Евгений Викторович Жаринов

Падшее просвещение. Тень эпохи

© ООО Издательство АСТ, 2021

Тень Просвещения

Вместо введения

Почему именно Тень Просвещения? Разве само слово Просвещение не означает Свет? Разве эпоха Разума не предполагает ясности и безупречной логики? Не предполагает Порядка как чего-то абсолютного и непоколебимого? Тень же – это всегда нечто непознаваемое, непредсказуемое, это хаос. Что за оксюморон? Либо Тень, либо Свет, то есть Просвещение? Но парадокс здесь заключается в том, что именно в эпоху Просвещения, которую мы еще со школьной скамьи привыкли воспринимать как нечто яркое и светлое, как сам Свет, в этой эпохе Разума присутствует и его обратная, неприглядная сторона. Ученые, работавшие во франкфуртском Институте социальных исследований (1923–1950), писали в 1944 году в работе «Диалектика разума»: «У Европы есть две истории: одна из них – писаная и хорошо известная, другая – подспудная. Она определяется действием человеческих инстинктов и страстей, подавляемых и извращаемых цивилизацией».

Длительное время ученые изучали порядок и беспорядок в разных «департаментах» исторического знания. Общественный порядок как безусловное благо и ценность исследовался преимущественно в русле институциональной истории, а беспорядок, понимаемый негативно, как антипод порядка, был важнейшим объектом истории социальной.

Переосмысление взаимосвязи порядка и беспорядка, а также более основательное изучение каждого из них позволили понять, что «один включает в себя другой». Нобелевский лауреат И.Р. Пригожин видел в этой констатации «главное изменение, которое происходит в нашем восприятии универсума сегодня». Глобальная тема порядка-беспорядка имеет и непосредственное экзистенциальное значение, она проявляется в таких мелочах, как исторический быт.

Возьмем для примера простой каблук, который именно в XVIII веке приобретет особое значение. Необходимо принять во внимание, что тогда нигде не существовало тротуаров, что даже улицы были в большинстве случаев немощеные, в лучшем случае мостились лишь некоторые (главные) из них, все же остальные в продолжение года были покрыты грязью, превращавшейся после каждого дождика в огромные бездонные лужи. Нечистоты выбрасывались за дверь даже еще в XVII в., и так как уборные существовали лишь в немногих домах, то люди обычно справляли свои естественные потребности на улице. Поэтому даже на мощеных улицах протекал мутный ручеек нечистот. В знаменитом королевском Версале аристократы за неимением достаточного количества отхожих мест мочились прямо на стены дворца и в углах парадных лестниц. Естество брало свое. Так обстояло дело и в XVIII в.

При таких обстоятельствах подставка под башмаком была необходимым аксессуаром и ее применение вполне понятно. Именно в XVIII веке, в эпоху Просвещения, мода на духи, как женские, так и мужские, станет подобна эпидемии. За экзотическими запахами будут охотиться, этим запахам начнут приписывать чуть ли не магические свойства. XVIII век был эпохой сильных ароматов, тем более, что отсутствие гигиены не располагало к легким и тонким духам. Что и говорить, мылись тогда даже меньше, чем в Средневековье. Фаворитами были стойкие запахи, усиленные с помощью амбры и туберозы, жасмина и флердоранжа. Жеманницы неумеренно используют флорентийские мази с ирисом, испанский воск с жасмином и «кипрскую воду», содержащую в больших количествах ваниль, амбру, мускус и ирис. Неистовство ароматов завладело эпохой: благоухают подушки, веера, бумага для писем, парики, мыло, медальоны с изображением святых и даже пепел, которым посыпали голову в первый день поста. Под чистотой в эту эпоху подразумевалось пудриться, душиться, пользоваться мазями, натирать кожу ароматной водой, освежать дыхание с помощью амбры или гвоздики. Постепенно крепкие запахи начали уступать место более нежным, с выраженным цветочным оттенком. Популярными становятся гесперидные ароматы (семейство цитрусовых), травяные ароматы (например, запахи герани и мелиссы). В XVIII веке в парфюмерии появляются звезды: Фаржон, Любен, Убиган. В середине XVIII века создается одеколон.

Но здесь стоит вспомнить самое начало знаменитого романа Зюскинда «Парфюмер»: «В городах того времени стояла вонь, почти невообразимая для нас, современных людей. Улицы воняли навозом, дворы воняли мочой, лестницы воняли гнилым деревом и крысиным пометом, кухни – скверным углем и бараньим салом; непроветренные гостиные воняли слежавшейся пылью, спальни – грязными простынями, влажными перинами и остро-сладкими испарениями ночных горшков. Из каминов несло варевом, из дубилен – едкими щелочами, со скотобоен – выпущенной кровью. Люди воняли потом и нестираным платьем; изо рта у них пахло сгнившими зубами, из животов – луковым соком, а их тела, когда они старели, начинали пахнуть старым сыром, и кислым молоком, и болезненными опухолями. Воняли реки, воняли площади, воняли церкви, воняло под мостами и во дворцах. Воняли крестьяне и священники, подмастерья и жены мастеров, воняло все дворянское сословие, вонял даже сам король – он вонял как хищный зверь, а королева – как старая коза, зимой и летом. Ибо в восемнадцатом столетии еще не была поставлена преграда разлагающей активности бактерий, а потому всякая человеческая деятельность, как созидательная, так и разрушительная, всякое проявление зарождающейся или погибающей жизни сопровождалось вонью.

И разумеется, в Париже стояла самая большая вонь, ибо Париж был самым большим городом Франции».

Но давайте для начала вспомним об основных принципах Просвещения. Да, в эту эпоху дурные запахи старались перебить сильными ароматами; да, нечистоты встречались повсюду; да, Просвещение закончилось кровавой диктатурой якобинцев и взбесившейся гильотиной; да, это был век, в котором эротомания превратилась в достоинство и знаменитые эротоманы, такие, как Казанова, например, пользовались всеевропейской славой; да, это была эпоха, когда немодно было рожать детей, и их отправляли в сиротские приюты, где позволяли спокойно умереть; да, знаменитого энциклопедиста Даламбера мать-аристократка подбросила к воротам церкви, а Руссо всех своих законных детей отправлял в приют, совершенно не заботясь об их воспитании, но при этом написал самый знаменитый роман «Эмиль», который поднимает важные проблемы свободного, гармоничного воспитания человека в эпоху века Разума. Все так. Эта Тень действительно сопутствует, следует по пятам за веком Просвещения. И об этой теневой стороне не принято говорить открыто. О ней знают лишь специалисты, а лекторы в студенческой аудитории даже и не упоминают. Официально Просвещение почти всегда представляется в положительной коннотации. Почему? Человечество нуждается в идеалах, даже если эти идеалы – плод нашего воображения, нашего желания выдать желаемое за действительное. И таким идеалом является Разум. Еще с эпохи античности титан Прометей дал людям Огонь. Именно Огонь и яркий Свет, отбрасываемый пламенем, должны были сравнять людей с богами, за что и поплатился титан, оказавшись прикованным к горам Кавказа, и орел должен был выклевывать ему печень. А почему Разум? Да потому, что человеческая природа по сути своей неразумна. Разум требует от человека, чтобы он постоянно «по капле выжимал из себя раба». Разум отличает человека от животного. Разум и делает нас Homo Sapiens, то есть существами разумными. И в этом смысле эпоха Разума, эпоха Просвещения – это прямая декларация того, что человек окончательно доказал свое стремление принадлежать больше культуре, чем животному началу. Но все ли вышло у знаменитых просветителей, действительно ли человек и человечество смогли вырваться на просторы Чистого Разума, или, согласно Канту, неизбежно должна была появиться Критика этого самого Чистого Разума? Вот этой проблеме и посвящена данная книга.

Начнем с того, что представим в кратком изложении основные принципы, заявленные данной эпохой. Вот они:

• Безграничная вера в человеческий разум, основным идейным содержанием эпохи становится рационализм.

• Возможность перестроить общество на разумных основаниях. Вера в прогресс, характеризующийся историческим оптимизмом. Эпоха Просвещения по праву может быть названа «золотым веком» утопии.

• Секуляризация общественного сознания. Секуляризация (лат. – saecularis – светский) – освобождение от церковного влияния в общественной и умственной деятельности, в художественном творчестве; изъятие чего-либо из церковного ведения и передача в руки светских властей.

• Идея равенства всех людей перед законом, перед человечеством – одна из главных идей эпохи Просвещения. Теория естественного права исходила из представления о прирожденном равенстве людей, идеологически обосновывала демократические свободы. Теория общественного договора говорила о том, что государство не божественное установление, а институт, возникший путем заключения договора между людьми. Эта теория давала народу право лишить государя власти, если он нарушил условия договора и плохо охранял естественные права граждан. Некоторые из просветителей возлагали надежды на «просвещенного монарха» – идея просвещенного абсолютизма.

В соответствии со всей системой взглядов просветителей, с верой в великую преобразующую силу разума находилось их особое внимание к проблемам воспитания: идеи решающего влияния среды на воспитание, природного равенства способностей, необходимости соответствия воспитания человеческой природе и естественным склонностям ребенка и т. д.

