезной литературе, а когда американец говорит "книга", для него это — и руководство, как лучше поливать огород и как вкладывать деньги в банк. Он не усматривает принципиальной разницы между серьезной литературой и подсобной, подножной". Быть может, последняя фраза — преувеличение, но в целом верно. Кроме того, у американцев существуют жанры, современной русской литературе просто неизвестные. Так, "Парк Горького" написан в жанре "сторителлинг" ("сюжетосложение"), привычном для американцев, но не имеющем традиции у нас. Но Мартин Смит, отличный "стори-теллер" ("сюжетослагатель"), в своей книге сумел выйти за пределы популярного жанра, попытавшись в легкой форме рассказать о вещах серьезных.

Начнем с того, что главным героем романа он сделал не просто русского, но ревностного партийца, причем изобразил его не тупым монстром, а человеком мыслящим, тонким, отзывчивым, наконец, патриотом в лучшем смысле этого слова. Что это? Желание ошарашить американского обывателя оригинальным взглядом на человека из "империи зла"? Ничуть. Достаточно сказать, что Мартин Смит забрал рукопись "Парка Горького" из издательства, которое первоначально собиралось публиковать роман, и сделал это из принципиальных соображений: там требовали, чтобы главным героем непременно был американец.

Роман "Парк Горького", переведенный на многие языки мира, по-прежнему популярен в США. А вот одноименный фильм, созданный в 1983 году известным английским режиссером Майклом Апте-дом, сам Мартин Смит считает творческой неудачей. Нет, не своей: от предложения писать сценарий по своей книге он отказался сразу, считая, что в кинематографическом варианте "Парка Горького" мало что останется от книги. И оказался прав. В фильме снимались "звезды" — Уильям Хэрт, Джоанна Пакула, Ли Марвин, но сыгранные ими персонажи получились ходульными и отчасти пародийными. Человечность и естественность героев книги в фильме исчезла, их заменила экзотическая вычурность. Жизнь фильма оказалась гораздо короче и скучнее, чем жизнь книги.

Романом "Парк Горького" Мартин Круз Смит не исчерпал, как он думал, "русскую тему". Писатель настолько "прикипел" к своему герою, что был уже не в силах расстаться с ним. В июле 1989-го в США вышел его роман "Полярная звезда": на сей раз мы встречаемся с Аркадием Ренько на плавучем рыбозаводе в Беринговом проливе, где советские моряки работают бок о бок с американцами. А в мае прошлого года писатель приехал в Москву по приглашению Московской штаб-квартиры МАДПР собирать материал для новой — уже третьей по счету — книги. На сей раз — о нашей (советской) мафии…

Георгий Толстяков

Михаил Любимов

ЛЕГЕНДА О ЛЕГЕНДЕ

(Шпионский бурлеск в двух частях)

Действующие лица:

Генерал

Кукс

Гумп

Джек Бони

Бриджит, его жена

Ее мама

Ветилиго

Рита

Гаргантун

Палтус

Метрдотель дядя Цезарь

Часть первая

“Марш шпионов" Р. Киплинга:

Нет вождей, чтоб вести нас к славе,

Мы без них на врага наступаем.

Каждый свой долг выполняет сам.

Не слыша чужого шага.

Нет трубы, чтоб созвать батальоны.

Без трубы мы ряды смыкаем.

От края земли и до края земли —

Во имя нашего флага! (Барабаны.)

Мы для других услуг,

Мы знамя несем в чехле.

Нам черед, — коль смерть разбушуется вдруг —

На фронте по всей земле.

Смерть — наш Генерал,

Наш гордый флаг вознесен,

Каждый на пост свой встал,

И на месте своем шпион.

Где чума распростерла тени

Над множеством царств и владений, —

Там за работу, шпион!

Там за работу, шпион! (Барабаны.)

Кабинет Генерала. Атмосфера загадочности, даже мистики. Красные и зеленые молнии бегают по огромной карте. Гумп печатает на машинке.

Генерал (диктует). Наши экономические, политические и стратегические интересы вызывают необходимость постоянного сдерживания опасного восточного соседа, сохранения мирового баланса сил и стратегической стабильности. На этом сложном фоне особый интерес представляет республика Миндалия, которую противник постепенно втягивает в сферу своего влияния…

Часы бьют три раза. Гумп выходит и возвращается с Джеком Бони. Рукопожатия.

Рад познакомиться, садитесь! Вы, конечно, удивлены этим приглашением?

Бони. Честно говоря, да. Хотя, конечно…

Генерал (читает). Джек Бони, торговец, настроен патриотично, имеет в Миндалим свой магазин белья… что ж, легенда неплохая. Мы рассчитываем на вашу помощь, Джек. Положение тяжелое. Армия отступает по Смоленской дороге под ударами Кутузова. Москва сгорела, связь с агентурой потеряна. Надежда только на вас, я докладывал о вас императору.

Бони. Он сейчас в районе Березины?

Генерал. Он спешит домой… в Париж… Я жду вашего решения.

Бони. Оно уже принято, генерал.

Генерал (пожимая руку). Спасибо. Когда вы сможете выехать?

Бони. В любое время.

Генерал. Всегда помните, что в случае вашей гибели мы позаботимся о семье… Теперь о деле. Премьер-министр Миндалии Гаргантун — опытный и хитроумный политик, постоянно заигрывающий то с нами, то с Византией. Совсем недавно он наложил запрет на продажу нашего виски марки "Бурбон".

Телефонный звонок.

(В трубку.) Да, милая, слушаю. Сегодня ни минуты; много работы… Хорошо, я вышлю. На рынок и обратно, да? Целую, милая… (Кладет трубку.) Это попытка поиграть мускулами, и ясно, что за спиной Гаргантуна стоят русские. Теперь об оппозиции…

Бони. Кажется, лидером оппозиции является Аристид Палтус? Он покупал у меня белье.

Генерал. У вас прекрасная память. Палтус — это наша надежда, но он не имеет большинства. Информация из Мин-далии идет отрывочная и противоречивая, ее нужно сделать полной и достоверной..

Бони. Мне придется работать в одиночку?

Генерал. Я ждал этого вопроса. Свяжитесь там по паролю с нашим резидентом Куксом. Ради бога, ничего не записывайте, только запоминайте. Фойе отеля "Зеленый попугай". Опознавательные признаки — у вас и у него по зонту. Пароль: "Мы, кажется, встречались на Соловках?" Отзыв: "Вы потеряли платок!"

Бони. Я потерял платок?

Генерал. Вы ничего не потеряли, это он потерял. Пароль звучит глупо, но это введет в заблуждение русских… исключает случайные совпадения. Вот вам половинка фотографии. Это Рита Буфф, красавица, международная авантюристка, переписывалась с Франко Делано Рузвельтом, любовница "битлов", сейчас любовница Гаргантуна. Над ней нужно поработать.

Бони. Как лучше это сделать?

Генерал. Все рекомендации получите от Кукса. Теперь о связи. (Передает зонт.) Вот вам портативная рация, в кончике зонта — яд. Вот коронка с ядом, вот перстень с ядом, вот просто чистый яд в бутылочке из-под шампуня. На всякий случай. (Передает.) Будете писать донесения невидимыми чернилами, они тоже ядовиты.

Бони. Извините, но я никогда не писал донесений. Как их составлять?

Генерал (доставая документ). Вот вам дурной образец. Надежный толковый агент, а пишет, как Достоевский, — ничего невозможно понять! (Читает.) "Поцеловав ему руку, я получил от него приглашение к обеду, причем он приказал мне сесть неподалеку от себя. Сам государь среднего роста и свирепого вида… на голове у него остроконечный тюрбан вышиною в пол-ярда из богатой золотой парчи, обернутой вокруг куском индийского шелка длиною в 20 ярдов…" Переполнено деталями, а где суть? А вот хорошее донесение. (Читает.) "Русские — отличные ловцы семги и трески, у них много масла, называемого нами ворванью. В северной части страны добывают рыбий зуб. Рыба эта называется морж. Рыбий зуб привозят на оленях в Лампожию, а затем в Новгород на ярмарку, где много льна и конопли…" Написано со знанием дела. Ваша кличка — Кассандра. Запомните и другие клички: я — Фиалка, Гаргантун — Теща, Рита Буфф — Вамп. Запомнили? Палтус — Дедушка.

Бони. Теща, Дедушка, Вамп. А вы — Фиалка!

Генерал. Теперь об очень важном. Теща, конечно, марионетка, ниточками манипулирует некий Кошкин. Биография обычная: сначала эсер, покушался на министра внутренних дел Плеве, великого князя Константина, петом увлекся марксизмом, распространял нелегально "Искру". После революции — один из главарей красного террора. Неуловим и дерзок.

Бони. У вас есть его фотография?

Генерал. Целая пачка. И все разные. Да и описания агентуры разные (читает)-. "Эдуард Карлыч, мужчина меланхолического вида, с бескровными губами…" Или: "рыхлый, со старообразным лицом, с мягким мясистым носом, словно смятый башмак…". И еще масса. Это показывает его ум и глупость нашей агентуры. (Вздыхает.)

Бони. Я могу взять с собой жену?

Генерал. Ни в коем случае. Женщины — это беда разведки. Она ничего не должна знать… Ничего!

Бони. Слушаюсь, сэр!

Генерал. Если нет вопросов, то, как говорится, ни пуха ни пера. Пошлите меня к черту.

Бони. К черту!

Генерал (обнимая). До свидания, Джек! Я уверен в успехе вашей миссии!

Бони уходит.

(Гумпу) Печатайте. Герцогу Бехарскому, виконту Алькосерскому Имею честь доложить вашему сиятельству..

Затемнение.

Квартира Бони. Хозяин дома пьет кофе. Его жена Бриджит листает томик стихов.

Бони (читая газету). Какая нестабильность на бирже! Доллар трясет, как в лихорадке… Бриджит, как тебе это нравится?

Бриджит. Какая страсть, какая глубина чувств! Он готов жизнь отдать за Лауру… (Вчитывается в страницы.)

Бони. Как там наш магазин? Как бы мы не прогорели… надо проконтролировать…

Бриджит. Ночь. Венеция. Поют гондольеры, изумрудом переливается вода в канале. Объятия и поцелуи до потери сознания… "Я вас любил, любовь моя, быть может…"

Бони. Придется ехать в Миндалию, черт возьми!

Бриджит. И ты оставишь меня одну? (Подходит, целует.) Нет, я тебя не пущу. Как ты будешь добираться? Ведь Европа захвачена Гитлером.

Бони. Не беспокойся, доберусь.

Бриджит, Говорят, что мы собираемся открыть второй фронт… зачем? Пусть большевики уничтожат немцев, а немцы — большевиков. Не уезжай, я буду волноваться.

Бони. Я скоро вернусь, дорогая.

Бриджит. Может, мне поехать с тобой? (Целует его.)

Бони. Что там интересного? Жара. Диктатура. Партизаны в горах.

Бриджит (с подозрением). Ты не хочешь, чтобы я поехала?

Телефонный звонок.

В луче света Генерал.

Генерал. Доброе утро! Вы меня не узнаете?

Бони. Не совсем. Кто это?

Генерал. Это по поводу рыбалки, выехать нужно как можно быстрее. Не запутайте леску, проверьте все крючки и наживу…

Бони. Вы не туда попали.

Генерал. Туда, туда. Слушайте внимательно.

Бони. Да не туда!

Генерал. А я говорю, что туда!

Бони. Я-то лучше знаю!

Генерал. Порыбачите с Тещей и Дедушкой.

Бони (после паузы). Здравствуйте, я вас не узнал…

Генерал. Вам сложно говорить? Рядом жена?

Бони. Не совсем. Я могу позвонить вам позже…

Генерал. Короче, выезжайте утром! Желаю успеха! (Исчезает.)

Тяжелая пауза.

Бриджит. Кто это звонил?

Бони. Да это Альфред!

Бриджит. Что еще за Альфред?

Бони. А я тебе разве не говорил? Мой новый партнер. Он делает потрясающие ткани для пижам…

Бриджит. Каких пижам?! Ты бы посмотрел на свою физиономию. Где ты с ним познакомился?

Бони. Это что? Допрос?

Бриджит. Почему ты не отвечаешь на вопрос?

Бони. Бриджит, о чем ты говоришь? Дай я лучше тебя поцелую…

Бриджит. Где живет твой Альфред? Надеюсь, в записной книжке есть его адрес и телефон? (Берет со стула пиджак Бони, роется в нем.)

Бони. Бриджит, прекрати! (Обнимает ее.) Ну зачем мы ссоримся? Жизнь так прекрасна…

Бриджит достает половинку фотографии.

Бриджит. Что это такое?

Бони. Ты о чем?

Бриджит. Чьи это глаза?!

Бони. Что ты там нашла, детка? Что это? Я не вижу…

Бриджит. Кто эта женщина?!

Бони. Эта? Не знаю… я вчера разбирал бумаги… наверное, случайно попала в карман…

Бриджит. Нет, это просто потрясающе, какая-то фантасмагория! Фотография сама залетает в карман! (Нервно хохочет.)

Бони (смеясь). Глупость какая-то…

Бриджит (резко). Какой цинизм! (Всхлипывая.)

Бони. Но милая, тут какое-то недоразумение… ну залетела…

Бриджит. Да… у тебя не карман, а пылесос. Все ясно. (Пауза.) Сегодня я, пожалуй, поеду ночевать к маме…

Бони. Но Бриджит…

Бриджит (мечась по комнате). Где бром? (Разбивает тарелку.) Где мой бром? (Хватает трубку.) Мама, мамочка, это я! Я к тебе приеду, ладно? Да… кое-что случилось… случилось непоправимое. У нас болото, мама, болото лжи… да, да… лжи! Я еду! (Рыдает.)

Затемнение.

Отель "Зеленый попугай”. Бар, столики, стульчики, диваны. Рокочут гавайские гитары. По фойе прохаживается Метрдотель.

Входит Бони с зонтом в руках.

Метрдотель. Добро пожаловать, сэр! Как вы доехали? Говорят, на Шипке очень неспокойно… (Хочет взять зонт.)

Бони (не отдавая). Русские пока удерживают ее от турок. Царь, говорят, еще в Кишиневе, а англичане заявили, что не допустят ни блокады Суэцкого канала, ни захвата Константинополя и изменения статуса проливов…

Метрдотель. Анизет де рикар, джин, водка, кампари, блан де блан 75-го года?

Бони. Бурбон-виски, пожалуйста!

Метрдотель (шепотом). Тише! Тут бродит дядя Цезарь! Оно же запрещено!

Бони. Не может быть! Как же это воспринял народ?

Метрдотель. Как всегда, с радостью и энтузиазмом! Прошли митинги солидарности. Это единственное средство спасти страну! Скажу вам по секрету: я бы всех пьющих бурбон сослал на Соловки!

Бони (после паузы). Вы не потеряли платок?

Метрдотель. Я никогда ничего не теряю, сэр, у меня должность такая, когда не теряют, а наоборот.

Бони. Кажется, у вас в порту появились русские корабли?

Метрдотель. У меня плохое зрение, сэр. Что прикажете?

Бони. Апельсиновый сок и яичницу с беконом.

Метрдотель отходит.

Появляется Ветилиго с сигарой в зубах, в руке держит зонт.

Метрдотель. К вашим услугам, сэр.

Ветилиго. Принесите мне кружку жигулевского пива!

Метрдотель. Извините, но такой марки у нас нет.

Ветилиго. Елки-палки, ну и страна! Тогда водки! И сельдь пряного посола с луком! (Подходит к столику Бони.) Извините, я подыхаю со скуки, а у вас такая приятная физиономия… Можно я к вам присяду?

Бони (не отрывая глаз от зонта). Пожалуйста… (Немного нервничая.) Такое впечатление, что мы где-то встречались… мы не встречались где-нибудь?

Ветилиго. Конечно, встречались — этот шарик не так уж велик! Знаете хохму? Два алкаша лежат под забором… один спрашивает: "Где я тебя встречал?" (Хохочет.)

Бони (напряженно). Мы, кажется, встречались на Соловках.

Ветилиго. Наверняка! Там я тоже сидел. Где только не сидел: Лефортово, Лубянка, даже в Шильонском замке сидел! Так что встречались, старик! И еще встретимся не раз!

Метрдотель приносит заказ.

Бони. Вы… не теряли платок?

Ветилиго. Терял много раз! С платками у меня вообще… елки-палки! На днях моя мымра нашла платок с губной помадой у меня в кармане… такое началось… Ну я ей макароны, конечно, навесил!

Бони. Значит, вы точно потеряли платок?

Ветилиго. Конечно, потерял!

Бони. Здравствуйте, Кукс, я прибыл в ваше распоряжение.

Ветилиго. И хорошо сделали! Сейчас мы с вами распорядимся… (Наливает водку Бони, пьет.)

Бони. Жду ваших указаний.

Ветилиго. Дам я вам одно указание, старичок: не жалейте бабок и махните в бардак! Там такие указания… хватит на всю жизнь!

Бони. А как же Вамп?

Ветилиго. Вамп? (Пьет.) Там есть разные девочки: Слоник. Черный глаз, а Вампа вот не помню… А что? Классная чува?

Бони (настойчиво). Как же не помните, если потеряли платок? И зонт при вас!

Ветилиго. Я же не голову потерял, правда? Тяпнем водяры, старче! (Пьет.) Люблю ее, заразу, честно скажу, люблю! Что на свете всех милее? Она, миленькая! Утро… трещит башка, лежишь в одних носках, мир — чума, голова — в заднице… и тут стакашка прозрачной, голубоватой, холодной… эх!

Бони. Бросьте, Кукс, не шутите!

Ветилиго. Кукс? Можно я буду называть вас Пупсом? (Хохочет.) Да что мы все на "вы"? С этими, елки-палки, цирлих-манирлих?! (Пьет.)

Пауза.

Бони. Извините, видимо, я ошибся… мне пора…

Ветилиго. Давай тяпнем сначала, дернем по маленькой! Меня зовут Мустафа Ветилиго, директор фирмы по производству пижам. (Жмет руку.) Сам русский, при Брежневе бежал из этой проклятой России, не мог жить в застое, не печатали, гады! Женился на американской итальянке… дура, правда, набитая, но что делать? Ведь все они дуры, старик, правда? Зато имею американское гражданство!

Бони. Джек Бони. У меня тут магазин белья. Значит, вы производите пижамы?

Ветилиго. Да ну их в тартарары! Слушай, давай хильнем по бабам — мир ведь большая больница, разве не хочется поменять койку?

Бони. Простите, Мустафа, ваша жена не допытывается, зачем вы едете в Миндалию?

Ветилиго. Еще как! Эта проблема грызет ее, как вошь суку! А как не ездить, старик? Ведь хочется! Хочется, а?

Бони. Вы удивитесь, Мустафа, но я сказал жене, что выехал сюда для закупки пижам…

Ветилиго. И она тебе поверила? (Хохочет.) Если бы я подсунул своей задрыге такую липу, то она обшила бы мне штаны железом!

Бони. Послушайте, у меня к вам просьба. Могу я вас познакомить со своей женой, когда мы вернемся в Штаты? Я скажу ей, что вы мой партнер… Можно при жене я буду называть вас Альфредом?

Ветилиго. Называй хоть Мамедом, меня не убудет! Знаешь, что я говорю своей, чтобы она заткнулась? Я говорю, что еду в Миндалию по заданию нашей разведки!

Бони. И она вам верит?

Ветилиго. Я так лихо заливаю про шпионов и всю эту муру, что, когда наш кот чешет за ухом, жене кажется, что в дом ворвался целый полк русских агентов! Слушай, я скажу жене, что ты мой начальник, резидент, и, если она хоть что-то вякнет, ее запрячут в тюрягу! Лады? (Хохочет.) Но хватит трепаться, Джек, крошки уже намалевали губки, напрыс-кались одеколоном и ждут нас, как небесной манны!

Встает.

Бони. Вы знаете, мне сейчас должна звонить жена…

Ветилиго. Ну, как знаешь, хрен с тобой! (Поет.) "Наш паровоз вперед лети…" Рот фронт, камарадо! (Уходит.)

Появляется Кукс, одетый в женское платье. Ведет себя конспиративно, говорит тихо, часто оглядывается.

Метрдотель. Здравствуйте, леди Астор, хорошо ли вы спали?

Кукс. Превосходно. Благодарю вас, Цезарь! Фазаны вчера были чуть пережарены, но все равно отменны.

Метрдотель. Благодарю вас, миледи.

Кукс. Дайте мне шампанского — "Вдову Клико" или "Редерер" — и лангустов. (Подходит к Бони.) Разрешите к вам за столик, сэр?

Бони. Пожалуйста, мадам… (Встает, помогает сесть.)

Кукс. Ужасная жара! Как жаль, что я не послушалась королевы и взяла так мало летних туалетов… А она ведь предупреждала: "Джейн, милая, это же не графство Кент с его прохладным климатом, ведь вам даже на скачках в Эскоте становится жарко! А там малярия, джунгли, зной! Там же нет целительных сквозняков Букингемского дворца!" Как она была права! (Обмахивается платком.) Ах, мне просто дурно от этой духоты… мне нужно вернуться во дворец… (Пытается встать.) Вы не проводите меня?

Бони. Куда, мадам?

Кукс. В покои, в покои… ах, что с моей головой?

Бони. Извините, мадам, но я занят…

Кукс. Даже не знаю, что делать… я умираю, боже мой… прошу вас, проводите…

Бони. Доктора!

Кукс. Тише! Всего лишь на две минуты…

Бони. Но я не могу, извините.

Кукс. Я давно заметила вас, мне нужно сказать вам нечто важное, это важно не только для меня… вы не понимаете?

Бони. К сожалению, не могу…

Кукс. Я вас очень прошу… (Кладет руку на колено Бони.)

Бони. Что с вами, мадам? Это что?

Кукс. Рука. Я умоляю вас…

Бони. Как это понимать?

Кукс (нежно). Так и понимайте.

Бони. Все это несколько неожиданно…

Кукс (обнимая Бони). Я прошу вас, вы не пожалеете!

Бони. Что вы делаете? Как вы смеете?

Кукс. Тише! Вы с ума сошли!

Бони. Что за поведение в общественном месте?! (Кричит.) Метрдотель!

Кукс. Тише, идиот! Мы, кажется, встречались на Соловках.

Пауза.

Ну, что вы молчите? Говорите, мон шер!

Подходит Метрдотель с подносом, с интересом слушает разговор.

Бони. Это вы должны говорить, а не я!

Кукс. Что же я должен говорить, мон шер?

Бони. То, что вы ожидаете услышать от меня.

Кукс. Но я же вам сказал насчет Соловков.

Бони. Это я должен был сказать насчет Соловков!

Кукс. Впервые встречаю такого скандалиста… Неужели вы не понимаете, что вокруг микрофоны?

Бони. Где ваш опознавательный признак?

Кукс. Я что, кретин, чтобы бродить по отелю с зонтиком?! На улице почти сто по Фаренгейту! Нет, это просто фарс! Ну, хватит спорить, приступим к работе…

Бони. О какой работе вы говорите?

Кукс. Мы будем выяснять отношения, мон шер? Хорошо, я отвечу за вас: вы потеряли платок! Теперь вы удовлетворены?

Бони. Как вас зовут?

Кукс. Вас только приняли на службу, а гонору… Я немедленно сообщу о вашем поведении в Центр!

Бони. А я сообщу о вашем пренебрежении конспирацией! В такой напряженный момент! Русские высадились в Афганистане, помогают мятежникам в Сальвадоре…

Кукс (после паузы). Полковник Чарльз Кукс. Теперь ваша душенька довольна?

Бони. Извините, сэр, я перестраховался… представляете, несколько минут назад меня обманул один тип…

Кукс. Как он выглядит?

Бони. Трудно описать… развязен, курит сигару… (Замечает Метрдотеля, тот кланяется и отходит.)

Кукс. Это же наверняка Кошкин! Он не угощал вас сигаретами "Дымок"? После двух затяжек выкладываете все.

Бони. Нет, он слишком простоват и не похож на шпиона! Сказал, что он русский… нет, это не провокатор!

Кукс. А вы думаете, что все провокаторы выглядят, как в плохом кино? Я работал с Азефом и приятнее человека не помню! А Лаврентий Павлович? Эрудит и душа-человек!

Бони. Неужели это шпион? Ничего, я выведу его на чистую воду!

Кукс. Ни в коем случае! Наоборот, прикиньтесь доверчивым дурачком, расположите его к себе! Помнится, меня завербовали русские и послали убить Троцкого. Знаете, как было трудно? Пришлось разыграть страсть к его подручной Сильвии Эджелофф, приехать в Мексику, стать секретарем Льва Давыдовича! А потом, когда он писал… альпийским ледорубчиком по головке, мон шер, по головке! Не нравилась головка Иосифу Виссарионовичу, не нравилась…

Бони. Как быть с Вампом?

Кукс. Позвоните и представьтесь как кинорежиссер. Сами решите какой.

Бони. Но я ничего не понимаю в кино.

Кукс. Она поклонница кино — иначе вы не установите с ней контакт. А в кино никто ничего не понимает, тут важно знание жаргона: лента, дубль, массовка, пронзительный… Чаще говорите, что выдавливаете из себя раба, и самое главное: ни в коем случае не преступайте с Вампом оперативные рамки.

Бони. Как это понимать?

Кукс. А так! (Рассматривает вазу на столе, разбивает ее.) Микрофонов, кажется, нет. (Встает.) Уроните что-нибудь! (Бони роняет платок.) Поднимите, осмотрите зал. (Бони осматривает все вокруг.) Дайте я возьму вас под руку. Шведский король просил меня встретиться сегодня с Мазепой, мы должны дать русским хороший урок под Полтавой! Плавно двигаемся в номер. (Идут.) Больше естественности, прямее держите спину, не волочите ноги…

Метрдотель. Благодарю вас, миледи! Благодарю вас, сэр!

Кукс. Мерси, Цезарь, все было очень мило! Послушайте, это правда, что здесь орудует страшный убийца… недавно сбежал из тюрьмы?

Метрдотель. У нас в отеле, миледи?

Кукс. Вульгарный тип с сигарой.

Метрдотель. Мы примем меры, миледи! Что приготовить вам на ужин?

Кукс. Как обычно, фазанов в красном вине со спаржей. До свидания, Цезарь!

Бони и Кукс уходят.

Затемнение.

Апартаменты в стиле "эклектик". Пуфики, огромная софа, медвежья шкура. В расшитом золотом кимоно Рита поет под гитару цыганский романс. Звонок в дверь. Входит Бони. На нем — кожаная куртка, водолазка, большое кепи, киноаппарат через плечо, зонт в руке.

Рита. Прошу вас, синьор Феллини, прошу! Как я рада! Как польщена! Какое счастье! Входите же, садитесь! Зонт? Но у нас же не бывает дождей!

Бони. Я прямо из Рима, там сплошные ливни. Писали вместе с Гоголем сценарий "Носа", из дома не выходили…

Рита. Разрешите, я поставлю зонт в коридор, маэстро?

Бони. Спасибо, но я люблю держать его при себе.

Рита. Думаете, у меня в доме нет потолков и крыши? Уверяю вас, тут бывают и смерчи, и ураганы, и море слез, и водопады счастья…

Бони (вручая букет). Счастлив познакомиться! (Целует руку.) Джульетта, к сожалению, на съемках и не смогла приехать.

Рита. Я всегда плачу, когда смотрю ваши фильмы. Ваши и Никиты. Они такие безумно потрясающие, такие волнительные, что я плачу от начала до конца! Снимите куртку, маэстро, вам будет легче…

Бони. Я немного опасаюсь сквозняков…

Рита (стаскивая куртку). Тут только нежные-нежные муссоны… Подумать только: у меня сам Феллини! (Наливает рюмку.)

Бони. Зовите меня просто Федерико.

Рита. Нет, не могу, не поворачивается язык! После звонка вы снились мне всю ночь… В волчьей шубе… вы вышли из автомобиля и швырнули ее под ноги мне… Я проснулась вся в слезах… это были слезы счастья, слезы любви. Я страдала, сегодня утром я не узнала себя…

Бони. Все мы выдавливаем из себя раба. Но вы выглядите прекрасно!

Рита. Ах, вы мне льстите. Но чем обязана? Чем обязана счастьем вашего визита? Нет, не могу поверить! Неужели это сон? Скажите, Федерико, это сон?

Бони. Я хочу предложить вам роль.

Рита. Ах, ах! Ах, мне дурно! Какой сюрприз? Могла ли я мечтать? Ах, закружилась голова! Сейчас пройдет… боже, какое счастье! Но почему вы выбрали меня? Почему не Джульетту, не Кардинале? Как вы меня нашли? Через Михалкова?

Сажает Бони на пуфик, сама устраивается рядом на ковре.

Бони. Через Мастроянни…

Рита. Ах, Марчелло… какой проказник! Пересядьте на ковер, Федерико, так удобнее. (Стягивает на ковер.) Ах, какой вы неуклюжий, какой милый, словно медвежонок… Ноги должны отдыхать, правда? (Снимает с Бони туфли.) Вам удобно? (Придвигается.)

Бони (отодвигается). Итак, о фильме. О ленте. Она должна быть пронзительной, с большими коллизиями, с крупным политический планом.

Рита. О да! Пронзительная! Боже мой, как мне знакомо ваше лицо! Где я вас видела?

Бони. Столько моих портретов в газетах… журналисты не дают покоя, иногда приходится наклеивать бороду.

Рита (придвигается). Ах, у вас есть борода? Умоляю, наклейте бороду! О, как я обожаю мужчин с бородой!

Бони. Но я хотел о ленте… (Отодвигается.)

Рита. Ах да, лента! Так о чем будет наша лента?

Бони. Довольно оригинальная фабула: муж и жена, у жены появляется любовник…

Рита. Как свежо… И кто же любовник?

Бони. Это неважно. Главное, что они любят друг друга.

Рита. Этого мало. Разве дело только в сексе? Помнится, у меня был роман с Лжедмитрием — там тоже началось со вздохов у фонтана: "Ах, ах, ты ль наконец? Тебя ли вижу?" Но я сразу сказала, что хочу быть помощницей московского царя…

Бони. Нет, нет, тут будет чистая любовь!

Рита. Тут тоже чистая… возьмите Жозефину Бонапарт, Нэнси Рейган и других. Разве не все хотят быть помощницами из чистых побуждений?

Бони. Итак, треугольник! Муж страдает, мается…

Рита. И убивает любовника? Я уже представляю: он крадется с кинжалом, потом кинжал падает на диван… Ах, Левушка был прав…

Бони. Не совсем так. Потом все становится на свое место. В смысле у мужа, но потом и у жены. Роль сложная, много массовок…

Рита. Вы давно женаты, маэстро?

Бони. Я женился рано и об этом не жалею.

Рита. Любовь с первого взгляда и навсегда, да? У меня тоже были мужья… один утопился из-за ревности, другие тоже исчезли. Я люблю семью, но не выношу семейную жизнь. Все начинается так хорошо: кофе в постель, театр, отдых на Ривьере, в Дагомысе, на Азорских островах, а потом… Почему все мужчины так ревнивы? Подумаешь, пообедала с другом детства, подумаешь, задержалась на девичнике до утра! Я люблю компании, веселье, свободу, солнце! (Берет руку Бони, рассматривает.) О маэстро, какая у вас восхитительная рука! Какие мускулы…

Бони. Давайте закончим с фильмом…

Рита. Да, да! Можно я буду сниматься вот так? (Встает, снимает кимоно.) Он ласкает меня, я ласкаю его крупным планом… (Садится на колени к Бони.)

Бони. Извините, Рита, у меня ревматизм.

Рита (с обидой). Наверное, у вас много поклонниц, маэстро?.

Бони. Что вы?! Что вы! Вам так идет это кимоно! (Подает кимоно.)

Рита (надевая кимоно). Понимаю… вы больны. Я помогу вам, у нас растет корень, который возвращает силу даже столетним старцам.

Бони. Итак, о ленте. Муж и жена живут политикой…

Рита. Я не совсем понимаю, как они живут… я ведь средняя беспартийная женщина…

Бони. В фильме будут показаны парламент, оппозиция во главе с Палтусом, премьер-министр Гаргантун!

Рита. Авель? Только вчера он приглашал меня на охоту.

Бони. Я хочу сделать их образы правдивыми и жизненными, но, увы, я ничего о них не знаю, газеты не пишут о жизни лидеров. А я боюсь схематизма, скольжения по поверхности, унылого натурализма, бездушного реализма. Или, не дай бог авторского кино.

Рита. Я вам все о них расскажу!

Бони. Лучше, если вы о них напишете… (Передает ручку и бумагу.)

Рита переворачивается на живот, укладывает Бони рядом.

Рита. Какой вы пушистый, Федерико, какой… родной! (Целует его.)

Звонок в дверь.

Ах, ах! (Прячет Бони за софу.)

Входит Ветилиго с портфелем.

Ветилиго. Извините, что вломился, мадам, моя фамилия Ветилиго, хочу предложить вам пижамки, славные пижамки, и совсем недорого, между прочим. (Достает из портфеля пижаму.)

Рита (рассматривая). Я вообще-то не ношу пижамы… А что? Они входят в моду?

Ветилиго. Не то слово! Сейчас в них ходят даже на модных курортах! Даже в Центре Помпиду и в Московском Доме кино.

Рита. Вы не шутите?

Ветилиго. Вы можете примерить, мадам, у вас дивная фигурка! Вы сможете всегда приобрести пижамки в магазине Джека Бони. Вы там бывали?

Рита. Ах! Так вот в чем дело…

Ветилиго. Я большой друг Джека, мы работаем вместе.

Рита. Значит, он здесь?

Ветилиго. Так точно. Черт возьми, не могу оторвать от вас глаз, такая вы милашка!

Рита. Знаете что… оставьте мне пижаму. Деньги я вам вышлю… сейчас у меня нет мелочи.

Ветилиго. Благодарю вас, мадам, не буду больше задерживать… У меня даже волосы шевелятся — так я потрясен… Вы просто с колес сшибаете, мадам… (Уходит.)

Бони вылезает из-за софы. Глаза Риты горят от гнева.

Рита. Здравствуйте, мистер Бони! Как я вас сразу не узнала? Ведь я покупаю у вас лифчики. Сэр, почему вы выдали себя за Феллини? Почему обманули честную женщину?! Как вы смели?! (Рыдает) Караул! Полиция!

Бони. Ради бога… я все объясню…

Рита (хватая трубку). Полиция? На мой дом совершено нападение…

Бони кладет руку на рычаг.

Караул! Грабят! Люди!

Бони. Умоляю… это недоразумение…

Рита. Насилуют!

Бони. Тише, тише!

Рита. Где мое кольцо? Где бриллианты?! Верните мое золото!

Бони. У меня к вам дело государственной важности…

Рита. Отдайте кольцо или я выброшусь в окно!

Бони. Я прибыл к вам с особой миссией…

Рита. Пишите расписку, что вернете! Или… или… (Хватает нож, подносит к груди.) Насилуют! Вы надругались надо мной, заманили меня в западню!

Бони. Но я…

Рита. Пишите! (Дает ему ручку.) Я, Джек Бони, обязуюсь оказывать помощь Рите Буфф. Обещаю хранить это в тайне. Подпись: Джек Бони.

Бони. Но я…

Рита. Караул!

Бони пишет, Рита отбирает расписку.

Что за особая миссия? Зачем вам маленькая бедная женщина? Я несчастна, у меня нет денег… что я могу вам дать?

Бони. Мне нужна информация о Гаргантуне и Палтусе. Говорю с вами от имени одной мощной организации.

Рита. Как это понять — информация? Мы никогда с ними не занимались информацией! Зачем вы издеваетесь надо мною?

Бони. Мы хорошо заплатим, Рита! Тысяча долларов!

Рита. Деньги? Фу, какая гадость! Как они портят жизнь! Как убивают самое лучшее в человеке! Тысяча долларов в неделю?

Бони. Тысяча в месяц.

Рита. Деньги — это мразь, это гадость! Мне ничего не нужно, дайте слово, что будете добры со мной… что будете другом! Мне так не хватает человеческого тепла, Джек!

Бони. Вы можете положиться на меня.

Рита. А зачем вам нужна эта информация? Вы хотите заключить с немцами сепаратный мир? Я знаю, что вы ведете переговоры с ними в Италии. Советы имеют виды на Европу, Красная Армия наступает.

Бони. Как видите, наши опасения не напрасны.

Рита. Прекратите поставки по ленд-лизу, поставьте ультиматум Сталину! Ваши танки еле-еле движутся, а русские уже захватили половину Восточной Европы!

Бони. Значит, договорились?

Рита. Дайте мне свою руку, Джек! Вы чувствуете, как бьется мое сердце? Что такое тысяча долларов при таком росте цен? Вы знаете, сколько сейчас стоит кофе? А сухая колбаса? Сколько берут за педикюр? Я согласна за полторы. Ах, идите сюда! (Утаскивает Бони на софу.) Вы такой стеснительный… как один мой старый друг. Мы сидели вот здесь… и у него вдруг отнялись ноги. Пришлось оттащить его в лифт и спустить вниз. Жена все-таки пронюхала и на его похоронах устроила мне скандал! (Смеется.)

Бони. Боже… я больше не могу! (Целует Риту.) Не могу!

Рита. Какое счастье, что я наконец познакомилась с настоящим шпионом!

Бони. С разведчиком, Рита, это у них шпионы!

Рита. С настоящим мужчиной… с героем невидимого фронта. У вас есть пистолет, Джек? Где ваш пистолет?

Бони. Боже… я совсем потерял голову… (Целует.)

Звонок телефона.

Рита (в трубку). Здравствуй! Как всегда. Очень. Очень. А ты? Хорошо. Через сколько? Конечно. Сейчас поставлю кофе. (Кладет трубку.) Это Гаргантун! Он едет сюда! Извините, Джек, мне очень жаль.

Бони. Будьте осторожны, Рита. Помните о конспирации! Ничего лишнего! До свидания! (Быстро уходит.)

Рита задумчиво берет гитару, поет романс.

Затемнение.

Кабинет Генерала. Гумп за машинкой. Стук рации.

Генерал (диктует). По данным космической разведки. происходит концентрация подводных лодок противника в районе Гренландии в целях нанесения ядерного удара через полярную зону. Как представляется, эти действия связаны с углублением кризиса в Миндалии и ужесточением борьбы за эту сферу влияния. Эмбарго на бурбон-виски сопровождается ростом продажи русской водки и активизацией подрывной работы вражеской агентуры… (Вздыхает.) Вам не хочется в лес, Гумп?

Гумп. У меня сегодня встреча с Борисом Савинковым, сэр.

Генерал. Скажите ему, что мы не намерены зря платить деньги. Деникин наступает с юга, Юденич с севера, Колчак с востока, а он все медлит с восстанием против большевиков. Главное — это арестовать Ленина!

Гумп. Он готовит мятеж в Ярославле.

Генерал. Этого мало. Нам следует укрепиться на Кавказе. Я вчера говорил с Лианозовым, он предлагает совместную эксплуатацию бакинских нефтяных скважин… (Вздыхает.) Устал… Сейчас бы надеть резиновые сапоги и по грибы! Куда-нибудь в Альпы. Набрать рыжиков, белых, лисичек… Работаем, а жизнь пролетает мимо нас. Оценят ли наши жертвы потомки?

Входит Бони.

(Обнимая.) А мы уже начали волноваться, посылать шифровки. Поздравляю, Джек! Прекрасная вербовка!

Бони. Она просит много денег, сэр.

