Юксерн Василий Степанович

Воды текут, берега остаются

C (Map) 2

Ю27

Рисунки В. РУДЕНКО

Юксерн В. С.

Ю27 Воды текут, берега остаются: Повесть/ Пер. с мар. В. Б. Муравьева; Послесл. В. Н. Смирнова и С. Д. Белкова; Рис. В. Руденко. — М.: Дет. лит., 1979.—208 с., ил.

В пер.: 45 к.

Перевод на русский язык. Иллюстрации.

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА». 1979 г.

Часть первая

Человек крылат

Глава I

КТО ОСКВЕРНИЛ СВЯЩЕННУЮ РОЩУ?

Необычайное происшествие собрало сегодня мари-турекских марийцев в священной роще на мольбище. Люди стоят на полянке, в тени берез. Слышен тихий, приглушенный говор. Среди народа, опираясь на гладкую, отполированную временем суковатую палку, ходит туда-сюда седой приземистый старик с острой козлиной бородкой — карт[1] Ороспай. Его глаза на бледном лице горят злыми, колючими угольками. Наконец он остановился, оглянулся вокруг и сказал:

— Ну, пора начинать.

— Как велишь, дядя Ороспай, — почтительно склонив голову, проговорил стоявший рядом с ним мужик средних лет Канай Извай.

Карт Ороспай обвел всех взглядом и заговорил, выкрикивая и потрясая своей палкой:

— Братья! Соседи! Что же это такое? Позор на весь марийский край! Этой ночью какой-то супостат срубил священную березу! Мало того, он осквернил всю священную рощу! Он удавил в роще мою кошку!

Карт раздвинул кусты, и все увидели, что на молоденькой зеленой елочке висела в петле задушенная белая кошка.

Со всех сторон послышались возмущенные возгласы:

— И впрямь Белянка Ороспая…

— У кого же это рука поднялась?

— Над нашей верой надсмеялись!

— Над дедовской верой!

"Голоса становились громче, яростнее, возмущение росло; уже по всей роще раздавались проклятья неведомому осквернителю священной рощи.

Старый карт воздел руки к небу и продолжал:

— О великий боже, в чем мы перед тобой виноваты? Или мы не исполняем твоих заветов? Или руки наши нечисты? Или на землю ступили грязными ногами? Или одежды наши белые запачкала грязь? Может быть, среди нас вырос волчонок, которого мы просмотрели? Или чужой человек подбросил змею, которую не видят наши глаза? О великий боже, если мы в чем грешны перед тобой, прости нас, пусти наш грех по ветру, помоги нам и отомсти врагам нашим…

Васли стоял в тени березы рядом с отцом и старшим братом Йываном. Ему было жаль кошку, и он чуть не плакал.

На тропинке, ведущей из деревни в рощу, показался сухопарый мужик с большим белым гусем под мышкой. Мужик шел быстрым шагом, крепко и грубо прижимая гуся. Когда он подошел совсем близко, Васли вдруг сорвался со своего места, подбежал к нему, вцепился в рукав:

— Это мой гусь! Отдай!

Мужик оттолкнул мальчика.

— Отойди!

— Отдай! Отдай, говорю! — в отчаянии повторял мальчик. — Это мой гусь, посмотри, у него крыло зеленой краской мечено! Отдай, отдай!..

Крики мальчика нарушили молитвенное настроение в роще. Карт Ороспай прервал свою речь, повернулся в сторону Васли, пристально посмотрел на него, затем перевел взгляд на односельчан и зло проговорил:

— Чей мальчишка мешает мне разговаривать с богом? Уймите его.

— Дядя, отдай моего Кигока, — просит Васли. — Я его, раненного, выходил…

Мужик толкнул Васли, тот упал, Йыван подбежал, поднял брата, повернулся к мужику и сказал с упреком:

— А еще молиться пришел…

— Распустил вас ваш русский учитель! — сердито оборвал его мужик и, приблизившись к карту, подал ему гуся.

Карт Ороспай взял гуся, погладил белое оперение. Гусь вел себя спокойно, не трепыхался — видать, был совсем ручной.

— По старинному нашему марийскому обычаю, пошлем эту жертвенную птицу разыскивать преступника, надсмеявшегося над нашей верой и осквернившего священную рощу, — торжественно провозгласил Ороспай.

Карт передал гуся Канаю Изваю, своему помощнику, снял белую поярковую[2] шляпу и сказал:

— Брат Извай, приступай к своему делу.

Канай Извай положил гуся на пенек, придерживая его, взмахнул большим, похожим на косарь, ножом, белое оперение птицы покрылось красными пятнами брызнувшей крови. Двое мужиков подхватили еще трепыхавшегося гуся и принялись его ощипывать.

Под черным закопченным котлом разожгли огонь. Вскоре над котлом поднялся пар. Канай Извай окунул полуощипанного гуся в кипяток, вытащил, положил на его спину три блина и бросил гуся в костер. По роще распространился едкий запах паленых перьев и горелого мяса.

Карт Ороспай махнул рукой сверху вниз. Все опустились на колени.

Ороспай начал молиться, и все повторяли за ним слова молитвы:

— Великий боже и великие ангелы! Найдите того супостата, который срубил священную березу и осквернил священную рощу, и ввергните его в ад. Пусть он мучается в аду так же, как мучилась, умирая, принесенная вам эта жертва…

Когда все встали на колени, Васли потихоньку попятился в кусты, вышел на тропинку и со всех ног пустился прочь от рощи.

Пробежав с полверсты, он оглянулся. Над рощей поднимались синие клубы дыма и, помедлив немного, таяли в воздухе.

Васли остановился только на краю деревни возле пруда. Он присел на траву в тени деревьев. С пруда тянуло прохладой, приятно овевая разгоряченное лицо.

Всего какой-нибудь час назад Васли, возвращаясь с поля на обед, останавливался здесь. Кигок плавал посредине пруда. Васли позвал его: «Кигок, Кигок, иди сюда, я тебе поесть дам!»

Гусь вытянул шею, повертел головой и, хлопая по воде крыльями и крича: «Кигок, кигок!», примчался к мальчику. Васли погладил его по голове, достал из кармана кусок хлеба, раскрошил и дал гусю. Кигок склевал угощение, Васли подтолкнул его к воде:

«Теперь плыви, гуляй».

Гусь взмахнул крыльями и поплыл опять на середину пруда.

Вспомнилось Васли, как он первый раз увидел Кигока. Это было прошлым летом. Васли собрался в лес, но за деревней, в траве, ему попался гусенок, он был ранен в крыло и уже совсем обессилел. Мальчик подобрал подранка, принес домой и стал его выхаживать. Гусенок мало-помалу отошел, привязался к мальчику, хорошо знал свое имя: Кигок.

А вот теперь такой мучительный конец… Васли сидел, смотрел на воду и плакал.

…После молебна по пути из рощи в деревню Канай Извай догнал отца Васли Йывана Пётыра.

— Эй, Петыр, а твой сын совсем с пути сбился, видать.

— Почему сбился?

— Да так…

— Ты про гуся, что ли? Гусь-то действительно его.

— Не его, а божий, — наставительно проговорил Канай Извай. — Все божье. Бог дал, бог взял.

— Да пойми ты, — рассердился Петыр, — Васли его подранком подобрал, от смерти спас, целый месяц выхаживал! Голова у тебя большая, как капустный кочан, а понять не можешь. Кабы не Васли, сдох бы этот гусь. Парнишка для него лекарство какое-то приносил из школы, от учителя Вениамина Федорыча.

— Учитель, учитель… — проворчал Канай Извай и зло блеснул глазами. — Видать, этот учитель совсем закрутил голову твоему парню да и тебе тоже. Берегись, Мосол, отступится от тебя марийский бог, и придется тебе принести в жертву не гуся, а телку или даже лошадь.

Петыр махнул рукой и, ничего больше не сказав, отошел от Извая.

Канай Извай постоял, дождался Ороспая.

— Поговорил с Мосолом Петыром…

— Ну и как?

— Учителя он хвалил.

— Этот дьявол не одного Петыра, многих в деревне обдурил. Если так пойдет дальше, люди отшатнутся от нашей веры. Раньше-то разве могло быть такое? Разве кто-нибудь решился бы осквернить священную рощу? Кто же мог это сделать? Марийцы, думаю, не посмели бы…

Канай Извай почесал в затылке.

— Может, русский учитель?

Ороспай покачал головой:

— Нет, учитель тоже на это не пойдет.

— Не сам, конечно, — продолжал Извай, — сам он руки марать не станет, но подговорить кого-нибудь мог.

— И правда, — сказал Ороспай и остановился посреди дороги. — Только тут надо все как следует обдумать.

Глава II

ГОРЕ ВАСЛИ

На следующее утро Васли проснулся раньше обычного. Выбежал во двор, заглянул в хлев — и сразу защемило сердце, вспомнился Кигок.

Обычно каждое утро Васли и Кигок вместе выходили со двора, вместе шли до пруда. На берегу останавливались, и только после того, как мальчик погладит птицу по спине, гусь спускался с берега в воду и, отплывая, кричал, словно прощался: «Кигок, кигок!»

Утро ясное, солнышко светит ярко, но мальчика ничто не радует.

Из избы вышел отец.

— Не убивайся, Васли, — сказал он, подходя к сыну. — Горюй не горюй, все равно гуся не вернешь. Знать, так уж суждено. Бог дал, бог и взял.

— Не бог взял, а эта старая лиса Ороспай! — со слезами в голосе возразил Васли.

— Что ты, сынок! Грех так говорить о карте! Он посланец бога на земле, проклянет нас на мольбище, и бог отступится от нас, — испуганно сказал Петыр.

— Он нас не может проклясть, мы крещеные, — возразил Васли. — Отец Иван на уроках закона божьего часто говорит, что наш бог не в священной роще, а в церкви.

— Так-то оно так, мы-то крещеные, — сказал отец, — но отцы и деды наши верили в марийских богов, молились на мольбищах в рощах. И мы должны почитать старую веру…

Петыр вздохнул и пошел на огород.

Васли вернулся в избу. Но тут с улицы послышался голос Эчука — одноклассника и друга Васли.

— Васли! Васли!

Васли высунулся в окно:

— Что кричишь?

— Выйди, поговорить надо, — позвал Эчук.

— Сейчас.

Васли вышел на улицу.

— Ну что? — спросил он друга.

— Это правда, что ты вчера на мольбище согрешил — молитве помешал?

— Они сами виноваты. Кигока моего поймали на жертву. Я не хотел давать, но они все равно забрали и сожгли на костре…

— Тогда они сами грешники, — сказал Эчук. — А то говорят: «Васли греха не побоялся, совсем беспутный стал».

— Канай Извай отцу грозил, что от нас марийский бог отступится. Отец боится.

— Пойдем к Вениамину Федоровичу, — решительно сказал Эчук, — он что-нибудь посоветует. Может, Колю Устюгова позовем с собой?

Васли кивнул, соглашаясь.

Друзья спустились сначала на берег реки, проулком вышли на Поповскую улицу, ведущую к мельничному пруду. Здесь в сырую погоду для возчиков настоящее мученье: земля глинистая, дорога скользкая, колеса тонут в грязи по ось. Немного в стороне, на высоком месте стоит дом Андрея Устюгова — Колиного отца. Из его окон видна река, и в половодье, когда река разливается, вода подходит чуть ли не к самому дому. В прежние времена, бывало, весной можно было смотреть на разлившуюся реку часами. Опускались на воду журавли, плавали красавцы лебеди, ныряли дикие утки, гоготали гуси. Тогда никто не трогал их, и они при пролете обязательно останавливались здесь. Теперь же охотники отвадили птицу, и поэтому сейчас весной они пролетают мимо не останавливаясь.

Коля собирался на рыбалку, но, узнав, в чем дело, поставил удочки на место, и мальчики, все трое, направились к учителю.

Учитель Вениамин Федорович Утробин заведует Мари-Турекским училищем второй год. Несмотря на молодость — ему всего двадцать пять лет, — его в селе уважают. Став заведующим, Вениамин Федорович изгнал из школы всякие наказания учащихся. Это обрадовало и самих школьников, и их родителей. На его заботу о школе и каждом ученике ребята отвечали ему горячей любовью. Учитель не отгораживался и от мужиков. Он обошел все избы, убеждая отцов посылать детей учиться. Собирается сельский сход, он тоже приходит, слушает, о чем говорят мужики, дает добрые советы. В праздники затевает с детьми какую-нибудь интересную игру и сам веселится с ними.

Вениамин Федорович жил в центре села при школе.

Васли, Эчук и Коля вошли во двор и увидели учителя, сидевшего с книгой в руках на лавочке в тени разросшегося куста акации.

— Здравствуйте, Вениамин Федорович, — сказал Эчук.

— Здравствуйте, здравствуйте. — Учитель отложил книгу. — Ну, говорите, друзья, что вас привело ко мне в такой ранний час?

Эчук посмотрел на Васли, тот — на Колю Устюгова, а Коля в смущенье опустил голову.

— Вы что, языки проглотили? — улыбнулся учитель.

— Говори ты, Эчук, — подтолкнул друга Васли. Эчук был старшим среди них по годам, к тому же шустрее и бойчее на язык.

Эчук прокашлялся и сказал:

— Вениамин Федорович, у Васли горе…

Учитель нахмурился, на крутом лбу обозначилась морщина, голубовато-серые, обычно такие веселые, глаза стали серьезными.

— Что такое случилось?

Васли, запинаясь, со слезами в голосе, рассказал, что произошло вчера на мольбище.

— Да-а, жалко Кигока, — тихо сказал учитель. — Но бояться тебе и твоему отцу нечего. Ты правильно сделал, что вступился за Кигока. На твоем месте каждый бы так сделал. На угрозы Каная Извая и даже самого Ороспая не обращайте внимания. Как говорится, собака лает, ветер носит. Карт и его помощники пользуются темнотой народа и крутят деревней как хотят. Но это только до поры до времени.

— Вениамин Федорович, они и на вас злятся.

— Злятся, говоришь?

— Очень.

— Конечно, они должны злиться, — задумчиво проговорил учитель. — Они хотят держать вас в темноте и невежестве, а я тяну вас к свету, к знанию. Им не нравится, что вы начинаете понимать, как в действительности устроен мир.

— Марийские карты не любят вас потому, что вы русский, — неожиданно вставил Коля Устюгов.

— Вот ты, Коля, русский, Васли с Эчуком — марийцы, разве вы живете во вражде? — спросил учитель.

— Что вы, Вениамин Федорович! — в один голос воскликнули мальчики.

— Вот видите, значит, дело вовсе не в том, что карты — марийцы, а я — русский, а в том, что я — учитель. Картам все равно — русский, мариец или татарин; им тот враг, кто открывает народу глаза на их темные дела, объясняет вред, который они причиняют людям.

Глава III

СПЛЕТНЯ ПРО БЕЛУЮ КОШКУ

Вера в двух богов — в марийского и христианского — уже не раз доставляла Йывану Петыру неприятности. Однажды карт Ороспай при всем народе выгнал его с мольбища, попрекая тем, что он только что был в русской церкви и молился русскому богу. Но что поделаешь? В Турекской стороне такое двоеверие обычное дело. Марийскую языческую веру марийцы почитают, потому что это вера их дедов и прадедов, а в церковь ходят, потому что вдруг христианский бог сильнее марийского.

После разговора с Канаем Изваем Иыван Петыр пребывал в постоянной тревоге: он все время думал про угрозу Извая, и ему казалось, что карт Ороспай что-то замышляет против него, но не мог догадаться, что именно.

Когда Васли передал отцу свой разговор с учителем, то Йыван Петыр решил сам сходить к Вениамину Федоровичу, чтобы своими ушами услышать, что карт и его приятели ничего не могут ему сделать.

И вот когда Йыван Петыр возвращался от учителя успокоенный, он повстречал на улице церковного сторожа Ондропа.

— Куда ходил, дядя Петыр? — спросил церковный сторож.

— К учителю, — ответил Йыван Петыр.

Слово за слово завязался разговор.

— Я в молитвенную рощу не хожу, батюшка не велит, — сказал Ондроп. — Но и до нас дошел слух, что вроде бы опоганили священную рощу. Это правда?

— Правда.

Йыван Петыр пошел было дальше, но Ондроп его остановил:

— Говорят, что рощу-то осквернил русский учитель. Мне что-то не верится. А ты как думаешь, дядя Петыр?

Во взгляде церковного сторожа Йыван Петыр уловил хитрую усмешку.

— Кто говорит?

— Народ говорит, дядя Петыр.

— От тебя первого слышу. Только не может этого быть, не верю.

— Я тоже сначала не поверил. А потом припомнил: ведь как раз позавчера вечером я видел кошку Ороспая на крыльце учителева дома. Я тогда еще подумал: «Почему это сторож дома деда Ороспая вздумал охранять дом учителя? Вот увидит это Ороспай, не миновать кошке хворостины». А вчера, слышу, люди говорят: «Ороспаеву кошку в священной роще кто-то удавил».

Йыван Петыр выслушал церковного сторожа, помолчал, подумал, потом сказал:

— Мало ли в селе белых кошек.

— Нет, нет! Уж Белянку-то деда Ороспая я знаю, ее из тысячи кошек отличишь: шерсть длинная, мягкая, пышная, сама круглая, как бочка, уши маленькие. Такой на всем свете второй нет.

Йыван Петыр не нашелся что возразить.

Вернувшись домой, Петыр занялся своими делами, но из ума не шел разговор с Ондропом. «Неужели учитель виноват? — раздумывал он. — Темное это дело…»

Видно, не одному Петыру рассказал Ондроп про белую кошку карта, сидевшую вечером на крыльце учителя, потому что разговоры об этом пошли по всему селу.

В одном доме ругали учителя, в другом защищали.

Карт Ороспай был доволен.

— А ты, братец Извай, оказывается, прав: оправдались твои догадки про русского учителя, — радостно говорил он. — Очень, очень хорошо! Ондроп, хотя продался попам, не совсем забыл свой народ, не скрыл правды. Ты, братец, поговори с ним, может, он еще что расскажет полезное для нас. Ну, теперь у этого чужака учителя ноги опутаны, остается повалить его.

— Как же его повалишь?

— Подумать надо, подумать.

— Надо, дядя Ороспай.

— Ведь что получается: русской вере учат в школе, заставляют ходить в церковь, в каждом селе священники с причтом, а марийская вера только нами держится. Если мы не сможем защитить нашего белого бога от таких щенков, как учитель, то погибнет марийская вера.

Вечером, за ужином, Йыван Петыр, хлебая щи, говорил:

— Нынче на поле только и разговору, что про кошку и про учителя. Народ сильно сердит, как бы не сделали чего плохого Вениамину Федорычу.

— Отец, неужели ты поверил болтовне Ондропа? — спросил Васли.

— Кабы кто другой сказал, никогда бы не поверил, а Ондроп при церкви состоит, ему врать — большой грех на душу брать.

— Врет он!

— Нельзя так говорить про человека, который при церкви служит, — нахмурился Петыр и, повернувшись к иконам, несколько раз перекрестился. — Прости, господи, неразумные слова.

— Отец, что могут сделать плохого Вениамину Федорычу? — спросил Васли.

— Если народ распалится, его никакая сила не остановит, дело кровью может кончиться, — ответил Петыр и, припомнив все, что говорили люди про учителя, испугался за его судьбу.

Йыван Петыр быстро встал из-за стола, натянул на голову картуз и поспешно вышел на улицу.

Уже совсем стемнело. На улице было пусто. Йыван Петыр, немного потоптавшись возле своих ворот, решительно зашагал по улице. Возле школы он остановился. Из окна учительской квартиры свет падал на темную землю и на клумбу под окном.

Йыван Петыр тихо поднялся на крыльцо, постучал в дверь.

— Кто там? — послышался голос учителя.

— Это я, Петыр Мосол.

Вениамин Федорович впустил позднего гостя. Он был явно удивлен его приходом.

— Вениамин Федорыч, — начал Йыван Петыр, — не мог я не прийти к тебе… Такое вот дело: дурные слухи о тебе ходят по селу…

— Про Ондропову выдумку с кошкой, что ли, говоришь?

— Про нее, про нее. До тебя, значит, тоже слухи дошли.

— Дошли. Пусть болтают. Русская пословица говорит: на чужой роток не накинешь платок.

— Нет, не надо, чтоб так говорили. Ведь люди верят Ондропу, он же при церкви состоит.

— Верят? — переспросил учитель.

— Верят, Вениамин Федорыч. Очень народ на тебя сердит, как бы чего худого не стряслось… Уехать тебе из села надо. Хотя бы на недельку. Поговорят-поговорят и перестанут, злоба остынет, а сейчас очень на тебя народ злобствует.

Вениамин Федорович задумался. «Может быть, и вправду уехать на время в Уржум? — подумал он, но тут же отогнал от себя эту мысль. — Если уеду из села, скажут: испугался, убежал — значит, виноват».

Учитель посмотрел в глаза Йывану Петыру и твердо сказал:

— Нет, Петр Иванович, твоим советом я воспользоваться не могу. Я должен перед всем народом опровергнуть выдумку церковного сторожа.

— Ну, как знаешь, — вздохнул Йыван Петыр. — А по мне, лучше бы уехал от греха…

Вениамин Федорович проводил Петыра до ворот, закрыл за ним калитку. В дом возвращаться не хотелось. Ночь была теплая. Чуть слышный ветерок ласково касался лица. Совсем недавно стемнело, всего какой-нибудь час, а на востоке уже белеет край неба. Из низин поднимается и рассеивается туман. Летняя ночь коротка, ее еле хватает, чтобы выспаться маленькой птичке.

Учитель присел на ступеньку крыльца. Вокруг тишина и покой, но у него на сердце нет покоя: у него на сердце тревожно.

«Что будет? Что надо предпринять?» — раздумывает Вениамин Федорович. Ему очень обидно, что люди, которым он желает только добра, поверили выдумке Ондропа.

На небе одна за другой гасли звезды. Начало рассветать.

«Прежде всего надо самому поговорить с церковным сторожем. Одно дело распространять сплетни за глаза, другое — повторить выдумку в глаза». Подумав так, Вениамин Федорович почувствовал некоторое облегчение и пошел спать.

На следующий день Вениамин Федорович встретил церковного сторожа возле лавки купца Окишева.

Ондроп, прикинувшись, что не заметил учителя, пытался пройти мимо, но Вениамин Федорович окликнул его:

— Антропий Семенович! Погоди минутку, мне с тобой поговорить надо.

Церковный сторож остановился, спросил, лукаво усмехнувшись:

— Чего тебе, Вениамин Федорович?

— Ты, Антропий Семенович, — православный христианин, и я тоже православный христианин. Нас объединяет одна вера, одному священнику исповедуемся мы в наших грехах.

— Так, так, именно так, — согласно кивает головой Ондроп, а сам нетерпеливо топчется на месте и все с той же усмешкой поглядывает на учителя.

Из лавки вышли несколько мужиков баб, остановились в сторонке и прислушиваются к разговору.

— Как же так получается, Антропий Семенович, ты исповедуешь православную христианскую веру, а такого же христианина, своего единоверца, хочешь оболгать? Разве наша христианская вера так учит нас поступать?

Народу вокруг учителя и церковного сторожа становится все больше и больше.

Вдруг из-за угла выбежали Васли, Эчук и Коля Устюгов. Под мышкой Васли держал что-то завернутое в мешок.

Учитель подступил к сторожу вплотную:

— Антропий Семенович, скажи, для чего ты выдумал сказку про белую кошку?

— Почему сказку? — поднял голову церковный сторож.

— Потому что я никакой кошки не вешал. Хоть сейчас могу в этом поклясться именем Христовым.

В толпе пошел говор:

— Слышите, Христом клянется!

— Если бы он повесил, не решился бы клясться.

— Может, зря на учителя говорят…

— Я так и думал, что напраслину на него возводят.

Церковный сторож, услышав, что Вениамин Федорович упомянул имя Христа, смутился, побледнел и пробормотал:

— Вениамин Федорыч, я же никому не говорил, что вы повесили кошку Ороспая в роще. Вот перед богом клянусь, не говорил!

— А что же ты говорил?

— Я сказал, что накануне вечером видел кошку на крыльце вашего дома. Больше ничего не говорил.

Васли протолкался вперед, встал перед сторожем, положил на землю мешок и вытащил из него белую кошку.

Кошка извивалась в его руках, мяукала. Она была как две капли воды похожа на кошку старого карта: белая, пушистая, круглая, как бочка, и уши у нее были маленькие-маленькие, чуть торчали из шерсти.

— Дядя Ондроп, может, ты эту кошку видел на крыльце Вениамина Федоровича? — спросил Васли.

Церковный сторож отшатнулся и в растерянности воскликнул:

— Господи оборони, Белянка!

— Ну, эту? — продолжал допытываться Васли.

— Эту… — совсем растерявшись, проговорил Ондроп. — А может, не эту…

— Ты же говорил, что из тысячи кошек узнаешь Ороспаеву Белянку.

— Говорил, говорил, не отпираюсь… — Церковный сторож в сердцах сплюнул: — Кто их разберет, этих кошек! Может, и не Ороспаева сидела тогда на учительском крыльце.

Люди вокруг засмеялись:

— Совсем ты запутался, дядя Ондроп!

— Нехорошо, Антропий Семенович, сплетни распускать, — сказал Вениамин Федорович. — От них бывает людям только вред.

Народ разошелся. Ушли вместе с учителем ребята, рассказывая ему, как они искали белую кошку и нашли ее в соседней деревне. А церковный сторож стоял опустив голову. Он был растерян и испуган.

Глава IV

РАННЯЯ КАРТОШКА

Йыван Петыр в грамоте не очень-то силен, еле-еле может читать, но ученых людей уважает. Однако он считает, что учеными могут быть только городские, а крестьянину вполне достаточно, если он научится кое-как читать и писать. Поэтому старшему сыну Йывану Йыван Петыр позволил ходить в школу всего три года, потом сказал, как отрубил:

— Хватит учиться. Буквы знаешь, читать умеешь, расписаться можешь — и слава богу! Все равно большим писарем тебе не бывать.

Васли узнал буквы и научился складывать из них слова еще до школы, прислушиваясь и приглядываясь к тому, как старший брат готовит уроки. Отец сначала не поверил, что Васли научился читать, но когда убедился, что мальчик сам читает учебник, обрадовался и сказал жене:

— Мать, а мать, светлый ум у нашего младшего. — И добавил, вздохнув: — Только бы бог не прибрал его раньше времени…

Пойдя в школу, Васли учился охотно и хорошо. Однажды, во втором классе, вернувшись из школы, он спросил у матери:

— Мама, скоро мы будем колоть свинью?

— Ты что, сынок? — удивилась мать. — Разве в эту пору свиней колют? Шутишь, что ли?

— Нет, не шучу. Мне нужен свиной пузырь.

— Уж не волынщиком ли надумал стать?

— Нет. Я хочу сделать воздушный шар.

— Что-что? — переспросила мать, не поняв.

— Воздушный шар, говорю.

— Это еще что за штука?

— Вот посмотри на картинку в книжке, — сказал Васли, раскрывая книгу. — Теперь поняла?

На картинке был нарисован поднявшийся высоко над домами и деревьями шар с прицепленной к нему корзинкой, в которой находились люди.

— Такого не может быть, — сказала мать. — Нарисовать-то можно что угодно.

— Мама, неужели ты книге не веришь? — с упреком спросил Васли.

— Верить-то верю… Да только боюсь за тебя. Неужели ты хочешь запустить в божье небо свинячий пузырь? Не бери греха на душу, сынок. Батюшка узнает, тебе достанется и отцу придется худо. Свинячий пузырь! Ишь чего придумал! Свинья-то у бога не в почете.

— Можно и коровий пузырь.

— Так что же, из-за этого пузыря корову резать, что ли?

На этом тогда разговор о пузыре закончился. Но Васли не оставил своей мысли запустить воздушный шар. Осенью закололи свинью. Васли взял пузырь, вымыл, размял и надул. К пузырю привязал спичечный коробок, в который посадил с десяток тараканов.

Потом Васли забрался на крышу, подбросил шар вверх, и шар, увлекаемый ветром, полетел.

— Летит, летит! — закричал и захлопал в ладоши Васли. — Смотрите, люди, мой воздушный шар летит! Смотрите скорее, а то он улетит в небеса!

Но шар, пролетев немного по ветру вверх, стал падать. И по мере того как он опускался вниз, гасла радость мальчика. Он уже не кричал, не звал людей. Шар опустился тут же, во дворе, неподалеку от дома.

Васли слез с крыши, подобрал шар, выпустил из коробка тараканов и подумал: «Ладно еще, что никого дома нет, никто не видел…» Он был очень огорчен неудачей и все думал: почему же не полетел шар? В конце концов он нашел ответ на свой вопрос в одной книге. Там было написано: для того чтобы шар полетел вверх, его надо наполнить особым газом, который легче воздуха.

В третьем классе Васли задумал устроить пасеку, но вместо пчел поселить в ульях шмелей.

Он смастерил ульи, поставил в саду под яблонями. Со стороны посмотришь — настоящая пасека. Потом Васли разрыл шмелиное гнездо и поселил шмелей в ульи. Но шмели почему-то не хотели жить в ульях: спустя день-два ульи оказались пустыми. Васли опять шел на луг, добывал новых шмелей, но и те не приживались.

В середине лета отец сказал Васли:

— Сынок, вон Окишев бочками возит мед со своей пасеки, давай-ка и мы пойдем на твоей пасеке накачаем меду.

Васли вздохнул:

— У Окишева пчелы давно, а мои молодые, не привыкли к ульям.

Йыван Петыр погладил сына по голоде.

— Не потому твои шмели не живут в ульях, что молодые, а потому, что шмели вообще в ульях не живут. Им нужна для жилья рыхлая земля или куча мусору, там они делают свои гнезда, выводят детей. Все божьи создания живут так, как им велел бог, и заставить их жить по-другому может только он один.

Против этого Васли уже не может ничего возразить: оспаривать бога нельзя. И дома, и в школе учат почитать бога, иначе он разгневается и плохо будет дерзкому ослушнику.

С годами занятия Васли становились интереснее и серьезнее. Этой весной он прочел в книге о выращивании ранней картошки и решил сам попробовать вырастить.

В феврале, когда еще везде лежал снег и весной даже не пахло, Васли положил на окно в избе клубни картофеля проращивать, и с того самого дня что бы он ни делал, мыслями постоянно возвращался к клубням, к своему опыту.

Васли завел тетрадку, в которой записывал годовые изменения в природе. Эта тетрадь так и называлась: «Журнал природы». Время от времени он перечитывал свои записи.

Вот и сегодня, вернувшись из школы, он взял в руки заветную тетрадь.

Перелистнув страницы, Васли остановился на той, на которой было написано: «Весна».

«Март — первый весенний месяц, — читал Васли. — С его наступлением зима уходит далеко на север, и приближается теплая весна. Все на земле оживает. Спеши, приходи скорее, весна-красна! Мы ждем тебя.

12 марта. Появились проталины на холме возле часовни. На улицах, на дорогах снег уже рыхлый и темный. Воробьи с громким криком прыгают по дороге, расклевывают навоз. С утра, когда я шел в школу, погода была пасмурная, облачная. Я подумал, что сегодня весь день будет такой, но ошибся. К обеду прояснилось, посветлело, показалось солнце, с крыш закапала капель. Отец сказал: «Пасмурное утро, пока день не проснулся», и пояснил, что если весеннее утро пасмурно, то день будет солнечный.

16 марта. На ветлах у церкви весь день галдят галки. Теперь уж и скворцы скоро прилетят. Надо будет завтра после уроков проверить скворечники.

20 марта. Нынешняя весна вроде уросливой лошади: то рысью побежит, то заартачится и встанет. Вчера таяло, а сегодня весь день валил пушистый, совсем зимний снег. Вокруг опять все бело. Эчук сердится, ругается: «Нет порядка в небесной конторе!» А отец рад, он говорит, что ранняя весна обманчива.

28 марта. Когда утром уходил в школу, скворечники были пусты, а вернулся, смотрю — в каждом скворечнике в нашем саду сидят скворцы, крутят головками, кричат. Я вошел в сад, но ни один не испугался, не улетел: понимают, что я не враг им, а друг.

31 марта. Мама опять завела разговор про картошку. Не нравится ей моя затея, говорит: «Глупости делаешь». Я ей ответил: «Погоди, мама, будет у нас картошка на троицу, ешь сама, угощай гостей». Она мне отвечает: «Нет, сынок, никогда еще такого не бывало, всему положено свое время, землянику зимой не собирают. Выброси ты свою проросшую картошку, пусть свинья съест». Но отец вступился за меня. Все картофелины проросли, ростки толстые, темные. Скорее бы оттаяла земля и можно было их высадить!»

Васли отложил тетрадь и вышел из избы в огород.

Цвела черемуха. Гроздья белых цветов покрывали все ветки, так что не было видно зеленых листьев. Воздух был напоён ее ароматом. Чернела земля. Хотя она уже подсохла, сажать овощи еще не начинали. Во всем Туреке только на огороде Мосоловых зеленела одна грядка. Та самая, которую Васли засадил проращенными картофельными клубнями еще двадцатого апреля. Мать, с сожалением глядя на сына, тогда сказала:

— Глупенький, лучше бы ты не тревожил мать-землю раньше времени.

Правду сказать, Васли и сам беспокоился. Кто знает, вдруг ничего не вырастет…

Прошла неделя. Погода стояла солнечная, теплая. Днем температура поднималась до десяти — пятнадцати градусов. А картофель, как назло, не подавал никаких признаков жизни. Васли по нескольку раз на дню прибегал в огород посмотреть на грядку.

Наконец — о радость! — второго мая тридцать семь картофелин из пятидесяти посаженных дали ростки.

Четвертого мая еще одиннадцать картофелин проросли. Ростки, словно беличьи ушки, высунулись из земли. Только четыре клубня так и не дали ростков, погибли.

Картофельная грядка зеленела, радуя взгляд Васли, ботва быстро росла под жаркими лучами весеннего солнышка, набирала силы, толстела, развертывала листики. И мать, и отец, и соседи диву давались: никогда такого не видели — снег едва сошел, а в огороде уже поднялась картофельная ботва, да такая дружная, крепкая!

Васли с удовольствием вдохнул полной грудью напоенного ароматом черемухи свежего воздуха и присел возле своей грядки. На картофеле уже появились бутоны.

Вдруг кто-то схватил его сзади за плечи и повалил на землю, громко крикнув:

— A-а, попался! Ты что тут делаешь?

Васли узнал голос Эчука, недовольно проворчал:

— Чтоб тебе, вот напугал…

Эчук засмеялся:

— Я думал, в твой огород кто чужой забрался.

— Думал, думал… Так я и поверил.

— Ты что тут колдуешь?

— Скоро зацветет моя картошка.

— Конечно, если ботва выросла, то и цветы будут, — сказал Эчук. — Цветы-то будут, а вот насчет клубней еще неизвестно.

— Почему «неизвестно»? — обиделся Васли.

Эчук кивнул в сторону черемухи.

— Черемуха каждый год цветет, а ягоды не каждый год бывают.

— Сравнил тоже! О черемухе никто не заботится, никто ее от холода не защищает.

— А картошку?

— Картошка у меня в шубе.

— В кожуре, хочешь сказать?

— Не в кожуре, а в шубе.

— Смеешься?

— Вовсе не смеюсь. Я сам на нее шубу надел. Вот слушай, как я это сделал.

— Ну расскажи, расскажи, — недоверчиво проговорил Эчук.

— Я выкопал ямку глубиной в полторы четверти. Сначала насыпал туда около двух вершков рыхлой земли, на нее положил слой навоза, тоже толщиной примерно в два вершка, потом посадил картошку и опять засыпал рыхлой землей. Навоз греет картошку. Чем тебе не шуба?

— Здорово! На будущий год я тоже попробую, как ты.

— Конечно, попробуй. У тебя тоже получится. Вот я тебе сейчас все объясню и покажу.

— Я ведь к тебе по делу пришел, — перебил друга Эчук.

Для Васли не было большего удовольствия, чем поговорить про свои опыты, объяснить кому-нибудь, что он делает, поэтому ему стало досадно, что Эчук не хочет его слушать.

— По какому делу? — спросил Васли.

— Завтра отец едет в Уржум. Хозяин его посылает. И меня берет с собой.

— Счастливый ты, Эчук, город увидишь…

— Айда с нами! Я и пришел тебя позвать.

Васли заулыбался, но тут же согнал улыбку с лица.

— Чтобы ехать в город, нужны деньги, а у отца даже налоги уплатить нечем.

— Зачем тебе деньги? Возьмешь с собой еды на три дня: каравай хлеба, вареной картошки, еще чего-нибудь — и хватит.

— Без денег нельзя, — возразил Васли. — В городе на квартиру станешь — надо платить деньги, чаю захочешь попить — тоже плати. Нет, никак не могу поехать.

— Жалко… — вздохнул Эчук. — Ну ладно, как-нибудь в другой раз поедем.

— Знаешь что, — сказал Васли, — есть у меня мысль сделать одно хорошее дело.

— Какое?

— Посадить школьный сад. Принесем из лесу ягодных кустов: смородины, малины. Огород свой разобьем, будем опыты ставить.

— Школьный двор маленький, там сажать негде, — возразил Эчук.

— Зато рядом, у церкви, земля пустует, бурьяном заросла.

— Чтобы на ней сажать, надо получить разрешение отца Ивана. Ты пойдешь у него просить?

— Нет, — покачал головой Васли.

— Я тоже не пойду, — сказал Эчук.

— Как же быть?

— Может, попросить Вениамина Федоровича поговорить с ним? — предложил Эчук.

— Правильно! — подхватил Васли. — Сегодня же попросим, он не откажет.

Днем светило солнце, было очень тепло, но к вечеру похолодало. Васли уже лег спать, когда со двора пришел отец и сказал:

— На улице-то прямо мороз, хоть шубу надевай.

Васли накинул шубенку, выскочил на крыльцо. От дневного тепла не осталось и следа. Голые ноги ожгло холодом. Васли дохнул, изо рта заклубился пар. Мальчик чуть не расплакался.

— Папа, что же делать? Моя картошка, наверное, сегодня померзнет.

— Не горюй, сынок, — успокоил его отец. — Теперешний холод — не осенние заморозки. Очень нужна ему твоя картошка! Если бы цвела, цветы могли померзнуть, а ботва ему ни к чему, посмотрит на ботву и отвернется.

— Правда? — обрадовался Васли.

— Конечно, — улыбнулся отец.

— Чего же тогда смеешься?

— Радуюсь, что ты мал, а уже настоящий крестьянин. У настоящего крестьянина и должно быть такое беспокойное сердце, как у тебя. Только тогда земля признает его своим хозяином.

Йыван Петыр как раз такой, настоящий крестьянин, и детей он старается вырастить такими же, как сам. «Птица славна песней, — говорит Йыван Петыр, — крестьянин — детьми, любящими землю». Когда весной он увидел Васли, старательно готовящего грядку под картошку, он очень обрадовался и даже соседям похвалился, что, мол, сын затеял вырастить раннюю картошку «по науке».

Глава V

ПОП ИВАН ДЕРГИН

Незаметно подошел конец учебного года, наступил день переводных испытаний. В этом году Васли окончил четвертый класс, впереди оставался последний, пятый, класс — и училище окончено.

Перед началом испытаний учеников старших классов учителя построили в коридоре на молебен.

Законоучитель священник Казанско-Богородской церкви отец Иван Дергин расправил густую черную бороду и провозгласил:

— Помолимся господу нашему.

Священник прочел молитву. Потом запели Богородичный тропарь:

— Да веселятся небесные, да радуются земные…

Вслед за басом отца Ивана несутся звонкие голоса ребят, но священник недовольно морщится: нестройно поют, кое-кто и совсем не поет, просто рты открывают.

После молебна законоучитель сказал, тыча пальцем:

— Ты, ты, ты и ты, подите ко мне. Вы во время молитвы не пели, после испытаний придете ко мне в церковь, я вас накажу.

Среди вызванных оказался и Эчук.

— Мы пели, только тихо, — пытались оправдаться ребята.

Но законоучитель не захотел слушать их оправданий.

— Придете в церковь, в другой раз грешить не станете. А вам, дети мои, — повернулся он к остальным, пусть поможет бог в сегодняшних испытаниях!

И Васли, и Эчук, и Коля Устюгов благополучно сдали испытания, и Вениамин Федорович поздравил их с переходом в пятый класс.

Вечером Васли пошел к Эчуку. Тот уже был дома.

— Ну как? Наказал вас поп?

— Наказал, — хмуро ответил Эчук. — И еще отца вызывает.

Потом Эчук рассказал о том, что произошло в церкви.

Сначала законоучитель заставил ребят встать на колени перед иконой Николая-чудотворца. Сам он что-то делал в алтаре. Потом ушел и велел смотреть за наказанными церковному сторожу Ондропу. Тот вскоре тоже ушел по своим делам.