Для этой эпохи также была характерна вера в естественного человека. Она исходила из культа Природы. Идеологом этого направления считается Жан-Жак Руссо. По убеждению философа, цивилизация развращает нравы людей, и спасение от нее возможно лишь через возврат к «естественному состоянию» общества. Руссо выдвинул лозунг «Назад, к природе!», – призывая воспитывать в людях нравственную неиспорченность, естественность и добродетель, другие положительные качества. Источником уникальности творческой личности является бесконечная творческая сила природы, в лоне которой рождается человек. Руссо пытается соотнести в духе европейской философии того времени страсти и разум, инстинкт и культуру. Теологическое понимание природы основано на признании творческой силы природы, происходящей от ее божественной сотворенности. Руссо подчеркивает, что для «естественного» человека характерны не только физическая сила и здоровые инстинкты, но и склонность к состраданию, основанная на себялюбии, миролюбие, определенное удовлетворенностью примитивного набора потребностей, а также уникальная свобода от каких бы то ни было условностей, свобода следовать голосу инстинкта или сопротивляться ему. Философ подчеркивает, что уже на стадии естественного развития в природную сущность человека включено стремление к самосовершенствованию. Руссо идеализирует «дикаря» как существо, которое еще не знает частной собственности и других достижений культуры. «Дикарь», по мнению Руссо, – это существо добродушное, доверчивое и дружелюбное, а вся порча идет от культуры и исторического развития. Только государство, согласно Руссо, может осуществить идеалы «естественного состояния», какими он считает идеалы Свободы, Равенства и Братства. Но государством, способным осуществить эти идеалы, у Руссо может быть только республика.

Однако в этой книге Просвещение предстанет перед нами в своем противоречивом значении. И если Разум как основная составляющая этого века утверждается всеми философами эпохи, то где могли быть границы этой самой разумности, границы, за которыми начиналось уже царство Тьмы, царство Безумия, которое так полюбят пришедшие на смену просветителям романтики? Не случайно же современные философы говорят о кризисе европейской рациональности. Этот кризис дает знать о себе в так называемой постмодернистской парадигме. Но не возник ли этот кризис уже тогда, когда все были увлечены Светом? Ведь чем ярче горит свеча, тем гуще тьма. Вот этой Тенью, отбрасываемой эпохой Просвещения на всю дальнейшую историю Европы, мы и займемся в данной книге. С чего начнем?

Если Просвещение – это эпоха Разума, то естественно возникает вопрос: а разве только в XVIII веке Разум оказался в центре всеобщего внимания? Конечно нет. Разум восхвалялся во Франции и во второй половине XVII века, в эпоху правления Людовика XIV, Короля-Солнца. Классицизм и Просвещение имели немало общих черт. И, прежде всего, именно культ Разума объединял эти два явления в европейской культуре. Не стоит забывать, что именно при дворе Короля-Солнца находился один из создателей ньютоно-картезианской парадигмы Рене Декарт, определявший Разум как одну из основ бытия («Я мыслю, значит, я существую»). Именно этот философ говорил о необходимости сомнения в любой догматике, и сомнению этому должны были подвергаться все устои. Он заложил основы науки Нового Времени. Ньютоно-картезианская парадигма просуществовала долгие 300 лет и дала немало научных открытий миру. Просвещение и классицизм роднит также такое явление, как абсолютная монархия, которая возникла во Франции именно в XVII веке. Просвещение предполагало так называемый просвещенный абсолютизм, но абсолютизм, то есть такую социальную систему, которая возникла еще при кардинале Ришелье и продолжила свое существование в Версале. Конечно, Просвещение – это не абсолютизм, а, скорее, наоборот. Естественным завершением всего XVIII века станет Великая Французская Революция, во время которой Людовику XVI отрубят голову. Но стремление просветить монархов было свойственно и Дидро, и Вольтеру, которые переписывались с Екатериной II, а последний даже жил при дворе Фридриха, прусского короля, явно предполагая осуществить собственными силами некий социальный эксперимент.

Следовательно, совершенно справедливо, на наш взгляд, будет учитывать в этой книге и эпоху Людовика XIV, эпоху классицизма. Главной целью этого сочинения будет как раз Разум и Рациональность, которые всегда отбрасывают, согласно законам диалектики, густую тень Безумия. Идеализируя Природу, просветители, по сути дела, наступали на грабли, и результат не давал себя долго ждать.

Вот по этой причине мы и начинаем книгу с описания самого настоящего Апокалипсиса, который случился в Европе еще в 1775 году при жизни того же Вольтера и Руссо. Они в своих произведениях говорили о власти Света и Гармонии, о разумной Природе. Говорили о естественном человеке, призывали вернуться назад в первобытное состояние, лозунг «назад к природе» был тогда необычайно популярен и даже в роскошных имениях аристократов всегда должен был быть выстроен Эрмитаж, или хижина для отшельника, где любил у своих богатых знакомых проводить время сам Жан-Жак Руссо, властитель дум целого поколения, «защитник вольности и прав». Но именно Природа и преподнесла мыслителям жестокий урок, став серьезным испытанием для поборников всесильного Разума. Именно сама Природа показала людям, насколько она далека от их представлений как о чем-то гармоничном и Светлом. Матушка Природа и написала, можно сказать, первый реальный роман ужаса. И начнем мы свой рассказ с Лиссабонского землетрясения.

Глава I

Гримасы Природы

Гримаса первая. Лиссабонское землетрясение

Попробуем восстановить хронику событий.

До рокового дня сама Природа пыталась предупредить людей о надвигающейся катастрофе. Описано, что многие животные предчувствовали опасность и стремились забраться на возвышенности до прибытия воды. Но никто из живущих тогда в Лиссабоне жителей на обратил должного внимания на эти знаки надвигающейся катастрофы. Город продолжал жить своей обычной жизнью и готовился к большому религиозному празднику, ко Дню Всех Святых. Это была суббота 1 ноября 1755 года. Стояла солнечная погода. В лучах ласкового теплого солнца с самого утра все церкви города были забиты: люди толпились и в боковых нефах храмов, и на их ступеньках. Священники были уже в белых ризах по случаю праздника. Свечи на алтаре едва слышно потрескивали, их пламя колыхалось.

Аллегория Лиссабонского землетрясения, Joao Glama Stroberle

Почти одновременно церковные хоры в разных частях Лиссабона мелодично затянули: Gaudeamus omnes in Domino, diem festum… Вдруг пламя свечей покачнулось. Еще раз и еще. Кто-то схватился за стоявшую спереди скамью. Толчки не прекращались. И тут свечи начали опрокидываться.

Вспыхнули бумажные цветы, загорелись алтарные покровы. Статуи святых последовали примеру свечей: они начали падать прямо на головы молящихся. В возникшей суматохе едва ли кто-то заметил, что зазвонили колокола. Они звонили сами собой. Башни звонниц начали качаться из стороны в сторону «как пшеничное поле от легкого ветра», – заметит впоследствии капитан корабля, чье судно в это время покачивалось на волнах у самого берега.

В это же время один из монахов не спеша брился перед торжественным богослужением, которое должно было начаться ровно в 10 часов утра. Оставалось не больше пятнадцати минут. Неожиданно раздался какой-то рев, и земля буквально заходила под ногами. В одно мгновение монах выпрыгнул из окна первого этажа и оказался на улице. Толчки продолжались секунд шесть, не более. Но секунды эти показались вечностью. А в церкви начало твориться нечто невообразимое: обезумевшие от ужаса люди кинулись к выходу, но были и те, кто остался, продолжая исступленно молиться. Похолодевший от ужаса монах, Ноэла Портал, почувствовал приближение смерти. Он увидел, как обрушилась часть дома Милосердия, где жил его друг Антонну Фернандиш. Нырнув в облако пыли, Портал стал продвигаться наощупь, нашел дверь и открыл ее. Друзья обнялись и вместе выбрались на улицу. Толчки возобновились вновь. Вскоре последовал второй, а затем и третий. Стены домов раскачивались с запада на восток. В почве возникли трещины. Наконец толчки прекратились, но улицы уже не было. По обеим ее сторонам вместо домов протянулись две гряды каменных куч. Охваченные паникой, окровавленные, люди метались из стороны в сторону в пыльной мгле, сгущающейся с каждой минутой. Солнечный день внезапно сменился ночью, и в этом мраке оставшиеся в живых казались обезумевшими призраками.

Трехминутный толчок уничтожил привычную картину мира. Дома послушно складывались в гармошку.

Огонь одновременно появился в трех местах города. В пылающий костер превратился монастырь святого Франциска с его библиотекой в 9 тысяч томов. Бумага горит очень хорошо и это лишь усиливало пламень. От монастыря святой Клары, где нашли приют более 600 монахинь, уцелели только часть алтаря и кафедра. Полыхала приходская церковь святого Юлиана, в которой находилось тогда около 400 человек. Более 300 улиц и 5 тысяч домов сравнялись с землей, от них не осталось никаких следов.