Генерал. Хороший агент всегда дорого стоит. Знаете, сколько мы платили Герцену, Бердяеву, Солженицыну? А почему вы не стали вербовать Ветилиго?

Бони. Зачем он нам нужен?

Генерал. Хотя бы для вала. Для любого агента найдется применение.

Бони. Боюсь, что он слишком простоват и прямолинеен. Даже груб.

Генерал. Груб, но зато честен. Мне понравилось, что он сразу взял быка за рога и начал рекламировать пижамы. Вот это хватка!

Бони. Между прочим… Кукс не исключает, что это сам Кошкин.

Генерал. Кошкин? (Смеется.) Кукс стареет и становится мнительным. Я знаю русских, они мастера по подставкам, но подкинуть нам парня, который не скрывает, что он русский… нет, мы имеем дело с умным противником! Ваш Ветилиго, конечно, не подарок, но я ему верю! Скажу вам больше: это кристальной души человек! Какой это Кошкин?! Я скорее поверю, что Кукс — это Кошкин! (Внимательно смотрит на Бони.) Как вы думаете?

Бони. Это невозможно!

Генерал. Я, конечно, шучу, но в разведке все возможно. Меня беспокоит, что многие годы мы не можем установить Кошкина. Невольно думаешь, что Кошкин — это моль, которая завелась в нашем собственном гардеробе. Ведь многие наши планы становятся известны противнику… Ну, как там Гаргантун?

Бони. Не снимает запрет с бурбона.

Генерал. Об этом известно из газет.

Бони. А вы сами говорили, что мы не должны верить прессе.

Генерал. Так и не так. С одной стороны, пресса действительно много врет, а с другой — сообщает много полезного…

Звонок телефона.

Да, милая… Опять занят. Что же делать, если каждый день операции? А в шесть опять семинар. Оставь мне на кухне что-нибудь… пару бутербродов, кефир. Целую. (Кладет трубку.) Как вы думаете, русские не вмешаются, если мы расширим военные действия во Вьетнаме?

Бони. Они завязли в своей продовольственной проблеме.

Генерал. Это не мешает им противодействовать нашим интересам в других регионах… Сами видите, что происходит в Миндалии! Мне кажется, вам пора лично познакомиться с Гаргантуном… точнее, с Тещей.

Бони. С помощью Вампа?

Генерал. Зачем светить Вампа? Работать нужно изящнее… Вспоминаю молодость… только окончилась война… ах, молодость, молодость, золотая сорвиголова! Нужен был контакт с секретаршей министра одной державы, подозрительная была пташка, как все они. Так вот: узнал я, когда она выходит после работы, рядом с Кузнецким, прохожу мимо и роняю зонт. Поднял и пошел дальше, она, конечно, меня заметила. На следующий день снова роняю и эдак смущенно ей улыбаюсь. Она — тоже. На третий — здороваюсь.

Бони. А если он не обратит внимания?

Генерал. Уроните еще раз… Теперь о главном: нужно очень осторожно вести переговоры по рации. Больше намеков, полутонов. Со стороны должно казаться, что беседуют двое сумасшедших — и это высший пилотаж.

Бони. Вы думаете, нас может подслушать Кошкин?

Генерал. Конечно. Если он не сидит в нашей службе…

Бони. Кукс в хороших отношениях с метрдотелем Цезарем.

Генерал. Что же вы раньше не сказали? Побоялись? Цезарь давно работает на них, скорее всего он связник между Кошкиным и Тещей… Отдохните немного дома. (Обнимает.) Будьте осторожны! Гумп, конспиративно вывезете Джека на карете. Положите на заднее сиденье и накройте ковром. Оставите где-нибудь в Швейцарии. Никто не должен знать о вашем контакте с нами… Хорошо проверьтесь, смените несколько кебов. Я не исключаю, что за вами слежка. До свидания! (Обнимает.)

Затемнение.

Квартира Бони. Стол накрыт к приходу гостей. Бони нервно ходит по комнате.

Бриджит. Ты так волнуешься, как будто твой Альфред — это сам президент!

Бони. Ты будь с ним поласковей, пожалуйста… он немного простоват. Но зато душа-человек!

Бриджит. А жена? Тоже душа?

Бони. Никогда ее не видел… (Шепотом.) Представляешь, мы начали производство специальной охлаждающей ткани для пижам. А из отходов Альфред делает крем.

Бриджит. Почему ты говоришь шепотом?

Бони. Я говорю шепотом?

Бриджит. А что это за игры с зонтом на кухне? Почему ты ходишь на цыпочках по комнате? Ты стал очень странным, Джек! Может, ты хочешь использовать зонт, как парашют?

Бони. Такое впечатление, что ты тайно мечтаешь об этом!

Бриджит. Это что? Ирония? Все-таки мама права: твое фермерское происхождение-

Бони. Не трогай прах моих предков! А что касается твоей мамочки…

Звонок в дверь.

Появляется Ветилиго и обильно накрашенная Рита.

(Сдерживая удивление.) Дорогие гости, милости просим! (Представляется.) Моя жена Бриджит.

Ветилиго. Очень приятно. Моя жена Хелен.

Бони. Очень рад, госпожа Ветилиго! А мы как раз сейчас говорили о нашем общем бизнесе… Чудесный старт, правда?

Ветилиго. Мы с моей милочкой радуемся этому денно и нощно. Да благословит Господь наши деяния, да пошлет здоровье императору!

Бриджит. Какая у вас милая шляпка, Хелен! Значит, вы тоже занимаетесь бизнесом? (Внимательно изучает Риту.)

Рита смущенно улыбается.

Ветилиго. Хелен немного застенчива… она воспитывалась в пуританской семье в Милане, ее папа был председателем общества трезвости…

Бони. Прошу за стол, господа!

Бриджит нервно выходит из комнаты.

(Тихо.) Это ваша жена?

Ветилиго. Каюсь, старик, я привез эту цыпку из Миндалии, комар ее забодай. Между прочим, закадрил на почве рекламы наших пижам. Классная чува, а?

Бони. Вы хоть бы меня предупредили… она же не похожа на итальянку!

Ветилиго. Славная баба, но пьет — хоть в задницу "торпеду” зашивай!

Бони. Садитесь, пожалуйста, за стол! Хелен, садитесь! Бриджит!

Все садятся. Входит Бриджит с супницей. Бони встает, чтобы помочь.

Бриджит. И что? Что ты скажешь?

Бони. Ты о чем?

Бриджит. Ты не узнал эти глаза?

Бони. Ты с ума сошла!

Бриджит. Какой цинизм! (Нежно всем.) Прошу отведать суп, дорогие гости! Он называется русский борщ!

Рита вздрагивает и перевертывает тарелку.

Общая суматоха. Бони приносит полотенце.

Ветилиго. Хелен очень обеспокоена русской угрозой.

Бони. Не надо ее преувеличивать. Вот царь Петр прорубил в Европу окно, и что? Катается по заграницам, гуляет и даже голландское белье покупал в моей лавке!

Ветилиго. Нет, все-таки они опасны! Неуправляемы, всегда убивают порядочных людей: царя Александра, освободителя крестьян, убили, Столыпина Петра Аркадьевича, умнейшего человека, застрелили, а после революции такое началось…

Бриджит (со светским превосходством). Все-таки они очень воинственны! В Принстоне я изучала Толстого и была поражена, как тепло он писал о войне. Потом я узнала, что сам он ветеран, участник обороны Севастополя…

Ветилиго. Говорят, он ходил на балы босиком! Ноги, говорят, в навозе были, а старик пер себе и клал на все.

Бриджит. Если говорить с философской точки зрения, то война заложена в русском национальном характере! Что вы думаете на этот счет, милая Хелен?

Рита мнется, смущенно улыбается.

Ветилиго. Занятная штучка, этот национальный характер! Казалось бы, пустячок, но немаловажный фактор! Взять, например, фигу! (Показывает.) Вроде она есть, а вроде и нет!

Бриджит. Смертельно занятно! Разве не так, дорогая Хелен?

Ветилиго. Хелен немного застенчива и из пуританской семьи… Когда вы заедете ко мне на фирму, Бриджит?!

Бони. Действительно, Бриджит, когда? Ты можешь захватить с собой маму. Наша мама такая добрая…

Бриджит. Женам опасно знакомиться с бизнесом мужей…

Бони. Выпьем за нашу дружбу! За партнерство!

Все пьют, кроме Риты.

Бриджит. А почему не выпила очаровательная Хелен?

Ветилиго. Она не пьет… Хелен немного застенчива..

Бриджит. И из пуританской семьи. Но, может, один глоточек за здоровье хозяйки?

Ветилиго. Она не пьет… ее от этого пучит.

Бриджит. Один глоточек. (Заставляет Риту выпить.) У нас в Принстонском университете был профессор, который тоже не пил. Отведайте щуки, Хелен! Что он нам читал? Ах да, мейстерзингеров и вагантов!

Рита наливает себе сама и пьет до дна.

Бони. Должен признаться, господа, что Альфред — это гигант пижамного дела! Прозит, Альфред!

Ветилиго. Да… пижамки — славная штука, и знаете?.. Сближают! Есть анекдотец — не к столу будет сказано — жеребец побродил вокруг зебры и говорит: а пижамку-то придется снять! (Хохочет.)

Бриджит. Смертельно смешно! А вы рискуете!

Ветилиго. Не усек, мадам.

Бриджит. Людям, живущим в стеклянных домах, не следует швыряться камнями.

Ветилиго. Я немного туповат, мадам, и не улавливаю юмора.

Бриджит. А это не юмор. (Поднимает бокал.) За мужскую солидарность!

Пьяная Рита пытается разломать голову щуки.

Рита. Скотина! (Хохочет.) Запустить бы такую рыбину тебе в ванну, Мустафа, она бы тебе… хрым! (Пьет.)

Бриджит. Же не компран па. Мустафа? Кэс ке ву дит Мустафа? Нон, пуркуа Мустафа?

Ветилиго. Это мое домашнее прозвище! (Отбирает бокал у Риты.)

Рита. А кроме щуки, у тебя ничего нет? Шашлыка нет? Осетрины? Что ты молчишь… как тебя?

Бони. Кажется, есть курица? Вы знаете, господа, недавно я совершенно случайно подавился куриной костью…

Рита. Господин резидент, у вас родился «президент! (Хохочет.) Вырезка есть?

Бриджит. Чем богаты, тем и рады, госпожа Ветилиго!

Рита (передразнивая). Чем богаты, тем и рады. Господин резидент, у вас родился диссидент! (Хохочет.)

Бони. Может, послушаем Генделя?

Рита (совсем пьяно). За Генделя получишь пенделя! (Хохочет.) Танго! Танго соловья! (Церемонно приглашает Бони.)

Они танцуют танго.

(Тихо, совершенно трезво.) Вы слишком много пьете, Джек. Спокойнее! (Громко.) Что не пляшете, ребята? Замерзнете!

Бони. Как вы сюда попали?

Рита. Мягче, Джек, не нервничайте! Мне срочно нужны деньги. Очень срочно.

Бони. Зачем?!

Рита. Не задавайте лишних вопросов и не дергайтесь! Передавайте немедленно прямо в танце!

Бони. Неужели они заключат мир с Германией?

Рита. Весь большевистский ЦК — против. Ленин — в меньшинстве, Троцкий — как всегда "ни войны, ни мира", Бухарин — за революционную войну… Я только что из Бреста…

Бони. Но ведь это конец Антанте… (Передает деньги.)

Они танцуют.

Бриджит. У вас очаровательная жена, Альфред, просто раритет!

Ветилиго. Она немного окосела, но от вас тоже в восторге. Вы ее, дуру, простите за щуку, пьяному ведь все кажется дерьмом, но зачем об этом кричать?

Бриджит. Все забываю вас спросить… Джек говорил, что вы выпускаете крем. Когда он появится в продаже?

Ветилиго (чуть замявшись). Когда наладим поточные линии. Надеюсь, что пирожные с этим кремом будут иметь успех.

Бриджит. Джек говорил, что это крем для чистки обуви.

Ветилиго. Универсальный крем пригоден на все случаи жйзни, дорогая, им можно мазать даже крыши. Хелен, закругляйся, нам пора!

Бриджит. Может, выпьете чайку?

Ветилиго (твердо). А стакашки самогона не найдется, хозяйка? На посошок.

Бриджит (твердо). Извините, не держим.

Ветилиго. Смертельно тронут, мадам!

Рита подходит к Ветилиго.

Рита. Ты побледнел, дрожишь… о боже!

Ветилиго. Я? Ничего! Где твой другой браслет?

Рита. Потерян.

Ветилиго. А! Потерян.

Рита. Что же, беды великой в этом нет. Он двадцати пяти рублей, конечно, не дороже.

Ветилиго. Потерян… Отчего я этим так смущен, какое странное мне шепчет подозренье! Ужель то было только сон, а это пробужденье!

Рита. Тебя понять я, право, не могу.

Ветилиго (пронзительно на нее смотрит, сложив руки). Браслет потерян?

Рита (обидевшись). Нет, я лгу!

Ветилиго (про себя). Но сходство, сходство!

Рита. Верно, уронила в карете я его, — велите отыскать. Конечно б, я его не смела взять, когда б вообразила… (Театрально уходят.)

Тяжелая пауза.

Бони. Милые люди, правда? В Альфреде много шарма, непосредственности…

Бриджит. К чему этот маскарад? Если ты влюбился, то скажи честно — я не против! Что в ней хорошего?

Бони. Клянусь тебе, Бриджит, я только что с ней познакомился!

Звонок в дверь Появляется Гумп с пакетом.

Гумп. Здравствуйте, сэр! (Передает пакет.) До свидания, сэр! (Уходит.)

Бриджит перехватывает пакет, открывает.

Бони. Отдай пакет, Бриджит!

Бриджит (читает). "Армия Паулюса окружена под Сталинградом. Для подготовки контрудара срочно вылетайте в ставку. Нейтрализуйте жену. Пароль: "Мы, кажется, встречались на Соловках…” Что это?! Боже, за кого я вышла замуж? Это же Казанова, Дон Жуан, Ловелас! Я ему покажу контрудар! Уж я ему нейтрализую… Гадкий, ничтожный, мелкий человек! Мама! Мама!

Рыдает.

ЗАНАВЕС.

Часть вторая

Отель "Зеленый попугай”. Слышен звук бильярдных шаров. Бони и Кукс ожидают Гаргантуна.

В углу, прикрывшись газетой, сидит на диване Бриджит в мужском костюме.

Кукс. Сколько можно играть! Может быть, он догадывается, что мы его ждем? Знаете, Джек, а не кажется ли вам, что этот Гаргантун совсем не Гаргантун? Говорят, у него одесские корни…

Бони. Но он же тут вырос!

Кукс. Русские работают с перспективой. Они сеют зерно и ждут, когда из него вырастет мощный дуб… Маленький мальчик Гаргантун приехал сюда с мамой из Одессы, окончил школу, стал членом парламента, потом дальше… Поняли?

Бони. Уж не Кошкин ли это?

Кукс. А почему бы и нет?

Бони. Извините, Кукс, но вы слишком впечатлительны. То вы заподозрили Ветилиго, теперь Гаргантуна…

Кукс. Ваш Ветилиго — если не сам Кошкин, то его агент!

Бони. Ветилиго — это кристальной души человек! Он не побоялся выпускать самиздат, он — член союза и молча поддерживал Пастернака!

Кукс. Так где же тогда сидит главная моль?

Бони. Почему вас так мучит этот вопрос, Чарли?

Кукс. Потому что все рушится, все прогнило насквозь! Думаете, Уотергейт — это случайность? Думаете, я поверю в то, что Кеннеди убил Освальд? Нет, это дело рук Кошкина! И если Хрущев пошел в наше посольство в Москве, чтобы высказать свои соболезнования, этим он только прикрыл свое преступление!

Из бильярдной выходит Гаргантун с кием в руке. Обмахиваясь полотенцем, садится на диван. Бони встает и, стуча зонтом по полу, проходит мимо него. Несколько раз открывает и закрывает зонт, стремясь привлечь внимание премьер-министра. Внезапно цепляется за зонт и падает.

Гаргантун поднимает Бони.

Бони. О, мой глаз!

Гаргантун. Разве можно так неосторожно обращаться с зонтом?

Бони. Боже мой, я ничего не вижу! (Трет глаз платком.)

Гаргантун. Очень вам сочувствую, мистер Бони!

Бони. Откуда вы меня знаете?

Гаргантун. Я обожаю ваш магазин белья! Ах, какие у вас наволочки! Давайте познакомимся! Авель. (Рукопожатие.)

Бони. А это леди Астор.

Кукс. Очень приятно, сэр.

Гаргантун. Как я люблю рисунки на ваших наволочках! Сказочные аисты, тигры в бамбуковых зарослях, золотые петушки! На такой наволочке не хочется спать, а хочется работать на благо нашего отечества. На ней в голову приходят только положительные мысли. Я даже хотел закупить у вас наволочки для всего населения, это сделает народ счастливым, укрепит его морально-политическое единство, поднимет духовность!

Бони. Так почему вы не покупаете?

Гаргантун. Трудности с деньгами. Раньше мы имели в бюджете приличный кусок от налога на бурбон-виски, а теперь…

Бони. Зачем же вы наложили эмбарго?

Гаргантун. Надо же бороться с алкоголизмом… Думаете, я не люблю бурбон-виски?

Бони. Так пили бы себе на здоровье!

Гаргантун. В том-то и дело, что у меня от него уже начал синеть нос! К остальным напиткам я равнодушен, но вот этот проклятый бурбон…

Бони. Зачем запрещать? Станьте трезвенником! Где ваша хваленая сила воли, о которой пишет мировая пресса?

Гаргантун (махнув рукой). А, эта пресса, никакой ответственности, никакой порядочности! Послушайте, это правда, что вы сейчас работаете в разведке?

Бони. Как это понимать?

Гаргантун. При нынешней безработице это не самое худшее место. Так что поздравляю вас!

Бони. Кто сообщил вам эту нелепицу?

Гаргантун. Мистер Бублик.

Бони. Бублик? Кто такой?

Гаргантун. Один прогрессивный американский миллионер. Да что вы разволновались? Я сам целых два года работал на одну разведку, и что? Жив, здоров! Правда, эти ребятишки обобрали меня как липку, и какая-то сволочь, когда я в подъезде изымал тайник, выбила мне зуб. Самое страшное, что на явку заставляли выходить в шерстяных гетрах — это был опознавательный признак. Это при нашей-то жаре! И в результате экзема!

Бони. Нет, я далек от этих дел.

Гаргантун. Жаль! А я хотел через вас обратиться к президенту с жалобой. Дело в том, что Пентагон решил, что воздух в Миндалии содержит слишком много кислорода, а это уменьшает количество кислорода в штате Иллинойс.

Бони. Что же теперь делать? Не дышать?

Гаргантун. Они требуют один вдох на два выдоха! Но мы не поддадимся! (Свободно дышит.) Мы перенесли все: и интервенцию, и гражданскую войну. Мы разгромили левотроцкистскую и правотроцкистскую оппозиции, мы выжили в тяжелой войне и восстановили свое хозяйство без всякого плана Маршалла. Мы создали атомную бомбу и не поддадимся на угрозы империализма! Мы будем крепить солидарность с мировым пролетариатом и осуждаем высылку Чарли Чаплина из Америки…

Появляется Палтус. Подкрадывается сзади и вырывает у Гаргантуна кий.

Палтус (с пафосом). Нечистоплотный политикан, опять ты бесплатно играл в бильярд?! В то время как наш терпеливый трудолюбивый народ обливается потом на полях и у станков, в то время как страдают пенсионеры, не имеющие приютов и больниц, в то время как честнейшая интеллигенция нашей страны, отказывая себе во всем, борется за свободу и демократию, за торжество экономических реформ, ты норовишь урвать кусок у своего народа, бесплатно играл в бильярд! Ты не заслужил власти, ты играешь ею, как жонглер, рассчитавший каждый свой жест!

Вытирает лицо платком.

Гаргантун. Но Аристид! Я давно бы отдал власть, если бы не мама. Она всегда говорила: "Если тебя назначили, то неси эту ношу до конца жизни, оправдай доверие!" Разве можно не слушать слов матери? Это же самое святое!

Палтус. Никто никогда не видел твоей матери, Авель!

Гаргантун. Боже, как тяжело она умирала! Сынок, просила она, застрели меня! И когда я дал ей, конечно, яду, она все говорила: сынок, это не тот яд, дай мне быстродействующий… Я так мучаюсь!

Палтус. От лица оппозиции я требую созвать экстренное заседание парламента для рассмотрения бильярдных злоупотреблений!

Гаргантун. Но зачем же отрывать людей от работы? Сейчас же начинается сев!

Палтус. В таком случае я покидаю страну! Мистер Бублик подарил мне автомобиль!

Гаргантун. Значит, и тебе дарят автомобили! Как это "покидаю"? Государство воспитало тебя, потратило деньги на твое образование… оно кормило и поило тебя, а ты?

Палтус. Пока ты не признаешь свои ошибки…

Гаргантун. Готов! Начинаем прямо с 17-го года! Признаю и ошибки коллективизации, и индустриализации, и даже ошибки, перестройки! Слушай, давай сыграем! Я ведь учусь на твоих дуплетах, на твоих от борта в середину!

Палтус. И все равно я уеду! Пока в стране происходит не истинная демократизация, а фальшивая либерализация, нас будет разрушать коррозия коррупции и злоупотреблений властью. Пока мы не посеем семена разумного, доброго, вечного, как сказал поэт… пока сохраняются привилегии…

Гаргантун уводит Палтуса.

Бони включает зонт-рацию.

Бони. Я — Кассандра, я — Кассандра!

В луче света — Генерал.

Генерал. Фиалка на связи…

Бони. Дедушка уезжает из Трансильвании.

Генерал. Дедушка у нас это кто?

Бони. Который попадает под рыболовный траулер.

Генерал. Понял. А как там Гаргантюа? Дружит с Пантагрюэлем?

Бони. По-прежнему держит в тюрьме французскую династию.

Генерал. О ком вы говорите?

Бони. О родственнице, которую мы ненавидим, но любим.

Генерал. Что вы несете чепуху? Насмотрелись порнографии о мазохистах?

Бони. Я говорю о Теще.

Генерал. Понял. Ее срочно нужно отправить в пансионат.

Бони. К вам в столицу?

Генерал. В пан-си-онат! Там, где живут Кеннеди, Сталин, Линкольн… Поняли? (Пауза.) Что вы замолкли?

Бони. Очень трудно с билетами…

Генерал. Дайте старушке что-нибудь вкусненькое. Или побрейте ей волосы на шее.

Бони. У меня нет опыта, нужно искать парикмахера.

Генерал. Включите газовые конфорки, чтобы ей было теплее, позаботьтесь о старушке! А в пустой радиатор нужно засунуть золотую рыбку. Прямо возьмите ее за хвост покрепче и туда заткните! Природа не терпит пустоты.

Бони. Но она же уезжает!

Генерал. Чуть-чуть оглушите и придержите в неводе. Как там дракон? У нас есть сведения, что он завалил всю Бессарабию водкой.

Бони. Вы говорите о преступнике с хвостатой фамилией?

Генерал. Вы еще прямо закричите: "Собакин! Ату его, ату!” Разве вы не знаете, что нас могут подслушать?

Бони. Мы никак не можем его нащупать.

Генерал. Он работает в паре с некой Машей. Если нащупаете Машу, то ниточка потянется прямо к хвостатому ублюдку. Действуйте! (Исчезает.)

Пауза.

Бони. Что же делать?

Кукс. Возьмите себя в руки, Джек, на карту поставлено все!

Бони. Но я никогда никого не убирал. Меня тошнит от запаха крови…

Кукс. Самый надежный вариант — это прорыть подземный туннель, заложить динамит и, когда он поедет по улице… Или стрелять из снайперской винтовки с крыши небоскреба. А может быть, обратиться к Фанни? Жива ли она?

Бони. Все это слишком рискованно… А что, если взорвать вагон, в котором он ездит отдыхать на Кавказ?

Кукс. Впереди идет несколько составов. Откуда мы узнаем его вагон? Нет, нужно прямо выстрелить из толпы, когда он поедет встречать космонавтов.

Бони. Кто же будет стрелять? Вы?

Кукс. Конечно, вы. Я руковожу всей операцией, я не могу размениваться на мелочи…

Бони. А если попросить Риту?

Кукс. Странная у вас тяга к Рите…

Бони. Вы мне не доверяете?

Кукс. Почему же? Я просто констатирую факт.

Бони. Хорошо… Если мне не доверяют… то прощайте. (Хочет уйти.)

Кукс (вынимая пистолет). Ни с места, Джек! Вы хотите провалить все дело? Вы подумали о том, что случится, если мы не проведем операцию? Нас вытеснят с мировых рынков, перережут нефтяные артерии с Ближнего и Среднего Востока… нас задушат! Садитесь!

Бони садится.

Пишите: план ликвидации Тещи… надо думать, думать!

Оба склоняются над бумагой. Бриджит встает и подходит к телефону. Освещается Мама.

Бриджит. Мамочка, здравствуй! Ты была права: она здесь!

Мама. Не волнуйся, моя девочка! Кто тебе советовал не выходить за него замуж? Держись достойно, не устраивай сцен… там продается соляная кислота?

Бриджит. Понимаешь, мамочка, это весьма странная дама… хотя она леди Астор, но она больше похожа на лорда.

Мама. Даже так? Этого даже я не могла предполагать!

Бриджит. Тут творятся невероятные вещи, только что он разговаривал со своим зонтиком!

Мама. Это не мой зонтик, девочка? Он куда-то исчез…

Бриджит. У меня голова идет кругом!

Мама. Еще когда ты собиралась замуж, я говорила, что он с отклонениями!

Бриджит. Что ты называешь отклонением?

Мама. Мы жили проще и чище, мы трудились не покладая рук, и у нас не было времени на все эти безобразия!

Бриджит. Ты решила устроить мне скандал?

Мама. Вспомни, как он вел себя на свадьбе, как ухаживал за твоими подругами!

Бриджит. Но он любит меня, любит!

Мама. Не будь наивной, доченька! Немедленно возвращайся домой! Как твой бронхит? Приезжай, дитя мое, я сделаю твои любимые пирожки!

Бриджит. Уехать просто так? Оставить его с этим чудовищем? Никогда! (Вешает трубку.)

Мама исчезает. Бриджит достает из сумки тюбик с помадой и бросает в спину Кукса.

Кукс. Что это такое? (Поднимает тюбик и подходит к Бриджит.) Это ваша помада?

Бриджит. Мы, кажется, встречались на Соловках?

Кукс. Вы потеряли платок. Вы прямо из Центра?

Бриджит. Не сегодня-завтра Гитлер нападет на Польшу. Вы понимаете, что это пахнет второй мировой войной…

Кукс. Думаете, что Сталин присоединится к Гитлеру?

Бриджит. Во всяком случае, морально он его поддерживает. Но вам грозит арест, в сеть проникли провокаторы, необходимо срочно спасаться.

Кукс. Провокаторы? Кто же?

Бриджит. Подумайте… говорите тише!

Кукс. Неужели…

Бриджит. Да. Он куплен Кошкиным.

Кукс. Я не верил ему с самого начала… вся эта история с Вампом, попытки взять на себя роль резидента… Я так и знал!

Бриджит. У него близкие отношения с Вампом?

Кукс. Не то слово! У меня заснят целый видеофильм. Мне даже неудобно об этом говорить… Собаки и то ведут себя приличнее.

Бриджит. Как странно! На вид такой скромный…

Кукс. За этой скромностью такие содом и гоморра… (Смотрит на часы.) Но как же операция?

Бриджит. Не беспокойтесь, генерал поручил все дело мне. Торопитесь, леди Астор! Между прочим, вы прекрасно работаете, даже я приняла вас за женщину.

Кукс. А я вас за мужчину. В вас действительно много мужского.

Бриджит. Это комплимент?

Кукс. Не обижайтесь, но говорю, как разведчик разведчику. Честно говоря, мне не хочется покидать поле брани.

Бриджит. Вы что? Шутите? Представляете, какой резонанс вызовет ваш арест? Какой политический ущерб! Русские начнут трезвонить на каждом углу, что мы совершаем перевороты!

Кукс. Я понимаю, сэр, простите, мадам.

Бриджит. До встречи!

Кукс. До встречи! (Уходит.)

Бриджит, раскрыв объятия, радостно крадется к Бони, углубившемуся в составление плана.

В фойе вбегает Рита.

Бриджит быстро прячется за газетой.

Рита (обнимая Бони). Джек, наконец я вас нашла! Куда вы исчезли? Оставить меня одну в кольце врагов, без связи, без инструкций, без шифров!

Бони. Давайте сначала кое-что выясним, Рита. Почему вы появились у меня дома с Ветилиго?

Рита. Вы считаете, что нам с вами не нужны агенты? Вы же сами говорили, что необходимо создать сеть… я его завербовала, а вместо благодарности…

Бони. Кто вас просил его вербовать?

Рита. Откуда же я знала? Я всегда думала, что чем больше мы вербуем, тем лучше… только так можно выполнить пятилетку!

Бони. Вы погнались за количеством, Рита!

Рита. Разве оно не перейдет в качество? Разве уже отменили и этот закон диалектики?

Бони. А зачем вы нервировали мою жену?

Рита. Неужели вы не понимаете, Джек? С вашим умом, с вашей интуицией… мой милый Джек! Где ваша проницательность?

Бони. Не понимаю. Все это мне кажется странным…

Рита. А вы подумайте… посмотрите мне в глаза, ну? Ах… Видно не судьба…

Бони. Рита, у меня ужасные новости: мы получили срочные указания, нужно локализовать Тещу.

Рита. Локализовать? По каким лекалам? От Кардена?

Бони. Убрать, Рита, убрать!

Рита. Какой ужас… кажется, у меня остановилось сердце…

Бони. Нужна ваша помощь… дело не терпит.

Рита. Я не умею… я так мало убивала… А хорошо заплатят?

Бони. Неужели мы будем торговаться?

Рита. Это очень трудно, Джек, это ведь не курице топором голову отрубить, и то, говорят, с первого раза не выходит… Ах, когда я убивала Марата… я дико волновалась… Он лежал в ванне… весь в струпьях и писал — его мучил этот самый… псориаз, он не вылазил из ванны. Я вошла в длинном атласном платье, кинжал был в сумочке… "Здравствуй, — сказала я. — Меня зовут Шарлотта Корде…" (Смеется.)

Бони. Но в этой стране отсутствуют ванны!

Рита. Оперативный опыт говорит, что самое лучшее — это яд! Можно в конфеты, как Алексею Максимовичу, можно в пирожное, как Бехтереву. Можно заставить выпить в чистом виде… кажется, Николай Иванович Ежов упросил это сделать своего заместителя… забыла фамилию…

Бони. Тогда яд, только яд!

Рита. Бывают и осечки. Помнится, когда мы с князем Юсуповым травили Гришку Распутина… такое вынесли! Семь раз травили, а он живой! Но Гаргантун ведь не такой здоровый мужик…

Бони. О'кэй! Проведем операцию на бале-маскараде!

Рита. Это все мелочи, у меня более неприятная история… хотя я дала слово об этом молчать, ко мне сделан вербовочный подход. Неким Бубликом.

Бони. Опять Бублик? Как он выглядит?

Рита. Очень милый человек… на животе у него татуировка, написано: "Не забуду мать родную”. Часто плачет, особенно когда вспоминает свое детство в индейском поселке. Говорит, что хочет выставить свою кандидатуру в президенты. Он предложил мне сотрудничество.

Бони. С какой целью?

Рита. Джек, он интересовался вами. Он сказал, что вся американская разведка давно ловит вас. Он знает о вас все: и о побеге из колымской ссылки, и об убийстве царской семьи, и о том, что вы заложили бомбу в "Челленджер"!

Бони. Рита, о чем вы говорите? В своем ли вы уме?

Рита. Я восхищаюсь вами, Джек. Другой бы сошел с ума, упал в обморок… я следила за вашим лицом, на нем не дрогнул ни один мускул! Я принадлежу вам, Джек… я влюбилась в вас с первого взгляда, самый умный, самый родной, самый храбрый… мой Кошкин!

Бони. Рита, прошу вас, очнитесь!

Рита. Мой медвежонок, мой зайчик, мой ласковый серый волчонок, большая мохнатая кошечка, мой богатырь, мой Илья Муромец, мой горный орел!

Бони. Я не Кошкин, не Кошкин!

Рита. Я знаю, что вы никогда не раскроетесь… и не надо, я жизни не мыслю без вас! Мой Кошкин… моя любовь! (Целует, тянет Бони на диван, достает из сумки простыню, накрывает себя и его с головой.)

Звуки позывных. Освещается Генерал.

Генерал. Я — Фиалка…

Бони (схватив зонт). Кассандра на связи…

Генерал. Почему долго не отвечали?

Бони. Я на явке с агентессой… у нас серьезная беседа…

Генерал. О чем?

Бони. Все о том же.

Генерал. Краткость — сестра таланта… встречи не надо затягивать. Вы подумали о замене Тещи? Получены новые агентурные данные о том, что Макрорус неизлечимо болен. Нам не нужен лидер, который через неделю умрет. Нужны анализы Осетра.

Бони. Анализы? Но я же не доктор!

Генерал. Ваше дело не спорить, а выполнять приказ. Как идет подготовка к концерту?

Бони. Обсуждаем художественную часть.

Генерал. Не забудьте включить русские народные песни. Нужно, чтобы подумали о них. Но сначала сделайте анализы Дедушке, а потом уже занимайтесь Тещей. До свидания! (Исчезает.)

Бони. Вы слышали, Рита?

Рита. Все что угодно, но только не это!

Бони. Подумайте о судьбах мира!

Рита. Вы поручаете мне решать судьбы мира, а между тем у меня нет денег даже на колготки!

Появляется Ветилиго.

Ветилиго. Какая встреча! (Целует Риту.) Дорогой Джек! (Обнимает.) Как я рад! Знаешь, я притаранил потрясные пижамы — ахнешь! Мать, на тебе бабок, сбегай за пивом! Ты знаешь, что у меня есть? Две настоящие воблы!

Рита уходит.

Бони. Я тоже рад встрече, Мустафа, и у меня к вам дело.

Ветилиго. Господи, все время у тебя дела…

Бони. Я буду говорить без предисловий. Мне нужна ваша помощь в одном секретном деле.

Ветилиго. О чем разговор, старичок? Говори яснее.

Бони. Хорошо. Я предлагаю вам сотрудничество от имени одной мощной организации.

Ветилиго. Не так серьезно, старина, а то я со страху наложу в штаны. Что за организация? ЦРУ? ОГПУ?

Бони. Это не имеет значения, Мустафа. Дело заключается в том…

Ветилиго. Не тяни, Джек. Ты как будто отчетный доклад делаешь! Я согласен.

Бони. Вы даже меня не выслушали…

Ветилиго. Да согласен я быть стукачом, согласен!

Бони. Ну зачем так? Секретным сотрудником… информатором…

Ветилиго. А я люблю стукачей потому, что стукач — это порядок! Разве вылезли бы эти дворянчики на Сенатскую площадь, разве начали бы смуту, если бы на них заранее настучали? Разве убили бы эти бандиты блаженной памяти царя Александра Второго, освободителя крестьян? А демонстрации? А митинги протеста? Зачем они народу? Народ порядка хочет и счастья и не хочет, чтобы душу ему выворачивали разными эмоциями! Стукач — как врач, но лечит словом… понял, старик?

Бони. Тут одно деликатное дело, Мустафа. Меня, точнее, нас не совсем устраивает нынешний премьер-министр…

Ветилиго. Слышал об этом, старина, знаю, что ты хочешь заменить его Палтусом.

Бони. От кого это вы слышали?

Ветилиго. От Бублика, едрить его в дышло!

Бони. Так он прямо и сказал?

Ветилиго. Он еще добавил, что ты хотел кокнуть Гаргантуна. А я вот что тебе скажу, Джек, ты Авеля не трожь, он мужик хороший! Есть, конечно, и у него минусы — а у кого их нет, — ну, любит мафию, коллекционирует автомобили, покровительствует родственникам… Но скажи честно, старик, кто из нас не любит своих детей?

Бони. Но Палтус гораздо прогрессивнее Гаргантуна. Он противник запретов… например, на бурбон.

Ветилиго. Что же это за правительство, которое не запрещает? Да я, брат, такое правительство…

Бони. Короче, нужна ваша помощь, Мустафа…

Ветилиго. Ты на меня не дави, Джек, давай разберемся…

Бони. Я и не давлю… но раз вы согласились работать…

Ветилиго. Работать, а не дурака валять…

Бони. Вот именно… потому я и прошу.

Ветилиго. А я тебе вот что скажу: если хоть один волос упадет с головы Авеля, пеняй на себя.

Бони. Вы забываетесь, Мустафа, вы. имеете дело не лично со мной, а с мощной организацией!

Ветилиго. Я тебе сказал — и не рыпайся! Нашелся учитель… Ты еще лаптем щи хлебать не научился, а уже попер буфетом: я — мощная организация, я — организация…

Бони. Я не намерен продолжать разговор в этом тоне!

Ветилиго. Знаешь что? Рвал бы ты отсюда когти! А не то так вставим, что вся могила сосисками зарастет! (Уходит.)

Из бильярдной выходят Гаргантун и Палтус.

Палтус. Разве это честный выигрыш, Авель? Зачем ты впутываешь в это дело тайную полицию? Я ведь знаю, что дядя Цезарь всю ночь растягивал для тебя лузы! Зачем, Авель, зачем? Тебе мало примеров Ягоды и Щелокова?

Гаргантун. Просто нужно уметь наносить удары. И вправо, и влево.

Палтус. Протестую! (Отходит к Бони.) Извините, Джек, у меня к вам серьезный разговор. Это правда, что вы готовите убийство Гаргантуна?

Бони. Что за чепуха? Это явно с голоса Москвы!

Палтус. Мне рассказал об этом некий Бублик. Но самое интересное — это то, что вы решили сделать премьер-министром меня!

Бони (после паузы). Разве вы этому не рады?

Палтус. Никоим образом! Почему вы вдруг решили, что я отменю запрет на бурбон? Почему вы решили, что я возьму на себя ответственность? Не хочу быть премьер-министром… не хочу лжи, не хочу минут сомнений, не хочу суеты и сделок с совестью, не желаю заседаний правительства, Думы, ЦК, Конгресса, Верховного Совета… не хочу власти… не выношу заседаний!

Бони. Не хотите власти? Не хотите вывести страну из кризиса? Спасти от красных? Войти в историю всего человечества?

Палтус. …Не хочу истории, ни древней, ни новейшей, не хочу признания человечества, ненавижу бюрократию, Троцкого, Кунаева, Малюту Скуратова, склоняю голову перед просвещенной монархией, не желаю насилия, гулагов, сиблагов, встреч с народом, предвыборных собраний…

Бони. Аристид, будьте благоразумны, вы меня подводите, войдите в мое положение!

Палтус. Но войдите и в мое! Стать рабом этой ужасной должности, ездить к девяти на работу, надевать корону, подписывать бумаги, целовать иностранных послов, запахи которых отвратительны, давать интервью, выступать по телевидению, все время видеть рожи министров, которых терпеть не можешь — а они и на заседаниях, и рядом на даче, и на проводах и встречах, — лишиться личной жизни, охоты, рыбалки, кинга… свободы!