Ребятам надоело стоять на коленях, они хотели убежать, но не тут-то было: дверь оказалась запертой. Тогда ребята пошли бродить по церкви. Зашли в алтарь. Гришка взял бутыль с церковным вином, которое употребляли для причастия, отхлебнул немного и говорит:

— Вкусно.

Эчук положил в карман четыре просвирки. Двое третьеклассников ни к чему не притронулись.

— Берите просвирки, — говорит им Гришка.

— Грех, — отвечают они.

— Двух грехов сразу не бывает, — говорит Гришка. — Вы тропарь не пели — согрешили, теперь хоть пятнадцать грехов соверши, все равно будет считаться за один.

— Ну раз так, — сказал Эчук, — я еще просвирок возьму.

Но третьеклассники не поддались на уговоры и вышли из алтаря. Гришка встал на клиросе и крикнул им вдогонку:

— Эй вы, грешники! Вставайте на колени перед Николаем-чудотворцем и повторяйте за мной: «Клянемся, что никому не скажем, что здесь видели и слышали». Ну, клянитесь, кому говорю!

Мальчики встали на колени, послушно повторили:

— Никому не скажем…

Гришка с клироса бросил им две просвирки:

— Если считаете, из алтаря брать — грех, возьмите от меня. От меня — не грех!

Просвирки покатились по полу и упали около них, но они опять не взяли.

Тут послышался звук отпираемого замка, заскрипела дверь. Гришка и Эчук бросились к иконе Николая-чудотворца и плюхнулись на колени, как будто все время так стояли.

В церковь вошел отец Иван Дергин. Подойдя к наказанным, внимательно посмотрел на каждого.

— Ну, замолили грехи?

— Замолили, — ответил за всех Гришка.

Законоучитель перекрестил каждого, говоря:

— Прости, боже, отроков несмышленых. Вставайте, отроки.

А сам пошел в алтарь. Но тут же выскочил обратно.

— Кто входил в алтарь?

Ребята молчали.

Отец Иван Дергин подошел к школьникам.

— Ты? — ткнул он в грудь одного третьеклассника.

Мальчишка замотал головой.

— Не я, не я!

— Ты? — повернулся священник к Гришке.

— Что случилось, батюшка? — спросил Гришка как ни в чем не бывало.

— Я вас спрашиваю, кто входил в алтарь? — почти закричал законоучитель. — Ах, вы молчите! Не признаетесь! Тогда нет вам прощения! Сейчас же идите в мой сад, будете окапывать яблони. Ну, быстро!

Ох как не хотелось ребятам идти работать в поповский сад! Тем более, сегодня пятница, у марийцев — нерабочий день.

— Отец Иван, по марийскому обычаю сегодня работать грех, — сказал Эчук. — В пятницу мать-земля отдыхает.

— По марийскому обычаю! По марийскому обычаю! — зло закричал священник. — Плевать на ваши черемисские обычаи, вы должны жить, как велит православная вера!

— Но ведь мы — марийцы.

— Скажешь, чтобы сегодня же твой отец зашел ко мне! — сердито сказал священник. — Я вас отучу от ваших обычаев! А теперь — быстро в сад!

Пришлось ребятам вскапывать поповский сад, потом носить навоз из хлева, и только когда все было сделано, отец Иван отпустил их.

Эчук кончил свой рассказ.

Поступок священника с провинившимися школьниками внес смятение в мысли Васли. «Ну ладно, заставил бы замаливать грех, — думал он, — но ведь отец Иван просто заставил их работать на себя, как батраков! Значит, выходит, что ребята провинились не перед богом, а перед попом? Или он просто пользуется божьим именем для собственной выгоды?» Васли по закону божьему учится на пятерки, знает все заповеди, все молитвы, ночью разбуди и спроси — все без запинки ответит. Нет, нехорошо поступил отец Иван… И еще: почему марийские карты говорят, что бог велел отдыхать в пятницу, а по христианской вере день отдыха — воскресенье?

Глава VI

ШКОЛЬНЫЙ САД

Раннее утро. Село только еще пробуждается. По дворам поют петухи. Дядя Прокой, отец Эчука, стоит у ворот школы и дожидается, когда выйдет из дому Вениамин Федорович. Он стоит уже давно.

Немало горького и тяжелого пришлось испытать Прокою в жизни. Родился он в Моркинской стороне; рано осиротел, мальчишкой пошел работать на мельницу, жил бедно, поэтому женился уже в годах. Женившись, перебрался в Казань, надеясь в городе побольше зарабатывать, но жена, родив ему сына, через два года умерла. Прокой с маленьким сыном вернулся в родные края. Здесь в поисках работы переходил из одного, села в другое, пока не осел в Мари-Туреке, где он и живет уже седьмой год, работая мельником на мельнице Чепакова.

Прокой часто говорит сыну:

— Только для тебя, сынок, живу.

Эчук и сам это знает, старается не огорчать отца, но иногда, конечно, бывает, как со всяким мальчишкой, натворит что-нибудь.

Когда Эчук сказал отцу, что законоучитель велел ему прийти, Прокой заволновался, испытующе поглядел на сына и, чуть заикнувшись, спросил:

— Зачем я отцу Ивану понадобился?

— Кто его, черта, знает! — грубо ответил Эчук. Прокой еще больше испугался. Приученный жизнью всегда и отовсюду ожидать только неприятности и беды, он легко пугался.

— Грех так говорить о божьем человеке! — прикрикнул он на сына. — Чтоб я больше не слышал от тебя таких слов!

Эчук опустил голову и ничего не ответил. Прокой понуро пошел в мельничный амбар.

Весь вечер Прокой вздыхал и думал, зачем его вызывает поп и чем это грозит сыну и ему самому. Ночью тоже спал плохо и, поднявшись на заре, пошел посоветоваться к учителю.

Прокой, как стреноженный конь, толокся возле школьных ворот. Прошло довольно много времени, учитель все не выходил. Тогда Прокой приоткрыл калитку и бочком проскользнул во двор. Поднялся на крыльцо учительской квартиры. Тихонько постучал в дверь.

Вениамин Федорович открыл дверь.

— A-а, Прокопий Михайлович! Входи. Что тебе?

— Да вот насчет Эчука пришел посоветоваться.

— Что с ним случилось?

— В том-то и дело, не знаю что… Эчук говорит, что батюшка меня к себе требует зачем-то.

Учитель пожал плечами, но потом вспомнил, что четверым ученикам, в том числе и Эчуку, законоучитель велел прийти в церковь «искупать грех». Может, там что произошло? Вениамин Федорович спросил:

— Сам-то Эчук что говорит?

— Ничего не говорит. Сказал только, что батюшка велел мне к нему прийти. Уж не знаю, зачем…

— Больше ничего не говорил?

— Ничего.

— Иди-ка домой и приходите ко мне вдвоем с сыном. Разузнаем, что случилось, посоветуемся.

— А к батюшке мне сейчас сходить или погодить?

— Погоди.

Эчук рассказал учителю о том, как священник заставил их работать в своем саду, словно батраков, и о своем разговоре с ним насчет марийской пятницы.

— Ладно, я поговорю с отцом Иваном, — сказал Вениамин Федорович.

Когда Вениамин Федорович еще только принял заведование Мари-Турекским училищем, он заявил на педагогическом совете:

— Уважаемые коллеги, страх наказания не помогает ученику в учебе, а наоборот, отвращает от нее. Наиболее успешно учитель сможет передать знания ученику только тогда, когда ученик его любит и уважает, а не тогда, когда боится.

Учителя поддержали нового заведующего, и с тех пор наказания из училища были изгнаны. Поэтому поступок законоучителя вызвал у Вениамина Федоровича возмущение.

Как только законоучитель появился в школе, Вениамин Федорович пригласил его к себе. Разговор он начал не со вчерашнего наказания учеников.

— Отец Иван, — сказал Вениамин Федорович, — старшеклассники хотят посадить фруктовый сад.

— Ну что же, — неопределенно ответил законоучитель, как бы выведывая, нет ли в словах заведующего какого подвоха.

— Да вот земли у школы нет. А начинание достойно всяческой похвалы. Не так ли, батюшка?

— Хорошо то, что угодно богу, — сказал священник. — Кто же из учащихся, позвольте спросить, высказал такое желание?

— Вася Мосолов у них затейник.

— Почтительный отрок, трудолюбивый. Ну что ж, благослови, господи, их труды. Вот только бы не пристал к ним Александр Прокопьев. Как говорится, поганая овца все стадо портит.

Вениамину Федоровичу очень хотелось тут свернуть разговор на Эчука, но он удержался, потому что нужно было закончить дело с землей под сад.

— Так вот, батюшка, у школы своей земли нет, зато пустует большой кусок церковной земли; весь косогор, обращенный к пруду, каждый год зарастает бурьяном и чертополохом. Отдайте эту землю под сад. Детям радость и польза, вам благодарность и честь.

Но священника предложение учителя совсем не обрадовало.

— Церковную землю отдать этим сорванцам? — вскочил отец Иван со стула. — Не отдам! Да и закон не позволяет передавать кому-либо церковную землю.

— Вы, отец Иван, любите повторять слово «закон», часто ссылаетесь на законы, тогда объясните, по какому закону вы заставили учеников вчера работать в вашем саду?

Священник нахмурился, глотнул воздуху и выкрикнул:

— Да ты понимаешь, с кем разговариваешь, молодой человек?

— С вами, отец законоучитель, — ответил Вениамин Федорович. — Вы сейчас находитесь в стенах школы, в которой преподаете учебный предмет «закон божий». Вы — учитель, я — заведующий школой.

— Ну и заведуй своей школой, а в мои дела не суй носа! Я тебе не учитель, я — священнослужитель, духовное лицо.

— В церкви вы священнослужитель, здесь — учитель. Здесь ваши обязанности и права точно такие же, как у всех остальных учителей. Мы постановили избегать наказаний, вы же под видом наказания эксплуатируете детский труд.

— Ты на меня не очень-то! Молод еще, зелен!

— Я вынужден о вашем вчерашнем поступке написать рапорт инспектору.

— Пиши, пиши…

Вечером Вениамин Федорович сел писать рапорт инспектору. На сердце у него было тяжело. «Все равно ничего не изменится, — думает Вениамин Федорович, — отец Иван не исправится, скорее мне сделают внушение, чем его одернут… Вряд ли кто-нибудь придаст значение такому малозначительному факту. «Помогли батюшке — и хорошо, — скажут, — по крайней мере баклуш не били».

Вениамин Федорович перечитал свой рапорт и порвал его.

Когда Вениамин Федорович вошел в класс и увидел устремленные на него со всех сторон вопрошающие глаза ребят, он грустно покачал головой и тихо сказал:

— Отец Иван не разрешил занять пустырь под школьный сад. Отговорился тем, что по закону церковь не может никому передать свою землю.

— Просто жадюга он! — послышался чей-то возглас.

Ребята зашумели. Слышались вовсе непочтительные слова по адресу отца Ивана и вообще церковнослужителей.

— Все они, попы, такие!

Вениамин Федорович по должности должен был бы оборвать ребят, но он сам был возмущен отказом законоучителя и понимал, что совсем не соблюдение закона преследовал тот, поэтому дал ребятам высказать первый гнев, затем поднял руку:

— Тише, дети! Очень жаль, что у нас не будет школьного сада, но ничего не поделаешь: у школы, к сожалению, своей земли нет. Теперь приступим к уроку.

В тот день в школе только и было разговоров, что про отказ отца Ивана. Ребята ругали законоучителя, некоторые пробовали его защищать, но были вынуждены замолчать под дружным натиском товарищей.

На последнем уроке с парты на парту пропутешествовала записка. В ней было написано: «Завтра приходите в школу. Сад все равно будем сажать, только на другом месте, на Энгербалском холме!»

Утром, в воскресенье, ребята с лопатами собрались возле школы.

Васли разделил ребят на две группы: одна во главе с Эчуком должна была отправиться в лес выкапывать кусты и деревца, другая, с которой оставался Васли, должна была подготовить место для посадки — выкопать ямы, принести навозу.

Пока решали и договаривались, кому что делать, такой стоял шум и гомон, словно на базаре.

Вениамин Федорович сначала прислушивался к ребячьим голосам из дома, потом, когда увидел, что шум не стихает, вышел во двор.

— Что вы затеяли? — спросил он, с улыбкой оглядывая возбужденных школьников.

«Эх, не удалось удивить учителя! — с досадой подумал Васли. — Не надо было бы собираться возле школы».

— Ну, отвечай, Васли, ты что-то придумал? — продолжал Вениамин Федорович.

— Мы все вместе, — ответил Васли.

— А меня примете к себе в компанию?

— Примем, примем! — послышались голоса со всех сторон.

— Если принимаете, то объясните, куда вы собрались и что хотите делать.

— Вениамин Федорович, — начал Васли, — мы решили все-таки разбить школьный сад.

— Но ведь отец Иван отказался дать землю!

— Мы без его земли обойдемся, — вступил в разговор Эчук, — посадим сад на Энгербалском холме.

— На Энгербалском холме? — переспросил Вениамин Федорович. — Постойте-постойте. Что вы там собираетесь сажать?

— Смородину!

— Малину!

— Рябину, калину! — наперебой отвечали ребята.

— Еще шиповник и черемуху, — заключил Коля Устюгов.

— Ну что ж, желание ваше похвально, как и то, что не отказались от задуманного, — с улыбкой проговорил учитель. Потом, помолчав немного, добавил: — Но вы упустили из виду, что все эти кустарники и деревья любят влагу. Возьмем, например, смородину или черемуху. Где они растут? У реки или на берегу озера, в тени. А Энгербалский холм гол, как стриженая овца. Его сушит ветер, дождевая вода стекает по склонам не задерживаясь, подпочвенные воды стоят на большой глубине. Кусты и деревья там не приживутся.

Ребята приуныли.

— Если так, то, конечно, какой толк сажать их… — тихо сказал кто-то.

Вениамин Федорович посмотрел на грустные лица ребят, улыбнулся и продолжал:

— Так вот, значит, надо посадить их на таком месте, где они будут расти. Давайте посадим кусты вот здесь, вдоль школьного забора. Когда кусты подрастут, они нам заменят забор. Будет у нас забор с ягодами. Согласны?

— Согласны! Согласны! — снова оживились ребята.

— Тогда приступайте к работе.

На школьном дворе закипела работа.

На следующий день после троицы — это было третье июня — Васли сказал:

— Ну, мама, сегодня поедим молодой картошки.

— Думаешь, выросла? — Мать с сомнением покачала головой.

— Думаю, выросла.

Васли достал с чердака старый туес, взял лопату и вышел в огород. Поставил туес возле гряды, воткнул в землю лопату. Прежде чем начать копать, принес ведро воды.

Потом он обрезал с четырех сторон землю вокруг крайнего куста, подвел лопату поглубже и вынул ком земли, не повредив при этом ботвы. На первом кусте Васли насчитал двенадцать клубней: три были довольно крупные — с куриное яйцо, остальные — мелочь. Он сорвал крупные клубни, положил в туес. Потом плеснул воды в яму и посадил картофельный куст обратно. Со стороны даже не заметишь, что его трогали.

Со второго куста Васли снял пять картофелин, с третьего — опять три! С шести корней он набрал двадцать две картофелины и с торжеством принес туес матери.

— Картошка! Да какая крупная! — в удивлении воскликнула мать. — А мелкой картошки, что ли, совсем нет?

— Мелкую я не брал, пусть растет.

— Если выкопал, надо всю брать. Все равно уж расти не будет.

— Будет, — уверенно ответил Васли.

Отец в это время вил в сарае вожжи. Услышав разговор про картошку, он вышел во двор.

— Ну-ка покажи, сынок, покажи. — Йыван Петыр достал из туеса одну картофелину, повертел, оглядывая со всех сторон. — Ну, какая выросла! Что-то, я гляжу, вся картошка у тебя уродилась крупная.

— Мелкая тоже есть, но я оставил ее расти. В конце июля сниму второй урожай, еще штук по семь-восемь с куста.

Йыван Петыр в душе сомневался, он думал, что подкопанные кусты повянут. Но прошло несколько дней, ботва не вяла, и теперь Йыван Петыр, выходя на огород, как взглянет на грядку, посаженную сыном, так просветлеет лицом.

Глава VII

ВЕДЕНЕЙ

Наступило время жатвы.

Васли с отцом и старшим братом Йываном с утра до вечера в поле. Стоит жара. Солнце печет. Лицо и спину заливает пот. Солома и жабрей колют, царапают руки. Но Васли работает, не отставая от старших.

Йыван Петыр с малых лет приучал младшего сына к крестьянскому труду. Сядет плести лапти, и Васли сажает рядом, дает в руки лыко, кочедык, говорит: «Учись». Идет запрягать лошадь, и сына зовет. «Из сына тогда толк выйдет, — любит повторять Йыван Петыр, — когда он отцовскую дорожку торит».

Васли не сторонится никакой работы: надо боронить — боронит, пошлет отец косить — идет косить. Йыван Петыр не нарадуется на него: настоящий крестьянский сын.

Вечером, после работы в поле, после дневной жары, приятно искупаться, посидеть возле воды. Редко кто пройдет мимо пруда не остановившись, не сполоснув нагревшейся за день водой руки, лицо. А ребят и не жди домой, пока не накупаются вдоволь.

Едва только солнце скрылось за горизонтом, потянулись к пруду возвращающиеся с поля жнецы. Люди, словно стая гусей, заполнили берега, плещутся в воде.

Эчук и Коля Устюгов, поднявшись на высокий берег, высматривали кого-то среди купающихся.

— Вон он! — сказал Эчук.

— Где?

— Да вон они с Йываном только из воды вылезли, одеваются.

— Вижу, пошли скорей!

Ребята побежали. Еще издали Эчук крикнул:

— Васли!

Васли обернулся:

— Что?

— Погоди!

Эчук и Коля подошли к другу, и Эчук тихо сказал:

— Дело есть.

— Какое?

— Очень важное.

— Ну говори.

— Поужинаешь и выходи скорее. Мы тебя за вашим домом подождем. Тогда все узнаешь.

— Ладно.

Стемнело. Над прудом поднялся белесый туман, качаясь, выполз на берег и растекся по всему селу. На улицах тихо, темно. Летними вечерами мало кто зажигает огонь, поужинают в сумерках — и спать.

Васли даже не сел за стол, взял ломоть хлеба, две вареные картофелины — и к двери.

— Куда ты? Поел бы по-человечески, — пыталась остановить его мать.

— Надо, — ответил Васли — и бегом на улицу.

Эчук и Коля Устюгов уже ждали его.

— Молодец, что быстро пришел, — сказал Эчук.

— Ну что? Говори, — торопит Васли.

— Надо Веденея припугнуть, — ответил Коля.

— Зачем?

— Ладно, пошли скорее, — сказал Эчук. — Если совсем стемнеет, Веденея ни за что не выманишь из дому. Мы тебе по дороге все расскажем.

Мальчики вышли на улицу и быстро пошагали в ту сторону, где светился четырьмя окнами высокий дом Каная Извая.

Эчук начал рассказывать:

— За обедом отец говорит: «Вчера у нашего хозяина собиралась вся воронья стая». Так он называет карта Ороспая и его приятелей. Я спрашиваю: «Зачем же они собирались?» Отец говорит: «Видать, опять по деньгам соскучились. Хотят снова выводить народ на мольбище». Потом отец говорит: «К чему-то поминали имя Вениамина Федоровича. А к чему, не разобрал…» Я говорю: «Ороспай давно на учителя зубы точит». — «Конечно, не к добру завели они речь про учителя, — говорит отец. — Они как вороны, птицы злые, хищные». После обеда я разыскал Асмёлык Чепакову, говорю ей: «У вас вчера гости были?» — «Были, — отвечает. — И Канай Извай с Веденеем были». Ну, я тогда бегом к Коле, и решили мы от Веденея узнать, что эти вороны против Вениамина Федоровича замышляют.

— Правильно, — сказал Васли, — если Веденея припугнуть, он все расскажет.

Вот и дом Каная Извая.

— Коля, ты повыше, постучи в окно, а говорить я буду, — шепнул Эчук и встал напротив окна в полосу света.

Коля Устюгов постучал по стеклу. Окно открыл сам Веденей.

— Выйди-ка, поговорить надо, — позвал Эчук.

— Чего выходить, говори так, — недовольно проворчал Веденей. — Пора спать ложиться.

— Не буду я кричать на всю улицу. Меня Асмелык прислала.

— Ладно, сейчас выйду.

Окно закрылось. Немного погодя скрипнула калитка, Веденей подошел к мальчикам.

— Ну, что ей надо?

— Откуда я знаю что. Она тебя у мельницы ждет.

— Ладно, завтра узнаю, — зевнул Веденей, — сейчас спать охота.

— Темноты боишься? — насмешливо спросил Эчук. — Не бойся, мы тебя проводим.

— Ничего я не боюсь. Пошли, — и Веденей захлопнул калитку.

В белом тумане мальчики спустились по Мельничной улице к Нижнему Туреку. Глухая тишина стояла вокруг. Даже собаки не лаяли, словно и они устали за этот жаркий страдный день и теперь отдыхают.

Впереди быстро шагали Эчук с Колей, за ними Веденей, и замыкал шествие Васли.

— Иди скорее, тютя неуклюжий! — бросил, обернувшись, Эчук.

Веденей тоже обернулся и повторил:

— Мосолов, тебе говорят! Эх ты, тютя неуклюжий!

Васли прибавил шагу, но Коля Устюгов сердито прикрикнул на Веденея.

— Не он, а ты — тютя неуклюжий! Васли не ленив, он весь день в поле работал, а ты дома сидел, ничего не делал.

Веденей обиженно пробурчал что-то себе под нос.

Поднялись на холм.

— Слышишь шум? — спросил Эчук Веденея.

Веденей прислушался: нет, не слышно никакого шума.

— Ну? — допытывался. Эчук.

— Нет, не слышу.

— Хочешь услышать?

Веденей знал, что вопрос с подвохом. Если ответишь: «Хочу», то Эчук врежет по уху да еще посмеется: «Сам же хотел шум услышать!» Но Веденей знает эту шутку, его на ней не поймаешь.

Прошли еще немного.

— Теперь слышишь шум?

— Теперь слышу.

Шум доносился от мельницы, шумела вода, падающая с запруды.

Ребята вышли к мельничному пруду. От черной воды тянуло прохладой. Все знали, что здесь глубоко. Старики говорили, что в мельничном омуте живет водяной. Страшновато ночью возле этой черной воды.

— Здесь? — спросил Коля Устюгов.

— Можно здесь, — ответил Эчук и посмотрел на Веденея. — Коля, держи его за ноги, а ты, Васли, берись за руки.

Веденей окаменел на месте, шевелит губами, ни слова не может произнести.

Коля Устюгов наклонился, намереваясь схватить Веденея за ноги.

— Эчук! Коля! Вы с ума сошли! Остановитесь! — быстро заговорил Васли. — Хоть объясните, что вы от него хотите!

— Ну ладно, — сказал Эчук. — Слушай, Веденей. Сегодня утром ты с отцом был у Чепаковых. Там были карт Ороспай и два мужика. Они что-то замышляют против Вениамина Федоровича. Что они про него говорили?

— Я не знаю… Ей-богу, ничего не знаю, — торопливо проговорил Веденей.

— Ты же там был.

— Мы с Асмелык в другой комнате сидели.

— И ничего не слышал?

— Нет.

— Ну, тогда придется искупать тебя, — шагнул к Веденею Эчук. — Освежим твою забывчивую голову, авось припомнишь. Коля, Васли, давайте!

— Не надо! Не трогайте! — замахал руками Веденей. — Все скажу! Все скажу! Ороспай говорил, что после жатвы надо народ опять вести на мольбище.

— Еще что?

— Это все… Все…

— Что говорили про Вениамина Федоровича? — продолжал настойчиво выпытывать Эчук.

— Не знаю! Ничего не знаю! — Веденей повернулся к Васли: — Ну хоть ты, Васли, поверь: не слышал я ничего, не знаю…

— Может, позабыл? — сказал Васли. — Ты вспомни, вспомни. Нам очень нужно это знать.

— Ей-богу, не знаю… Не помню… Не слышал…

— Видать, от него толку не добьешься, — сказал Эчук. — Пошли отсюда, братцы.

Эчук и Коля повернулись и пошли к мельнице. Васли тоже тронулся за ними.

— А я? — испуганно спросил Веденей. — Я тоже с вами.

Эчук обернулся и через плечо бросил:

— Ты оставайся с водяным из этого омута.

— Постойте! Я боюсь! Я вспомнил! Я все скажу! Ребята остановились.

— Говори.

— Про Вениамина Федоровича дед Ороспай сказал: «Если мы не отомстим человеку, осквернившему священную рощу, то народ перестанет нам верить. Мы должны покарать учителя».

— Та-ак, — протянул Эчук. — А говоришь: «Ничего не знаю, ничего не слышал». Эх, ты! Теперь иди домой и скажи отцу: «Дорогой папочка, ничего у вас не выйдет, турекские ребята узнали про замысел карта Ороспая». Если не скажешь, то мы сами придем и скажем.

Веденей заплакал.

— Не могу я сказать этого отцу, он же меня из дому выгонит… Не выдавайте меня…

— Ведь вправду выгонит, — сказал Васли. — Дядя Извай такой, он и сына не пожалеет.

— Что же будем делать? — спросил Эчук.

— Может, подождем пока? — предложил Коля.

— Что ты! Тут, может, преступление замышляется, а мы — ждать, — горячо заговорил Васли.

— Надо что-то делать, — твердо сказал Эчук.

— Вот что, друзья, — сказал Васли, — пока никому, ни одному человеку, ничего не говорите. И ты, Веденей, никому ни слова. Ночь будем думать, завтра утром опять встретимся. Недаром говорится: «Утро вечера мудренее».

Глава VIII

ШИЛА В МЕШКЕ НЕ УТАИШЬ

На другой день Эчук проснулся, когда солнце уже вовсю светило в окно. Он подумал, что пора бы вставать, но очень хотелось спать. Эчук снова закрыл глаза. Закуковала на часах кукушка… Эчук стал считать. Она прокуковала семь раз. Семь часов! Эчук через силу раскрыл глаза, сбросил с себя старый материн кафтан, которым покрывался вместо одеяла, и встал.

На столе лежал ломоть хлеба. Эчук откусил кусок и, жуя, вышел из избы. Ласковый ветер, еще свежий и прохладный, обдул лицо, поиграл растрепавшимися волосами. Эчук спустился с крыльца, подошел к пруду. Сегодня утром вода была совсем не такой, как вчера ночью: не черной и страшной, а прозрачной и ласковой. Разве кто-нибудь смог бы в такое утро отойти от пруда не искупавшись! Эчук прыгнул в воду, проплыл до другого берега, вернулся обратно и вышел на берег. Как легко дышится, как бодро чувствуешь себя после купанья, так и хочется громко крикнуть: «Хорошо жить на свете!»

Сначала Эчук зашел к Коле Устюгову. Тот сидел за столом, завтракал. Он был тихий, угрюмый, глаза красные. Видно, плакал. Эчук понял: что-то произошло.

Из-за перегородки вышел дядя Андрей, Колин отец. Тоже злой.

— Это ты, Эчук, учишь Николая плохим делам? — сердито спросил он.

Эчук с удивлением посмотрел на Колю, стараясь угадать, что же такое он сказал отцу? Коля покачал головой: мол, ничего не говорил, ни словечка. Эчук понял его знаки.

— Ты, дядя Андрей, зря так говоришь, — сказал Эчук, смотря прямо в глаза Колиному отцу. — Мы ничего плохого не сделали.

— Тогда зачем шляетесь до полуночи?

— Мы не шлялись.

— Тогда где же вы были, черт вас побери?

— Напрасно сердишься, дядя Андрей. Мы с Колей и Васли Мосоловым хорошее дело делаем.

Дядя Андрей, все еще недоверчиво поглядывая на сына и на Эчука, присел к столу и уже не так сердито спросил:

— Почему же Николай ничего не рассказал, не объяснил? Вот поэтому пришлось его маленько ремнем похлестать. Почему не сказал, Николай?

— Мы условились пока никому ничего не говорить, — не поднимая глаз от стакана молока, ответил Коля.

— Даже отцу нельзя?

Коля ничего не ответил. Но дядя Андрей, видно вспомнив, что у него у самого в детстве были свои мальчишеские тайны, которые он с друзьями хранил от взрослых, улыбнулся.

— Ну-ну, нельзя так нельзя, — и ушел опять за перегородку.

— Ешь скорей, побежали к Васли! — заторопил друга Эчук.

Коля одним глотком допил молоко, схватил недоеденный кусок хлеба, и они побежали к Васли.

Мальчишеский совет происходил за сараем на огороде. За ночь никто из них так ничего и не придумал.

— Может быть, волостному старшине сказать? — предложил Эчук.

— Волостной старшина приятель Ороспая, тоже кулак, он ему ничего не сделает, — возразил Васли.

— Так ведь он поставлен на то, чтобы следить за порядком в селе, — сказал Эчук. — Хоть он приятель Ороспаю, все равно должен будет его остановить.

— Так-то оно так…

Не придумав ничего лучше, друзья в конце концов решили пойти в волостное правление к волостному старшине.

Вениамин Федорович был озабочен. Летние каникулы близились к концу. Уже и сенокос давно окончился. Уже на некоторых полях началась уборка яровых. А ремонт школы двигался медленно. Вениамин Федорович нанял рабочих из иконописной мастерской Платунова, теперь и сам не рад: деньги они забрали, но работать не торопятся, приходится ходить, уговаривать.

С утра Вениамин Федорович пошел в село, хотел повидать подрядчика, но не застал его. Пришлось ни с чем возвращаться домой.

Он проходил мимо волостного правления как раз в то время, когда Васли, Эчук и Коля, сидя на траве, ожидали волостного старшину.

Вениамин Федорович подошел к ребятам.

— Здравствуйте, Вениамин Федорович! — вскочил на ноги Эчук.

Васли с Колей тоже встали:

— Здравствуйте, Вениамин Федорович!

— Здравствуйте, друзья, — ответил учитель. — Что вы тут делаете?

Ребята переглянулись. Наконец Эчук, переминаясь с ноги на ногу, произнес неуверенно:

— Сказки рассказываем…

Учитель засмеялся:

— Нарочно пришли к волостному правлению, чтобы рассказывать сказки?

— Нет, Вениамин Федорович, — сказал Васли, — мы пришли к волостному старшине, а его нет.

Вениамин Федорович вновь рассмеялся:

— Вот уж не знал, что мои ученики ведут дела с волостным старшиной. Если бы не своими ушами от вас это услышал, не поверил бы. Что же за дела за такие у вас с волостным старшиной?

Ребята смущенно молчали.

— Секрет? Мне нельзя знать?

Васли посмотрел на друзей, как бы спрашивая у них: можно ли открыться учителю?

— Можно, — сказал Эчук.

Тогда Васли рассказал, как Эчук узнал про сборище у мельника, как они сегодня ночью выведали у Веденея о том, что Вениамину Федоровичу угрожает расправа.

— Веденей не врет, — закончил Васли, — и мы решили предупредить волостного старшину.

Вениамин Федорович слушал Васли не перебивая и думал с горечью: «Как темен народ! Ведь я же учу детей грамоте, ради этого променял губернский город на село, не жалею ни сил, ни времени — и вот благодарность за все то доброе, что я делаю…»

Когда Васли кончил свой рассказ, учитель сказал:

— Спасибо, друзья, но к волостному старшине вам идти незачем.

— Вениамин Федорович, вы же сами говорили о злобе картов!

— Да, говорил. Действительно, карты злы, жадны, но за меня, друзья, не беспокойтесь. — Он обнял Васли и Эчука за плечи. — С такими друзьями, как вы, никакие враги не страшны. Пойдемте-ка отсюда.

На углу Мельничной улицы ребята расстались с учителем. Вениамин Федорович направился домой, ребята пошли на пруд.

Волостному старшине все же стало известно, что карт Ороспай что-то замышляет против учителя: в деревне трудно что-либо скрыть. Поэтому, встретив на улице карта, волостной старшина сказал ему:

— Ты, Ороспай, слыхать, опять что-то задумал против учителя?

— Не пойму, о чем ты говоришь, господин старшина, — прикинулся, простачком карт.

— Сегодня вы идете против находящегося на государственной службе учителя, завтра — против меня… Так, что ли?

— Господин старшина, ни в чем мы не виноваты. Зачем так говоришь? Если мы некрещеные марийцы, значит, можно на нас всякую напраслину возводить?

— Вашей веры я не касаюсь. Но ежели что с учителем случится, знайте: вина на вас будет.

Ороспай поспешил к Канаю Изваю.

— Может, Чепаковы донесли? — строил догадки карт.

— Да нет, не может быть, — возразил Канай Извай. — Наверное, кто-нибудь подслушал наш разговор.

— Кто же?

Канай Извай почесал в затылке.

— Бог его знает.

Весь день Канай Извай нет-нет да подумает, каким образом стало известно волостному старшине об их замыслах?

«Постой-постой! — вдруг хлопнул он себя по лбу. — А где пропадал ночью Веденей? Уж не он ли разболтал?»

— Веденей, иди-ка сюда! — позвал он сына, который играл на улице.

Веденей прибежал.

— Что, отец?

— Кому говорил, что мы позавчера были у Чепаковых?

— Никому не говорил, — дрогнувшим голосом ответил мальчик.

— Врешь!

— Ей-богу, не говорил…

— Врешь и еще божишься, грешник! — Канай Извай стал расстегивать ремень.

— Не бей, не бей! — взмолился Веденей. — Они заставили меня! Я не хотел, они заставили!

Веденей надеялся, что признание избавит его от порки, но ошибся. Отец, узнав, что их с Ороспаем замысел стал известен благодаря Веденею, выпорол его так, что он два дня провалялся, охая, в постели.

После разговора с волостным старшиной карт Ороспай притих, теперь никто в селе не слышал от него ни одного плохого слова об учителе.

Глава IX

В ПЕРВЫЙ ДЕНЬ УЧЕНЬЯ

Время шло, проходили дни за днями. Но ненависть Ороспая к учителю не проходила, наоборот, с каждым днем она разгоралась все больше. Конечно, стреноженной лошади сильнее хочется на свободу. Ороспай чувствовал себя стреноженным конем: злоба гложет сердце, а сделать ничего нельзя, как будто путами его опутали. И своего обещания, данного в священной роще перед всем народом, он не исполнил: не понес никакой кары осквернитель мольбища, да и неизвестно, кто этот осквернитель. В глубине души сам Ороспай не верит, что тут замешан русский учитель. Чувствует карт, что поколебалась у людей вера в марийского бога и уважение к нему, Ороспаю. На моление после окончания жатвы пришло совсем немного народу.

— Плохи наши дела, брат Извай, — говорил он Канаю Изваю. — Надо нам что-то придумать, чтобы вернуть прежнюю силу.

— Да, да, — вторит ему Канай Извай. — Что делать? Уходят наши годы. Тебе, брат Ороспай, почитай, уже семьдесят будет?

— Семьдесят. Но я сейчас не об этом говорю.

— О чем же?

— Надо сердца людей снова повернуть к нам. Чтобы люди, как прежде, уважали и боялись нас. Проклятый русский учитель! Из-за него все наши беды!

— Да, да, и ничего с ним не поделаешь, — вздыхает Канай Извай.

Ороспай задумался, потом радостно воскликнул:

— Есть способ избавиться от учителя!

— Волостной затаскает…

— Я придумал такой способ, что не мы, а само начальство его накажет и, глядишь, из села уберет.

— Я всегда говорю: умная у тебя голова, брат Ороспай. Что же ты надумал?

Старый карт склонился к приятелю и тихо заговорил:

— Вот что я надумал. Учитель отвечает за своих учеников, покуда они находятся в школе. И если с учеником что-нибудь случится, то учителя наверняка выгонят. Сделаем так: спрячем где-нибудь твоего Веденея, а скажем, что он ушел в школу и не вернулся. Тогда и потянут учителя к ответу!

— Ведь верно! Хе-хе-хе! — засмеялся Канай Извай, растопырил пальцы, потом сжал их в кулак. — Само начальство его вот так возьмет. И мы ни при чем! Очень хорошо ты придумал, брат Ороспай.

Осень наступила неожиданно. В конце августа, когда еще не приступали к копке картофеля и на полях кое-где виднелись невывезенные копны, начались дожди. Из-за дождей работа на полях затянулась, поэтому занятия в школе начались в этом году позже — двенадцатого сентября.

Канай Извай решил приступить к исполнению задуманного плана в первый же день учебы в школе. Жена еще до рассвета ушла в поле, дома остались они с сыном вдвоем.

Веденей собрал свою холщовую сумку, положил в нее учебники, тетради, кусок хлеба.

— В школу собираешься, сынок? — подойдя к сыну, спросил Канай Извай.

— В школу, — настороженно ответил Веденей. В вопросе отца он почувствовал какой-то подвох.

— Так, так, — пристально глядя в глаза сыну тяжелым взглядом, продолжал Канай Извай. — А про свой грех забыл!

— Какой грех?

— Значит, забыл, — сказал Канай Извай. — Я тебе напомню. Грех надо искупить.

Веденей отшатнулся, думая, что отец опять будет его бить. Он схватил сумку и попытался проскользнуть к двери, но Канай Извай преградил ему дорогу, схватил за плечо цепкими твердыми пальцами.

— Отец, пусти! Я на урок опоздаю! — Голос мальчика дрожал.

Но Канай Извай крепко держал его.

— Велик твой грех: ты предал отца. Сегодня снился мне сон, будто ты строишь мне новый дом. А дом, увиденный во сне, — это могила. Видать, сынок, ты еще не раскаялся в совершенном грехе, не замолил его перед богом. Поэтому должен я тебя наказать. Полезай в подпол, посиди в темноте день-другой, пока дьявол не отступится от твоей души. — Канай Извай говорил это и подталкивал сына к дверце, ведущей в подпол.

— Отец, пусти в школу! Пожалей, родненький!.. — молил Веденей.

— Делай, что приказываю, — зло сказал Канай Извай. — Ну, лезь в подпол!

Веденей, плача, поднял дверцу, спустился вниз. Канай Извай захлопнул дверцу, поставил на нее сундук, чтобы Веденей не мог открыть ее изнутри, и вышел из избы.

Веденей сначала попробовал открыть дверцу, она не поддавалась. Вдоволь наплакавшись, он стал думать, как бы выбраться из подпола. «Видно, придется сидеть до вечера, пока мать не вернется с поля», — решил он, но тут вспомнил, что из подпола есть отверстие на улицу, оставленное для того, чтобы проходил воздух. Отверстие было закрыто снаружи прислоненными к стене досками. Веденей повалил доски и выбрался на волю. Он подхватил сумку и со всех ног пустился в школу.

Между тем в школе, как обычно, новый учебный год начался с молебна.

Потом Вениамин Федорович поздравил учеников с началом занятий, и ребята пошли по классам.

Вениамин Федорович заметил, что среди учеников пятого класса нет Веденея.

— Где Изваев? — спросил учитель. — Ты не знаешь, Прокопьев?

— Не знаю, — ответил Эчук.

— А ты, Асмелык?

— Я тоже не знаю.

— Странно, — проговорил Вениамин Федорович. — Надо будет после уроков зайти к нему. Может, заболел?

— Вчера вечером был здоров, я его видел, — сказал Васли.

— Да, странно, странно, — повторил Вениамин Федорович.

Но когда все уже разошлись по классам и Вениамин Федорович направился в свой кабинет, вдруг прибежал Веденей, растрепанный, запыхавшийся. Он остановился перед Вениамином Федоровичем.

— Иди на урок. Потом объяснишь, почему опоздал, — сказал ему учитель.

Веденей побежал в класс.

Немного погодя дверь школы распахнулась со стуком, и в сенях послышались громкие крики.

Вениамин Федорович вышел из своего кабинета в сени и увидел Каная Извая и Ороспая.

— Куда дел моего сына? — бросился Канай Извай с громким криком к учителю. — Куда Веденея дел, спрашиваю? Мало того, что ты нашу веру оскорбляешь, детей наших губить начал!

Канай Извай стучит об пол кленовой палкой, а старый карт хватает его за руку, останавливает и при этом приговаривает сладким елейным голосом:

— Брат Извай, погоди, грех перед богом так разговаривать с людьми. Хоть русский учитель не нашей веры, но он верит в своего бога, к тому же ученый человек, ты объясни ему спокойно, потихоньку, он лучше поймет тебя.

— Где мой сын? Куда ты дел Веденея? — не успокаиваясь, выкрикивает Канай Извай.

— Успокойся, Извай Канаевич, твой сын в классе, на уроке, — громко и четко выговаривая каждое слово, ответил Вениамин Федорович.

— Как на уроке? — опешил Канай Извай и растерянно поглядел на Ороспая.

— На каком уроке? — так же растерянно переспросил старый карт.

— Да, да, на уроке, — спокойно ответил Вениамин Федорович.

— Врешь! — закричал Канай Извай. — Врешь, учитель!

— Может, правда — на уроке? — подозрительно глядя на Каная Извая, проговорил карт Ороспай.