Лиссабон лежал в руинах. Кто мог встать на ноги, встал. Кто-то, пошатываясь, изумленно озирался. Кто-то, потеряв рассудок, с криками бежал куда глаза глядят. Окровавленные священники в порванной одежде ходили по развалинам с призывами покаяться. Страх очередного толчка погнал людей на побережье. Порт был переполнен желавшими уплыть прямо сейчас, лишь бы подальше от этого кошмара. Вскоре из толпы тех, кто искал убежища в порту, послышались крики: «Смотрите, смотрите, море!» Действительно, с морем происходило нечто странное. Его уровень опускался все ниже и ниже на глазах испуганных лиссабонцев. Наконец под шепот и вздохи многотысячной толпы море отступило от причала окончательно, обнажив его дно – скелеты брошенных кораблей и кучу мусора. Еще через несколько минут вода начала возвращаться. И толпа снова наполнилась криками. Прямо на причал надвигалась гигантская гора. Она приближалась неумолимо и свирепо, и даже те, кто моментально сориентировался и кинулся прочь, понимали, что это конец. Прошло примерно полтора часа после первого толчка, когда Лиссабон накрыла 17-метровая волна цунами. Она разрушила все корабли, стоявшие в гавани, и смыла в океан несчетное количество людей. Те же районы города, которые избежали цунами, постигла другая участь – пожары. Пять дней Лиссабон полыхал. Несколько десятилетий спустя Байрон так опишет последствия этого землетрясения в своей поэме «Тьма»:

И мир был пуст;

Тот многолюдный мир, могучий мир

Был мертвой массой, без травы, деревьев,

Без жизни, времени, людей, движенья…

То хаос смерти был. Озера, реки

И море – все затихло. Ничего

Не шевелилось в бездне молчаливой.

Безлюдные лежали корабли

И гнили на недвижной, сонной влаге…

Без шуму, по частям валились мачты

И, падая, волны не возмущали…

Моря давно не ведали приливов…

Погибла их владычица – луна;

Завяли ветры в воздухе немом…

Исчезли тучи… Тьме не нужно было

Их помощи… она была повсюду…

(перевод И.С. Тургенева).

Последствия катастрофы

Главное отличие этой грандиозной катастрофы от революций, смен монархов, войн и иных политических событий в том, что оно было совершенно непредсказуемо. Это уже противоречило самому духу эпохи Разума. Разум всегда ассоциировался с логикой, а логика не любит спонтанности. Именно поэтому во второй половине XVIII века в Германии были опубликованы сразу шесть трактатов, посвященных логике. И эти трактаты были предназначены для женщин. Во Франции и Италии указанного периода подобные сочинения – явление нередкое, однако в немецкоязычном пространстве они носили, скорее, экзотический характер. Но в данном случае это и не столь важно. А важным здесь является то, что Просвещение этими трактатами по логике, предназначенными специально для женщин, вторгалось туда, где издревле считалось, что никакой логики быть не может. В XVIII веке в Испании инквизиция еще продолжает охоту на ведьм, исходя из того, что женщины непредсказуемы, истеричны, склонны по своей природе к греху, излишне эмоциональны. Даже Руссо будет отличаться своими пренебрежительными взглядами на женскую природу, о чем мы и поговорим подробнее, когда речь пойдет об этом философе. Но Просвещение в основе своей всегда боролось с предрассудками. И наглядным примером такой борьбы стали трактаты по логике для женщин. Логические сочинения для женщин, опубликованные в Германии во второй половине XVIII в., представляют собой одно из многочисленных проявлений жанра популярной философии. Простота изложения, диалогическая или эпистолярная форма, практическая ориентированность и эклектичность – все это позволяет сделать логику доступной и понятной для любого цивилизованного человека и дает ему инструмент для исполнения своего основного предназначения, а именно – использования разума. Получалось, что просветители подчиняли логике даже взаимоотношения полов. Они пытались и сексуальность, эту абсолютную стихию человеческой психики, предмет изучения психоанализа, подчинить строгой упорядоченности разума. Знаменитая фраза: «Учитесь властвовать собой» в данном вопросе является весьма показательной. («Евгений Онегин». Высказывание Онегина в момент объяснения с Татьяной явно навеяно философией Руссо). Но Свет Просвещения бросит здесь очень густую тень. Сексуальность и логика – понятия взаимоисключающие.

В дальнейшем на этом поприще парадоксальным образом преуспеет скандальный маркиз де Сад. В своих сексуально-садистских утопиях («Жюстина», «120 дней Содомы») он будет вести прямую полемику со взглядами Жан-Жака Руссо на Природу как источник подлинно нравственных воззрений. Согласно безумному маркизу, Природа равнодушна ко всякого рода нравственным предрассудкам. Она ближе к жестокости и насилию.

Итак, непредсказуемость свершившейся катастрофы должна была особым образом повлиять на сознание современников, так как это нарушало само понятие Разума и пресловутой «разумности Природы». Можно сказать, что век Разума дал серьезную трещину и на исторической арене – о себе во весь голос заявила Тьма. Епископ Коимбры, монах-иезуит Габриель Малагрида заявил: «Знай, о Лиссабон, что разрушителями наших домов, дворцов, церквей и монастырей, причиной смерти стольких людей и огня, пожравшего столько ценностей, являются твои отвратительные грехи, а не кометы, звезды, пар, газы и тому подобные естественные явления». Не случайно несколько десятилетий спустя поэт-романтик Байрон откликнется на это землетрясение своей поэмой «Тьма». А романтизм, как известно, всегда противопоставлял себя веку Разума и Свету, считая, как утверждает Ю.М. Лотман, своим принципиальным героем Дьявола (смотри мою книгу «Роковой романтизм», М., АСТ, 2020 г.).

Но помимо непредсказуемости Лиссабонское землетрясение поразило всех и своим распространением. Это было событие планетарного масштаба, как и Первая мировая война. Так, что касается распространения сотрясений, то они чувствовались в радиусе около 600 км. Вот как описывает, например, проявление землетрясения в Венеции известный в то время авантюрист и ловелас Казанова. Находясь в тюрьме на площади Св. Марка, он, стоя на чердаке, внезапно стал терять равновесие и увидел, как огромная балка повернулась, затем скачками начала двигаться обратно. При последующих колебаниях стражники в испуге разбежались.

В Аахене, на западе Германии, висевший на стене образ Богородицы вдруг стал раскачиваться подобно маятнику. Даже в некоторых церквах Гамбурга, на севере страны, качались люстры. Удар чувствовали в Саксонии. Слабые колебания ощутили в Голландии. На реках и озерах в Северной Германии, Южной Швеции, Исландии замечены волнения (сейши). О необычных приливах сообщалось с берегов Голландии, Ирландии, Англии, Норвегии. На Малых Антильских островах прилив (цунами) вместо привычных 0,7–0,75 м поднялся на 6 м. В одном из портов Ирландии волна закрутила в водовороте все суда и затопила рыночную площадь. Цунами были и на островах Атлантического океана. Да и сами сотрясения к западу и югу от Португалии достигли Азорских, Канарских островов и даже островов Зеленого Мыса, не говоря о Мадейре. Сотрясения, по оценкам, захватили площадь 2–3 млн кв. км. И это при том, что эпицентр был далеко в море. А если бы он оказался ближе к берегу?

Набожную Европу поразили не только масштабы события во всех его проявлениях, но и возникновение его в День Всех Святых, к тому же во время главной утренней службы, когда церкви были полны прихожан. Не могло это расцениваться иначе, как Божье наказание. Даже такой кумир века Просвещения, как Жан-Жак Руссо, стал говорить о вине самих португальцев и о наказании за их грехи.

Благодаря этому землетрясению окончательно рухнула целая империя, а именно Португалия. Землетрясение обострило внутриполитические противоречия в Португалии и сразу же свело на нет все колониальные амбиции, имевшиеся у страны в XVIII веке. Напомним, что, потеряв главенствующую роль в Европе, Португалия в середине XVIII в. оставалась еще сокровищницей накопленных в былые времена несметных богатств, материальных и художественных. К середине XVIII века Португалии принадлежала вся Бразилия, колонии в Парагвае, Мозамбике, Анголе, на Азорах, в Гоа, Макао и Малакке. А также грандиозный флот, позволяющий вести межконтинентальную торговлю. С мнением Португалии не просто считались – эту страну боялись. Колонизационная политика португальцев была жесткой и кровавой. На индийских берегах уничтожались целые поселки. Португальцы при завоевании земель не щадили ни женщин, ни детей, а с мужчинами расправлялись изощренно и долго.

Все помнили «подвиги» садиста и великого мореплавателя Васко да Гама. Захваченные суда каратели да Гамы сжигали, а людей зверски убивали. Показательным был случай, когда в ходе захвата индийского судна он запер в трюме команду и пассажиров, в том числе женщин и детей, и сжег корабль. А тех, кто все же смог выбраться с горящего корабля, добивали прямо в воде. Добравшись до Калькутты, Васко со своими головорезами взяли в плен около 800 человек, связали, отрубили конечности, чтобы те не могли развязать веревки, и погрузили на корабль, а затем расстреляли несчастных из пушек.

И, хотя к середине XVIII века Португалия слегка сдала свои лидерские позиции, она по-прежнему была процветающей империей Европы. У каждой процветающей империи есть своя столица. У Португалии был Лиссабон. Расположенный на краю Старого света, обдуваемый океанским ветром, весь из белого камня, он производил на путешественников сильное впечатление. Лиссабон казался осколком Африки на европейском берегу. Собственно, одно из прозвищ города и было «африканский город» – преимущественно из-за огромного количества рабов, которых свозили сюда из всех колоний Португалии. Они эффектно чернели на фоне домов из мрамора – любимого камня Лиссабона. Черные таскали носилки с католическими священниками и заморскими купцами по улицам, изнывавшим от не по-европейски злого солнца. Почетное место третьего по значению портового европейского города (первыми двумя значились Лондон и Амстердам) позволяло жителям Лиссабона наслаждаться экзотическими яствами, тканями и прочими радостями жизни.