Бони (взрываясь). Ну вы и эгоист! Подумайте о служении обществу, о своем народе! Думаете, я не люблю свободу? Да любой нормальный человек мечтает плюнуть на все и, скажем, напиться с приятелем того же проклятого бурбона… где-нибудь в подъезде! Да! Положить на подоконник газету "Вашингтон пост", разложить на ней сыр и колбасу… и сидеть, болтать о жизни! Как вам не стыдно! Народ стонет!

Палтус. Наш народ всегда стонет и будет стонать. Он любит стонать, и его не надо спасать…

Бони. Какое кощунство! Что же в таком случае делать?

Палтус. Ничего. Жить, мой друг, жить!

Бони. Страна в кризисе, Аристид! Свирепствует двоевластие, и Советы готовы удушить законное правительство! Народ бунтует против тирана!

Палтус. Мой дорогой Джек, народ даже толком не знает, кто у нас премьер-министр! Многие путают парламент с дезодорантом, с базаром, с космосом…

Бони. И вы так спокойно об этом говорите? Неужели вы не хотите сделать свой народ счастливым? Открыть для него эру цивилизации и прогресса?

Палтус. Он не хочет этого, мой друг! Он любит спать и много есть, он обожает спиртное и застолья, он любит покричать и ни с чем разойтись. Наконец, он любит женщин, правда, лишь после пары стаканчиков…

Бони. Извините, но это просто обывательщина!

Палтус. И прекрасно! Скажу честно: я не променяю хорошего копченого леща даже на королевский трон! Ни одного поцелуя, ни одного запаха нежного локона, ни одной поэтической строчки, ни одного звука скрипичной струны! Ибо человек создан для наслаждений, мы рождены, чтоб сказку сделать былью, чтобы совершенствовать свой ум, поклоняться красоте, боготворить природу, мечтать о вечности…

Бони. Вы представляете, что будет, если Гаргантун останется у власти? Вся административно-бюрократическая система раздуется до предела и лопнет под ударами гневной толпы! Это отбросит страну на сто лет!

Палтус. Но он же старается оздоровить систему!

Бони. Ерунда! Он сеет кукурузу, создает совнархозы, перелицовывает министерства… но это все косметика! Страна беременна революцией.

Палтус. А вам-то что? Вы-то затеяли все это из-за запрета на бурбон. Хотите, я скуплю у вас весь бурбон? Скуплю и вылью эту гадость, вылью в огромную яму, и пусть льется водопадом, пусть будет памятником старому мышлению… да, да, вылью, и польется все бурным потоком…

Бони. Мне непонятна ваша позиция. К вам, представителю слаборазвитой страны, обращается представитель великой державы…

Палтус. Что вы сказали? Повторите!

Бони. Да! Слаборазвитой страны!

Палтус (угрожающе). Вот я тебе сейчас врежу, тогда узнаешь, что такое слаборазвитая страна! (Уходит.)

Бони. Аристид, куда вы? Я пошутил…

Гаргантун подходит к Бони.

Гаргантун. Джек, мне стало известно, что вы готовите против меня заговор.

Бони. Откуда эти гнусные слухи?

Гаргантун. Мне сказал об этом мистер Бублик. Я прожил большую политическую жизнь, Джек. В меня стреляли, меня снимали, свергали, изгоняли, убивали вместе с семьей, встречали на аэродроме и затем освобождали от должности. Однажды меня украли прямо из наркомата, и какой-то агент тащил меня в мешке к морю, чтобы законопатить в бочку, но по дороге умер от инфаркта.

Бони. Но вы друг нашей страны, мы глубоко ценим и уважаем вас…

Гаргантун. Все на словах друзья… мы все стоим за невмешательство и суверенитет…

Бони. Вы меня обижаете.

Гаргантун. Зачем меня устранять? Я уважаю вашу разведку. Впрочем, я не против и других разведок. Наши отели и рестораны имеют неплохие доходы от заезжих агентов, каждый житель страны считает для себя честью работать на несколько разведок и на дядю Цезаря — это повышает благосостояние населения. За что же вы хотите меня устранить?

Бони. Давайте говорить честно, Авель! Вы бросили нам в лицо перчатку, вы запретили бурбон-виски! И это справедливо? В стране растут запасы русской водки…

Гаргантун. Какие запасы, Джек? Однажды Кошкин попросил у меня две бутылки, одну, говорит, мне, а другую — Маше… Я же не мог ему отказать… у них очереди, это бесчеловечно.

Бони. Вы знаете Кошкина?!

Гаргантун. Вы меня удивляете, Джек. Можно подумать, что вы не знаете Ивана Ивановича! В моей разведке работают не тысячи, как у вас, а всего лишь один дядя Цезарь, и то я знаю все!

Бони. Вы сможете опознать Кошкина?

Гаргантун. Вы общаетесь с Кошкиным каждый день, а я должен… Вы лучше отвечайте, зачем вы меня устраняете?!

Бони. Почему вы поддерживаете русских?

Гаргантун. Потому что они добрые! Стоит только сказать, что мы их поддерживаем, и они сразу нам дают займы!

Бони. А мы разве не помогаем?

Гаргантун. Но вы же богатые, а они строят социализм.

Бони. Разрешите бурбон, Авель, не упрямтесь. Тут же поедете в Белый дом, страну примут в Международный валютный фонд!

Гаргантун. Мое здоровье — дороже всего!

Бони. Вы играете с огнем! Предупреждаю вас: вы еще пожалеете!

Гаргантун. Вот как?! В таком случае объявляю вас персоной нон грата. Вон отсюда! Янки, гоу хоум! (Уходит.)

Бони. Но Авель! (Спешит за ним, оставив на кресле зонт.)

Бриджит подходит к телефону.

Освещается Мама.

Бриджит. Мамочка!

Мама. Здравствуй, моя девочка! Как твой бронхит?

Бриджит. Мама, наконец она появилась… я не знаю, что делать!

Мама. Немедленно возвращайся и начинай развод! Если хочешь, я поеду к вам на квартиру, сложу все его вещи и выставлю их на улицу. Немедленно возвращайся!

Бриджит. Оставить его здесь с этой уродиной?

Мама. Зачем тебе вся эта грязь, девочка? Я все думаю о зонтике… Ты уверена, что это не мой?

Бриджит. Можно подумать, что у нас нет своего.

Мама. На моем есть меточка.

Бриджит. Пожалуйста, не забывай, что пока он мой муж!

Мама. Но где же зонт? Кроме вас, у меня никто не бывает…

Бриджит. Мама, ты потеряла голову!

Мама. Может, увезти мебель? Он же обчистит тебя как липку. И ты еще этому негодяю стирала носки!

Бриджит. Не твое дело!

Мама. Ты так наивна и чиста… приезжай скорее!

Бриджит. Пока, мамочка! (Замечает зонт, берет его и включает).

Освещается Генерал.

Генерал. Фиалка на связи…

Бриджит. Я — Вамп… Неожиданное ухудшение обстановки. Кассандра работает на орангутанга.

Генерал. Вот как? Весьма неожиданно… Вам удалось засечь млекопитающее?

Бриджит. Как вы советовали… Ниточка потянулась к нему от его выдры. Дед готов возглавить фирму, но не хочет возвращать бурбонскую династию во Францию.

Генерал. Это не так страшно. Со временем он передумает. Теща по-прежнему невыносима?

Бриджит. Так точно. Но мы готовим свадьбу. Если вы отзовете Кассандру, я уверена, что успех обеспечен.

Генерал. А вы сумеете провести свадьбу без Кассандры? Ведь надо будет надеть намордник на орангутанга с его выдрой. Не подкачаете?

Бриджит. Можете на нас рассчитывать. Но прошу вас: немедленно отзовите Кассандру!

Генерал. Спокойно. Действуйте по плану. (Исчезает.)

Вбегает Рита.

Рита. Леди Астор! Леди Астор! Ах, это вы?

Бриджит. А это вы? Здравствуйте, как вы себя чувствуете?

Рита. Превосходно. Как идет политика мирного сосуществования?

Бриджит. Шарман! Если бы не военная угроза, не постоянные призывы к мировой революции…

Рита. Не надоели вам эти клише?

Бриджит. Послушайте, почему бы нам не сходить вместе в концерт?

Рита. Вы умнее, чем я предполагала. Что ж, будем говорить прямо: вы хотите спасти мужа?

Бриджит. У вас со мной это не пройдет, я не из детского сада.

Рита. Не сомневаюсь. Поэтому давайте серьезно: завтра вы с мужем должны попросить политического убежища.

Бриджит. Мне кажется, у вас отсутствует чувство реальности.

Рита. Проведете пресс-конференцию с разоблачением грязных методов работы американской разведки, расскажете о страданиях бездомных и бастующих, о преследованиях негров и индейцев!

Бриджит. Все наши негры и индейцы — миллионеры!

Рита. Вам нужно почитать Маркса, на вас сказывается влияние буржуазной пропаганды. Надо начать новую жизнь, Бриджит, надо работать!

Бриджит. Боже, как все это смертельно скучно! Скажите, а вам не хочется иногда быть просто женщиной?

Рита. Вам надо работать! Вступите в профсоюз, почувствуете интересы рабочего класса, поступите в комсомол, неплохо для начала войти в бюро…

Бриджит. А как же мама?

Рита. Мама останется в логове. Надо научить ее тайнописи. Придется сменить фамилию, на первое время вас обеспечат охраной!..

Бриджит. Изволите шутить?

Рита. Вы читаете газеты? Люди исчезают, исчезают навсегда… Они попадают под машины… тонут, на них падают кирпичи. Запомните: их никогда не найдут, никогда!

Бриджит. Мои предки служили под началом генерала Гранта и не в наших правилах предавать дело свободы!

Рита. Что вы колеблетесь? Мы создадим для вас особые условия. Спецсекция в универмаге, своя поликлиника, бесплатный проезд, спецзаказы — чего вам еще надо? Сделаете пластическую операцию!

Бриджит. В моем возрасте? Я вас ненавижу… поняли? А вам даже пластическая операция не поможет! (Уходит.)

Рита. Быть или не быть — вот в чем вопрос! Таиться под чужой личиной, выжидать, дрожа от напряжения, наблюдать, как грозный враг вынашивает страшные планы и творит зло, или же выйти из укрытия и обнажить меч?! О слабая душа, оставь свои сомнения, налейся сердце отвагой и упрямством — и вперед! Смотри, высматривай, всевидящее око, проникай в глубины мозга и тайники Души, в секретные кабинеты военных штабов, в парламентские кулуары и правительственные особняки, не моргай, не упускай даже мухи, мелькнувшей в бескрайнем небе! Навострись, вытянись, всеслышащее ухо, напряги магнитофоны ушных раковин, слушай до синевы прожилок, впитывай и любовный шепот, и скандалы, и сплетни, и замысловатые интриги, ибо повсюду рассеяны драгоценные крупицы тайны! Нюхай, вбирай в себя все запахи мира, всесильный нос, улавливай слабости и пороки, всасывай, как насос, чужие мысли, впивайся в неуловимые замыслы, вынюхивай все, мощный нос, — и вперед, только вперед! (Уходит.)

Затемнение.

Бал-маскарад в отеле "Зеленый попугай". Оркестр в карнавальных костюмах: всевидящее Око, вынюхивающий Нос, навостренное Ухо.

Пикет обойди кругом,

Чей облик он принял, открой!

Стал ли он комаром

Или на реке мошкарой?

Сором, что всюду лежит.

Крысой, бегущей вон.

Плевком средь уличных плит —

Вот твое дело, шпион!

Вот твое дело, шпион!

Появляется Бони с зонтом и в маске. К нему подходит Метрдотель.

Бони. Все ли в порядке?

Метрдотель. Все о'кэй, сэр!

Бони. Следует быть осторожным, они вывели войска из Афганистана, но очень немного сократили в Европе.

Метрдотель. Нам нужно делать ставку на Японию, пусть они оттяпают у них острова…

Бони. Ничего, мы изобрели новое оружие! Мы им покажем, мы их запугаем!

Метрдотель. А они возьмут и с испугу ухнут пр нам старым!

Бони. Главное — не надо ругать перестройку! Что-то гости опаздывают… Не забудьте о бутылке бурбона. Как только я попрошу, сразу же тащите бурбон!

Метрдотель. Так точно, сэр!

Оркестр играет туш. Появляется Рита под руку с Гаргантуном и Палтусом.

Бони. Милости прошу, леди и джентльмены!

Гаргантун. Как давно я не был на балу! Как ярко! Когда часто бываешь в подвалах, глаза привыкают к полутьме… Вообще-то волнует проблема свободного времени: охота и рыбалка надоели, за преферансом приходится пить, а печень уже не та, всегда обжираловка, все чего-то просят, да и говорить не с кем. Водные лыжи не разрешает охрана, выставки и театр идейно невыдержаны. Остается только работать, не щадя здоровья, по 16… по 24 и больше часов, впрочем, иногда хочется уйти в отставку, но что будет со страной? Кто будет строить социализм?

Рита. Мужчины, мужчины, как вы цепляетесь за власть! Где ваши мужество и сила? Раньше вы убивали друг друга за честь прекрасной дамы, а сейчас… чуть подует ветерок… легкая весть о том, что пора в отставку, и уже невроз, а сняли — инфаркт! Где вы, настоящие богатыри? Где вы, настоящие мужчины?!

Гаргантун. Власть — это счастье, моя милая Маргарита, тебе этого не дано понять.

Рита. Я довольствуюсь малым счастьем, дорогой премьер-министр. Купила случайно горошек в банке или удачно сделала аборт — и счастлива!

Гаргантун. Ты знаешь, какое наслаждение орать на министров? Мурашки бегут по телу, сладко сжимается сердце, и кажется, что душа на легких крыльях вздымается к Богу. Понимаешь, что твои слова для них, как мертвому припарки, но орешь! Или можно развалить экономику, а потом складывать ее по частям, как детские кубики… это тоже прекрасно! А еще хорошо проехать по миру, особенно люблю встречи с оркестром на аэродроме… Люблю работать!..

Палтус. Ты меньше работай, и страна расцветет! Поменьше указов и бойся энтузиастов, они тянут в болото с такой страстью… Нет ничего страшнее энтузиастов!

Оркестр играет туш. Входит Ветилиго в маске.

Гаргантун. Джек, разрешите представить вам мистера Бублика.

Ветилиго. Мы, кажется, где-то встречались… не на Соловках ли?

Бони (твердо). Рад вас видеть в Миндалии, мистер Бублик.

Ветилиго. Совершенно очарован этой страной. Но особенно поражает народ, трудолюбивый, терпеливый народ!

Бони. Вы надолго?

Ветилиго. Пока не знаю. А вы?

В фойе вползает Гумп. Вид его ужасен: форма десантника изодрана в клочья, руки в синяках, на спине раскрытый парашют.

Гумп (слабо). Мистер Бони… сэр!

Бони (подходя). Что с вами? Откуда вы?

Гумп. Срочная шифровка… генерал… радиосвязь прервана противником… подслушивается… парашют запутался в деревьях… я упал…

Бони подает ему воды.

Дикая вонь… стадо козлов… важное сообщение… изодрал всю форму… казенное имущество…

Бони. Говорите, говорите же!

Гумп. Все отлично. Обстановка в стране нормальная. Он просит… я всегда бережно относился к казенному имуществу… очень бережно… (Теряет сознание.)

Метрдотель уволакивает его за сцену.

Бони. Господа, наполним бокалы! (Гаргантуну) Хотите бурбону, сэр?

Гаргантун. Шутите, Джек? Ах, как иногда горит душа… как жаль, что я его запретил! А ведь что может быть лучше стаканчика бурбона со льдом, особенно в минуты международного кризиса?

Бони (хлопнув в ладоши). Метрдотель, бурбон, пожалуйста!

Метрдотель. Извините, сэр, бурбон запрещен!

Бони. То есть как? Ведь мы с вами…

Ветилиго. Порядок есть порядок, мистер Бони!

Бони. Ах, вот в чем дело? Можно вас на минутку, мистер Бублик? (Отводит Ветилиго в сторону. Срывает с него маску.)

Ветилиго. Ах, это ты, Джек? А я тебя сразу не узнал! Какая приятная неожиданность! Послушай, а где та чува, у которой я тебя застукал?

Бони. Не валяйте дурака, Кошкин! Думаете, что нам не известно, что вы работаете в секции "Б" Управления БИС дробь семь КГБ? У полковника Козодоева Бориса Петровича? (Направляет на него зонт.)

Ветилиго. Убери игрушку! Ты просто как Александра Федоровна, она тоже мне зонтом в морду тыкала: "Куда ведете? какое право? протестую!" А я ей: "Уважаемая гражданка царица, точнее, императорша, подчиняйся, говорю, законам и по приговору рабоче-крестьянского трибунала…" (Выбивает ногой зонт.) Ты лучше разуй глаза! (Достает расписку.) "Я, Джек Бони, обязуюсь и т. д.". Кто обещал нам сотрудничество? Твоя подпись? Узнаешь? Помнишь, кому давал? Видеофильм показать?

Бони. Значит… значит… вот, значит, что…

Ветилиго. Придется работать на нас, старче. Будем вместе строить общий дом. Ты, я и Маша. (Поет.) "У самовара я и моя Маша". Это будет новый светлый дом. В нем не будет окон, но зато мы услышим пение птиц… мы увидим все небо в алмазах.

Бони. Не хочу пения птиц, хочу к Бриджит!

Ветилиго. Заткнись, дура! Бриджит получит твои фотографии в постели с Машей. (Бросает пачку фотографий на диван.) Какая тебе больше нравится? Выбирай! Мне эта! (Дико хохочет.)

Бони. Но, Иван Иванович…

Ветилиго. Считаю до трех…

Бони. Но я же безыдейный, я даже рабфака не кончил!

Ветилиго. Нам шибко грамотные не нужны. Раз!

Бони. Не хочу!

Ветилиго. Два!

Бони. Я пожалуюсь в ООН! Согласен, только отдайте бурбон!

Ветилиго. Цезарь! Бурбон! (Звучит музыка.)

Метрдотель приносит бурбон-виски, Бони наливает в бокал Гар-гантуну, незаметно бросает туда яд из перстня, передает.

Бони. За дружбу между народами! За мир!

Все чокаются. Гаргантун и Палтус чокаются, смотрят друг другу в глаза, меняются бокалами, снова чокаются, смотрят в глаза, собираются пить. Бони плечом выбивает у Палтуса бокал.

Извините, Аристид!

Бони наливает в пустой бокал виски, снова бросает яд, поворачивается к Гаргантуну с расчетом на обмен бокалами после чоканья. Но Гаргантун не меняется и спокойно пьет из своего.

Ветилиго. Что вы не дринкаете, Джек? Не в кайф?

Бони. На брудершафт, Авель!

Появляется Бриджит.

Бриджит?! (Роняет бокал.)

Бриджит. Смертельно рада вас видеть, леди и джентльмены! Перестраиваетесь? (Бьет Бони по лицу.)

Ветилиго. Как приятно вас видеть, мадам!

Бриджит. Мне тоже, сэр. (Бьет его по лицу.)

Рита (неожиданно вульгарно). Ах ты, дрянь… как ты смеешь?! Ты своего бей! Ты что? (Наступает на Бриджит.) Ты чо?!

Бриджит. В какую компанию вы попали, сэр?

Бони (загораживая Бриджит от Риты). Бриджит, милая, я все тебе объясню, я так рад, что ты приехала… Я так рад…

Палтус (громко). Господа, когда меня назначат премьер-министром?

Ветилиго (Гаргантуну). Что вы молчите? Это же заговор! Надо действовать! Цезарь!

Гаргантун. Надоело! Ну вас всех к черту!

Палтус (еще назойливее). Господа, когда меня назначат премьер-министром?

Бони. Может быть, зайдем?

Палтус. Куда?

Бони. Туда.

Палтус. Не имею желания, друг мой, не расположен, не настроен!

Бони. Давайте зайдем, это полезно для здоровья!

Палтус. Спасибо за заботу, благодарю покорно, в другой раз.

Бони. (утягивая его). Знаете, как хорошо себя почувствуете потом?

Палтус (сопротивляясь). Знаю, но не хочу. Не могу, дорогой мой. Знаю, что хорошо, но не могу!

Бони. Ну, составьте компанию, прошу вас! (Тянет.) Где же чувство локтя, где же дух коллективизма? Ну! Пи-пи!

Палтус. Но я не хочу, не хочу! Не хочу пи-пи!

Бони. Я вас очень прошу… от имени всего народа… (Утягивает Палтуса за сцену.)

Ветилиго. Это заговор, неужели вы не видите?!

Гаргантун (в истерике). Надоело! Не могу больше так жить! Прощай, мама, хотя тебя уже нет, твой сын умер как герой! (Ударяет себя кинжалом в грудь, падает.)

Путаясь в спущенных штанах, вбегает Палтус, за ним — Бони.

Палтус. Не могу! (Падает в обморок.)

Входит Генерал.

Бони. Господин генерал, прошу доложить президенту…

Генерал обнимает Бони и защелкивает на его руках наручники.

Ветилиго. Здравия желаю, товарищ Кошкин!

Рита. С возвращеньицем, Иван Иванович!

Генерал. Ты, Машенька, налей мне чайку. В тот серебряный подстаканник с именной надписью… Что ж, операция прошла успешно, товарищи! Поздравляю!

Вбегает Кукс.

Кукс. Обедать! Обедать! Кончайте, друзья!

Гаргантун. А у них в Америке тоже обедают в час?

Рита. У них это называется ленч, второй завтрак. Жалко, что не успели дорепетировать… продолжим после обеда!

Все снимают парики, костюмы.

Кто-нибудь купаться со мною пойдет?

Ветилиго. Если переводчик "Интуриста" приказывает купаться… (Встает.)

Палтус. Ах, как здесь хорошо, как хорошо! Как у нас в Калифорнии! Первый раз я в международном кемпинге… но теперь каждый год буду ездить. Какая речка! Какой пейзаж! Ну просто Калифорния!

Рита. А самодеятельность какая! Все-таки я за нее отвечаю! Так кто же купаться? Билл, Алекс, Ванечка… ну, пошли! Поликарп Петрович, а вы?

Генерал. Мы с Джорджем не пойдем, мы — старые, правда, Джордж?

Бони. Не согласен категорически!

Все, кроме Генерала и Бони, уходят.

Генерал. Хорошо все-таки на пенсии… Вот уж не думал, что с американцами в самодеятельности придется играть.

Бони. А где вы раньше работали. Поликарп Петрович?

Генерал (таинственно). Там… А вы?

Бони. Тоже там.

Генерал (оживляясь). Неужели? Значит, коллеги? Позвольте, позвольте, а вы в Москве раньше были?

Бони. А как же! Работал! Славные были времена!

Генерал. Послушайте, послушайте, а это не вас выставили из Союза в шестьдесят пятом?

Бони (радостно). Было дело… Хотя, честно говоря, вы тут немного передернули карты…

Генерал (тоже радостно). И мы не без греха, Джордж! Но все равно криминал был: в подъезд вы заходили и тайник там изымали!

Бони. Извините, Поликарп Петрович, в подъезд я заходил по другому делу.

Генерал. Так уж я и поверю, что американец и по другому делу!

Бони. Мне, извините, трусы нужно было поправить…

Генерал (грозя пальцем), Ах, Джордж, Джордж! И все-таки славные были времена… Вы когда-нибудь лилипуток любили, Джордж?

Бони. Не приходилось. Правда, однажды в штате Вайоминг — там была резервация индейцев… но это не то!

Генерал. А у меня роман был! И какой! Чуть с работы не уволили! Мы тогда при Сталине по ночам работали… работали много. И вот однажды по оперативному делу приехал я ночью в цирк, а она там, дрессировщица значит, слона кормила, забыла вечером покормить, ночью приехала… Так оно и началось… И уж потом сразу после допросов — прямо к ней! И жена ничего не подозревала — ведь работали мы ночью!

Бони. Вы и в Нью-Йорке, наверное, ночью работали!

Генерал. Об этом не будем… Да, славные были времена! Сейчас тоже неплохо… вот перестройка, контакты, туризм, мы — к вам, вы — к нам, самодеятельность опять же… мир и дружба! Сейчас прошлое многие черной краской мажут, а зря! Были, конечно, в жизни отдельные недостатки, но жили мы хорошо и, главное, работали добросовестно. А работы было много… очень много было работы.

ЗАНАВЕС.

Вместо послесловия

Беседу ведут автор Михаил Любимов и член редколлегии бюллетеня "Совершенно секретно" Евгений Додолев.

Додолев. Михаил Петрович, вы написали антистереотипный фарс о международном шпионаже — тема необычная, требующая специальных познаний. Естествен интерес к личности автора.

Любимов. В 1958 году я закончил Институт международных отношений, тогда он еще был вполне демократичен. Сразу же после окончания поехал на работу в наше посольство в Финляндии.

Д. Вы уже работали в разведке?

Л. Нет еще… Четыре года работал в Англии в качестве второго секретаря посольства, в 1965 году вернулся в СССР и в 1967 году был направлен в Данию (кроме английского, у меня шведский, позволяющий читать и объясняться по-датски). Из Дании вернулся в 1969 году и снова был направлен туда в 1976 году. Уже как советник посольства.

Д. Что вас привлекало в разведке?

Л. Конечно, романтизм, который сейчас кажется смешным. И главное — свобода.

Д. Какую свободу вы имеете в виду? Разве вы не подчинялись правилам поведения советских граждан за границей?

Л. Эти правила никак не вязались с работой… Я говорю о свободе общения с иностранцами, о широких контактах, посещениях различных собраний и конференций, увеселительных мест и частных сборищ. Свобода духовного выбора Можно было читать Кестлера или Солженицына — естественно, для того, чтобы "знать идеологического противника". Смотреть любые фильмы и спектакли. Тогда, как и большинство моих сверстников, переживших смерть Сталина и XX съезд, я верил во множество догм… в общество без рынка и без денег, в эффективность реформ Хрущева — все-таки мы учились по старым канонам. Русские всегда страдали утопизмом, это еще Гоголь подметил.

Но взгляды медленно менялись, особенно после 1968 года. Я вообще считаю, что настоящее политическое образование мне дали работа и "продажная английская пресса", которую я регулярно стараюсь читать до сих пор.

Д. Вы долго работали в разведке?

Л. До 80-го года. После этого занялся журналистикой, написал несколько пьес. Защитил кандидатскую…

Д. Повлияли ли на разведку застойные годы?

Л. Несомненно. Хотя мне не нравится термин "застойные". В моем понимании застой — это прежде всего загнивание политического руководства, насильственно сохраняющего изжившую себя систему. Разве трудящийся человек виноват, что по числу комбайнов и тракторов мы опередили США, а на селе их не хватает? Разведчик — такой же труженик, только он добывает информацию, а не уголь или газ. Обидно, конечно, что наши лидеры в то время мало прислушивались к мнению разведчиков и агентов.

Д. Вы употребили слово "агент"…

Л. У нас в печати это слово носит почему-то сугубо негативный характер. Это идет от сталинщины… Помните "агентов буржуазных разведок"? А ведь в свое время с гордостью писали об агентах "Искры”, об агентах ЦК. У разведки были, конечно, успехи, но ее не назовешь единственным оазисом в пустыне застоя, как некоторые пытаются представить. Бюрократизм, формализм, гигантомания, погоня за внешними показателями, рост бумажного вала — эти пороки любого министерства полностью относятся и к разведке.

Д. А как сочетается разведка с перестройкой в международных отношениях?

Л. Разведка — небольшая и эффективная организация — нам нужна. Надо поднять ее роль в государстве, поставить под строгий контроль Верховного Совета, ознакомить народ хотя бы с теми аспектами ее деятельности, которые широко известны на Западе — ведь о деятельности нашей разведки существует целая литература… Нужно выделить разведку из КГБ, внутри которого целый конгломерат с самыми различными функциями. Во всех цивилизованных странах разведка существует отдельно. Кстати, это затрудняет попытки оправдать нарушения законов и прав человека внутри страны некими "внешними интересами". Что общего имеет разведка со следственными органами? Или даже с контрразведкой? Истории с "психушками", процессы над Синявским или Якиром, другие нарушения прав человека наносили сокрушительные удары по разведке, ибо от нас отшатывались люди, симпатизирующие СССР и социализму.

Разведка нужна, она является печальной необходимостью, пока существует опасность агрессии, прикрываемой идеологическими или религиозными доктринами. История непредсказуема и, как писал Герцен, напоминает автобиографию сумасшедшего. Однако, пока существует шпионаж и шпиономания, взаимного доверия и перестройки в международных отношениях быть не может. Кто нас пустит в европейский дом, в международное сообщество? Да и мы тоже не лыком шиты. Надеюсь, доживем и до более тесного сотрудничества ЦРУ и КГБ, увидим совместные исследования и оценки ситуаций в некоторых горячих точках мира. Это должно решать политическое руководство обеих стран, сами разведки, пожалуй, объективно заинтересованы в тайной войне. По мере укрепления политического доверия желательно, на мой взгляд, отказаться и от вербовочной работы, и от сбора компрометирующих данных, от дезинформации — пока этим, увы, занимаются все разведывательные службы. Иными словами, избавить разведку от всего того, что дурно пахнет, т. е. от шпионажа. Мои бывшие коллеги скорее всего решат, что я спятил или впал в маразм, но движение от конфронтации к сотрудничеству предполагает — я убежден — новую роль разведывательных служб.

Д. Почему вы написали фарс? Неужели работа в разведке настолько забавна?

Л. Тимофеев-Ресовский (Зубр) говорил: "Наука — баба веселая и не любит, когда к ней подходят с паучьей серьезностью". Это относится и к политике, и к дипломатии, и к разведке. Один мой бывший коллега, слушая пьесу, заснул, другой сказал, что я написал черт знает что, третий прочитал три раза и заявил, что ничего не понял. У нас в стране работа разведки мистифицирована, принято восторженно писать о "героях невидимого фронта". Я — против культа разведки. Интересно, что многие писатели, служившие или связанные с разведкой, хорошо чувствовали трагикомическую сторону профессии. С. Моэм создал в этом ключе серию рассказов, К. Маккензи написал "Вода в мозгу", Г. Грин "Наш человек в Гаване".

Д. Давно вы начали писать?

Л. Давно, но больше урывками. В 1984 году Московский областной драматический театр поставил мой политический детектив "Убийство на экспорт", посвященный, естественно, американской разведке. Правда, американский организатор убийства был недостаточно отрицательным, что вызывало озабоченность в Министерстве культуры. Впоследствии по пьесе был поставлен радиоспектакль.

ЭКСПЕРТИЗА

Евгений Додолев

ВАЛЮТНЫЙ СИНДРОМ

Такси-1. Кадыр-1

Был он сметлив и угрюм. Но, несмотря на это, — а быть может, именно поэтому авторитетен среди своих.

Он не любил праздно слоняться, как некоторые его молодые коллеги, вдоль выстроившихся желтоватым рядком машин. И не точил лясы с другими таксистами. Развалившись на поскрипывающем сиденье, делал вид, что лениво подремывает. А сам хитро и зорко разглядывал из-под надвинутой на самые брови старенькой фуражки выходящих из зала пассажиров.

Основная масса прибывающих в московский аэропорт "Шереметьево-2" — иностранцы. За свою многолетнюю практику Александр Иванович научился с ходу определять, у кого из них карман туже набит желанной валютой. Частенько ставил настойчивое условие: повезет, если только клиент поменяет энную сумму…

Не то чтобы таксистской зарплаты и ежемесячных чаевых не хватало, просто казалось, спекуляция чужеземными бумажками — самый легкий и надежный способ разбогатеть. Чтобы не ломать голову о размере оклада или, тем паче, пенсии, до которой на своем водительском кресле Александру Ивановичу так и не пришлось досидеть…

Из показаний А.И. Богданова, 1949 г.р., гражданина СССР, шофера:

"Купив у иностранцев и водителей Леонова и Жени различной валюты, эквивалентной 5300 американских долларов, перепродал ее Кадыру”.

Энергичный Кадыр фигурирует в показаниях и других водителей: "…своему знакомому иностранному гражданину по имени Кадыр… в салоне своего служебного такси перепродал различной иностранной валюты, эквивалентной двум тысячам долларов".

Валюта скупается у "фирмачей" и иностранцам же продается?

Поль-l

Вызывающе алая губная помада, серебристые блестки на бледных скулах, ядовито-зеленые тени на веках, крашенный липкими "перышками" художественный беспорядок на головке, броские пластиковые серьги с ладошку величиной, умопомрачительно декольтированная кофта "от Кардена", темно-фиолетовые ажурные колготки и дешевые корейские часики на шикарном ремешке из крокодиловой кожи.

Подруги уверяют, что она — профессионалка самого высокого класса. Во-первых, вещами не берет — только конвертируемая валюта! Во-вторых, глаз наметан на тех, кого не мешает сторониться. Связи — и среди гостиничных "режимников", и в мире уголовном. А главное — работает в любом состоянии, без скидок на дурное настроение или самочувствие. На износ.

Из протокола допроса Абед Мохамеда, кличка — Поль, 1960 г.р., гражданина АНДР:

"Я пожалел Зорину (Зорина Фаина Юрьевна, московская проститутка. — ЕД.), так как она была беременна и выглядела очень плохо, и купил у нее 300 марок ФРГ".

Бирман-l

Подмосковный ресторан "Русь" у "деловых" — утюгов (фарцовщиков), цеховиков, катал (картежников), мошенников — пользовался до открытия сети кооперативных кабаков репутацией славного местечка, где можно "совместить приятное с полезным". Роскошно кутнуть и тут же заключить выгодную сделку. Весело вечерами в балашихинской ресторации! Зазывающе лоснится осетрина, белизной своей подчеркивая нежную розовость семги, вкрадчиво шипит, вырываясь из зеленого бутылочного плена, янтарное шампанское. Неторопливое позвякивание никелированных приборов перекрывается удалой кабацкой музыкой. Для руководителя вокально-инструментального ансамбля ресторана А.М. Бирмана самым гармоничным звуком, полагаю, был шорох пересчитываемых купюр. Его жена тоже питала пристрастие к "нумизматике по-крупному". Пара покупала валюту у повещавших ресторан представителей известной японской фирмы и их спутниц.

Из показаний Бирман Татьяны Анатольевны:

"У Кристины я купила 25 декабря у нее в квартире валюту на сумму 997 руб. — 400 с лишним западногерманских марок и 105 долларов США".

Из показаний Бирмана Александра Майоровича:

"В период работы в ресторане (1984–1986 гг.) я познакомился с Семиноченко Леной (Картавая)… Еще в ресторане бывает Ира (Спортсменка) в компании своих подруг или с иностранцами".

Блокнот-l

Прерывается радиосвязь, тонут корабли, терпят крушение самолеты: не оставляя следов, пропадают у далеких Бермуд. И нет разгадки таинственного треугольника.

Секрет пропадающей в Москве валюты куда проще. Исчезая в недрах "валютного треугольника" — "шереметьевские" таксисты, гостиничные проститутки, ресторанные валютчики, — разноцветные банкноты всплывают затем… на Западе. В центре же геометрической дыры — иностранные граждане. Решив загадку "треугольной системы", легко ответить на парадоксальный, казалось бы, вопрос: какой смысл покупать иностранную валюту по баснословно высокому курсу? Когда зарубежный турист "сдает", скажем, доллары по цене, вдесятеро превышающей официальный курс, его выгода налицо. Но какая корысть живущим у нас в стране иностранцам перекупать у валютчиков те же доллары по еще более дорогому тарифу?

Такси-ll. Хосе-l

Юркий, глазастый, небольшого росточка, Хосе скупал валюту везде. Среди его партнеров по бумажному бизнесу были таксисты, проститутки, сокурсники, просто спекулянты и интуристы.

Из показаний Морелоса Батиста Хосе Хулиана, 1951 г.р. (фамилия изменена, так как семья высланного из СССР гражданина Гондураса осталась в Москве):

"Примерно в 1979 году я познакомился с жителем города Химки Московской области Поддубным Александром Дмитриевичем… Поддубный познакомил меня с водителем такси, с которым он поддерживал преступные отношения. Они знали, что я иностранец… Примерно в пять приемов я скупил у водителя по имени Борис (кличка — Кустик) 2500 финских марок из расчета 50–60 рублей за 100 марок" (тогдашний курс — 16,76 рубля за 100 марок. — Е.Д.).

Цитата-I

"2 декабря 1988 года при попытке вывезти из СССР предметы антиквариата, среди которых были старинные иконы в серебряных окладах, изделия мастерской Шарля Фаберже, золотые монеты царской чеканки, ювелирные изделия с бриллиантами прошлого века, ордена, посуда, хрусталь, был задержан дипломат Венесуэлы. Стоимость изъятых вещей составила свыше 65 000 рублей. Часть предметов передана в музеи столицы".

"Работу шереметьевской таможни можно разделить на два этапа: до 1965 года, когда была установлена первая рентгеновская установка "Антрекс", и после. Результаты были просто ошеломляющими. Первые же негласные просветки багажа дипломатов показали солидный размах нелегального вывоза антиквариата из страны. Этому способствовало халатное отношение к сохранению произведений искусства, церковной утвари, икон. Сказалась и беззубость таможенной службы по отношению к лицам, освобожденным от таможенного досмотра".

"17 февраля 1989 года бывший советский гражданин, находившийся в СССР в частной поездке, пытался вывезти из страны картины советских художников стоимостью 26 000 рублей, предъявив таможенному контролю в качестве оснований вывоза документы, полученные незаконным путем и содержащие ложные сведения. В этих документах картины художника Зверева были объявлены работами других художников".

Из показаний Лопеса Акоста Франсиско, 1954 г.р., гражданина Мексики, студента:

"22 февраля я, мой приятель Арнольдо (Грилэтт Рохас Арнольдо Хесус, 1960 г.р., гражданин Венесуэлы, студент. — Е.Д.) и гражданин Эквадора Дель Пасо Фернандес Карлос выехали из Москвы поездом в Западный Берлин. Там Арнольдо и Карлос купили норковую шубу за 3900 марок и попросили меня привезти ее в СССР, поскольку я имею свиде-тельство о браке и под этим предлогом могу ввезти в Союз предметы женской одежды. Через три дня мы втроем вернулись в Москву… Арнольдо купил в Западном Берлине 40 мужских рубашек, 20 мужских костюмов, а также радиоаппаратуру в большом количестве".

Немалым был и доход любителей попутешествовать. Например, брюки фирмы "Ив Сен Лоран" (цена в западноберлинских супермаркетах — 60–70 марок) доставались столичным любителям "круто прикинуться" (модно одеться. — Е.Д) за… 400 рублей! Учитывая, что курс марки к рублю где-то 3:1, легко представить, как взлетела стоимость каждой марки.

Неудивительно, что студенты скупают заветные бумажки втридорога. Овчинка выделки стоит.

Хосе-ll

Только за полтора года один Хосе "экспортировал" более 50 000 долларов, не пользуясь никакими контрабандными ухищрениями: "В таможенную декларацию я вписал лишние 6000 долларов, исправив цифру… По указанной декларации записал на свой счет в банк для внешней торговли как официально ввезенную в СССР валюту, так и скупленную на территории Советского Союза. Исправленную декларацию я уничтожил".