— Не может быть, не может быть, — твердил Канай Извай.

— Пойдем в класс, своими глазами увидишь своего сына, — сказал Вениамин Федорович.

— Нет, нет, — замахал руками Ороспай. — В школе — и хорошо, а то вот братец Извай прибежал ко мне, говорит: «Сын пропал». Я ему говорю: «В школу, наверное, пошел». А братец Извай говорит: «Я мимо школы шел, не видал его. Пришел домой, тоже нет. Видать, в школе с ним что-то случилось».

— Что же могло случиться с Веденеем в школе? — спросил Вениамин Федорович.

— Уж не знаю что, — торопливо говорил карт, не глядя на учителя. — Ты извини, отцовское сердце — беспокойное. Показалось братцу Изваю, что с сыночком случилось что-то худое. Но если не случилось, то и слава богу. Извини нас, господин учитель, извини. — Ороспай потянул Каная Извая за рукав. — Пошли отсюда, братец Извай. Слышишь, ничего с твоим Веденеем не случилось, пошли домой.

Карт и Канай Извай ушли. Спускаясь по ступеням крыльца, Ороспай недовольно выговаривал Изваю:

— Думали учителя очернить, вместо этого сами опозорились.

— Сам не понимаю, как Веденей очутился в школе, — оправдывался Канай Извай, — я же его в подполе закрыл и сверху сундук поставил.

— А отдушину во двор завалил?

— Забыл про отдушину. Да она узкая.

— Мальчишке большую и не надо. Эх ты, голова пустая! Не голова — кочан капустный!

Карт Ороспай в сердцах плюнул и пошагал домой, даже не простившись с Канаем Изваем.

Глава X

«КАК ЖЕ ТАК?»

Васли каждую свободную минуту берется за книгу. Читает он много, прочел всю небольшую школьную библиотеку, теперь Вениамин Федорович дает ему свои книги.

Как-то отец глядел, глядел на сына, склонившегося над книгой, и сказал:

— Ты, сынок, не очень уж зачитывайся, от книг, говорят, с ума свихнуться можно.

— Книги с ума не сводят, они освещают человеку жизненный путь, — ответил Васли. — Так говорит Вениамин Федорович.

— Ученье, бывает, до беды доводит. Вон те, которые против царя идут, все ученые люди, книжники. Нам бы только маленечко поучиться, а заучиваться не дай бог… И книги не всегда добру учат, не всегда в них правда пишется.

Васли и сам об этом задумывался. Прочел он на первой странице учебника «Начатки грамматики»: «Добрым бог помогает» — и подумал, что много хороших и добрых людей в их селе живут бедно, а карт Ороспай, совсем недобрый человек, живет богато. Все у него есть: и крепкий дом, и скотина, и амбар всегда полон. Ороспай про свое богатство любит говорить: «Бог дал». Так что же, разве бог не знает, какой человек Ороспай? Почему же он ему помогает?

Многое еще непонятно Васли в жизни, но он твердо верит, что должны быть такие книги, которые объясняют жизнь правдиво и правильно.

Васли читал и дома, и в школе.

Как-то раз, во время перемены, устроившись в уголке и не обращая внимания на бегавших вокруг ребят, он читал роман Некрасова «Три страны света». К нему подошла Маша Окишева.

— А ты все читаешь… — сказала она.

— Читаю, — смутившись, отозвался Васли. Он и вообще-то очень стеснительный, а с девочками совсем не может говорить. Прежде чем произнесет слово, раз десять то покраснеет, то побледнеет. Хотя уж Машу-то стесняться нечего: пятый год в одном классе учатся.

— Я тоже люблю читать, — сказала Маша. — Ты какие книги читаешь?

— Разные.

— Ну, а это что за книга у тебя, такая толстая?

— Роман Некрасова «Три страны света».

— Какого Некрасова?

— Николая Алексеевича.

— Глупости говоришь, — надув губы, повела плечами Маша. — Николай Алексеевич Некрасов писал только стихи. И еще поэмы — «Кому на Руси жить хорошо», «Саша»…

— И романы писал. Вот смотри, — и Васли показал девочке обложку книги, которую держал на коленях, — видишь, прямо так и написано: «Н. А. Некрасов. «Три страны света», роман».

Маша покраснела, опустила глаза, неизвестно зачем стала поправлять бант в косе.

Звонок на урок, раздавшийся в эту минуту, прервал разговор. Маша пошла к своей парте, Васли, облегченно вздохнув, — к своей.

По правде сказать, Васли стесняется Маши не только потому, что она девочка, но еще и потому, что она дочь торговца Петра Семеновича Окишева.

Однажды, давно, когда Васли было лет восемь, он как-то зашел в лавку Окишева, увидел в раскрытых ящиках пряники с красным пояском и, опершись локтями на прилавок, долго смотрел на них, глотая слюни. Пряники были красивые: в виде рыбок, лошадей, петухов, барынь в шляпах, звезд — и, наверное, очень вкусные. В магазине никого, кроме приказчика, не было, и никто не мешал мальчику рассматривать пряники.

В это время в лавку вошел сам Окишев. Увидев Васли, он злобно закричал на него:

— Ты чего тут глаза пялишь? Выглядываешь, что украсть? Пошел отсюда! Нечего тебе тут делать!

Васли сначала даже не понял, что Окишев ругается на него: ведь он и в мыслях не держал что-нибудь взять. А когда понял, пулей вылетел из лавки.

С тех пор прошло уже почти шесть лет, но горькое воспоминание об этом все еще живо в его памяти. Поэтому, проходя мимо лавки Окишева, Васли старается не смотреть на нее, глядит под ноги, как будто боится споткнуться.

Никто не знает, почему Васли обходит лавку Окишева, даже Эчуку он не рассказал о пережитом здесь унижении.

Начался урок. Но после разговора с Машей Окишевой снова пришли Васли на память слова из учебника: «Добрым бог помогает».

«Отец-то вон какой добрый человек, а беден, — думает Васли. — Зато у Окишева никого из его семьи — ни самого, ни жены, ни дочери — в поле не увидишь, никто из них не работает, но живут, наверное, богаче всех в селе. В Туреке у них лавка, в Параньге, в Косолапове. Каждое воскресенье запрягают в пролетку черного жеребца и катаются по деревням, словно на масленице. Конь у них хороший, быстрый. Почему у них для баловства такой конь, у нас же для работы путной лошади нет? Как же так?»

Мысли, мысли, идут одна за другой, мучают, путают. Кто даст на них ответ?

Вот и опять пришла зима.

Вернувшись из школы домой, Васли наскоро пообедал и достал лыжи.

— Куда ты, сынок? — остановила его мать. — Посмотри, как на улице метет, белого света не видать.

— Ничего, мама, — ответил Васли. — В такую погоду хорошо кататься, ветер подгоняет.

Едва Васли вышел на улицу, ветер, закрутив, бросил ему в лицо пригоршни снега и пронесся дальше, поднимая над сугробами белые вихри.

Васли скатился по своей улице вниз к реке. Лыжи сами бегут. А на реке еще лучше: снег плотный, накатанный. Васли распахнул шубейку, получился парус. В ту же секунду ветер подхватил его, подтолкнул и понес вперед, к пруду.

— Хорошо! — радуется Васли. Он несется быстро-быстро, только в ушах свистит, и позади завивается, клубится снежная пыль.

Мальчик не заметил, как оказался возле мельницы. Вешняк открыт. Вода с шумом стекает вниз. Сквозь ветер слышен звук работающих жерновов.

Васли снял лыжи, поставил к стене и вошел в нижний амбар, надеясь там найти Эчука.

В амбаре, стараясь перекричать друг друга, спорили двое мужчин: сам хозяин мельницы Чепаков и какой-то незнакомый Васли мужик. В стороне стоял отец Эчука — мельник Прокой. Мужик размахивал руками и озлобленно кричал, наступая на хозяина мельницы:

— Столько верст тащил, а теперь, выходит, возвращайся домой не смоловши? Так по-твоему?

— Да пойми ты, — возражал ему Чепаков, — зерна-то у тебя мало, ведь даже дна лотка не покроет.

— Где я возьму больше? И это у людей занял. Своего только с долгами расплатиться достало!

— Ну ладно, ладно, — урезонивает мужика Чепаков, — я ж тебе объясняю: ну, засыплем твое зерно в лоток, муки в ларь совсем не выйдет, вся останется на жерновах. Неужеди ты этого не можешь понять, дурья твоя голова?

— Ты, Яков Яндыганыч, моей головы не касайся. Думаешь, разбогател, у тебя ума прибавилось? Ты же сам когда-то в заплатанной рубахе ходил…

— Ну, ходил, ходил, — отмахнулся от мужика хозяин мельницы. Ему, видно, надоело препираться с мужиком, и он, повернувшись к Прокою, сказал: — Закончишь молоть зерно Сидора из Шолен-гера, останови мельницу.

— А что делать с этим мужиком, Яков Яндыганыч? Ведь все-таки он издалека…

Чепаков сердито посмотрел на мельника.

— Я ж тебе сказал: мельницу останови. Не гонять же ее попусту.

Чепаков вышел во двор. Прокой, вздохнув, сказал мужику:

— Слушай, земляк, в Черкё-Сола у Длинного Метрия есть ручная мельница. Иди к нему.

— Спасибо, Прокой, — ответил мужик, нахлобучил шапку, вскинул мешок на плечи, и дверь за ним захлопнулась.

Прокой увидел Васли.

— Эчука здесь нет, — сказал он. — Он в доме, ступай туда.

Васли вышел из амбара. Мужик уже перешел запруду и теперь, согнувшись в дугу и наклонив голову, чтобы ветер не так хлестал в лицо, медленно шагал по белой целине.

Ветер налетал порывами, тогда мужика окружало белое облако и казалось, что он топчется на месте. Тощий мешок с зерном то и дело сползал с плеча.

Васли смотрел ему вслед, пока он совсем не скрылся в белой мгле.

На следующий день Вениамин Федорович на уроке сказал:

— Раскройте книгу для чтения на тридцать восьмой странице.

Ребята открыли книгу для чтения «Вешние всходы» Тихомирова на нужной странице.

— Сегодня мы проведем урок рассказывания по картине, — продолжал Вениамин Федорович. — Что за картина на этой странице? Коля Устюгов, прочти, что написано под картиной.

— «Сбился с дороги», — громко прочел Коля Устюгов.

— Подумайте и составьте по этой картине устный рассказ. Мосолов, расскажи, что ты видишь на этой картине, — вызвал Вениамин Федорович Васли.

Васли встал. Взял в руки книгу. Пристально вгляделся в картину. Потом положил книгу на парту и, глядя в одну точку поверх голов, будто там, на стене, над доской, он видел эту картину, стал рассказывать:

— Зима. Буран. Снег такой сильный, что слепит глаза, хлещет по щекам. Ветер набрасывается на путника, будто сорвавшаяся с цепи злая собака. На улицу выйти страшно. А бедный мужик с небольшим мешочком взятого в долг у соседей зерна спешит на мельницу. Ему говорили, чтобы он переждал метель, но ему нельзя ждать: семья сидит голодная, дети просят есть… Вот пришел он на мельницу, а пузатый мельник ему говорит: «У тебя, мужик, зерна слишком мало, не буду столько молоть, зря мельницу гонять, иди отсюда». Выгнал хозяин бедного мужика. Делать нечего, ушел мужик. Метель между тем становится все сильнее и сильнее, но домой возвращаться нельзя: дома ждут его с мукой. И побрел мужик в другую деревню, на другую мельницу… — Тут Васли посмотрел в книгу, на картину, и продолжал: — Но не один этот бедняк бродил в злую непогоду по полю. Навстречу ему попался нищий, который сбился с пути. Он очень обрадовался встречному. «Как выйти к жилью?» — спрашивает. Мужик показал ему, в какой стороне деревня. «Пойдем вместе в деревню», — говорит нищий. «Нет, — отвечает мужик, — не могу, меня дома ждут с мукой, надо идти молоть». И побрел мужик в Черке-Солу к Длинному Метрию. А нищий стоит и смотрит ему вслед…

Васли замолчал.

— Ты кончил? — спросил Вениамин Федорович.

— Кончил.

— Садись, Васли, молодец.

— Вениамин Федорович, у меня вопрос, — послышался голос Асмелык.

— Говори, Чепакова, — разрешил учитель.

— Васли говорил про какого-то мужика, пузатого мельника, их на картине нет. Он неправильно рассказал.

— На картине нет, зато в жизни есть. Ты своего отца спроси, пусть расскажет тебе, как в буран прогнал бедного мужика, отказался молоть ему зерно из-за того, что зерна было мало, — сказал Васли, покраснел и уткнулся в книжку.

— Ребята, вам понравился рассказ Васли? — спросил Вениамин Федорович.

— Очень хорошо рассказано, правильно, — отозвался Коля Устюгов.

— Я тоже считаю, что Мосолов умеет составлять устные рассказы по картинкам, — заключил Вениамин Федорович. — Теперь откройте ваши книги на странице пятьдесят шесть…

Глава XI

НЕОЖИДАННЫЙ КОНЕЦ

Веденей очень изменился после того, что случилось с ним в первый день учебы. Он стал как будто старше и добрее. По-другому стал он относиться и к одноклассникам. Его тянуло к Эчуку, Васли, Коле Устюгову, они не отталкивали его, приняли в свою компанию.

Как-то мать сказала ему:

— Гляжу я на тебя, сынок, и радуюсь: раньше-то от тебя слова ласкового не услышишь, а теперь и разговор другой, и даже взгляд изменился.

— Отца благодари, он заставил меня по-иному на мир, на людей глядеть.

Мать уголком платка смахнула слезу, припомнив, как Канай Извай «воспитывал» Веденея.

Отец тоже заметил перемену, произошедшую с сыном, но теперь он, видимо, махнул на него рукой: не ругает, будто вовсе не замечает; живут рядом с сыном, словно два пенька в лесу стоят.

Прошла дождливая, слякотная осень. Наступила зима. Дни стали короткие, как заячий хвост, зато ночи долгие-долгие, два раза выспишься до рассвета.

Канай Извай часто проводит вечера у Ороспая. Старый карт зимой почти не выходит из дома, на морозном воздухе он не может дышать — задыхается. А придя с улицы, кашляет до пота. Но одному сидеть дома тоскливо, поэтому Ороспай всегда рад гостю и всякий раз, провожая Каная Извая, приглашает его приходить и в следующий вечер.

Старый карт любит поговорить. Слова у него льются, как ручей: говорит-говорит — кажется, никогда не остановится. Его уж и слушать устанут, а он все говорит. Давно в Турекской стороне не было такого ловкого на язык божьего служителя, да и в окрестных деревнях тоже нет.

Последнее лето оказалось для Ороспая плохим: пошатнулась вера у людей. К размышлениям об этом Ороспай возвращается постоянно, об этом же он часто заговаривал с Канаем Изваем.

— Молодых надо перетягивать на нашу сторону, молодых, — говорил старый карт Канаю Изваю. — Старики-то и без нас не забудут нашего марийского бога. Как прежде ходили на мольбище, так и будут ходить. Над ними наша власть крепка. А вот молодежь безусая, ребятишки…

— Так-то оно так, — соглашается Канай Извай с Ороспаем, — но как же привлечь их на нашу сторону?

— У меня детей не было, — вздохнул старый карт, — я не умею с малыми ладить, не знаю, как к ним подойти. А ты должен знать, у тебя сын.

Канай Извай подумал о Веденее, вспомнил, как тот молил его не сажать в подпол и отпустить в школу, вспомнил его испуганные, заплаканные глаза, и у него при этом воспоминании холодок пробежал по спине.

«То-то, не знаешь, что такое дети, — подумал он и с укором посмотрел на Ороспая. — Кабы знал, не посоветовал бы так измываться над мальчишкой…»

Карт долго смотрел на притихшего гостя, потом спросил:

— Что притих, браток?

— Про Веденея подумал, — тихо ответил Канай Извай.

— Вот-вот, — подхватил Ороспай. — Твоего Веденея надо запустить в их компанию, как козла в огород, своего козла… Хе-хе-хе!.. Правильно, очень правильно соображаешь, брат Извай.

Канай Извай не стал объяснять, что он думает совсем о другом. «Для тебя козел в огороде, для меня сын родной, — с раздражением подумал он. — Нет, больше не буду впутывать Веденея в наши дела».

— Не со мной, тебе бы поговорить с Мосол Петыром, — сказал Канай Извай.

— О чем? — спросил карт.

— Про ребятишек. Мой Веденей не вожак у них, его не послушают. Васли Мосолов там верховодит. Его товарищи слушают, ему верят. Да и правду сказать, умный, толковый парнишка.

— Не тот ли это Васли, что на мольбище шум поднял?

— Он, брат Ороспай.

— Тогда зачем о нем говоришь! — сердито глянул на Каная Извая старый карт. — Зря язык чешешь.

— А может, не зря, — возразил Канай Извай. — Из-за чего он тогда шумел? Из-за гуся; жалко ему стало выхоженную им птицу. Разве дети понимают, что для бога ничего жалеть нельзя? Мал он, по недомыслию шумел. Вот если бы возвратить ему его гуся, он бы сразу в бога поверил: мол, бог взял, бог и отдал.

— Как же его теперь вернешь?

Канай Извай придвинулся к Ороспаю и горячо заговорил:

— Другого гуся вернем, еще лучше того.

Ороспай встрепенулся, оживился.

— Погоди, погоди! — воскликнул он радостно. — Дельно ты придумал. Хм, хм… Значит, бог взял, бог и отдал?

— Выйдет Мосол Петыр во двор, а во дворе неизвестно откуда взявшаяся птица, — продолжал развивать свой замысел Канай Извай. — Откуда явилась? Чужая забрела? Не может того быть: в эту пору каждый хозяин держит своих гусей в хлеву. Да и сам гусь по такому холоду на улицу не пойдет. Вот тогда Мосол Петыр и подумает: «Бог послал». — Глядя на внимательно и радостно слушающего его карта, Канай Извай заговорил с еще большим жаром: — И сын его Васли, как увидит белого гуся да еще с крылом, помеченным зеленой краской, как у выхоженного им подранка, тоже поверит, что бог вернул ему гуся. И станет мальчишка во всем слушать нас.

— Только бы исполнилось, как ты говоришь, брат Извай. — Старый карт поднялся с места, повернулся к востоку, воздел вверх руки. — О великий боже, наш владыка и хранитель! Не губи нас, но помоги нам. Если мы грешны перед тобой, прости грехи наши. Ниспошли нам, детям твоим, удачи, пусть не будет пути врагам нашим, а наш путь будет ясен и светел. И пусть сгинет и рассеется черная сила!

Два дня спустя, ранним утром, еще потемну, Йыван Петыра разбудил резкий гусиный крик, раздавшийся со двора. Петыр долго прислушивался: не померещилось ли со сна? Но крик повторился. Петыр поднялся, накинул на плечи армяк, выглянул во двор.

Под навесом, возле коровника, что-то белело. Петыр подошел ближе.

Теперь не было никаких сомнений: возле коровника на снегу, переступая с лапы на лапу и громко гогоча, топтался большой белый гусь.

— Господи, господи, это что за чудо? — пробормотал Петыр и перекрестился. — Что за наваждение?

От креста гусь не сгинул, не пропал.

Йыван Петыр забежал обратно в дом, зажег фонарь, растолкал жену:

— Беда, старуха, беда!

— Что такое?

— Подымайся, пошли скорее во двор.

— Иду, иду…

Увидев гуся, прижавшегося к стене, жена Петыра испугалась еще больше, чем муж.

— Ой, не к добру это, старик, не к добру! Отойди, Петыр, не подходи к нему, не прикасайся! Ой, грех какой! Пусть сидит себе; мы его не тронем, и он нас не тронет…

— Замерзнет он на дворе. Может, в хлев пустить? — в раздумье сказал Йыван Петыр.

— Уж не знаю, старик, не знаю… Околеет у нас на дворе, опять горе — на нас грех будет…

Пока жена сомневалась и прикидывала, что делать, как поступить, Йыван Петыр открыл хлевушок под крыльцом, в котором Васли держал своего Кигока, и запустил туда птицу.

Известие о том, что нынешней ночью во дворе у Васли появился неизвестно откуда гусь, вызвало в школе много разговоров.

— Вернулся к тебе твой Кигок, — шутил Эчук. — Твое счастье, Васли.

— Какое тут счастье! — отмахнулся Васли. — Отец с матерью до полусмерти перепуганы, говорят: «Это не к добру; знать, мы в чем-то грешны перед богом».

— Откуда же все-таки взялся этот гусь? — вступил в разговор Коля Устюгов.

К ребятам подошел Веденей. Послушав, о чем они разговаривают, он сказал:

— Мой отец о всякой прибыли говорит: ангел принес. Если ангел принес, то бояться и горевать нечего, он награждает за добро.

— Какой тут ангел! — прервал Веденея Эчук. Васли сказал смущенно:

— Все-таки страшно…

— Чего тебе бояться? — Эчук пожал плечами. — Все знают, что вы не украли гуся, он сам появился.

— В том-то и дело, что сам! Что ни говори, гусь среди зимы…

Между тем деревенские кумушки ходили с рассказами о таинственном гусе из дома в дом, и вскоре все село знало о случившемся.

Давно к Йывану Петыру не приходило столько народа, как сегодня. Придет один сосед, поговорит немного, потом просит показать «божественную птицу». Не успеет уйти этот, идет второй, за ним третий, а там еще и еще. Дверь в избе не закрывается.

Те, кто постарше, берут белого гуся в руки, осматривают, качают седыми головами.

— Смотри, дядя Петыр, у этого гуся лапы необычные: уж слишком красные и большие. У обычных гусей таких не бывает.

— Правда ведь, лапы особенные, — подтверждает другой гость. — А ты посмотри, какие крылья длинные да широкие. А перья-то, перья! Серебром блестят, бисером светятся. Ей-богу, непростая птица этот гусь.

— Уж конечно, непростая, — говорит третий. — Я вот на клюв смотрю, и клюв тоже на особинку.

— Да, да, — соглашаются с ним, — у гусей клюв бывает шире.

И все старики твердят в один голос:

— Дар божий тебе, Петыр! Не иначе, как угодил или ты, или кто из твоей семьи богу.

Йыван Петыр сначала испугался, что гусь принес с собой беду, но мало-помалу, наслушавшись стариков, и сам поверил, что этот гусь — подарок ему от бога.

Только в сумерках Йыван Петыр запер ворота на засов за последним гостем. За этот день Йыван Петыр очень устал, прошлой ночью толком не выспался, поэтому лег спать пораньше и тотчас уснул. Легла и мать.

Но Васли не спал еще долго. Надо было сделать уроки на завтра, да и таинственное появление гуся в доме тоже занимало его.

Васли стоял у окна и смотрел на улицу.

Деревню окутывали сумерки. Кое-где из окон лился жиденький свет керосиновых ламп. В воздухе кружились мягкие, крупные снежинки. Вот они, кажется, уже совсем легли на землю, но тут какая-то неведомая сила вновь поднимала их вверх, и они снова начинали кружиться.

Вечером, когда стемнело, Канай Извай пришел к Ороспаю.

— Совсем я тебя заждался, браток! — встретил его старый карт. — Ну рассказывай, как получилось наше дело? Что говорят в селе?

— Слава богу, брат Ороспай, лучшего и ожидать нечего. Все складывается, как мы задумали. Сегодня к Мосол Петыру соседи табунами шли посмотреть на твоего гуся. Я тоже ходил.

— Ну, ну, — нетерпеливо торопит Каная Извая старый карт, — ты рассказывай, что люди-то говорят.

— Все гуся осматривали, многие говорили: «Это непростая птица, ее бог даровал».

— Хорошо, хорошо! — Ороспай поднялся с лавки, подошел к висячей керосиновой лампе, прибавил света. В избе стало светлее.

— Давеча приезжал ко мне один мариец из Орола, — заговорил опять Ороспай. — Дядя Пайгелдё, говорит, сильно захворал, меня зовет. Но я не поехал, хотел тебя дождаться с вестями. К тому же самому что-то неможется… Но от твоих добрых вестей вроде и силы у меня прибавилось. Эх, если сын Йывана Петыра к дедовской вере склонится… А что говорит сам Йыван Петыр?

— Он тоже поверил, что твой гусь — божья птица. Когда соседи говорили: мол, это тебе, Петыр, божье благоволение, — был очень доволен.

— Хорошо! Очень хорошо! — Ороспай хлопнул себя сухими, сморщенными ладонями по коленкам. — Теперь можно поехать и к дяде Пайгелде.

— Сейчас?

— Сейчас и съездим. Дорога известная, недалекая. Ты, Извай, запряги моего жеребца, на нем-то быстро обернемся.

В селе тихо. Улицы темные, пустые. Лишь кое-где, как заплатки на сером кафтане, виднеются освещенные тусклым огнем керосиновой лампы окошки. Многие турекские мужики керосиновых ламп из-за дороговизны керосина не держат, освещаются по старинке — лучиной, а ее свет не пробивается сквозь замерзшие стекла. Поэтому село кажется еще темней.

Жеребец Ороспая сразу пошел рысью. Он застоялся без работы и теперь рад, храпит, мотает головой и все убыстряет и убыстряет бег. Сани катятся по накатанной дороге легко, ровно. Вот уже остались позади последние дома, околица, кладбище. Дорога прорезала белое поле и вонзилась в темный ельник.

— Резвый у тебя жеребец! — восхищенно сказал Канай Извай. — Даже на подъеме не сбавляет ходу. Не конь — огонь!

Старый карт сидел посреди саней в сене. Чтобы холодный воздух не попал в горло, он закутался в тулуп. Ороспай слышал слова Каная Извая, но, чтобы не закашляться, ничего не ответил, только кивнул.

Канай Извай тоже замолчал. Намотав на руку вожжи, он сидел в передке саней и рассуждал сам с собой: «Ветер-то так и не утихает, как бы метель не принес».

Он не ошибся. Едва сани въехали на холм, сильный ветер, налетев откуда-то, ударил в бок.

— Ну, кажется, начинается, — проговорил Канай Извай и уселся поплотнее.

Ветер усилился. Вот он свистит, воет, мечется между деревьями, поднимает снег, в одном месте совсем оголяет дорогу, в другом наметает сугробы.

Конь сбавил ходу, потом пошел шагом. Круп жеребца заиндевел, с порывами ветра доносится резкий запах конского пота.

Вдруг жеребец забеспокоился, запрядал ушами, захрапел и опять перешел на рысь, хотя никто его не понукал.

«Что-то недоброе почуял», — подумал Канай Извай.

Жеребец всхрапнул, прыгнул, рванул вперед и понесся галопом.

Тут Канай Извай разглядел в темноте по обеим сторонам саней черные тени и понял: волки!

— Волки! — крикнул Канай Извай и оглянулся на Ороспая.

Но в санях никого не было: видно, старый карт вывалился, когда конь резко рванул вперед.

Канай Извай натянул вожжи, стараясь остановить жеребца. Но куда там: жеребец несся не разбирая дороги, только передок саней гудит от ударов копыт. Лишь через полверсты Канаю Изваю удалось своротить коня в сугроб. Жеребец провалился по колена в снег и остановился.

Канай Извай приподнялся, оглянулся. К саням приближались четыре волка. Он сунул руку в карман, нащупал спички, дрожащими руками свернул клок сена, как перевясло, чиркнул спичкой, поджег. Дорога осветилась. Волки остановились, присели и завыли. Канай Извай поднял огонь над головой, шагнул в сторону волков, замахнулся:

— Вот я вас!

Волки потрусили к лесу и скрылись в темноте.

Канай Извай взял лошадь под уздцы, вывел на твердую дорогу. Вскочил в сани, дернул вожжи, завернул жеребца и подхлестнул его:

— Но, милый! Давай скорее! Надо выручать твоего хозяина.

Конь с места взял в галоп. Впереди на дороге что-то чернело.

Канай Извай, подъехав, увидел, что это лежит Ороспай.

— Брат Ороспай! Брат Ороспай! — соскочив с саней, принялся он тормошить карта.

Ороспай не шевелился.

Канай Извай повернул его на спину.

— Брат Ороспай! Брат Ороспай… — позвал Канай Извай растерянно и умолк: старый карт был мертв.

Глава XII

ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ

Лучшая пора зимой — рождество. Все рады празднику. Кто любит поесть, доволен тем, что кончается долгий пост, длившийся месяц и десять дней, и теперь можно есть мясо, сало. Девушки и парни радуются начинающимся гулянкам, для них нет большего удовольствия, чем поплясать под барабан и волынку. Школьникам больше всего милы рождественские каникулы. Ведь целых две недели сплошные игры и веселье, и не надо учить уроков, а это для них слаще меда, вкуснее масляного блина. Кроме того, кому же не хочется поесть пышных праздничных пирогов, рождественских слоеных оладий? Конечно, никто от них не откажется.

Одним словом, рождества ждут все. Ждут его и в школе. Классы и коридоры украшены к празднику пихтовыми ветками и бумажными цветами. По всей школе разносится смолистый запах свежей хвои. Кое-где повешены красивые цепи из разноцветной бумаги. Каждый день законоучитель отец Иван Дергин читает в классах положенные читать на рождество главы из Евангелия и провозглашает своим громовым голосом:

— Помо-о-олимся…

И по его знаку школьники начинают молитву:

— Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое, да приидет царствие твое…

Двадцать четвертое декабря. Последний день учебы, с завтрашнего дня начинаются каникулы, но, конечно, уже сегодня все мысли ребят далеки от ученья. Труднее всего скрыть свое нетерпение младшим: они то выбегают в коридор, то возвращаются в класс и усаживаются за парты, потом опять срываются с места. Старшие держат себя степеннее: не бегают, не носятся по коридору, а, собравшись, беседуют, уславливаются, чем бы заняться на каникулах.

— На Новый год отец обещал поставить елку, — доносится звонкий голосок Маши Окишевой.

Мальчики говорят о другом.

— Вы знаете старую Герасимиху? — опрашивает Васли.

— Да кто же ее не знает!

— Она совсем уж стала слаба здоровьем и живет одна. Помочь ей надо бы.

— А чем?

— Ну дров ей напилим, наколем. Как ты думаешь, Веденей?

— Можно, — согласился Веденей.

— А отец? — спросил Эчук.

— Что отец?

— Отец ругать не будет, что ты с нами пойдешь?

— Нет. Он меня теперь совсем не ругает.

— Значит, договорились? — спросил Васли.

— Договорились! — громко ответил Коля Устюгов.

Раздался звонок на урок. Коридор опустел. Во всех классах начались уроки, кроме пятого.

В пятом должен быть урок Вениамина Федоровича, но учитель почему-то не идет. В классе шум, гам, выпускники ведут себя не лучше первоклассников.

В это время Вениамин Федорович в своем кабинете сидел за столом и нетерпеливо поглядывал на часы.

Напротив него на стуле расположился широкоплечий черноусый владелец мельницы Чепаков. Щеки у него надуты, толстая шея в складках, как голенище сапога.

— Давно собирался зайти к вам, да всё дела, дела, — неторопливо говорил Чепаков.

— Слушаю вас, Яков Яндыганович, — сказал заведующий школой и, достав карманные часы на серебряной цепочке, взглянул на циферблат.

— Вы, я вижу, спешите, — недовольно продолжал Чепаков, — а я пришел к вам с жалобой.

— Слушаю вас.

— Мне не нравится, что вы распустили своих учеников. Очень вольнодумствуют некоторые.

— Я чувствую, разговор тут долгий, — вздохнув, сказал Вениамин Федорович, — но, извините, мне пора на урок, дети ждут.

— Когда разговаривают взрослые, дети могут подождать, — проворчал Чепаков. — Так вот, что же это получается? Этот сопляк Васли Мосолов при всем классе насмехался надо мной, а вы еще похвалили его за это. Как прикажете это понимать?

Вениамин Федорович поморщился.

— Вы все сказали?

— Все, — ответил Чепаков и поджал губы.

— Так вот, Яков Яндыганович, очень сожалею, что до вас дошел искаженный слух. Васли совсем не насмехался над вами, и хвалил я его за хорошее и правильное рассказывание по картине. Теперь, извините, я больше не могу задерживаться.

Вениамин Федорович встал, открыл дверь и первым вышел из кабинета, за ним, ворча, неуклюже ковыляя, пошел Чепаков.

Когда Вениамин Федорович перешагнул порог пятого класса, он увидел, что Эчук стоит у доски и, подражая законоучителю, басит:

— Отроки, не забудьте завтра явиться в церковь. Кто проспит, попадет на том свете в котел с кипящей смолой. Да, да, в котел с кипящей смолой!

У Эчука получалось очень похоже — и голос, и движения прямо отца Ивана Дергина. Класс смеялся.

Вениамин Федорович, с трудом сдерживая улыбку, укоризненно покачал головой, но ничего не сказал. Эчук юркнул за свою парту.

Учитель обвел весь класс внимательным взглядом.

— Дорогие друзья, — сказал он, — сегодня мы заканчиваем первое полугодие учебного года. Благодарю вас за старание в учебе. Вы хорошо учились, теперь хорошо отдыхайте. Свои оценки вы все знаете. С удовольствием отмечаю Веденея Изваева, он стал учиться гораздо лучше. Молодец, Веденей! От всей души поздравляю наших круглых пятерочников — Машу Окишеву и Васли Мосолова. И всех поздравляю с праздником рождества и наступающим Новым годом!

Все пятиклассники громко закричали:

— Спасибо, Вениамин Федорович!

— Теперь можете идти домой, — сказал Вениамин Федорович.

С криками «Ура!» ребята выбежали в коридор.

Глава XIII

ВО ВРЕМЯ КАНИКУЛ

Эчука не оставляла мысль досадить попу. Он строил разные планы. Особенно хорошо было бы подгадать это дело к празднику и посмеяться над отцом Иваном перед народом.

Прокой после смерти жены делал сам все женские работы по дому. Перед праздником он затеял печь пироги с мясом. Эчук ему помогал, носил дрова, растапливал печь, кипятил воду. Прокой, подвязав чистый передник и засучив рукава, лепил пирожки.

И как раз в это время Эчук вдруг придумал, чем можно было бы пронять попа.

— Отец, дров я принес, вода есть, — сказал он, бросив очередную охапку дров перед печкой. — Можно, я пойду к Коле Устюгову?

— Иди, сынок, иди. Ты же теперь на каникулах. Отдыхай, гуляй, — сказал Прокой, не поднимая головы от стола.

Подойдя к дому Коли Устюгова, Эчук увидел Васли. Тот снимал лыжи возле крыльца.

— Вот здорово, что ты здесь! — воскликнул Эчук. — Вызови Колю на улицу.

— Пойдем лучше в избу.

— Нет, мне нельзя, — покачал головой Эчук. — Его отец говорит, что он от меня плохому учится.

— Ну ладно.

Васли зашел в избу и вскоре вернулся с Колей Устюговым.

— Я придумал, как попу досадить, — сказал Эчук.

— Как?

— Слушайте. На крещенье отец Иван поведет прихожан на ручей, воду святить.

— Тоже новость! Конечно, поведет. Каждый год водит, — не понимая, к чему клонит Эчук, сказал Коля.

— Ты слушай дальше. Что будет, если он придет к ручью, а ручья нет? Пропал ручей.

— Такого не может быть. Чудес не бывает, — усмехнулся Васли.

— И родник, из которого он вытекает, говорят, святой, — добавил Коля Устюгов.

— Никакой он не святой! — засмеялся Эчук. — Самый обыкновенный родник. Летом я в нем не один раз ноги мыл. Была бы вода святая, я давно бы святым стал.

— Ну, а дальше что? — спросил Васли.

— Дальше вот что. Приведет отец Иван народ к роднику, скажет: «Освящаем воду…» А воды нет.

— Куда ж ты родник денешь? Спрячешь, что ли? Его спрятать нельзя.

— Зато можно заморозить.

— Он в самый трескучий мороз не замерзает.

— Я все продумал. Пошли к роднику.

Родник находился недалеко от дома Устюговых, в крутом берегу Турека. В том месте, где вытекает вода, поставлен деревянный желоб, по нему зимой и летом течет светлая вода.

— Вот, — стал объяснять Эчук, — отодвинем желоб, воде некуда будет течь.

— Родник пробьет себе другую дорогу и все равно потечет, — возразил Васли.

— За один день не пробьет, — уже менее уверенно сказал Эчук.

— Нет, ребята, это бред сивой кобылы, — махнул рукой Коля Устюгов.

— И в деревне, если узнают, что мы родник испортили, по головке не погладят, — добавил Васли.

— Да, ваша правда, — сказал Эчук, — но попу я уж все равно чем-нибудь насолю.

Эчук называет отца Ивана Дергина не иначе как Черный клещ, на улице, заметив, что поп идет навстречу, перебегает на другую сторону улицы, чтобы не здороваться, про его уроки говорит: «Опять слепень загудел».

— Неужели ты не боишься божьего наказания? — спросил Коля Устюгов. — Ведь отец Иван — божий служитель.

— Нет, не боюсь. Если бы было наказание, я давно уже был бы в аду, — беззаботно ответил Эчук.

— За что? — испуганно взглянул на друга Коля.

— Когда отец Иван оставил нас замаливать грехи в церкви, мы не молились, по церкви бегали. Всю церковь облазили: и на клиросе были, и в алтаре… Просвирки ели, наевшись, на пол бросили.

— Грех большой, — согласился Коля.

— Что же должен был за это сделать со мною бог?

— Покарать.

— А он не покарал. Так что я теперь греха не боюсь.

Вернувшись домой, Эчук потянул носом: в избе вкусно пахло пирогами.

— Отец, пироги с мясом? — спросил он.

— С мясом, сынок.

— Дай один.

— Нельзя, сынок. Сейчас еще пост. Нельзя есть мясного, грех.

— Дай. Грех-то мой будет, а не твой. Тебе чего бояться?

— Глупости говоришь! Иди отсюда, ничего не дам до времени! — прикрикнул Прокой на сына. — И не говори такого нигде, не позорь отца.

Еще потемну ударил колокол на Казанско-Богородской церкви, сзывая богомольцев к заутрене. Сначала колокол бил, словно набирая разгон, медленно — бум-бум-бум, — потом вступил в перекличку второй колокол, поменьше, и звон пошел другой: пылде-пон, пылде-пон, пылде-пон…

Васли проснулся от звона колоколов. В избе было тихо. Перед иконами горели лампады, от них разливался тихий ласковый праздничный свет.

Васли взглянул на стоявший рядом с кроватью стул и тотчас вскочил, скинув одеяло. На стуле лежали рождественские подарки. Мать приготовила ему новую рубаху с вышитым воротом и белый пояс с кистями. Отец сплел плотные крепкие лапти, но главный подарок на стуле лежала великолепная баранья шапка, черная, мягкая. Васли надел ее и не смог сдержать радостного восклицания:

— Ой, какая теплая! Какая пушистая!

Дома никого, кроме Васли, не было, отец с матерью ушли в церковь.

Васли встал, надел новую рубаху, подпоясался новым пояском, надел новую шапку, посмотрел на себя в зеркало: хорош! Правда, когда накинул на плечи старую латаную шубейку, подумал, что она никак уж не подходит к его обновкам, но успокоил себя тем, что он не сын какого-нибудь богатея, поэтому не может сразу заиметь все новое.

Когда Васли прибежал в церковь, служба шла уже давно. Рыжий дьякон, поблескивая в свете свечей намазанными маслом волосами, читал по книге монотонным гнусавым голосом, так что нельзя было разобрать ни одного слова.

Васли, пробравшийся было к самому амвону, потихоньку стал отходить назад, в трапезную, поближе к двери, и потом вышел на двор.

В церковном дворе в это время поднялся переполох.

— Слезай, слезай оттуда! — кричал церковный сторож Ондроп, задрав голову вверх и глядя на колокольню.

— Не слезу! — неслось с колокольни. — Вот сейчас как ударю в колокол!

Васли узнал голос Эчука. Вокруг Ондропа уже собралась кучка ребят: тут и Веденей, и Коля Устюгов, и другие.

— Дядя Ондроп, зачем он туда залез? — спросил Васли.

— Черт, видно, его смутил, — сердито ответил церковный сторож.

Эчук услышал его слова.

— Нехорошо в праздник черта поминать, дядя Ондроп, да еще возле церкви. Становись на колени, проси прощенья, а то сейчас ударю в колокол, чтобы бог услышал твое богохульство.

Церковный сторож побледнел. Он подумал: «Если мальчишка ударит в колокол, нарушит богослужение, ведь мне несдобровать, попадет от отца Ивана».

Ондроп выбежал на середину двора, чтобы увидеть Эчука на колокольне, погрозил ему кулаком:

— Не тронь колокол, тебе говорю! Слезай, поганец!

— Как ты смеешь грозить божьей церкви кулаком? — кричит сверху Эчук. — Становись на колени! Молись! Проси прощения у бога!

— Я не церкви, я тебе грожу, — смутился Ондроп. — Ну ладно. «Господи боже, еже согреши во дни сам словом, делом или помышлением, яко благ и человеколюбец, прости мя…»

— Читай громче, а то плохо слышно! — кричит Эчук. — Мне и то не слыхать, а уж богу на небе и подавно.