Еще одно прозвище Лиссабона – «город Бога». Ибо не было в Европе более преданного католицизму города, чем португальская столица. В пределах городской черты насчитывалось 40 приходских церквей, 121 часовня, 90 монастырей и зарегистрировано 150 религиозных братств. Все население Лиссабона – а к середине XVIII века оно составляло около 250 тысяч человек – с энтузиазмом и при каждой возможности отправлялось в пышно убранные, великолепные церкви.

Но землетрясение в одночасье уничтожило почти весь португальский флот, церковные ценности, особенно в многочисленных монастырях. А как оценить гибель 18 тысяч (по другим данным – 70 тысяч) томов Королевской библиотеки, архитектурных шедевров средневекового города, богатейшего архива Португальского Королевства, древних рукописей и церковных архивов? В королевском дворце хранились 200 полотен Рубенса, Корреджо, Тициана и др., в бесценной библиотеке – карты мира (в том числе древние портоланы), инкунабулы (первопечатные книги до 1500 г.), собственноручная история Карла V (середина XVI в.).

Молодой король Жозе I, потрясенный утерей своих богатств и могущества, со своей свитой провел день и ночь в каретах, без всякой охраны и пищи. Его резиденция располагалась за городом, но страх остаться внутри стен ходящего ходуном дворца выгнал монарха в открытое поле. Растерянность власти лишь добавляла ощущение непоправимой утраты всему происходящему. Теперь, по словам маркиза де Помбаль, королевского советника, на тот момент единственного человека, не утратившего самообладание, следовало похоронить мертвых и накормить живых. Вот этим теперь только и должна была заниматься некогда великая морская держава, которая еще в конце XV века и в самом начале века XVI, благодаря плаванию Васко да Гама, смогла открыть прямой морской путь в Индию. Васко да Гама стал первым европейцем, которому удалось обогнуть все африканские берега. Кроме того, именно Васко да Гама подробно исследовал побережье Африки на Юге. До него это не удавалось сделать ни одному белому мореплавателю. Так появились более подробные морские и сухопутные карты индийских и африканских земель. Именно португальский моряк Фернан Магеллан совершил первое кругосветное путешествие и на практике доказал шарообразность Земли, открыл западный путь из Европы к восточным берегам Евразии и «островам пряностей». Им впервые был пройден Тихий океан.

Трагедии сплачивают людей, так что 1 ноября 1755 года многие называют еще и датой рождения португальской нации. Кроме общего горя, появились единые системы связи и массовой печати: правительству надо было уведомить всю страну о произошедшем и собрать как можно больше данных о последствиях. Можно сказать, что эта катастрофа до сих пор дает знать о себе, породив особую власть СМИ. Именно Лиссабонское землетрясение породило такую науку как сейсмология. Концепция божественного вмешательства, хотя и существовала до 1755 года, была разработана в философии Иммануилом Кантом как часть его попыток осмыслить чудовищность землетрясения и цунами. Кант опубликовал три текста о лиссабонском землетрясении. В молодости он, зачарованный землетрясением, собрал всю доступную ему информацию и использовал ее для создания теории о причинах землетрясения. Кант полагал, что землетрясения происходят в результате обрушения огромных подземных пустот. Будучи ошибочной, эта концепция все же стала одной из первых естественнонаучных теорий, объяснявших природные процессы. Брошюра молодого Канта, возможно, положила начало научной географии и, безусловно, сейсмологии.

Землетрясение сильно повлияло на мыслителей эпохи Просвещения. Многие философы того времени упомянули это событие в своих произведениях, особенно Вольтер в романе «Кандид, или Оптимизм» и «Поэме на бедствие в Лиссабоне». Прихоть стихии навела вольтерова Кандида на сатиру в адрес идеи, что мы живем в «лучшем из возможных миров»; как написал Теодор Адорно, «Лиссабонское землетрясение излечило Вольтера от теодицеи Лейбница».

Некоторые исследователи (например, Вернер Хамахер) утверждают, что землетрясение воздействовало не только на умы философов, но и на их язык. Именно землетрясение дало дополнительный смысл словам «основы, фундамент» и «сотрясение, толчок».

Заметим, что за год до описываемых событий землетрясение произошло в Стамбуле. Погибло около 400 человек, но в христианском мире никто их особенно не жалел. Впрочем, и масштаб потерь против предполагаемых 90 тыс. жертв в Португалии был ничтожным. Но век Просвещения был веком, ориентированным в основном на Европу, а восток и Турцию в столицах этого континента воспринимали не иначе как экзотику или дань моде. Вспомните знаменитый «Турецкий марш» Моцарта, который каждый образованный человек знает с детства. Португальский историк Руи Тавареш писал: «Катастрофы в землях неверных казались естественными, ибо они происходили в беспорядочном хаотичном пространстве, лишенном веры в Бога истинного». Лиссабонское же землетрясение произошло в самом центре христианского мира, в самой Европе, в одном из богатейших в то время государств. И масштабы этой катастрофы были поистине огромными.

Многие современные исследователи считают, что по влиянию на философию и культуру Европы лиссабонское землетрясение превзошло даже Первую мировую войну. Великое лиссабонское землетрясение 1755 года навсегда изменило мир.

Гримаса вторая. Жеводанское чудовище

С давних пор во многих странах можно услышать рассказы о чудовищах, буквально терроризировавших целые области и внушавших ужас не только детям, но и взрослым. Упыри и вампиры долгое время были «региональными» чудищами, но получили всемирную известность после выхода в 1897 г. знаменитой книги Брэма Стокера «Дракула». Однако малоизвестны, например, якутские абаасы – дети-людоеды, рождающиеся из черных камней; индийские брахмапаруши – большие ценители человеческих мозгов; Черная Аннис, пожиравшая детей в Лестершире, и обитавшие на границе Шотландии и Англии «красные шапочки» – гоблины, умирающие сразу, если высохнет человеческая кровь, которой они смачивают свои колпаки. К.Г. Юнг в свое время объяснял эти феномены массового помешательства в виде животного страха перед чудовищами проявлением коллективного бессознательного. К подобным явлениям массовой истерии можно отнести и увлечение НЛО, например. Нечто подобное произошло и во Франции в век Просвещения, в век Разума и Света.

В середине XVIII века в цивилизованной Франции, в разгар века Просвещения, развернулись невероятные события, наделавшие много шума. В историю эту было бы трудно поверить, если б весь ее ход не был подробно задокументирован.

В лесах Лангедока завелся страшный зверь-людоед, которого прозвали Жеводанским чудовищем, потому что первую свою жертву, 14-летнюю девочку, монстр задрал в провинции Жеводан. Случилось это весной 1764 года.

Свидетели описывали некое животное крупнее волка, но меньше медведя, с рыжеватой шерстью, огромной тупорылой башкой и закрученным хвостом. И большую роль в этом деле сыграли газеты, которые буквально нагнетали атмосферу всеобщего страха. Грамотные люди эпохи Просвещения с восторгом читали о том, будто Жеводанское чудовище было послано самим адом. На протяжении трех лет (1764–1767 гг.), которые во Франции получили официальное название «Годы Зверя», неведомый монстр держал в страхе население целой области. Писатель Роберт Льюис Стивенсон почти сто лет спустя в своей книге 1879 года «Путешествие с ослом в Севенны» рассказывает о Звере следующее: «Это была земля незабвенного ЗВЕРЯ, этакого Наполеона Бонапарта среди волков. О, что у него была за карьера! Он прожил десять месяцев на свободе между Жеводаном и Виваре; он ел женщин, детей и «пастушек во всей их красе»; он гонялся за вооруженными всадниками; видели, как он среди бела дня преследовал дилижанс с верховым по королевскому тракту, и карета и верховой удирали от него в ужасе, галопом. Повсюду с ним расклеивали плакаты, как с политическим преступником, и за его голову было обещано десять тысяч франков». По замечанию французского историка Жана-Марка Морисо, шумиха вокруг Зверя была дополнительно раздута газетами, как местной Courrier d’Avignon, так и национальной La Gazette, после окончания Семилетней войны испытывавшими потребность в сенсациях для повышения продаж.

В основном эта история была тщательно задокументировала и, несмотря на всю свою фантастичность, выглядела весьма правдоподобно, что свидетельствовало об еще одном, наряду с Лиссабонским землетрясением, теневом событии века Просвещения. Оказывалось, что всякого рода суеверия и бессознательные страхи могли обретать характер национального бедствия. Получалось, что реально не Разум правит миром, как это хотелось просветителям, а коллективное бессознательное, то есть иррациональное. По этому поводу известный последователь идей Вернадского А.Л. Чижевский выдвинул предположение о существовании психопатических эпидемий. Так, он пишет: «Вся общественная жизнь человеческих коллективов протекает под знаком массовых психозов и массовых психопатий. Чем интенсивнее бьет ключ общественной жизни, тем чаще и глубже охватывают ее коллективные безумия…». Следовательно, можно сделать предположение о существовании некого психического механизма в любом обществе, который и способствует повальному увлечению одной идеей, не всегда воспринимаемой критически.