Греческие таможенники в 1988 году задержали Аднана Кашоги, нефтяного магната из Саудовской Аравии, за "попытку незаконного вывоза валюты", поскольку он вывозил гораздо больше денег, чем отметил в таможенной декларации при въезде. (Он выиграл 160 000 долларов в казино на острове Керкира.) "Излишки" конфисковали. А вот с нашей таможней подобных проблем могло, пожалуй, и не возникнуть: достаточно было бы, по рецепту Хосе, поорудовать немного бритвой и шариковой ручкой. У нас декларации заполняются без дубликата, словно никудышная квитанция у уличного фотографа, на чью честность вынуждены полагаться любители нарядных портретов на бульварном фоне. Нет эффективного способа проверки таможенных документов. Да и некоторые работники банков часто закрывают глаза на "неточности" в бумагах. Вернее, смотрят, но, позволю себе фельетонный оборот, через водяные знаки ассигнаций.

Из показаний Хосе: "Конкретно тем работникам банка, которые получали от меня валюту, я подарков не дарил, но по праздникам некоторым из них приносил сувениры".

Нынешняя редакция Таможенного кодекса СССР принята в 1964 году. На последний квартал 1987 года намечалось утверждение нового ТК. Однако воз и ныне там. Может быть, действительно: тише едешь — дальше будешь?

Но ведь для специалистов не секрет: изъяны нынешней декларационной системы, допускающей альтернативные решения — заметить подделку декларации или нет, — провоцируют правонарушения. Во второй половине 80-х десятки работников интуристовских магазинов арестованы за нарушения правил валютных операций и взятки. Причем взятки самого разного характера. Каких только, оказывается, вариантов не существует! А кто даст гарантию, что и ныне нечистые на руку кассиры не обменивают предприимчивым иностранцам валюту их стран на более дефицитные доллары США? Получая в виде тайных комиссионных, как заведено, свои три "грина" с каждых ста?

Быть может, действительно настало время шире внедрять карточную систему? Ведь той же картой "VISA" или аналогичной ей владелец этого суперчека оплачивает все услуги — гостиницу, ресторан, покупки в магазинах. Практикуется у нас продажа на чеки серии "Д" в специализированных торговых предприятиях. Рост сети этих магазинов, возможно, понизит уровень валютных махинаций. Хотя все это, конечно, полумеры.

Блокнот-ll

Сотрудник Центра стратегических и международных исследований (США) Эрнст Приг утверждает:

"Главная проблема участия Советского Союза в международной торговле — конвертируемость рубля. Официальный курс, согласно которому 1,6 доллара равны одному рублю, сильно расходится с курсом мирового рынка валют, где за доллар можно получить от четырех до шести рублей. Сообщают, что в Советском Союзе планируется перейти к конвертируемости рубля в течение десяти лет, но пока не разработаны первоначальные, переходные меры на пути к полной обратимости. Были разговоры с сотрудниками Международного валютного фонда.

В Советском Союзе теперь признается некоторая инфляция, причина которой — в сбережениях населения, вызванных невозможностью потратить деньги, и в крупном дефиците бюджета. Первым шагом к экспортной конкурентоспособности была бы значительная девальвация рубля, но это подлило бы масла в огонь инфляции".

Помню, в ноябре 1988 года на обсуждении нашумевшей книги "Интердевочка" в конференц-зале издательства "Молодая гвардия" прозвучало любопытное, на мой взгляд, утверждение: валютную проституцию можно искоренить махом, за один день (чего не скажешь о древнем ремесле вообще). "Надо сделать рубль конвертируемым, и вся специфика этой проблемы будет сведена к нулю". Верно, однако сделать рубль конвертируемой валютой в приказном порядке невозможно. Пока наше государство не в состоянии гарантировать мало-мальскую обеспеченность рубля товарами и услугами на уровне мировых стандартов, конвертируемая отечественная валюта остается лишь карамельной утопией, родимый рубль не будет свободно обращаться за рубежом. Пока у нас проблема даже с внутренней конвертируемостью.

А ведь было время: царские империалы и советский золотой червонец котировались на мировом рынке. Курс рубля к доллару был в октябре 1922 года таким же, как и накануне первой мировой войны, то есть за доллар США давали чуть менее двух рублей. Нынешний курс смехотворно не соответствует истинному положению вещей. О каких шестидесяти копейках за доллар можно говорить, коль скоро туристы из Польши и моряки дальнего плавания скупают его иногда у грамотных валютчиков за 15 рублей? Курс того самого рубля, который мы ныне отдаем за пару кооперативных пирожков с капустой, рассчитан в 1961 году и предусматривает золотое содержание 0,987412 грамма. Вопросы будут?

Если будут, то поясню. Золотое содержание рубля не соответствует официальному начиная с середины 30-х. Валютный курс рубля давно не отражает реального паритета покупательной способности рубля и доллара США, который, по Бреттонвудскому соглашению, считается "резервной валютой" (курсы всех прочих валют пересчитываются через доллар).

"Вернемся к здравому смыслу", — призывал Владимир Солоухин в своей статье о книгоиздательских неладах (ЛГ. 1987. № 35), отмечая, в частности: "Наше государство, единственное на земном шаре, держит два вида денег. Одни деньги твердые, валютные, для себя, другие — для населения. Этими деньгами мы получаем зарплату, гонорары. Эти деньги служат только для внутреннего обращения, нигде в мире они не котируются. Это условные деньги. Как если бы мальчишки нарезали бумажек и стали играть в "очко". Можно выиграть, можно накопить этих бумажек целый карман, но за пивом (простите, за лимонадом) с этими бумажками не побежишь: не дадут. Точно так же, как, оказавшись с нашей трешкой или десяткой в другой стране, можешь считать, что денег у тебя нет совсем. Вот и получается, что, покупая бумагу в Финляндии, государство платит за нее конвертируемый рубль, а в книжных магазинах собирает с наших покупателей-читателей бумажки. Товары широкого потребления за границей государство покупает не только не получая прибыли, но тратя валюту. Оно финансово не заинтересовано покупать за границей товары широкого потребления (в том числе и бумагу для издания книг), но вынуждено покупать, чтобы хоть немного удовлетворить потребности людей, и поэтому покупает самый-самый минимум”.

Вот и случаются забавные на первый взгляд казусы. Допустим, потребление черной икры на Западе, — около 320 тонн. В год. Однако импортируется на 100 тонн меньше! То есть "зернистая валюта" из нашей страны вывозится компенсации ради? Похоже на то. А что прикажете делать нашему бедолаге-туристу? С его-то жалким "тридцатником" в заморской Стране Изобилия?

Цитата-ll

"Советом Министров СССР 30 августа 1989 года принято постановление "О мерах по регулированию вывоза из СССР товаров народного потребления". В этом документе упорядочены действовавшие ранее нормативные акты, касающиеся вывоза за границу товаров иностранными гражданами, находившимися в СССР в качестве туристов, по личным делам, а также следующими транзитом через территорию Советского Союза.

Постановлено, что эти граждане не могут вывозить за границу… икру осетровых и лососевых рыб… пищевкусовые товары не могут пересылаться из СССР советскими и иностранными гражданами в международных почтовых отправлениях.

Товары народного потребления, приобретенные в СССР в специализированных магазинах и организациях, осуществляющих в установленном порядке торговлю на иностранную валюту, пропускаются без ограничения.

Предусмотренные меры носят временный характер и будут применяться в русле ныне действующих "Правил ввоза в СССР и вывоза за границу гражданами вещей, валюты, ценностей".

Поль-ll

Небольшого росточка, смуглый, улыбчивый, худощавый и, в общем-то, симпатичный, Поль суетился, как я понял из документов, на "девичьей" периферии "треугольника". Покупая американские доллары по четыре рубля, Поль, по его словам — цитирую протокол, — "делал услугу". Но галантность истого джентльмена не имеет границ. Он и дальше "шел дамам навстречу", привозя купленные на их же доллары туалеты. Обдирал "кавалер" своих подружек как липку.

Выпускник консерватории, Абед (Поль) не торопился покидать Москву. Не только потому, что здесь живет его молодая жена. Ему никак не хотелось отказываться от челночных маршрутов, окупающих с лихвой транспортные расходы и пополняющих семейный бюджет.

Приток зарубежных гостей на XII Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве расширил "основание валютного треугольника…". Прикрываясь алжирским паспортом, Поль безнаказанно превращал в рубли содержимое бумажников всех, с кем вступал в контакт. "Наконтачить", учитывая знание арабского, французского и русского языков, он смог предостаточно. Роль обменного бюро о двух ногах позволила ему вывезти из СССР после форума более 30 000 франков.

Он был выслан из СССР без права возвращения. Но… сотрудники алжирского посольства, с которыми я встретился в редакции газеты "Московская правда", рассказали мне, что буквально на следующий год (после изгнания) Поль навестил свои московские угодья. Приехал "по туру". Турист привез валюту, а поэтому вновь стал для нас "желанным гостем". Мы, получается, уважаем свои законы только до того момента, когда нам не готовы заплатить долларами.

Кадыр-ll

При всей его завидной настойчивости, Полю далеко до такого азартного валютчика, как Кадыр. Он сновал по всем углам "треугольника". Таксисты знали его как Колю. В их среде он был известен не меньше, чем легендарная Шлеп-Нога, воспитательница детсада, что ночами промышляет, невзирая на уже преклонный возраст, напротив старого университетского здания…

С Колиной подачи канули, словно в Лету, тысячи и тысячи денежных знаков, которым так и не суждено обернуться дефицитными компьютерами, импортными медикаментами, пшеницей, наконец. Пропали деньги вовсе не в мифологической речке, а в том самом потоке, который утекает капля за каплей, купюра к купюре на Запад.

Именно в западном направлении, во Львов, пересылал валюту крупными партиями Сергей Лисюненко (Люсик). Коля слыл мелкой рыбешкой в этой пестрящей цифрами речке, а вот Люсик представляется этаким китом. Ас валютного дела гнал валюту в Западную Украину не на предмет каких-либо капиталовложений. Там была брешь, через которую сочились доллары за рубеж. Худо-бедно, но оборот Люсика составлял 2,5 миллиона долларов (по нынешнему "левому" курсу — 35 миллионов рублей!). Не намного уступали ему масштабами своей деятельности Нодар Шильц (Дарик) и Алексей Щекин (Штукин).

Цитата-lll

Статистика задержания за мелкие валютные махинации — удручающая. Год от года их число увеличивается в два-три раза. Конечно, это свидетельствует об эффективности мер, предпринимаемых правоохранительными органами. Ведь чем больше правонарушителей разоблачено, тем меньше их осталось вне поля зрения следственных органов. Но…

"Широкое распространение получила… скупка у зарубежных туристов иностранной валюты, различных вещей и предметов… В организации работы милиции по борьбе с указанными правонарушениями имеются упущения и недостатки. Не обеспечивается должный правопорядок в местах размещения и пребывания иностранных граждан. В отношении лиц, вступающих с ними в противоправные отношения, слабо используются предусмотренные законом меры. Кроме того, проводимые мероприятия по предупреждению и пресечению этих негативных явлений не дают положительных результатов вследствие несовершенства действующего законодательства. Предусмотренные в Кодексе об административных правонарушениях санкции за незаконные валютные операции в незначительных размерах и торговые сделки неэффективны в силу своей малозначительности. Нуждается в изменении и существующий порядок обращения в нашей стране иностранной валюты, что позволит сократить число правонарушений, связанных с иностранными гражданами…"

Этот официальный ответ от тогдашнего заместителя начальника Главного управления уголовного розыска МВД СССР Г.А. Алексеева я получил на одну из публикаций еще в начале 1987 года. Однако "существующий порядок" не изменился. Хотя… Сколько веревочке ни виться… Спекуляция валютой в виде промысла наказывается лишением свободы на срок от 5 до 15 лет с конфискацией. Или смертной казнью.

Бирман-ll

Мосгорсуд назначил супругам Бирман суровое наказание. Упоминались в ходе судебного расследования все "валютные сословия" столицы — таксисты, проститутки, а также иностранцы…

Так-то оно так. Однако я не сомневаюсь, что ножницами между "черным" и официальным курсами обладатели этого соблазнительного своей доступностью инструмента будут и дальше стричь купоны-барыши. Без боязни порезаться.

Бороться надо с причиной, а не со следствием — это аксиома. Бог с ним, с нравственно-этическим аспектом. Изменить образ мыслей, искоренить меркантильные стереотипы одним махом не получится. То, что складывалось десятилетиями, за месяц-другой не уничтожишь. А вот в правовом аспекте проблема может быть разрешена куда более оперативно. Ведь со счетов не сбросишь нелады в валютных статьях законодательства. Нельзя не заметить: плотины на пути официально поступающей валюты отводят деньги в "левое" русло черного рынка.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 30.11.76 установлено исключительное право Госбанка СССР на совершение на территории страны операций по покупке и продаже валютных ценностей. Если невозможна более гибкая работа Госбанка, устанавливающего курс рубля к иностранным валютам, то надо выбить почву из-под ног валютчиков другими радикальными законодательными мерами.

Цитата-IV

Летом 1989 года Коллегия КГБ СССР рассмотрела вопрос о мерах по усилению борьбы органов государственной безопасности с контрабандой и нарушением правил о валютных операциях.

"Контрабанда и нарушения правил о валютных операциях смыкаются с организованной преступностью, рост которой серьезно осложняет обстановку. Прослеживаются попытки прямого подкупа организованными преступными группами представителей государственных, в том числе правоохранительных, органов. Действия контрабандистов и валютчиков приобретают все более масштабный характер и затрагивают интересы нашего общества в целом. В преступную деятельность вовлекаются различные категории советских граждан, в особенности представители молодого поколения.

Проанализировав обстановку, коллегия отметила, что за последние пять лет по уголовным делам, расследованным следственными подразделениями органов КГБ, привлечено к ответственности свыше полутора тысяч контрабандистов и валютчиков из числа советских граждан и иностранцев. У них изъято и обращено в доход государства советской и иностранной валюты, драгоценных металлов и камней, промышленных товаров, антиквариата, художественных и культурных ценностей на десятки миллионов рублей.

Необходима дальнейшая координация усилий с полицейскими, таможенными службами капиталистических и развивающихся стран, международными организациями, ведущими борьбу с контрабандой национальных культурных ценностей, наркотиков, фальшивой валюты".

Блокнот-lll

Ну а как быть с теми студентами, которые, не дожидаясь экономических реформ, используют разницу между официальным и "черным" курсом рубля?

Обрушиваться на них с гневными упреками глупо. Сами виноваты. Но и закрывать глаза на все это не стоит. Твердого алиби нет ни у кого из нас. Непричастность — девиз устаревший. Ведь это лишь оборотная сторона медали, лицевое изображение которой украшает двусмысленное слово "рубль". Между двух стульев… А между трех валют?

В свое время Внешпосылторг менял инвалютные рубли на чеки — 1:5. Учитывая, что перед массовым закрытием "Березок" чек стабильно стоил два "внутренних" рубля, легко вычислить: рубль внешний — вдесятеро легче внутреннего.

Мы искренне возмущаемся порочной практикой табличных запретов в ЮАР ("Этот бар только для белых", "Парк для цветных"…), мы яростно негодуем по поводу неизбывной сегрегации в школах Алабамы и Флориды. Но, положа руку на сердце, неужели нас не смущает, что для наших-то гостей не существует запретов на посещение каких-нибудь там кегельбанов, баров и дискотек (это было бы странно и некрасиво!), но при этом налицо разветвленная сеть заведений, нам совершенно не доступных и ориентированных исключительно на обслуживание иностранцев и вьющихся вокруг девиц. Разве наличие спецмагазинов и отсутствие в широкой продаже товаров из ассортимента этих самых ларьков — явление закономерное? Не говоря уже о раздельных залах в аэропортах для "своего брата" и "варягов". С различным уровнем сервиса, между прочим.

Помню, готовил материал об общежитии Плехановского института, и мне, как было сказано, "интереса ради" предложили подежурить вечерком в качестве вахтера у входа в корпус, чтобы "посмотреть-кто-как-себя-ведет". Так сказать, сравнительный анализ… Думаю, что эксцессы в общежитиях — естественная реакция молодых, независимых людей на наблюдаемый ими синтез рабского пресмыкания перед всем "ненашим", с одной стороны, и полицейских прихватов вахтерской службы, "компенсирующих" суетливость ресторанных гардеробщиков, — с другой. Вспоминать подробности своего дежурства не очень хочется — рассказ вышел бы невеселый и не в духе привычного интернационального воспитания. Но желающим испить чашу унижения "а ля рюс" — милости прошу, попробуйте сами. Или попросту понаблюдайте, как швейцары гостиниц относятся к "фирмачам" и своим согражданам. Чтобы понять, что и откуда берется… Впрочем, по этому поводу уже давно иронизирует бит-квартет "Секрет":

Стоят полковники в отставке у стеклянных дверей.

Пора бы фотоэлементом заменить этих парней.

Чтоб было так: заходит враг,

И электрический кулак — Ему по роже.

Цитата-V

Ведь что получается — мы вроде как почитаем своих гостей больше, чем себя. Но так быть не может! Истинное уважение не тождественно задавленному подобострастию. Это старая добрая истина. Еще древнеиндийские философы утверждали: уважать и любить другого может только тот, кто глубоко уважает и по-настоящему любит самого себя. Надо любить ближнего в себе и себя в нем. Напомню, для примера, о знаменитом кавказском радушии. Разве, выкладываясь перед гостем, гостеприимный кавказец может допустить хотя бы на минуту существование изящной "Инструкции по спецобслуживанию", в которой жестко оговорены его права и обязанности? (Весьма примечательным образом отличающиеся от прав и обязанностей приехавшего издалека.) А между тем давно созданы и утверждены, причем параллельно несколькими министерствами и ведомствами, правила, с плакатной однозначностью запрещающие советским гражданам совершать покупки, а другим советским гражданам — обслуживать своих соотечественников там-то и там-то. Плюс гостиницы, сауны, буфеты на пляжах, бассейны все с тем же ярлыком "только для…". Даже право ходить по городу в шортах сопряжено с гордым прилагательным "интуристовский". Которое, непонятно почему, еще не значится в словаре синонимов русского языка наряду с "наилучший", "избранный" и т. д.

Стыдно? Похоже, не всем. Отчего никто не удивляется, что, например, иностранец может взять в Москве машину напрокат, а наш с вами земляк — нет? У нас что, машин больше, чем у них? Или они нужны москвичам меньше?

Из открытого письма Григорию Бакланову, опубликованного в "Московском литераторе":

"Для иностранцев — и только для них! — в Москве и других городах работают специальные магазины, где они на свою валюту могут приобретать и беспрепятственно вывозить самые дефицитные наши книги. С той же целью создано Всесоюзное объединение "Международная книга", которое занимается торговлей и широким обменом с книготорговыми организациями всей планеты. Не случайно ведь многие из прорвавшихся в зарубежный вояж наших сограждан тратят там последние валютные гроши не на пресловутые "тряпки", а на покупку советских, но недоступных в Союзе книг… По поручению искусствоведов-контролеров Главного управления культуры исполкома Моссовета Н.И. Бурмистрова".

Почему, в самом деле, мы пользуемся услугами спекулянтов, а "Березки" ломятся от книжного изобилия? Там легко купить "Мастера и Маргариту", в которой М. Булгаков описал посещение Бегемотом и Фаготом валютного магазина и наметил первопричину…

Блокнот-IV

"Выказывать респект" к чужестранцам повелось еще со времен петровских. И, наверное, с этих же самых времен отношение к ним сложилось такое, как будто они из другого теста. Причем лучшей закваски. К иностранцам везде относятся иначе, чем к своим согражданам, но нигде, пожалуй, не ставят на них оптом клеймо первого сорта, тем самым считая нормальным, что второй сорт — реальная категория для оценки человека. Я решительно против столь популярного кое-где активного неприятия "чужеземцев", но чувствовать себя второсортным потребителем оставшихся после интуристовских "спецобслуживаний" ресторанно-зрелищных благ как-то не очень приятно.

В свое время долго и судорожно искали космополитов, низкопоклонников, раболепствующих перед Западом. И чего, спрашивается, не заглянули к чиновникам и буквоедам? Тут "космополитов" пруд пруди, и они, как мне представляется, не очень-то скрываются. В открытую декларируют свои гостиничные "рекомендательные" принципы, из которых автоматом следуют запреты для нас с вами. Где точка, в которой уважительное отношение к иностранному переходит в фетишизацию всего заграничного? Наверное, это происходит, когда почитание подменяется поклонением. Некоторые причиной такому отношению полагают исконно русские традиции. Помноженные на осознание величия собственного народа… Как знать. А может, это — действо бюрократической магии, возведенной в квадрат валютного дефицита? С которым бороться труднее, чем с валютчиком Хосе.

Цитата-VI

Иностранным гражданам предоставляется у нас, как правило, национальный режим, то есть они пользуются теми же правами и свободами, что и советские граждане. И обязанности — те же. Не секрет, что очень многие из наших гостей не соблюдают "таможенные и валютные правила пребывания в СССР". Хотя иностранные граждане, "совершившие преступления, административные или иные правонарушения на территории СССР, подлежат ответственности на общих основаниях…".

Но дело в том, что наше отношение к зарубежным гостям не вписывается в понятие о подобном равенстве перед законом. Как-то сложилось так, что, смотря, допустим, телепередачу о задержанном в Малайзии с килограммовым грузом героина туристе и слушая комментарии, что-де за хранение ста граммов этого наркотика положена смертная казнь, волей-неволей ловишь себя на мысли: но его-то просто вышлют — англичанин как-никак.

…Конечно, это замечательно, что сложилась у нас такая традиция — идти навстречу приехавшим издалека, будь то просто турист или будущий специалист, получающий в СССР высшее образование. Но не трансформируется ли иногда уважительное отношение к иностранцам в какое-то необъяснимое инопочитание, когда происходит деление на тех, "кому можно", и на "своих"?

КОГО или ЧТО мы уважаем? Наших гостей? Или содержимое их бумажников?

Альтернатива-l

В 1989 году Министерство морского флота СССР отважилось на некое новшество. Экипажам семи теплоходов позволили принимать валютные чаевые. (Полагаю, что чиновники министерства догадывались: в бумажнике едва ли не любого бармена, обслуживающего клиентов-иностранцев Черноморского пароходства, спрессованы не только "левые" рубли, но и доллары.) Валюта сдается в кассу, а сдавший получает премию в чеках серии "А", равную половине заработанных им чаевых. (Предлагаемую экипажу альтернативу — брать вознаграждение в обычных рублях по смешному курсу монументально-непоколебимого Госбанка страны — считаю лишь скучной данью ханжеской традиции: хотелось бы взглянуть на того, кто осознанно предпочтет легковесные бумажки с многообещающими надписями насчет обеспеченности "всем достоянием" Госбанка, которыми украшены наши скромные казначейские билеты, чекам Внешторгбанка СССР, столь же неброским, но все-таки гарантирующим дефицит.)

Все это любопытно. Все это хорошо хотя бы потому, что конкретно. Но все это — полумеры. (И не потому, что премия — размером в половину; составь она, допустим, как прогнозировалось вначале, четыре пятых от подаренного валютодарителем за вовремя поданный ужин или поднесенный до дверей каюты саквояж — все равно не стала бы мерой на 80 процентов. Даже для четырех паро-ходств, участвовавших в эксперименте. Вернее, полуэксперименте.)

Блокнот-V

По оценкам западных специалистов (включая и экспертов ЦРУ США), внешний долг нашей державы перевалил к концу 1989 года внушительную отметку полусотни миллиардов долларов. Учитывая величину годового дохода, получается, что мы, все вместе, должны минимум полгода работать "просто так", чтобы избавиться от этого бремени. Нереально, конечно.

Национальный долг США — полтриллиона долларов.

Однако такой плутовски выгодный сравнительный анализ, по-моему, грубее, чем вечерняя дегустация дешевого портвейна в душном подъезде после праздничного посещения прохладных выставочных погребов "Абрау-Дюрсо". Дело в том, что многие экономисты считают: наш валовой продукт в 5–6 раз меньше, чем валовой национальный продукт Штатов. И стало быть, те 80 миллиардов рублей, которые мы тратим на космос и оборону, несопоставимы с тем, что ежегодно тратит флагман "свободного мира" (более ста миллиардов долларов). Это приводит к еще большему отрыву верхней планки "черного" курса от навязываемого Госбанком СССР.

Впрочем, соблазнительный намек на дальнейшее разоружение давно уже встречает (завуалированное пока) раздражение "старогвардейцев" квасного патриотизма.

Преподавательница химии, не желающая поступаться принципами, — Нина Андреева — на страницах "Молодой гвардии" (1987. № 7) манифестирует:

"В ряде средств массовой информации неписаным правилом стало предавать анафеме многие моральные и нравственные ценности, которыми дорожат в любом обществе. Отодвинуты на задний план величайшие ратные и трудовые свершения советских людей, позволившие достичь военного паритета с милитаристской машиной империализма. Сколько безответственных наветов как из рога изобилия сыплется на ударников, стахановцев, челюскинцев, героев-летчиков, молодогвардейцев, Павлика Морозова, наконец".

И далее следует рубленое резюме:

"Время не ждет!"

С этим не поспоришь. Действительно — не ждет.

"Через день будет поздно, через час будет поздно, через миг будет — уже не встать", — затаенно-страстно декларирует от имени поколения, ждущего перемен, Виктор Цой. Это так. Если благодушно упустить стремительное время, то…

— Бравые боевики из молодцеватых "патриотических контор" станут под колокольные перезвоны линчевать на городских площадях тех, кого они сами же и определят (не по обрезанию ли?) как законспирированных врагов Отечества.

— Лжекооператоры будут беззастенчиво продавать полстакана водопроводной жидкости за усталый и никчемный червонец, а таких "шибко умных", как Артем Тарасов, дружно — этому мы обучены — возьмут в улыбчивые клещи: запретительные приказы сверху и хищный рэкет снизу.

— Деньги окончательно превратятся в хрустящий мусор, и тогда забастовка, пикируя по кошельковой эффективности, сравняется со сверхплановой работой.

— Грянет кровавый путч тех мстительных погононосцев, которые расчетливо, давно уже в унисон с "нинами" всех возрастов, истерят: "Армия — не публичная девка и не пристало ей раздеваться на глазах у всего света" (то есть — разоружаться).

— Саботаж матерых аппаратчиков, ворчливо и искренне полагающих, что съездивший в Америку Борис Ельцин "всадил нож в спину партии", а Михаил Горбачев "со своей перестройкой заигрался и зашел слишком далеко", обернется цепко торжественными облавами у ГУМа и на Арбате.

— Днем выходить невооруженным на центральные улицы станет опаснее, чем искать пьяный ночлег в субботнем парке Горького.

Иллюзия всесилия "органов" мешает нам осознать, что ситуация с преступностью может стать неконтролируемой. Следователи и оперативники еще 3–4 года назад прогнозировали нынешнюю вспышку краж, разбоя и валютных махинаций.

Масштабный разгул уличного грабежа и массированное расширение черного рынка на руку тем, кто давно жаждет спровоцировать больное наше общество на испуганный стон, ослепленно призывающий благодетельный тотальный порядок. И вот тогда они развернутся: воссозданные после полувекового антракта "тройки" яростно заработают на истязающем круглосуточном режиме. И я вполне допускаю, что все это назовут "дальнейшей перестройкой" или каким-нибудь выпрямлением вектора ускорения. И людей превратят не просто в послушный материал, фактор, а в Фактор Несущественный. А главными врагами перестройки объявят масонов, рок и прессу.

Бирман-lll. Такси-lll

Напомню, в деле супругов Бирман — через сутенерские и валютные меридианы московской фарцомафии — тесно связаны центровые путаны и шереметьевские таксисты. Например, водитель Г.К. Мамедов доставал "по своим каналам" видеокассеты для А.М. Бирмана. А Таня Сычева, оставив торговлю пивом в красногорском ресторане "Старый замок", устроилась, с подачи своей матери, в горбольницу № 40 санитаркой и — теперь свободного времени много — сняла на удобренном "фирмой" Кутузовском проспекте квартиру для совсем иной, ночной торговли. Став весной 1985 года Татьяной Бирман, бывшая выпускница педучилища, пестовавшая в свое время детсадовскую ребятню, принялась, насколько я понял из документов, продавать насыпаемую ей валюту новому мужу. Впрочем, такого рода семейные дела для опытных проституток — скорее будничная норма, чем захватывающее исключение.

Из протокола допроса Надежды Васильевны Дремлюги. 1955 г.р., гражданки СССР, проститутки:

"Мой муж… Оярзабаль Игнасио, проживающий в Мадриде, приезжал в Советский Союз каждые два-три месяца, передавая мне на содержание сына доллары США от 200 до 500… Еще примерно 20 тысяч (долларов. — Е.Д.) мне передали мои знакомые иностранцы для продажи на советские деньги, часть этих денег мне подарили мои любовники-иностранцы, с которыми я знакомилась в Москве и вступала в половую связь. Фамилий… не помню. Знакомилась с ними я в гостинице "Континенталь" ("Международная". — Е.Д.), Большом театре, концертном зале Дворца съездов… Это были граждане Италии, ФРГ, Бразилии, США. В половую связь… вступала в гостиницах, где они проживали".

По мне, семейные разборы — не тема журналистского анализа. Быть может, и у Нади Дремлюги, и у Тани Бирман отношения с мужьями носили полуфиктивный характер оплаченных взаимоуслуг, помноженных на стандартные симпатии. Вроде тех негласных контрактов, которые клейко связывают многих ресторанных охотниц со столь же неприступными — для обладателей скромных неконвертируемых рублей — таксистами, держащими козырную масть на нижней площадке "Шереметьево-2" и у гостиниц "Интурист-Националь", где ныне, как и десять лет назад, часов с одиннадцати вечера поджидают своих подруг "драйверы" (так зовут проститутки обслуживающих их таксистов).

"Волги" с привычными шашечками служат для ночных работниц нелегальной сферы развлечений не только средством оперативной доставки в их "гнезда", но и маневренным наблюдательным пунктом для прицельного выслеживания "упакованной" добычи, родимым местечком, где можно наконец-то вытянуть занемевшие, усталые от охотничьей стойки ноги, затянутые в мелкую сетку ажурных колготок цвета ночи, укрыться от осеннего ветра, обогреться зимой, перехватить глоток-другой спиртного, переодеться. Порой заднее сиденье машины просто служит "быстрой постелью". Неудобно, зато романтично. Почти на свежем воздухе. Почти на глазах у оплаченной на годы вперед милиции.

Если верить лореткам, "такса для сержанта — дичка". Дичка — десять рублей. И больше ни на какие комментарии я, пожалуй, не решусь. Во-первых, потому, что слова этих славных женщин являются доказательством столь же легковесным, как и их поведение, всех (вроде бы!) возмущающее. А во-вторых, весьма распространена безотказная практика: неудобного работника милиции ловкачки устраняют — сговорившись, стряпают обойму заявлений о якобы имевшем место вымогательстве. Человека честного и принципиального вынуждены уволить, невзирая на явную надуманность обвинений и отдавая себе отчет в ней. Дышло закона…

Зато бизнесмены в "Волгах", сдается, просто неуязвимы. Если уж не наглеют вконец…

Из показаний водителя 1-го автокомбината "Мосавтолегтранс" Михаила Васильевича Смирнова (фамилия изменена. — Е.Д.), 1951 г.р., гражданина СССР, кличка — Америка:

"Находясь на стоянке автомашин у гостиницы "Интурист" в ожидании пассажиров, я замечал, что в автомашину такси, которую обслуживал Луна (кличка одного из водителей. — Е.Д.), часто садятся иностранцы… Для меня не было секретом, что там производится незаконная валютная сделка, об этом знали все (выделено мной. — Е.Д.) водители, работавшие в центре. Иногда иностранцы обращались и ко мне с просьбой купить у них валюту… Я проводил этих иностранцев к машине Луны… При этом мне, в качестве благодарности за услугу, Луна давал советских денег десять рублей за одного человека".

Из показаний другого таксиста:

"Валюту я скупил у двух женщин легкого поведения по имени Гуля и Карина у ресторана "Дружба”… Скупив у Гули и Карины сто долларов за… рублей, я перепродал их Мирват (Мирват Мохаммед Абдель Али, 1946 г.р., гражданка Арабской Республики Египет. — ЕД.) за… рублей у общежития МГУ и получил наживу…рублей… Мне известны такие водители, как Володя — Форд, Хорек, Носорог, Миша — Лысый, Саша — Хаумач, Кустик, которое занимаются незаконными валютными сделками".

У многих новоиспеченных валютчиков от "Мосавтолегтранса” есть своя "крестная мать" — проститутка средней руки. Или "высокого полета". Какой была, по всей видимости, Надя Дремлюга:

"…У меня регулярно покупает иностранную валюту Леша, по кличке Френч, проживающий в районе проспекта Вернадского, телефон… по цене от… до… рублей за доллар США… Он купил у меня примерно 50 тысяч долларов… А по цене… за доллар (продавала. — Е.Д.) Сереже, работавшему ранее в ресторане "Украина" официантом. Из общения с Сережей мне известно, что он покупает валюту у Иры по кличке Педра… которая посещает ресторан "Арбат", проживает совместно с Олей Пальдяевой… Олина мама хранит валюту на работе в сейфе…"

Квартирные маклеры, мелкие сержанты-взяточники, крупные фарцовщики, фиктивные супруги, просто сутенеры… Вокруг каждой ночной охотницы (преступницей не являющейся де-юре) кормятся настоящие преступники. Ведь их промыслы схожи подчас как две капли воды. Схожи приемы, цели и даже чисто внешние атрибуты. Жаргон, клички.

И осью, вокруг которой вращается вся эта околопостельная тусовка, является двуличная, как жена-путана, ситуация с курсом рубля.

Цитата-VII

Об истории авантюрного возникновения изначально фальшивого курса вспоминал в одной из известинских публикаций (3 августа 1989 года) профессор В. Белкин:

"Сталин не скрывал своего желания иметь высокий курс рубля. Он хотел — пожалуй, в пропагандистских целях — потягаться с США на валютных рынках. Правда, расчет, каким бы он ни был, мог иметь лишь чисто престижное значение: о конвертируемости рубля тогда не могло быть и речи. Курс его не мог быть проверен или опровергнут торговой практикой.

…Как и большинство поручений Сталина, это поручение было срочным. На всю работу ушло что-то около недели. На последнем этапе сидели над расчетами безвылазно. В.Н. Старовский, начальник ЦСУ, — в Кремле, в кабинете А.И. Микояна, бывшего тогда заместителем Председателя Совета Министров СССР, который ждал результатов непосредственно у Сталина.

Когда все расчеты были закончены, все "резервы" повышения курса рубля исчерпаны, получилась цифра — 14 рублей (1,4 рубля "новыми") за доллар. Расчеты с фельдъегерем отправили, а нас на машине — была глубокая ночь — развезли по домам.

Каково же было мое Удивление, когда в газете я прочитал: "За 1 доллар — 4 рубля" — сорок нынешних копеек.

Со слов Старовского, Иосиф Виссарионович посмотрел наши расчеты, нахмурил брови, взял синий карандаш и, перечеркнув наши цифры, написал: "4 рубля".

Альтернатива-ll

Выравнивание курса — дело государственное. Однако мне непонятно, почему честное зарабатывание валюты ординарным советским гражданином не может быть его личным делом и отчего руки такому гражданину вяжут решетчатые петли "двух восьмерок" — статьи 88 УК РСФСР, дамокловым мечом нависающей над каждым "левым" (а закон не "левоват" ли?) обладателем нерублей.

Живописцы и умельцы всех рангов и жанров торгуют на "офонаревшем" Арбате кто чем горазд. По вылизанному новым камнем Арбату пролегает негласный интуристовский маршрут: от отелей "Белград" и "Украина" к московским бульварам. В тени архитектурного бронтозавра эпохи сталинолита — высотки МИДа — небольшой киоск, где торгуют тысячерублевыми наборами кооперативных матрешек. Надеюсь, не надо никому доказывать, что цветастое это дерево нашими соотечественниками не приобретается столь же резво, сколь, например, русские пельмени в одноименном полуресторане через дорогу. Тем не менее на плохо отмытом (в течение всего года; видимо, для культивации местного колорита) стекле матрешной лавки — выполненный на английском самодельный плакатик: мол, принимаются только родимые рублики. (Так и вспоминается покойный бард из Череповца Саша Башлычев, иронизировавший: "Чужой жратвы не надо нам, пусть нет, зато — своя!") Еще раз — почему? Почему торгующие на Арбате и арбатоподобных монмартрах других наших городов художники и ремесленники не имеют права продавать свои шкатулки, гравюры и статуэтки им за их деньги? Ведь все одно: желающий отовариться лакированным чудом русского лубочного ремесла поменяет "твердые деньги" на наши банкноты у удачливого фарцовщика по устраивающему обоих номиналу. Между торговцем матрехами и запавшим на них владельцем "hard currency" появится паразит-посредник, заполнивший уютную нишу, вымытую валютным законодательством страны, фактически уже устаревшей суровой монополией на деньгообмен.

Я считаю вполне нормальным раскладом, когда товары, производимые специально для "импортных гостей", продаются непосредственно потребителю этой суверенной индустрии за конвертируемую валюту, если он, турист, сам того желает.

Дальше. Уверен, что "архангельские мужики" запросто могут составить добротную конкуренцию Минвнешторгу, коль скоро им будет позволено зарабатывать валюту: напрямую выходить на заморского заказчика или снабжать экологически чистыми продуктами (с гарантией — аналог сети европейских магазинов ВIО) существующие продуктовые "Березки".

Кстати, валютные "Березки" могли бы — при соответствующем качестве предлагаемого товара — принимать у кооперативов и индивидуалов не только продовольствие.

Блокнот-VI

Пока же весьма специфическая — хотя и не возьмусь утверждать, что немногочисленная (боюсь, что профессиональных проституток у нас в стране в сотни раз больше, нежели усердных студенток "строгановки", изготовляющих расписные табакерки и псевдохохлому, не говоря уже о том, что на каждого истого "архангельского мужика" придется, при беспристрастном подсчете, по нескольку тысяч "утюгов" — мелких фарцовщиков, шустрящих и с валютой, и с джинсово-кроссовочной мелочевкой), — часть моих соотечественников крутится с валютой, не ожидая конвертируемости как некоего библейского продукта, поскольку колбасный аспект парадной Продовольственной программы приучил нас не верить обещаниям насчет хлебов насущных.

Причем сосредоточенная охота за валютой, на которую ныне модно приобретать компьютеры и тем самым еще выгоднее ее, валюту, оборачивать, все чаще перебрасывается за флажки таких смирных и относительно безопасных для иностранцев промыслов, как скупка-продажа и проституция.

"Проститутки нередко совмещают свои прямые обязанности с воровской профессией", — констатировала шведская газета "Дагенс нюхетер" еще в 1988 году. Причем это не какое-то там невинное запихивание за лиф нескольких вытащенных из портмоне "возлюбленного" банкнот. Двадцатилетнюю И. Халюту суд приговорил к девяти годам лагеря за крутые махинации с кредитными карточками, которые на Западе — святая святых, all in all. (Помню, когда у режиссера Би-би-си Оливии Лихтенстайн, снимавшей в Союзе ленту о советских проститутках, в баре столичного отеля Националь" пропала сумочка с "кредитками", работа всей съемочной группы на следующий день притормозилась: Оливия отзванивала в Лондон, гася действие всех пропавших карт.) Пользуясь неотлаженностью компьютерной прокатки в "березовой роще" наших спецунивермагов, Халюта успела нажить десятки тысяч.