Ондроп вздохнул, поднял голову вверх и продолжал громче:

— «Ангела твоего хранителя пошли, покрывающа и соблюдающа мя от всякого зла. Яко ты хранитель душам и телесам нашим, отцу и сыну, и святому духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

— Вот теперь хорошо, — сказал Эчук. — Отпускаю твои грехи, дядя Ондроп. Сейчас слезу.

Церковный сторож с облегчением засмеялся: беда миновала. Он подумал, что вот сейчас Эчук слезет, он тут же его поймает и надерет уши. Но Эчук тоже не лыком шит: слез с колокольни — да бегом, чтобы Ондроп его не схватил.

— Не попу, так хоть церковному сторожу досадил! — говорил Эчук друзьям.

…На четвертый день рождества на двор к старой Герасимихе пришли семеро ребят. Закипела веселая работа. Прошло совсем немного времени, а поленница напиленных и наколотых дров уже выросла и в длину и в высоту.

Ребята пилят в две пилы. Попилят — отдохнут. Во время отдыха Эчук рассказывает разные истории, услышанные от помольцев. На мельнице всегда много народа; пока ожидают очереди, чего-чего не наговорят.

— Вот нижнетурекские марийцы рассказывали одну историю, — начал очередной рассказ Эчук. — Однажды в рождественскую ночь Тропимова Оксина пошла гадать в баню. Поймала черную кошку. В полночь налила лохань водой с краями, поставила на пол посреди бани. Взяла в руки кошку, наклонилась над водой и говорит, как требуется: «Черная кошка, черная кошка, покажи в этой воде моего суженого. Хочу увидеть его лицо…» Смотрит, смотрит — ничего в воде не видит. Снова говорит: «Кошка, кошка, покажи суженого». И на этот раз ничего не увидела. Вдруг в бане что-то загремело, повалилось… Вскочила Оксина с лавки, бросилась бежать, а от страху даже двери не видит. Налетела на стенку, кричит: «Пусти меня, дверь, не губи!» Толкает стену, а стена, конечно, не открывается. Уж так испугалась, так испугалась! В окошко вылезла. Прибежала домой, рассказывает матери: «Меня дверь из бани не пускала».

Ребята засмеялись.

— Ну и мастак ты рассказывать! — одобрительно сказал Коля Устюгов Эчуку. — «Меня дверь из бани не пускала»!

— А вчера один мариец из Олор вот какую историю рассказал… — начал было Эчук.

Но тут его перебил Васли:

— Потом расскажешь, сейчас пора опять за работу браться.

Вновь закипела работа. Одно за другим взваливаются бревна на козлы, визжит пила, падают опиленные плахи, их тут же подхватывают и раскалывают.

Васли с Веденеем взялись за толстое тяжелое бревно, но поднять его не смогли.

— Эчук, Коля! — позвал Васли. — Помогите поднести бревно.

— Может, лучше его на месте распилить? — предложил Эчук.

— На земле пилить неудобно, — сказал Веденей. — Ничего, вчетвером донесем.

Бревно было очень тяжелое, но вчетвером ребята все же подняли его и понесли.

Когда подошли к козлам, Васли подал команду:

— Бросай!

Как раз в этот момент Эчук поскользнулся, нога у него подвернулась, и он упал под бревно. Коля и Васли уже отпустили свой конец, бревно поддерживал один Веденей; если и он бросит бревно, оно придавит Эчука. Инстинктивно Эчук оттолкнул бревно от себя, и оно всей тяжестью навалилось на Веденея, сбив его с ног.

— О-ой! — страшным голосом закричал Веденей.

Ребята бросились к нему. Подняли бревно, откатили в сторону.

— Веденей, Веденей, тебе больно?

Но Веденей лежал закрыв глаза и ничего не отвечал. Он только тяжело, с хрипом дышал.

Коля Устюгов со всех ног побежал за Канаем Изваем.

Эчук встал на колени, наклонился над Веденеем, слушает, как тот хрипит, и приговаривает, чуть не плача:

— Ведюш, Ведюш, открой глаза, скажи, что болит…

— Наверное, правая нога сломана, вон как вывернута, — сказал Васли.

Он хотел поправить ногу, но Эчук удержал его:

— Не трогай, ему больно будет!

Прибежали мать Веденея и Канай Извай.

— Ой, сыночек, ой, родненький, что с тобой случилось?.. — причитает мать, заливаясь слезами.

Канай Извай взял сына на руки. Веденей застонал. Канай Извай понес Веденея, ребята пошли было за ним, но он грубо остановил их:

— Вам чего надо?

К вечеру нога у Веденея распухла. Он метался в жару, бредил, вскрикивал. Мать молчала, молчала, наконец не выдержала и сказала мужу:

— Отец, надо звать фершала.

— Какого тебе фершала! — недовольно прикрикнул на нее Канай Извай. — Молись, бог поможет, сыну полегчает и без фершала.

Мать, утерев слезы, умолкла. Канай Извай опустился на колени лицом к востоку:

— Великий боже, или наша молитва не дошла до тебя, или угощение наше не понравилось? Прости нас, отпусти наши грехи, помоги нашему сыну, утиши его страдания…

Мать Веденея пошла на колодец по воду. На улице ее поджидали Коля Устюгов, Эчук и Васли.

— Что Веденей?

— Мучается, очень мучается… — всхлипнула женщина. — Как домой принесли, ни разу глаз не открыл. Что-то говорит, а что — понять нельзя.

— Что у него болит? Грудь, нога?

— Не знаю. Нога, наверное, особенно мучает: раздулась, совсем как подушка стала и какая-то сизая.

— Фельдшер был? — спросил Васли.

— Фершала отец звать не велит, — вздохнула женщина и утерла слезы кончиком платка.

— Как не велит! Почему не велит?

Изваиха ничего не ответила, опустила бадейку в колодец. Эчук перехватил у нее бадейку, спустил вниз, достал воду, налил ведра. Женщина кивнула ему и ушла.

— Что же это такое? — растерянно спросил Васли. — Веденея лечить надо.

— Пошли сами отыщем фельдшера и приведем к Веденею, — предложил Эчук.

Начало темнеть. Жидкие красноватые огоньки в окнах изб бросают тусклые отсветы на снег. Небо затянуто тучами, не видать ни звезд, ни луны. Падает снег.

Ребята отыскали фельдшерицу лишь в соседней деревне, в Энгербале, где она ходила по домам, проверяла привитую накануне оспу.

Эчук сказал ей:

— Веденея, сына Каная Извая, придавило бревном. Мучается очень.

— Его надо в больницу отвезти, — сказала фельдшерица.

— Отец не хочет. Пойдемте с нами в Турек, — просит Васли, — скажите Канаю Изваю, чтоб отвез Веденея в больницу.

— Да вы сами ему скажите.

— Нас он не послушает. Он даже жены не слушает. А у Веденея нога уже посинела.

— Ну ладно, пошли, — согласилась фельдшерица и стала надевать кафтан.

…Веденея отправили в Нартасскую больницу. Друзья верили, что там его обязательно вылечат.

Канай Извай легко поддался уговорам фельдшерицы. И вообще после похорон старого карта Ороспая он очень сдал, редко ходил к соседям, сделался молчалив, задумчив. Соседи, особенно некрещеные марийцы, косились на него: кое-кто думал, что это он виновен в смерти карта. За всеми этими событиями Канай Извай совсем забыл и про свой замысел обратить Васли Мосолова в веру предков, и про подкинутого гуся. Гусь обжился у Йывана Петыра и, видимо, уже забыл, где жил прежде.

Между тем по деревне продолжаются гулянки, каждый вечер парни и девушки пляшут в чьей-нибудь избе под барабан и волынку, еще пенится в бочонках недопитое пиво.

— Что ты все рождество сидишь над книгами, пошли повеселимся! — позвал Васли старший брат Йыван.

— И то, сынок, сходи, — посоветовал и отец.

Когда Йыван и Васли пришли в избу, где в этот вечер была гулянка, народ еще только начал собираться, лишь на полатях набилось полно ребятни. Малыши лежат, вытянув шеи, как журавли, и ждут, когда начнется гулянка.

Люди шли один за другим, и вскоре, всего каких-нибудь четверть часа спустя, в избе стало тесно.

Васли с Йываном забрались на заднюю лавку, оттуда им было все хорошо видно. Рядом на скамейках стояли девушки и держались за приделанный под потолком шест. На руках у девушек были надеты разноцветные вязаные варежки: красные, белые, синие, черные, от их пестроты рябило в глазах.

Вот со двора послышался стук барабана, заиграла волынка. Музыка становилась все громче и громче. Народ, стоявший у дверей, расступился, пропуская музыкантов. Барабанщик и волынщик вошли в избу. Хозяйка проводила их к столу и усадила на лавку. Потом налила им браги. Музыканты выпили и снова заиграли.

На свободное место посреди избы вышли плясать девушка и парень.

Вдруг у дверей началось какое-то замешательство. На середину избы протолкался человек в вывернутой мехом наружу шубе. Он стукнул об пол суковатой палкой и громко объявил:

— Слушайте, слушайте! На ваше гулянье прибыл большой начальник со своим стражем! Встречайте, люди, большого начальника!

В избу вошли двое: один в козлиной маске, другой в старой солдатской шинели. Выйдя на середину избы, они встали. Один парень поклонился козлу и спросил:

— Господин начальник, ты зачем сюда пожаловал?

Начальник в козлиной маске заблеял и похлопал себя по животу.

— Понятно, — сказал парень. — Поднесите ему пива.

Но начальник в козлиной маске оттолкнул кружку с пивом и сердито затопал ногами.

Тогда ему налили водки. Он выпил и знаками попросил еще. Ему налили снова, и опять он выпил. Он выпил четыре чашки, шатаясь, сделал несколько шагов, потом полез под стол и стал устраиваться там на ночлег.

Солдат принялся вытаскивать его за шиворот, а вытащив, повел к двери, приговаривая:

— Некрасиво, господин начальник, некрасиво…

Гулянье продолжалось. Допоздна плясала и пела молодежь, несколько раз песни и пляски прерывались разными представлениями, но Васли больше всего понравилось первое, про начальника и солдата.

Глава XIV

СЫТЫЙ КОНЬ О ВОСЬМИ НОГАХ

Когда смотришь со стороны, то видно, что село Турек находится как бы во впадине, образуемой холмами, и, если бы не овраги, примыкающие к околице, то село, наверное, давно бы смыло весенним половодьем.

Но люди, основавшие здесь поселение, все предвидели и выбрали для него место очень удачно.

Если бы мы могли присутствовать на их совете, то, наверное, услышали бы такой разговор:

«Место спокойное, укромное — вокруг леса».

«Место тихое — холмы защищают его от злых ветров».

«Место удобное и красивое — рядом протекает река. Ведь недаром говорят, что птица без крыльев — не птица, деревня без реки — не деревня».

Видно, поэтому все марийские деревни стоят на реках и речках.

Думая так, Вениамин Федорович рисовал вверху листка почтовой бумаги вид села Турек. Нарисовав, он приступил к самому письму.

«Любимая, дорогая мама, добрый день! — начал он письмо. — Не удивляйся моему рисунку. Это я нарисовал Мари-Турек. Посмотри, какое красивое село, в котором я живу. И весь окрестный край прекрасен. Народ здесь живет очень хороший. Я тебе уже писал об этом, но готов повторить еще и еще раз.

Один ученик из моего класса сломал ногу, его положили в Нартасскую больницу, это двадцать верст отсюда, и я ездил к нему. Мальчик очень обрадовался моему приезду, я даже заметил у него на глазах слезы. Знаешь, мама, это меня очень растрогало. Какое большое счастье, когда знаешь, что ученики тебя уважают и любят…»

Вениамин Федорович остановился, взглянул на окно: кто-то прошел мимо.

«Наверное, ко мне», — подумал Вениамин Федорович и подошел к окну.

На крыльцо поднимался законоучитель отец Иван. Вениамин Федорович убрал письмо, со стола.

— Мир и благоденствие дому сему! — послышалось от порога, и отец Иван Дергин переступил порог.

— Милости просим, отец Иван. Раздевайтесь.

— Да, пожалуй, разденусь, квартира у тебя теплая, — проговорил священник и снял шубу.

«Зачем он явился? — думал Вениамин Федорович. — Сколько живу здесь, ни разу не приходил, и тут вдруг без приглашения и предупреждения…»

Приглаживая бороду, на которой таяли снежинки, отец Иван заговорил:

— Вениамин Федорович, вольнодумство проникает в среду ваших учеников. Бес начинает завладевать их умами.

— Если вы говорите о школьниках, то правильнее сказать не «ваших», а «наших», ведь вы тоже преподаватель, — осторожно поправил Вениамин Федорович.

Священник кашлянул.

— Ну, ну, пусть будет так. Ты, Вениамин Федорович, знаешь, что в первое рождественское утро Александр Прокопьев, ученик пятого класса, поносил православную церковь?

— Прокопьев? Ай-яй-яй, нехорошо, нехорошо…

— Вот и я говорю: позор!

— Но ведь рождество давно прошло, почему же вы, отец Иван, теперь завели об этом разговор?

— Время не отменяет греха, если он не искуплен.

Вениамин Федорович понял, что священник клонит к тому, чтобы подвергнуть Эчука какому-нибудь наказанию и чтобы он, учитель, также со своей стороны наказал его.

— Отец Иван, вы имеете в виду тот случай, когда Прокопьев залез на колокольню?

— Тот самый, — подтвердил священник.

— Мне рассказывали про этот случай, и я не вижу в нем ничего, кроме детской шалости. К тому же он ведь не нарушил церковную службу и ничего плохого не сделал. А вот церковный сторож Ондроп, тот действительно в светлый божий праздник говорил черные слова, ругая мальчика, и даже поминал черта. Это-то уж совсем нехорошо. Грех, как вы сами знаете.

— Ах он мужик сиволапый! — Священник перекрестил живот. — «Огради мя, господи, силою честного и животворящего твоего креста и сохрани мя от всякого зла…» Грех, грех. Заставлю его замаливать…

Вениамин Федорович начал доставать из буфета и ставить на стол угощение. Отец Иван, не дожидаясь приглашения, уселся за стол.

Учитель налил в рюмки вина. Выпили. Священник снова заговорил:

— Ты слышал, Вениамин Федорович, в нашей губернии, говорят, появились социал-демократы?

— Слышать слышал, но никогда не видел ни одного живого социал-демократа.

— Я тоже не видел. И слава богу. Говорят, они собирают вокруг себя самых отъявленных разбойников и хотят убить самого государя императора. Страсть-то какая! Господи помилуй!

— Я слышал, что они вовсе не разбойники и хотят облегчить жизнь трудового народа.

— Откуда вы это знаете, Вениамин Федорович? — Священник подозрительно посмотрел на учителя.

— Разве это секрет? Об этом каждый читающий газеты знает.

Отец Иван никаких газет не читал, поэтому предпочел перевести разговор на другую тему.

— Я вот говорю, Вениамин Федорович, слишком уж вы с мужиками и с их детьми, так сказать, мягки. При таком обращении они, глядишь, забудут, кто они такие есть.

— Разве мужик не такой же христианин, как мы с вами? — приняв простодушный вид, спросил учитель. — Что-то я вас не пойму, отец Иван.

— Чего ж тут непонятного? Мужик — кто он есть? Он рабочая скотина. — Отец Иван, выпив, раскраснелся, голос у него стал громче обычного. — Если со скотиной будешь ласков, она тебя перестанет слушаться да еще будет норовить лягнуть. Вот почему мужика надо держать в строгости… Ты молод еще, сын мой, так что слушай старших и набирайся ума.

После этого разговора Вениамину Федоровичу стало окончательно ясно, что за человек священник Иван Дергин, и в дальнейшем он старался встречаться с ним как можно меньше и вступал в разговоры, если только к этому вынуждали дела школы.

На одном из уроков Вениамин Федорович, говоря о русских ученых, упомянул и Ломоносова. После урока к учителю подошел Васли.

— Вениамин Федорович, а есть книга про Ломоносова? — спросил он.

— Есть, конечно, — ответил учитель. — Тебя заинтересовала его жизнь?

— Да, очень хотелось бы почитать про него побольше. Вы так интересно рассказывали. И надо же: простой крестьянский сын стал знаменитым ученым, академиком!

— Хорошо, Васли. Я поищу среди своих книг что-нибудь про Ломоносова и дам тебе почитать.

Несколько дней спустя Вениамин Федорович подозвал Васли.

— Вот тебе книга про жизнь Ломоносова, вот другая — его сочинения. Прочтешь, расскажи мне, что тебе понравилось, что осталось непонятным. Ладно? Лучше приходи ко мне домой.

— Ладно, — ответил Васли.

Придя домой, он первым делом принялся рассматривать книги, данные ему Вениамином Федоровичем. Посмотрел картинки и начал читать…

В ближайшую субботу вечером Васли пошел к учителю. Он никогда прежде не бывал в его комнате. По книгам он составил себе представление, как живут господа: сверкающие полы, много разных вещей — пуховые перины, подушки на кровати высокой горой и в углу обязательно граммофон. Но в комнате учителя не было ни подушек, ни граммофона: аккуратно застеленная кровать, шкаф с книгами, стол, маленький буфет, на стенах портреты.

— Ну как, понравились тебе книги? — спросил Вениамин Федорович, усаживая мальчика на стул и сев против него.

— Хорошие книги, интересные. Вот эта больше понравилась, — и он показал биографию Ломоносова. — А в этой много непонятных слов.

— Да, в сочинениях Ломоносова много устаревших церковнославянских слов, ведь он писал это почти двести лет назад. Из речи эти слова ушли, а в книгах остались.

Вениамин Федорович взял из рук Васли книгу, перелистал ее и, увидев между страниц тетрадку с записями, воскликнул:

— О, я вижу ты сделал выписки из книги!

— Я, Вениамин Федорович, всегда так: какую книгу прочитаю, записываю, о чем в ней говорится. У меня уже много таких тетрадей набралось.

— Молодец, молодец…

Вениамин Федорович полистал тетрадку, вложил ее обратно в книгу и сказал:

— Молодец, Васли! Хорошо бы и других ребят приучить делать записи о прочитанных книгах. Это очень полезно.

Вениамин Федорович прошелся по комнате, остановился против Васли.

— Знаешь, Васли, что, если нам вот что сделать: соберем учеников, и ты расскажешь им о Ломоносове. Всем будет интересно послушать.

— Боюсь я, Вениамин Федорович, не сумею…

— Чего же бояться? Ты уже сделал конспект, по нему и расскажешь.

— Так-то так, но…

— Справишься, Васли, справишься. Это очень нужно, и не только для тебя, но для всех.

Вениамин Федорович вспоминал слова отца Ивана Дергина о мужике — рабочей скотине, которая должна всегда чувствовать над собой кнут, и думал: «Нет, каждый человек с детства должен верить в свои силы и чувствовать себя не скотиной, а человеком. Это будет очень хорошо, если мужицкий сын расскажет о великом ученом из крестьян».

— Нет-нет, ты обязательно должен выступить перед ребятами с рассказом о Ломоносове, — твердо сказал учитель. — В ближайший четверг после уроков и выступишь.

В этот день Васли пришел в школу в новой рубахе, которую ему подарили к рождеству. Он очень волновался.

— Сейчас Васли Мосолов расскажет вам о великом русском ученом Михаиле Васильевиче Ломоносове, — объявил Вениамин Федорович и повернулся к мальчику: — Начинай, Васли.

Васли сначала запинался, сбивался, но мало-помалу его речь становилась плавнее, смелее.

— Я прочитал вот эти книги, — говорил Васли, подняв над головой два томика. — В одной из них описана жизнь Михаила Васильевича Ломоносова, в другой напечатаны его стихи. Из этих книг я узнал, кто такой был Ломоносов, что он сделал и написал. Ломоносов был крестьянским сыном, как мы с вами. Он еще в детстве понял, что ученье приносит много пользы. Родился он в Архангельской губернии, но там учиться было негде, школа была только в Москве. И вот он зимой, в трескучие морозы, пошел пешком в Москву. Там он поступил учиться в Славяно-греко-латинскую академию, она называлась так потому, что в ней учили славянскому, греческому и латинскому языкам. Был он уже взрослый парень, ему было девятнадцать лет…

В это время дверь открылась, и в класс вошел отец Иван Дергин. Васли замолчал. Вениамин Федорович ободряюще кивнул ему головой:

— Продолжай, Васли, продолжай.

Отец Иван прошел в конец класса и сел за спинами учеников.

Васли продолжал:

— В академии ученики-мальчишки смеялись над Ломоносовым, говорили: «Тебе жениться пора, а ты за букварь сел!» Жил он бедно, голодал. Много пришлось ему вытерпеть трудностей. Но он все равно не отступил и стал великим ученым.

Дальше Васли рассказал о том, что Ломоносов был и физиком, и химиком, и астрономом, и поэтом, а в заключение прочел его стихи:

О вы, которых ожидает

Отечество от недр своих

И видеть таковых желает,

Каких зовет из стран чужих.

О, ваши дни благословенны!

Дерзайте, ныне ободренны,

Раченьем вашим показать,

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать.

Когда Васли кончил читать стихи, Вениамин Федорович сказал:

— Да, могут в нашем отечестве рождаться собственные Платоны и Ньютоны, могут выходить из гущи народной. Пример тому — крестьянский сын Михаил Васильевич Ломоносов. И вы все, ребята, не теряйте веры в будущее, в свои силы, учитесь. В ученье — сила. Народная пословица говорит: сытый конь о восьми ногах, а я добавлю: у ученого человека восемь глаз, восемь умов, ученый человек — крылат.

Всем очень понравился рассказ Васли о Ломоносове, и о нем потом долго вспоминали в школе. Один законоучитель остался недоволен.

— Опять ты, Вениамин Федорович, внушаешь мужицким детям не соответствующие их положению мысли, — сказал он. — Плохо для тебя это кончится.

В словах законоучителя прозвучала угроза. Вениамин Федорович еще не знал, на что способен отец Иван. Уже почти забытый в селе случай с удавленной в священной роще кошкой мог бы окончательно прояснить облик священника, если бы люди узнали о нем правду.

А дело было так.

Однажды ночью отец Иван зашел к Ондропу.

— Зарастает бурьяном и полынью дорога к церкви, — сказал он сокрушенно.

— Не беспокойтесь, батюшка, завтра же все скошу, — ответил Ондроп.

— Ну и дурак же ты, Ондроп! — сказал отец Иван. — Я тебе не об этом толкую. Чего ты косить будешь? Сам знаешь, никакого бурьяна там нет.

— Мое дело исполнять, что приказано.

— Речь о том, что прихожане наши больше ходят на языческое мольбище, чем в церковь. Вот к чему я тебе сказал, что дорога в церковь зарастает бурьяном и полынью.

— Теперь понятно, батюшка. Уж ты прости меня, дурака. Сразу-то не понял, прости.

— Прощаю. Теперь слушай и соображай.

— Слушаю, батюшка.

— Мольбище турекских марийцев знаешь?

— Не хожу туда, батюшка, не хожу.

— Знаю. А где оно находится, не забыл?

— Чего ж тут забывать? Знаю, конечно.

— Так вот, надо людей от него отвадить.

— Что же я могу?

— Можешь срубить священную березу, как-нибудь опоганить мольбище. Хоть кошку там удави.

— Батюшка, грех ведь… — неуверенно проговорил Ондроп.

— Ты же христианин, а роща — мольбище язычников. Я за тебя поставлю свечку Николаю-чудотворцу.

— Коли так, батюшка, постараюсь.

— Постарайся Вот прямо сейчас и иди, ночью. Сторож Ондроп собрался и отправился исполнять поручение священника.

Вот таким образом появилась в священной роще удавленная кошка.

Глава XV

ВОДЫ ТЕКУТ, БЕРЕГА ОСТАЮТСЯ

На пасху Йыван Петыр сидел, пригорюнившись, и размышлял: «Батюшке десять фунтов муки, яиц сорок штук, масла два фунта, да на угощение уйдет рублей пять… Да-а, праздник — это уж такое дело: приходит с песней, с пляской, а уходит — оставляет после себя слезы и пустой карман». К тому же у марийцев получается праздников больше, чем у русских. Русские отметили рождество, пасху, троицу — и хватит, а марийцы, кроме этих праздников, еще празднуют «день матери-земли» перед весенними полевыми работами, празднуют «день печки», «праздник петуха» — всех и не перечтешь! Каждый праздник требует, чтобы его отпраздновали как следует, требует угощения, подарков. Это значит — кругом одни расходы!

Йыван Петыр считается в Туреке крепким хозяином. Он держит лошадь, корову, овец. Но и семья не маленькая: шесть душ. Их надо кормить, поить, одевать. А подати и другие поборы? Одной крестьянской работой на все это не выколотишь, поэтому зимой Йыван Петыр обычно подрабатывает в лесу, на лесозаготовках. Хорошо хоть, Йыван подрос, уже семнадцать лет парню, отцу большая помощь. «Вот подрастет Васли, — думает Йыван Петыр, — тогда вздохнем посвободнее».

Но у Васли были другие мысли. Он мечтал, окончив Турекское училище, учиться дальше. Однажды он сказал об этом Вениамину Федоровичу, и учитель горячо поддержал его.

Весною Вениамин Федорович пришел к Йывану Петыру специально, чтобы поговорить об этом.

Йыван Петыр во дворе чинил соху. Увидев учителя, он оставил работу, пошел к нему навстречу, поздоровался.

— К весенним работам готовитесь? — спросил Вениамин Федорович, присаживаясь на старые сани.

— Да пора уж, — ответил Йыван Петыр. Он сразу почувствовал, что сегодня учитель пришел к нему неспроста.

— Петр Иванович, есть у меня к тебе разговор, — начал учитель, — но я вижу, ты нынче занят…

— Ничего, ничего, успеется, — сказал Йыван Петыр и уселся на бревно против учителя.

— Петр Иванович, ты знаешь, что скоро в школе выпускные экзамены. Значит, твой Васли учится последний месяц.

— Вот о чем разговор! — облегченно воскликнул Йыван Петыр. — Я ведь подумал, Васли в школе что-нибудь напроказил. А тут, значит, про конец ученья. Спасибо тебе, Вениамин Федорович, выучил ты сына читать-писать и всяким школьным наукам.

— Ну, а дальше как думаешь с Васли поступить?

— Что ж тут думать! В хозяйстве помощником будет. Я так полагаю: Васли родился для крестьянской работы. Вон в прошлом году накормил нас ранней картошкой всему селу на удивленье. И нынче мудрит: «Буду, говорит, растить картошку от ботвы. Срежу стебель вершков на пять, посажу, осенью от него картошка будет».

— Будет, — подтвердил Вениамин Федорович. — Такой способ посадки называется черенковым.

— Помощник растет, — довольно проговорил Йыван Петыр.

— Твой Васли — лучший ученик в школе, ум у него острый, ему надо дальше учиться, — сказал Вениамин Федорович. — Большим человеком он может стать, если выучится. Неужели ты враг своему сыну, Петр Иванович?

Йыван Петыр задумался, потом медленно заговорил:

— Ты говоришь, Вениамин Федорович, что Васли может стать большим человеком. Но когда это будет? Ведь не завтра, не послезавтра и не на будущий год. Может, лет через пятнадцать. Мне же сейчас нужен помощник. Меня горб уже к земле клонит. Устал я.

Вениамин Федорович опустил голову, ничего не возразил. Он понимает, что Йыван Петыр по-своему прав.

«Сколько светлых умов, не успев развиться, погибают из-за тяжелых условий жизни!» — думал учитель. И грустно стало ему от этих мыслей.

Йыван Петыр вздохнул и тихо сказал:

— Знаю, Вениамин Федорович, ты Васли добра желаешь. И я не враг ему. Подумаем еще, ведь время пока есть…

Подошли экзамены. Они принесли с собой много волнений. Особенно страшным представлялся экзамен по закону божьему: отец Иван Дергин любил срезать ученика хитрым вопросом. Но и закон божий прошел благополучно. И вот аттестаты об окончании школы в руках у пятиклассников.

Вениамин Федорович произнес напутственную речь, пожелал ребятам не забывать того, чему они научились в школе, и пополнять свои знания дальше.

— Пусть ваш жизненный путь будет счастливым и светлым, — сказал Вениамин Федорович.

— Спасибо! Спасибо! — ответили ребята.

Веселой шумной гурьбой высыпали выпускники со школьного двора, у каждого в руке аттестат, и кажется, что это белые голуби спустились им на руки.

Васли, Эчук, Коля Устюгов и Веденей, положив руки друг другу на плечи, дружной четверкой вышли на Поповскую улицу. Они прошли всю улицу до конца и остановились на берегу реки.

Ребята присели на траву. Все молчали. Из-за реки, откуда-то издалека, доносилась старинная песня:

Воды текут, берега остаются.

Мы уезжаем, друзья остаются…

Мальчики думали о том, что всего только месяц-полтора осталось им быть вместе: Йыван Петыр все же согласился, что Васли надо учиться дальше, и Васли будет поступать в Нартасскую сельскохозяйственную школу. Эчук уезжает в Казань к дяде. Коля Устюгов тоже собирается учиться. Веденей еще и сам не знает, как решится его судьба: Канай Извай твердит все время, что сын — наследник его хозяйства и должен быть при хозяйстве.

Доносится из-за реки песня, разливается на просторе звонкий девичий голос:

Воды текут, берега остаются…

Часть вторая

Вкус земли

Глава I

ГОРЕ ГОРЬКОЕ

Тысяча девятьсот четвертый год.

Весна в этом году наступила ранняя. Уже в середине апреля сошел снег. Дни стояли ясные, быстро подсыхало. Свежий воздух наполнился запахом влажной земли. Перелетные птицы возвращались на места гнездовий и радостным пением приветствовали родные края.

Хорошее время весна! Веселое.

Но этой весной невесело на душе у людей. Тяжелые вести идут с Дальнего Востока, с японской войны. Подобно страшной моровой болезни, распространяются они от деревни к деревне, от дома к дому. Все больше становится в деревнях вдов и сирот.

Плохое время нынешняя весна. Печальное…

С приходом весны оттаивает замерзшая земля, оживают деревья и травы. Но какая сила может отогреть заледеневшее от горя сердце, оживить поникшую душу человека?

К лету военные действия усилились. Как будто какие-то чудовищно-огромные жернова без устали мололи и мололи людей, скот, хлеб, деньги. Глотка войны ненасытна.

До сих пор горестные вести как будто бы обходили стороной Биляморский край, но вот горе добралось и сюда.

В первые же дни своей учебы в Нартасской сельскохозяйственной школе Васли подружился с Мичи Митрохиным.

Как-то на перемене они стояли у окна в коридоре и разговаривали, вдруг к ним подошел почтальон, хромой седой старик.

— Кто из вас Мичи Митрохин? — спросил он.

— Я, а что такое? — отозвался Мичи.

Почтальон пристально взглянул парню в глаза, ничего не ответил, лишь протянул конверт.

— Письмо? Мне? — удивился Мичи.

Он никогда еще не получал писем. Отец где-то далеко воюет с японцами, мать неграмотна.

Почтальон, попрощавшись, заковылял прочь. Он-то, конечно, догадывался, какую весть принес парню. В последнее время ему частенько приходится вручать людям подобные письма.

— Ну, что ж ты стоишь? — с нетерпением сказал Васли, видя, что Митрохин нерешительно вертит конверт в руках. — Читай скорее, что за письмо?

Мичи судорожно сглотнул и несмело разорвал конверт. Оказалось, что внутрь был вложен другой конверт. На нем было написано: «Воинское. Вятская губерния, Уржумский уезд, Пилинская волость. Лопъяльский приход, с. Черемисский Сабуял, Митрохиной Ульяне».

— От отца! — обрадовался Мичи, но тут же нахмурился: — Погоди, погоди, это не отцовская рука… — Он достал из конверта листок, прочел вслух: — «Вдове унтер-офицера Кирилла Митрохина Ульяне Митрохиной. Ваш муж унтер-офицер Пятого полка Восточно-Сибирской стрелковой дивизии Митрохин Кирилл Степанович погиб смертью храбрых в сражениях на Ляодуне…»

Читать дальше Мичи не мог, буквы поплыли у него перед глазами, на бумагу упала тяжелая слеза. Он отвернулся к окну.

Васли низко опустил голову.

В это время прозвенел звонок. Все ученики разошлись по классам. В коридоре остались только Мичи и Васли.

— Иди на урок, Васли, — глухо сказал Мичи. — Иди, учись.

Васли положил руку ему на плечо.

— А ты?

— Моя учеба кончилась. Я теперь в семье за старшего. Мать больна, все ждала отца, день и ночь ждала…

Когда Мичи Митрохин уходил домой, весь класс вышел его провожать. Но дальше всех по большому Беляморскому тракту проводил его Васли.

Друзья долго стояли на Патайском холме, ожидая попутную подводу. Обычно здесь проезжает немало телег: одни едут в Уржум, другие возвращаются в Турек, третьи спускаются к Шурминской пристани. Но сейчас на дороге затишье: дорога еще не просохла после весеннего половодья.

Нельзя сказать, чтобы дорога была вовсе безлюдной: верхом проехал в Турек урядник; широкогрудый битюг протащил в сторону Билямора маленький, аккуратный, словно игрушечный, тарантас. В тарантасе вполне хватило бы места и для Мичи, но ни сидевший в нем чиновник в очках, ни кучер даже не взглянули на двух ребят, жавшихся к обочине.

Васли проводил взглядом тарантас, сказал негромко:

— Да-a, такие не посочувствуют.

— Что? — не расслышал Мичи.

— Я говорю, не каждый человек — попутчик.

— А ну их! — вдруг обозлился Мичи. — Хватит нам тут стоять! Пешком дойду. До свидания, Васли. Может, когда и встретимся…

— До свидания, Мичи! Если сможешь, возвращайся доучиваться.

— Вряд ли, — Мичи тяжело вздохнул. — Учись, Васли, за себя и за меня.

Он поправил холщовую котомку на спине, поглубже надвинул на глаза шапку и зашагал по дороге.

Васли поглядел ему вслед и тут заметил, что на Мичи совершенно разбитые лапти.

— Мичи, постой-ка! — окликнул он.

Мичи остановился.

— Дорога у тебя дальняя, — сказал Васли, — а твои кони, гляди-ка, расковались.

Митрохин ничего не ответил, лишь махнул рукой, как бы говоря: «Ладно, сойдет!» — и хотел идти, но Васли удержал его за рукав армяка.

— Садись на пенек, разувайся! — приказал он и, нагнувшись, стал развязывать оборы на своих почти новых лаптях.

Говорят, нет ничего дороже сердечного участливого слова. Наверное, это так, иначе отчего вдруг хмурое лицо Мичи осветилось мягкой улыбкой, потеплели его серые глаза.

— Хороший ты парень, Васли! — негромко сказал он и стал переобуваться.

Больше они не сказали друг другу ни слова. Лишь обменялись долгим прощальным взглядом и разошлись.

Одиноко стало Васли после ухода друга. Ведь они с Мичи, можно сказать, не расставались. Одноклассники даже подшучивали над ними, называя близнецами. И вот теперь Васли не находил себе места. Пошел было на берег Нольки, постоял под сосной у мельничного омута, потом взобрался на холм.

Вдруг до него долетела солдатская песня.

«Видать, опять кого-то провожают на войну», — с грустью подумал он и через заросли кустов стал пробираться к тракту.

По Биляморской дороге двигались подводы с рекрутами. Теперь уже можно было разобрать слова песни:

Высоко, высоко

Летит белая лебедь,

От ее серебряных крыльев

Льется серебряный свет.

А нам — ох! — как тяжело,

В горе проходит жизнь,

Из обоих глаз

Льются горькие слезы.

Заслышав песню, многие жители Нартаса вышли к полевым воротам. Все стоят молча, будто на кладбище. А рекрутская песня проникает в самое сердце:

Взошло утреннее солнце,

Опалило вершины берез;

Поднялось дневное солнце,

Опалило луговую траву.

Вечернее солнце опустилось,

В камышах поднялась вода.

Когда мы тронемся в путь,

На ваших глазах появятся слезы.

Береза обгорит — не жаль,

Трава погорит — жаль.

Мы уйдем — нас не жаль,

Вы останетесь — вас жаль…

Подводы с рекрутами остановились перед Нартасским холмом. Провожающие, чтобы легче было лошадям, спрыгнули на дорогу, в телегах и тарантасах остались одни рекруты. Вот подводы подъехали к полевым воротам.

Васли обратил внимание на молодую женщину, прижимавшую к груди ребенка, завернутого в какое-то тряпье. Лицо у женщины было измученное, под глазами синие круги — видимо, не одну ночь провела она без сна, заливаясь слезами. Она шла рядом с телегой, на которой ничком лежал ее пьяный муж. Когда дорога пошла под уклон, женщина положила ребенка в телегу на сено, сама села рядом, приподняла безвольно мотавшуюся голову мужа, прижала ее к груди.

Мужик проснулся и хрипло запел:

Береза обгорит — не жаль,

Трава погорит — жаль.

Мы уйдем — нас не жаль,

Вы останетесь — вас жаль…

Он вдруг как-то протрезвел, соскочил с телеги и, опустившись на склоне холма на колени, несколько раз поклонился и поцеловал землю.

— Прощайте, — сказал он, — прощайте, родные места!

Он снова поцеловал землю и встал, утирая с лица слезы.

Васли, чувствуя, что сам готов заплакать, круто повернулся и пошел в ельник. И долго еще вспоминался ему молодой мариец, целовавший на прощание родную землю.

Глава II

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

В давние времена Нартас окружали дикие, непроходимые леса, в которых водилось множество мелкого и крупного зверя.

Но шло время, человек теснил дикую природу, на месте вырубленных лесов распахивал поля, по берегам рек строил деревни. Лишь Нартасский лес оставался нетронутым. Дикими эти места пребывали до тех самых пор, покуда отставной полковник Сретенский не облюбовал для постройки своего дома берег красавицы Нольки. После смерти полковника его имение перешло к купчихе Бочаровой, а уж она разрешила купцу Батурину поставить на своей земле винный завод. Вокруг завода быстро вырос поселок, лес вокруг него повырубили.

В 1893 году Уржумская земская управа открыла в бывшем помещичьем имении начальную сельскохозяйственную школу. Слава этого учебного заведения гремела по всей округе, желающих учиться в ней было много, поэтому Васли Мосолову удалось поступить в Нартасскую школу лишь в качестве своекоштного ученика. В деревне таких учеников называли «своекашник», имея в виду, что они должны питаться и вообще содержать себя за собственный счет.

Свою учебу Васли оплачивает тем, что работает на принадлежащей школе мельнице. Казеннокоштные ученики живут в общежитии, едят в общей столовой. Васли живет на мельнице. Отличается он от пансионеров и внешним видом: на всех форменные куртки и шапки, одинаковые рубашки и брюки, он же ходит в своей одежде, в той, что справили ему дома, отправляя на учебу в Нартас.

Васли нравится в Нартасе; нравится учиться, и в работу на мельнице он втянулся. Одно плохо: скучает без друга Мичи Митрохина. Но мало-помалу у него появились новые друзья — Ваня Мелентьев и Яша Гужавин.

На первом уроке вдруг открылась дверь, и в класс вошел сопровождаемый надзирателем директор школы Баудер.

— Иван Мелентьев! — сердито сдвинув брови, выкрикнул он.

С задней парты поднялся высокий худощавый парень. На узком бледном лице ярко светились глубоко запавшие глаза.

— Я, — глухо произнес парень.

— Почему не был сегодня на утренней молитве? — строго спросил Баудер.

Иван откашлялся и ответил:

— Господин директор, во всем виноват Буян. Он мне под утро приснился. Будто стоит он у себя на конюшне, на лбу у него рога растут — длинные-длинные. Конь чует эти рога у себя на лбу и храпит от страха. Так мне его жалко сделалось, что я проснулся и побежал на конюшню посмотреть, все ли там в порядке.

— Перестань сказки рассказывать! — оборвал его директор.

Надзиратель, заметив на губах парня промелькнувшую улыбку, злорадно сказал:

— Глядите, Владимир Федорович, он еще и улыбается. Врет он все!

— Сам вижу, что врет, Потап Силыч, — отозвался Баудер и снова обратился к Мелентьеву: — Чему ты улыбаешься, хотел бы я знать?

— Сон свой вспоминаю. Надо же такому присниться! Так мне стало Буяна жалко, так жалко… Я и пошел его посмотреть.

— Ну, хватит! — снова перебил парня директор. — То, что ты заботишься о школьной лошади, похвально. Но пропускать под каким бы то ни было предлогом утреннюю молитву непозволительно. Чтобы больше этого не было!

Когда за директором и надзирателем закрылась классная дверь, все облегченно вздохнули, в том числе и учитель, Гавриил Васильевич Малыгин.