Можно привести и другие примеры массовых психозов, которые приводит в своей книге А.Л. Чижевский. Так, из истории Византии нам известно, что несмотря на благополучное существование страны, могущество императора Юстиниана I было потрясено в один прекрасный день возмущением партии цирка. Император оказывал покровительство болельщикам, поддерживавшим команду, упряжь которой была выкрашена в голубой цвет. Но вот вспыхнуло восстание тех, кто предпочитал голубому – зеленый. В результате этой вспышки безумия и жизнь самого императора, и судьба трона оказались в опасности. Материальным свидетельством этого безумия можно считать собор Святой Софии в Стамбуле, архитектурные принципы которого нашли свое продолжение и в Софии Киевской, и во всей Древней Руси.

Массовый психоз перед Жеводанским чудовищем во Франции в век Просвещения и Разума – это яркий пример разбушевавшегося коллективного бессознательного. С одной стороны оказалась «подогретая» газетами сенсация, а с другой, – королевская власть. Страх постепенно достиг такого апогея, что в далекую южную провинцию были направлены лучшие охотники и отряд егерей, а облава на Зверя осуществлялась силами в несколько сотен участников, и облава эта напоминала настоящие военные действия.

Хронология событий

Впервые Зверь дал о себе знать 1 июня 1764 г., когда он напал на пастушку из города Лангонь. Женщина рассказала, что собаки, сопровождавшие ее, лишь скулили и дрожали, не смея напасть на чудовище, но она успела спрятаться за быками, которые, выставив рога, не подпустили к ней монстра.

А вот 14-летней Жанне Буле не повезло – именно она 30 июня того же года стала первой официально подтвержденной жертвой Зверя. Впрочем, к тому времени уже числились пропавшими 10 человек – возможно, таинственный Зверь был причастен к их исчезновению.

В августе Зверь убил еще двух детей; местные охотники, осмотрев их тела, предположили, что животное, которое напало на них, должно быть крупнее волка, но меньше медведя. В сентябре при нападении Зверя погибли 5 человек, в том числе – сын графа д’Апше.

6 сентября 1764 года Зверь впервые показался людям: около 7 часов вечера он вошел в деревню Эстре, напав на 36-летнюю крестьянку, что работала в саду возле дома. Соседи попытались отогнать хищника от несчастной, и он ушел, оставив мертвое тело.

Так начинались «годы Зверя» в Жеводане, и ужасу, охватившему население графства, казалось, не будет конца.

Люди стали бояться ходить в лес и отпускать детей из дома. Крестьяне, у которых не было ружей, выходили за пределы деревни, только взяв с собой самодельную пику. А отправляться в соседние деревни или города они старались группами не менее трех человек.

Губернатор Лангедока граф де Монкан отправил на поиски чудовища 56 солдат под командованием драгунского капитана Дюамеля, который организовал несколько облав в окрестных лесах. Тогда были уничтожены около сотни волков, но Жеводанский зверь оставался неуловимым.

В октябре 1764 г. со Зверем неожиданно столкнулись местные охотники: они дважды выстрелили в него и утверждали, что ранили, но догнать его либо найти мертвым не смогли. Зато ими был найден обглоданный труп 21-летнего юноши. Нападения Зверя прекратились на месяц, но 25 ноября они возобновились. В тот день Зверем была убита 70-летняя женщина, отправившаяся в лес за хворостом. В декабре Зверь нападал на людей почти каждый день, 27 декабря было зафиксировано сразу четыре нападения, закончившиеся гибелью двух человек.

12 января 1765 года семь детей в возрасте от 9 до 13 лет встретились со Зверем на опушке леса и сумели отпугнуть, громко крича и бросая в него камни и палки. Другой известный случай благополучного исхода встречи обычного человека (не вооруженного охотника) и Зверя – противостояние хищника и девушки из деревни Полак Мари-Жанны Вале. С помощью самодельной пики она сумела отбиться и вернуться домой. В настоящее время у въезда в ее родную деревню можно увидеть известный памятник.

1 мая 1765 г. Жеводанский зверь был все же найден и даже ранен, но ему вновь удалось уйти от погони

Но такие благополучные столкновения со Зверем были исключением из правил. Только за январь 1765 г. погибли 18 человек.

5 апреля того же года Зверь напал на четырех детей и убил всех. К осени число зафиксированных нападений достигло 134, а количество погибших – 55 человек.

В январе все того же 1765 г. сведения о таинственном чудовище, уничтожающем людей в Оверни, дошли до Людовика XV. Король отправил на поиски Зверя знаменитого нормандского охотника Денневаля, который к тому времени имел на своем счету более тысячи лично застреленных волков. Вместе с сыном, также известным охотником, Денневаль отправился в Жеводан. С собой они привезли восемь испытанных в многочисленных облавах гончих. В течение несколько месяцев, начиная с 17 февраля 1765 г., они прочесывали леса Оверни, не делая перерывов даже на время непогоды.

В июне 1765 г. Людовик XV на замену Денневалю прислал в Жеводан Франсуа Антуана де Ботера, лейтенанта охоты, имевшего придворное звание «носитель королевской аркебузы». Приближенный короля, пытаясь оправдать высокое доверие и используя «административные ресурсы», привлек к охоте на Зверя огромное количество людей. Так, в облаве, состоявшейся 9 августа 1765 г., приняли участие 117 солдат и 600 местных жителей. За три месяца удалось убить около 1200 волков, но Зверь оставался неуловимым. Наконец, 20 сентября 1765 г. собаки выгнали на охотников огромного волка, почти вдвое крупнее обычных, который был застрелен, и в желудке его были найдены несколько полос красной материи, что являлось прямым доказательством того, что этот волк был людоедом.

Охота на Жеводанского зверя, гравюра

Пуля Ботера прошла по касательной, едва задев Зверя. Вторая пуля, выпущенная неизвестным охотником, попала в глаз монстра. Но даже после этого Зверь был еще жив, решающим оказался третий выстрел.

Чучело этого волка Ботер доставил в Версаль и получил королевскую награду в 9400 ливров, но, так как нападения Жеводанского зверя все еще продолжались (к этому времени он стал нападать на людей даже поблизости от их домов), убитый им хищник был назван «волком из Шазе».

С 1 ноября 1766 г. нападения Зверя вдруг прекратились, о нем ничего не было слышно в течение 122 дней, и люди, наконец, вздохнули спокойно, поверив, что этот кошмар остался позади. Но 2 марта Зверь снова появился в Жеводанских лесах и нападения вновь стали регулярными.

Чучело Волка из Шазе: в длину волк достигал 170 см, высота в холке – 80 см., вес – 60 кг. Это чучело сгорело при пожаре в 1819 г.

Теперь охоту на Зверя возглавил граф д’Апше, сын которого, как мы помним, стал одной из первых жертв этого чудовища. Успеха удалось добиться 19 июня 1767 г., когда одному из участников облавы, в которой принимало участие около 300 человек – Жану Шастелю – удалось застрелить Зверя. Осмотр и вскрытие монстра несколько разочаровали охотников: как это часто бывает, выяснилось, что у «страха глаза велики», и не «так страшен черт, как его малюют». Оказалось, что длина Зверя от головы до хвоста – «всего» 1 метр (размеры волка из Шазе, как мы помним – 1 м 70 см). Но животное, в общем-то, подходило под описания. Хищник имел непропорционально большую голову с огромными клыками и тяжелыми челюстями, непропорционально длинные передние лапы, его шерсть была серой с рыжими подпалинами, а на боках и у основания хвоста располагались несколько черных полос. Тело Зверя было покрыто шрамами, в правом бедренном суставе оказались три дробины, в желудке было найдено предплечье пропавшей недавно девочки. Награды от короля и официальных властей не последовало, благодарные жители провинции организовали сбор средств и смогли выплатить Шастелю 72 ливра.

Чтобы успокоить людей, тушу Зверя долго возили по всему Жеводану, а затем, сделав из нее чучело, доставили королю.

Если бы это чучело сохранилось, сегодня можно было бы дать совершенно однозначный ответ на волнующий всех исследователей и историков вопрос: кем же на самом деле был этот знаменитый Зверь из Жеводана? Но, увы, умелых таксидермистов в Оверни не нашлось, и к моменту прибытия в Версаль чучело стало разлагаться, и было сочтено «непригодным к рассмотрению» и выброшено на свалку. Поэтому версий о происхождении Зверя и его видовой принадлежности в настоящее время высказано более чем предостаточно. Но границу между правдой и вымыслом, порожденным массовым психозом, провести невозможно. Ясно одно, что второй убитый зверь свидетельствует о том, что размеры его оказались не столь гигантскими, как об этом твердила толпа. Созданный специально для короля экземпляр подходил лучше. Он удовлетворял всем ожиданиям и страхам. Второй, захудалый, был выбракован и оказался на помойке. Массовый психоз на этом закончился и достиг стадии охлаждения, но, подобно Лиссабонскому землетрясению, нанес серьезный удар по цитадели Разума.