Я уже упоминал о стотонных ножницах черноикорного бизнеса. Еще одна "валютная дыра". Икра осетровых на сегодня вытягивает треть черного рынка продуктов питания на Западе. Корни — те же; слишком велик соблазн. Заплатив смышленому официанту в гостинице, допустим "Салют", пятерную цену за баночку caviar (непременно в стекле!), можно затем реализовать это русское чудо емкостью 113 граммов в 20 (Париж) или 30 (Торонто) раз дороже. За 1988 год лишь у иностранцев и только на одной таможне изъято около тонны осетровой икры (на треть миллиона долларов) — сколько вывезено, можно только предполагать. Не говорю уже о старинных иконах и отнюдь не лубочных раритетах. (В 1988 году СССР посетило на 2 миллиона больше иностранных гостей, чем в 1987 году, то есть более 6 миллионов; в 118 городах страны обучается около 120 тысяч студентов из 149 стран.)

Впрочем, все это — мелочи по сравнению с разбазариванием национальных богатств, поставленным по общему сценарию нашей тотальной бесхозяйственности.

Перспективы, на мой взгляд, по-чернобыльски безрадостны, если Перестройка не ворвется в деятельность соответствующих госинститутов множеством конкретных перестроек. Помимо прочего, назрела необходимость изменения методик ценообразования, чтобы предотвратить дальнейшее повышение импортных цен и приостановить валютные потери державы. Ленинский принцип монополии внешней торговли должен трактоваться не в интересах лишь МВЭС (вернее, его 25 внешнеторговых объединений), централизацию следует не насаждать, а обеспечивать экономическими резервами. Как модель можно использовать деятельность могучих торговых домов Европы, где специальные внешнеторговые отделы работают жестко централизованно, поскольку такой режим означает максимум доходов при минимуме накладных трат.

Ну а относительно путан, таксистов, хосе и кадыров… одними карательными изысками — я в этом убежден — не изжить левый валютный рынок. Закон рынка объективнее Уголовного кодекса. Спрос рождает предложение. Ловкачи студенты — это всего-навсего симптом, а недуг глубже. Наш недуг. Родимый. Кровный. И так же, как в сувенирной матрешке, внутри много столь же больных близнецов.

Настало время поднимать престиж рубля. Между двух стульев не усидишь… Существование двух различных отечественных валют — внутренней и внешней — равно как и наличие двух неравных курсов — "черного" и официального, конечно же, ненормально. Время отказываться от всего двойного. Сумели ведь мы — еще до Первого съезда — перешагнуть барьер, отделявший нас от правды, — двойную статистику. А ведь практика введения параллельных счетов — парадного и реального — годами складывалась. К чему это привело, мы знаем… Недаром в словаре синонимов русского языка слово "двойственность" стоит в одном ряду со словами "противоречивость” и "неискренность".

От редакции

Этот актуальный материал был подготовлен до 1 ноября 1989 года, когда в СССР был введен новый порядок обмена валюты для советских и иностранных граждан, выезжающих за рубеж в служебную командировку, частные и туристические поездки. Этот специальный курс в 10 раз выше официального, по которому ведутся все коммерческие операции.

Юрий Каграманов

ДЕТЕКТИВ: ОБНОВЛЕНИЕ ИЛИ РАЗРУШЕНИЕ?

В "Вопросах литературы" (1989. № 8) опубликовано эссе Сомерсета Моэма "Упадок и разрушение детектива", написанное в 1952 году. Заключение автора, вынесенное им в заголовок, может показаться и неожиданным, и неоправданным. Сегодня, как и сорок лет назад, детектив — едва ли не самый процветающий из всех литературных жанров, и нет никаких признаков, что такое положение может измениться в обозримом будущем. И дело тут не только в том, что схема этого жанра (или что от нее еще осталось) обладает большой устойчивостью, но и в том, что социальная реальность, очевидно, будет продолжать ее подпитывать. Иначе говоря, и в будущем кто-то будет совершать преступления, а кому-то придется заниматься их расследованием. С этим — увы! — ничего не поделаешь: "полное искоренение" преступности — мечта утопистов, которая пока так и остается мечтой. А значит, литературные и иные "игры" в "полицейские и воры" вряд ли оставят равнодушными будущие поколения, как бы ни отличались они в других отношениях от ныне живущих.

Но если мы от внешних признаков цветения обратимся к содержанию детективных произведений, вывод Моэма, быть может, не будет выглядеть таким уж неоправданным. Поставим вопрос следующим образом: в каком направлении развивается детектив? Чтобы ответить на него, попытаемся представить "вектор" движения жанра. С момента его зарождения.

Точка отсчета — 1828 год. В Париже выходят "Мемуары" Франсуа Видока, человека, который был последовательно солдатом, авантюристом, каторжником, стал шефом полиции, потом предпринимателем и, наконец, первым в истории частным детективом. Книга эта содержала огромный и новый по тому времени материал — о жизни преступного "дна", видах правонарушений, методах их раскрытия и т. д. Фигура самого Видока, естественно, занимала в нем центральное место. Вопреки сложившейся отрицательной семантике слова "сыщик" автор создавал, на собственном примере, образ "благородного шпиона" (выражение Маркса).

"Мемуары" сразу стали, говоря современным языком, бестселлером, и не только во Франции. "Мы, — писал А.С. Пушкин в "Литературной газете", — кинулись на плутовские признания полицейского шпиона и на пояснения оных клейменного каторжника. Журналы наполнились выписками из Видока…"[17] Несколько позднее Пушкин написал даже специальную статью "О записках Видока". По сути, она представляла собою зашифрованный ответ журналисту и писателю Фаддею Булгарину, то есть речь в ней идет не столько о Видоке, сколько о Булгарине. Все же из нее, как и из приведенной выше цитаты, можно ощутить отношение Пушкина и к самому Видоку, и к тому аспекту "торгашеского века", какой открывается в его "Мемуарах", — представляющее, как мне думается, исторический интерес. Отношение это неприязненное, пожалуй, даже не лишенное некоторой гадливости.

Но можно было взглянуть на книгу Видока и под другим углом зрения. Так поступил, например, Эдгар По. "Мемуары" послужили ему материалом для создания хорошо известной сейчас серии рассказов "из французской жизни" ("Убийство на улице Морг" и других) — о добровольном сыщике Дюпене. Сам того не подозревая, великий американский поэт стал таким образом основоположником детективного жанра в литературе.

Даже стихи, как известно, растут из "сора". Тем более это можно сказать о детективе. Жизненный "сор", из которого "вырос" детектив, — это убийства, грабежи, прочие преступления с последующим следственно-полицейским установлением виновных и передачей их в руки правосудия. На этом материале возникла своеобразная литературная "игра", участники которой наделены большой долей условности, а в центре помещена головоломка — загадка-разгадка преступления.

Слово "игра", вероятно, значит здесь столько же, сколько и эпитет "литературная". Сэр Рональд Нокс в "Десяти заповедях детектива", всячески подчеркивая "игровой" характер жанра, утверждал даже, что правила его сродни не правилам, например, стихосложения, а, скорее, правилам крикета. Очевидно, это все-таки перебор, но верно, что в данном случае художественный элемент должен быть так или иначе дозирован: описание среды или места действия, психология персонажей, любовная история или что-то другое не должны "отвлекать" от того, что является в детективе главным, то есть от расследования преступления. Иначе это будет не детектив. В некоторых романах, скажем Достоевского или Фолкнера, тоже расследуются преступления, но никому не придет в голову считать их детективами — там процесс расследования заслоняют совсем другие вещи. Так что сэр Рональд Нокс в известном смысле был прав: в основе должна быть "игра”.

Следует только уточнить, что к своим умозаключениям он пришел еще в 20-е годы, на опыте детектива традиционного типа, как мы его сегодня называем, в особенности же его английских образцов. Детектив такого типа — плод XIX века, точнее, эпохи, закончившейся в 1914 году, и несет на себе ее характерные отметины. То есть это "игра", условия которой продиктованы определенным складом ума, присущим обществу, относительно благополучному и убежденному в том, что его благополучие с течением времени будет только расти и крепнуть.

В самом деле, возьмем, например, детективные истории Конан Дойла — каков их "фон"? Светлый, спокойный, уравновешенных тонов. Конечно, в них немало всякой жути, но она боится света и прячется по разным темным углам. Характерно, что зло у Конан Дойла зачастую имеет более или менее экзотическое происхождение: виновниками преступления могут оказаться какие-то таинственные китайцы или малайцы, или же это англичане, вставшие на путь неправедный где-нибудь далеко за океаном, например в "каторжной” Австралии или Соединенных Штатах. И кто бы ни был преступник, его рано или поздно настигает карающая рука Правосудия (именно так, с большой буквы). Блистательный аналитик Шерлок Холмс нужен, собственно, лишь затем, чтобы рука эта настигала того, кого надо, и ненароком не покарала невиновного.

Пожалуй, есть в этих историях некоторый привкус снобизма. Он ощущается и в фигуре самого Холмса — человека великодушного, деятельного альтруиста, но при всем том прикасающегося к человеческим судьбам как бы в перчатках. Не забудем, однако, что перед нами — "игра". Где белые играют против черных и непременно выигрывают. Главное — что здесь белые и черные и нет никаких полутонов, никаких "промежуточных" цветов. Так, естественно, удобнее "играть", но, с другой стороны, таковы моральные представления той эпохи: добродетель — бела, порок — черен, и ничего "среднего" между ними быть не может.

Конечно, такие "условия игры" устаревали уже в 20-е годы. Мир быстро менялся: благодушие и стабильность, хотя бы относительные, остались в прошлом — их перечеркнула первая мировая война. Новые реальности рано или поздно должны были как-то отразиться и на детективе.

Когда в конце тех же 20-х в американском журнале "Черная маска" стали появляться детективные повести и рассказы, очень не похожие на традиционные, европейские ценители (те, кто вообще их заметил) склонны были видеть в них что-то вроде "незаконных комет” чисто местного, американского значения. Сегодня ясно, что молодые авторы Дешил Хеммет и Реймонд Чендлер (произведения которых стали известны нашему читателю только теперь, то есть буквально в последние два-три года[18]) совершили в своем жанре настоящую "революцию" с далеко идущими последствиями.

Изображаемый ими мир — совсем иной, нежели тот, к какому успели привыкнуть любители детективного жанра. Здесь отсутствует "фоновое" чувство довольства и покоя в разумно устроенном обществе, справедливость попирается на каждом шагу, а возможности правосудия (с маленькой буквы) весьма ограниченны. Впрочем, лучше предоставить слово самому Реймонду Чендлеру.

Мы живем в мире, пишет он, "где гангстеры могут править людьми и правят едва ли не целыми городами, где гостиницы, многоэтажные дома и известные рестораны принадлежат людям, обогатившимся на публичных заведениях, где кинозвезда может быть наводчицей воровской шайки, а симпатичный сосед по площадке оказаться заправилой подпольной лотереи; в мире, где судья, у которого, несмотря на сухой закон, погреб набит спиртным, может посадить в тюрьму человека, у которого в кармане пол-литра, где мэр города посмотрит сквозь пальцы на убийство, если оно помогает нажиться, где ни один человек не может спокойно появиться вечером на улице, потому что мы много говорим о законе и порядке, но отнюдь не стараемся их соблюдать; в мире, где вы можете оказаться свидетелем грабежа среди бела дня, но не побежите в полицию сообщить приметы грабителя, а, наоборот, поспешите затеряться в толпе; ведь у грабителя могут быть дружки, которые достанут вас из-под земли, или полиции придутся не по вкусу ваши показания, и в любом случае крючкотвор-защитник сможет поносить и порочить вас на глазах у публики, перед отборными олухами присяжными, а судья, представитель государства, если и будет их одергивать, то не слишком строго".

Сгущено? Это как сказать. Если смотреть на мир из полицейского участка (а Чендлер некоторое время сам служил в полиции), картина едва ли покажется иной: вся грязь, вся мерзость, какая есть в обществе (а сколько ее в "наш жестокий век"!), отсюда видна лучше, чем откуда бы то ни было. Так что "чернуха" в вышеприведенном тексте — вполне реальная. Кстати, детектив нового типа, в соответствии с тем, какое место занимает в нем зло, стали называть "черным", а также "крутым" (hard-boiled).

Изменился мир — изменился и тип сыщика. Место Великого Детектива, "гения", каким был Холмс, заняла гораздо менее импозантная фигура трудяги, для которого расследование преступлений не просто умственная гимнастика, но средство заработать свой нелегкий хлеб. Таков чендлеровский Филип Марлоу (у Хеммета постоянного героя-детектива нет) — отнюдь не "гений дедукции", а всего лишь смышленый парень, полагающийся на свою интуицию и здравый смысл, а то и на счастливый случай. И так как, делая в общем-то грязную работу, трудно самому оставаться "чистеньким", то он и грубоват, и хамоват, и порою жёсток, если не жесток.

Правда, грубость и жестокость у него — скорее внешние. И хамство больше напускное. За всем этим прячется некое стыдливое рыцарство, бескорыстное стремление к истине и справедливости, легко угадываемое читателем, несмотря на все приемы маскировки. По своей сути Филип Марлоу — такой же герой-защитник, как и Холмс, только он более одинок и у него гораздо больше врагов.

Хеммет и Чендлер имели успех уже в 30-е годы, тогда же у них появились первые подражатели. Тем не менее на рынке детективной литературы долгое время еще задавали тон "традиционалисты", такие, как Жорж Сименон или Агата Кристи, которые продолжали писать в основном в манере XIX века, ограничиваясь лишь большими или меньшими "поправками" (скажем, у Кристи — меньшими, у Сименона — большими) на реальности сегодняшнего дня. Для "черного" ("крутого") детектива рынок, особенно европейский, созрел позднее — пожалуй, только в 60-е годы.

"По моему мнению, — пишет С. Моэм (напомню: в эссе 1952 года), — как жанр и детектив в чистом виде, и "крутой" детектив умерли". (Хотя тут же добавляет: "Но от этого бесчисленные авторы не перестанут писать детективов, а я не перестану их читать".) Моэм убежден, что ничего существенно нового в детективном жанре возникнуть уже не может: все приемы открыты и тщательно изучены, остается только их повторять и слегка варьировать. Вот тут Моэм ошибся. Время показало, что детектив, причем именно "крутой" детектив, еще не утратил способность к развитию: не только появились новые приемы, но и зазвучали новые, непривычные для данного жанра мотивы.

Оглядываясь на то, что появилось в жанре детектива с 60-х по 80-е годы, легко обнаруживаешь целый ряд существенных новаций — хотя бы и в прежнем русле хемметовско-чендлеровской школы, — давший некоторым критикам повод говорить об обновлении детектива. (Я имею в виду западный детектив, с которым знаком гораздо лучше, однако, насколько могу судить, новации эти или, по крайней мере, некоторые из них не обошли стороной также и отечественный детектив.)

Во-первых, дальнейшие трансформации происходят с фигурой героя-сыщика. Она все более "снижается", низводится до уровня обыденного и общедоступного, едва ли не теряется в толпе. Бывает, что функции того, кого прежде звали Великим Детективом, принимает на себя, специально для данного случая, непрофессионал — человек, которого преступление, хотя бы с какого-то боку, коснулось лично и который по тем или иным причинам ведет расследование сам, не передоверяя его полицейским или частным сыщикам. Такой добровольный сыщик обычно менее всего руководствуется отвлеченно-альтруистическими побуждениями; он или отстаивает свои собственные интересы, или пытается выручить дружка или подружку и т. п.

До чего дошло — сыщик иногда не в силах раскрыть преступление! Так, например, обстоит дело в блестящем, на мой взгляд, романе С. Жапризо "Убийственное лето" (Зарубежный детектив. М., 1980). В роли добровольного сыщика там выступает непрофессионал, притом персонаж, наименее, казалось бы, для этой роли подходящий — весьма ограниченная, по первому впечатлению, девица, из тех, о ком говорят: "телка". Но пусть не подумают те, кто романа не читал, что тут просто оказалась "не по Сеньке шапка". Отнюдь! "Телка” выказывает точнейший аналитический ум, под стать самому Шерлоку Холмсу, и плюс к этому необычайное хладнокровие и выдержку. И если она все-таки допускает ошибку, то потому, что сама жизнь оказывается "хитрее". Кстати, ее ошибка стоит жизни совершенно невинным людям: их обрекают на смерть до того, как становятся известны (благодаря чистой случайности) подлинные виновники преступления.

Здесь уже звучит новый для детектива мотив рока. Сэр Рональд Нокс был бы шокирован: он считал абсолютно недопустимым вмешательство рока или каких-либо сверхъестественных сил.

Еще один древний мотив, настойчиво прорывающийся в современный детектив, — месть. Добровольный сыщик, отыскав преступника, зачастую расправляется с ним сам, не "утруждая" лишний раз правосудие. Обычно в таких случаях расправа представляет собою кульминацию действия, эмоциональный выплеск: читатель как бы приглашается разделить удовлетворение, испытываемое героем от того, что ему удалось наконец расквитаться. Напомню, что в традиционном детективе главное — разгадка преступления; проблема наказания там, как правило, даже и не ставится. В любом случае речь там идет именно о наказании в соответствии с законом, а не о мести; судьбу преступника решает не злая старуха Немезида, но беспристрастная Фемида.

Другая новация: двойственность фигуры преступника. Прошу не путать с той литературой, где мы находим глубинный психологический анализ: в глубине своей души каждый преступник, наверное, — фигура сложная, неоднозначная.

Но детектив, даже так называемый психологический, на большую глубину не идет, иначе он не был бы детективом. Здесь все проще. К примеру, в романах много переводимого у нас Джеймса Чейза встречается такой характерный персонаж — "хороший парень" или "хорошая девушка", в силу той или иной случайности ставшие на путь неправедный. Грань между добром и злом здесь тонка, как острие бритвы. Читатель в растерянности — то ли ему осуждать этих "полухороших-полуплохих", то ли, наоборот, сочувствовать им.

Надо, правда, оговориться, что для французов в этом нет ничего радикально нового. Во французской детективной литературе еще в прошлом веке встречался тип "благородного вора", одной рукой совершающего преступления, а другой — помогающего сирым, обиженным и т. п. Но в английском классическом детективе подобные вещи были абсолютно исключены: преступник есть преступник, и никакая "облагораживающая" его подсветка недопустима.

И наконец, "фон", изрядно темный уже у Хеммета и Чендлера, еще больше темнеет в детективах 60 — 80-х годов. Зло разрастается и вширь и ввысь, а добро, наоборот, сжимается и становится все менее защищенным. Успех же, одерживаемый в финале (а бывает и так, о чем выше уже говорилось, что все усилия сыщика остаются, по сути, безуспешными), воспринимается как локальный и потому не слишком убедительный. В повести П. Валё и М.Шеваль "Полиция, полиция, картофельное пюре" (М.: 'Прогресс, 1988) участники расследования едва ли не огорчены тем, что им удалось схватить убийцу, ибо последний оказывается не столько виновником, сколько жертвой обстоятельств, а подлинные виновники в силу своего общественного положения остаются недосягаемыми. Такова сила коррупции, мафиозной спайки, что сыщик зачастую оказывается в положении комиссара Каттани из нашумевшего "Спрута" — бьющимся головой о стенку.

А чего стоит успех лично сыщику, в какие только переделки он не попадает! Полюбилось авторам отдавать его на расправу преступникам. Те, злодеи, как будто понимают, что нельзя сыщика убить (одно из немногих "правил игры", оставшихся в силе), и от этого, похоже, ярятся еще больше, избивая его всеми возможными и невозможными способами. Правда, и сыщик сам дерется артистически. Если уместно употребить это слово, "артистизм", применительно к положениям, где хрустят человеческие кости и воют от боли избиваемые. Тут уже не до загадок-разгадок, весь интерес сосредоточивается на том, кто кого как шарахнет.

Думаю, что заключение Сомерсета Моэма об упадке и разрушении детектива в конце концов все-таки оправдывается, хотя и с некоторым существенным запозданием. Но не потому, что теперь-то все приемы уже открыты — кто знает, до чего еще можно додуматься? Дело в другом. Разрушается структура классического детектива — и почему бы не сказать: детектива вообще? Гибнет "игра". Ее место занимает жизненный "сор" в слегка препарированном виде.

Нет, я не стану утверждать, что чтение современного детектива (или квазидетектива, как угодно), во всяком случае, его лучших образцов — разочаровывает (один из детективов, к примеру, Жапризо я здесь уже имел возможность оценить). Как литература, он имеет свои достоинства — повторяю, в лучших своих образцах. А как "игра"? Все-таки детектив далеко не крикет, он связан с жизнью гораздо более интимным и существенным образом. Открывая очередную книжку, я ощущаю себя не только любителем данного жанра, но и простым смертным, которого, как и всех остальных смертных, проблема преступности задевает самым непосредственным образом.

Так вот, как простой смертный, я решительно высказываюсь за традиционную "игру". То есть за такие перемены в реальной жизни, которые сделали бы возможным возобновление — на ином, разумеется, уровне — традиционной "игры". Я хотел бы, чтобы на преступление смотрели, как на что-то исключительное, а преступник был бы от природы нравственным уродом или жертвой каких-то необычайных, драматически сложившихся обстоятельств. Чтобы по первому крику о помощи сбегались на выручку окружающие. Чтобы кара непременно настигала каждого, кто "преступил". Чтобы торжествовали истина и справедливость, а не просто удовлетворялось чье-то желание мести. Чтобы судьи были чисты, как стеклышко, а полиция (милиция) надежна. И чтобы полюбившегося мне детектива не мутузили так жестоко гнусные преступники.

Или я слишком многого хочу?

Валерий Полищук

ВОСЬМАЯ ЛИНИЯ

Валерий Полищук — автор документальных повестей, рассказов и очерков, знакомый читателям "Нового мира", альманаха "Пути в незнаемое”, журналов "Химия и жизнь", "Знание — сила".

Только что вышла в свет его новая книга "Мастеровые науки".

— Господа бомбисты! К резиденции его превосходительства… церемониальным…ар-рш!

До отправления московского экспресса более часа, но Ипатьев уже смиренно ждет на полосатом диванчике спального купе — неистребимая привычка времен гражданской войны, когда поезда трогались с места в неизвестный момент, а останавливались где угодно, по вдохновению машиниста… Лакированная дверь не заглушает развеселую команду, что гремит в коридоре, и академик устало заключает, что если ее расслышал он, на седьмом десятке лет уже слегка тугоухий, то шутке не миновать и чьих-нибудь заинтересованных ушей в соседнем купе или на перроне. На дворе — октябрь 1929 года, за "господ” или "превосходительство" высылают из Ленинграда, что же до "бомбистов", то их можно, в зависимости от усердия сыска, трактовать очень широко, вплоть до тергруппы и высшей меры. "Бомбой Ипатьева" уже четверть века зовется разновидность автоклавов, с которой работают все в его лаборатории, но станут ли органы вникать в такую мелочь — вот вопрос.

Орлов решительно несносен, успевает еще рассердиться бывший генерал-лейтенант императорской службы, пока дверь бесшумно отъезжает и на пороге купе появляется троица тех, ради кого он готов превозмочь любые страхи и обиды.

Молодые люди — так он привычно зовет учеников — не очень-то юны, всем за тридцать, и навидаться на этом свете каждый из них успел такого, что благополучному зарубежному коллеге и в кошмарном сне не привидится. Ученики же, зная пристрастие наставника несмотря на нечеловеческую занятость являться на вокзал загодя, ловят случай поговорить с ним в спокойном месте. Они рассаживаются вокруг Ипатьева, который замечает, что Орлов оказывается как-то на отшибе, будто остальные его знать не хотят. Из-за дурацкой выходки в коридоре, вычисляет академик, прежде чем погрузиться в то, что интереснее всего на свете: новые опыты, выполненные по его замыслам, — "оброчные"…

До самого колокола в купе не входит больше никто; второе место, видимо, не продано. Поэтому можно, завершив ученые дела, поболтать вольно. Редкая возможность, которая ценится в этой компании очень высоко. Однако на сей раз душевная беседа не удается. Петров бледнеет, поднимается с дивана и, вытянувшись, произносит: "Простите, Владимир Николаевич, есть к вам еще одно дело, не вполне приятное".

Офицерская выучка незыблема. Прапорщик химроты Петров в свое время дошел с Кавказским фронтом до Трабзона, был травлен газами, в восемнадцатом году еле вырвался из Батума с последним эшелоном, потом оборонял Петроград от Юденича… Так и остаться бы ему кадровым командиром, кабы не страсть к науке: он даже в окопах не расставался с учебником химии. После войны сумел-таки доучиться в Петроградском университете, прибился к Ипатьеву, и вот — милости просим, его исследования известны всему ученому миру… Говорить Петрову трудно и неприятно. Он выдерживает большую паузу, бледнеет еще сильнее и наконец выпаливает: "Мы, всей лабораторией, вынуждены просить вас избавить нас от общества этого… гражданина".

Орлов, на которого устремлен кивок подбородка, тоже вытягивается, что нелегко при его трехаршинном росте, но бормочет нечто примирительное: "Ну, будет тебе, Дементий…"

Кличка, присвоенная им давнишнему другу в добрую минуту (привел Петрова знакомиться к Ипатьеву, а тот, недослышав, переспросил: "Как, бишь, ваше отчество, Дементьич?"), действует подобно капсюлю-детонатору. Петров взрывается: "Мое имя Александр, отчество — Дмитриевич, потрудитесь запомнить".

Э-э нет, дело не только в рискованной шутке. Ребята перессорились всерьез. С этим надо бы капитально разобраться, но когда? До отправления "Красной стрелы" — минуты… Ипатьев успевает сказать: "Но сядьте же, господа". Его слушается только Петров. Орлов делает шаг в сторону учителя, пожимает ему руку и поворачивает к двери. Петров с Разуваевым лишь подбирают ноги, чтобы дать ему пройти, но не поднимаются для прощания. Петров оскорблен, это понятно, но чтобы Григорий Разуваев кому-то не подал руку — вещь неслыханная: он неистощимо добр, и рассердить его до сих пор никому не удавалось.

— Сочувствую, Владимир Николаевич, — Орлов сгибается, чтобы проникнуть в дверь, и при этом делает полуоборот в сторону академика, — ваши любимцы, похоже, скоро заговорят с грузинским акцентом.

Царство подьячих

Так уж сложилось, что Ипатьев долгие годы жил двумя домами, даже тремя. Трехэтажный особняк в центре Москвы, в Брюсовском переулке, достался по наследству от тещи — в нем до середины 20-х годов хозяйничала его жена Варвара Дмитриевна. Главной резиденцией Владимира Николаевича была старинная квартира в Ленинграде, на Восьмой линии Васильевского острова, положенная ему по академическому штату, большинство научных учреждений, с которыми он был связан, помещалось здесь же, по соседству. Ну а третий, сельский дом в Калужской губернии он построил еще в начале века, едва вышел из нужды, став профессором Артиллерийской академии. Семья быстро росла (у них с Варварой Дмитриевной родились три сына и дочь); сначала предполагалось лишь обеспечить детям здоровый воздух да молоко на каникулах, но роль дачника как-то не удавалась химику, который за что ни возьмется — все горит в руках. Небольшое хуторское хозяйство стало разрастаться как на дрожжах, и вскоре исконно московское семейство в охотку пахало землицу, доило племенных коров, отец закупал наилучшие иноземные машины… Окрестные мужики поначалу посмеивались над барскими затеями, но потом незаметно приохотились одалживаться у хозяйственного генерала отборным семенным зерном, прислушиваться к его безошибочным советам по части удобрений да севооборотов, по дешевке добывать у него элитных телочек. При Советской власти ипатьевский хутор был преобразован в образцовый совхоз, но семье, которую уважала вся округа, все же оставили дом и при нем участок. Так что, случалось, по просьбе академика Ипатьева переносили заседания в военном наркомате да в ВСНХ — чтобы не опоздал к сенокосу или к севу…

При таком образе жизни он стал в этой необъятной стране одним из самых многоопытных пассажиров; шутники лишь спорили, сколько лет Ипатьев провел во всевозможных купе, теплушках, автомобилях и телегах: пятнадцать или двадцать…

Утренний московский маршрут накатан тысячекратно. Отменно выспавшись в поезде, Владимир Николаевич по утреннему холодку покатил на извозчике в Брюсовский, где теперь жила замужняя дочь Аннушка. Умылся, позавтракал в непревзойденной компании лепечущей птичьи слова двухлетней внучки — тут как раз и рабочее время подошло. Отправился в ВСНХ на заседание. После словопрений о неотложной необходимости производить отечественный аммиак (восьмой год уж тянутся) — рысью, пока не пробил священный для совслужащих час обеда, — в ГПУ за паспортом. Через два дня выезжать в Японию, на международный конгресс инженеров, а ни билетов, ни документов, как водится, нет.

На Лубянке руководящий товарищ безупречно любезен и заверяет, что с документами полный порядок, надо лишь обратиться к товарищу Кочкину. Однако Кочкин, рыхлый блондин с белыми ресницами (видимо, из бывших приказчиков), имеет свои неведомые резоны: надо, мол, погодить, имеются моменты, зайдите завтра. Дело привычное — российская канцелярия; против нее, говорят, даже Иван Грозный силы не имел. Что ж, можно и завтра.

На обед Владимир Николаевич снова поехал в Брюсовский, а там услышал, что к нему час назад заходил Орлов. Он даже переспросил: "Какой, ленинградский?" Чудно как-то, ведь только вечером в поезде расстались. Аннушка даже слегка обиделась: "Что же я, Николая Александровича, озорника этого, не узнаю?" Загадочно, но размышлять некогда, пора за билетом.

В Интуристе — свои штуки. Здешний подьячий полагает, будто ничего Ипатьеву не сделается, если он проследует через всю Сибирь до океана на верхней полке. Имейте, мол, сознательность, гражданин профессор, вагон международный, лучшие места — гостям-с. Тут уж гражданин профессор не удержался и выдал сукину сыну за все: и за безобразную организацию дела (заявка-то две недели назад подана!), и за хамское неуважение к соотечественникам, и даже за это вот лакейское "гостям-с". Объявил, что на верхней полке никуда не поедет, а ответ держать придется Интуристу. Может, и не стоило так взрываться: подумаешь, полка… И на тормозных площадках случалось ездить, но больно уж много за эти дни поналезло всякой дряни. Подьячий между тем перетрусил, начал извиняться и поклялся "к зав-трему" решить вопрос положительно. Ну и жаргон у этой породы!

Явившись домой вечером после совещания по нефтяным делам, Ипатьев застал Орлова, уныло поджидающего его в гостиной. Он действительно приехал зачем-то вслед за учителем на дневном поезде. Завидев его, Орлов вскочил и закричал: "Профессор! Я готов пасть на колени!"

Нетрудно было заметить, что ему вовсе не до шуток и на глазах слезы, но никак не дается бедному острослову простая человеческая речь. Ипатьеву припомнилось, что однажды Орлов уже падал перед ним на свои костлявые коленки — в кабинете на Восьмой линии, куда явился будто бы каяться (и было в чем: накануне публично, на совещании, обозвал свадебным генералом). Каяться-то каялся, но оставил дверь в коридор открытой, чтобы коллеги всласть полюбовались мелодрамой… Не приняв театрального тона, он сухо ответил: "Мы не в храме, Николай Александрович. Какое у вас ко мне дело? Я устал".

Беседа получилась путаной и сумбурной. Орлов что-то молол о станках, доставленных из Германии, о новой, открытой им, реакции, которую будто бы надлежит держать в секрете от завистливых коллег, особенно зарубежных. Видно было, что он не может пересилить себя и напрямую заговорить о том, ради чего примчался в Москву. Запуган, конечно. Три с половиной года назад, совсем еще зеленым новичком, чуть не вылетел из Ленинграда как чуждый элемент. Анкета самая предосудительная: генеральский сын, учебу начинал в ПажескоМ корпусе… Пришлось тогда (тоже ведь понесся в панике сюда, в Брюсовский) хлопотать аж у всесильного Уншлихта — доказывать, что этот молодой человек незаменим. Он и в самом деле талантлив, но руки, что называется, не тем концом приделаны; свои блистательные выдумки Орлов далеко не всегда осиливает, ставя опыты. Без ассистентов почти беспомощен. Ну и гонор, конечно, — на пять генеральских сынков… Так они ни до чего и не договорились. Орлов на полуслове вскочил, откланялся и убежал, не попрощавшись с домашними. Что-то там неладно у них, на Восьмой. После Японии придется разбираться…

До чего же химической, однако, стала наша держава: "элемент" — чуть ли не самое ходовое слово… Орлова, пожалуй, придется перевести в лабораторию на Волховском. А может, еще помирятся, что им там делить, ребятам моим золотым… И нечего здесь делить, господа офицеры; позор для всей русской артиллерии, не владеете стрельбой с закрытых позиций!

Многолетняя, выстраданная дисциплина мозга. Ипатьев не мог позволить себе бессонницу. Наутро, несмотря ни на что — выспавшийся, он снова отправился на Лубянку. Товарищ Кочкин сановито прикрыл поросячьи реснички: "Не надо спешить, еще не готово, получите паспорт завтра, в двадцать ноль-ноль". — "Помилуйте, поезд в двадцать два". — "Вот и чудесно, успеете. Буду на месте до ночи, не тревожтесь, мы здесь всегда на посту". В Интуристе, слава богу, решилось. Билет готов. И снова — не до размышлений, не до обид. Совещание в Резинотресте, потом в Военно-химическом управлении…

Успокоение пришло к нему только вечером, в доме давнего друга и коллеги Чичибабина. За чаем мирно поговорили о семейных делах, о новейших методах работы — оба, химики старой школы, осторожно приглядывались к выдумкам физиков, все упорнее твердивших о квантах и электронах. И лишь на прощание, провожая гостя на лестницу, осторожнейший Алексей Евгеньевич прошептал, шевеля стрижеными седыми усами: "А очередь-то двигается. Камзолкин…"

Назавтра в двадцать ноль-ноль Кочкин действительно вручил Ипатьеву паспорт со всеми нужными визами, включая исправленную выездную: выбыть из СССР до 15 октября академик уже не успевал, что и ухитрился, на свое счастье, заметить. Выезд тут же был продлен до ноября и скреплен печатью. А на прощание товарищ Кочкин, отечески усмехаясь, изрек: "Вот и попадете на вокзал, как привыкли, за час". В этом учреждении любили демонстрировать осведомленность. Да еще добавил со значением: "Глядите, профессор, когда вернетесь домой, не обзаведитесь невзначай каким-нибудь этаким, хе-хе, кавказским, что ли, акцентом".

Гражданин Панченко

Даже эта, с дальним расчетом пущенная издевка, не выбила его из колеи. Международный вагон был безукоризненно чист, нижняя полка заправлена хрустящим крахмальным бельем… На верхней размещался трогательно суетливый юный француз — сын модного портного из Лиона, отправленный в путешествие по Востоку за отличные успехи в коллеже. Отец два года копил деньги на этот семейный сюрприз, и теперь Жак отрабатывал затраты добросовестным любопытством. Билет на верхнюю полку, с которой так славно наблюдать все, что проплывает за окном, казался ему дополнительной наградой за усердие. Ничего не подозревая, Жак рассказал месье профессору, что вознаградил особым червонцем расторопного чиновника, который позавчера взялся достать ему именно это место — недосягаемо удобное, желанное для любого интуриста.

Мальчик был хорошо воспитан и умолкал, едва почтенный сосед прикрывал глаза. Сосед же пользовался непривычно долгим досугом, чтобы привести себя в порядок. Не столько физически (на это хватило первых суток пути), сколько душевно. Ему, пережившему три войны и столько же революций, было ясно, что скоро многое в стране опять круто переменится и снова многие ее жители окажутся лишними. Кого же вознесет судьба на этот раз, какая человеческая порода станет господствовать? Похоже — та самая, что пока распоряжается лишь паспортами, билетами и прочими несущественными бумажками. Подьячие — пугливые, полуграмотные, выросшие в нищих подслеповатых домишках, живучие и выносливые, как крысы или тараканы… Вот кто скоро заговорит в полный голос! Их можно презирать, но надо же знать и их неброскую силу. А она — в том, что каждый такой акакий акакиевич озабочен отнюдь не одним своим животным существованием. У него есть мечта, гордая мечта вселенского масштаба: доказать, что именно он и ему подобные упорством и живучестью превосходят всех на свете. И что властвовать над всеми прочими — могучими, гениальными, высокими людьми — суждено именно им, скромным и коротконогим… Маленький человечек, захвативший кресло столоначальника или, хуже того, императорский престол, — это пострашнее чумы…

Когда началась германская война, профессору Ипатьеву пришлось забросить свою лабораторию и окунуться в дела промышленности. Именно тогда езда по этой дороге стала для него столь же привычной, как по Николаевской, которая связывала Москву с Петербургом… Армии не хватало взрывчатки, горючего, противогазов. Чтобы делать все это, в свою очередь, требовались громадные количества кислоты серной и азотной, хлора, аммиака, толуола… Ученый генерал, ставший во главе химического комитета, быстро понял, что казенные заводы, конечно, могут нарастить производство того, к чему привыкли, но неспешным, казенным же порядком. А фронт не ждал. Он кинулся к частным промышленникам, заводы коих роились в Донбассе, Поволжье, Приуралье. Некоторые из них, особенно бельгийцы, охотно взялись экстренно развернуть новые производства. Ипатьев своей властью установил простую процедуру. Оценивал вместе с владельцем завода будущие затраты и объявлял: за продукцию получите возмещение этих затрат плюс десять процентов. На такой общепонятной базе дело двинулось с невиданной для России быстротой; частные заводы далеко обошли казенные по выпуску всякого необходимого добра. Но боже, в какое же вязкое болото въезжала эта раскатившаяся телега, едва только требовалось оформить хоть малейшую бумажку! Тогда-то он и осознал губительную силу подьячих…

После революции, которую Ипатьев принял не рассуждая, как единственный шанс выжить для страны, которая шла к одичанию и распаду, ему поручили восстанавливать разрушенные производства, а потом и развивать их дальше. Ипатьев стал членом президиума ВСНХ, фактически министром химической промышленности. И снова — бесконечная, с черепашьей скоростью езда по донецким, приволжским, уральским дорогам… Он предложил рискованный план — привлечь к делу бывших владельцев предприятий: англичан, французов, бельгийцев. Они хоть и обижены национализацией их имущества, но не откажутся за соответствующую долю в прибылях привести дело в порядок. Идеологически очень уязвимый план, за который вполне можно было угодить под арест, был одобрен Лениным и принят к действию. В конце 1921 года бывший генерал отправился в первое после революции путешествие по Европе…

— Простите, профессор, мы подъезжаем… Я хотел спросить, верно ли, что в этом городе был расстрелян ваш император?