— Мне тоже один чудной сон вспомнился, — с улыбкой сказал учитель. — Мальчишкой я был, поехал с друзьями в ночное. Долго сидели у костра, потом прилегли с товарищем на травку и задремали. И вот приснилось мне, будто на нас напали волки. Я вскочил на коня, вцепился в уздечку, дергаю изо всех сил, а конь как завизжит! Я проснулся. Гляжу, в руках не уздечка, оказывается, я захватил волосы моего приятеля и дергаю.

Класс расхохотался.

— Ну, теперь начнем урок, — сказал Гавриил Васильевич. — О географии нашей Вятской губернии расскажет нам Гужавин.

Яша Гужавин вышел к доске.

На перемене Васли и Яша подошли к Ислентьеву.

— Ваня, ты правда ходил утром на конюшню? — спросил Яша.

— Ходил.

— Неужели поверил сну? — удивился Васли.

Ваня рассмеялся:

— И ты бы поверил, если бы заставили тебя петь молитвы каждое утро и каждый вечер! Что я им, соловей, что ли?

— Значит, выдумал про сон?

— Маленько приукрасил. Тебе хорошо, ты не живешь в общежитии. А у нас за каждым нашим шагом Потап Силыч следит. Недаром он раньше был урядником, у него все замашки полицейские. Он не только за учениками надзирает, он и за учителями шпионит. — Ислентьев помолчал и добавил: — Еще хочу тебя предупредить: опасайся Ивана Скворцова, он бегает к Потапу Силычу наушничать.

— Будем держаться друг друга, тогда нам никакой Скворцов не страшен, — сказал Яша.

Глава III

МЕЛЬНИЦА

Едва закончатся уроки, Васли спешит на мельницу. Наскоро перекусив, идет в мельничный амбар узнать, не будет ли каких приказаний от мельника. Но мельник не неволит мальчишку работой. Васли по собственному почину берет метлу, метет верхний амбар, потом нижний, потом двор.

— Молодец, Василек! — хвалит его мельник.

Мельник Матвей — местный мариец, из Лопъяла. Когда-то окончил двухклассную школу, год проучился в Вятском реальном техническом училище, был исключен за «бунт», какое-то время работал механиком на винном заводе в Нартасе; когда тот закрыли, не захотел никуда уезжать, стал работать мельником, да так и работает уже больше десяти лет. Матвей — румяный, черноглазый, богатырского сложения мужчина лет тридцати с небольшим. Когда его спрашивают, почему он до сих пор не женат, он отвечает, сверкнув ослепительно белыми зубами:

— Моя суженая меня не минует.

С каждым днем Матвей все крепче привязывается к Васли. Ему нравится рассудительный разговор парнишки, его трудолюбие, он охотно открывает ему секреты мельничного мастерства, говоря при этом:

— Агрономом еще будешь, нет ли, а мельника я из тебя сделаю!

Васли вовсе не хочется быть мельником, его мечта стать агрономом, но он не перечит Матвею и свои обязанности помощника мельника выполняет старательно. Васли приходится вставать в пять часов, чтобы до уроков перемыть все полы. Отскоблит их дочиста, вымоет до блеска, вернется из школы — глядь, помольщики уже натаскали грязи на ногах. Бери косарь и начинай скоблить полы заново. И так каждый день.

В начале лета, едва поспели озимые хлеба, на мельнице полным-полно помольщиков. Крестьяне, пережившие полуголодную зиму и вовсе голодную весну, еще не закончив жатву, спешат намолоть хоть немного муки. Везут на мельницу кто пять-шесть мешков ржи, кто всего четыре или даже три. Терпеливо ждут своей очереди: одни сидят на берегу, другие крутятся в нижнем амбаре, большинство собирается в мельничном доме. А где народ, там нет конца всяким разговорам.

— Слышали, в прошлый четверг в Туреке двух олорских марийцев судили? — спрашивает смуглый низкорослый мужичок.

— За что?

— Из земского склада четыре мешка ржи украли.

— Так ведь там сторож!

Маленький мужичок обвел всех смеющимся взглядом:

— Сторож сторожит, это верно.

— Как же им удалось украсть?

— Было у них два помощника: смекалка да войлочная шляпа.

Слушатели недоуменно переглянулись. Рассказчик, очень довольный произведенным впечатлением, продолжал:

— Смекалка подсказала им, что надо забраться под пол склада и пробуравить доски. Они так и сделали. Потекло зерно струйкой в шляпу, оттуда — в мешок. Вот ведь как! Ловко они это дело обделали, да соседи на них донесли, их и сцапали.

— Эх, не умеем мы, марийцы, жить дружно. Оттого и бедствуем, — сказал кто-то.

— Не то говоришь, — отозвался молодой мариец, нахмурившись. — В том дело, что марийцы разные бывают. Одни от голоду пропадают, другие жрут в три горла. Вот возьми, в нашей деревне есть такой Сидыр Сапан, у него прошлогодний хлеб еще в скирдах стоит. А мы с тобой не могли дождаться, когда новый хлеб поспеет, скорее молоть привезли. Какая у меня может быть дружба с этим Сидыром Сапаном? А ты говоришь «марийцы».

В это время на мельницу пришел Гавриил Васильевич Малыгин. Увидев учителя, Васли немного смутился и хотел незаметно выйти, но тот остановил его:

— A-а, и ты здесь, Мосолов? Ты мне как раз нужен.

Мужики шумно приветствовали молодого учителя. Как видно, многим из них он хорошо знаком.

Дед Ефим, коренастый старик с окладистой рыжей бородой, спросил:

— Что там, Васильич, про войну слыхать?

Малыгин присел на лавку.

— Ничего хорошего с войны не слышно, Ефим Тихоныч. По пути из Уржума заходил я в Лопъял. Семья Ивана Микишкина письмо от него как раз получила. Я нарочно выпросил у них письмецо, чтобы вам прочесть. Вот послушайте.

Малыгин, достав из’ кармана измятый конверт, испятнанный круглыми почтовыми штемпелями, принялся читать солдатское письмо.

— «Дорогие отец и мать, жена Оклюш, сыновья и дочери!

Давно не писал, был тяжело ранен. Сейчас лежу в лазарете в городе Чите. Слава богу, жив. А Выльып Сергей и Придбн Сану в том же бою сложили свои головы. Я это своими глазами видел. В лазарете говорят, что под городом Кинчжоу за три дня полегло костьми сорок тысяч наших солдат. Не знаю сам, как жив остался. Натерпелись мы в тот день страху. Пушку нашу разбило, патроны все вышли. Японцы идут на нас, а мы стоим да грозим им кулаками. Что тут было! Не дай бог никому попасть в такой ад!

Не хотел говорить, да все равно не скроешь: в том бою потерял я руку и ногу. Будь проклята эта война! Кому нужно было везти нас за десять тысяч верст, чтобы нас там уничтожали, как какую-нибудь мошкару. Оклюш, не убивайся, что я стал калекой. Как-никак, но крестьянскую работу буду работать. До свидания, отец и мать, до свидания, Оклюш и дети. К осени ждите домой. 30 июня 1904 года. Ваш Йыван».

Пока учитель читал письмо, ни один из двадцати с лишним человек не кашлянул, не шевельнулся. Тяжело молчали и после, когда письмо было прочитано. Наконец, дед Ефим вздохнул:

— Да что же они делают, эти апицеры! Вывели солдат на войну, а патронов не дали. Это все равно что выйти на молотьбу без цепов.

— Не хватает у нашей армии ни патронов, ни ружей, ни пушек, — сказал учитель.

— Почему?

— Да уж потому. Иначе не трясли бы кулаками перед наступающим противником. Недаром Япония теснит Россию.

— Россию, говоришь? — переспросил дед Ефим. — Разве война идет не на чужой земле?

— Твоя правда, Ефим Тихоныч, война идет в Китае. Русская армия отступает.

— И пусть отступает! — решительно сказал дед Ефим. — Нечего нашим солдатам лить свою кровь на чужой земле!

Малыгин быстро взглянул на старика и ничего не ответил.

Васли, внимательно слушавший весь разговор, подумал с удивлением: «Если русская армия будет отступать, ведь тогда Япония победит Россию. Разве это не будет для всех нас позором?»

На мельницу вбежал мальчик лет двенадцати, внук деда Ефима.

— Дедушка, подошла наша очередь! — крикнул он.

Старик положил большую, как лопух, ладонь на плечо внука и, попрощавшись с учителем, вышел.

Вскоре поднялся Малыгин, поманив с собой Васли.

— Вот что, Мосолов, — сказал он, — я привез сегодня из Уржума химическую посуду и различные приборы для физического кабинета, их надо распаковать и расставить в шкафах. Хотел попросить тебя этим заняться. Сможешь?

— Конечно, Гавриил Васильевич!

— Тогда приходи завтра.

Учитель ушел.

Вдруг со стороны мельницы послышались суматошные крики, потом какой-то мужик подбежал к Васли:

— Эй, парень, иди-ка скорей! С мельником беда!

Васли кинулся на мельницу. Протискавшись между сгрудившихся людей, он увидел Матвея, лежавшего на полу без кровинки в лице.

Васли опустился рядом с мельником на колени.

— Дядя Матвей, что с тобой? — испуганно спросил он и взял мельника за руку.

Тот вскрикнул.

— Руку сломал, — сказал кто-то из помольщиков, и все, перебивая друг друга, принялись обсуждать случившееся.

Оказывается, Матвей, поднимаясь по лесенке к ковшу, оступился и упал на крутящийся жернов. Полу его фартука закрутило осью жернова, и сколько Матвей ни дергал, никак не мог освободиться. Руку прижало к жернову. Ему пришлось бы совсем плохо, не подоспей к нему на помощь дед Епи с ножом. Старик перерезал пояс фартука, мельник свалился с крутящегося жернова на пол.

Помольщики толпились вокруг и бестолково охали.

Лицо Матвея стало землистого цвета, дыхание прерывалось каким-то хрипом.

Васли вскочил на ноги, сказал решительно:

— Запрягите кто-нибудь лошадь! Его надо отвезти в больницу!

— Моя лошадь запряжена, — сказала какая-то женщина.

Васли с помощью трех мужиков вынес Матвея наружу и бережно уложил в телегу.

В эту ночь Васли не ложился. Он не выходил из мельничного амбара. Возьмет муку из одного постава, пощупает, не крупно ли молота, переходит к другому. Несколько раз поднимался в верхний амбар. Осматривал ставок, прислушивался к работе водяного колеса. Утром, когда особенно стало клонить в сон, вышел наружу, поеживаясь от предрассветного холода, смотрел, как от реки поднимается туман, слушал бурлящую под колесом воду и думал о Матвее: «Скорей бы он поправился!»

Глава IV

НОЧНЫЕ ГОСТИ

Утром Васли отправился к дому директора школы и сел на лавочке у ворот, ожидая, когда выйдет Баудер.

Нежаркое солнце ласково пригревает, нет ни ветерка, воздух пропитан запахом нагретой сосновой смолы.

Незаметно для себя Васли задремал.

Проснулся, почувствовав, что кто-то трясет его за плечо. Открыл глаза — перед ним сам Баудер.

Васли вскочил.

— Ты чего тут? — строго спросил Баудер.

— Пришел сказать… Дядя Матвей… То есть Матвей Трофимович вчера вечером покалечился, руку сломал.

— Вот как! Где же он сейчас?

— В больнице.

Директор нахмурился еще больше.

— Значит, мельница не работает?

— Работает.

— Кто же за мельника? — удивился Баудер.

— Я.

— Ты? Ну молодец, Мосолов. Выходит, ты знаешь это дело?

— Матвей Трофимыч научил кое-чему.

Лицо директора просветлело, он изобразил на лице даже что-то похожее на улыбку.

— Ну что ж, пойдем посмотрим, что там у тебя на мельнице творится, — сказал он и зашагал к Нольке.

Увидев, что помольщиков не убавилось и что все идет как надо, даже записи в мельничном журнале сделаны парнем аккуратно и точно учтены полученные за помол деньги, Баудер еще раз похвалил Васли и ушел.

К вечеру на мельницу заявился надзиратель Потап Силыч и сказал Васли:

— Покуда мельник в больнице, я буду здесь за него. Баудер так приказал. Ты следи за порядком на мельнице, а я за всем остальным.

Васли так и не понял, что имел в виду Потап Силыч, но переспрашивать не стал и занялся мытьем полов. Управившись, он побежал в школу к ожидавшему его Малыгину, оттуда в больницу навестить Матвея.

Когда он вернулся, Потап Силыч встретил его грубой бранью.

Оказалось, что, пока Васли не было, один постав начал молоть слишком крупно. Прибежали за мельником. Потап Силыч понятия не имел, как помочь беде, но не хотел признаться в этом.

— Сейчас приду, — сказал он помольщикам и побежал искать Васли.

Но того нигде не было. Потап Силыч принялся перебирать в конторе какие-то бумаги, а сам то в окно посмотрит, то в дверь выглянет. Завидев на берегу Нольки Васли, он еще издали погрозил ему кулаком, а когда тот подошел ближе, накинулся на парня:

— Ты где это шляешься, щенок? Марш на мельницу!

Войдя в мельничный амбар, Васли увидел, что у второго постава толпятся люди.

— Что тут у вас? — спросил Васли, подходя. Он зачерпнул муку в горсть. — Крупна! — определил он и немного поднял ковш. Зерно потекло тоненькой струйкой. — Ну как?

— Теперь ладно, — сказал один из помольщиков.

Другой добавил одобрительно:

— Вот ведь: невелик парнишка, а дело знает!

В августе помольщиков стало меньше. Васли думает, что был бы дядя Матвей, отпустил бы его погостить домой, пока каникулы. У Потапа Силыча он проситься не стал, все равно не отпустит. На ночь мельница остается целиком на попечении Васли.

Однажды вечером, уже совсем стемнело, на мельницу пришли двое мужчин. Васли никогда их прежде не видел. У одного из них бросался в глаза глубокий шрам на лбу.

Васли сразу понял, что это не помольщики: помольщики приехали бы на телеге, а эти были пеши.

Наверное, прохожие завернули на мельницу переночевать.

Тот, что со шрамом, спросил:

— Ты что, парень, один тут?

— Один.

— Разве Потап Силыч не ночует на мельнице?

— Нет, он ночует в общежитии.

— Эх, досада! — сказал мужчина.

Он кивнул своему спутнику, и они ушли.

Наутро Васли рассказал о ночных гостях Потапу Силычу. Услышав, что у одного из них шрам на лбу, надзиратель явно струхнул. Лицо у него стало серым, как весенний снег.

— Вот оно! Дождался, — пробормотал он.

Он был так напуган, что Васли даже стало его жалко.

— Что такое, Потап Силыч? — участливо спросил он.

— Не твое дело! — отрубил надзиратель, в задумчивости крутя свои седеющие усы. Наконец встал решительно и сказал: — Никуда не отлучайся, я поехал в волость.

Он ушел. Вскоре на мельницу заглянул Ваня Ислентьев.

— О-о, сколько времени не виделись! — обрадовался ему Васли.

— Давненько, — подтвердил Ислентьев, пожимая Васли руку. — Я сегодня коров пасу на Нижнем лугу. Сейчас они в тень попрятались от зноя, смирно стоят, и я решил тебя проведать. Куда Потап побежал?

— В волость.

Васли рассказал о ночных посетителях и о том, как напугался надзиратель, когда услышал о них.

Глаза Ислентьева загорелись.

— Может, беглые каторжники пришли свести счеты с Потапом? — сказал он. — Я же тебе рассказывал, что он раньше в урядниках служил. Много людей погубил, под ссылку да под каторгу подвел. Было время, и моего отца такая же гадина, как наш Потап, в тюрьму засадил. Э-эх, была бы моя воля… — он сжал кулаки.

Васли тяжело вздохнул:

— Отчего люди враждуют друг с другом, почему не могут жить мирно, помогать друг другу, выручать из беды?

Ислентьев поморщился:

— Ну и кислятина ты, Мосолов! Тебе скоро пятнадцать лет, а рассуждаешь, как маленький, слушать тошно!.. Ну, я пошел. — Он хотел уйти, но остановился: — Послушай, если эти двое еще придут, дай мне знать.

Васли удивленно на него уставился:

— Как я дам тебе знать? И зачем они тебе?

Ислентьев только рукой махнул и, ничего не ответив, ушел.

Потап Силыч не напрасно ездил в волость. Биляморский волостной старшина Шабалин сказал ему: «Да-да, уржумский пристав сообщил нам, что двое сосланных из нашего уезда недавно бежали из ссылки. Ступай к себе и ничего не бойся, я пришлю на мельницу полицейских. Придут твои гости к тебе на мельницу, мы их там и сцапаем».

Вечером на мельницу приехали три всадника и два человека на телеге.

Потап Силыч встретил их как нельзя более радушно. На Васли прикрикнул:

— Не вертись под ногами! Пошел отсюда!

Васли как раз наливал себе чаю из самовара. Ответил спокойно:

— Вот напьюсь чаю и уйду.

Надзиратель взорвался:

— Убирайся, тебе говорят! — заорал он и схватил Васли за плечо.

Васли встал, в упор посмотрел на Потапа Силыча:

— Уберите руки, господин надзиратель.

Тот смешался и отошел, бросая на парня злобные взгляды.

Васли отодвинул налитую чашку и вышел. Сел на нижнюю ступеньку крыльца, прислушался.

Стояла тихая ночь. Лишь равномерно постукивали мельничные ковши да лошади хрустели сеном.

Вдруг из темноты выступила какая-то фигура.

— Потап тут? — негромко спросил человек, и Васли по голосу узнал вчерашнего мужчину со шрамом.

— Тут, — так же тихо ответил Васли. — С ним еще пятеро, из волости приехали.

— Оружие у них есть?

— Не знаю, не видел.

— Лошади ихние?

— Да.

— Потап знает, что мы вчера приходили?

— Я сказал.

— Эх, не догадался я тебя предупредить, чтоб не сказывал. Ну да ладно, в другой раз. — И он шагнул в темноту.

Вскоре послышался стук копыт, и по крутому берегу Нольки промелькнули два всадника.

Утром Потап, злой с похмелья — всю ночь он со своими гостями просидел за столом, — накинулся на Васли с упреками:

— Не иначе, ты отвязал коней.

— Кабы я, то всех бы тогда отвязал, — возразил Васли. — Не трогал я коней, не трогал!

— Куда же они делись? — недоумевал Потап. — И те не явились, только напрасно прождали их. Ну чего ухмыляешься? Пошел с глаз!

Глава V

ПОПЕРЕЧНЫЙ ЙЫВАН

Наступила осень. Осины и березы оделись в золотые одежды.

Погода стояла засушливая. За весь сентябрь не выпало ни капли дождя. Пыль, как летом, клубится над пересохшей землей.

Люди в тревоге. Озимая рожь взошла хорошо, но засуха не дает ей войти в силу. А не сегодня-завтра ударят холода.

Ученики Нартасской сельскохозяйственной школы тоже волнуются, у них свои заботы.

Гавриил Васильевич Малыгин привез из-под Казани саженцы яблонь, вишни и крыжовника. Баудер отвел участок земли вдоль Биляморской дороги.

Малыгин привел ребят на участок, сказал:

— Здесь мы с вами заложим опытный сад. Пусть крестьяне увидят, что и в наших краях при хорошем уходе могут расти яблоки, вишня, крыжовник. Крыжовника у нас никто не выращивает, и мы покажем пример.

Когда учитель отошел, Йыван Скворцов посмотрел ему вслед и злобно сказал:

— Языком чесать куда как легко! А землю-то нам копать придется. Охота была!

Васли удивленно посмотрел на Скворцова.

— Послушай, Йыван, — сказал он, — зачем же ты тогда пошел учиться в сельскохозяйственную школу?

— Он бы не пошел, да отец заставил, — ответил вместо Скворцова Ислентьев.

— Вам-то какое до меня дело? — огрызнулся Йыван и нехотя взялся за лопату. — Отстаньте!

Но Васли не отстал.

— Про Гавриила Васильевича нельзя так говорить, — покачав головой, сказал он. — Ты же знаешь, он на этом участке пни корчевал вместе с нами и саженцы сам привез.

Яша Гужавин воткнул лопату в землю и выпрямился:

— Зря ты, Вася, слова тратишь. Ведь Йыван одно слово — поперечный.

— Какой-какой? — спросил Йыван.

— Сейчас объясню, — спокойно и насмешливо ответил Яша. — Есть такая сказка. Жили старик со старухой. Старуха все делала старику назло. Уйдет он сено косить, скажет старухе: «В полдень принеси мне обед». Ждет-пождет — нет старухи. Приходит дед вечером домой голодный, спрашивает: «Что ж ты мне поесть не принесла?» — «Да ты сам не велел!» — отвечает старуха. В другой раз старик говорит: «Я сегодня на дальний луг пойду, ты мне обеда не приноси». Только солнышко на полдень — глядь, идет старуха, несет горшок с кашей! И так всю жизнь. Однажды случилось им идти через реку. Видит старик, мосток худой, ненадежный, он и говорит: «Не ходи, старуха, через мост, провалишься». Старуха — на мост, провалилась, упала в воду и утонула. Пошел старик вниз по течению, ждет, когда вода принесет его старуху. А старухи нет как нет. Тогда старик пошел от моста вверх по течению. Так и есть: на песчаной отмели лежит старуха. «Вот ведь какая поперечная! — удивился старик. — Даже после смерти против течения поплыла». Вот и вся сказка, — закончил Яша, хитро посмотрев на Йывана.

— Учти, я тебе этого никогда не забуду! — сквозь зубы пробормотал Йыван и отошел в сторону.

Но с этого дня кличка «Поперечный Йыван» накрепко прилепилась к Скворцову.

Когда вскопали целину, Малыгин показал ребятам нарисованный им план сада. Весь сад разделили на три участка: на одном предстояло посадить яблони, на другом — вишни, на третьем — крыжовник.

Через два дня саженцы были высажены. Пройдет время, и они превратятся в пышные кусты и высокие деревья.

Дома Васли сказал Матвею (мельник уже неделя как вернулся из больницы):

— Дядя Матвей, плети корзины побольше: через пять-шесть лет в нашем саду будут яблоки.

Мельник улыбнулся в ответ:

— Это еще журавель в небе.

— Журавель в небе, а саженцы в земле.

— Садись-ка со мной обедать, — пригласил Матвей.

Во время обеда они продолжали разговаривать.

— Земле помогать надо, — говорил Матвей, — тогда она отблагодарит тебя. — Когда я жил в Уржуме, стоял на квартире у одного старика садовода. Этот старик не ленился, все лето и осень таскал в свой сад речной ил из Уржумки. В ведрах нарочно дырки пробил, чтобы вода стекала. Поздней осенью он смешивал этот ил с навозом и раскладывал под яблони и кусты. Помню, говорил при этом: «Вот, одел мои яблони и кусты в теплую шубу, теперь им не страшны морозы». Этот дед всегда был с яблоками и ягодами.

Васли, слушая Матвея, так и застыл с поднятой ложкой в руке.

— Ешь, ешь, — напомнил ему Матвей, пододвигая к парню поближе миску с похлебкой. — А про теплую шубу для яблони подумай — зима ожидается холодная.

Осень в тот год выдалась сухая. Неостывшая земля быстро впитала в себя первый снег, а больше снегу не было до самых морозов. Из метеорологической станции школы поступали тревожные известия: «В ближайшие дни ожидается сильный северный ветер. Снега не будет. Земля промерзла на пядь».

Снег выпал лишь после осеннего Николы, к этому времени на открытых местах земля промерзла на две пяди. Поэтому ожидалась тяжелая весна.

В Нартасской школе к весне начали готовиться загодя. Проводили многочисленные анализы почвы, определяли, сколько удобрения и влаги потребуется внести на пришкольные поля. Этим заняты старшекурсники. Забота младших — опытный сад.

Даже Йыван Скворцов заботится о своих грядах. Сегодня он дежурит на конюшне. Наложив полный короб конского навоза, отнес его в сад и раскидал под своими яблонями.

Подошел он и к яблоням Яши Гужавина. Воровато оглянувшись по сторонам, достал из кармана кулек и, посыпав землю под Яшиными яблонями, злорадно сказал:

— Вот тебе!

Скворцов с Яшей до сих пор не помирились. Сколько ни пытался Яша заговорить с Йываном по-хорошему, тот только огрызался и уходил, бросая злобные взгляды и на Васли с Ислентьевым.

Однажды Васли, работая в столярной мастерской рядом со Скворцовым, сказал:

— Йыван, я знаю, ты сердишься на Гужавина. Но при чем здесь мы с Ислентьевым?

— Все вы одна компания, — буркнул в ответ Скворцов.

— Присоединяйся и ты к нам, никто тебя из нашей компании не гонит.

— Нет уж, гусь свинье не товарищ.

— Это кто же свинья и кто гусь?

— Думай как хочешь.

Васли обиделся и хотел отойти, но Скворцов продолжал:

— Ты вот прикидываешься приветливым, говоришь: «Ваня», а про себя небось думаешь: «Поперечный Йыван».

— Ну что ты! — возразил Васли. — Вспомни, я хоть раз назвал тебя так? Ты слышал?

— Слышать не слышал, но знаю, что так думаешь. Тоже меня ненавидишь.

— Да за что?

Скворцов смутился, потом быстро заговорил:

— Разные мы с тобой, вот за что! У тебя лоб широкий, глаза серые, хитрые, волосы назад зачесаны. Вот почему. Одним словом, гусь свинье не товарищ.

Скворцов повернулся и ушел.

«Неужели он все это серьезно говорил? — думал Васли. — Верно, мы не похожи. Ну и что с того?»

В это время к нему подошли Ислентьев и Гужавин.

— Что с тобой?

— А что?

— Глядим, стоишь один, руками размахиваешь, сам с собой разговариваешь. — Яша покрутил пальцем у виска.

Васли смутился:

— Это я так, со Скворцовым поговорил.

— Нашел с кем разговаривать! — презрительно сказал Ислентьев. — Мы с Яшей сейчас в слесарке новость услышали.

— Какую?

— Потапа Силыча кто-то подкараулил в Биляморском лесу и так исколошматил, чуть живого в больницу привезли.

Васли вспыхнул:

— Это они!

— Кто?

— Те двое, что приходили. Помнишь, я говорил?

«Что же я наделал? — испуганно подумал Васли. — Ведь это я предупредил тогда этих людей, что Потап устроил на них засаду. Теперь они напали на Потапа. Если он умрет, на мне будет грех. И почему люди так злы друг на друга? Растут же в лесу деревья рядом. Отчего же нет мира, нет лада между людьми?..»

— Уж не пожалел ли ты Потапа, Мосолов? — испытующе спросил Ислентьев. — У тебя такое лицо, как будто полыни отведал.

— Не прикажешь ли радоваться, что человек при смерти?

— Отчего не порадоваться? Подохнет — одной сволочью на свете меньше будет.

Васли покачал головой:

— Смотрю я на тебя, бездушный ты, Ваня, человек!

Ислентьев нахмурился:

— Это я-то бездушный?

— Ну-ну, будет вам! — вмешался Яша. — Что вы, как два петуха драчливых?

Васли и Ислентьев, бросая друг на друга сердитые взгляды, разошлись по своим рабочим местам.

Васли в столярке мастерит ульи, Ислентьев делает тележные колеса.

Нартасская сельскохозяйственная школа издавна славится изделиями своих мастерских. Изготовленные умелыми руками ее учеников телеги, ульи, шкафы, подковы, замки находят сбыт не только в Уржуме, но и в Вятке. Сыр из нартасской сыроварни идет к столу ресторанов всех пароходов, плавающих по Вятке и по Волге, Ученики Нартасской школы еще в конце прошлого века соорудили деревянный водопровод, по которому вода из Ноль-ки подается прямо на скотные дворы.

Спустя некоторое время к верстаку Васли подошел Яша Гужавин.

— Кончай, Васли. И завтра день будет, — сказал он. — На сегодня хватит.

— Хватит так хватит, — согласился Васли, складывая стопкой готовые дощечки и убирая инструмент. — Ваня, шабаш! — крикнул он Ислентьеву.

Втроем вышли на улицу.

— Да, совсем забыл сказать: сегодня письмо получил от Митрохина, — сказал Васли.

— Это тот, что школу в прошлом году бросил, что ли? — вспоминая, спросил Яша.

— У которого отца на войне убили? — добавил Ислентьев.

— Он самый, — кивнул Васли. — Теперь работает кучером при земской управе. Живет в Малмыже.

— Земским деятелем заделался! — засмеялся Ислентьев. — Вася, станешь писать ему письмо, хоть в уголке листка напомни про нас, бедных, пусть пришлет нам на Новый год пряников.

— Болтун ты, Ваня, — улыбнулся Васли и в шутку толкнул Ислентьева в спину.

— Э-э, если не шутить, так и на свете жить не надо, — ответил тот и, повернувшись, ответно толкнул Васли. — Ого, да ты, оказывается, крепкий кряж, тебя сразу и не свалишь.

— Попробуй!

И они принялись бороться. Весело хохоча, долго барахтались в снегу, пока Васли окончательно не подмял под себя Ивана, так что тот взмолился:

— Ладно, хватит! Пусти! Твоя взяла!

— Яша, слышал, что он сказал? — торжествуя, спросил Васли.

— Слышал, слышал! — со смехом ответил Гужавин. — Хватит вам в снегу валяться. Вставайте!

Глава VI

В НОЧЬ ПОД НОВЫЙ ГОД

В конце декабря Нартас опустел: ученики разъехались по домам на зимние каникулы. Ушел в родное село и Васли.

Без помощника Матвей заскучал, а тут еще, как раз в самую новогоднюю ночь, случилась с ним невеселая история.

Когда Матвей лежал в больнице со сломанной рукой, очень понравилась ему добрая и веселая сестра милосердия Окси. И Матвей приглянулся девушке. Мало-помалу их дружба переросла в более нежное чувство. К Новому году они уже считали себя женихом и невестой.

Но молодое счастье подобно весеннему солнцу: то ласково пригреет, то спрячется за тучу, и тогда все кругом оденется холодным мраком.

А в ночь под Новый год случилось вот что.

Новый год Окси и Матвей решили встречать вместе, вдвоем. Матвей пришел к девушке, когда та как раз кончала хлопотать возле празднично накрытого стола. Только Матвей сел за стол и оглядел его довольным взглядом, как в дверь постучали.

Окси испуганно вздрогнула, спросила громко:

— Кто там?

Дверь отворилась. Сначала в комнату ворвались клубы холодного воздуха, потом через порог шагнул молодой человек в большой черной шапке. Человек стянул шапку с головы, поздоровался.

— Семен Васильевич! — радостно вскрикнула Окси. — Вы? Какими судьбами?

— Извините, Ксения Петровна, за неожиданное вторжение. Но у меня к вам серьезный разговор… — Он замолчал и настороженно покосился на Матвея.

Окси тоже посмотрела на Матвея выжидательно и подвинула гостю стул.

Матвей понял, что он здесь лишний, и поднялся.

— Выходит, мне надо уйти? — с обидой спросил он девушку.

Окси в растерянности посмотрела на гостя, тот перехватил ее взгляд и предложил:

— Ксения Петровна, может быть, мы с вами выйдем на улицу, там и поговорим?

— Чего уж тут! — оборвал его Матвей. — Оставайтесь!

Он сорвал с гвоздя свой полушубок.

Окси подошла, взяла его за руку, заглянула в глаза:

— Не сердись, Матвей, я тебе потом все объясню.

— Не крути хвостом, как собака! — злобно бросил ей Матвей и вышел из избы, что есть силы хлопнув дверью, так что стены задрожали.

Окси бросилась к окну, но сквозь замерзшее стекло ничего нельзя было разглядеть.

— Ой, как нехорошо получилось! — сокрушенно сказал Семен Васильевич. — Кто он?

— Мельник. Мой жених, — грустно отозвалась Окси.

— Может, мне догнать его, самому все объяснить?

— Нет, нет, не надо, — Окси отошла от окна. — Он очень вспыльчив, со зла может бог знает что натворить. Ну так о чем вы хотели со мной поговорить, Семен Васильевич?

— Дело вот в чем, Ксения Петровна: сегодня на квартире у Павла Степановича Басова был обыск. Кто-то донес на него, скорее всего лопъяльский поп Увицкий.

— Нашли что-нибудь? — с тревогой спросила Окси.

— Ничего не нашли. Басов послал меня к вам, Ксения Петровна, сказать, чтобы вы получше спрятали те листовки, что он вам переслал.

— Я отдала их Малыгину.

— Кто такой?

— Учитель здешний.

— Надо его предупредить.

— Поздно уже, — взглянув на часы, сказала Окси. — Десятый час.

— Все равно надо. Не дай бог, нагрянут с обыском.

— Хорошо, я схожу.

Окси подошла к двери, стала одеваться.

— Семен Васильевич, ужин на столе, ешьте-пейте и оставайтесь ночевать. Я переночую у подруги.

— Неудобно вас беспокоить, Ксения Петровна, но другого выхода нет, — сказал Семен Васильевич, снимая шубу.

Окси познакомилась с Семеном Васильевичем у заведующего Лопъяльской школой Павла Степановича Басова. Около двадцати лет учительствует Басов в Лопъяле, хорошо знает жизнь крестьян, как может заступается за них перед властями. Он поддерживает связь с уржумским кружком самообразования, получает оттуда книги, которые читает мужикам. Басов давно находится на подозрении у полицейского исправника. Через кружок самообразования он получил для школы волшебный фонарь и раз в неделю, собрав крестьян, показывает им туманные картины, знакомит их с жизнью людей в разных странах.

Такой беспокойный человек чрезвычайно тревожит начальство, поэтому оно радо бы от него избавиться и ищет для этого какой-нибудь благовидный предлог. Предполагая, что у него могут храниться какие-нибудь прокламации, вчера нагрянули к нему с обыском, перерыли весь дом, да без толку, все прокламации, какие у него были, Басов успел переслать надежным людям.

Окси, выйдя из дома, не спеша прошла по улице, сосняк, через который пролегала дальше дорога, пробежала бегом. Когда впереди показались дома, замедлила шаги. Свет, падавший из окон, зажигал на снегу миллионы искр, будто само небо со своими звездами опустилось на землю.

Дойдя до перекрестка дороги, ведущей к школе и дороге на мельницу, Окси остановилась, посмотрела в сторону мельницы, но потом решительно зашагала к дому Малыгина.

В окнах горел свет.

«Приехал!» — обрадовалась Окси и постучалась в дверь.

— Ксения Петровна? — удивился Малыгин. — Глазам не верю. Ну заходи, заходи. Какая ты красавица!

— Будет вам, Гавриил Васильевич, — зарделась Окси.

Она стянула с головы белую пуховую шаль, расстегнула шубейку и села на стул, перебросив на грудь длинную льняную косу. Ее круглое румяное лицо еще больше разрумянилось от мороза и быстрой ходьбы, она заговорила взволнованно:

— Сейчас ко мне пришел один человек…

Малыгин перебил ее с улыбкой:

— Не забудь, Ксюша, позвать на свадьбу!

— Совсем не то, Гавриил Васильевич, — покачала головой Окси. — Этот человек пришел от Басова.

Малыгин перестал улыбаться.

— От Павла Степановича? Что случилось?

— У Басова был обыск.

— Он арестован?

— Нет. Ничего не нашли.

Малыгин, успокаиваясь, медленно прошелся по комнате из угла в угол.

— Гавриил Васильевич, вы хорошо спрятали те листовки, что я вам дала? — спросила Окси.

— Я их на другой же день переправил в Турек.

— Кому?

— Вениамину Федоровичу Утробину.

— Человек-то надежный?

— Учитель. — Малыгин снова прошелся по комнате и остановился против Окси. — Ты вот говоришь: спрятать. А я считаю, что такие бумаги не должны лежать спрятанными в укромном месте.

Малыгин воодушевился, стал рассказывать, как недавно он в деревне Большая Нолья читал листовку тамошним мужикам, в которой говорилось, что война с Японией нужна только богачам да самому царю, а крестьянину она — нож острый.

— Один мужик хорошо сказал: «Народ плюнет — море будет. Если весь народ разом поднимется против войны, так и сам царь отступится, небось один воевать не станет».

Малыгин и Окси проговорили допоздна. Когда Окси вышла от него, стояла темная ночь, огни повсюду были погашены. Тихо-тихо, только с мельницы доносится приглушенный шум колеса.

Глава VII

ДОМА НА КАНИКУЛАХ

Вторую неделю живет Васли в родном доме. Он почти не выходит на улицу, целыми днями сидит над книгами. Из старых друзей в селе остались лишь Веденей да Коля Устюгов. Впрочем, Веденея Васли не застал: тот уехал с отцом в лес на всю зиму заготавливать лес для новой избы — старая летом сгорела. Колю Устюгова Васли видит очень редко, тот работает в иконописной мастерской Платунова и пропадает на работе с утра до вечера. Хозяин обещает его выучить на позолотчика, поэтому пока ничего не платит, лишь кормит да иной раз подарит к празднику рубаху — вот и всё.

Как-то раз Коля повел Васли показать мастерскую. Она помещалась в большом двухэтажном доме.

Едва Васли переступил порог, в нос ударил резкий тошнотворный запах.

— Ой! — он зажал нос ладонью.

— Ничего, принюхаешься, — успокоил его Коля. — Я привык, не замечаю.

— Чем это у вас так воняет? — поинтересовался Васли.

— Олифой, лаком, тухлыми яйцами.

Васли ужаснулся:

— Как?! Иконы рисуют тухлыми яйцами?

Коля ответил спокойно:

— Не рисуют, а глянец наводят. Чтоб икона блестела и чтоб краска прочнее держалась.

Васли взглянул на длинный стол с поставленными в ряд готовыми иконами, и у него зарябило в глазах от ярких красок, серебра и позолоты.

— Сколько богов! — воскликнул он.

— Это еще что! — отозвался Коля. — Недавно мы отправили в Великосолье шестьдесят семь икон, там новую церковь открыли. По двенадцать часов работали.

Васли с сожалением посмотрел на приятеля. «Как можно вытерпеть в такой вонище двенадцать часов?» — подумал он. Вслух сказал:

— Ушел бы ты, Коля, отсюда…

— Куда?

— Да мало ли… Небось для такого здорового парня работа везде найдется.

— Работа, конечно, найдется, да отец все равно никуда меня не отпустит. Он говорит: бродить по людям — толку не будет, надо, говорит, ремеслу выучиться. А ты ведь знаешь моего отца, с ним не поспоришь.

— М-да, — вздохнул Васли. — Давай-ка выйдем на волю.

Когда шли по улице, Васли спросил про Эчука.

— Он в Казани живет, на каком-то заводе работает.

— Хороший он парень. Помнишь, как он заставил Ондропа богу молиться?

— Помню, конечно. У нас в мастерской работает один парнишка, Филька, он мне Эчука напоминает. Смелый, никого не боится, про хозяина говорит: «Скорей бы бог прибрал эту старую дубину Пла-тунова, чтоб он больше меня не мучил».

Вечером Васли записывал в дневнике:

«1905 год, 8 января. Меня терзает мысль, на которую я не нахожу ответа: отчего люди враждуют между собой? Ваня Ислентьев ненавидит надзирателя, желает ему всех зол, а двое ссыльных избили Силыча чуть не до смерти, Филька желает хозяину скорейшей погибели. Зачем? Для чего сотнями тысяч гибнут люди на Дальнем Востоке? Ну, победим мы Японию, умрет надзиратель, не будет старого Платунова. Ну и что? Разве в России начнется какая-то новая, лучшая жизнь? Разве будет счастлив Ваня Ислентьев или Филька? Разве перестанут скрываться от властей двое беглых? Думаю, что все-все останется по-прежнему. Тогда для чего враждовать, желать кому-то гибели? Кто мне ответит?..»

Глава VIII

У ЦЕРКВИ

В первое воскресенье каникул все ученики Нартасской школы собрались на школьном дворе. Все одеты по-праздничному. Тут же учителя: Малыгин, Лукин, Кириллов. Возле них топчется Потап Силыч. Он недавно вышел из больницы и, хотя прихрамывает, по-прежнему подвижен и суетлив.

— Ну что, может, тронемся? — спросил он у Малыгина.

Тот вынул свои серебряные часы, взглянул: было начало девятого.

— Да, пора, — решил он.

Надзиратель вышел вперед и крикнул, как фельдфебель солдатам:

— Стройся!

Ученикам Нартасской школы не привыкать ходить по Биляморской дороге. Спроси любого: сколько шагов от школы до церкви? И он ответит без запинки: «Шесть тысяч четыреста семьдесят пять!» Каждое воскресенье учеников строем гоняют в село. Нравится не нравится, приходится ходить. Надо выполнять устав школы, а там одним из пунктов записано, что учащиеся «в праздничные и воскресные дни под руководством надзирателя должны посещать церковь».

Вот и сегодня построились по четыре в ряд и двинулись в сторону села.

Войдя в село, все с удивлением увидели, что перед церковью толпится много парней. Молодые, безусые лица, лишь кое-где мелькнет лицо человека постарше. Несколько военных, среди них офицер, снуют в толпе.