Лох-несское чудовище

Спустя десять лет, после того как в Англии в 1719 году были обнаружены останки загадочной морской рептилии, Несси стали приписывать образ плезиозавра. История лох-несского чудовища Несси берет свое начало еще с зарождения христианства. По преданию римские легионеры были первыми, кто рассказал миру о таинственном существе, обитающем в шотландском озере. Именно они в начале христианской эры с мечом в руках осваивали кельтские просторы. Все представители шотландской фауны от мыши до оленя были увековечены местными жителями на камне. Единственным изображением, которое римляне не смогли распознать, было странное представление тюленя с длинной шеей и громадных размеров. Впервые письменное упоминание о таинственном чудовище, которое обитает в шотландском озере Лох-Несс, было сделано в VI веке нашей эры. Аббат Ионского монастыря в Шотландии в жизнеописании святого Колумбы рассказал о триумфе святого над «водным зверем» в реке Несс. В то время настоятель Колумба в своем новом монастыре, расположенном у западного побережья Шотландии, занимался воззванием в веру язычников скоттов и пиктов. Как гласит житие, однажды Колумба вышел к озеру и увидел похороны. Это местные жители хоронили одного из своих людей, искалеченного и убитого во время плавания в озере. Считали, что его погубил Нисаг – кельтское название загадочного чудовища. Вооружившись баграми для отпугивания существа, местные жители подтащили к берегу тело погибшего. Чтобы пригнать лодку, один из воспитанников святого не раздумывая прыгнул в воду. Когда он отплыл от берега озера в сторону узкого пролива, «из воды поднялся странного вида зверь, наподобие гигантской лягушки, только это была не лягушка». С помощью молитвы Колумба отогнал таинственного монстра. Вера в монстра и легенды о нем оказались настолько живучими, что и поныне находятся энтузиасты, которые свято верят в его существование. Ранние успехи палеонтологии и находки различных окаменелостей на побережьях Британии в самом конце века Разума лишь подогрели веру в существование чудовища. Его стали воспринимать как чудом оставшегося в живых динозавра.

Гримаса третья. Уроды

Всевозможные аномалии человеческого тела существовали всегда и были зафиксированы еще в античном мире, но медицина XVIII века уже начала изучать такие вещи, как генетические изменения и деформации. Интерес к уродствам перестал быть чем-то маргинальным. Просвещение решило и на это обратить свой взор. Не случайно основным символом масонства считается так называемая «лучезарная дельта» – изображение глаза в треугольнике. Именно в это время была выпущена книга «Отклонения природы, или Полное собрание уродств», в которой описывались различные аномалии. Иллюстрации в книге, конечно, приукрашены, поэтому данное издание можно рассматривать не как справочник, а, скорее, как интересное и наглядное пособие, способное испугать, шокировать любого читателя. В 1808 году книга была переиздана французским анатомом Жаком-Луи Моро (Jacques-Louis Moreau), который написал целую главу соображений, почему люди рождаются с физическими отклонениями и недостатками. Книга стала популярной в узких кругах как научный труд, в котором были высказаны достаточно революционные мысли. К примеру, был опровергнут тот факт, что если женщина во время беременности смотрит на страшные вещи, у нее рождается урод. Эта теория была очень популярна в прежние времена. Но ведь, согласно Руссо, Природа – это воплощение гармонии, в ней нет и не может быть никаких аномалий. Однако сами факты словно опровергали эти взгляды известного идеалиста. Природа без зазрения совести словно гримасничала в ответ на философские изыски просветителей. В реальности оказалось, что естество может быть необычайно уродливым и порождать монстров.

Цирк уродов и век Просвещения

Позорное явление, появившееся на рубеже Ренессанса и эпохи Просвещения, могло существовать лишь благодаря поддержке власть имущих и молчаливому согласию церкви.

Новое время начало приносить фрикам барыши. Именно эти три века – с XVIII по начало XX – стали золотой эрой цирков уродов: прибыль уже была существенной, а общественная мораль допускала сколь угодно жестокое отношение к необычным людям.

В XVII веке появились первые известные уроды, сколотившие на своей внешности состояние. Знаменитейшими фриками того времени были сиамские близнецы Лазарус и Иоанн Баптист Коллоредо, родом из Генуи. Иоанн был не столько человеком, сколько недоразвитым отростком, растущим примерно из области груди брата. Глаза он всегда держал закрытыми, а рот – открытым, разговаривать не умел. Тем не менее он жил, шевелился и даже принимал пищу (судя по всему, пищеварительные системы братьев были раздельными).

Лазарус, будучи вполне мобильным и стройным мужчиной (не считая половины брата, растущего из передней его части), объехал в первой половине XVII века всю Европу – Данию, Германию, Италию, Англию – и везде имел успех. Более того, впоследствии он женился и имел нормальных детей.

Лазарус и Иоанн-Баптист Коллоредо – одни из первых успешных европейских сиамцев, сделавших на своем уродстве состояние. Гравюра 1634 года.

Россия тоже не чуралась всяких диковинок. Например, кунсткамера Петра Великого, реформатора и просветителя, стала одним из крупнейших мировых собраний заспиртованных уродов. Это, конечно, не совсем фрик-шоу, но жанр весьма близкий. В начале XVIII века жанр фрик-шоу отпочковался от обычного цирка. Предприимчивые дельцы подбирали на улицах различных увечных, больных, недоразвитых и составляли из них нечто вроде зоопарка. Официально первым выступлением классического фрик-шоу считается демонстрация вывезенной из Гвинеи женщины «с обезьяньей головой» в 1738 году. Правда, современные исследователи склоняются к тому, что женщина была совершенно нормальной. Просто африканцы экзотических племен казались Европе того времени чем-то совершенно диковинным, и обычная африканка (может быть, больная чем-либо) вполне сходила за урода. Но это лишь предположения.

Гримаса четвертая. Дети-Маугли эпохи Разума

Жан-Жак Руссо создал концепцию естественного человека. Мыслитель идеализировал «дикаря» как существо, которое еще не знает частной собственности и других достижений культуры. «Дикарь», по мнению Руссо, – это существо добродушное, доверчивое и дружелюбное, а вся порча идет от культуры и исторического развития. Просветители свято верили в преобразующую силу воспитания. Воспитание может все. Идея английского философа Локка, что ребенок – это tabula rasa, или частая доска, на которой с помощью воспитания можно зафиксировать любые тексты, была подхвачена всеми представителями эпохи Просвещения. Основные педагогические идеи этой эпохи сводились к следующему:

• человек от рождения добр и готов к счастью, он наделен природными задатками, и назначение воспитания – сохранить и развить природные данные ребенка. Идеалом представляется неиспорченный обществом и воспитанием человек в его естественном состоянии;

• естественное воспитание осуществляется прежде всего природой, природа есть лучший учитель, все окружающее ребенка служит ему учебником. Уроки дает природа, а не люди. Чувственный опыт ребенка лежит в основе познания мира, на его основе воспитанник сам создает науку.

Но вот сама Природа была не согласна с такими представлениями о ней и о силе воспитания и преподнесла еще один неожиданный урок тем, кто ее так страстно идеализировал.

Одичавший ребенок Питер (обнаружен в 1725 – 22 февраля 1785) – это ребенок, выросший в условиях крайней социальной изоляции. Мальчик из Ганновера на севере Германии был найден в 1725 году живущим в лесах около Хамельна. Мальчик, чье происхождение и родители были неизвестны, вел совершенно дикий образ жизни, питаясь лесными растениями и передвигаясь на четвереньках.

Сразу после находки (или поимки) его перевезли в Великобританию по приказу Георга I, чей интерес к несчастному мальчику возник во время визита на родину, в Ганновер. На момент обнаружения Питеру было приблизительно 10 лет. За следующие 60 лет, прожитых в обществе, Питер обучился произношению только двух-трех слов.

После перевозки Питера в Великобританию общественность Лондона была полна слухами и спекуляциями. Повальное увлечение дикарем было предметом резкой сатиры и серьезных исследований.

Принцесса Уэльская, заботясь о благополучии найденыша, в 1726 году, после того как острое общественное любопытство начало спадать, приняла меры, чтобы доктор Арбутнот занимался его образованием. Однако все усилия научить его говорить, читать или писать были тщетны.

После того как Питер был освобожден от наблюдения доктора Арбутнота, его поручили заботе госпожи Тичборн, одной из фрейлин королевы, со значительной пенсией для него. Тичборн обычно проводила несколько недель каждое лето в доме Джеймса Фенна, фермера-йомена, в Экстер-Энде, к нему и перешли фактические заботы о Питере. Фенну передали распоряжение 35 фунтами в год для поддержки и обслуживания Питера. После смерти Джеймса Фенна Питер был передан его брату, Томасу Фенну, на ферму под названием Бродвей, где Питер и прожил с несколькими сменявшими друг друга арендаторами до смерти, получая правительственную пенсию.

В конце лета 1751 года Питер исчез с бродвейской фермы. В газетах были размещены объявления, предлагавшие награду за его возвращение. 22 октября 1751 года в округе Св. Эндрю в Норидже случился пожар. Поскольку огонь угрожал местной тюрьме, ее обитатели были спешно освобождены, и один из них привлек к себе внимание чрезмерной волосатостью, физической силой и едва подобными человеческим звуками, которые он издавал, некоторые даже приняли его за орангутанга. Несколько дней спустя в необычном узнике опознали Питера, возможно, через описание его в лондонской газете Evening Post. Он был возвращен на ферму Томаса Фенна и получил специальный кожаный воротник со своим именем и адресом, на случай, если он когда-либо потеряется снова.