Ипатьев открыл глаза. В темноте за окном светились огни издавна знакомых предместий Екатеринбурга. Он никак не мог привыкнуть к новому названию города, да и не хотел, по некоторым причинам, его знать. Не хотелось также отвечать на болезненный вопрос, но зачем обижать мальчика? Ипатьев сказал коротко: "Да, это правда". Жак, однако, не унимался. Он слышал от учителя? будто царь был в парадном одеянии, расшитом бриллиантами, и что пули отскакивали от них, убивая самих убийц… Как легко чужая беда перерабатывается в щекочущую нервы сказочку! Выдержит ли этот благополучный отличник рассказ о том, как это произошло на самом деле, захочет ли продолжать дружескую болтовню с соседом, если узнает его фамилию? Вероятно, учитель называл и фамилию…

"Дом особого назначения", в подвале которого в восемнадцатом году расправились с Романовыми, принадлежал его брату Николаю Ипатьеву, известному уральскому инженеру. Так и назывался — Ипатьевский дом. И хотя владелец его, едва в город привезли царскую семью, был выселен и к расстрелу никакого касательства не имел, фамилия обрела для многих мистическое значение: династия началась в Ипатьевском монастыре, а спустя три века пресеклась в Ипатьевском доме. Когда Владимир Николаевич со своими прожектами появился на Западе, некоторые, особенно русские эмигранты, от него шарахались: как же, большевистский министр, да еще эта фамилия…

На испуганную стрекотню юноши он ответил учительски четко, медленно подбирая французские слова: бриллиантов на царе не было, он был одет в простую — как это перевести? — гимнастерку. Драгоценности были у его дочерей — великих княжон — и у семейного врача Боткина ("Как? Врача тоже убили?" — ужаснулся Жак). Что же касается стрелков, то они были опытные и знали, как избежать рикошетов.

…В начале 20-х годов, наезжая на местные заводы, он пытался отыскать свидетелей бойни в подвале Ипатьевского дома и нашел старичка лакея, который при ней не присутствовал, а припомнил одну житейскую подробность. Царь, не зная в точности, кому принадлежит дом, полагал, что попал в жилище памятного ему председателя химического комитета. Он говорил: "Старайтесь не портить мебель и вещи, прячьте то, что подороже, — здесь же все воруют, а я этого генерала знаю, он очень аккуратный человек, огорчится…" Мелочь, в которой, пожалуй, и был весь секрет Николая Романова, добропорядочного, но совершенно непригодного к царственной миссии. В этой стране всеобщего лицедейства любой писарь изобразил бы величие куда успешнее, чем природный монарх.

…Любой писарь сообразил бы, мать вашу в бога и в душу. Ох, доктор, валите-ка в тыл, пока вас не расстреляли… Высокий старик в черкеске выкрикивает страшные слова, и котя он — особа презренной для многих императорской крови, никто доктору Гюбенету не сочувствует: замариновал в госпитале запас противогазных масок — а немец возьми да устрой на его участке второй Ипр, по баллону хлора на метр… Буйная весна 1915 года, фронт под Равкой, что в Польше. Девять тысяч бородатых сибиряков и нижних чинов 55-й дивизии лежат вповалку, дожидаясь кто санитарных, а кто и похоронных телег. Ипатьев и принц Ольденбургский, шеф военно-санитарного ведомства, обходят лазареты, переполненные жертвами германского эксперимента…

Да, это будет эксперимент, и притом величайший в истории! (Он повернулся на левый бок.) Мы берем сто миллионов лапотных хлебопашцев и через трудовые армии в кратчайший срок приобщаем их к вершинам человеческой цивилизации! Учим слесарному ремеслу — и одновременно древнегреческой культуре дискуссий!

Упитанный оратор в пенсне настолько увлечен своей грезой, что не замечает ни голодной бледности слушателей, ни того обстоятельства, что наилучшим аргументом в любой дискуссии они почитают маузер…

Экспресс, хорошо разогнавшийся после стоянки в Свердловске, убаюкал пассажира, опечаленного воспоминаниями, и помог ему отвлечься от видений, из коих следовало, что не видать покойного процветания этой измученной территории, щедро отчекрыженной от прочей Вселенной под всемирный полигон. Не видать и не дождаться, ибо каждый экспериментатор-подьячий знанию и опыту предпочитает бурю и натиск, а благодарной памяти потомков — немедленное, прижизненное самоутверждение.

Международный вагон пробудился поздно, когда состав уже мчался по зауральским степям, расцвеченным зрелыми красками осени. Ипатьев, никогда не заезжавший восточнее Челябинска, приник к окну — и не отрывался от него до конца путешествия. А всего оно длилось одиннадцать дней. На китайской ветке магистрали шли военные действия, фронт проходил в трех верстах от Читы, и поезд был направлен в объезд Байкала, краями еще более дикими и прекрасными. Стоянки были краткими, и пассажиры не успевали огорчиться из-за бедности станционного люда, клянчившего то корочку, то монетку. Иностранцы полагали, что такова туземная традиция, а Ипатьев, единственный русский среди японцев, американцев и французов, населявших экспресс, лишь понаслышке знал, что когда-то эти места славились гостеприимством, богатством снеди, которую сибиряки раздавали проезжим почти даром.

Телеграмма, загодя отправленная с дороги, не произвела на начальство владивостокской гостиницы ни малейшего впечатления. Ипатьеву было объявлено, что мест нет и не предвидится. Загаженный номер отыскался лишь после грозных репримандов и предъявления бумаг, по калибру много превосходящих мелочность случая. Едва же удалось обосноваться и тем же экстраординарным порядком добиться привилегии мытья в ванне, как явились ходоки из местного совнархоза. Проезжее светило просили помочь консультацией в неотложных химических делах. Ну, в этом Ипатьев не отказывал никогда и никому.

Дела оказались не больно-то масштабными. Требовалось наладить добывание из местных водорослей йода и производство из оных же сухой крошки, при разведении в кипятке дающей отдаленное подобие ставшего недоступным в этих краях чая. Академик испросил для ознакомления с проблемой сутки.

Вечером он в своем отвоеванном номере имел встречу с неким местным жителем, напросившимся на ужин. Крепкий, приземистый дядька с усами, очевидно, украинец, в пять минут растолковал проблему водорослей. Они-то, конечно, йодом богаты, и добывать его довольно просто. Однако сами водоросли, пригодные для дела, можно черпать из моря лишь месяц, от силы — два в году. Остальное время промысел стоит, почему и оказывается невыгодным. У японцев, говорят, он поставлен как-то иначе, но кто же теперь возьмется узнать, как это у них делается. "Да ведь не такой дальний свет Япония, пара дней на пароходе", — изумился Ипатьев. "Не всякий, знаете ли, пароход плавает туда, а потом обратно", — туманно пояснил гость. "Это как же понимать?" — "А вот так и понимайте, ваше превосходительство… Кто доплывает до Островов (гость произносил слово так, что в нем слышалась заглавная буква), тот уж не возвращается".

Академику не понравилась доверительная интонация; в разных местах доводилось ее слышать, не всегда приятных. Он отстранился от визитера, напомнил, что допустил его для деловой беседы, и ни для чего другого. На что дядька ответствовал: "Можете, Владимир Николаевич, не произносить более ни слова. Я не тот, за кого вы меня принимаете. Если бы вы тринадцать лет назад попали в Полтаву, вам бы разъяснили, кто такой Панченко. Мой конный завод знала вся Украина — лучшие скакуны! И газеты я тогда читал, и ваше имя встречал в них не редко. Если сможете, порекомендуйте завтра в совнархозе мой способ переработки водорослей, он действительно неплохой. А не хотите, так и не надо, все одно подыхать. Об одном, как отца, прошу: не возвращайтесь из Японии, ваша жизнь дорога всему человечеству; такие, как вы, еще могут его спасти. На конгрессе будет большая делегация американцев, сговоритесь с ними, перебирайтесь в Штаты!"

Слезы стояли в его вишневых глазах, и усы начинали обвисать, подмокая… Если это провокатор, то небывало искусный, в английском театре и то подобного класса игры не увидишь. Оставалось только молчать, смотреть, запоминать…

Наутро, перед посадкой на пароход, он еще успел навестить совнархоз и посоветовал присмотреться к опыту по переработке водорослей, накопленному гражданином Панченко. По поводу же йода обещал поговорить с японцами.

Отцы иезуиты

В 1703 году, замышляя воздвигнуть на гнилых островах устья Невы новую блистательную столицу, царь Петр держал в памяти полюбившийся ему деловитый облик Амстердама. Когда дошло до обустройства острова Лосий, он же Васильевский, приказано было изрыть его на голландский манер каналами: три главных вдоль да дюжину малых поперек. Планировалось застроить Лосий торговыми конторами и складами, грузы для коих доставлять прямо к дверям дешевым водным путем. Однако вместо деловых зданий на острове стали буйно расти присутственные места и развеселые дворцы, так что пока начали неспешным казенным порядком рыть каналы, их уж и тянуть стало некуда. От грандиозного эксперимента, как то нередко случалось в державе, стреноженной собственным величием, осталось лишь воспоминание — остров, нарезанный на строгие квадраты тремя проспектами да поперечными улочками, имеющими звание линий и диковатое для приезжего обозначение левой стороны как линии нумер такой-то, а правой — уже другим нумером, будто посередке и впрямь течет вода.

Всего таких линий набралось двадцать две да еще одна, нарушающая картезианскую прямоугольность планировки. Она носила официальный титул "Косая", жаргонный же, в течение полувека произносившийся шепотом, — "Генеральная".

Здесь, на Васильевском, была воздвигнута первая в России — ломоносовская — лаборатория, предназначенная для упражнений в химическом мастерстве. Укорениться на топкой петербургской почве ей удалось не скоро. После смерти родителя всех российских наук домик пришел в запустение, а к концу XVIII века попросту сгнил. Степенная переписка по поводу необходимости соорудить новую, надлежаще благоустроенную лабораторию длилась после этого более полувека, но когда движение бумаг было наконец благоуспешно завершено, то местом строительства был, уже как неизбежность, выбран тот же остров. Восьмая линия. В доме нумер семнадцать на ней разместилась наилучшая по тому времени Химическая Лаборатория Императорской Академии Наук (чем дряхлее держава, тем популярнее в ней заглавные буквы), а при оной — уютнейшие, обширные квартиры для двух академиков, имеющих власть направлять в Отечестве развитие двух основных ветвей данной науки: органическую и неорганическую химию.

В 1916 году, когда органическую ветвь было решено вверить всемирно признанному и чуть было не награжденному Нобелевской премией да вдобавок обласканному государем императором за скорое развитие военно-химических производств первооткрывателю промышленного катализа генералу Ипатьеву, это трехэтажное здание тоже успело прийти в ветхость. Поэтому, когда в 1925 году маститый химик, потихоньку оттесняемый от правительственных дел по причине своей политической незрелости и дерзости высказываний, начал возвращаться к лабораторной деятельности, на Восьмой был произведен обстоятельный ремонт. В ходе его Ипатьев выразил готовность отдать часть комнат своей квартиры, чрезмерно просторной для тогдашнего его холостяцкого проживания, под задуманную им лабораторию высоких давлений.

Высокое давление — это был его коронный прием ускорения химических реакций. Одно время Ипатьев пользовался им почти монопольно, потому что ни у кого на свете не было сосудов, равных по прочности его "бомбам". А он смог их изобрести благодаря экзотической для химика артиллерийской выучке, неизбежно сопряженной со знанием механики и технологии металлов. Вместе с малочисленными учениками он еще при старом режиме в охотку исследовал поведение под высоким давлением самых многообразных веществ, в том числе и природных смол, и угля. Из угля и водорода при этом получались жидкости, весьма схожие с нефтяным топливом, и он беззаботно печатал сведения об их открытии в журналах. Кому ж придет в голову фантазия производить искусственное топливо, если в Баку да в Грозном полным-полно натурального? Лишь в двадцатые годы Ипатьев узнал, что некоторые германские фирмы величали его своим усерднейшим, и притом бесплатным, сотрудником. Подхватывая его данные, не защищенные патентами, практичные немцы немедленно их патентовали — и становились хозяевами грядущих доходов, имевших последовать в случае внедрения подобных методов в промышленность.

Славно, весело жилось химикам в стародавние времена и недосуг было вникать в философические споры о роли наук, кипевшие среди кабинетных умов. Одни умы корили лихих экспериментаторов за бездумное вторжение в заповедные области промысла Божьего. Другие же заглядывали и того глубже. Примечательная переписка разгорелась в середине прошлого века между двумя питомцами Московского университета, волею судеб заброшенными на Британские острова. Один, вольнодумный выпускник физико-математического факультета, пел на бумаге гимны свободе и новейшему знанию. Другой же, знаток древних языков, вступивший в орден иезуитов и нашедший прибежище в католическом монастыре, охлаждал его, напоминая, что, "когда философия бралась за пересоздание общественного порядка, она постоянно доходила до самого жестокого деспотизма". Их мысли неизбежно возвраща'лись к Росоии, которую иезуит грустно величал "бедная страна, особенно для меньшинства, получившего несчастный дар образования". Когда же в ответ физик — а им был не кто иной, как Герцен, — разразился панегириком точной науке, оппонент, патер Печерин, без особых церемоний одернул его: "Стоило ли покидать Россию из-за умственного каприза? Россия именно начала с науки так, как Вы ее понимаете, она продолжает наукой… Она понимает цивилизацию именно так, как Вы ее понимаете. Материальная наука и составляла всегда ее силу…"

Предостережение оставалось без внимания десятилетиями. Резон ли был ученому люду, углубленному в свое несомненно благородное ремесло, вникать в иезуитские прорицания? Лишь когда безапелляционные выкладки экономистов и философов XIX века, разведенные десятикратно водой упрощений и популяризаций, стали превращаться в столь же категорические директивы, подкрепляемые вооруженной силой, даже те, кому плевать было на всяческую философию, начали задумываться об истинной природе умственных капризов, временами принимавших характер эпидемии.

Николай Александрович Орлов за четыре года трудов на Восьмой линии немало преуспел в разработке опытов с углем, фундамент которых был заложен еще в начале столетия. О нем уже поговаривали как об одном из крупнейших отечественных углехимиков, и слышать это было, конечно же, приятно. Все чаще, однако, в своих изысканиях Орлов упирался в заборы, воздвигнутые зарубежным патентным правом. А все — треклятое российское легкомыслие, оскорблялся в таких случаях Орлов. Не хотелось, видите ли, его превосходительству возиться с канцелярщиной. Немцы меж тем не ленились…

Немцам, а особенно ненавистному Бергиусу, под чьим именем в обделенной нефтью Германии уже начинали сооружать заводы искусственного горючего, Орлов мстил, как умел. Закажут ему, к примеру, статью о достижениях немца, явно нацеленного на Нобелевскую премию (Бергиус и впрямь получил ее в 1931 году), Орлов напишет все честь честью, но фотографию подсунет вовсе не бергиусову, а лабораторного своего дружка Марка Белопольского по кличке Федя. С ней журнал и выходит… На учителе Орлов тоже отыгрывался, забывая и двусмысленность своего положения, и все возрастающее значение того, что брезгливо величал "филозофией". Зная, что Ипатьев привычно верует в бога, таскал ему просфорки в подарок, а на благодушный вопрос академика о времяпрепровождении на каникулах неизменно отвечал: "По святым местам хожу, молю Господа за ваше здравие".

"Тебя же понимают в совсем ином смысле", — пилила его жена, огорченная тем, что Орлову в лаборатории, где всем раздавали клички, достался титул "Иезуит". "Вот именно, в совсем ином", — повторял он про себя — и тем утешался. Джентльмен должен быть бескорыстен, грубоват и экстравагантен — таков был девиз золотой молодежи в те времена, когда он к ней принадлежал. И Орлов оставался ему верен несмотря ни на что, а на неотесанность окружающих отвечал лишь загадочными, изощренными шутками.

Вскоре после отъезда шефа отходчивые друзья перестали его бойкотировать — сколько же можно держать в блокаде человека, с которым работаешь бок о бок? Орлов повеселел и снова насвистывал "Типперери" так, что во всех комнатах гремело. Он спешил закончить некие самодеятельные, задуманные независимо от Ипатьева опыты, пока тот не вернулся из Японии, — и тиранил своего юного ассистента, не отпуская его домой по вечерам. Мечтал к концу ноября отослать свою, самостоятельную, статью в немецкий журнал. "Шедевры себе, а папашке — говна в бумажке", — рифмовал он, если не слышали "любимчики" — Разуваев и Ипатьев-младший, Владимир Владимирович, только что вернувшийся из германской стажировки. Разуваеву тоже предстояло ехать в Мюнхен, и Орлов не упускал случая проехаться насчет русских умельцев, которые без немчуры — ни шагу. "Возьмем, к примеру, дружка маво Гришку, дворянина с Пречистенки", — заводил он скоморошество, и вспомогательный персонал, откладывая работу, тихонько подтягивался к его столу: знал, что сюжет скорее всего завершится чем-нибудь до колик смешным и непристойным. Поколебать добродушие голубоглазого здоровяка Разуваева не удавалось даже этим. Он лишь старался, не дожидаясь финала, выскользнуть в коридор, будто по делам, да беззлобно бормотал: "Вот махновец!"

На махновцев он в свое время насмотрелся вдоволь. В восемнадцатом году, спасая от голода мать и сестру, увез их на Украину, устроился учителем в деревне, да попал из огня в полымя. Десятки раз менялась власть в Кирилловке, и, кабы не признанный всею сельской громадой ангельский его нрав да ученость, не видать бы будущему академику Петрограда…

Через два дня после разуваевского отъезда Орлов притих и начал собственноручно сооружать какую-то фантастическую установку, центром коей служила пузатая пятилитровая колба с мутно-красным раствором. Николай Александрович пристроил к ней длиннющую мешалку с мотором, внушительный прибор Сосклета и, ни к селу ни к городу, газометр. Отступив в дальний угол, полюбовался сооружением сквозь пенсне, затем вернулся к нему и обвесил гирляндой лампочек, похожей на елочную. Коллегам, которые приставали с вопросами о назначении блистательной бутафории, отвечал загадочно: грядет, мол, конь блед.

Тайна прояснилась после обеда. Тесную комнатку заполнила толпа посторонних: явилась комиссия из Пищевого института — проверять ход исследований, которые Орлов приварка ради подрядился сделать для этого учреждения. Разобраться с поставленной задачей ему помешала гонка за шедеврами, вот и пришлось затеять театр. Комиссия почтительно освидетельствовала колбу и сияющие лампочки, поинтересовалась окончательным результатом — скоро ли? Невозмутимо серьезный Орлов с высоты своего роста пророкотал: "Скоро, скоро, не позднее Рождества, как только альфа сойдется".

"На альфу берет!" — беззвучно восхитилась лабораторная молодежь. Этот орловский трюк считался классическим. Когда Николаю Александровичу очень уж не хотелось начинать какую-нибудь работу, предложенную шефом, он сурово рокотал: "Помилуйте, Владимир Николаевич, это никак не может получиться — не пройдет по альфе". Доверчивый академик, не гораздый по части новейших физикоматематических премудростей, в таких случаях конфузился и шел на попятный. Прием действовал безотказно, и, пока он пускался в ход домашним порядком, никого это не коробило. Но на сей раз получался обман, оплаченный чужими деньгами.

Когда удовлетворенная комиссия удалилась, а молодежь разошлась по местам, Петров счел нужным сделать проказнику внушение. Начал он миролюбиво: "Когда же ты, Николя, повзрослеешь? Не мальчишка ведь — профессор, лекции читаешь". Орлов отвечал неожиданно серьезно: "А какой нам с тобой, Дементий, резон взрослеть, все равно именно в мальчишках и ходим. Другие-то, глянь, по европам раскатывают, немцев уму-разуму учат, а мы, брат, как были оброчные дурни, так и остались". В ту же секунду, забыв, с чего начали разговор, друзья снова поссорились. Петров с солдатской прямотой объявил, что Николенька — неблагодарная тварь. А Николенька, со своей стороны, напомнил перевод греческой его клички Дементий: безумный, сиречь болван. Папашка-то — не видишь, что ли? — давно вышел в тираж. Живет на наш счет, гребет валюту и славу, пользуясь нашими идеями и трудами рук наших ("Это твоих-то рученек?" — ввернул Петров), а теперь взялся делать карьеру своему сыночку да этому Гришке. Ну ничего, ему за все воздастся… Тут уж Петров не выдержал и убежал, хлопнув дверью.

…Ипатьев, и верно, успокаивал гордость учеников, возвращаясь из зарубежных странствий с грузом недоступного в нашей стране оборудования: вы, мол, не переживайте, я-то беру у немцев только эти железки, а вот они, когда знакомятся с вашими идеями, — рот разевают. Он не преувеличивал. На Восьмой линии шли впереди мирового уровня исследований. Что же до "железок" да поездок молодежи за границу, то Ипатьев втихомолку оплачивал все это собственными деньгами — валютой, которую там же и зарабатывал. Хвастать этим, однако, не любил. Не было такого обычая у высоких людей, взращенных девятнадцатым веком.

Живая очередь

Безмятежные две недели в Токио развеяли российские тревоги. Инженерный конгресс, собравший почти две тысячи знатоков со всего света, избрал Ипатьева вице-президентом, его доклад встретили овацией, на приемах и в кулуарах русского бородача с французским орденом Почетного легиона в петлице чествовали как живого классика. В советском посольстве Ипатьева тоже принимали как родного. Полпред оказался его учеником, да вдобавок некогда спасенным им от унижения. Совет Михайловского артиллерийского училища пытался лишить юнкера Трояновского награды, заработанной за образцовую работу по химии, — а профессор Ипатьев настоял, чтобы награда была вручена, несмотря на социалистические симпатии юноши, к коим химия не имеет ни малейшего отношения…

За приятнейшей сутолокой Ипатьев забыл, что на свете существуют угрюмые чиновники, просроченные паспорта, политические скандалы… Лишь на обратном пути, в салоне дряхлого пароходика, ползущего к Владивостоку, он взялся за газеты. И мгновенно был избавлен от радужного настроения. В первой же, немецкой, ему бросился в глаза заголовок "Расстрелы в Москве". Он пробежал глазами скверно набранный столбец — и наткнулся на знакомые фамилии: Высочанский, Дымман, Михайлов… Пять военных инженеров уличены во вредительстве и казнены.

Всех пятерых Ипатьев помнил еще юнцами. Это были его ученики по Артиллерийской академии, впоследствии ставшие крупнейшими специалистами по части вооружения. Они достойно несли службу сначала в германскую, а потом и в гражданскую войну. Начальство при всех режимах ставило в пример таких, как генерал Михайлов, еще недавно отмеченный наградой ВСНХ. Вожди прямо говорили, что без подобных спецов Красная Армия осталась бы голой и безоружной. И вот — извольте видеть, вредители… Да разве докатится до вредительства человек, получивший военное воспитание, человек, для которого Отечество и честь — не пустые слова. Скорее уж за это возьмется политикан, озабоченный только грызней за власть. Ведь какой, помнится, блестящий контракт провалили — отреклись от договоров с итальянцами и немцами, неустойку готовы были заплатить. И все потому, что одну из бумажек по ходу пэреговоров подписал Троцкий. Эти, нынешние, из учения своего вождя усвоили лишь два пункта: первейший вопрос — вопрос о власти, и когда берешься ее захватывать — начинай с телеграфа… Горько наблюдать, как недомерки из семинаристов и недоучившихся студентов усердно прилагают выводы науки к строительству собственной карьеры.

Тяжелые, злые размышления овладели его сознанием. Ипатьев не заметил ни мертвой зыби, которая укачивала пароход, ни гудков, возвестивших о приближении родного берега. Очнулся лишь от звука колокола, приглашавшего к трапу.

Паспортный контроль был недолгим. Документы вернули всем, кроме Ипатьева. Его попросили задержаться, отвели в дежурку. На все его вопросы отвечали, что скоро будет машина, придется ехать в горуправление ГПУ, там разберутся. Он потребовал начальника. Менее искушенный пассажир вряд ли докричался бы до розовощекого юного чекиста, мирно спавшего в задней каморке, однако крепко поставленный генеральский голос проник и туда. Пастушонок в меховой безрукавке вышел, позевывая, и осведомился, что за контра здесь развоевалась. Сбить с него спесь было делом минуты: имя Уншлихта оказывало бодрящее действие на любой дистанции. Начальник наконец вник в положение профессора, опаздывающего на поезд, и растолковал причину задержки: Ипатьев-де выехал в Японию с просроченной визой. В ответ ему был сунут под нос паспорт с другой, предусмотрительно продленной. "Выкрутился, сатана", — благодушно проворчал начальник и приказал своим орлам немедля, на той же машине, доставить профессора к экспрессу.

Ничтожный эпизод окончательно выбил Ипатьева из колеи. Почти весь путь через Сибирь он молча пролежал на полке, уткнувшись в угол. Из вагона вышел лишь на одной стоянке — отправил письмо во Владивосток, в совнархоз: сведения о том, как поставлен йодный промысел в Японии. Ипатьев не имел привычки забывать свои обещания. В вагоне же он то впадал в забытье, то вновь и вновь просматривал навязчиво мелькавшие эпизоды — будто кадры бесконечного, никем еще не отснятого фильма.

…Придворные фраки топорщатся на кряжистых фигурах. Бородатые головы людей, привычных ворочать миллионами, склонены почтительно. Депутация российских промышленников явилась покорнейше просить о послаблении в призыве на фронтовую службу квалифицированных мастеровых: производство страдает. Вместо государя к ним выходит шут гороховый Маклаков, уже, собственно, не министр, но особа весьма приближенная, — и кроет по матушке всех на свете мастеровых вместе с их заступниками: его бы воля — законопатил бы их чохом не то что на фронт, в колодки!

…Москва празднует пятилетие органов ВЧК. Парад спецчастей, музыка, речи. В палатках с завтраком для комсостава, несмотря на неотмененный еще сухой закон, — море разливанное. После двух-трех стаканов за мировую революцию и ее вождей — здравица в честь гражданина профессора Ипатьева, а потом крики: качать! Хохочущий комсостав подкидывает академика под потолок Профессор, всегда избегающий водки, а в подобных щекотливых случаях — в особенности, тоже не может удержаться от улыбки. Эти великолепные хлопцы искренне верят, что обдурят самого господа Бога и переплюнут древних римлян.

…Брюссель, дом инженера-эмигранта Пенякова. Ипатьев явился к нему за консультацией по части строительства алюминиевых заводов (Пеняков пытался затеять это еще в годы германской войны). Вместо консультации инженер сообщает загадочно: с вами хочет поговорить один молодой человек. Молодой человек тут же является и оказывается его средним сыном Николаем, сгинувшим в восемнадцатом году. Родственные объятия, однако, не удаются. Сын отвечает на вопросы сквозь зубы; сообщает, что в помощи не нуждается. Позднее в отель доставляют письмо, в котором Николай просит о нем забыть: он-де не желает знаться с теми, кто продался большевикам. Всегда был такой — нервный, порывистый, тянулся почему-то к аристократии. Еще одна зарубка на сердце. Старший, прапорщик, срезан шальной пулей на Виленском направлении, средний — жив, но руки не подает… Лишь год спустя, в Праге, Ипатьева настигает еще одно письмо Николая, уже закончившего в Брюсселе курс микробиологии. Сын молит о прощении, восхищается отцом, который делает именно то, чем надлежит заниматься каждому русскому: работает ради славы Отечества.

…Вырезка из французской газеты: доктор Николай Ипатьев, изобретатель вакцины от желтой лихорадки, трагически погиб при ее испытаниях в Габоне.

… Седая щеточка усов шевелится почти бесшумно. Здесь, в берлинском отеле, подслушивать некому, но Чичибабин говорит еле слышно. Сведения из очень надежного источника. Список на аресты уже составлен, очередность такая: Шпитальский, потом Камзолкин, Кравец, Фокин и вы, Владимир Николаевич. Я там трже не забыт. Полно, Алексей Евгеньевич, сами же и распускают слухи, чтобы мы больше старались. А я вас уверяю, это не слухи, следите за очередью.

…Николай Орлов является в лабораторию после двухнедельного отсутствия. К нему кидаются — где пропадал, твои домашние с ума сходят. Орлов улыбается: "Как обычно, по святым местам ходил, привез всем вам игуменье благословение". Глаза у него, однако, бегают испуганно. Не проходит и получаса, как Орлов учиняет над своим многотерпеливым служителем Иваном такой солдафонский розыгрыш, что устыдились бы и в артиллерийской казарме. Зачем он это делает? Внимание отвлекает?

…Весна29-го года. Ипатьев только что вернулся в Ленинград с заседания в Совнаркоме, где делили между отраслями энергию будущего Днепрогэса. Прибегает Петров и шепчет: "Арестован профессор Шпитальский". За что? Евгений Иванович, крупнейший знаток химии отравляющих веществ, славится честностью, щепетильностью. Младшему ипатьевскому сыну, к примеру, на экзамене в университете тройку влепил — невзирая на дружбу домами, на то, что Володю младенцем помнит… Ипатьев снова кидается на вокзал, в Москве бежит в Главхим, потом в Госплан. Отводят глаза, отделываются повседневным "там разберутся". И только Кржижановский признается: Шпитальского обвиняют в том, что три года назад на собрании актива в Большом театре хотел всех разом отравить, сам же показывал пузырек со страшным ядом, которого на всех хватит. Помилуйте, то же был пузырек с водой. Евгений Иванович его лишь для наглядности во время доклада предъявил, какие, мол, ужасные отравы бывают. Георгий Максимилианович, сам хорошо знакомый с каторгой, политесно отмалчивается. Так что же, и меня могут арестовать? О, вы, Владимир Николаевич, другое дело. Вы — как жена Цезаря — выше подозрений.

…Снова Орлов. Долговязая фигура с патетически вознесенными к небу руками. Услаждает лабораторию стихами Северянина. Перед ним на столике потешная медная пушечка, заряжаемая настоящим порохом, а поверх — сосновой шишкой. Дачная игрушка, за которую, однако, тоже можно угодить куда следует. Неужели он не понимает? Или не хочет понимать? А при чем тут грузинский акцент?

…Алексей Евгеньевич провожает на лестницу. Шепот: "А очередь-то двигается"…Камзолкин, химиц и плановик, один из главных составителей пятилетнего плана. Пятилетка еще не началась, а его — уже… Страхуются на случай провала плана?

Кошмары рассеялись только к Свердловску. Нашелся собеседник. В вагон подсел старинный знакомец, инженер с местного сернокислотного завода. Беседа, увы, не принесла облегчения. Через пару минут Ипатьев узнал самую свежую, еще не попавшую в газеты новость: арестован Кравец. Такой же честнейший, проверенный специалист, как Шпитальский и Камзолкин. И, конечно, тоже плановик, причастный к подготовке пятилетки. Похоже, очередь и в самом деле двигалась…

Последнюю ночь перед Москвой его донимало видение товарища Копылова, рабочего-тысячника, присланного на станцию Тихонова Пустынь для укрепления генеральной линии и организации колхоза. Ипатьев слышал его речь на этой станции, ближайшей к своему хутору, пока ждал поезда. Копылов разъяснял массам, что буржуазным спецам осталось пировать недолго. Наши партийцы уже переняли у них почти всю науку, и скоро эту сволочь можно будет вывести в расход. Удручала не столько сама речь (он не раз слышал подобное), сколько восторженный гогот, которым калужские мужики встречали забористые словечки приезжего. В особенности сравнение спецов с бычками, которых перед забоем не грех немножко откормить. Этим и занимался товарищ Копылов всю ночь: откармливал академика отрубями, а потом выводил его в расход; снова откармливал — и опять выводил…

Наутро, не задерживаясь в Брюсовском, Ипатьев отправился в Главхим. Начальник, товарищ Юлин, партиец, в свое время сменивший на этом посту Ипатьева, принял академика с распростертыми объятиями: что же вы, мол, с дороги-то не отдохнули. Он и в самом деле пребывал в развеселом настроении, ибо недавно одолел лютого врага, товарища Карасика. Карасик, по партийному стажу столь же несолидный, послевоенный, местничал с Юлиным по поводу того, что в отличие от него владел инженерским дипломом — свеженьким, только что выписанным в Харькове. Юлину удалось доказать, что у Карасика не все в порядке с настроениями, и кандидатура супостата отпала. Ипатьев сразу сбил его с благодушного тона, напрямую спросив, за что арестован Кравец и что Главхим намерен предпринять для защиты своего старого работника. Сытенький жизнелюбец (быстро же он разъелся на руководящих харчах!) мгновенно поскучнел и объявил, что ничего предпринимать не намерен, да и другим не советует. Органы лучше знают, кто и в чем виноват. Ипатьев без особых церемоний, не дослушав резоны, вышел из кабинета. "Доедят нас — возьмутся друг за дружку", — подумал он, но это пророчество не доставило ему ни малейшей радости.

— Политика государств не оказывает ни малейшего влияния на творчество гениев. Достаточно вспомнить, что Галилей работал в эпоху инквизиции, а Лобачевский — в царствование Николая I. Творчество было, есть и будет неподвластно никаким установлениям и декретам. Единственное, чем может воздействовать государство на работу творцов, — это экономическая политика. Оно может поддерживать ученых, и тогда работа ускорится, но оно же может им помешать. То же можно сказать в отношении творцов сельского хозяйства. Их деятельность можно организовать по тому же методу, который принят в лабораториях. Население России, к нашей радости, все возрастает, но это значит, что неизбежен переход к интенсивному ведению хозяйства. Его можно осуществить, либо приняв хуторскую систему, либо с помощью особой организации общественного землепользования, при которой крестьяне могли бы договариваться о совместной обработке земли под началом выборных, уважаемых ими старшин. Государство и здесь может помочь, но может и помешать…

Такую рискованную речь Ипатьев закатил через несколько дней на митинге в Большом зале консерватории. На фоне прочих почтительных выступлений, из коих следовало, что научная мысль развивается целиком и полностью в соответствии с последними распоряжениями, это звучало как минимум дерзко. Луначарскому, только что отставленному с поста наркома, пришлось на ходу переделать свой заключительный спич и посвятить его только полемике с академиком: разве можно утверждать, будто творчество не зависит от политического строя?

…Назавтра арестовали еще одного Ипатьевского ученика и близкого друга, инженера Годжелло. Через день-другой его ученик, специалист по порохам Довгелевич, был остановлен на улице вежливым гражданином, который пригласил его поговорить по каким-то неотложным делам. Техническая консультация или что-то вроде того. Довгелевич пошел за ним — и был доставлен на Лубянку. Взбешенный Ипатьев, наскоро закончив отчеты по командировке перед всеми заинтересованными в том инстанциями, уехал в Ленинград.

Свидание

На Варвару-великомученицу, как заведено спокон веку, Ипатьевы созвали гостей. Что бы там в мире ни происходило, какие бы там ни затевали атеистические сочельники, пока семья празднует дни рождения и именины — она жива. Комнаты на Восьмой линии, оставшиеся жилыми после устройства лаборатории, заполнили друзья и коллеги; добросовестно старались веселиться. Как и все на свете неутомимые работники, Ипатьев и его ученики знали толк в еде и умели воздать ей должное. Невзирая на кусачие коммерческие цены, стол был старорежимно щедр. Именинница, Варвара Дмитриевна, расстаралась в полную силу. Может быть, именно потому, что видела: настроение у большинства далеко не праздничное.

Забыться до конца хотя бы на один вечер Ипатьеву снова не удалось. Когда гости встали от стола и разошлись, кто курить, кто музицировать, Владимира Николаевича отозвал в сторону Фокин. Давнишний его ученик, а в военные годы — надежнейший помощник по промышленной части, он тоже носил когда-то генеральские погоны, а теперь был оповещен о движении "живой очереди”. Праздновать труса Леонид Федорович, профессор Технологического института и консультант Главхима, не считал возможным даже в пиковых обстоятельствах. И если уж он заговорил… Говорил Фокин тихо, все они стали привыкать к почти неслышной речи. "Владимир Николаевич, как можно скорее кончайте дела с немцами, они многим не по душе" — "Это кому же?" (Вопрос звучал почти риторически.) — "Сами понимаете. Вызывают недовольство и ваши поездки, и ваши патенты". — "Патенты-то кому мешают? Обо всех работах докладываю правительству, валюту трачу в основном на оборудование. Меня хвалят…" — "Это в наркоматах хвалят. А есть инстанции посильнее наркоматов. Ползут слухи… Будьте осторожны, советую по-товарищески".

Как раз последних слов Фокин мог бы и не произносить. Учитель помнил, что он был надежным товарищем еще в те времена, когда это слово в их кругу звучало без всякой иронии. В остальном же предостережение было из числа таких, к каким стоит прислушиваться. Ипатьев тут же отправился на поиски человека, который мог бы проверить, насколько серьезна угроза. Человек отыскался за угловым столиком, в развеселой мужской компании, занятой вином и рискованными анекдотами. Будучи отозван в сторону, он, как подобает честному артиллеристу, мгновенно протрезвел и пообещал навести справки.

Справки, наведенные партийцем из артиллеристов, оказались двойственными. С одной стороны, Ипатьевым весьма довольны. С другой же, есть такое мнение, что лучше бы ему перестать кататься по заграницам, а трудиться на благо Родины (это слово только что было восстановлено в правах) у себя дома. Иначе — трудно поручиться, как бы чего не вышло. Есть сигналы…

Один из сигналов стал известен Ипатьеву вскоре после именин. Ему в кабинет доставили неподписанную бумагу, из которой следовало, что он, академик Ипатьев, установил во вверенной ему лаборатории, да и в других учреждениях монархический режим, нещадно эксплуатирует рядовых сотрудников. А сам озабочен только зарубежными вояжами, на время которых оставляет с такими, же диктаторскими полномочиями престолонаследника. Бумага была адресована в комиссию, созданную после выборов в Академию наук, итоги которых не понравились руководству; члены комиссии призывали "низовой персонал" критиковать академиков без ложного почтения. Ипатьев призвал в кабинет ближайших учеников, показал им кляузу — и они с обычной в их обществе прямотой объявили: это, видимо, работа "Иезуита". Академик приказал оставить его наедине с Орловым.

Тягостная сцена, которую и описывать-то не хочется, завершилась тем, что Орлов сам предложил написать контрбумагу — свидетельство, что он отказывается от всех обвинений в адрес Ипатьева-младшего. Брезгливо поморщившись, Владимир Николаевич принял предложение, а когда охранная грамота была подписана (он избегал к ней даже прикасаться), объявил Николаю Александровичу, чтобы тот перебирался в лабораторию на Волховском переулке. Это не так далеко, а здесь товарищи больше с ним работать не хотят. Орлов его униженно благодарил непонятно за что.

Оставшись один, Ипатьев припомнил еще одну его лихую проделку, рикошет которой пришелся как раз на конгресс инженеров. На банкете в Токио поднялся незнакомый седовласый джентльмен и произнес по-английски тост, который (ему перевели) содержал здравицу в честь Ипатьева, одного из остроумнейших людей XX века. Владимир Николаевич принял комплимент, уже не первый в тот день, с благодарным поклоном, но до конца осмыслил его пугающую глубину чуть позже, за десертом. Джентльмен подошел к нему и на неуклюжем французском языке сообщил, что совершенно согласен с оценкой своей особы как "коровы с ограниченным интеллектом". Англичанин, с которым он мгновенно подружился, еще долго хохотал по поводу этой чисто британской экстравагантности, а Ипатьев между тем не без ужаса сообразил, как сказочно ему повезло… Восхитившее джентльмена письмо было написано Орловым в ответ на церемоннейшее послание, в котором англичанин просил Ипатьева прислать оттиски его последних статей. Обычная в ученом кругу любезность… Получив письмо, академик попросил помочь с переводом, на что Орлов долго кричал, что возмущен и не решается. Когда же Ипатьев его все-таки уговорил, был оглашен текст, согласно которому Ипатьев объявлялся старым дураком, а его работы — трухой. Академик растерялся, попросил ответить как-нибудь нейтрально, в том духе, что, мол, я тоже знаком с вашими трудами (он действительно знал их в переводах). А Орлов возьми да и раздуй этакий международный скандал. Чем бы оно кончилось, не окажись англичанин таким ценителем розыгрышей, — страшно подумать…

За что же Орлов его изводит, будто обозленный мальчишка — отчима? Ревнует? Мечтал стать первым, любимейшим, да не вышло? Но что поделаешь, если он и вправду не первый. Аристократ, к числу коих этот человек себя причисляет, рассудил бы, что стоит выше подобных мелочей; добросовестный обыватель — расшибся бы в лепешку, чтобы превзойти всех хотя бы трудолюбием. А этот — ни то ни се. Провинциал… Обидное, но, к сожалению, верное слово. Не понимает, что происходит вокруг, да и не хочет понимать, подменяя здравомыслие химерами собственной небогатой фантазии. Этим, увы, больны многие россияне — ребячливым, провинциальным самомнением. Не оно ли порождает бесчисленных подьячих, рвущихся к неограниченной власти? Не отсюда ли и доносчики…

Стук в дверь прервал эти далеко зашедшие выкладки. Не дожидаясь ответа, в кабинет ввалился прыщавый малый в драном френче. Фамильярно подмигивая, изрек: вам повесточка. Этого только не хватало… Владимир Николаевич, стараясь сохранять спокойствие, взял конверт и начал его вскрывать, но сатанинский вестник игриво подтолкнул его и проблеял: "С вас бы на чаишко". Тьфу, да это же обыкновеннейший рассыльный!