— Новобранцы! — сказал кто-то из ребят.

Из толпы крикнули:

— Эй, парнишки, куда это вас гонят?

— В церковь! А вы куда?

— Бить япошек!

Пошли разговоры, расспросы.

Потап Силыч подошел к Малыгину:

— Отец Иоанн ушел трапезовать.

Малыгин недовольно поджал губы:

— Нашел время!

— Сегодня вот этих, — надзиратель кивнул в сторону новобранцев, — чуть свет пригнали, отец Иоанн служил для них молебен.

— Чего же они еще дожидаются?

Потап Силыч хихикнул:

— Говорят, во время богослужения несколько человек потихоньку улизнули из церкви — видно, решили навестить родню, масляных блинов отведать на дорожку. Да вот до сих пор не вернулись, их теперь разыскивают по всему селу.

Гавриил Васильевич улыбнулся.

В это время за церковью послышался громкий возглас:

— Не слушайте его! Он провокатор!

— Не ори, господин фельдфебель! — оборвал его другой голос и басовито добавил: — Говори, говори, парень! Дело говоришь.

Новобранцы, как будто их толкнули под горку, кинулись за церковь. Туда же устремились и ученики.

Васли увидел высоко над толпой молодого парня в студенческой тужурке, забравшегося на церковную ограду.

— Товарищи! — громко и четко заговорил он. — Среди вас есть такие, которые радуются, что мы, мол, идем бить японцев, что будем защищать от врага отечество, царя Николая да святую православную церковь. Вам тут священник пел, что, мол, вам бог будет помогать, а царь о вас позаботится. Вранье все это! Хотите, я расскажу вам, как заботится о народе царь и православная церковь? В прошлое воскресенье в Петербурге…

— Молчать! — визгливо закричал фельдфебель и стал продираться к парню сквозь толпу.

— Схватить его! Фельдфебель, живо! — приказал офицер. Однако сам он остался стоять поодаль, не решаясь приблизиться к гудевшей толпе.

Потап Силыч, раскинув руки, попытался было оттеснить учеников, но они уже слились с толпой.

— В прошлое воскресенье в Петербурге, — продолжал оратор, — народ с иконами в руках пошел к Зимнему дворцу, желая рассказать царю о своих нуждах. Царь встретил народ. Да-да, встретил! Только знаете как? Свинцом! Пулями! А кто подговорил этих горемык идти на поклон к царю? Не только подговорил, но и сам повел! Служитель церкви, поп Гапон! Вот кто! Будущие солдаты! Подумайте, за кого идете вы проливать свою кровь, за кого, может быть, сложите головы? Товарищи, вас обманывают!

Фельдфебелю наконец удалось протиснуться сквозь толпу. Он схватил парня за полу куртки и с силой дернул его вниз. Но парню удалось вырваться, он нырнул в толпу, и в ту же минуту над головами людей замелькали листовки.

Люди с криками стали ловить белые порхающие листки; толкая друг друга, тянули руки вверх. Поймав, одни тут же жадно читали, другие прятали их по карманам.

Васли и Яша Гужавин несколько листовок поймали на лету, несколько подобрали с земли.

А Ваня Ислентьев, которому удалось во время речи оратора протиснуться в самую середину толпы, как только исчез оратор, тоже куда-то исчез.

Офицер, увидев в руках новобранцев листовки, отобрал их у нескольких парней, изорвал в клочки. Но, поняв, что всех листовок ему все равно не отнять, выхватил револьвер и, потрясая им, закричал:

— Все в строй! Кто не встанет, пристрелю на месте!

Вскоре отряд новобранцев собрался. А учеников Малыгин повел в церковь. Потап Силыч во время всей этой суматохи как сквозь землю провалился.

Перед началом церковной службы отец Иоанн произнес перед учениками речь. Он призвал их не верить ни единому слову только что выступавшего перед новобранцами еретика.

— Его ждет ад, — вещал отец Иоанн. — Если кто-нибудь из вас припрятал его богомерзкие бумажки, пусть сейчас же положит их перед образом Николая-чудотворца. Только тогда вам простится этот тяжкий грех, толкающий вас на пагубный путь. Я же, отроки, буду молиться за вас.

Отец Иоанн ушел в алтарь.

Ребята какое-то время постояли неподвижно, потом по одному стали подходить к стене, на которой висела икона Николая-чудотворца, и кидали листовки на пол.

Васли и Яша переглянулись и тоже выложили по листку.

Вернулся отец Иоанн. Увидев на полу кучу бумаг, он повеселел.

— Ну, дети мои, теперь начнем воскресную обедню, — ласково сказал он и начал богослужение.

На обратном пути Малыгин снова и снова обдумывал происшедшее возле церкви. Кто таков этот оратор? Никогда его прежде не видел. Удалось ли ему замести следы? И не пошел ли на его розыски Потап Силыч? Недаром говорят, что он и сейчас состоит в негласных агентах. И куда подевался Ваня Ислентьев?

Малыгин видел, каким огнем горели глаза парня, когда тот слушал оратора. И исчезли они как-то одновременно. Не стряслось бы с Ваней беды!

Малыгин всей душой сочувствует городу, но не может преодолеть в себе некоторой робости. Когда случается ему разговаривать с мужиками на политические темы, он всякий раз в конце разговора просит с заискивающей улыбкой: «Вы, уважаемые, не поймите меня неправильно. Я пекусь только о вашем благе». Часто на него находят мрачные мысли, тогда он начинает сомневаться в своей деятельности, колебаться, нужна ли она, не совершает ли он какой-нибудь невольной ошибки. Наверное, поэтому товарищи, хотя и доверяют ему распространять прокламации по окрестным деревням, не торопятся принять его в свою партию.

Ребята, не успев зайти в общежитие, еще толклись во дворе, как вдруг примчался черный жеребец, запряженный в маленькие нарядные санки. В них восседал приземистый земский начальник. На облучке с вожжами в руках пристроился Потап Силыч. Он лихо осадил коня перед школьным крыльцом, на котором стояли Баудер и Малыгин спрыгнул с облучка, с угодливостью откинул коврик, прикрывавший ноги земского начальника.

Земский тяжело вылез из саней, поздоровался с Баудером и Малыгиным, кинул через плечо надзирателю:

— Потап Силыч, поставь коня под навес. Распрягать не надо. Потом зайди к нам. И вы, Гавриил Васильевич, не уходите. Поговорим все вместе.

Баудер, несколько уязвленный тоном земского начальника, покраснел и, возмущенно дернув плечами, пошел в сопровождении земского и Малыгина к себе в кабинет. Вскоре туда же прошмыгнул и надзиратель.

Яша Гужавин подошел к Васли, спросил тихонько:

— Ты сколько оставил?

— Штуки четыре. А ты?

— У меня, наверное, побольше, точно не знаю. Куда бы их спрятать?

— Тебе, Яша, нельзя их у себя оставлять. Потап может обыскать. Давай их мне, я на мельнице спрячу — никто не найдет!

Вечером Васли все вспоминал сегодняшнее утро, бесстрашного оратора, его страстные и гневные слова.

Он с нетерпением ждет Яшу, хочется поделиться с ним новыми одолевающими мыслями, но приятеля все нет и нет. Уж не случилось ли чего в школе? Сбегать бы, да Матвей снова ушел к своей невесте — они недавно помирились после новогодней ссоры. Мельницу не бросишь, хотя на ней всего один помольщик, мужик из Большой Нольи.

Вдруг у Васли мелькнула озорная мысль. Не дать ли одну листовку этому мужику? Пусть читает, набирается ума.

— Дядя, ты грамотный? — спросил Васли.

Мужик похлопал мучными руками, ответил с улыбкой:

— Нет, сынок. В солдатах был, показывали мне буквы, да у меня мозги, видно, вроде решета, ничего не зацепилось. А что?

— Ничего, просто так спросил.

— В нашей деревне есть старик, дед Епи. Вот уж тот — грамотей. Все знает, во всем разбирается. Про что хочешь расскажет — и про императора, и про короля, и про шайтана.

— Наверное, про султана? — с улыбкой спросил Васли.

— Может, и так, — согласился мужик. — По мне, все едино.

Дверь амбара скрипнула. Матвей заглянул в амбар, поманил Васли.

Вид у Матвея был взволнованный.

— Послушай, парень, — пристально глядя в глаза Васли, сказал он, — в Нартас приехал урядник и три стражника. Ищут листовки. Был обыск в общежитии, на ферме, на конюшне.

Васли опустил глаза, сказал:

— Дядя Матвей, я пойду к себе, ладно?

— Иди, Васли, иди, — ответил мельник и еще раз пристально взглянул на парня.

Глава IX

«ГОСТИНЦЫ»

Прошла неделя. Жизнь в школе вошла в свою колею. Потап Силыч как-то притих, ходит злой и хмурый. Должно быть, досадует, что при учиненном им обыске не нашли ни одной листовки. Кроме того, он напуган исчезновением Вани Ислентьева. Баудер прямо ему сказал:

— Ты обязан следить за учениками. Упустил парня — ищи где хочешь, а найди!

Потап Силыч написал в родную деревню Ислентьева, съездил в Уржум. Но из деревни ответили, что Иван дома не появлялся, и в Уржуме никто его не видел.

Мысль о Ване Ислентьеве не покидает и Васли. Он записывал в дневнике:

«Сегодня в школе опять зашел разговор о Ване. Яша Гужавин сказал, что, наверное, он вместе с новобранцами ушел на войну. Последние дни Поперечный Йыван все время крутится возле нас с Яшей, стал, не в пример прошлому, разговорчивым и приветливым. Но Яша не очень-то доверяет ему, говорит, что он — холуй Потапа. Может, оно и так, да только мне все равно жалко Йывана, не могу его оттолкнуть: ведь у него нет товарища, а одному жить очень тяжело.

Мне пришло в голову: не рассказать ли Гавриилу Васильевичу о листовках? Или не стоит впутывать его в такое опасное дело?»

Васли перечитал свою запись и, поразмыслив, тщательно вымарал две последние фразы.

В это время в его комнату вошел мельник.

— Сейчас новость слышал, — сказал он, — в починке Айблат сегодня нашли две листовки. Кто-то тамошним мужикам подкинул.

Чувствуя на себе пристальный взгляд Матвея, Васли покраснел.

— Дядя Матвей, что ты так на меня смотришь? Может, ты думаешь, что это я?

— С чего ты взял? — Матвей пожал плечами и, достав амбарную книгу, принялся ее перелистывать. Потом сказал задумчиво: — Вообще-то сделал это какой-то бесстрашный человек. — Он положил руку на плечо Васли. — Послушай, Василек, сдается мне, ты от меня что-то скрываешь. Я тебя не принуждаю, если не доверяешь мне, ничего не говори. Только мне думается, что мы с тобой друзья.

— Конечно, друзья! — горячо воскликнул Васли. — Подожди, дядя Матвей, я сейчас!

Васли проворно взобрался на чердак, разгреб землю в углу, достал полотняный сверток.

Вернувшись, он протянул сверток мельнику.

— Вот, дядя Матвей, — сказал он.

— Это еще что за гостинцы? — удивился Матвей.

— Сам погляди.

Матвей развернул сверток.

— Листовки! Вот так гостинцы! Ты сам-то читал, что тут написано?

— Читал.

— Дай-ка и я почитаю… «Вдумайся, солдат, кто твой враг и где он?» — Дальше Матвей стал читать про себя; закончив, сказал одобрительно: — Толково написано. В самую точку.

Васли, напряженно следивший за выражением лица мельника, пока тот читал листовку, при его последних словах радостно улыбнулся и сказал:

— В прошлое воскресенье оратор у церкви то же самое говорил, он и листовки эти разбрасывал, а я подобрал да спрятал. Там еще другая листовка есть, обращение к крестьянам.

Васли вытянул из свертка листовку и прочел вслух:

— «Братья крестьяне! Не платите податей! Не отдавайте своих сыновей царю, который погонит их на смерть…»

Дослушав листовку до конца, Матвей покачал головой:

— Попадешься с такой бумагой — в тюрьму угодишь.

— Ясное дело! Значит, не надо попадаться, — хитро улыбнулся Васли. — Я все думаю, что надо передать листовки в верные руки, чтобы они до людей дошли. Только вот не знаю, как это сделать.

Матвей задумался, потом сказал:

— Вот что, давай их мне. Я знаю такого человека, он сделает все как надо.

Недаром говорят, что злой человек копит злобу в сердце, а добрый хоть и вспылит, да скоро отойдет, забудет злость и обиду.

Вот и Матвей хоть и рассердился в новогоднюю ночь на свою невесту, но, поостыв, понял, что был неправ, и попросил у нее прощения. Окси простила его, и снова между ними наступил мир и согласие.

Окси — сирота. Воспитывалась в приюте, выучилась на медсестру, до Нартаса работала в Лопъяле, вошла в кружок Союза учителей, сама втянулась в подпольную работу.

Хотя она любит Матвея, доверяет ему, но как-то так случилось, что до того новогоднего вечера не открылась ему и лишь потом, когда они помирились, рассказала, что связана с революционно настроенными учителями окрестных деревень, получает от них подпольную литературу. Тогда Матвей никак не отреагировал на ее признание, поэтому сегодня она очень удивилась, когда, придя к ней, он сказал, радостно блестя глазами:

— Ну, Окси, вот и я заделался подпольщиком! Чего смотришь на меня так испуганно? Ну, держи! — И он протянул ей сверток.

— Что это? — настороженно спросила Окси.

— Гостинцы, — засмеялся Матвей.

Окси нахмурилась.

— Какие еще гостинцы? Что ты городишь? Говори, в чем дело.

— Посмотри сама.

Окси осторожно взяла в руки сверток, развернула.

— Ой, откуда это у тебя? Да как много! Кто тебе дал?

— Один хороший человек.

— Как его зовут?

— Васли. Мой помощник.

— Вася Мосолов? Вот не ждала! С виду тихий такой, а не побоялся листовки припрятать. Вот его учитель обрадуется, когда узнает.

— Какой учитель?

— Малыгин. Только — чур! — не проговорись никому. И Васли ничего не должен знать.

— Парнишка беспокоится, дойдут ли эти листовки до народа.

— Дойдут, — пообещала Окси.

Свое обещание она выполнила. Прошло всего несколько дней, и листовки читали мужики в Большой Нолье и Сенде, в Лопъяле и Пеньбе. Биляморский земский начальник и урядник с ног сбились, рыская по округе, отбирая, где удастся, крамольные листки, но они появлялись снова и снова.

Однажды Матвей вернулся из Лопъяла и рассказал Васли:

— Я уж домой возвращался, гляжу, у караулки народ толпится. Дай, думаю, узнаю, что там такое. Подъехал, вылез из саней, гляжу, на дверях караулки обе твои листовки приколочены. Я подошел, стал читать, будто впервые вижу. Прочел и говорю: «Это какой же антихрист эти листовки тут приколотил?» — и тяну руку, как будто хочу их сорвать.

Тут какой-то мужик как хватит меня по руке! Мало не перешиб.

«Не трожь! — кричит. — Ишь ты! Тут до тебя поп к ним руками тянулся, да тоже по рукам получил. Иди-ка отсюда!»

Слышу, в самой караулке какой-то шум, решил зайти.

Народу в караулке битком набито, за столом сидит поп Увицкий. Оказывается, это он сходку собрал.

— Зачем? — удивился Васли.

— Слушай, не перебивай. Я в Лопъяле к Басову наведывался, он мне сказал, что сейчас повсюду объявлен сбор вещей для фронта: берут холст, мех, носки, варежки теплые. Увицкий собрал в Лопъяле четыреста аршин холста и много всего другого, но показалось ему это недостаточным. Поп, он поп и есть. Вот он собрал лопъяльских мужиков в караулку, чтобы еще чего-нибудь с них содрать. Не знаю, о чем уж там он говорил мужикам до того, как я пришел, а тут, слышу, мужики попа спрашивают.

«Батюшка, говорят, война-то не на российской земле идет, а в чужих краях, в Китае каком-то. Верно?» — спрашивает один.

Другой кричит:

«На бумажке, что к двери приколочена, написано: «Солдат гонят на убой». А ты говоришь, что их посылают защищать отечество. Это как понять?» Увицкий отвечать не успевает, взопрел весь.

А тут еще встает взлохмаченный мужичонка и говорит:

«Батюшка, я тебе вчера двадцать аршин холста отдал. А в бумаге написано, что царь — первый враг солдату. У меня сын-то на войне погиб. Нельзя ли мне обратно мой холст получить, раз такое дело?»

Тут уж поп не выдержал. Вскочил, грохнул кулачищем по столу и заревел, как разъяренный бык:

«Хватит! Антихристы! Бога забыли!»

Мужики притихли. Увицкий, видно, взял себя в руки, сел и спрашивает как ни в чем не бывало:

«Ну, прихожане, кого сегодня первым записать в список жертвователей?»

Тут кто-то крикнул из толпы:

«Меня!»

Смотрю, к столу пробирается низенький мариец, сам худой-худой, в заплатанном кафтане, в телячьей шапке с вытертой до шкуры шерстью.

Подходит он к столу и говорит взволнованным голосом:

«Отдаю солдатам, защитникам веры, царя и отечества, одну овечью шкуру. Так и запиши, батюшка».

В толпе зашумели:

«Микивыр, да когда у тебя была овца?»

«Если завелась шкура, сшил бы себе шапку, ишь твоя-то блестит, как обледенелое гумно».

«Батюшка, не пиши его, он нарочно говорит. У него овцы-то отродясь не было, и сам он бедняк бедняком».

Микивыр рассердился, прикрикнул на односельчан:

«Будет вам глотки драть! Старуха, неси-ка сюда наш подарок!

К столу подошла сгорбленная женщина. Она положила на стол узел и, не промолвив ни слова, вернулась к двери.

Микивыр развязал платок, и все увидели, что в нем была хорошая овечья шкура.

«Ну что, соседи? — торжествующе спросил Микивыр. — Прикусили языки? То-то».

«Где ж ты ее взял?» — не унимались в толпе. «Купил».

«А деньги у тебя откуда?»

Увицкий опять вскочил:

«Молчать! Вы что ж, государственное дело в балаган превращаете? Смотрите, тюрьма в городе большая, всем места хватит!»

Он еще что-то кричал, но народ стал потихоньку расходиться, ушел и я.

«Ну, думаю, похоже, поп не много пожертвований сегодня соберет».

— Дядя Матвей, — спросил Васли, — как ты думаешь, этот Микивыр вправду купил шкуру? Он же бедняк.

— Кто его знает. Может статься, ему сам Увицкий ее дал, для затравки. «Вот, мол, бедняк жертвует, жертвуйте и вы, прихожане». Может, в самом деле купил. Ведь попы действуют именем бога, иной верующий мужик так рассуждает: «Раз батюшка велит, хоть в петлю лезь, а последнюю копейку отдай!» Так-то, браток!

…Бывает так: на чистом голубом небе появится легкое облачко, оно начинает шириться, расти, и вот уже по небу идут тяжелые грозовые тучи, доносятся раскаты грома. Быть грозе!

Еще совсем недавно народные волнения проходили в Вятке, в Уржуме, теперь их волны захлестывают всю губернию, докатываются до самых отдаленных деревень.

Глава X

ВЕСНА

Приближалась весна. Нартасский сосняк как будто омылся в родниковой воде — такой свежестью охватит тебя, едва войдешь в лес. Высокие, стройные сосны тихо шумят густыми зелеными вершинами, их гладкие стволы золотятся в лучах солнца. Здание школы стоит в самом сосняке.

С приближением весны занятия в классах сменились различными хозяйственными работами. По мысли устроителей Нартасской сельскохозяйственной школы, ее выпускники должны быть образцовыми, культурными хозяевами: немного агрономами, немного ветеринарами, кузнецами, столярами.

Учеба была нелегкой, ребята вставали в пять часов утра, спать ложились в десять вечера. Семнадцать часов на ногах!

Однажды Яша Гужавин сказал Васли:

— Знаешь, старший брат зовет меня в Малмыж. Обещает найти работу. Говорит, чем, мол, в школе мучиться…

— Ну, а ты что? — спросил Васли, подумав испуганно, уж не придется ли ему расставаться и с третьим товарищем.

Яша вздохнул:

— Что я? Я — человек подневольный. Земство уплатило за мою учебу сто рублей. Сбеги я отсюда, отца по судам затаскают.

— Уж это так. Вон Баудер подал в суд на отца Вани Ислентьева, он должен уплатить деньги, потраченные на содержание сына в школе.

— Ты откуда об этом знаешь?

— Ванин отец ночевал у нас на мельнице. Приезжал просить Баудера. Тот накричал на него и выгнал. Придется платить, а где он возьмет: семья большая, бедность…

— Обругал, говоришь? Это еще полбеды. А карцером не грозил? С него станется…

Баудер и в самом деле насаждал в сельскохозяйственной школе армейские порядки. Школьный устав запрещал учащимся читать иные книги, кроме учебников; нельзя было, собравшись вместе, петь песни; в столовую и из столовой нужно было ходить строем; после десяти часов вечера запрещалось выходить из общежития.

Такие казарменные порядки очень не нравились ребятам, поэтому Баудер, зная, что от недовольства до бунта не так уж далеко, всемерно поддерживал шпионскую деятельность надзирателя Потапа Силыча. У того в каждом классе были наушники, которые тайком докладывали надзирателю о разговорах и настроениях одноклассников. В классе, где учились Васли и Яша, таким наушником был Поперечный Йыван.

Разговаривая с Яшей, Васли осматривал плуг, на котором им предстояло сменить лемех.

— Ну и тяжелый, чертяка! Как подымешь — того и гляди, спина треснет, — сказал Васли. — Я бы приделал к нему два колеса, не пришлось бы его таскать.

— Валяй! Будешь изобретателем, прославишься. Марийский Фультон!

— Скажешь тоже!

На другой день, приведя в порядок сельскохозяйственный инвентарь, ребята занялись садом.

Васли радуется, глядя на свои с Ваней Ислентьевым яблони; речной ил, принесенный ими с осени, пошел на пользу: почки на них больше и ярче, чем на других, — видно, скоро распустятся.

Васли радуется, а Яша Гужавин грустит: его деревца, отравленные Поперечным Йываном, засохли.

Когда к ним подошел Малыгин, Яша спросил:

— Гавриил Васильевич, можно, я буду ухаживать за яблонями Вани Ислентьева? Мои почему-то посохли.

— Можно, — ответил Малыгин. — Даже нужно позаботиться о сиротах.

— Гавриил Васильевич, о Ване Ислентьеве ничего не слышно? — спросил Васли.

Поперечный Йыван воткнул свою лопату в землю, наступил на нее ногой и замер, прислушиваясь к разговору.

Малыгин хотел что-то сказать и даже рот открыл, но тут он случайно взглянул на хищную мордочку Йывана и ответил, запнувшись:

— Н-нет, ничего не слышно.

На самом деле об Ислентьеве стало известно, что он в то воскресенье бежал из села вместе с агитатором-студентом Казанского университета, и теперь они вдвоем разъезжают по деревням.

Уходя, Малыгин сказал Васли:

— Мосолов, передай Матвею Трофимычу, пусть придет ко мне сегодня вечером. Вместе с Ксенией Петровной, конечно.

Матвей и Окси к этому времени уже сыграли свадьбу.

— Передам, — кивнул Васли.

Поперечный Йыван принялся ковырять землю, думая с удивлением:

«Интересно, зачем учитель приглашает к себе мельника? Тоже нашел приятеля! Надо будет сказать об этом Потапу Силычу».

Вечером Гавриил Васильевич справлял день своего рождения. В гостях у него, кроме Матвея и Окси, сидел Басов и двое друзей из Уржума.

Усадив гостей за стол, Малыгин сказал:

— Хотя в доме нет хозяйки, все кушанья готовила женская рука.

Окси покраснела и спрятала лицо за плечо сидевшего рядом мужа.

— Прошу! — Хозяин обвел рукой стол, заставленный тарелками с угощением и разлил по рюмкам вино.

Басов поднялся, оглядел всех и обратился к имениннику:

— Гавриил Васильевич, дорогой наш друг, желаю, чтоб дело, которому ты служишь, процветало, а лично тебе — большого здоровья, хорошую жену и детишек побольше!

Потекла шутливая дружеская беседа, дом наполнился веселыми голосами.

Но вскоре заговорили о вещах более серьезных.

Окси время от времени вставала, подходила к двери, прислушивалась.

— Знаете, — начал было Басов, — курыксерские мужики…

В это время в сенях что-то загремело.

Окси подбежала к двери, толкнула ее и, выглянув в темные сени, чиркнула спичкой.

— Кто тут? — спросила она.

В ответ — ни звука, лишь мгновение спустя громко хлопнула входная дверь.

— Кто там? — Малыгин вопросительно посмотрел на Окси.

— Не знаю, не отозвался. — Окси рассмеялась: — Я нарочно возле двери пустое ведро поставила! Кто-то в темноте и наткнулся на него.

— Смотри ты, какая хитрая! — восхищенно воскликнул Малыгин. — Мне бы такое и в голову не пришло.

Окси накинула на плечи платок и вышла на крыльцо. Басов продолжал:

— Так вот, курыксерские мужики вступили в спор с лесопромышленником Ионовым. Ионов сплавляет лес по Шийлаю, и мужики постановили: пусть он заплатит каждому жителю деревни по рублю, иначе они не откроют ему заплот Веткановой мельницы. Ионов, конечно, не хочет платить. Плотовщики сочли требование мужиков правильным и разбрелись по окрестным деревням. Так что теперь и вовсе некому лес сплавлять. Приказчик Ионова бегает по деревням, разыскивает плотовщиков. Говорит: «Если не соберу их, пойду в Нартас, пусть пришлют старших школьников человек двадцать, чтобы было кому лес протолкнуть, когда полиция заставит мужиков открыть заплот». Верховодит мужиками один толковый мужик по фамилии Перевалов. Этот Перевалов прямо говорит: «Пусть Ионов хоть войска вызывает, мы от своего не отступимся». Как видно, там хорошая каша заваривается.

Малыгин сказал взволнованно:

— Если Баудер согласится послать туда ребят, надо чтобы с ними пошел наш человек. Не то пойдет Потап Силыч, уж он-то постарается повернуть ребят против мужиков. Этого никак нельзя допустить. Матвей Трофимыч, ты бы не согласился повести ребят?

Матвей покраснел от удовольствия. Значит, его признали тут за своего.

— Я-то согласен, да вот захочет ли Баудер послать меня?

— Это уж забота Гавриила Васильевича, — с улыбкой сказал Басов.

Глава XI

НА БЕРЕГУ ШИЙЛАЯ

На другое утро два десятка школьников, посланные Баудером на выручку ионовского леса, бодро шагали по дороге. Вел их Матвей.

От Нартаса до Веткановой мельницы семь верст. Приказчик Ионова знай покрикивает:

— Скорей, ребятушки, поторапливайтесь!

Но Матвей отвечает спокойно:

— Успеется! Сам рассуди, господин приказчик: если ребята устанут еще в дороге, много ли они там у тебя наработают? Да и солнышко еще не так высоко.

Приказчик вытащил из кармана часы, взглянул и сморщился:

— Не высоко! Двенадцатый час.

Но Матвей продолжал идти вразвалку. Однако как ни тянул он время, вскоре впереди показался холм Веткан. Внизу, у кромки зеленого леса, протянулась деревня Курыксёр. Мимо деревни, сверкая на солнце, течет река Шийлай. Трудно угадать, где ее обычное русло, сейчас, в половодье, она широко разлилась.

Запруду у мельницы забили сплавляемые молем бревна. Они колышутся на речной волне, бьют в доски заплота. Но доски плотно сидят в своих гнездах, перехвачены железной скобой, на которой висит ржавый, внушительных размеров замок.

Когда отряд Матвея вышел на берег, ребят сразу же окружило человек сорок мужиков. Некоторые держат в руках топоры, багры и дубины.

Высокий, богатырского вида мариец с топором, заткнутым за пояс, шагнул к Матвею, сдвинул шапку набекрень и, со злостью плюнув себе под ноги, спросил:

— За сколько продались?

Матвей промолчал.

— Ты что, оглох? — сурово глядя на мельника, продолжал мужик.

Матвей кивнул на приказчика:

— Ты у него вон спроси, он договорился с заведующим школой. А я что… Мое дело маленькое.

— Что же вы собираетесь делать?

— Что прикажут.

— Если прикажут драться с нами, будете драться?

— Ну где нам, бедным, с вами сладить! — пытается отшутиться Матвей. — Вас вон сколько. Ты мне лучше скажи, кто тут из вас Перевалов?

— Ну я! А что?

— Басов велел тебе поклон передать, — понизив голос, ответил Матвей.

— Тогда другой разговор. — И мужик, подмигнув, отошел к своим.

Мужики о чем-то негромко переговаривались между собой. Школьники, сбившись в кучу, напряженно ждали, что будет дальше. Приказчик, волнуясь, курил папиросу за папиросой, то и дело поглядывая на Лопъяльскую дорогу.

На Ветканском холме показалась лошадь, запряженная в тарантас. Все стали вглядываться, стараясь угадать, кто это такой спускается к берегу. Яша Гужавин первым узнал лошадь.

— Это же наш Орлик! — воскликнул он. — Гляди, Васли, Потап катит!

В тарантасе, развалясь барином, сидел Потап Силыч. Привязав лошадь у мельничного амбара, он, прихрамывая, подошел к ребятам.

— Ну вот, ребятки, и я приехал. Сам Баудер послал, — проговорил он с самодовольной улыбкой. — Матвей, почему же ребята до сих пор не приступили к работе?

Подошел Перевалов. Оглядел надзирателя с головы до ног, поправил топор за поясом и спросил:

— Это еще что за птица?

Потап Силыч побледнел, губы его задрожали, но он, желая скрыть, что трусит, произнес запальчиво:

— Но-но-но, потише!

На всякий случай Потап Силыч попятился и спрятался за спины школьников. Но Перевалов продолжал сверлить его взглядом:

— Чего же ты прячешься, гусь лапчатый? Тебе работать охота? Иди сюда, я тебе найду такую работу, что жарко сделается.

Потап Силыч, видно, решил отмолчаться, отвернулся.

Перевалов отошел.

Вдруг раздался крик:

— Урядники!

На холме показалось человек пятнадцать верховых. Когда они приблизились, все увидели, что это урядники и что ведет их уездный исправник Жестков.

Приказчик бросился навстречу. Жестков спешился, о чем-то коротко переговорил с приказчиком, и они вдвоем в сопровождении пяти урядников подошли к толпе мужиков.

Жестков, тучный, краснорожий, сразу перешел на крик:

— Эт-то что ж такое, мужики? Бунтовать?! Да вы знаете, что ждет бунтовщиков? Каземат и каторга!

Растолкав притихшую толпу, вперед вышел Перевалов.

— Господин исправник, — сказал он, — ты нас каторгой не пугай. Мы и так знаем, что ваши законы народ не милуют. Лучше скажи, зачем сюда пожаловал?

Исправник сбился с тона, ответил без крика:

— Как зачем? Навести порядок.

— Неправда! — Перевалов рукой рубанул воздух. — Вы заявились, чтобы лесопромышленник Ионов не понес убытку. А уж он небось перед тобой, господин исправник, в долгу не останется. Так ведь?

— Молчать! У кого ключи от ставка? Подавай их сюда! — снова закричал Жестков и сделал рукой знак остановившимся поодаль урядникам. Те подошли.

— Ключей не дадим! — твердо сказал Перевалов и положил руку на топорище висевшего за поясом топора.

— Тогда придется ломать замок.

— Не позволим!

Исправник, бросив на Перевалова злобный взгляд, повернулся к приказчику.

— Подготовьте рабочих. Сейчас откроем ставок. — Он надел белые перчатки, которые до сих пор держал в руке, правую руку положил на рукоять сабли. — Кошкин! Молдавкин!

Двое урядников подскочили к нему.

Исправник приказал:

— Замок сломать, открыть ставок!

— Есть! — козырнули урядники.

Перевалов повернулся к толпе:

— Соседи! Не дадим открыть ставок!

Толпа качнулась, загудела десятками возмущенных голосов:

— Не дадим! Не дадим!..

Кошкин и Молдавкин не успели сделать и десяти шагов по направлению к ставку, как люди окружили их плотной стеной. Исправник мигнул конникам. Те, наезжая конями на людей, начали было теснить толпу, но вскоре верховых за ноги сдернули на землю. Завязалась общая драка. Дрались на кулаках, кое-где над головами толпы взлетали дубинки. Несколько урядников обнажили было сабли, но тогда в толпе раздался крик:

— Ребята, в багры!

Урядники струсили, спрятали сабли в ножны и отступили. Правда, далеко не всем удалось сразу выбраться из толпы.

Видя, что мужики одолевают, Жестков выстрелил в воздух. Толпа замерла. Воспользовавшись этим, урядники, растолкав мужиков, выбрались из толпы и сгрудились возле исправника. Вид у них был самый жалкий: вывалянные в пыли, всклокоченные, кто хромает, кто держится руками за голову, у кого синяк под глазом, у кого рассечена губа.

«Нет, тут плохие игрушки! — тревожно подумал исправник. — Мужики, видать, озлобились, их голыми руками не возьмешь. Тут не урядники нужны, а казаки!»

Он приказал отряду построиться и увел его, ни разу не оглянувшись на угрюмо примолкшую толпу мужиков.

Васли подтолкнул Яшу Гужавина в бок.

— Народ плюнет — море будет! — весело сказал он.

Глава XII

«ОН ГОЛОДНЫЙ, А НЕ ВОР!»

Десять месяцев длится учебный год в Нартасской сельскохозяйственной школе. Но только три месяца проводят ученики в классах, хотя и в эти три месяца на их попечении остаются конюшня, коровник, овчарня и различные хозяйственные работы. Остальные семь месяцев — тяжелый крестьянский труд в поле, на лугах, на гумне. Нартасские ученики горько шутят, что выражение «работать от зари до зари» родилось именно в их школе.

Особенно туго приходится ребятам весной, когда идет пахота. Работа тяжелая, а кормежка скудная: ломоть хлеба, пять-шесть ложек каши да стакан чая. Идет парень по пашне за плугом, на каждом повороте заносит тяжелый плуг на руках, а в животе у него урчит от голода. Парень старается обмануть желудок: то попьет холодной водички, принесенной с собой в бутылке, то сорвет и сунет в рот стебель борщевника, пожует березовых почек.

Гавриил Васильевич Малыгин уже не раз говорил с Баудером о том, что учеников надо кормить лучше, но до сих пор эти разговоры ни к чему не привели. Малыгин решил поговорить еще раз.

— Владимир Федорович, — сказал он, — весенние полевые работы только еще начались, а трое ребят со старшего курса уже заболели от голода. Диомидова вчера вечером привели с поля под руки. Сегодня он, разумеется, не смог выйти на работу.

— Вы опять о том, что надо учеников мясом кормить?

— Надо, Владимир Федорович.

— Нет-нет, у нас каждая корова на балансе, сами знаете.

— Можно двух-трех телят на мясо пустить. Они еще не на балансе.

— Теленок со временем будет коровой.

— А ученик со временем будет агрономом, зоотехником. Будущая надежда российского крестьянства! А мы их голодом морим!

— Гавриил Васильевич, зачем же так волноваться? Я знаю, вы любите, жалеете каждого ученика. Но не надо забывать и о том, что наша школа должна приучать своих выпускников к лишениям и трудностям, крестьянская работа не признает неженок.

— Ну хоть картошки и крупы прибавьте. Эти продукты не на балансе, ученики сами выращивают.

Баудер поморщил лоб:

— Ладно, подумаю.

После этого разговора прошла неделя, потом другая, ребят кормили по-прежнему скудно.

Однажды, когда ребята были на работе, Потап Силыч, по своему обыкновению, принялся шарить в их котомках. Обследуя котомку за котомкой, он наткнулся на небольшой, туго завязанный узелок. Прикинул на руке — фунта два потянет. Что это такое может быть? Развязал узелок, и на пол посыпался овес.

Глаза Потапа Силыча злобно сверкнули.

— Вот оно что! Выходит, у лошадей взял.

Вечером в школьном дворе выстроили всех учеников. Перед строем поставили виновного. Надзиратель сунул ему в руки злополучный узелок:

— На, держи, чтоб все видели! Хотел его тебе на шею повесить, да Малыгин удержал.

Паренек ничего не ответил и не поднял головы. Он утирал текущие по щекам слезы и тяжко вздыхал.

Вперед вышел Баудер.

— Этого парня вы все знаете, — начал он, — это Диомидов с последнего курса. Он опозорил нашу школу. Он вор, и ему не место в нашей школе. Так и сообщим его родителям.

Диомидов бухнулся на колени:

— Владимир Федорович, ради бога! Делайте со мной что хотите, только пусть отец с матерью не знают!

Ребята затаили дыхание, ждут, что ответит Баудер. Но тот стоял столбом и молча смотрел на парня тяжелым взглядом.

Малыгин побледнел и, подойдя к Диомидову, сказал ласково:

— Встань, Диомидов. Нехорошо стоять на коленях. Встань!

Диомидов послушно поднялся с колен, коротко взглянул на товарищей и снова понурился.

— Диомидов — вор, — сурово продолжал Баудер.

Но тут, перебивая его, кто-то выкрикнул из строя:

— Он голодный, а не вор!

Баудер опешил. Глаза его, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

— Ч-то т-такое? — проговорил он, задыхаясь от злости. — Кто посмел?! Потап Силыч, отвечай!

Надзиратель и рта не успел открыть, как раздался угодливый голос Поперечного Йывана:

— Яков Гужавин. С нашего курса, Владимир Федорович.

Васли гневно взглянул на Йывана и в сердцах плюнул под ноги.

— Гужа-авин, ну-ка, ну-ка, иди-ка сюда, дай на себя полюбоваться, — с издевкой заговорил Баудер.

Яша смело вышел вперед.

— Красивый парень, ничего не скажешь, — в том же тоне продолжал Баудер. — Ты откуда же будешь родом, такой бойкий?

— Из Русско-Турекской волости. — Глядя на Баудера в упор, Яша сказал твердо: — Если Диомидов вор, так и всех нас надо считать ворами.

— Вот как! — воскликнул Баудер, нахмурившись. — Очень интересно!

— Каждый из нас считает за счастье подежурить на конюшне.

— Это почему же?

— Потому что там можно овса наесться.

— Вот оно что! Значит, все вы воруете овес у лошадей? — Баудер побагровел от ярости.

— Овес, Владимир Федорович, — смиренно ответил Яша, — поскольку есть сено мы еще не научились.

По рядам учеников прокатился смешок.

— Молчать! — рявкнул Баудер. — Потап Силыч, запишите ему выговор.

— Тогда и мне пишите выговор! — крикнул звонкий мальчишеский голос. — Я тоже ел овес!

— И я ел!

— Мы все ели!

— Кормили бы лучше, мы бы не позарились на овес!

— Верно! Верно!

Баудер растерялся. Как видно, перекричать взбудораженных парней он не надеялся, ретироваться не считал возможным. Он подошел к Малыгину и что-то тихо ему сказал. Но тот только отрицательно покачал головой. Тогда Баудер что-то горячо зашептал ему в самое ухо. Малыгин согласно кивнул и поднял руку:

— Ребята, успокойтесь! Послушайте, что скажет вам Владимир Федорович.

— Мы подумаем об улучшении вашего питания, — насупившись, проговорил Баудер. — Потап Силыч, Диомидову запишу выговор. Ну, а Гужавину… — Он бросил взгляд на настороженно притихших парней. — Его я прощаю. Все, можете расходиться.

Ребята разошлись, но успокоились не скоро. Долго еще в общежитии слышались их возбужденные голоса. А вечером, едва Поперечный Йыван переступил порог спальни, как кто-то накинул ему на голову мешок и доносчику устроили «темную». Избитый, он побежал жаловаться Потапу Силычу, но тот даже не стал искать виновных: знал, что все равно виновные не сыщутся. Когда все единодушны — это большая сила, с нею не поборешься.

Глава XIII

БОЛЬШАЯ НОЛЬЯ

В конце лета учеников послали на практику в окрестные деревни.

Васли и Яша Гужавин попали в Большую Нолью. В деревне восемь десятков дворов, по большей части бедняцкие хозяйства. Стоявшие над оврагом домишки — низенькие, маленькие, в два-три окошка, с горбатыми крышами, скособочившиеся, наполовину ушедшие в землю. Наверное, нартасский бык легко мог бы их спихнуть в овраг рогами. Хозяйственные постройки крыты соломой, вместо заборов жердяные изгороди.

Васли и Яша обошли деревню из конца в конец и лишь про пять-шесть хозяйств могли сказать:

— Здесь живут зажиточные хозяева.

Улица голая, как гумно, нигде ни деревца, ни кустика, лишь кое-где на задах, в огородах, красуются осенним убранством красно-оранжевые кроны черемухи да кусты калины.

Бедная деревня, печальная деревня…

На квартиру Васли и Яша встали к рыжебородому деду Ефиму.