Питер дожил приблизительно до 70-летнего возраста. В 1782 году его посетил шотландский философ и судья Джеймс Бернетт, лорд Монбоддо, который оставил последнее описание Питера: у того был здоровый цвет лица, густая борода, он понимал то, что ему говорили, но самостоятельно был способен произнести только слова «Питер», «король Георг» и напеть несколько песен. Питер умер 22 февраля 1785 года и был похоронен в Норткраче непосредственно у главного входа церкви св. Марии. Заметим, что воспитанием Питера занимались на самом высоком уровне, он был предметом пристального внимания, а результат оказался нулевым, но случай с Питером был не единственным в эту эпоху всеобщей власти Разума, когда все поголовно верили под влиянием идей Руссо в преобразующую роль правильного воспитания.

Дикий мальчик из Авейрона: история Виктора

Девятого января 1800 года из леса вблизи деревни Сен-Сернен, расположенной на юге Франции, вышел мальчик в возрасте одиннадцати-двенадцати лет. Он передвигался в вертикальном положении, но не мог говорить и издавал лишь бессмысленные звуки. Он был одет в превратившуюся в лохмотья рубашку и совершенно не стеснялся своей наготы. Его схватили, когда он проник в огород местного дубильщика кож, чтобы накопать там овощей для еды. Как часто бывает в таких небольших деревнях, молва быстро разнесла новость о поимке «дикаря». Так началась история дикого мальчика из Авейрона, как его стали с тех пор называть, – дикого ребенка, о котором вскоре заговорила вся Европа.

По сохранившимся описаниям, мальчик имел рост примерно метр сорок, белую (но слегка смугловатую) кожу, круглое лицо, острый нос, спутанные темно-каштановые волосы и сотни маленьких шрамов, покрывавших все его тело. Кроме того, у него на горле был еще один шрам длиной 41 мм. Эти шрамы породили спекуляции о том, что в какой-то период времени с ним плохо обращались и перерезали ему горло, прежде чем оставить одного. Его правая нога была слегка подогнута вовнутрь, так что при ходьбе он немного прихрамывал. Было быстро установлено, что он не получил «домашнего» воспитания: он мочился и испражнялся в любом месте, где испытывал в этом потребность. Он предпочитал есть только картофель, который сначала бросал в костер, а затем, обжигаясь, быстро запихивал себе в рот. Всем, увидевшим его в первые дни (а среди них было много просто любопытных людей), было ясно, что он в течение какого-то времени жил в лесу один и был полностью лишен каких-либо социальных контактов. Через два дня мальчика поместили в сиротский приют в местечке Сент-Африк и дали ему имя Жозеф. В приюте Жозеф сразу замкнулся в себе и начал испытывать своего рода депрессию; по сообщениям очевидцев, он не издал ни единого звука в течение двух недель. Он отказывался практически от любой еды, за исключением картофеля, и пил только воду. Он разрывал любую одежду, которую на него надевали, и спал только на полу. Все его органы чувств были в полном порядке, но он уделял внимание только еде и сну. Директор приюта быстро понял, что у него появился уникальный индивид, который заинтересует в равной степени и ученых, и дилетантов. Он назвал мальчика «феноменом» и разослал письма в парижские газеты с предложением о том, чтобы обследованием ребенка занялось государство. История о enfant sauvage de L’Aveyron – «диком ребенке из Авейрона» стала в Париже главной темой разговоров. Наконец-то появилась возможность проверить на практике философские идеи Жан-Жака Руссо…

В своих ранних сочинениях Руссо утверждал, что человек является, в сущности, хорошим, «благородным дикарем», пока он пребывает в «природном состоянии» (состоянии, в котором находятся все другие животные и в котором он находился до возникновения цивилизации и общества), и что «хорошие» люди сделались несчастными и испорченными в результате своего опыта жизни в обществе. Он считал общество «неестественным» и «развращенным» и был уверен в том, что его дальнейшее развитие принесет человеку еще больше несчастий. Обнаружение «дикого ребенка» давало людям возможность проверить эти взгляды и подробно изучить ребенка, который вырос таким, каким его создала природа, и не испытал «противоестественных» влияний общества.

В то время в Париже существовал знаменитый институт для глухонемых, директором которого был Рош-Амбруаз Кукуррон Сикар (Roche-Ambrois Cucurron Sicard), уважаемый ученый и общепризнанный эксперт в области обучения глухих. Прочитав об этом случае, Сикар написал два письма с просьбой о взятии ребенка под опеку государства с целью проведения научных исследований. Одно из писем было направлено Люсьену Бонапарту, брату Наполеона и министру внутренних дел молодой республики. При наличии таких влиятельных друзей казалось неизбежным, что ребенок окажется объектом пристальных исследований в Париже.

Однако местный комиссар правительства заявил, что мальчик останется в приюте на какое-то время, чтобы власти могли проверить правдивость этой истории (существовали опасения, что это мистификация), и чтобы родители из окрестных мест, дети которых пропали и не были найдены, могли бы прийти и выяснить, не является ли этот мальчик их сыном. В этот период Жозеф начал постепенно делать свою диету более разнообразной: он стал есть горох, зеленые бобы, грецкие орехи и ржаной хлеб. Через четыре месяца он уже ел мясо, но, по-видимому, ему было безразлично, является ли оно вареным или сырым. Он имел обыкновение собирать остатки еды и закапывать их в саду, возможно, для того, чтобы съесть их позднее.

В дальнейшем были предприняты попытки выяснить подробности этой истории. Необходимо было найти ответы на многие интригующие вопросы. Был ли мальчик «дитя природы»? Был ли он действительно диким ребенком или же просто слабоумным, оставленным в лесу за несколько недель до его обнаружения? Мог ли он сам заботиться о себе в условиях дикой природы? Как долго мальчик жил в одиночестве? Где и как он жил?

В полученных рапортах сообщалось, что голого мальчика видели примерно два-три года тому назад в окрестностях деревни Лакон (Lacaune), расположенной примерно в семидесяти милях к югу от Сен-Сернена. Он питался корнями и желудями и убегал от всякого, кто пытался к нему приблизиться. Иногда замечали, что он передвигается на четвереньках, но позднее выяснили, что он делал это только в состоянии крайней усталости. Отсутствие на его коленях мозолей указывало на то, что дикарь ходил в вертикальном положении. По-видимому, крестьяне из окрестных деревень знали о его существовании и относились к нему просто как к какой-то диковинке, не заслуживающей особого внимания. Имелись сообщения о том, что однажды, в 1798 году, его поймали и выставили напоказ на деревенской площади, однако Маугли сумел убежать и пропал из поля зрения примерно на один год. Затем в июне 1799 года на него случайно наткнулись три охотника и взяли его в качестве трофея. Одна местная вдова присматривала за ним в течение нескольких недель; она научила его готовить картофель и дала ему рубашку, в которой его и увидели несколько месяцев спустя. Благодаря доброте, проявленной вдовой, мальчик, по-видимому, начал охотнее идти на контакты с людьми и стал часто попадаться на глаза местным крестьянам. Иногда он подходил к отдельно стоящим крестьянским домам и садился поблизости, ожидая, пока ему вынесут какую-нибудь еду. Один крестьянин регулярно давал мальчику картофель, который тот пек на костре и поедал горячим. Насытившись, он снова исчезал среди окрестных холмов, чтобы спрятаться там от посторонних глаз.

По сути, крестьяне относились к нему как к дикому животному, регулярно появляющемуся у их домов. Хотя они видели в нем человеческое существо, но не считали себя обязанными попытаться поймать его или дать ему одежду. В те дни людям нередко приходилось видеть «деревенских дурачков», живших рядом с ними, и поэтому дикий мальчик был отнесен крестьянами к той же категории. Мальчик вполне мог продолжать вести подобный образ жизни, но по какой-то причине он решил двинуться на север и дошел до Сен-Сернена. Местный комиссар в течение нескольких недель пытался выяснить, что произошло с мальчиком в прошлом, но не нашел каких-либо надежных сведений, позволяющих объяснить, как ребенок оказался совершенно один в лесу. Впоследствии появилось множество выдуманных историй о ребенке, брошенном на съедение волкам, и других подобных ужасах.

Чтобы проверить, не является ли данный случай мистификацией, Жозефа подвергли нескольким довольно примитивным испытаниям. Например, ему дали зеркало, чтобы оценить его реакцию. Он не узнал себя и даже попытался протянуть руку, чтобы схватить картофель, увиденный им в зеркале. Имелись также сомнения относительно того, как он сумел пережить относительно суровые зимы, характерные для этой области Франции. К тому же мальчик предпочитал подолгу сидеть около огня. Чтобы проверить его способность переносить холод, его раздели и вывели морозным вечером на улицу. Он этому никак не сопротивлялся и, по-видимому, даже получил удовольствие от такой прогулки на свежем воздухе. Отсюда был сделан вывод о том, что дикий мальчик, подобно кошкам и собакам, был довольно нечувствительным к холоду, но при любой возможности предпочитал располагаться поближе к теплу.