Когда малый, щедро награжденный полтинником, исчез, Владимир Николаевич с облегчением прочел записку, написанную в традициях наивной девичьей конспирации: "Альфред, жду тебя завтра в пять в Астории". Настя… Давным-давно выдуманный ею шифр: "Астория" означает знакомую им обоим квартиру на Сергиевской, а в пять — значит в семь. А то и в девять, это уж как ей Бог на душу положит.

Настенькой Киселевой Ипатьев увлекся еще перед революцией, когда читал лекции в Женском педагогическом институте. Солдатская дочь, с нескрываемой влюбленностью глазевшая на молодцеватого, увешанного боевыми орденами профессора, привлекла его не только складной фигуркой. В ее светлой головке прекрасно укладывалась всякая наука, и речь была от природы назидательной, так что из Насти получилась бы превосходная учительница. Однако после революции ее из органов наробраза вычистили мгновенно. Социальное положение Киселевой оказалось более чем двусмысленным. Отец, и верно, был рядовой, из крестьян, но должность, которую он исправлял, — личный денщик царя — напрочь дискредитировала превосходное классовое происхождение. Настенька осталась без работы, ее брат, фронтовой офицер, — тоже. В голодное время Ипатьев приютил ее на Восьмой линии и брата принял на службу, да как-то само собой получилось, что Настенька превратилась в хозяйку его холостяцкой квартиры, совмещенной с лабораторией…

Пока Варвара Дмитриевна оставалась в Москве, это сходило с рук. Ну а перебравшись в Ленинград, она выставила "интервентку" из дома в первый же день — и больше о ней не вспоминала. Рука у Варвары Дмитриевны всегда была тверда, а то, что Владимир Николаевич может устоять перед чем угодно, только не перед женским обаянием, не было для нее тайной и раньше.

Настенька восприняла свое изгнание как должное: семья есть семья. Жилось ей нелегко, но жалоб Владимир Николаевич не слышал ни разу. Поначалу они изредка встречались на квартире надежной ее подружки по институту, живущей на Сергиевской, но вскоре обоих заела совесть: как-то не по-людски получалось… Последние три года Настя сообщала Ипатьеву о своем житье-бытье лишь краткими конспиративными записочками через рассыльных. "Астория" давно уже не упоминалась в этой ребячливой переписке, и нынешний призыв мог означать, что она соскучилась и хочет обстоятельно исповедаться. А впрочем, кто знает, какая еще фантазия взбрела в эту обольстительную головку… Как бы то ни было, Владимир Николаевич не мог воспринять послание иначе как приказ, не подлежащий обсуждению, да и подоспевший как нельзя более кстати.

Ровно в семь он позвонил в знакомую дверь. Домработница, проводив гостя в комнаты, тут же стала демонстративно собираться; предупредила, что запрет вход только на французский замок. Осталось ждать, когда пробьет семь и на собственных Настенькиных часах, ход которых ведом ей одной. Ипатьев расположился в кресле, вытащил заранее припасенную книгу… Читал он, впрочем, невнимательно, весело соображая, как длинноногая красавица, убегая от воображаемой погони, пересаживается с трамвая на трамвай, а потом проникает на Сергиевскую проходными дворами, в которых может разобраться лишь очень бывалый петербуржец…

Она явилась в половине девятого. Ипатьев, не видевший ее вблизи почти три года, поразился морщинкам, озабоченному выражению лица, видимо, уже ставшему привычным для начинающей увядать (он убедился в этом с печалью), постаревшей женщины. Настенька, бедно одетая, худо подстриженная, не тратила ни минуты на ритуальный щебет. Усевшись поближе, чтобы можно было говорить шепотом, она еле слышно сообщила: "Меня вызывали на Гороховую, расспрашивали про вас". "Ну и что, — пытался еще храбриться Ипатьев, — тайн у меня нет". — "Это верно, нет — там знают все, что говорится у вас в кабинете". — "Расскажи лучше, как живешь…" — "Живу, как все, работаю в детском саду, собираюсь замуж. Сказала, что не видела вас четыре года, но все равно расспрашивали до ночи, все до мелочей, про те времена". — "Ну и рассказала бы…" — "Пусть подавятся, ничего я им не рассказала. Твердила, что была только кухаркой, что вы добрый и честный. Ухмылялись… Не шутите, им все известно". — "Ну, Бог же с тобой, успокойся, что — все?" — "Вы даже не представляете. Вас обложили, как медведя. Делайте же что-нибудь, вы такой сильный. На вас стучат…" — "Как ты сказала? Стучат?" — "Господи, какой ребенок! Вы что, слова такого не знаете? Среди ваших есть человек — свой, очень близкий, который обо всем докладывает им. Присмотритесь, умоляю…”

Вот вам и нежнейшее свидание. Продлилось оно не более двадцати минут. Владимиру Николаевичу было приказано выходить первым, и поцелован он был только раз, на прощание, — но поцелуем долгим, со слезами. От денег, хотя бы на таксомотор, Настенька отказалась, объявив провидчески, что вряд ли им суждено еще раз увидеться. А Ипатьев, откинувшись на деревянную спинку сиденья в промерзшем трамвае, опять ни к селу ни к городу припомнил тягостное имя, всплывавшее в его памяти все чаще: Николай Орлов. И это тоже следовало обдумать, осмыслить, запомнить…

Байерише штикштофверке

1930 год Ипатьев встречал в Берлине. Подпись, подтверждавшую его право на выезд из Москвы за границу, снова удалось раздобыть лишь за час до отправки поезда. Мнительный человек, пожалуй, заключил бы, что отдан тайный приказ третировать лично его. Но Владимир Николаевич видел, что за этими злосчастными подписями бегают, как мыши, все отъезжающие, — и подумал, что в этом, возможно, таится некая новинка контрразведческой науки; какой-то мыслитель вообразил, что если визу не давать до последней минуты, то здесь-то шпионы, если таковые окажутся среди пассажиров, разволнуются и себя проявят. По счастливому свойству своей натуры — забывать за работой любые неприятности — Ипатьев, едва попав под своды лаборатории в берлинской Технише Хохшуле, тут же и выбросил из головы изобретательную возню московских подьячих. Здесь его ждала куда более лакомая пища для ума. В компании своего немецкого ученика Карла Фрейтага, выросшего в России и величавшего себя Карлом Федоровичем, он с удовольствием сменил пиджак на фартук, засучил рукава и, как в блаженные старые времена, утвердился у лабораторного стола, увенчанного капитальными слесарными тисками — в них зажимали "бомбу", когда ее нужно было запереть или открыть после опыта.

Они понимали друг друга с полуслова, что по-русски, что по-немецки, и дело двигалось ходко. За два месяца Ипатьев с Фрейтагом успели набрать материал на несколько патентных заявок. Одна из них, способ превращения ацетилена в этилен, выглядела настолько удачной, что постоянные его заказчики, дирекция Баварских азотных заводов, тут же заинтересовались возможностью ее промышленной доработки.

Эта самая фирма — Байерише штикштофверке — успела заключить контракт с Ипатьевым еще тогда, когда в руководстве СССР преобладали люди, которых можно было подозревать в разных грехах, но только не в дефиците здравомыслия. Председатель ВСНХ Дзержинский (он безоговорочно доверял Ипатьеву) сразу понял, что от такого договора будет польза всем. И Советскому государству, которому достанутся валютные отчисления да право бесплатно использовать все ипатьевские разработки, сделанные в Германии. И самому Ипатьеву, который получит превосходные условия для работы да возможность без затруднений общаться с зарубежными коллегами. Ну а если с этой сделки снимет некоторый навар и буржуазная фирма, так что же — таково ее призвание. Позднее, после смерти всесильного основателя ЧК, верх стали брать вожди, всегда готовые пожертвовать презренной выгодой во имя политической интриги…

Этот стиль был не нов. Ипатьеву запомнилось торжество, с которым была встречена вскоре после окончания гражданской войны сделка с Швецией о поставке паровозов. Из всех промышленных стран выбрали как раз ту, которая не имела паровозостроительных заводов и теперь, на последнее золото, собранное обнищавшей Русью, с удовольствием обзаводилась ими. Сделка подавалась как громадный политический успех: ведь теперь шведы наверняка признают Советскую власть. А старые рабочие, с которыми Ипатьев, часто бывавший на заводах, да и сам искусный мастеровой, находил общий язык куда легче, чем порывистые вожди, вздыхали: дали бы, мол, нам хоть десятую часть того золота — мы бы все наладили сами. Будто русские не умеют паровоз построить… К концу 20-х годов политический навар стали ловить в любых международных сделках, а такие, как Ипатьевский договор с немцами, чисто деловые — воспринимать с подозрением. Между тем дело было безупречно ясное: ба-аарской фирмой управляли люди, которые сочувствовали России.

Один из ее директоров, доктор Никодим Каро, тоже неплохо говорил по-русски, в довоенные годы жил в Вильно… Ипатьеву в его странствиях попадалось немало таких вот иноземцев, поживших в России и навеки ею покоренных. Помнился англичанин, бывший петербургский заводчик, в лоск разоренный после национализации, — он ничуть не держал зла на русских и мечтал съездить в Ленинград хотя бы туристом, копил деньги… Швейцарец-инженер, служивший в электротехнической компании, который говорил (правда, уже с трудом подбирая русские слова), что готов работать в полюбившейся ему Москве хоть задаром… Американцы, встреченные в Токио, — те вообще клялись, что их страна очень похожа на Россию, да и делить им с Россией нечего. Так почему же по Москве начинает расползаться такое недоверие, такой страх перед иностранцами? Со времен Лжедмитрия, пожалуй, подобного не было. Может быть, приходят к власти те, у кого сознание как раз на уровне этих самых времен? Или опять — игры провинциального хитро-ванства, опасающегося разоблачений?

Немцы часто кажутся смешными, машинообразными педантами. Наше ежеминутное, обыденное лицедейство им непостижимо. Но зато педант Карлуша Фрейтаг, когда его собственная фирма пытается обжулить Ипатьева, встает и выкладывает документы, из коих следует, что работа выполнена по замыслу русского академика и, следовательно, он должен в ней значиться как полноправный автор. Другой педант, его шеф Каро, правда, пытался надуть Ипатьева при продаже патентов гигантам из "Фарбениндустри", но, стоило его разок уличить в вероломстве, — устыдился и продолжал игру честно…

Игра шла настолько крупная, что понять грешника было можно: соблазн-то измерялся сотнями тысяч. Способ получения удобрений из фосфора и воды (чего же проще!), открытый еще в Ленинграде, а потом доработанный с помощью Фрейтага, вызвал интерес сразу у нескольких концернов. Решили остановиться на "Фарбениндустри", который хоть и должен был, согласно названию, производить только красители, но давно уже стал монополией мирового калибра. На его заводах изготовлялось все, что только ни измыслят химики. Лукавый Каро задумал вначале взять с концерна небольшие деньги и уделить Ипатьеву часть только из них. А потом уж, когда развернется масштабное производство, урвать основной куш. На переговоры в Леверкузен, старинную резиденцию красильщиков, Владимир Николаевич отважно поехал один, без переводчика. Тем не менее вскоре после начала бесед (чрезвычайно вальяжных, с подачей кофе, коньяков и ликеров, которых он сроду не пил) явственно понял, что директора "Фарбениндустри" в курсе всех лазеек, с помощью коих можно было бы опорочить его изобретение. Они, лазейки, были самим же Ипатьевым перечислены в письме, отправленном на имя Каро месяц назад. Вскоре адвокат покупателей сплоховал: показал Ипатьеву это самое письмо, предательски переданное им доктором Каро.

Тут уж академик осерчал не на шутку, выложил на стол свои козыри: лестные предложения, которые были сделаны ему по поводу той же разработки другими фирмами, и "Фарбениндустри" пришлось капитулировать. Потом, когда Каро пришел к нему с повинной и они помирились, Ипатьев все равно держал ухо востро. "Фарбениндустри" в десять раз повысил ставки, предлагал ему уже 250 тысяч марок, частями: сначала треть, потом шестую долю — по мере внедрения метода в производство. Ипатьев поставил твердое условие: триста тысяч — и сразу, безо всяких дробей. Каро сумел добиться и этого… Англичане, которые столь же привычны к лицедейству, как российские обыватели, никогда бы так легко не попались на обмане, не случайно Англия — родина величайших актеров. Там есть из кого их вербовать. И только русскому театру по силам их обставить…

Со стороны "Фарбениндустри", кстати, была сделана попытка Ипатьева перекупить. В приватной беседе в кабинете одного из директоров ему были предложены очень хорошие деньги за то, чтобы Ипатьев сообщал красильщикам результаты своих разработок до того, как они попадут в печать. Можно было бы (директор деликатно покосился в окно, за которым как раз маршировал жиденький строй штурмовиков) подумать и о переходе на постоянную работу, например, с переселением в один из германских городов. На великолепных, царских (так он и выразился) условиях. Ипатьев оба предложения энергично отверг. "Знаю, — вздохнул директор, — слышал — вы человек принципиальный, патриот…"

Здесь тоже любили прихвастнуть осведомленностью. Незадолго до того Ипатьева познакомили с Эйнштейном. За ужином в профессорской компании, где это произошло, кто-то спросил русского гостя, почему он не перебирается за границу. И условия для работы были бы получше, и за жизнь можно было бы не опасаться. А то, если верить газетам, в Москве такое начинается… Ипатьев ответил так, как отвечал на подобные вопросы десятки раз, начиная с семнадцатого года: можно не одобрять поступки властей, которые правят в стране, но это не освобождает от обязанности добросовестно трудиться на ее благо. При царском режиме многие ученые тоже не были его поклонниками, но работали на совесть. Покидать Родину — позор. Эйнштейн встал, объявил, что это — ответ настоящего гражданина, и пожал ему руку. Тогда еще были в ходу такие искренние, но слегка театральные демонстрации человеческой солидарности. Несколько лет спустя Эйнштейн и Ипатьев, встретившись в городке, удаленном на тысячи миль и от Германии, и от России, вспомнили этот эпизод с грустной усмешкой…

Два месяца в Берлине пролетели скоро. Ипатьев успел исполнить далеко не все, что намечал. Не попал в Мюнхен, где стажировался Разуваев (а навестить его очень хотелось). Не добрался и до Страсбурга, где ему должны были вручить диплом почетного доктора местного университета. Отношения между СССР и Францией были натянуты, и ему не удалось оформить въездную визу. Особого огорчения это не вызвало: в июне Ипатьеву предстоял новый маршрут в Германию — он был приглашен на Всемирный энергетический конгресс.

Механик Крапивин

Мартовская Москва разительно отличалась от декабрьской. В присутственных местах царила нервная, паническая суета. Многих служащих не было на месте, и никто не хотел объяснять, куда они делись. Вокзалы кишели толпами угрюмых, оборванных людей, которые шарахались от любого встречного. "Коллективизация" — это слово пестрело в газетах, шуршало в учрежденческих коридорах, каиновой печатью читалось на лбах обитателей вокзалов.

Разом вернулись губительные сомнения, мучившие его последние годы. "Земля — крестьянам"… Неужели это было грандиозной панамой с самого начала? Ах, нет же! Ипатьев своими глазами видел, как радовался Ленин, когда на заседании Совнаркома ему сообщили слегка приукрашенные цифры, говорящие о росте благосостояния в деревне. Как ликовало и начальство, и беспартийная масса, когда в калужскую глухомань прибыла стайка первых советских тракто ров… Сначала гремели привычные речи, трубил самодельный оркестр, но потом масса пустилась в старозаветный пляс вприсядку. Вальяжный представитель центра смотрел на это сурово, без улыбки — и вдруг, все с той же стро гостью, вошел в круг и поплыл павой, мелко перебирая ногами и подергивая плечами, будто у него чесалась спина… Светлое будущее казалось этим людям совсем недалеким, и они рвались к нему без оглядки, добросовестно работая на износ в меру уменья, да не забывая о необходимости учиться. Почему же верх взяли не они, а другие, озабоченные лишь тем, чтобы у нас все оставалось не так, как у прочих народов? Почему страна, вступившая в XX век, имея, что называется, полную руку козырей, снова катится к нищете и кровавому мраку? Не потому ли, что громадные силы тратятся в ней на исполнение мечты, иррациональной, как египетские пирамиды: показать миру, что мы можем все превзойти по-своему, не как другие. И превращается держава в подобие могучего локомотива с пущенной в полный мах машиной, но с прочно зажатыми тормозами, и пережигает свое непревзойденное богатство, почти не сдвигаясь с места…

В ту весну у Ипатьева было предостаточно времени для грустных размышлений. Заседать приходилось столько, что даже он, издавна привычный, поражался. Поражала и пустота бесконечных говорений. Ораторы, порой очень неглупые, деловые люди, часами изливали восторг по поводу невиданных успехов, язвили в адрес неких интеллигентских хлюпиков, которые, мол, не верят в размах грядущих свершений…. На заседании Комитета по химизации, куда съехались сотни химиков со всей страны, Ипатьева поразила грубая брань, неожиданно прозвучавшая в речи некоего руководящего товарища в адрес профессора Рамзина.

Что худого мог сделать этот знаток теплотехники, талантливый изобретатель? Ипатьев, хорошо знакомый с Рамзиным, не мог понять, к чему это клонится, но люди, успевшие освоить науку толкования подобных знамений, объяснили ему: пора, мол, Рамзину сушить сухари.

Этим и запомнился ему съезд, начало которого внушило такие приятные надежды — доклад Ипатьева о его последних разработках был принят с восторгом, начальство наговорило ему лестных слов, пообещало наградить орденом Ленина. В речи Горбунова, бывшего секретаря Ленина, химика по образованию (Горбунов был вскоре избран в академики), прозвучал призыв построить для Ипатьева и других крупнейших экспериментаторов новый, богато оборудованный институт, в котором они могли бы трудиться, не отвлекаясь на поездки за границу… На фоне повального восхищения просьба Ипатьева похлопотать, чтобы его жене Варваре Дмитриевне разрешили поехать летом в Германию вместе с ним — на лечение, встретила полное одобрение и обещание помочь. Он еще не знал в точности, нужна ли эта поездка, но все же попросил.

Вскоре в Москве собрали другую конференцию, о топливных ресурсах. Предполагалось, что Ипатьев доложит на ней о работах по превращению угля в жидкое топливо. Поскольку эти работы в его лаборатории вел Орлов, академик, стремясь подбодрить этого человека, впавшего в хандру после изгнания с Восьмой линии, предложил выступить ему. Под старость он избавился даже от малых следов обидчивости, к которой и смолоду-то не был склонен. Простил Орлову и еще одно прегрешение: пока Ипатьев был в Германии, тот, не спросясь, послал в немецкий журнал статью о своих самостоятельных опытах. Беда была не в том, что он не упомянул в списке авторов шефа — Ипатьев никогда не препятствовал ученикам печататься самостоятельно. Но Орлов нарушил обычай, не рассказав ему о своих наблюдениях, и тем самым поставил в неудобное положение: спроси кто-нибудь академика о новых результатах, добытых в Собственной же его лаборатории, а он не ответит… Ипатьев решил не выговаривать Орлову за это — не то время, чтобы со своими ребятами ссориться, и так сору всякого хватает. Тяжкие подозрения касательно Орлова, которые начали было закрадываться после встречи с Настей, Ипатьев отмел, рассудив, что подобного быть не может: человек из честной петербургской семьи, с университетским образованием, да вдобавок кругом ему обязанный… Не бывает в природе таких нелюдей, которые стучали бы (словечко-то какое!) на своих близких…

На топливной конференции Орлов удивил его очередной раз. Прочел длинный доклад, но ни разу не упомянул, чьим методом пользовался и в чьей лаборатории работает. Как бы упразднил собственного учителя, сидящего здесь же рядом, в президиуме. Даже на тех, кто не больно-то разбирался в углехимии, это произвело неприятное впечатление. Долговязый докладчик в пенсне и подчеркнуто старомодном костюме только что в голос не заявлял: академик Ипатьев вышел в тираж, забудьте о нем. Дерзость не осталась безнаказанной, Орлову всенародно указали на его бестактность, на что он лишь криво улыбнулся, как нашкодивший подросток. Ипатьев же, взяв слово, заговорил о другом — о деле: пора, мол, и нашей стране думать о производстве искусственного топлива. Нефтью мы, слава богу, не обделены, но в отдаленных районах, например в богатой углем Восточной Сибири, куда доставлять жидкое топливо трудно и дорого, установки, подобные тем, что строятся в Германии, вполне могли бы пригодиться…

Его совет постановили принять к руководству, и вправду приняли но только спустя пятнадцать лет. Установка немецкого образца, трофейная, была смонтирована, да притом именно в Восточной Сибири…

Конвейер заседаний между тем не останавливался. Собрали в Москве, в Научно-техническом отделе ВСНХ, директоров институтов, чтобы ознакомиться с результатами исследований, составить планы на будущее. Ипатьева издавна мучили сомнения насчет реальности этой затеи — планировать науку, однако новый председатель НТО Бухарин просил прибыть всех…

Назначение на эту должность, внешне очень почетную, было тревожным признаком. Когда Ипатьев был заместителем председателя НТО, ему довелось ходить под Троцким, поставленным на этот пост после изгнания с должности наркома по военным и морским делам. Теперь наступила очередь Бухарина, только что избранного в академики… Он был любознателен, забрасывал докладчиков вопросами, азартно сочинял вместе с ними планы быстрого, грандиозного взлета всех наук. Ипатьев хоть и знал цену этому скороспелому планированию, но приятно было вот так широко, по-российски помечтать в славной ученой компании. Наука отогревала душу, становилась для многих чем-то вроде снотворного, помогавшего отвлечься от печальных каждодневных реалий. Между тем не она ли, наша замечательная наука, приложила благословляющую руку к нынешнему катастрофическому обесцениванию человека?.Не она ли, стремясь к беспредельной объективности своих упрощенных* построений "в первом приближении", так безжалостно изгоняла из них человеческую личность? Доходило же до позора. Основоположники объективного знания, отрекаясь от всякой личности, публично костерили своих оппонентов такими словами, каких извозчики устыдятся, да притом постоянно призывали искоренить, истребить, вывести на чистую воду… У них, понятно, это были лишь риторические фигуры: встретив противника на улице, такой мыслитель вряд ли толкнул бы его под трамвай, но наследники, ученики учеников, эпигоны — те-то принимали всякое слово классиков не рассуждая, как руководство к действию…

Вернувшись на несколько дней в Ленинград, Ипатьев и там застал свару. Орлов перессорился с аспирантами — молодыми партийцами с университетским образованием, которых Академия наук стала принимать на обучение в конце 20-х годов. Орлов утверждал, что новички ленивы да вдобавок (этот грех считался среди химиков смертным) подделывают результаты анализов. Аспиранты же, угрюмые, не склонные вникать в его экстравагантные шутки провинциалы, отвечали шумными жалобами, письмами в инстанции. Ипатьев явился в лабораторию на Волховском, собрал, по своему обычаю, всех в круг для прямого разговора. Тут и выяснилось, что подделок не было, — Орлов снова устроил грубый розыгрыш. Ипатьев, пожалуй, первый раз в жизни раскричался, выгнал его вон из комнаты. А потом, когда ушли и успокоенные аспиранты, был вовлечен в негромкий, но окончательно выбивший его из колеи разговор с почти незнакомым ему работником из вспомогательного состава.

Этот небольшого росточка человек, механик по фамилии Крапивин, — аккуратный, с петербургским прямым пробором в жиденьких светлых волосах, неслышно подошел к нему и посоветовал не ссориться с Орловым. "Это почему же? По-вашему, он прав?" — "Ни в коем случае. Но его не любят и боятся. Поймите, Владимир Николаевич, вы у нас бываете редко и не все знаете. А я здесь каждый день и живу, между прочим, недалеко от Адмиралтейства". — "При чем же здесь Адмиралтейство?" "А при том, дорогой Владимир Николаевич, — молвил незаметный человечек, преданно глядя на академика бесцветными глазами, — что недалеко от Адмиралтейства — это на Гороховой, и я частенько встречаю Николая Александровича на своей улице, в самом ее начале. Понятно?"

Не понять было трудно. Ипатьев знал, что за учреждение помещается в начале Гороховой, и сразу сообразил, какие шаги ему придется предпринять. Но даже тогда, оглушенный сокрушительной новостью, он не стал отступать от выстраданного правила: переждать хотя бы несколько дней, дать себе остыть. В тот вечер ему предстоял очередной вояж в Москву — приближался июнь, пора было готовить новую поездку в Берлин.

Это была едва ли не единственная в его жизни бессонная ночь. Ворочаясь на ставшем вдруг жестким и неудобным диванчике спального купе, Ипатьев снова и снова вызывал в памяти бесчисленные проделки и кунстштюки своего непутевого ученика. Неужели все это были циничные выходки соглядатая, уверенного в своей безнаказанности? Шпионить за собственным учителем, за товарищами, с которыми работаешь бок о бок… Для такого паскудства в арсенале вековых лабораторных традиций даже не было мер наказания — оно считалось немыслимым, чем-то вроде отцеубийства. Да и не бывало такого ни в одной лаборатории, ни в одной просвещенной стране… Нельзя жить в стране, где подобное становится возможным…

Наутро выяснилось, что десять делегатов на энергетический конгресс уже утверждены Совнаркомом и академика Ипатьева в списке нет. Кржижановский, который отвечал за организацию поездки, извинился и сказал, что помочь тут ничем нельзя: одиннадцатое имя уже не впишешь. Ипатьев отправился к дочери, в Брюсовский, — и поразил Аннушку: она никогда не видела отца таким растерянным. Побродив по комнатам, он, не дожидаясь вечера, улегся спать, попросил не будить его, пока сам не проснется.

Разбудить все же пришлось. Утром позвонил заместитель Кржижановского Осадчий и передал просьбу немедленно явиться в Госплан. Вы включены в состав делегации, услышал там Ипатьев. Каким же образом? Да так уж, освободилось место. Пожалуйте на инструктаж… После инструктажа, который Ипатьев слушал вполуха (речь шла о том, чтобы советские делегаты поменьше вступали в контакт с представителями недружественной Франции), он узнал грустную причину своего везения. Накануне в Ленинграде был арестован один из делегатов, профессор Горев (он тоже участвовал в составлении пятилетнего плана). Вот и появилась вакансия…

С того дня все действия Ипатьева были безошибочны и бездумны — будто у лунатика. Он тут же напомнил начальству про обещание отпустить вместе с ним Варвару Дмитриевну, а потом согласился выехать в Берлин раньше других делегатов, десятого июня. Заседания конгресса начинались за несколько дней до официально объявленной даты открытия, и кто-то должен был представлять СССР с самого начала. Никто из делегатов, очень занятых людей, не смог перестроить свои заранее расписанные планы, а он согласился. И визу в паспорте ему на этот раз выставили в ГПУ без канители, и даже позвонили при нем в Ленинград, чтобы там срочным порядком готовили паспорт для Варвары Дмитриевны.

Тем временем он и сам отправился в Ленинград. У него оставалось там важнейшее дело, от которого он решил не отступаться. Ипатьев отправился в президиум Академии наук, явился в кабинет к непременному секретарю Волгину и объявил, что работать в одной лаборатории с Николаем Александровичем Орловым более не может. Все доступные способы воздействия на этого невыносимого человека исчерпаны, и он от имени всей лаборатории просит Орлова из Академии наук уволить. Без куска хлеба он не останется, у него есть работа в другом учреждении. Многоопытный академический администратор не стал расспрашивать коллегу о подробностях, он лишь уверил его, что просьба коллектива будет уважена.

После этого оставалось лишь собрать на Восьмой линии два чемодана да вместе с Варварой Дмитриевной двинуться в столицу. В день отправления берлинского экспресса он еще выступал на совещании в НТО. Обсуждалась новая проблема: как избавлять нефть от примеси вредных для горючего сернистых соединений. Раньше такой беды не было — нефть шла только кавказская, малосернистая. А теперь предстояла разработка новых месторождений. Ипатьев посоветовал наладить обработку сырой нефти серной кислотой…

Назавтра поезд доставил их на пограничную станцию Негорелое. Представитель ГПУ, старый вояка из латышских стрелков, хорошо знал этого пассажира, регулярно проезжавшего то на Запад, то обратно. Он приказал таможенному агенту не досматривать чемоданы Ипатьева, там ничего недозволенного быть не может. Пожал пассажиру руку и сказал: "Доброго пути, профессор".

За завтраком на станции Столбцы, уже по ту сторону границы, в Польше, Владимир Николаевич признался жене: в моей душе есть предчувствие, что нам не суждено вернуться.

Эпилог

Тысяча девятьсот тридцать седьмой год начинался под знаком скорби о Пушкине. Столетию последней дуэли поэта, погубленного самодержавием, посвящались книги, кинофильмы, живописные полотна. Сессия Академии наук, собравшаяся в самом конце предыдущего, тридцать, шестого года, прославилась блестящими докладами пушкиноведов, коими и был в основном заполнен посвященный ей сдвоенный — январско-февральский — выпуск "Вестника АН СССР". Прочие дела отняли у ученого собрания не так уж много времени. Секретарь академии Николай Петрович Горбунов доложил о письмах, направленных им академикам Ипатьеву и Чичибабину, первому — в США, второму — во Францию. Обоим предлагалось немедленно вернуться на Родину, где они не бывали с лета 1930 года, и продолжать эффективную научную деятельность во ее благо. Условия для таковой деятельности гарантировались. Оба академика ответили, что обстоятельства не позволяют им выполнить распоряжение с должной оперативностью: текущая работа, контракты… Собрание единодушно постановило исключить невозвращенцев из состава академии согласно пункту 24 нового, год назад утвержденного устава. Да кстати и обратиться к правительству с просьбой рассмотреть вопрос об их гражданстве.

Сверх того, было принято постановление, клеймящее позором изменников-троцкистов и призывающее на их головы праведную казнь в выражениях уж и вовсе не академических.

Не стоит с высоты сегодняшнего знания чересчур сурово судить этих, в большинстве своем достойнейших, людей. Многих из них вскорости ждала тюрьма, других — отлучение от любимой работы, третьих — позор вынужденного лакейства. Самому же товарищу Горбунову оставалось жить менее года; в сентябре его расстреляли. Ну а что касается обращения ученых к правительству, то оно было уважено без малейшей волокиты. Постановление Президиума Верховного Совета СССР о лишении бывших академиков советского гражданства было принято тогда же, в декабре, и напечатано в том же сдвоенном номере "Вестника", в котором так любовно рассказывалось о перипетиях судьбы вольнолюбивого поэта…

Чичибабин так и остался трудиться в Париже, а Ипатьев — в пригороде Чикаго Эванстоне. Вокруг него снова клубились ученики: и местные, американские, и кое-кто из русских, и решительно все немцы, попавшие на выучку к Владимиру Николаевичу в 20-е годы. Как-то получилось, что ни один из них не сумел сработаться с диктатурой коротконогих недоучек, взявших верх и на их родине. Для самого же Ипатьева поток работы не прерывался ни на день, невзирая на все передряги и перемещения. Через неделю-другую после прибытия в Берлин он уже консультировал некую американскую фирму по части методов (бывают же такие совпадения!) очистки нефти от сернистых примесей. Спустя недолгое время он получил приглашение работать в США и принял его. Перед отъездом успел-таки навестить в Мюнхене своего любимца Разуваева. Явился оживленный, полный новых планов, в сопровождении новой подружки, которой успел очароваться уже там, в Германии…

Прощальный обед с учителем обошелся Разуваеву в 12 лет каторги, да на такой работе, после которой он один выжил из всей лагерной лаборатории… Богатырское здоровье позволило этому изумительному человеку прожить еще одну жизнь: академик Разуваев недавно умер на 93-м году, оставив в городе Горьком превосходную школу химиков.

Если прослеживать судьбу других Ипатьевских учеников, то у Александра Дмитриевича Петрова она сложилась более удачно. После отъезда учителя и ареста Разуваева в 1934 году академическую лабораторию высоких давлений пришлось возглавить ему. Через несколько лет ее перевели в Москву, в состав Института органической химии. Там Петров честно трудился до конца своих дней.

Бывшего генерала Фокина арестовали согласно графику, вскоре после того как Ипатьев отбыл за границу. Фокину тоже повезло. Года через три он был отпущен и продолжал преподавать в Технологическом институте.

Последнему из сыновей Ипатьева, Владимиру Владимировичу, да еще одному его питомцу, Марку Семеновичу Немцову, довелось попасть под арест в начале 1941 года. До этого Владимиру Владимировичу пришлось перенести позор вынужденного выступления на той самой сессии Академии наук. От него ждали отречения от отца, но он сказал лишь, что все в их семье всегда были патриотами и не одобряли тех, кто покидает Отечество. Угодливая пресса, впрочем, все равно сообщила, что он отрекся, и эта весть дошла до Чикаго… После ареста давним друзьям, Немцову и Ипатьеву-младшему, не предъявили никаких обвинений — им предложили самим признаться в чем-нибудь "лет на пять". Пока тянулось это абсурдное следствие с побоями, началась война. Арестантам посоветовали не мешкать, если они не хотят сгнить в Ленинграде, который вскоре будет окружен. И успели-таки, присудив каждому по "пятерке", вывезти их в Чимкентскую тюрьму. Потом оба попали в Москву, где трудились на "шарашке", что помещалась на Шоссе Энтузиастов, и сделали там немало выдающихся открытий.

И еще об одном ученике пришло время вспомнить — о Николае Орлове. После убийства Кирова, когда Ленинград взялись очередной раз чистить от чуждого элемента, Орлов был выслан в Саратов. Переделать этого человека, видимо, было невозможно. Читать первую лекцию в Саратовском университете он явился в сюртуке и чуть ли не в монокле. шутить продолжал по-прежнему ядовито и не всегда удачно. На том и погиб. В начале 37-го на местном нефтеперегонном заводе случилась авария — небольшой взрыв. Орлов в дружеской компании пошутил: там, мол, работали дилетанты — разве так надо взрывать? Наутро он был арестован. В его лаборатории нашли несколько банок с пикриновой кислотой — Орлов применял ее как реактив в своих углехимических исследованиях. Следователь, видимо, припомнил военное название этого взрывчатого вещества: мелинит, да перепутал его с названием другой кислоты, которую Орлов выделял из продуктов окисления угля, — меллитовой. Налицо оказался террористический центр с налаженным производством взрывчатки. К делу приплели нескольких студентов, и всю новоявленную тергруппу немедленно расстреляли. Жена Орлова тоже была арестована, а сын, насколько известно, сгинул в одном из спецдетдомов.

То, что я скажу дальше, вовсе не вызвано стремлением обелить безвинно погибшего химика — это святая правда, выясненная при беседах с очевидцами событий и теми, кто помнил таковых очевидцев. Орлов вовсе не был доносчиком, как утверждается в изданных в США мемуарах измученного его проделками Ипатьева. Многим был грешен этот ершистый человек — но не этим, самым позорным. Здесь-то и таился один из главных, губительных успехов диктатуры: она не только насаждала "сигнализирующих" граждан, но и заставляла людей подозревать друг друга в доносительстве, разобщая их, растлевая их сознание…

В лаборатории Ипатьева действительно работал стукач — незаметный человечек из лаборантского состава (я присвоил ему фамилию Крапивин). Орлов был достаточно наблюдателен, чтобы его расшифровать. Он мстил этому типу по-своему. Громогласно объявил, будто совершил секрет ное открытие — выделил кислоту под названием… не сразу решаюсь привести название — но не для школьников же повесть пишется… Орлов сказал товарищам по лаборатории, что выделил из угля триппердимудоновую кислоту, каковую и намерен тайно изучать. Сведущие люди лишь посмеялись, но малограмотный сексот принял новость всерьез. Впоследствии Орлов время от времени клал в верхний ящик своего стола смачно сочиненные отчеты о достижениях в исследовании вышеупомянутой кислоты и, приходя в лабораторию наутро, с удовлетворением замечал, что в ящик кто-то лазил. Наконец, наигравшись вволю, он в очередной раз оставил вместо отчета записку примерно такого содержания: "Что же ты, сволочь, все время шпионишь, или думаешь — никто этого не замечает?"

Нетрудно понять, кто из сотрудников лаборатории ненавидел Орлова безо всяких сантиментов и готов был "утопить" его любыми способами — в том числе и тем, который я придумал в этой повести. Впрочем, роковым злодеем мог оказаться и кто-нибудь другой, не сохраненный молвой. Ведь наступало время разрушения детективного жанра, основанного на простоватых силлогизмах самоуверенной западной науки. В обстоятельствах, когда причина свободно менялась местами со своими следствиями, а время как бы текло вспять, оставалось мало перспектив для всезнающих рационалистов вроде Шерлока Холмса; простоватые провинциальные хитрованы утирали им нос в пять минут.

Они были и в самом деле непобедимы, однако живая вода человеческого труда и гения, заключённая ими в невиданно прочные заплоты, загнивала с поразительной быстротой, если только не находила щель, чтобы утечь в подпол или на волю. Это и внушает мне что-то, подобное оптимизму, — ее неодолимая сверхтекучесть…

Ипатьев, попав в Америку, скоро доказал, что списывать его в тираж было преждевременно: древо его исследований стало плодоносить еще исправнее. До поры до времени он сохранял добрые отношения и с отечественной академией. На ипатьевские труды продолжали почтительно ссылаться, весной 1936 года был даже издан солидный их том, подписанный в печать все тем же Н.П. Горбуновым. Но уже со следующего года имя Ипатьева стало в нашей стране запретным, его вымарывали даже из списков научной литературы, цитируемой в статьях специалистов. Заряд ненависти к великому мастеровому, который работал на благо родной страны до последней возможности, а потом все-таки успел ускользнуть из-под топора, был настолько силен, что его начинают робко вспоминать лишь теперь. Это особенно парадоксально, если учесть наше пристрастие гордиться всем российским: ведь в Америке Владимир Николаевич успел приобрести репутацию величайшего химика XX века. Считается, что он внес чуть ли не решающий вклад в победу над фашизмом: авиация союзников всю войну летала на высокооктановом бензине, получаемом по Ипатьевской технологии. Он разбогател, но так и не обзавелся ни домом, ни квартирой. Двадцать два года — до самой смерти — прожил в гостинице. Первое время, видимо, надеялся, что ему все же удастся вернуться домой. А когда в 1944 году его просьба об этом, направленная в советское посольство, встретила высокомерный отказ, очевидно, понял, что отныне у него на этой земле не будет дома…

На Родине тем временем завершался вселенский эксперимент — построение утопической махины, которая действовала бы независимо от природных свойств и устремлений двигающих ее людей. Ему-то и мешали личности, слишком много умеющие, чересчур самостоятельные… Махина в самом деле была сооружена, она действовала, выдавая зримые и достойные восхищения результаты, но при этом перемалывала такие горы ресурсов (если уместно обозначить этим словом не только минеральное сырье, Но и человеческие жизни), что оставалось лишь поражаться ее рекордно низкому КПД. Даже соколы, вылетевшие из гнезда ее угрюмого создателя, чуяли в ней какой-то природный порок, почему и приступили к осторожному ее демонтажу тотчас после его долгожданной кончины.