В деревне у Васли оказалось много знакомых мужиков, ведь все они ездят молоть зерно в Нартас. Поначалу его так тут и называли: помощник мельника. Но после того, как, собрав мужиков в караулке, Васли устроил показ туманных картин на тему «Четырехпольный севооборот», дед Ефим сказал односельчанам:

— Что вы его зовете «мельник» да «мельник»! Он на мельнице мельник, тут он агроном. Вы слушайте, что он вам говорит, да на ус мотайте. Парень ученый и говорит дело: землю мучить не годится. Раньше наша земля была жирной, с густым черным перегноем, теперь год от году скудеет. А почему? Потому что не даем земле отдохнуть. То-то и оно…

Дед Ефим — самый уважаемый в деревне старик. Широкий в плечах, с рыжей окладистой бородой, с большими сильными руками. Он не бросает слов на ветер, оттого и слушают его соседи, оттого и верят ему.

Васли с первых дней очень привязался к деду Ефиму, и старик относился к нему и Яше по-отцовски, старался помочь добрым словом, советом.

Сосед деда Ефима Кугерге Йыван — самый бедный мужик в деревне: девять ртов в семье. Но никто никогда не видел, чтобы он сидел повесив голову. Спрашивают его:

— Кугерге Йыван, как поживаешь?

Улыбнется в ответ:

— Сегодня не очень хорошо. Завтра будет лучше! Дед Ефим поучает своих квартирантов:

— Вот и вы так же живите, ребятки! Полезет горе тебе на шею, а ты не давай ему охомутать себя. Встряхнись да подтянись да надейся на лучшее, как Кугерге йыван!

Однажды утром, когда Васли был в доме один, с улицы, запыхавшись, вбежал Яша:

— Ой, Васли, скажу — не поверишь! Угадай, кого я сейчас видел?

— Кого?

— Митрохина!

— Мичи? — обрадовался Васли.

— Его самого. В Нартас покатил. Лошадь — загляденье! Черная как ворон, быстрая как ветер; бежит, так и кажется, что копыта землю не задевают. Вот повезло человеку!

— Да погоди ты, Яша! Объясни путем. Ты говорил с ним? Почему меня не кликнул?

— Говорил, говорил. Приглашал зайти, да он очень торопился. Какой-то срочный пакет в Нартас везет. На обратном пути обещался заехать. Ты его и не узнаешь! Он теперь как московский барин: темно-синяя шинель, серебряные пуговицы в два ряда, картуз форменный, сапоги гармошкой!

Васли слушает Яшу и ушам не верит. Рад за товарища, тот, как видно, выбился в люди. Вспомнилось, как на Биляморской дороге они поменялись лаптями.

С нетерпением ожидал Васли старого друга. То и дело подходил к окну. Наконец послышался стук копыт, перед домом остановился тарантас.

— Приехал! Мичи приехал! — воскликнул Васли и выбежал на крыльцо.

Мичи не спеша вылез из тарантаса, привязал лошадь к изгороди, степенно вошел во двор.

— Мичи! Насилу дождался, думал уж, что не приедешь, что забыл, — сияя улыбкой, проговорил Васли и хотел обнять друга, но тот, сдержанно улыбаясь, протянул руку:

— Здравствуй, Василий. Я никогда ничего не забываю. Мне нельзя забывать, служба такая, — важно сказал он. — Вот, приехал, как видишь.

— Ишь каким ты стал! — оглядывая Мичи с ног до головы, восхищенно говорил Васли. — Прямо офицер, тебя и не узнать. Ну пойдем, дружище, в дом, гостем будешь. — Васли положил руку ему на плечо и так, полуобняв, ввел в избу.

Яша уже возился возле печки с самоваром. Вскоре тот заурчал, как старый кот.

— Сейчас закипит, — сообщил Яша. — Васли, тащи угощение!

Васли принес из кухни миску, полную сухарей.

Мичи взглянул на угощение и вышел. Через минуту вернулся с кожаной сумкой в руках. Вынул и положил на стол три куска сахара, хлеб и вареное мясо.

— Мичи, зачем ты это? Убери, Мичи, — сказал Васли. — Ведь ты у нас в гостях. Моя мать всегда говорила, что нет ничего вкуснее, чем чай с сухарями.

— На безрыбье и рак рыба, потому тебе мать и толковала про сухари, — насмешливо отозвался Мичи.

Васли и Яша переглянулись. Васли покраснел.

Когда самовар вскипел, Васли разлил чай по чашкам, все трое сели за стол.

Разговор не клеился. Васли до этого дня часто вспоминал Мичи Митрохина. Ему казалось, что, если встретятся, не смогут вдоволь наговориться, но сейчас молчал, не зная, о чем заговорить с прежним другом.

— Так… Значит, вы здесь на практике… Так… — постукивая пальцами по столешнице, тянул Мичи, видимо тоже подыскивая тему для разговора. Он уже напился чаю и отодвинул от себя чашку. Вдруг он спохватился: — Вася, Яша, что же вы не едите мясо? Ешьте, не стесняйтесь.

— Да мы совсем недавно обедали, — соврал Яша. — Не знаю, как Васли, я еще не проголодался.

— Я тоже не хочу, — сказал Васли и пододвинул кусок мяса к Мичи: — Спрячь, у тебя впереди путь долгий, пригодится.

— И то правда, — завертывая мясо в тряпицу и убирая его в сумку, согласился Мичи. — Сейчас еду в Русский Турек, оттуда в Малмыж. Все время в дороге. Спасибо, лошадь у меня хорошая, быстрая, какая и должна быть при моей новой должности.

— Какая же у тебя должность? — спросил Васли.

— Я теперь помощник почтмейстера земской управы.

— О-о! — удивленно воскликнул Яша. — Неужели помощник почтмейстера?

— А ты как думал?

И он принялся хвастливо рассказывать о том, что теперь водит дружбу с писарями земской управы, о том, как, прихватив с собой закуску и водку, они ездят на рыбалку, как весело проводят там время. Его речь пестрела какими-то непонятными словечками, должно быть подхваченными им от этих самых писарей.

Васли слушает Мичи и с грустью думает, как сильно тот изменился за короткое время.

— Мичи, а ты не думаешь дальше учиться? — спросил он.

— Как тебе сказать? — Мичи толкнул свою чашку под кран самовара. — Налей-ка, Вася, еще. Думаю, конечно. Только в Нартасскую школу я, разумеется, возвращаться не собираюсь. Охота была в земле копаться. Вот если бы выучиться на писаря, это другой разговор. Сейчас для меня главное — хорошо себя зарекомендовать. Я вообще на хорошем счету у начальства, а после этой заварушки и подавно. Сумел отличиться.

— О какой заварушке ты говоришь? — спросил Васли.

Мичи даже чашку поставил на стол и, пригладив волосы, удивленно уставился на Васли.

— Неужто не знаешь? Ну и ну! Живете в дыре, ничего-то вы не знаете. Да в Малмыже чуть было революция не произошла. Вы хоть слово «революция» слыхали?

Яша вспыхнул:

— Ты что же, за дураков нас считаешь?

— Ну, знаете, и ладно.

— Так что же было в Малмыже? — нетерпеливо спросил Васли.

— Сейчас расскажу все по порядку. Четыре дня назад являются в Малмыж ученики сельскохозяйственной школы из села Савли. Идут по улице с красным флагом, поют революционные песни. К ним присоединились наши, малмыжские. Вся эта толпа подошла к зданию полицейского управления. Мы с писарями услыхали про это, пошли посмотреть, что будет. Слышали бы вы, что эти мерзавцы кричали!

— Что же они кричали? — поинтересовался Яша.

— Кричали, что раз манифестом дана свобода, то нечего теперь бояться ни исправников, ни казачьих нагаек. Кое-кто подбивал разгромить полицейское управление.

— Постой, постой, Мичи, — перебил его Васли, — о каком манифесте ты толкуешь, что-то я не пойму.

Митрохин вытаращил глаза.

— Как?! Вы и этого не знаете? Вот темнота! Вот деревня! Да сейчас, куда ни сунься, только об этом и говорят. Царь издал манифест, которым дарует народу свободы. Наши писаря утверждают, что теперь можно собираться и говорить что хочешь.

— Да ну? Правда? — Яша вскочил. — Выходит, мы теперь можем открыто высказывать свои мысли?

И не бояться ни Потапа Силыча, ни самого Баудера!

Яша выбежал на середину избы и запел, притопывая в такт пятками.

Митрохин холодно на него посмотрел.

— Рано прыгаешь. В Малмыже тоже многие обрадовались, вроде тебя, но тут же угодили в дом вот с такими окнами. — Он растопырил пальцы обеих рук и скрестил их. — Ясно тебе?

— Ясно, — ответил за Яшу Васли, и глаза его, только что радостно сверкавшие, потухли. — В тюрьму сажают.

— А ты как думал? — Митрохин пристукнул ладонью по столу. — Иначе нельзя. У нас в управе говорят: дай мужику волю, он самого царя скинет. А жить без царя невозможно. Вон даже для скотины нанимают пастуха.

— Ты бы, Мичи, спросил в своей управе, кому же тогда дается свобода по этому манифесту? — сказал Васли.

— Чего спрашивать, и так ясно: народу. Там так и сказано.

— Народу? Выходит, и мужику?

— И мужику.

— Сам же говоришь…

— Что? Что я говорю? Говорю, что без узды мужику нельзя. Я по деревням езжу, всего насмотрелся. В Малмыже толпа рассвирепела, земского начальника Сарычева чуть не разорвала. Ладно, нашелся умный человек, крикнул: «Не троньте его, он больной!» Пожалели и отпустили, не тронули. А тут и полиция не сплошала, схватила самого главного смутьяна.

— Это кого же?

— Студент какой-то из Казанского университета. Говорить мастер: как заговорит, сразу вокруг него толпа. «Сбросьте, говорит, со своей шеи разных паразитов, будьте сами хозяевами земли!» Тут ему полицейские руки и скрутили. Его тащат, а он еще что-то против царя кричит. Прямо сказать, бесстрашный парень.

Васли и Яша переглянулись. Васли спросил:

— Скажи, а этот студент, каков он из себя?

— Высокий такой, волосы светлые, длинные.

— Это он! — воскликнул Васли. — Яша, знаешь, о ком я говорю?

— Ясное дело, — подтвердил Яша.

— Откуда вы его знаете? — подозрительно спросил Митрохин.

— Он перед церковью как-то раз выступал, новобранцев против войны агитировал, потом листовки разбросал и скрылся.

— Ну вот, теперь, голубчик, попался! — злорадно проговорил Мичи.

Васли посмотрел на него неприязненно:

— Послушай, а ты-то чем отличился?

— Ямщик знакомый, Одинцов, сцепился с полицейским, отколошматил его и хотел скрыться, да я его задержал.

— Вот предатель! — вырвалось у Яши. — Товарища предал!

Мичи криво улыбнулся:

— Какой он мне товарищ, он уже старик. Ну ладно, мне пора, прощайте.

Он схватил картуз, накинул на плечи шинель и вышел, хлопнув дверью.

Глава XIV

МАНИФЕСТ

Пожар революции, вспыхнувший в главных городах России, к осени 1905 года разметал искры грозного пламени по всей стране. Испугавшись надвигающейся революции, царь Николай II издал манифест, в котором сулил народу гражданские свободы.

В один из осенних вечеров на квартире лопъяльского учителя Павла Степановича Басова собралось несколько человек. Все были возбуждены. На лице Басова играл чахоточный румянец, глубоко запавшие глаза лихорадочно блестели. Он то и дело покашливал и вытирал платком бледный лоб.

— Господа! Товарищи! Вы только подумайте: ведь свобода дана! Свобода! — взволнованно твердил молодой фельдшер Халтурин.

Басов охладил его пыл насмешливой улыбкой:

— Погоди радоваться, Семен Васильевич. Сулят свободу, а что получим, пока неизвестно. Знаешь, как на Кавказе осла обманывают? Повесят у него перед носом на хворостине морковку, он бежит за ней что есть духу, но, как ни старается, схватить не может.

— Ну, Павел Степанович, это уж ты слишком! — обиделся Халтурин. — С чего ты взял, что нас только манят свободой? Почему мы не должны верить царю?

Басов пожал плечами.

— Ладно, поживем — увидим, — сказал он. — Я собрал вас, товарищи, вот для чего. Сейчас по деревням идет обсуждение манифеста, крестьяне выносят по нему свой приговор. Мы должны позаботиться о том, чтобы разъяснить народу суть царского манифеста, какие изменения и дополнения внести в свой приговор.

— Закрыть земскую управу, — предложил Малыгин, — от нее ведь никакого толку, один только вред.

Учитель из деревни Куптюр сказал:

— Надо упразднить должности стражников и урядников. А чтобы порядок в деревнях соблюдали выборные от народа.

— Отдать землю крестьянам!

— Надо как-то ограничить в правах попов. Дерут с прихожан сколько вздумают. Взять хотя бы крестины: захочет поп — сдерет полтинник; захочет — рубль, а то и два.

На это предложение возразил Малыгин:

— Церковь пока трогать не стоит, многие крестьяне верят в бога. Это оттолкнуло бы от нас крестьян.

— Я согласен с мнением Гавриила Васильевича, — сказал Басов.

Долго еще спорили, обсуждали каждое предложение. Но когда все разошлись и Басов остался один, он внезапно почувствовал удушье. Он распахнул настежь дверь, чтобы впустить холодного свежего воздуха. Подошел к кровати и рухнул на нее в изнеможении. Кровь пошла у него горлом, и он потерял сознание…

В это самое время Гавриил Васильевич Малыгин въезжал в Нартас.

Ветер гнал по небу свинцовые тучи. Был он холодным, по-осеннему порывистым. И тучи были осенние, такие, из которых не знаешь, что ждать — то ли дождя, то ли снега.

Ученики Нартасской школы уже кое-что слышали про манифест, хотя никто толком не знал, что же в нем содержится. Однако как ни уговаривал Малыгин Баудера, тот ни за что не соглашался собрать учеников и объявить им о манифесте.

— Будет распоряжение от губернатора, тогда объявим, — сказал он, — Манифест предназначен народу, а наши ученики, можно сказать, еще дети.

— Какие же они дети, Владимир Федорович! Старшим по восемнадцать-девятнадцать лет.

— Но и не взрослые. Ничего, пусть потерпят. Под видом обсуждения манифеста они могут учинить всякие безобразия. Кто тогда будет в ответе? Я. То-то же. Подождем бумаги от губернатора.

Но никакой бумаги от губернатора не было ни на другой, ни на третий день, и Малыгин снова пошел к Баудеру.

— Владимир Федорович, ждать больше нельзя. Ученики волнуются, среди них распространяются самые нелепые слухи, это может привести к искаженному пониманию царского манифеста.

Баудер прищурился, спросил подозрительно:

— Скажите мне, пожалуйста, Гавриил Васильевич, почему вы так об этом беспокоитесь? Кто уполномочил вас заниматься этим делом? Земский начальник? Полицейское управление? Я, ваш директор? Или…

— Меня уполномочил Учительский союз, — сухо ответил Малыгин.

— Ах вон оно что! Ну так знайте, что для меня этот ваш союз не указ!

— Не мешает и вам знать, господин директор, что и норовистой лошади хомут надевают.

Баудер опешил, потом спросил растерянно:

— Что вы хотите этим сказать, господин Малыгин?

— Хочу сказать, что времена меняются, господин Баудер. Между прочим, известно ли вам, что лесопромышленнику Ионову, как он ни бился, пришлось-таки пойти на уступки? Народ добился своего. Курыксерские крестьяне получили с него плату, только тогда позволили провести плоты через свои земли.

— Да, я слышал об этом, — пробурчал Баудер. — Что-то вы, Гавриил Васильевич, в последнее время слишком часто повторяете слово «народ».

— Не вижу причин бояться этого слова, — пожал плечами Малыгин.

— Бояться, конечно, его нечего. Да только не получилось бы так: сегодня — «народ», завтра — «народ», а послезавтра — революция! Я обещал господину губернатору, что в нашу школу никогда не проникнут идеи социалистов.

— Идеи обещаниями не остановить, Владимир Федорович, — тихо, но внушительно сказал Малыгин, глядя Баудеру в глаза.

Выйдя от Баудера, Малыгин направился на мельницу. Они еще раньше договорились, что сегодня Матвей поедет в Сенду, чтобы потолковать с тамошними мужиками о царском манифесте. Предполагалось, что сегодня вернется с практики Васли, тогда Матвей сможет оставить на него мельницу. Но Васли почему-то задержался в Большой Нолье.

Малыгин предложил:

— Матвей Трофимыч, сделаем так: мне сегодня надо побывать в Большой Нолье. На обратном пути я привезу Мосолова, тогда ты сможешь отправиться в Сенду. Так что будь к вечеру готов.

— Хорошо, — согласился Матвей.

Подъезжая к Большой Нолье, Малыгин издали заметил, что на улице толпится необычайно много народу. Подъехал поближе — оказалось, что деревенские парни и девушки сажают яблони. Руководят посадкой Мосолов и Гужавин.

Сначала хотели посадить деревья на холме возле караулки, но потом какая-то девушка, стрельнув глазами на Васли, предложила:

— Давайте посадим возле каждой избы по яблоне, чтобы долго помнить практикантов.

Васли взглянул на бойкую девушку, покраснел и отвернулся. Предложение девушки всем понравилось, и когда Малыгин въезжал в деревню, посадки уже заканчивали.

Весть о том, что приехал нартасский учитель, быстро разнеслась по деревне. Все без зова потянулись к караулке. Полсотни человек набилось в караулку, остальным пришлось стоять снаружи под навесом. Но и они не уходят, хотят узнать новости, привезенные учителем. Малыгин часто бывает в Большой Нолье, его тут знают и уважают.

Васли и Яше удалось протолкаться к самому столу, за которым Малыгин читал вслух «Вятскую земскую газету».

Мужики слушали внимательно; когда Малыгин кончил, дед Ефим спросил:

— Растолкуй ты нам Христа ради, что такое «манифест»?

— Манифест — это торжественное письменное обращение верховной власти к населению.

— A-а, значит, торжественное, — протянул дед. — Выходит, теперь я могу говорить все, что пожелаю?

— Можешь.

— И против урядника могу?

— И против урядника можешь. Царь разрешил.

— Чего ж тогда урядник Самсон, как приедет к нам, рта открыть не дает. Все «Молчать!» да «Молчать!».

— Ничего, скоро он это слово забудет, — заверил учитель. — Теперь ты имеешь право не молчать, а говорить.

— Ну хорошо, — продолжает дед Ефим. — Вот, положим, я хочу сказать, что у меня земли мало. Кому я об этом скажу? Тебе, Гавриил Васильевич? Ну, скажу, а что толку? Сможешь ты мне дать землю? Нет. Вот то-то и оно. Право у меня есть, а земли-то все равно нет.

— Все это так, Ефим Тихоныч. Поэтому о своих нуждах ты не мне говори, а расскажи через газету.

— Тогда, думаешь, наше слово до самого царя дойдет? — спросил кто-то из толпы.

— Думаю, что дойдет.

— Коли так, надо пересказать царю про все наши нужды.

— Узнает царь про наше горе, глядишь, поможет чем-нето…

«Пожалуй, время огласить приговор», — подумал Малыгин, достал из нагрудного кармана заготовленную Басовым бумагу и сказал:

— Полагаю, что нужды у всех вас одинаковые, поэтому послушайте, какой приговор вы можете вынести и через газету довести до сведения правительства. Читаю: «Мы, крестьяне деревни Большая Нолья Мари-Биляморской волости, прочитав Манифест государя императора Николая Второго, пришли к такому мнению: свобода — это хорошо. Но чтобы она была надежной, мы посылаем такой приговор: пункт первый — хозяином земли должен быть трудовой народ, а налоги платить по доходам, получаемым с хозяйства…»

Малыгин один за другим прочитал все пункты, написанные совместно с Басовым. Выдержал паузу, давая мужикам время обдумать услышанное, потом обратился к деду Ефиму:

— Ну как, Ефим Тихоныч, согласен ты с таким приговором?

Дед Ефим подошел к столу, повернулся к односельчанам:

— Если бы хоть что-нибудь из этого приговора исполнилось, я бы порадовался, что живу на свете восьмой десяток и что довелось-таки хоть перед смертью увидеть какие-то перемены к лучшему.

— Значит, согласен? — переспросил Малыгин. — Тогда подпишись под этой бумагой.

— Что ж, под такой бумагой, Гавриил Васильевич, приложу руку с дорогой душой.

После деда Ефима под приговором подписалось еще человек тридцать.

Все собравшиеся с интересом поглядывают на самого богатого в деревне мужика Сидыр Сапана, что он станет делать, подпишется под приговором или нет. Тот топчется у окна, молча наблюдает за тем, что происходит в караулке.

Наконец дед Ефим не выдержал:

— Сапан, а ты что же? Или не хочешь руку приложить?

Сидыр Сапан замялся:

— Подожду пока. Мне не к спеху. Мой отец, бывало, говаривал: «Была бы шея, хомут найдется».

— Что за загадки ты, сосед, тут загадываешь? — нахмурился дед Ефим. — Говори яснее, не виляй.

— Куда уж яснее? Вот вы хотите изничтожить урядников. Кто же тогда станет следить за порядком в деревне?

— Сам народ, — ответил ему Малыгин.

— А кто заставит таких, как Кузьма, платить долги? — не унимается Сидыр Сапан.

— Чего его заставлять? Он сам уплатит.

— Уплатит он, как бы не так! Он еще в прошлом году взял у меня два пуда муки, до сих пор не отдал, все только обещается. Сказать бы уряднику, тот живо заставил бы его вернуть долг, да: сердце у меня доброе, жалко мне Кузьму, все-таки сосед.

— Знаем мы твое доброе сердце! — крикнула женщина из толпы. — Нынешней весной у Петровой снохи последнюю телку со двора свел. Тебе-то, конечно, нужен урядник! Чтобы твое толстое брюхо оберегать и стеречь твое добро! Сколько у тебя хлеба? Скирды по десять лет стоят нетронутые, а мы без хлеба сидим. Мужики! Чего рты разинули? Подписывайте скорее эту бумагу! Бумага правильная. Может, вправду царь нас услышит, приструнит Самсона-урядника, отщиплет нам от Сапанова каравая хоть краюшку!

Сходка окончилась, все разошлись по домам. В караулке остались Малыгин, дед Ефим да Васли с Яшей.

Учитель пересчитал подписи под приговором:

— Сорок семь.

— Мало, — покачал головой дед Ефим. — В деревне больше сотни мужиков. Надо пойти по домам, собрать еще подписей.

Малыгин сказал:

— Дельная мысль. Мосолов, Гужавин, возьмите с собой кого-нибудь из деревенских парней и идите по домам. Может, кто еще надумает подписаться.

Втроем — Васли, Яша и Микал — пошли по деревне.

На улице ни души, с неба сеется мелкий дождь.

В конце деревни показался всадник. Проскакал по улице, ребята проводили его взглядом: это был урядник Самсон.

Переходя из дома в дом, ребята собрали еще более тридцати подписей.

Когда подошли к дому Сидыр Сапана, Микал спросил:

— К Сидыр Сапану зайдем?

Васли пожал плечами.

— Зачем? Он ведь был на сходке, сами слышали, что он говорил.

Но Сидыр Сапан уже заметил ребят, открыл окно, спросил недовольным голосом:

— Эй, вы! Чего под окнами торчите?

— Дядя Сапан, мы подписи собираем, — ответил Микал.

— Какие подписи? A-а, на бумаге с приговором? Ну, тогда заходите в дом, заходите. Дайте-ка я взгляну, кто там подписался.

— Сам-то подпишешься? — настороженно спросил Васли.

— Ишь ты какой нетерпеливый! — Сидыр Сапан бросил на парня злобный взгляд. — Сказал, сначала посмотрю, кто подписался, тогда решу. Идите в избу.

— Дядя Сапан, ваш Шемеч не спущен с цепи? — с опаской спросил Микал, зная злой нрав Сапанова кобеля.

— Привязан, не бойся, — ответил Сидыр Сапан и захлопнул окно.

Ребята вошли во двор, увидели под навесом оседланную лошадь и поняли, что урядник завернул к Сидыр Сапану.

— Яша, давай сделаем так, — предложил Васли, отдавая Гужавину три листочка с подписями и оставив себе лишь текст приговора. — Ты с этими бумагами подожди на улице, мы с Микалом войдем в дом. Если понадобится, я тебя позову.

Яша все понял. Он кивнул, вышел на улицу и притаился под окном.

Васли и Микал поднялись на крыльцо.

Хозяин распахнул дверь в сени, пригласил:

— Входите, входите, ребятишки. Где же ваш третий приятель?

Васли увидел, что посреди избы стоит, покачиваясь на нетвердых ногах, урядник.

Незаметно мигнув Микалу, Васли ответил:

— Да у него живот схватило. Он в хлев зашел.

Урядник уставился на Васли мутным, пьяным взглядом.

— Это вы, значит, щенки, с бумагами по деревне шляетесь? Я вам покажу, как народ мутить!

Он сжал огромные кулачищи, но тут вмешался Сидыр Сапан:

— Самсон Емельяныч, ну что ты зря кричишь на ребят? Они ни в чем не виноваты. Вот те, кто подписался под этой богомерзкой бумагой… Теперь они в твоих руках, Самсон Емельяныч.

— Подавай сюда бумагу! — рявкнул урядник.

— Какую бумагу, господин урядник? — Васли сделал удивленное лицо.

— Приговор! Подписи!

— A-а, приговор сходки? Он у нашего товарища остался. Подождите, он сейчас придет.

Пока Васли заговаривал зубы уряднику, Микал подошел к окну и сделал знак Гужавину. Яша бегом припустил вдоль улицы.

Между тем хозяин вышел во двор и, вернувшись в избу, сказал:

— Они нас надули, Самсон Емельяныч! Третий парень сбежал.

— Ах вы, щенки! Меня обманывать?!

Урядник ткнул кулаком в зубы сначала Васли, потом Микалу.

Микал закрылся рукой, Васли, вспыхнув, спросил:

— Господин урядник, вы что-нибудь слышали о царском манифесте?

— Что?! Манифест?! Вот тебе манифест!

И он снова ударил Васли. Из разбитой губы на подбородок Васли потекла струйка крови.

Хозяин схватил урядника за руку и, оттащив к столу, усадил на лавку.

— Сопляк! — Урядник тяжело дышал и сверлил Васли взглядом. — Тюрьма по тебе плачет.

— Всех в тюрьму не посадите, господин урядник!

Урядник вскочил и кинулся было к Васли, но тут на улице раздались голоса.

Сидыр Сапан выглянул в окно и воскликнул:

— Самсон Емельянович! Люди! Сюда идут!

Он хотел накинуть на дверь крючок, но Васли опередил его и распахнул дверь настежь.

В дом вошли несколько человек. Впереди — Малыгин. Увидев окровавленного Васли, Гавриил Васильевич побледнел от негодования.

— Это ваших рук дело, господин урядник? — сурово спросил он.

Урядник взглянул на озлобленные лица мужиков, как-то сразу обмяк и опустился на скамью.

Послышались возмущенные голоса:

— Нашел на ком зло сорвать!

— Избили парня…

— Сейчас мы арестуем урядника и отправим под конвоем в Уржум. Там ему растолкуют, что царь даровал народу свободу, — сказал Малыгин.

Мужики одобрительно зашумели, и только дед Ефим возразил учителю:

— Тащить урядника в Уржум — пустое дело. Ничего ему не будет: ворон ворону глаз не выклюет. Давайте лучше проводим от нас господина урядника «с почетом», чтоб он впредь и дорогу к нам позабыл.

Урядника вывели во двор, связали ему руки за спиной и, как куль, закинули на спину лошади. Кто-то распахнул ворота, кто-то ударил лошадь по крупу, и она с места взяла в галоп.

Темнеет. Дует холодный северный ветер. Нудно сеется мелкий дождик — и не перестает, и сильнее не идет. Холодная осень. Тревожная осень.

Глава XV

БУНТ

В начале ноября произошло несчастье. Поперечный Йыван, катаясь на коньках на мельничном пруду, попал в полынью, и его утянуло под лед.

Ребята, натерпевшиеся от наушничества Йывана, не очень-то о нем горевали. Лишь надзиратель Потап Силыч сокрушался, что остался без доносчика.

Недели через две ударили большие морозы. Баудер отпускал дрова по скупой норме, и ученики дрогли в классах, мерзли по ночам в общежитии.

Ребята со старшего курса наладились таскать дрова из поленницы. Потап Силыч сразу заметил, что в спальнях стало теплее. Стал следить, кто берет дрова без разрешения, но никого не мог поймать. Тогда он пошел на хитрость. Вынул из полена сучок, в отверстие затолкал заряженный ружейный патрон. Это полено он незаметно для ребят подложил в поленницу и стал ждать.

Незадолго до отбоя в одной из спален грохнул выстрел. В ту же минуту на пороге, злорадно улыбаясь и потирая руки, появился Потап Силыч.

— Попались, голубчики, — сказал он. — Думали меня, перехитрить? Не вышло! Ну, говорите теперь, кто из вас воровал дрова? Ну?

Вперед вышел Ваня Ислентьев. Он недавно вернулся в школу, чтобы отцу не пришлось платить непосильный штраф.

— Выходит, вы, Потап Силыч, нарочно все это подстроили?

Надзиратель самодовольно ухмыльнулся:

— Ты как думал? Вывел вас на чистую воду, ворье!

— Кто ворье? Мы?! — зашумели ребята.

— Вы, конечно! Но теперь вам несдобровать, уж я вам спуску не дам, вы у меня…

Надзиратель не договорил. Неожиданно погасла лампа, ребята в темноте накинулись на ненавистного надзирателя и принялись его тузить.

— Ребята! Да что вы! Я же так только! Я пошутил! — взмолился Потап Силыч.

Но удары продолжали сыпаться на него со всех сторон.

Кончилось тем, что надзирателя схватили за руки и за ноги, вынесли в полутемный коридор и, раскачав, бросили к двери.

Потап Силыч больно ударился об пол, с трудом поднялся и, ковыляя, ушел в свою комнату.

Общежитие гудело до утра. Никто не ложился спать, все обсуждали случившееся.

— Нас около сотни, — сказал Ваня Ислентьев. — Всех в карцер не посадят, из школы не исключат Главное — держаться дружно. Мы должны предъявить Баудеру свои требования.

— Какие требования? — спросил Лайдемир Диомидов.

— Ясно какие, — вмешался в разговор Яша Гужавин. — Чтоб не заставляли нас работать по четырнадцать-пятнадцать часов, чтобы лучше кормили…

Его поддержало сразу несколько голосов:

— Чтобы в карцер не сажали, здесь не тюрьма!

— Дрова сами заготавливаем, а топить не дают!

— Некоторые учителя бьют учеников — например, Прокудин. Гнать таких из школы!

— Давайте изложим все это в приговоре, как делают мужики на сходках, и подадим бумагу Баудеру, — предложил Ваня.

— Давайте!

— Пиши, мы все подпишемся!

Когда приговор был написан, Ваня Ислентьев прочел его вслух:

— «Учитывая свободу, дарованную народу царем, мы, ученики Нартасской школы, обсудили свою жизнь, и все пришли к единому мнению, что собака директора школы живет лучше, чем мы, и что наше положение должно измениться коренным образом. Поэтому мы требуем:

Первое. Установить восьми-девятичасовой учебно-трудовой день.

Второе. Улучшить питание.

Третье. Уничтожить казарменные порядки в общежитии.

Четвертое. Внести изменения в школьный устав, в частности разрешить ученикам свободно собираться для обсуждения различных вопросов и для совместного отдыха». Все!

— Еще один пункт забыли включить, — сказал Яша Гужавин.

— Какой?

— Раз школа не казарма и тем более не тюрьма, значит, не нужен надзиратель!

— Долой надзирателя!

— Долой!

Избитый, насмерть напуганный Потап Силыч, услышав эти крики, покрепче запер дверь. Утром, с трудом передвигаясь, явился в кабинет Баудера за расчетом.

Незадолго до него в этом кабинете побывали трое ребят — выбранный учениками школы ученический комитет во главе с Ваней Ислентьевым. Комитет вручил Баудеру петицию. Прочитав бумагу, Баудер чуть не задохнулся от злости, приказал Прокудину посадить комитетчиков в карцер и вызвать к себе Малыгина.

В это время к нему и явился Потап Силыч.

— Прошу расчета, Владимир Федорович, — хрипло дыша, сказал он.

Баудер удивленно взглянул на побледневшего, осунувшегося надзирателя.

— Что это вдруг? — спросил подозрительно.

— Здоровье мое никудышное.

— Ты вроде раньше не жаловался.

— Раньше не жаловался, а теперь чувствую, что не могу больше работать, хочу вернуться в родную деревню, там у меня сестра…

В кабинет вбежал Прокудин:

— Владимир Федорович! Бунт! Ребята высадили дверь карцера, освободили тех троих, что были у вас давеча!

Баудер опустился в кресло, губа у него отвисла.

— Бунт? Где Малыгин? Уж не по его ли наущению ученики написали эту проклятую бумагу?

— Он вчера вечером уехал в Сенду, — сказал Прокудин.

— Тогда он тут ни при чем. Выходит, ребята сами до этого додумались? Это еще хуже.

Он опустил голову и задумался. Прокудин кашлянул.

— Что будем делать, Владимир Федорович? Скот стоит некормленный, в столовой плиту до сих пор не растопили.

Баудер поднял голову:

— В столовой — пусть. Этих бунтарей неделю кормить не надо бы. А вот скотину… Потап Силыч, пойди распорядись.

Надзиратель затравленно оглянулся на дверь.

— К ним идти? Нет уж, Владимир Федорович, увольте. Я ведь за расчетом пришел.

Баудер вдруг вскипел:

— За расчетом, говоришь? Да тебя под суд надо отдать, слышишь? Под суд! Деньги получал, а учеников распустил! Только умеешь, что шпионить да доносить, а за порядком кто будет следить? В школе бунт, а ты удрать задумал? Вон отсюда, чтоб духу твоего в Нартасе не было!

Надзиратель испуганно попятился к двери, отворил ее спиной, но, оказавшись в коридоре, немного осмелел и, проворчав: «Подавись ты моими деньгами, я и без расчета уйду!» — хлопнул дверью и пошел к себе укладывать вещи.

Малыгин в эту ночь, как и сказал Прокудин, не ночевал в Нартасе. После смерти Басова Учительский союз назначил Гавриила Васильевича старшим в округе, и он теперь чаще, чем прежде, разъезжал по деревням, беседовал с крестьянами.

Утром, вернувшись из Сенды, Гавриил Васильевич пошел в школу, но классные комнаты, к его удивлению, были пусты.

Зато в общежитии стоял такой галдеж, как будто большая стая потревоженных галок собралась на верхушках берез.

Малыгин похвалил ребят за то, что догадались создать ученический комитет, и горько упрекнул сам себя: «Дальние палки подбираешь, через ближние переступаешь. Ведешь агитацию среди крестьян, а что у тебя под носом творится, не знаешь!»

Ваня Ислентьев рассказал Малыгину о поданной Баудеру петиции, о том, что тот приказал посадить его с товарищами в карцер, но ребята их освободили.

— Я пойду переговорю с Баудером, — сказал Малыгин. — По-моему, он должен согласиться на ваши требования. Они справедливы.

Когда Малыгин вошел в кабинет, Баудер поднялся ему навстречу:

— Наконец-то! — растянув рот в улыбке, сказал он.

— Я заходил сейчас в общежитие… — начал было Малыгин, но Баудер его перебил:

— Подумать только: в моей школе бунт! Ах мерзавцы! Им не школа нужна, а Сибирь! Представьте себе, подали мне петицию!

Малыгин наклонил голову:

— Знаю.

— Знаете? Интересно, откуда?

— От учеников.

— Ну и что?

— Вы хотите знать мое мнение?

— Да.

— Я согласен со всеми пунктами петиции. Даже считаю, что не мешало бы кое-что добавить.

Баудер побледнел.

— Любопытно, что же такое вы предлагаете добавить?

— Я предлагаю официально признать ученический комитет и поручить ему следить за порядком в школе.

— Нет! — Баудер вскочил с кресла и забегал по кабинету. — Нет, в руководимой мною школе я не допущу никаких комитетов! Сегодня — комитет учащихся, завтра — народная милиция, потом придется передать власть мужикам. Так по-вашему?

— Это уж как решит Учредительное собрание, — невозмутимо ответил Малыгин.

Баудер снова сел за стол, посмотрел на Малыгина тяжелым взглядом, заговорил как бы через силу:

— Гавриил Васильевич, я знаю, что ученики вас уважают, слушаются. Очень прошу вас принять меры и прекратить беспорядки в школе. Я сейчас же поеду в уезд, испрошу инструкций, как быть дальше с этими мужицкими детьми, осмелившимися на бунт. Я считаю, что на них нужна крепкая узда, иначе они совсем распояшутся. Узнаю, что думают на этот счет в уезде, брать всю ответственность на себя я не считаю возможным.

— Ученики ждут ответа на свою петицию, — напомнил Малыгин.

— Ничего, пусть подождут, — буркнул в ответ Баудер. — Значит, так, Гавриил Васильевич. В мое отсутствие всеми хозяйственными делами будет ведать Прокудин. За обучение и соблюдение школьного устава отвечаете вы. Надзирателя я прогнал.

— Сколько времени вы предполагаете отсутствовать? — спросил Малыгин.

— Не знаю. Возможно, мне придется обращаться к самому губернатору. Во всяком случае, постараюсь обернуться поскорее, хотя и оставляю школу в таких надежных руках, — и Баудер, взглянув на Малыгина колючим взглядом, натянуто улыбнулся.

Час спустя по Биляморской дороге мчались легкие санки, только снежная пыль завивалась позади.

В санях, завернувшись в шубу, сидел Баудер, кучер погонял лошадей и мурлыкал под нос какую-то песню.

Впереди показалась черная фигура. Это Потап Силыч, кляня все на свете, плелся в родную деревню, о которой не вспоминал более сорока лет. Он шел, глубоко задумавшись, поэтому не услышал пронзительного скрипа полозьев у себя за спиной, не посторонился. Лишь когда конец оглобли ударил его по затылку, он громко вскрикнул и замертво рухнул в сугроб. Кони промчались мимо.

— Что такое? — недовольно спросил Баудер ямщика, отгибая воротник шубы.

— Какого-то прохожего мужика в сугроб столкнули, Владимир Федорович, — ответил тот. — Остановиться разве, поглядеть, не зашибся ли?

— Что ему, вахлаку, сделается! — махнул рукой Баудер. — Погоняй!

Глава XVI

ШКОЛА НА ЗАМКЕ

Баудер, приехав в Уржум, даром времени не терял. Побывал в земской управе, побывал в полицейском управлении. Рассказал о беспорядках в школе, обвинив в них Малыгина.

— Мне известно, что Малыгин распространяет идеи социалистов среди крестьян, значит, и ученикам дух бунтарства внушил он же, больше некому. Хотя, по словам бывшего надзирателя нашей школы, еще нартасский мельник ведет себя очень подозрительно. Да и с Малыгиным они приятели. Видно, неспроста.

Через два дня Малыгин и Матвей были арестованы. Их обоих выдернули из-за праздничного стола: Матвей и Окси собрали застолье, чтобы отметить рождение своего первенца, названного ими Василием.

Праздновали в Оксиной избе. Среди гостей, кроме Малыгина и девушки-фельдшерицы, были Васли и дед Ефим. Но старик, посидев немного, стал прощаться; Васли вышел его проводить, но потом уговорил остаться ночевать у него на мельнице.

Поэтому об аресте Матвея и Малыгина Васли и дед Ефим узнали только наутро, когда на мельницу с ребенком на руках прибежала заплаканная Окси.

Услышав новость, Васли растерялся. Потом вспомнил: ученический комитет! Вот куда надо сообщить о случившемся.

А тут еще дед Ефим посоветовал:

— Васли, останови мельницу. Пойдем в школу, расскажем всем, что случилось, надо подумать, как теперь быть.

Мнения ребят разделились.

Одни считали, что нужно дождаться возвращения Баудера и потребовать у него, чтобы он вступился за учителя и мельника перед властями. Другие уверяли, что это пустое дело, потому что Баудер пальцем ради них не шевельнет. Никому и в голову не приходило, что оба арестованы по его доносу.

Кто-то предложил послать в уезд делегацию от школы.

Тогда Васли сказал:

— Делегацию послать надо, только не от одной школы, а включить в нее и взрослых. Ведь дядю Матвея и Гавриила Васильевича хорошо знает вся округа. Взрослых скорее послушают, чем нас. Дедушка Ефим, поедешь в уезд как представитель от деревни Большая Нолья?

— Поеду, — сказал дед Ефим.

В состав делегации включили Ваню Ислентьева, Васли Мосолова, Лайдемыра Диомидова, деда Ефима и Окси.

— Ребята, — сказал Ислентьев, — мы должны соблюдать образцовый порядок, чтобы у администрации не было причин обвинить нас в бесчинствах. Ученический комитет распределил между всеми работу. Выполняйте ее добросовестно.

Ребята разошлись, одни пошли в кузницу, другие в столярку, третьи в хлев. В общежитии остались только трое делегатов. Дед Ефим отправился в Большую Нолью за лошадью, Окси пошла к подруге, чтобы оставить у нее ребенка.

Ислентьев, Васли и Лайдемыр сидели и тихонько беседовали.

— Вы тут чего расселись? — вдруг раздался грубый окрик. Оглянулись — в дверях стоял Прокудин. Этот учитель, хоть и совсем недавно приехал в Нартас, сумел стать правой рукой Баудера. Ученики сразу же невзлюбили его за грубость — он не брезговал и рукоприкладством — и дали ему прозвище Кагой, что значит «Беззубый». Внешность у Прокудина была самая нерасполагающая: гнилые зубы, широкое плоское лицо, на голове не волосы, а какая-то кабанья щетина.

Теперь, с отъездом Баудера и арестом Малыгина, Прокудин остался главным начальством в школе.

— Легок на помине, — пробормотал Ваня Ислентьев и, обратившись к Прокудину, сказал: — Николай Семенович, мы тут как раз только что говорили, что нужно пойти попросить у вас лошадь.

— Зачем? — нахмурился Прокудин.

— Мы должны уехать в Уржум хлопотать за Малыгина и Рубакина.

Прокудин сделался туча тучей.

— Никуда вы не поедете! Я не разрешаю. И лошадь не дам.

— Мы не нуждаемся в вашем разрешении, — отрубил Ислентьев. — Нас выбрали делегатами от школы. Лошадь мы сами возьмем, нам ученический комитет позволит. Васли, Лайдемыр, идите запрягайте.

Васли и Лайдемыр вышли.

— Это самоуправство! — закричал Прокудин. — Верни их! Сейчас же! Слышишь? — Он подскочил к Ване и схватил его за плечо. — В карцер всех!

Ислентьев насмешливо улыбнулся и, поведя плечом, стряхнул руку Прокудина.

— Кишка тонка, — спокойно сказал он.

Прокудин побежал к конюшне, увидел запряженную лошадь.

— Распрягайте! — рявкнул он. — Я запрещаю!

— Мы выполняем решение ученического комитета, — возразил Васли.

Из хлева вышли несколько парней-третьекурсников, и Прокудин счел за благо ретироваться.

Он ушел к себе на квартиру и, не зная, чем заняться, решил попить чаю. Но едва он сел за стол, как в дверь постучались, в комнату вошел полицейский в офицерских погонах.

Прокудин обрадованно вскочил:

— Вот кстати! — воскликнул он и засуетился: — Прошу к столу, горяченького чайку с дорожки.

— Недосуг чаи распивать. У меня предписание произвести обыск на квартире Малыгина. Проводите нас, господин Прокудин.

— Хорошо, что вы приехали, я уж хотел полицейский наряд вызывать, — продолжал Прокудин.

— Что такое?

— Ученики делегатов выбрали, те в Уржум собираются; может быть, уже уехали.

— Не извольте беспокоиться, у полевых ворот стоит полицейский. Из Нартаса сегодня ни один человек не выедет.

И верно: едва делегаты подъехали к полевым воротам, путь им преградил полицейский с револьвером в руках:

— Стой! Поворачивай обратно! Не велено пущать.

Никакие уговоры и объяснения не помогли, пришлось подчиниться.

Покидая Нартас, полицейские, по доносу Прокудина, увезли Ваню Ислентьева.

Вернувшийся через несколько дней из уезда Баудер объявил по школе приказ начальника Уржумской земской управы. В приказе говорилось:

«Ввиду чрезвычайной опасности, возникшей в связи с распространением среди учащихся революционных идей, во избежание дальнейшего развития общешкольной смуты приказываю:

1. Нартасскую Александровскую низшую сельскохозяйственную школу закрыть на неопределенное время.

2. Зачинщиков смуты — преподавателя оной школы Малыгина Гавриила Васильевича, мельника школьной мельницы Рубакина Матвея Трофимовича и ученика оной школы Ислентьева Ивана отчислить из школы и передать в ведение полицейского управления.

3. О возобновлении занятий в школе будет уведомлено циркулярно».

Двенадцать человек было оставлено в Нартасе для ухода за скотом, остальным пришлось разойтись по домам.

На школьной двери повис большой замок. Через несколько дней тропинку к школе замело снегом, у школьного крыльца вырос высокий сугроб.

Глава XVII

ДОМА

Йывана Петыра очень опечалил неурочный приезд сына.

— Признайся, Васли, что ты натворил? — уже не в первый раз спрашивал он. — За что тебя выгнали?

— Отец, я ведь тебе давеча объяснял, что не выгнали меня, просто школу временно закрыли и всех учеников распустили по домам.

И он снова принимался рассказывать отцу о событиях в Нартасе.

Отец слушал и горестно вздыхал.

Дни шли за днями, об открытии школы не было слышно. Васли томился от безделья и однажды сказал отцу:

— Надо на работу устраиваться. От безделья с ума можно сойти.

— Читаешь слишком много, вот что, — решил отец. — Лучше бы побольше на улице бывал.

— Что мне там делать? — возразил Васли. — Собак гонять? Вон старший брат нанялся к лесопромышленнику Бушкову, наймусь и я.

— Как же так, сынок? Два года учебы псу под хвост кинешь? Нет, покуда школу не кончишь, никуда я тебя не пущу, и думать забудь. Погоди чуток, должны же они школу открыть.

Но прошел месяц, другой, школы не открывали.

Все это время Васли очень много читал. Только книги да письма Маши Окишевой скрашивали его существование в эту долгую, томительно долгую зиму.

Маша училась в Вятской гимназии. Первое письмо от нее Васли получил еще в Нартасе. Он тогда не ответил ей, потому что решил: не может у них быть ничего общего! Маша — богатая, он — бедный, она — русская, он — мариец. Зачем ему переписываться с гимназисткой? Да и написала она ему, должно быть, просто от скуки.

Он так и Коле Устюгову сказал, когда тот заговорил с ним о Маше.

— Напрасно ты обижаешь Машу, — возразил ему Коля. — Она не виновата, что у нее отец лавочник. Нет, Маша — хорошая девушка, жаль только, что не я ей нравлюсь. Как приезжала на каникулы, все про тебя спрашивала, пенек ты бесчувственный.

Придя домой, Васли нашел среди тетрадей Машино письмо, перечел его заново.

«Васли, давай переписываться с тобой, — писала Маша. — Ты да я — единственные из нашего класса, кто продолжает учиться. Пиши мне о своей жизни и учебе. У нас в Вятке не прекращаются волнения. Бастуют рабочие водопровода, электростанции, железнодорожного депо. Два дня в городе не было воды и света, не ходили поезда. Молодежь устраивает уличные демонстрации. Во время демонстрации был убит ученик реального училища. Училище закрыто. Не учатся в духовной семинарии и в фельдшерской школе. Вчера прочла в «Вятской газете» о беспорядках в сельскохозяйственной школе в селе Савали Малмыжского уезда и опять вспомнила тебя. Что творится в вашей Нартасской школе? Неужели все тихо-мирно? Я часто тебя, Васли, вспоминаю. Да и как забыть годы детства, учебу в Турекской школе… Все это ушло безвозвратно, но забыть это невозможно».

Васли дочитал письмо, задумался. Вспомнилась последняя встреча с Машей. Васли приехал тогда домой на летние каникулы. Проходя по берегу реки, он увидел девушку и даже не сразу узнал в ней Машу, так она похорошела. Стройная, белолицая, с русыми волнистыми волосами. Ее большие серые глаза приветливо смотрели на парня. Васли смутился и, кивнув, хотел пройти мимо, но она окликнула его:

— Васли, куда ты спешишь?

Он остановился и, стараясь скрыть смущение, усмехнулся:

— A-а, гимназистка пожаловала? Ну здравствуй!

Маша посмотрела на него с каким-то грустным упреком.

— Разве ты забыл, как меня зовут, что называешь «гимназисткой»?

— Да нет, Маша, это я так… — пробормотал Васли. — Ты не обижайся.

Они тогда поговорили немного и разошлись, потом Маша прислала ему это письмо, на которое он так и не ответил. Теперь же, когда вспомнилась эта встреча, ему захотелось написать ей, и Васли, взяв лист бумаги, принялся сочинять письмо.

С тех пор переписка с Машей заняла большое место в его жизни. От Маши узнавал он новости большого мира, ей изливал свою душу. Уже третий месяц живет он дома, об открытии Нартасской школы ничего не слышно. Васли, чтобы не сидеть без дела и как-то скоротать время, плетет корзины из ивовых прутьев. Читает книги, которые берет в библиотеке, часто пишет Маше.

«Нет никакого терпения, — писал он ей в конце февраля, — школу все не открывают. Ты писала, что в Вятском реальном училище начались занятия, учатся в фельдшерской школе. Почему же нас так мучают? Мне теперь на улицу стыдно показаться: соседи смеются над отцом, думая, что меня просто-напросто выгнали. Ведь не станешь же каждому объяснять что и как. Я решил: подожду еще немного, потом подамся в Вятку искать работу, хватит болтаться без дела! Тогда и с тобой, может быть, увидимся. Ты пишешь, что хочешь стать учительницей. Дело хорошее и очень для тебя подходящее. Завидую тебе, что ты учишься. А я завтра пойду в Нартас, узнаю, не слышно ли чего о школе».

На другое утро Васли собрался и пошел. По дороге зашел к деду Ефиму.

В избе застал одну полуслепую старуху.

— Бабушка, Ефим Тихоныч дома?

— Да уж три месяца, как исчез мой старик… — запричитала старуха. — Когда Нартасскую школу закрыли и троих арестовали, надо, говорит, сходить в Уржум, сказать начальникам, что напрасно хороших людей арестовали. Ушел и не вернулся.

— Как же так? — растерянно спросил Васли. — Вы что же, не пытались узнать, что с ним?

— Сноха ходила в волость. Ей там растолковали. Ваш старик, сказали, ревелсенер, ему место в тюрьме. — Старуха заплакала: — Видать, помру, так и не повидаю моего старика…

С тяжелым сердцем вышел Васли из дома деда Ефима. Лишь на миг потеплело в груди, когда, взглянув вдоль пустынной улицы, увидел он кусты и деревца, посаженные им тут прошлой осенью. Заиндевевшие, припорошенные снегом, они казались большими белыми курами, сидящими в снежных сугробах.

Выйдя из Большой Нольи, Васли зашагал в Нартас. Там он прежде всего побывал у Прокудина.

Прокудин сказал ему, что мельницу думают пустить только после половодья, мастерские закрыты — заказов нет, на скотном дворе работников без Васли хватает, так что он зря пришел.

Васли спросил:

— Когда школу откроете?

— Приказ будет — откроем, а приказа покуда нет, — ответил Прокудин.

Тишина и запустенье встретили Васли на школьном дворе. Все дороги и тропинки, ведущие на школьный двор, замело снегом, замело и дорогу на мельницу — ни одного следа.

Васли непреодолимо захотелось побывать на мельнице. По глубокому снегу спустился он к Нолье, поднялся на крыльцо. Дернул дверь — она была заперта. Без особой надежды сунул руку за наличник двери и радостно воскликнул:

— Здесь!

Ключ лежал на месте.

Войдя в пустой промерзший дом, Васли заглянул в комнату Матвея. Обледеневшее окно, пустые доски кровати, голый стол, одинокий стул.

Комната Васли была нетронута, как будто хозяин оставил ее только вчера. Постель аккуратно застелена, на столе книги и тетради. Лишь окно такое же заиндевевшее, как и в комнате Матвея. От дыхания пар ходит клубами.

Васли запер дверь, сунул ключ в условленное место и пошел к Окси.

Окси очень изменилась за то время, что они не виделись. Она осунулась, возле губ появились маленькие, похожие на серпы, морщинки, глаза ввалились и смотрят устало.

Окси обрадовалась приходу Васли; взяв на руки малыша, принялась рассказывать:

— Я недавно побывала в Уржуме. Матвей и дед Ефим сидят в одной камере. Идет следствие. Матвей говорит, что никаких доказательств против них у полиции нет, одни голословные обвинения. Как видно, до суда дело не дойдет.

— Значит, их выпустят? — обрадовался Васли.

Окси вздохнула:

— Должны бы выпустить, да вот только когда? Жду не дождусь…

— Ксения Петровна, — смущенно проговорил Васли, — не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Окси встала, положила ребенка в люльку, качнула ее несколько раз и, прошептав: «Спит», снова села рядом с Васли. Положила руку ему на плечо, сказала:

— Спасибо тебе, Васли, за заботу, только чем же ты мне можешь помочь? Конечно, мне тяжело одной, да только я теперь знаю, что таких одиноких, обездоленных женщин в нашем краю сотни. Ты бы поглядел, что творится возле Уржумской тюрьмы! Сутками дожидаются несчастные бабы, чтобы повидать мужа или сына. Многие приходят, как я, с младенцами на руках, а у иной, кроме младенца, еще за юбку уцепились два-три малыша. И почти все, кто сидит, попал в тюрьму потому, что поверил царскому манифесту. Ну, а ты, Васли, как живешь?

— Никак, можно сказать. Вот пришел узнать насчет школы.

— Узнал?

— Прокудин говорит, что пока нет приказа ее открывать.

— Что же ты думаешь делать?

— Пойду в Курыксер; может, там на мельницу устроюсь…

Но, придя в Курыксер, Васли узнал, что местная мельница стоит на замке: нечего стало молоть.

Продрогший до костей, он зашел в трактир, спросил себе чаю.

За соседним столом сидел приказчик лесопромышленника Ионова, раскрасневшийся от выпитой водки.

Он несколько раз пытливо посмотрел на Васли, поманил к себе.

— Ты откуда, молодец? — спросил он.

— Из Нартаса.

— А тут что делаешь?

— Зашел чаю попить.

— Я не про то. В Курыксере что делаешь?

— Хотел на работу наняться.

— Ясно. Скажи, молодец, ты грамотный?

— Грамотный.

— Что такое дебет-кредит знаешь?

— Слыхал немного.

— Мне нужен помощник счетовода. По рукам?

Васли кивнул.

— Эй, хозяин, — крикнул приказчик, — налей-ка этому молодцу рюмку водки!

— Я не пью.

— Хм-м… Ну что ж, это, пожалуй, даже хорошо. А есть хочешь?

— Поесть не откажусь.

— Подать ему жаркого, — распорядился приказчик.

Так Васли стал работать в конторе лесопромышленника Ионова.

Глава XVIII

СНОВА В ШКОЛЕ

Но проработал он там недолго: ближе к весне школу все-таки открыли. В земской управе смекнули, что приближается посевная, что пора готовить семена и инвентарь. Ведь у Нартасской школы свыше ста десятин земли, более ста голов скота — большое, налаженное хозяйство. Не разорять же его из-за сумасбродства нескольких молодых горячих голов!

И вот Нартас снова ожил. В окнах школы и общежития зажегся свет, из печных труб повалил дым. Молодые веселые голоса звонко перекликаются друг с другом, повсюду радостное оживление.

Правда, десятка полтора учеников так и не вернулись в школу. Их родители, напуганные происшедшими беспорядками, рассудили, что пусть лучше сын останется неученым, зато не угодит в тюрьму. Другие, соблазнившись заработком, не пожелали оставить какое-либо теплое местечко ради учебы.

В день, когда должны были возобновиться занятия, в Нартас приехал председатель Уржумской земской управы Садовень. Он обратился к ученикам с речью, сказал, что их долг — хорошо учиться и стремиться к тому, чтобы прошедшие беспорядки больше никогда не повторились, помянул при том, конечно, бога и царя.

Когда он закончил свою короткую речь, стоявший за его спиной Прокудин собирался подать ученикам знак расходиться, как вдруг среди тишины раздался голос Васли Мосолова:

— Я хочу спросить.

Садовень нахмурился:

— Ну, что там еще?

— По школе ходят слухи, что Гавриил Васильевич Малыгин больше не будет нас учить. Это правда?

Садовень смешался. Ему было известно, что Малыгина из Уржумской тюрьмы перевели в Вятку, но, стоя перед строем парней, впившихся в него глазами, он счел за благо ответить уклончиво.

— Правда, его перевели в другое место.

— Когда выпустят из тюрьмы мельника Матвея Трофимыча Рубакина? — спросил Васли.

— И нашего товарища Ваню Ислентьева! — подхватило сразу несколько голосов.

Садовень растерянно обернулся к Прокудину, сказал сквозь зубы:

— Николай Семенович, да уймите же вы их!

Прокудин выступил вперед.

— Господин председатель земской управы ничего об этом не знает, — сказал он. — Это дело полицейского управления.

Поднялся шум. Глаза председателя трусливо забегали, он поднял руку и, когда шум немного утих, сказал с заискивающей улыбкой:

— Весьма похвально, что вас заботит судьба не только вашего товарища, но и какого-то мельника. Но я в самом деле ничего о них не знаю. Однако обещаю по возвращении в Уржум навести справки и, по возможности, похлопотать.

Потом, по дороге в Уржум, председатель корил себя: «Старый болван! Признайся, что струсил! Наобещал с три короба, теперь придется хлопотать за этих висельников, иначе прослывешь лгуном».

Видимо, он действительно похлопотал. Во всяком случае, прошло немного времени, и Матвей с Ислентьевым вернулись в Нартас.

Глава XIX

ОГОРОД ВАСЛИ МОСОЛОВА

Началась весенняя посевная. Ученики работают кто в поле, кто в мастерских, кто пасет скот.

Наконец зачислили Васли на казенный кошт. Теперь он живет в общежитии, в очередь дежурит в столовой, в коровнике или на конюшне. На мельнице бывает редко, забежит, чтобы поиграть с маленьким Вачи, повидаться с Окси. Встречаться с Матвеем ему стало тяжело: четыре с лишним месяца тюрьмы сильно изменили его — Матвей стал неприветливым, неразговорчивым.

Васли, облюбовав себе небольшой кусок земли неподалеку от мельницы и испросив разрешения у Матвея, вскопал две грядки. На первой посеял два фунта семян гречихи, взятой из общей кучи без выбора, на второй грядке тоже два фунта, но это были отборные семена, крупные, проверенные на всхожесть. Когда придет время собирать урожай, он соберет его с каждой грядки отдельно. Результаты опыта покажут, есть ли смысл в сортировке посевного материала.

Васли не делал из своих опытов секрета, ребята частенько наведывались на его опытный участок, называя его «огородом Васли Мосолова». Все с интересом и нетерпением ожидали результатов опыта.

Между тем подошло время сенокоса. Все ученики были разбиты на три группы, каждой из них отводился для покоса участок, там ребята и станут жить во все время сенокоса. Прокудин, который временно был назначен директором школы вместо Баудера, пребывал в большой тревоге: участки расположены один от другого в пяти — семи верстах, как поспеть всюду с доглядом? А не доглядишь, как бы опять эти чертовы парни не затеяли какой-нибудь смуты, ведь теперь за порядок в школе отвечает он. Особенно беспокоил его авторитет, которым, как он теперь точно знал, пользовался у ребят Иван Ислентьев. Вот если бы привлечь его на свою сторону, тогда можно было бы не опасаться каких-нибудь неожиданностей.

Прокудин вызвал Ислентьева к себе и, стараясь казаться приветливым, сказал:

— Вот что, Ислентьев, я решил на время сенокоса назначить тебя моим помощником.

Ваня усмехнулся:

— Это что же, вроде надзирателя?

Прокудин поморщился:

— Что уж тут вспоминать о надзирателе! Оказывается, школа прекрасно может обходиться без надзирателя. Ты будешь просто моим помощником.

— Почему именно я, а не кто-нибудь другой?

— Потому что ты старший из ребят по возрасту, пользуешься у них авторитетом.

— Что же я должен буду делать?

— Я дам тебе верховую лошадь, ты будешь каждый день объезжать покосы, в конце дня сообщать мне о том, как подвигается работа и не случилось ли каких происшествий. Согласен?

— Согласен.

Какой крестьянин не любит веселую, радостную пору сенокоса! У кого не встрепенется сердце при виде цветущего луга, кто, взглянув на белые, синие, желтые цветы, не почувствует, что за спиной у него словно выросли крылья — так бы и полетел над бескрайними зелеными лугами! В березовой рощице, что островком стоит среди луга, поют-заливаются на разные голоса птицы, все бы слушал и слушал! Выйдешь на берег реки — не насмотришься, как золотые лучи солнца играют на чистой воде. Какая музыка сравнится с тонким свистом косы в умелых руках косаря? Какой запах слаще того, что источает скошенная трава? Что душистее и мягче копны свежего сена? Как не любить сенокос!

Радуются сенокосу и ученики Нартасской школы. Все три покоса расположены по берегу Нольи. Дни стоят погожие, ребята знают, что в такое время медлить — грех, поэтому их не нужно ни уговаривать, ни подгонять, они встают в пять часов утра и трудятся до вечерних сумерек.

Многим ребятам показалось странным, что Ваня Ислентьев согласился стать подручным Прокудина.

— Кагой его в тюрьму засадил, а Иван теперь к нему же и подлизывается! — осуждающе говорили они.

— Вот уж не ждали, что Ислентьев может снюхаться с Прокудиным, — поддакивали другие.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Яша Гужавин у Васли.

Васли ответил решительно:

— Глупости ребята болтают. Не подлизывается Ваня и ни с кем он не снюхался. Видно, был у него свой расчет, когда он соглашался на предложение Прокудина. Чем шептаться у него за спиной, давай прямо спросим, в чем тут дело.

Спросили. Иван ответил:

— Дело ясное: если бы я отказался, Кагой назначил бы кого-нибудь другого. Ну как попался бы фискал, вроде Поперечного Йывана! Со мной-то вам нечего опасаться: кто бы что бы ни сказал, Прокудин о том и знать не будет. Я сам ненавижу Прокудина и уже придумал, как отомстить ему за то, что засадил меня в тюрьму. Я ведь не такая овечка, как наш мельник. Посидел немного за решеткой и сразу скис, теперь собственной тени боится.

— Ты, Ваня, мизантроп, — сказал Васли.

— Кто-кто?!

— Мизантроп.

— Что это такое? Говоришь какие-то мудреные слова, как только язык не сломаешь.

— Мизантроп — это человеконенавистник. Ну что ты взъелся на дядю Матвея?

— А чего он в кусты прячется? Встретил как-то его, поговорить с ним хотел, да не вышло у нас разговора. Он начал социалистов ругать, говорит: «Мутят народ, а сила-то у них, оказывается только на языке, знал бы — не связывался!» Каково?

— Да, дядя Матвей сильно после тюрьмы изменился. Но его тоже можно понять: человек семейный, ребенок маленький…

— При чем тут ребенок? Вон в Москве уличные бои были, так что же, по-твоему, там у людей ни жен, ни детей нет? Напрасно ты его защищаешь.

— Я жалею людей, если у них какое-нибудь горе.

— Жалеешь! Тебе бы сестрой милосердия быть. Человека надо не жалеть, а уважать, понял? Матвея я уважать не могу, потому что он мокрая курица.

Васли хотел возразить Ивану, но в это время от костра их кликнули ужинать.

Смеркалось. Сгрудившись вокруг костра, уставшие за день косари с аппетитом хлебали гороховый суп.

После ужина один из ребят заиграл уржумскую свадебную песню, потом другую. Послушали, попели хором. Когда совсем стемнело, ребята разбрелись по шалашам и повалились спать. Васли и Яша пошли проводить Ислентьева, который уезжал в Нартас. Его лошадь паслась на лугу возле реки.

Яша погладил лошадь, сказал, похлопав рукой по седлу:

— Погляди-ка, Васли, на какой подушке ездит наш Ваня!

— Чему удивляться, ведь он помощник самого Прокудина! — в тон ему подхватил Васли.

— Ладно-ладно, будет вам, — проворчал Иван.

— У-у, какая у него сумка! — продолжал Яша. — Кожа так и скрипит, пощупай-ка!

— Сумку не троньте! — вдруг закричал Ваня.

Яша и Васли испуганно отпрянули, потом Яша спросил обидчиво:

— Чего ты? Уж и потрогать нельзя! Золото там у тебя, что ли?

— Не золото, а змея.

— Будет болтать-то.

— Верно говорю: гадюка.

— Зачем она тебе?

— Секрет!

В тот же вечер по Нартасу разнесся слух, что в комнату Прокудина каким-то чудом заползла змея, ужалила его, и теперь он лежит в больнице. Когда этот слух дошел до ребят, Васли и Яша вспомнили свой разговор с Ислентьевым, но, конечно, никому про то ни словом не обмолвились.

Лишь в конце лета Прокудин оправился от болезни и в честь своего исцеления поставил в церкви большую свечу Николаю-угоднику.

Глава XX

ОСЕНЬ

Август — месяц сбора плодов. Пусть пожухла красота лета, пусть повеяло первым холодом, никто на это не сетует, потому что лето отдало все, что у него было, наградило человека за его труд хлебом и овощами. По старинному обычаю, крестьянин, прихватив браги и блинов, идет со всей семьей в поле и, опустившись на колени, молится, благодарит поле за хороший урожай.

В школьном саду крыжовник и вишня дали первые ягоды. Яблони хоть и цвели весной, но они не вошли еще в полную силу, поэтому цветы оборвали, чтобы не истощать понапрасну деревья.

На огороде Васли Мосолова поспела гречиха. Учитель привел на огород весь третий курс. Одна грядка от другой отличалась разительно. Там, где были посеяны семена без отбора, рядом с толстым, крепким кустом рос тонкий и хилый.

— На этой грядке я посеял те же два фунта семян, но не подряд, а с выбором. Зерна были крупные, здоровые, проверенные на всхожесть.

— Какой же урожай ты рассчитываешь получить? — спросил учитель.

— Сам-девят, сам-десят; из двух фунтов семян, надеюсь, будет восемнадцать — двадцать фунтов.

— Не много ли? — учитель недоверчиво покачал головой.

Васли сорвал налитую метелку, вышелушил зерна на ладонь.

— Посчитайте.

— Ну что ж, — любуясь налитым зерном, сказал учитель. — Ты, Мосолов, провел очень полезный опыт. Через семь-восемь месяцев все вы станете агрономами. Знания, полученные в школе, вы будете передавать крестьянам. Но помните, что никакие слова не убедят крестьянина так, как хороший урожай, выращенный вами на основе агрономической науки. Пусть огород Мосолова служит вам примером.

Васли, конечно, была приятна похвала учителя, но в глубине души он был недоволен, потому что понимал: опытный участок в две грядки и настоящее крестьянское поле — это не одно и то же. Своими сомнениями он поделился с Гужавиным и Мелентьевым.

— Два фунта семян можно отобрать руками, но как быть с пудами, которые высеваются на настоящие поля? Вы же знаете, как «сортирует» зерно крестьянин. Вооружается деревянной лопатой и свистит, чтобы вызвать ветер: нет ветра, нельзя и веять. Дождется мужик ветра, принимается подкидывать зерно на воздух. Тяжелые зерна падают вниз, легкие и мякина отлетают в сторону. Но сколько ни кидай, все равно среди полновесных зерен попадаются и траченые, и сорняк, и комочки земли, так что проку от такой «сортировки» не много. Нет, надо придумать какую-нибудь машину!

С тех пор Васли часто можно было видеть склонившимся над какими-то рисунками и чертежами. Правда, веялку он так и не сумел изобрести, а позже узнал, что она уже изобретена и применяется кое-где по деревням.

Однажды дежурный по общежитию, заглянув в комнату, где Васли сидел над книгой, сказал:

— Мосолов, тебя какой-то парнишка спрашивает.

В коридоре у окна стоял внук деда Ефима.

— A-а, Чопуш пришел! — Васли, подойдя, похлопал мальчика по спине. — Вырос-то как, молодец!

Но, заглянув мальчику в лицо, Васли осекся: лицо Чопуша было заплакано.

— Меня дедушка за тобой послал… А сам помер… — тихо, глядя в пол, сказал Чопуш. — Сходи, говорит… Я собрался идти, а он помер…

Деда Ефима только недавно выпустили из тюрьмы. Крепкий, кряжистый старик вернулся домой совсем больным, рыжеватая борода и волосы поседели…

Васли и Яша вместе с крестьянами Большой Нольи проводили старика в последний путь. И долго еще вспоминались Васли мудрые и всегда справедливые слова деда Ефима, долго горевал о нем Васли.

Глава XXI

ПОСЛЕДНИЙ КУРС

Последний курс — последняя ступень перед взрослой, самостоятельной жизнью и работой.

Как-то раз в журнале «Садоводство и огородничество» Васли прочел статью о яблонях-гибридах. Ему вспомнилась мощная развесистая дикая яблоня, которая с незапамятных времен росла на Потайском холме. Вокруг нее по всему холму зеленеет молодая поросль. Мальчишки бегают на Потайский холм за яблоками, мелкими, твердыми и такими кислыми, что откусишь — слезы из глаз. Но эти яблони, думал Васли, ценны тем, что хорошо прижились в этих местах, не вымерзают в самые сильные морозы, и если скрестить их с культурными яблонями, растущими в школьном саду, то можно получить такие же зимостойкие сорта.

Сказано — сделано. Пяти яблоням в школьном саду Васли привил черенки от диких яблонь и стал с нетерпением ждать весны, мысленно торопить время.

Только торопи не торопи, время идет своим чередом. Пришла и прошла осень с дождями и слякотью, наступила зима.

Вскоре после Нового года Васли получил от Маши очередное письмо.

«Добрый день, Василек, — писала Маша. — Получила твое письмо с новогодним поздравлением. Спасибо тебе за приветливые слова и добрые пожелания. Еще никто, ни один человек на свете, не говорил со мной так дружески, так задушевно. Еще раз спасибо.

Вася, у меня большое горе: умерла сестра моей подруги. Расскажу все по порядку. Софья (так зовут сестру подруги) еще в детстве дружила с мальчиком. Когда они подросли, их дружба обратилась в более глубокое и сильное чувство, они полюбили друг друга. Но вся беда в том, что родители, узнав об этом, запретили молодым людям встречаться. Отец Софьи — дворянин, отец Назара — купец, и оба они считали, что их дети не пара друг другу. И вот, незадолго до Нового года, Софья и Назар встретились, как всегда в последнее время, тайком и решили сходить в театр. Давали «Ромео и Джульетту». История двух влюбленных так подействовала на мою подругу и ее возлюбленного, что прямо после спектакля они отправились к отцу Софьи и попросили у него благословения на брак. Но отец устроил им безобразную сцену: он кричал, топал ногами и кончил тем, что выгнал Назара за дверь, а Софью запер в ее комнате. На следующий день узнали, что она отравилась.

Вася, у меня очень тяжело на сердце, а кому же мне и открыть душу, как не тебе, мой самый дорогой друг! Я часто разговариваю с тобой мысленно. На рождественские каникулы ездила в Турек, думала, ты тоже приедешь, и мы встретимся, но ты почему-то не приехал. Посылаю тебе книги. Одна из них, «Календарь садовода на 1907 год», думаю, будет тебе особенно полезной. Я тоже с нетерпением жду, как удастся твой опыт с яблонями-гибридами. Ты пишешь, что учиться тебе осталось всего три месяца, что в апреле — выпуск. Заранее радуюсь за тебя. Молю бога, чтоб нам хоть летом повидаться. До свидания.

Маша».

Грустно сделалось Васли, когда прочел он Машино письмо. И сестру подруги жалко, и того парня тоже. А еще ему подумалось, что если Софья и Назар не пара в глазах их родителей, то ему с Машей, может быть, не следует писать друг другу. Сейчас, пока они учатся, их пути идут рядом, как два следа от проехавшей по лугу телеги, но никогда, никогда не сольются эти два следа в один! Не пора ли пожелать друг другу счастья и на этом проститься? В огонь и в воду пошел бы он за эту девушку, только кто знает, удастся ли им хотя бы встретиться когда-нибудь? Вот закончит он школу, в какие края занесет его судьба?..

Глава XXII

ПРОЩАНИЕ

Наступил апрель. Один за другим сданы экзамены, подошел последний, самый трудный.

Выпускники толпятся в коридоре у дверей класса, в котором идет экзамен. Те, кто уже сдал экзамен, теперь волнуются за товарищей: три года учебы крепко сдружили ребят.

Вот дверь открывается, в коридор выскакивает красный, взъерошенный парень, говорит торжествующе:

— Уф-ф! Все!

— Ну как? — окружают его товарищи.

— Четверка!

— Молодец! — говорят товарищи и ждут выхода следующего однокурсника.

Снова распахивается дверь, снова ликующий голос:

— Можете меня поздравить! Кончил!

И как же им не ликовать, этим ребятам? Три года неустанных трудов увенчались успехом, они стали агрономами, впереди их ждет работа, новые люди, новая жизнь.

Вечером, на закате солнца, ребята пошли на берег Нольи. Всем было немного грустно: ведь завтра они расстанутся, разъедутся кто куда.

Васли положил руку на плечо Яши Гужавина.

— Так ты, Яша, возвращаешься в свои края?

— Да, ведь я был пансионером земства, теперь должен отработать за ученье. Завидую тебе, Васли, ты, как птица, выпущенная из клетки, — куда захочешь, туда и полетишь.

— Куда тебя направят, Васли, еще не знаешь? — спросил Ваня Ислентьев.

— В Казанской губернии есть опытное хозяйство, называется Масловка. Оттуда запрос поступил.

— Ого, тебя даже запрашивают?

Васли смутился.

— Не меня именно запрашивают, а вообще кого-нибудь из нашей школы. Но говорят, что пошлют меня.

— Ну, если там опытное хозяйство, так кого же и посылать, как не тебя! Не меня же! — засмеялся Ислентьев. — Я все равно агрономом не буду, на железную дорогу подамся.

Васли покачал головой:

— А я… оторви меня от земли, кажется, засохну, как сорванный стебель. Я почувствовал вкус земли, на всю жизнь полюбил! На ней и работать буду.

Яша взял друзей за руки, потянул к себе.

— Хватит вам о работе! Пойдемте лучше в Билямор! Там сегодня гулянье. А девушки в Биляморе — сплошь красавицы. Пойдем?

— Пойдем!

Когда молодые агрономы вышли за полевые ворота, на небе зажигались первые звезды.

Наутро выпускники снова собрались в своем классе. Посидели за партами, поговорили в последний раз по душам, поклялись никогда не забывать друг друга и Нартасскую школу.

Яша подошел к классной доске и вывел на ней: «Прощай, школа!»

Васли взял у него из рук мел и написал:

«Здравствуй, жизнь!»

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Книга «Воды текут, берега остаются» посвящена детству и юности первого марийского академика В. П. Мосолова. Нам вдвойне дорога эта книга: Василий Петрович был нашим наставником, под его руководством мы сделали первые шаги в науку.

Сын бедного крестьянина-марийца, родившийся в конце XIX века, В. П. Мосолов прошел большой тернистый путь от простого деревенского паренька до крупного, известного не только в нашей стране, но и за ее пределами, ученого.

Задатки в мир науки пробуждаются со школьной скамьи и развиваются в юношеские годы. И прав писатель Василий Юксерн, посвятивший свою книгу именно этому периоду жизни своего героя. Постоянная жажда к знаниям и любознательность, трудолюбие и прилежность в учебе, внутренняя организованность, самодисциплина и умение самоотверженно преодолевать трудности — вот те качества юного Мосолова, которые пестовали в нем будущего академика. Все это хорошо и убедительно показано в повести «Воды текут, берега остаются».

В книге «Воды текут, берега остаются» повествуется о детских и юношеских годах Василия Мосолова. Ее читателям, нам кажется, небезынтересна дальнейшая судьба агронома.

После окончания Нартасской сельскохозяйственной школы В. П. Мосолов не мог получить работу по специальности, поэтому он сдал экстерном экзамен на звание сельского учителя. Однако любовь к земле не оставляет его в покое. Он неустанно работает над расширением своих агрономических знаний, что дает ему возможность в 1918 году успешно окончить Казанское сельскохозяйственное училище, а в 1924 году — Сельскохозяйственную академию имени К. А. Тимирязева. В стенах этой академии он создает свои первые научные труды, посвященные вопросам земледелия.

С 1924 по 1938 год В. П. Мосолов ведет большую учебно-педагогическую работу в Казанском сельскохозяйственном институте в звании сначала — доцента, а затем — профессора.

В 1935 году он получает степень доктора наук и в том же году избирается действительным членом Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина, а в 1939 году утверждается вице-президентом этой академии.

В 1948 году за ценные научные труды, имеющие большое народнохозяйственное значение, и внедрение их в производство В. П. Мосолову была присуждена Государственная премия I степени.

Академиком Василием Петровичем Мосоловым написано более 120 книг, брошюр и статей, опубликованных на русском, марийском, татарском и других языках. Из них книга «Агротехника» удостоена Государственной премии II степени за 1950 год.

В. П. Мосолов был не только крупным ученым, но и активным общественным деятелем. В 1936 году он как делегат VIII Чрезвычайного съезда Советов СССР принимает активное участие в обсуждении проекта новой Конституции. Он был депутатом Верховного Совета РСФСР двух созывов, депутатом Московского областного Совета депутатов трудящихся. По его инициативе была организована Марийская сельскохозяйственная опытная станция.

Советское правительство высоко оценило выдающиеся заслуги академика В. П. Мосолова, наградив его двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденом Отечественной войны I степени и медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Умер Василий Петрович Мосолов в 1951 году на посту вице-президента Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина, но песни его продолжают жить в науке, в народе.

В. И. СМИРНОВ, доктор сельскохозяйственных наук, профессор

С. Д. БЕЛКОВ, кандидат сельскохозяйственных

К ЧИТАТЕЛЯМ

Отзывы об этой книге просим присылать по адресу: 125047, Москва, А-47, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

Для среднего и старшего возраста

ИБ № 3870

Ответственные редакторы М. Ф. Мусиенко, С. И. Губарева. Художественный редактор Е. М. Ларская. Технический редактор Н. И. Лукова.

Корректоры Н. Е. Кошелева и Н. А. Сафронова.

Сдано в набор 12.10.78. Подписано к печати 23.02.79. Формат 84Х 108 1/32. Бум. типогр. № 1. Шрифт литературный. Печать высокая. Усл. печ. л. 10,92. Уч. — изд. л. 10,09. Тираж 50 000 экз. Заказ № 3593. Цена 45 коп.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Детская литература». Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1.

Ордена Трудового Красного Знамени фабрика «Детская книга» № 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, Сущевский вал, 49.

Отпечатано с фотополимерных форм «Целлофот».

Примечания

1

Карт — служитель марийской языческой религии, жрец.

2

Поярковый — сделанный из шерсти молодой овцы — ярки.

Content

Юксерн Василий Степанович Воды текут, берега остаются

Часть первая Человек крылат

Глава I КТО ОСКВЕРНИЛ СВЯЩЕННУЮ РОЩУ?

Глава II ГОРЕ ВАСЛИ

Глава III СПЛЕТНЯ ПРО БЕЛУЮ КОШКУ

Глава IV РАННЯЯ КАРТОШКА

Глава V ПОП ИВАН ДЕРГИН

Глава VI ШКОЛЬНЫЙ САД

Глава VII ВЕДЕНЕЙ

Глава VIII ШИЛА В МЕШКЕ НЕ УТАИШЬ

Глава IX В ПЕРВЫЙ ДЕНЬ УЧЕНЬЯ

Глава X «КАК ЖЕ ТАК?»

Глава XI НЕОЖИДАННЫЙ КОНЕЦ

Глава XII ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ

Глава XIII ВО ВРЕМЯ КАНИКУЛ

Глава XIV СЫТЫЙ КОНЬ О ВОСЬМИ НОГАХ

Глава XV ВОДЫ ТЕКУТ, БЕРЕГА ОСТАЮТСЯ

Часть вторая Вкус земли

Глава I ГОРЕ ГОРЬКОЕ

Глава II НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Глава III МЕЛЬНИЦА

Глава IV НОЧНЫЕ ГОСТИ

Глава V ПОПЕРЕЧНЫЙ ЙЫВАН

Глава VI В НОЧЬ ПОД НОВЫЙ ГОД

Глава VII ДОМА НА КАНИКУЛАХ

Глава VIII У ЦЕРКВИ

Глава IX «ГОСТИНЦЫ»

Глава X ВЕСНА

Глава XI НА БЕРЕГУ ШИЙЛАЯ

Глава XII «ОН ГОЛОДНЫЙ, А НЕ ВОР!»

Глава XIII БОЛЬШАЯ НОЛЬЯ

Глава XIV МАНИФЕСТ

Глава XV БУНТ

Глава XVI ШКОЛА НА ЗАМКЕ

Глава XVII ДОМА

Глава XVIII СНОВА В ШКОЛЕ

Глава XIX ОГОРОД ВАСЛИ МОСОЛОВА

Глава XX ОСЕНЬ

Глава XXI ПОСЛЕДНИЙ КУРС

Глава XXII ПРОЩАНИЕ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Примечания