В годы, когда еще сохранялась возможность предотвратить этот губительный эксперимент, писатель, которого вскоре заставили умолкнуть, а потом посмертно объявили гением, запечатлел такое пророчество: "Когда труд из безотчетной бесплатной естественности станет одной денежной нуждой, тогда наступит конец света, даже хуже конца после смерти последнего мастера оживут последние сволочи, чтобы пожирать растения солнца и портить изделия мастеров".

Остается лишь предполагать, что крайние времена, предсказанные Андреем Платоновым, пока не наступили — и в этом наша надежда. Ведь несмотря на тотальный запрет даже упоминать имя Ипатьева, о нем сохранились легенды. Я еще застал в Ленинграде стариков, которые рассказывали о сказочном мирном генерале, ездившем будто бы на лекции в университет, а потом во вверенные ему лаборатории на Ватный остров верхом на белом коне. Когда я пересказал эти предания покойному Григорию Алексеевичу Разуваеву, он грустно усмехнулся и ответил, что в них верна лишь одна подробность — пристрастие к лошадям и к верховой езде, которое Ипатьев пронес через всю жизнь. Что же до транспорта, с помощью коего он одолевал ленинградские пространства, то это был не лимузин (пусть не усердствуют ревнители устоев, продолжающие клеймить "невозвращенцев") и, увы, не конь. Владимир Николаевич, как и все, перемещался на трамвае, выделяясь лишь тем, что порой нарушал правила езды и соскакивал в удобном для него месте на ходу.

Сейчас, в эпоху растерянности да подспудных мечтаний о герое, который спас бы всех нас, я иногда пытаюсь вообразить его облик. И как-то не представляется на это место никто, кроме доброго, привычного к изобретательному труду мастерового. Он не подкатит на бронированном спецавтомобиле и не прискачет на белом коне. Мессия, если он явится, подъедет на общедоступном трамвайчике, войдет, не спеша протрет с мороза очки и скажет негромко: "Будет вам, господа, митинговать, где мой фартук?"

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Александр Лебеденко

БУДНИ БЕЗ ВЫХОДНЫХ

"Я жил под впечатлением каменного мешка, железных стуков, которые казались мне зловещими, жутких нацарапанных на столе и стенах надписей былых обитателей камеры № 13, сумасшедших визгов и истерических криков, раздававшихся в верхних и нижних камерах, щелчков глазка, не затихавших ни днем, ни ночью, безмолвия обслуги и охраны…" Так вспоминал в 1962 году писатель Александр Гервасьевич Лебеденко (1892–1975) свои впечатления от первых пяти дней пребывания в одиночной камере тюрьмы Большого Дома (здание Ленинградского управления НКВД). Его арестовали 14 февраля 1935 года. Это была первая серия арестов, последовавших за гибелью Кирова. Впрочем, Лебеденко не инкриминировали участие в смертоубийственном заговоре, он понадобился для лжесвидетельства на Н. Тихонова — тогда активно готовился крупный политический процесс над писателями, во главе которых, по замыслу инсценировщиков дела, должен был оказаться Тихонов.

Лебеденко исчез в лагерях на 20 лет.

В 1962 году, в пору попыток создания гулаговской литературы, Лебеденко написал автобиографическую книгу новелл "Будни без выходных". Напечатать ее тогда не удалось. Публикуем избранные главы этой книги.

На путях к будущему

Этап

Этап — это когда человек, его тело, его чувство достоинства, его гордость, его здоровье и болезни, его простейшие жизненные отправления, еда, питье и все прочее превращается в поклажу, которую упаковывают и везут так, как забивают в ящик или бочку сухую воблу или бросают в трюм малоценный генеральный груз.

На старых солдатских вагонах, именуемых "теплушками", была надпись — "сорок человек или восемь лошадей". В воинском эшелоне — двери настежь. Уборными пользовались на станциях. Самый эшелон чаще всего шел как скорый.

Эшелон Андрея плелся по сибирским дорогам неделями и месяцами. В вагоне было сорок два человека. Двери были на замке, окна зарешечены, высовываясь и даже выглядывая, можно было получить пулю. Все отправления совершались в вагоне.

А самое главное это было то, что из сорока двух человек двадцать один были политическими и двадцать один — уголовными.

Скорпионы и фаланги?.. Нет. Скорпионы и пичужки…

Карзубый

Это был худой, необычайно юркий, всегда с прищуренными глазами человек. Звали его "Карзубый" потому, что рот его был полон золотых зубов.

Власть его над своими была непререкаема.

Его понимали с полуслова. Только изредка, для самых молодых, требовался подзатыльник. К общему удивлению, это был еврей.

С первого взгляда было ясно — дело здесь не в физической силе. Во всем величии здесь вставал и господствовал не сразу, но накрепко завоеванный темными и ловкими делами авторитет.

Это был человек, с которым опасно было соперничать и необходимо было дружить.

Эшелон третьи сутки стоял на запасных путях большой столичной станции. Люди не спали. Страдали от жажды. Было томительно до невозможности. Так как это было начало ноября, самые наивные ждали — наступает двадцатилетие — конечно, будет амнистия. Озлобленные скептики именовали их "круглыми идиотами".

В ночь на седьмое прошел слух, что эшелон наконец тронется.

Куда? Неизвестно.

В вагоне были нары. На них с налету, вплотную разместились двадцать человек. Конечно, это были урки.

Двадцати двум предстояло устраиваться как угодно. Карзубый неоднократно предлагал Андрею место наверху:

— Давайте свои вещи.

Конечно, все дело было в вещах.

Вещи, в сущности, были дрянь. Поношенные остатки заграничных путешествий. Но заграничное происхождение и необычный вид делали их для этих наивных ребят лакомой приманкой.

Пойдет эшелон — из-за вещей, конечно, начнется свалка.

Для Андрея дело было не в вещах, а в чувстве достоинства, в характере.

Итак, свалка безоружных с озверелыми ребятами, у которых припрятаны ножи и бритвы. На стороне Андрея — старики, растерявшиеся и просто трусы.

Если б можно было отдать это барахло без потери достоинства, Андрей отдал бы, но подчиниться насилию — никогда! А свалка на ходу поезда, несмотря на его решимость и силу, — это гибель.

Земляк

Карзубый уделяет Андрею массу внимания.

Перед отправкой он еще раз предлагает:

— Как вы будете спать на полу? Давайте ваши вещи.

— Спасибо. Я привык спать сидя…

— Хорошенькая привычка!

Карзубый не унимается:

— Вы сами откуда?

— Из Ленинграда…

— Там родились?

— Нет, я родился на Украине.

На Украине? А в каком городе?

— В городе Ч.

— В Ч.?

Глаза Карзубого широко раскрыты. Он больше не щурится.

— А как ваша фамилия?

— Быстров.

— А ваш папа был врач?

Пришла очередь удивляться Андрею.

— Откуда вы знаете?

— А вы помните сапожный магазин на Дворянской против банка?

— В одной половине часовщик, а в другой сапожник?

— Ну конечно же! Ой! — задыхается Карзубый. Он взволнован, он хватает Андрея за руку…

— А хозяин — высокий старик с узкой седой бородой, — вспоминает Андрей.

— Так это мой папа…

— А на тротуаре на стуле полная дама в ситцевом платье вяжет чулок?

— Так это моя мама.

— …и двое ребят, — уже сочиняет Андрей.

— …так это мы с братом! Послушайте, кладите ваши шмутки рядом со мной, забирайтесь сами и будьте абсолютно спокойны.

Карты или Александр Дюма?

Двадцатилетний юбилей Октября сам по себе, а вагон с сорока двумя з/к сам по себе.

Идет он куда-то в неизвестное, освещенный стеариновым огарком, весь сотрясающийся, гремит колесами. По крыше, стуча сапогами, бегает охрана. Никто больше не говорит об амнистии.

— Слушайте, — шепчет Карзубый на ухо Андрею, — рассказывайте что-нибудь, иначе будут карты…

У Андрея странное чувство. Он понимает — предстоит испытание силы слова, единственное в своем роде состязание искусства с инстинктом. Может быть, битва не на жизнь, а на смерть. Воровские рассказы были бы вернее всего, но он их почти не знает, тюремных сохранилось в памяти слишком мало.

На помощь, великие мастера сюжетного рассказа, Дюма, Скотт, Конан Дойл, Мопассан, Эдгар По, и в первую очередь непревзойденный Дюма! Спасайте!

— Хотите слушать роман? — небрежно спрашивает Карзубый.

— Давай, давай!

— Валяй, завинчивай!

— Только, чтоб забористо! — несется из утонувших во тьме углов.

Андрей устраивается удобней и начинает.

Дрожит, скрипит вагон, выстукивают колеса. Пламя огарка колеблется от сквозняков. Дрожат, прыгают тени. Свеча гаснет и загорается вновь. Все лица обращены к Андрею. Таинственный остров Монте-Кристо, алмазы, золото, несчетное богатство, таинственная власть.

Юноши, соскользнувшие с жизненных дорог, опьянены. Могут ли быть лучшие слушатели? Они готовы отдать в распоряжение рассказчика последнюю закрутку. Только общая усталость и конец свечи позволяют оборвать рассказ на самом остром месте. Вагон затихает.

— А завтра будет?

— Будет.

Андрей засыпает, словно после тяжелой работы, положив голову на мешок с барахлом.

Хи-бу

Ночью незаметно уплыл старый стального цвета костюм. Карзубый поморщился.

— Не поднимайте шуму… Верну.

На другую и третью ночь повторилась та же история.

— Ну я не знаю, что с этим костюмом делать.

— Ладно, я сам.

Андрей подстерег. Пригодились уроки джиу-джитсу. За костюмом больше не охотились.

На седьмой или восьмой день, после раздачи хлеба и воблы, открылась дверь и двое часовых втолкнули в вагон человека…

Он встал на пороге, ногой оттолкнул лежащего на полу у самой двери и ждал. По вагону прошел шепот.

Молоденький белобрысый вор по команде Карзубого соскочил с нар, и на это место взобрался пришедший.

Он сидел, по-восточному скрестив ноги. Свет, падавший от узкого оконца, осветил восковое лицо с раздавшимися скулами и по-мертвому оловянными глазами. Он не проронил ни слова, не повернул головы. Ему дали кусок хлеба и рыбу. Он жевал, как автомат, не шевелясь телом, ни к кому не обращаясь, безучастный, как идол, медленно оживающее изваяние.

Но весь вагон уже знал, это — Хи-бу, джунгар, бандит и убийца.

Позже стало известным, что он проломал пол в вагоне и на ходу спрыгнул на шпалы. Его затравили собаками, четыре дня продержали в вагоне-леднике и теперь осчастливили вагон Андрея.

Хи-бу сидел молча и неподвижно, пока эшелон не тронулся с места.

Когда в окошко идущего вагона заглянула ночь и на ящике закачался огарок, Хи-бу вскочил с легкостью акробата, схватил двухдюймовую доску, уронив на пол сидевших на ней людей, сломал ее в руках, как тонкую щепку, и с рычанием зверя начал колотить обеими половинами направо и налево.

Потом он остановился и стал ждать.

Плача, стоная, нижний этаж понес ему дань. Он собрал все в кучу, сложил в чей-то мешок и опять, скрестив ноги, уселся у окошка.

Верхних он не трогал. Это были "свои".

В Томске Андрей видел — оскалив зубы, смеясь, Хи-бу поднимал скаты — два вагонных колеса с осью — тридцать пять пудов.

Это был человек с повадками и дикостью тигра. Вскоре в лагере он был расстрелян.

Великая лень

Все были голодны. Очень голодны.

Мороз на дворе и снег на нарах, проникавший сквозь широкие щели барака на пересылке, увеличивали неприятные ощущения в желудке.

Поэтому Андрей и его товарищи готовы были возликовать, когда им предложили разбиться на шестерки, и в каждом маленьком кругу, дымясь и благоухая, возникали солидные бачки белой жести.

В борще были кости, были сухие овощи, были даже обрезки окорока. И, как броненосцы в тропической гавани, плавали среди этого цветного изобилия большие черные водяные жуки. Их было ровно шесть. По одному на едока. Их крепкие крылья не разварились, словно они были из вороненой стали. Андрей подумал о бумажке.

Но бумажки не было даже на завертку. Впрочем, не было и табаку. Жуков выловили пальцами…

Кто-то серьезно спросил:

— Интересно, жуки входят в раскладку?

Это был, конечно, самый наивный из шестерки. Но все было так непривычно и необычно… Все могло прийти в голову.

Подавальщик, который пробыл здесь уже неделю и считал себя аборигеном, пальцами выловил одного из жуков, осмотрел его, понюхал и сказал:

— Вот сволочи! Опять взяли воду из болота.

От него Андрей и его товарищи узнали, что за чистой водой надо было ходить за двести метров, а запущенный пруд (несправедливо именуемый болотом) был рядом.

Итак, раскладка, повар и добродушный завхоз были ни при чем.

— Лень-матушка и тут налицо. Великая лень! — облизывая деревянную ложку, сказал седой, пока еще грузный человек, в прошлом главный бухгалтер.

Он был самым дальновидным из всех.

Таков был первый лагерный обед Андрея.

Он был далеко не самым невкусным.

Начальник Досич

Так вот он — лагпункт — конец пути. Первое пристанище надолго. Глубока, многоводна и извилиста река Чулым. Широка и болотиста ее пойма там, где она принимает в себя быструю Яю. Над поймой невысоко подымается зеленая грива — в ней проволокой и сухим плетнем отгорожена небольшая зона.

Этап сложил вещи у вахты. Прежде чем войти в зону, надо пройти баню.

Баня — вот она — белый сруб, но из трубы ни струйки дыма, а холодная баня — какая же это баня?

Приказано войти. Приказано раздеться и сдать белье и одежду в прожарку.

— А жару-то и нет, — ухмыляется банщик. — В лесу живем, а дров нету…

Какая-то женщина в белом — должно быть, врач — трижды меняет приказы: раздеться, одеться, сдать все вещи, сдать только белье, оставить верхнее… и опять все сначала…

Андрей сидит на прилавке, покачивая голыми ногами. На нем шапка, пояс и очки, остальное — в чем мать родила.

Входит высокий человек в рыжей кубанке. Глаза зеленые, острые, и весь он легкий и острый. Держится прямо. Говорит отрывисто. Больше спрашивает. Отвечает ему сутуловатый, одетый в лагерное субъект, который держится на полшага сзади.

— Почему не все вещи сдали?

— Жару-то нет, — шепчет субъект.

Человек в кубанке не обращает внимания на реплику…

— Русским языком сказали…

Андрея берет злость:

— Я, наверное, лучше вас знаю русский язык, а понять ничего не могу…

— Что он сказал? — прищурившись, спрашивает человек в кубанке.

— Он говорит, что лучше вас знает русский язык, — пожимает плечами субъект. Весь он — злорадство и благородное негодование…

— Фамилия?

— Быстров, — отвечает Андрей. Он уже понимает — сделал глупость.

Человек в кубанке резко поворачивается и уходит.

Банщик подходит к Андрею и шепчет:

— Это же Досич!

— Ну так что?

— А то, что тебе, парень, хана без музыки. — В голосе банщика презрение — дескать, так дураку и надо!

Андрей делает вид, что ему наплевать, но в душе он клянет свою неосторожность. Чего ради?

То один, то другой сообщают ему, что Досич — это начальник лагпункта, что он здесь и царь, и бог, и пресвятая троица, что он сам был заключенном за участие в банде, что подхалимы приносят ему из тайги в клетках cothю птичек и он отщипывает ногтями головки воробьям, малиновкам и овсянкам.

Все это говорится то злорадно, то с сочувствием, и Андрей ложится спать с мыслью — если не случится чуда, жить ему здесь да и вообще недолго…

Чудо все-таки случилось

Небольшой кабинет Досича переполнен. Пришел и Андрей. Никто не хотел начинать первым.

— Как фамилия? — спрашивает Досич Андрея.

— Быстров.

— Статья?

— 58, пункт 10, часть первая.

— Профессия?

— Писатель.

— Ну что ж, нам интеллигентные люди нужны.

В набитой людьми комнате происходит то, что в театре зовут — движение.

— Это приятно слышать, — неуверенно, вполголоса говорит Андрей и ждет злой шутки, издевательства или чего похуже.

Досич делает заметку на листке блокнота.

— Следующий. Фамилия?

— Карпов.

— Статья?

— 58–10, часть первая.

— В лес.

У Карпова одна нога — протез.

— Следующий. Фамилия?

— Леонов.

— Статья?

— 58–10, часть первая.

— В лес…

У Леонова одна нога — кость, обернутая кожей. Ходит он на костыле.

И так дальше…

Утром, в темноте палатки, однорукий нарядчик Т. читает список идущих на лесоповал. Фамилии Андрея нет.

— А я? — спрашивает Андрей.

Т. проверяет список.

— Вас нет.

— А что же мне делать?

— Лежи на нарах. Нужно будет — вызову.

Но на таких нарах долго не улежишь. Разве свалит с ног мертвецкая усталость.

Палатка на двести пятьдесят человек. По краям две железные печки. Нары двухэтажные, но вместо досок — горбыли. Сверху хвойные ветки. Лежать на них — мучение, сучья врезаются в тело. За все отвечает пальто — оно и простыня, и матрас, и одеяло.

Проходит неделя. Bсe, кроме дневальных, уходят в лес до вечера, Андрей бродит без цели по зоне. Спасаясь от крепкого мороза, пилит дрова для кухни, топит печь, колет лед у порога, носит воду.

Недоумевает — почему так случилось? Тешит себя мыслью, что его выручила смелость.

Много позже, когда он узнал, почему его на этот раз миновали прелести лесоповала, за эти мысли он обругал себя самонадеянным идиотом.

Архиепископ Томский и Барнаульский

Маленький, сухой, жилистый, с курчавой редкой бородкой, одетый в телогрейку, ватные брюки и валенки, он показался Андрею не то извозчиком, не то прасолом, но скорее всего церковным пономарем.

В чем нельзя было ошибиться, это в том, что человек этот переполнен злобой. Она бушевала в нем, не стихая, и то и дело вырывалась наружу, как пена из только что открытой бутылки пива.

Сидел он на краю грубо сбитого стола, единственного в этой своеобразной конторе. Во главе стола сидел инженер Денисов. Когда Андрей явился к нему и по-военному, пытаясь даже щелкнуть каблуками галош, сообщил, что его направил нарядчик, Денисов с грустью сказал:

— Понятия не имею, что я с вами буду делать. И где вас сажать.

За столом сидели человек двадцать впритирку. Даже левая рука каждого таилась под столом, появляясь только по мере крайней необходимости.

— Вы бухгалтер?

— Нет.

— Счетовод?

— Нет.

— В конторе работали?

— На пересылке недели две, а так никогда.

— Что же вы умеете?

Андрей разводит руками.

— Ну, садитесь там, с краю. Будете чертить бланки.

С краю сидел "пономарь". Он не пожелал подвинуться. Да и некуда было. Андрей стоял, выжидал. "Пономарь" кипел:

— Что ж, я под стол нырну? Что ли?

— Двигайтесь, двигайтесь, ваше преосвященство, — смеясь, сказал Денисов. — Уж как-нибудь устраивайтесь. Помогайте ближнему…

В этой тесноте Андрей за весь день сумел начертить по образцу две ведомости.

— Ну что ж, аккуратно, — заметил, принимая работу, Денисов. — А знаете, сколько дневная норма? Пятьдесят штук.

На другой день Андрей начертил восемь. Дальше десяти дело не пошло. "Пономарь", оказавшийся архиепископом, шипел, как испорченный кран водопровода. Андрей не выдержал и пригрозил ему дать после работы по уху.

Архиепископ посмотрел на Андрея с презрением.

Он легко делал на турнике "солнце" и сгибал в сухих пальцах подкову.

В годы войны

Четыре шага

В полдень Андрей зашел в барак, чтобы выпить кружку кипятка с кусочком хлеба. Но он тут же забыл о завтраке, услышав позывные радио. Это была речь Молотова… Война!

Лагерь охватила тревога.

Вечером комендант предложил Андрею собрать вещи. Никто ничего не говорил, но что могло быть хорошего?

Начальник, старший лейтенант, посмотрел на Андрея, с трудом тащившего накопившееся за годы барахло.

— Я дам телегу под вещи…

Их было пятеро: трое заключенных, двое часовых с винтовками. Один из часовых сел в телегу, другой пошел в десяти шагах позади.

Поселок тянулся вдоль железнодорожной насыпи. Впереди была река с берегами, заросшими густым камышом. Возница хотел было повернуть в объезд. Часовой сказал:

— Держи прямо.

Возница удивленно посмотрел на часового, но направил лошадь к камышам. У самых зарослей он опять остановился.

— Слезай, — скомандовал часовой.

Андрей спрыгнул налево, где было посуше.

— Бери вещи.

Слева высокая насыпь, прямо — камыши и вода.

— Валяй прямо…

Пожелтевшие в сухое лето камыши трещат под ногами. А вот и первые признаки воды.

— Неужели расправа? — думал Андрей. — Бежать?

Но позади винтовки… И куда? Без документов? А, черт с ним, все равно пропадать! — Он зашагал по дорожке у самой насыпи.

Камыши скрыли все — и воду, й землю, и небо.

— И чего тянут?

— Взбирайтесь на насыпь!

Все четверо карабкаются наверх. Открываются железнодорожные пути. Впереди мост без перил и бескрайнее небо…

Часовой смеется.

— Жаль мне вас было. Вещей сколько. В обход три километра, а тут, через мост, рукой подать. Четыре шага.

"Никонова"

Ни красотой, ни яркой индивидуальностью она не отличалась. Но на лагпункте были только две интеллигентные женщины, и, конечно, обе были в центре мужского внимания, а в клубе, где действовала самодеятельность, обе были нарасхват. Обе сидели за мужей. ЧСИР.

Когда следователь сказал Андрею, что на него дает показания Валерия К., он только улыбнулся. Вот уж с кем не стоило вести разговоры о политике.

— Как вы относитесь к Валерии К.?

— Очень хорошо… Но не понимаю, зачем вам свидетели? Вы обвиняете меня в том, что мне не нравятся аресты детей, стариков, жен. А кому это может нравиться? Но я не вел никакой агитации.

— А она показывает, что вели, последовательно и настойчиво… Хотите очную ставку?

— Хочу…

Два часа ночи. В комнате зеленый полумрак. Кругом тишина. Следователь с усталыми, красными, как у рыбы, глазами перебирает какие-то бумаги. Андрей сидит на табурете у двери. Валерия К. опирается локтем на стол следователя. Она спокойна, только папироса в руке дрожит. Следователь пункт за пунктом зачитывает показания. Свидетельница тихо, но уверенно отвечает:

— Да, подтверждаю.

— Как вы можете?! — почти кричит Андрей.

Свидетельница молчит, как будто ничего не слышит.

— Какая мерзость!

— Не оскорбляйте свидетельницу. Вы сами сказали, что относитесь к ней хорошо.

— Но в ее показаниях нет ни слова правды!

Следователь переходит к новым пунктам.

Андрей умолкает. Бесполезно спорить.

Как это делалось

Был суд. Вернее, издевательство над судом. Судьи рассказывают друг другу анекдоты. В зале, кроме Андрея, только часовой с винтовкой. Новые десять лет. Семь месяцев на штрафном (достойные отдельной книги). После штрафного — отдаленные лагпункты, где коптилки, клоповые березки, матерщина, издевательство, лесоповал, лапти. Прошел ряд лет. И вот Андрей, по требованию главбуха, бывшего заключенного, как опытный прогрессист — на центральном лагпункте, где все напоказ, двухэтажные бараки, отдельные койки, электричество, баня с парилкой, ни одного клопа, а главное, начальник Харламов — строгий, но вдумчивый, доступный и даже справедливый, насколько это возможно в такой системе.

Валерия К. уже закончила срок и работает в Управлении.

— Она так хотела бы увидеться с вами.

— Никакого желания!

— Она так переживает, она постарела…

— Меня не касается.

— Зачем так жестоко?

— Послушайте, — сдерживая возмущение, говорит Андрей, — я понимаю — не она, так другая. У меня нет к ней никакой личной неприязни, но нам решительно не о чем говорить…

Все же общие друзья настояли.

Поседевшая, с желтым лицом, неуверенно вошла она в мастерскую художника Годлевского и остановилась у порога.

— Я хочу вам только рассказать…

— Если вам так необходимо — говорите, — не подавая руки, сказал Андрей. — Садитесь.

— Меня вызывали каждую ночь в течение двух месяцев. Я отказывалась подписать то, что от меня требовали.

Андрей пожимает плечами — к чему все это?

— Потом мне сказали, что в случае отказа мне продлят срок заключения, до особого распоряжения… А мне оставалось только шесть месяцев.

— Да, это великая трагедия! — иронически замечает Андрей.

— Потом меня вызвали еще раз, и следователь спросил: "Знакома вам эта фотография?" Я ответила: "Да, это моя дочь". "Она закончила десятилетку и собирается в медицинский институт? Так вот, если не подпишете, ей не видать высшего учебного заведения, как своих ушей". Я расплакалась и сказала: "В ваших руках сила, вы можете сделать все, что хотите. Но я не могу подписать ложный донос на человека… которого…"

Андрей сделал нетерпеливый жест рукой;

— И это все?

— Нет. Меня вызвали еще раз. Предупредили, что это последний разговор. Следователь протянул мне папку с делом. "Смотрите, — сказал он. — Дело Быстрова Андрея. Статья 58, п. 10, часть I. Теперь смотрите кодекс". Он раскрыл страницу, где была 58-я статья, нашел пункт 10, часть первую, обвел ногтем: мера наказания от шести месяцев до десяти лет лишения свободы. "Вы Фандеева знаете?" Кто же его не знал? Самый мерзкий негодяй на лагпункте, способный продать отца за пол-литра. "Так вот, слушайте внимательно. Если вы окончательно откажетесь подписать показания, мы вызовем Фандеева, он покажет, что Быстров занимался агитацией уже после объявления войны. Мы переквалифицируем статью, применив пункт 10, часть вторая, а тогда… Смотрите кодекс". Часть вторая — мера наказания от трех лет до высшей меры. "Сейчас идет война… Мы расстреляем Быстрова. Подумайте и решайте". Что я могла сделать? — По лицу Валерии текли слезы.

— Не плачьте, — сказал после паузы Андрей. — Скорее всего, вас взяли на пушку… Но кто знает… Я уже говорил вам, что и раньше не держал злобы на вас. Не вы, так другая. Может быть, Фандеев. Можете считать, что вы спасли мне жизнь.

Валерия посмотрела на Андрея долгим взглядом, спрятала платочек в сумку и ушла, попрощавшись кивком головы.

Сашка Чудаков

Пятая, особая секция на штрафном была узкая, длинная, с нарами по обе стороны. В ней жили поляки, приговоренные к расстрелу, но ждущие освобождения в связи с переговорами с Андерсом. Бытовики-убийцы, ожидающие перевода в тюрьму, поволжские немцы, какие-то "шпионы" и бывшие коммунисты, получившие в дни войны новые сроки.

В соседних секциях жили бытовики из тех, которые были нестерпимы даже в лагерных условиях.

В секции жили по внешности дружно и уважительно. Предчувствие смерти и ожидание новых бедствий равняли всех. Но жили замкнутыми группами. Поляки вечно шептались между собой. Их качало между страхом смерти и надеждой. Коммунисты жили между призраками войны, о ходе которой они ничего не знали, и глубокой оскорбленностью тем, что от них не принимали заявлений о посылке на фронт. Немцы затаились. Как докажешь, что новая родина могла стать им дороже земли предков?!

Однажды в секцию вошел высокий, одетый во все "свое", статный человек с вещами.

Он осмотрелся, решительно направился к окну и сказал дневальному:

— Убери!

И пока тот собирал вещи бригадира лаптеплетов, уселся у стола.

— Подмети! — скомандовал он. И опять дневальный беспрекословно выполнил приказ.

Вся секция в напряженном молчании наблюдала, что будет дальше.

Пришедший вновь отправился к окну и, несмотря на то что на дворе был сорокаградусный мороз, настежь открыл большую форточку.

В секцию протянулась густая борода морозного пара. Все стали набрасывать на себя бушлаты и пальто, но никто не осмелился возражать. И только один старик, с большевистским подпольным прошлым, со странной фамилией Венский, вечно ходивший с повязанным горлом, сказал:

— Вы же не один здесь. Нам холодно.

— Что вы сказали? — спросил, поднимаясь, пришедший.

— Я сказал, что вы здесь не один, и секцию уже проветривали.

Пришедший подошел вплотную к смельчаку. Он долго молча сверху вниз смотрел на него. Маленький Венский стоял, не отступая ни на шаг, но дрожа от негодования и, может быть, от страха.

Пришедший круто повернулся и обронил:

— Ну жди!

На Венского смотрели как на обреченного.

В бараке все уже знали, что в секции будет жить знаменитый Сашка Чудаков. Кто не слышал о нем, тому со всех сторон стремились, конечно шепотом, сообщить все легенды об этой лагерной знаменитости.

В прошлом Чудаков был агентом угрозыска. Молодой, атлетически сложенный, чемпион бокса и джиу-джитсу, ловкий, хитрый и абсолютно бесстрашный, он мог быть красой и гордостью своей организации, но погубила его какая-то неестественная, патологическая неспособность сдерживаться. Он не терпел никакого противоречия, никаких возражений и на всякое несогласие отвечал ударом кулака, ножом или кастетом. За ним числилось несколько убийств, побегов, смертных приговоров, которые обычно заменялись десятью годами. Ведь он не носил титула "врага народа".

Он перебывал на многих лагпунктах, во многих тюрьмах. Начальство и охрана втайне боялись его, а за его бесстрашие до случая использовали в роли коменданта.

Рассказывали, что, когда на одном лагпункте молодежь, бывшие комсомольцы, подняла бунт и, вооружившись ломами, лопатами, топорами, забаррикадировалась в одном из углов зоны, Сашка Чудаков без всякого оружия ворвался в самую гущу смельчаков, отобрал у них топоры и лопаты, и только тогда охрана, предварительно залив непокорных ледяной водой из пожарного шланга, пересажала их в кондей до разбора дела.

Чудаков не признавал ни паек, ни столовой. Он заходил в хлеборезку — попробуй, не пусти его! — брал буханку под мышку и уходил. Обед ему приносили в барак. Повару говорили: "Это Александру Ивановичу", — и тот со страхом накладывал ему такую порцию мяса или рыбы, которой хватило бы на десять человек.

В секции водворился хозяин, привыкший к безотказному повиновению себе. Все без исключения говорили с ним почтительно, величали Александром Ивановичем, уступали дорогу, место у стола, выполняли все его причуды.

Андрею, лежавшему почти что рядом с Чудаковым, пришлось еще раз подумать, как держать себя с этим ненормальным человеком. Склониться перед его дурашливой волей? Но это было невыносимо постыдно и, кроме того, ничего не гарантировало. Быть всегда начеку! Быть всегда под страхом нелепой стычки!

Впрочем, Чудаков первое время вел себя в секции спокойно.

Настал банный день. Одно из испытаний, которое на штрафном было, пожалуй, хуже всего прочего.

Баня была за зоной. Под усиленным конвоем, под расставленными на крышах пулеметами два раза в месяц выводили по сто пятьдесят заключенных и выстраивали перед баней, вмещавшей нормально двадцать пять человек. Впускали по пятьдесят. Пока шла обработка и раздевание первой пар тии, сто человек мерзли на жестоком морозе. Затем впуска-пи следующую полусотню. Последняя группа входила, когда первая уже одевалась Эти последние, в свою очередь, мерзли, пока все сто пятьдесят человек не заканчивали процедуры.

Что творилось в самой бане?! Попробуйте описать это отделение ада. Воды и шаек не хватало, из-за них шла драка. Многие так и не успевали помыться. Обувь, пояса, шапки, очки — все, что нельзя было сдать в прожарку, некуда было спрятать. Их воровали и прятали из озорства или чтоб получить выкуп. Часто нельзя было найти то головной убор, то ботинки. Но охрана с этим не считалась — хоть вой! А мороз к вечеру…

На войне хитрость считается частью боевого искусства. Андрею хотелось утешить себя хоть этим соображением.

Он подошел к Чудакову в раздевалке и, протягивая ему носовой платок с восемьюдесятью пятью рублями, сказал:

— Александр Иванович, у меня вот тут деньги. Я близорукий, у меня без очков стянут. Не трудно вам будет спрятать у себя?

Чудаков внимательно посмотрел на Андрея.

— Да, мы с вами соседи. Хорошо, давайте.

На улице он вернул платок и сказал:

— Пересчитайте.

— Я давал вам не считая и возьму не считая, — ответил Андрей, пряча платок.

Этот нехитрый прием обеспечил Андрею что-то вроде уважения Чудакова.

Прошло больше двух месяцев. Однажды Чудаков, чем-то возбужденный, вечером ворвался в секцию, бросился прямо к месту, где лежал Венский, и кухонным ножом распорол ему живот.

Венский умер в тот же вечер.

Чудакова взял кум с вооруженной охраной.

Говорили, что на пути в тюрьму, на перроне станции, Чудакова застрелил начальник конвоя.

Степан Шевцов

Степана Шевцова Андрей знал понаслышке еще на воле как одного из пионеров — создателей бронетанковых сил Союза. В лагерь он попал по доносу: будто на товарищеской вечеринке рассказал какой-то анекдот.

Трудно было представить себе этого спокойного, умного, полуофицера, полуученого, старого члена партии в роли пьяного болтуна. Его задумчивые светло-серые глаза, темное, словно осыпанное пеплом, лицо, могучая фигура, всегда содержательная речь привлекали Андрея. Прежде Степан соглашался с Андреем — писать жалобы бессмысленно. Но с момента объявления войны его словно подменили. Шевцов принялся за "литературу". Так в лагере называли писание жалоб.

— Надо писать, Андрей Георгиевич, надо! Пусть десятая, пусть сотая — попадет же наконец жалоба в настоящие руки! Ведь мы просимся на фронт. Наше место на передовой. Ведь я комбриг танковых войск! Я командовал крупными соединениями. Я обучил сотни молодых танкистов. Поймут же нас, в конце концов. Не могут не понять. Здесь я ем хлеб даром, а там я нужен, нужен! Здесь подо мной горит земля.

Он уходил, весь охваченный потоком невысказанных мыслей и возмущением. Похоже было, что он бьется в бетонном склепе, задыхаясь и от смертельной его непроницаемости, и от чьего-то упрямого нежелания откликнуться на его призыв.

Однажды его вызвал цензор. Он вертел в руках очередное ходатайство Шевцова, написанное на многих листках бумаги. '

— Послушайте, Шевцов, когда вы кончите эту писанину? Ну кто пустит на фронт изменника родины? Да и не идут никуда эти ваши произведения. Удивляюсь, как вы этого не понимаете?

— А я вот удивляюсь вам, гражданин начальник, почему вы не на фронте, а прячетесь здесь, на этой, с позволения сказать, работе?

— Ну, ну! — прервал его, вставая, цензор. — Начальство лучше знает, где я нужнее. Идите, пока я вас не запрятал… поглубже.

Он с презрением швырнул конверт Шевцову.

— Тут вам хоть эта бумага понадобится, а то пользуетесь то травой, то стружками…

Шевцов забрал свой пакет, спрятал в карман и вышел.

— Писать я все-таки буду, — сказал он Андрею. — Только посылать буду налево. Не может быть, чтоб меня лишили права защищать родину. Никогда, никогда не поверю!

5 р. 90 к.

ISSN 0235–6686

Читайте во втором выпуске:

Юлиан СЕМЕНОВ

Тайна Кутузовского проспекта

Людмила САРАСКИНА

"Все сбылось по Достоевскому… ”

Фазилъ ИСКАНДЕР

Ценность человеческой личности

Раиса ДЕРТ

"Не поминайте лихом…"

Поздний опыт

Андрей АМАЛЬРИК

Нежеланное путешествие в Калугу

Примечания

1

Колибри вымпелохвостая (лат.). (Здесь и далее — прим. пер.)

2

Тропическое растение.

3

Имение (исп).

4

М — один из руководителей британской секретной службы и непосредственный начальник Джеймса Бонда (М — псевдоним, а не инициал).

5

Высший чин в британской юстиции.

6

Бонд вышел в отставку с военно-морской службы в чине командера (соответствует капитану 3-го ранга).

7

Известная фирма по производству военного снаряжения и амуниции.

8

Фельдмаршал Б.Л.Монтгомери (1887–1976)

9

В течение 1950-х и 1960-х годов Джеймс Бонд с неизменным успехом борется с агентами СМЕРШа (советской военной контрразведки "Смерть шпионам"), явно не подозревая, что эта организация прекратила существование в 1946 году, а по улице Сретенка в доме № 13, где, по мнению Бонда и его руководства, располагалось Главное управление СМЕРШа, все эти годы был магазин "Грибы".

10

Одна ночь (исп.).

11

"Бритиш оверсиз эруэйз корпорейшн" — британская авиакомпания.

12

Ныне аэропорт им. Джона Ф. Кеннеди в Нью-Йорке.

13

Привилегированная частная средняя школа для мальчиков в Эдинбурге.

14

Хоккей на траве.

15

Марка спортивного автомобиля.

16

Здесь и далее мелким шрифтом — пересказ сокращенного текста.

17

Пушкин А.С. Полн. собр. соч. М., 1964. Т. 7. С. 105.

18

Исключение составляет роман Хеммета "Стеклянный ключ", вышедший на русском языке лет двадцать назад. (Прим, автора.)

Content

Любимов Михаил Петрович и др Детектив и политика, выпуск №1(5) 1990

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ Андрей Саломатов ДЕВУШКА В БЕЛОМ С ОГРОМНОЙ СОБАКОЙ

Иэн Флеминг ТОЛЬКО ДЛЯ ЛИЧНОГО ОЗНАКОМЛЕНИЯ

Иан Флеминг КВАНТ УТЕШЕНИЯ

Мартин Круз Смит ПАРК ГОРЬКОГО

Часть I. Москва

Часть II. Шатура

Часть III. Нью-Йорк

Михаил Любимов ЛЕГЕНДА О ЛЕГЕНДЕ (Шпионский бурлеск в двух частях)

ЭКСПЕРТИЗА Евгений Додолев ВАЛЮТНЫЙ СИНДРОМ

Юрий Каграманов ДЕТЕКТИВ: ОБНОВЛЕНИЕ ИЛИ РАЗРУШЕНИЕ?

Валерий Полищук ВОСЬМАЯ ЛИНИЯ

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ Александр Лебеденко БУДНИ БЕЗ ВЫХОДНЫХ

На путях к будущему

В годы войны

Примечания