После пяти месяцев пребывания в местном приюте мальчик продемонстрировал слабый прогресс. Люди, отвечавшие за его воспитание, испытывали разочарование и утверждали, что Маугли по-прежнему больше похож на животное чем на человека. Было решено, что лучше всего отправить его для дальнейшего обучения в Париж. К сожалению, по дороге в столицу дикарь заболел оспой, что серьезно задержало его в пути. Тем не менее, 6 августа 1800 года на почтовой карете дикий мальчик был доставлен в институт для глухонемых, который располагался в Люксембургском саду. Жозефа немедленно передали в руки Сикара. В первые две недели Сикар был настолько занят другими делами, что Жозеф оказался фактически брошенным еще раз. Он к тому времени заметно растолстел, ему стало нравиться, когда его щекочут, и довольно часто его видели смеющимся, хотя никто с уверенностью не знал, над чем же он смеется на самом деле. Однако эти видимые признаки прогресса наблюдались на фоне удручающего поведения. Жозеф по-прежнему не пользовался туалетом и совершенно открыто демонстрировал все проявления естественных функций своего организма. Его не интересовало практически ничего, кроме пищи и сна. Действительно, как отмечалось в отчетах, «вся его суть была сконцентрирована в желудке». Он практически не уделял никакого внимания происходящему вокруг него и ничем не интересовался. Он стал равнодушным практически ко всему, избегал других детей, находившихся в институте, но никогда не вел себя нечестно или подло по отношению к другим людям.

Имеются противоречивые сведения о свободе, которой пользовался Жозеф в институте. В одних отчетах утверждается, что он был полностью предоставлен сам себе и никогда не пытался сбежать (что было для него вполне возможным); в других же отчетах сообщается, что его часто сажали на цепь, чтобы предотвратить попытки бегства. Но в любом случае, для Жозефа в эти три месяца, по-видимому, не было сделано ничего, и в результате его состояние стало ухудшаться. Он начал пачкать свою постель и наносить себе различные повреждения, а также бить и царапать тех, кто за ним ухаживал. Его часто посещали любопытные люди, которые за определенную мзду получали от смотрителей возможность увидеть «дикого ребенка». Эти посетители постоянно докучали Жозефу, который бесцельно слонялся по коридорам здания и институтскому саду в самом жалком состоянии. Сикар, этот «великий воспитатель», в данном случае, по-видимому, полностью игнорировал свои обязанности. Жозеф, о котором недавно говорила вся страна, вновь стал всеми забытым и покинутым ребенком. Есть подозрение, что Сикар счел этот случай безнадежным и решил вовсе не браться за него, чтобы не рисковать своей репутацией. Позднее была создана еще одна комиссия для систематического измерения и уточнения способностей Жозефа. Ее выводы совпали с выводами Сикара: Жозеф является «идиотом», обладающим исключительно животными инстинктами, развившимися у него в период пребывания в лесу, и поэтому ему ничем нельзя помочь.

Жизнь Жозефа катилась в никуда, но осенью 1800 года в ней наконец-то забрезжила надежда после прихода в институт нового доктора по имени Жан-Марк Гаспар Итар (Jean-Marc Gaspard Itard). Итар заинтересовался Жозефом и начал пристально наблюдать за его поведением. Он подметил в мальчике некоторые обнадеживающие моменты, на которые не обратили внимание другие ученые, и начал осуществлять программу оценки и развития его способностей. Итар получил специальное помещение в институте, в котором он мог без помех работать с Жозефом. Он был молодым доктором, преисполненным энтузиазма и открытый новым идеям и новаторским методам лечения. Не имея собственной семьи, доктор посвятил всю жизнь работе и завещал все свое состояние на цели улучшения условий жизни глухонемых воспитанников института. Итар неофициально стал временным приемным отцом Жозефа и начал уделять мальчику все больше и больше времени. Итар, в отличие от Сикара, верил, что для Жозефа существует надежда. Итар считал, что люди являются продуктом их окружения, и поэтому верил в возможность перевоспитания Жозефа при создании соответствующих условий. Если бы эксперимент удался, то теория развития человека «с чистого листа» (tabula rasa) получила бы явное подкрепление. Эта теория предполагает, что дети появляются на свет с немногими врожденными способностями и что развитие ребенка происходит в результате внешних воздействий. Эта точка зрения во многом соответствует «воспитательному» аргументу в споре о соотношении ролей природы и воспитания. Однако по прошествии десяти лет (в 1810 году) Сикар написал доклад о диком мальчике, в котором подтвердил, что первоначальный диагноз – «полный идиотизм» – был правильным и что с тех пор в данном случае не было достигнуто практически никакого прогресса.

Постскриптум к успешной (или неудачной) истории о диком мальчике из Авейрона был написан самим Итаром через двадцать лет после ее завершения. Итар сообщал о том, что «значительная часть моего времени из тех десяти лет была посвящена этому важному эксперименту. Мальчик… не получил в результате моих усилий всех тех выгод, которые я надеялся ему обеспечить. Но те многочисленные наблюдения, которые я смог сделать, те обучающие процедуры… не пропали бесследно, и позднее я использовал их с гораздо большим успехом в работе с детьми, немота которых была вызвана менее серьезными причинами».

Глава II

Наука эпохи Просвещения (Станислав Жаринов)

Если говорить о веке Разума, то, прежде всего, разум проявляется в интеллектуальной сфере деятельности, то есть в науке. Так какие новые научные знания подарил человечеству век Просвещения? Начнем с возникновения новой метрической системы. Именно открытие этой универсальной системы измерения позволило человеческому Разуму определить вес Земли, измерить расстояния между различными небесными светилами, то есть ворваться в ту область, которая еще совсем недавно считалась исключительно епархией святой веры. Небо было обиталищем Бога, и вдруг это самое небо стало исчисляться с помощью метра. Как же был открыт этот самый метр?

Обилие единиц измерения и различия между ними в разных регионах затрудняли торговлю и вызывали огромные проблемы при перевозке грузов. Их унификация стала одной из целей Великой французской революции. 9 февраля 1790 года Клод-Антуан Приер-Дювернуа (1763–1832) по прозвищу Приер из Кот-д’Ор, военный инженер, отвечавший за реквизирование оружия и боеприпасов на нужды революции, подал по этому поводу петицию в Национальное собрание Франции.

Проект по определению универсальных единиц измерения способствовал не только социальному прогрессу – научное сообщество также видело необходимость определения универсальных мер, и Французская академия наук сыграла в реализации проекта немалую роль. Единицы измерения должны были использоваться для измерения различных величин, которые с точки зрения физики определялись как общие характеристики различных объектов и веществ, например вина и масла. Если требовалось измерить количество вина и масла, то не имело смысла использовать две разные единицы измерения, так как оба этих вещества являются жидкостями – достаточно одной, общей единицы. Спустя несколько лет была введена такая единица измерения – литр.

Одна из основных физических величин – это длина, которая является общей характеристикой для множества объектов и позволяет определить их размеры. Существовало множество мер длины, и казалось логичным начать с определения общей единицы измерения длины. Кроме того, требовались точные инструменты как для измерения эталона длины, так и для изготовления необходимого числа его копий. Для реализации проекта были все условия: совершенные ранее открытия позволяли изготовить очень точные измерительные инструменты.

При определении требований к новым универсальным единицам измерения решающую роль сыграли идеи равенства, провозглашенные французской революцией. Этих требований было три: во-первых, новые единицы измерения были обязательными к применению во всех странах, во-вторых, они должны были быть неизменными, в-третьих, они не должны были быть антропоморфными.

Выбор меридиана

Какими свойствами должна была обладать новая мера длины? Какие предложения звучали и как было принято окончательное решение? Наконец, почему было решено измерить длину дуги меридиана и какую именно? Ответы на эти вопросы были получены по результатам трех экспедиций, организованных с целью установления метра как универсальной единицы измерения расстояния.

Согласно постановлению Французской академии наук, требовалось найти меру длины, которая бы определялась на основе некоего явления природы, так как природа считалась неизменной и принадлежащей всему человечеству. Таким образом удалось бы обеспечить стабильность новой меры и ее неизменность с течением времени.

Но какое явление природы могло стать основой для такой единицы измерения при соблюдении вышеуказанных условий? Было рассмотрено три варианта: первый – длина маятника, второй – длина дуги экватора, третий – длина дуги меридиана.

Какие размеры должна была иметь новая мера длины, чтобы ее было удобно использовать в обычной жизни? В качестве отправной точки была выбрана мера, равная половине туаза. Таким образом, три приведенных выше варианта уже можно было рассмотреть подробнее. Этим занялась комиссия Французской академии наук по просьбе Национального собрания.

8 мая 1790 года, спустя три месяца после того, как Приер из Кот-д’Ор предложил определить универсальную меру длины, Национальное собрание на своем специальном заседании обсудило различные варианты. Прозвучало два важных доклада, в которых обосновывалась необходимость проведения метрической реформы и определения новой меры длины на основе длины маятника. Шарль Морис де Талейран, председатель собрания и епископ Отена, предложил считать эталоном длины маятник, отсчитывавший секунды на широте 45°. Во втором докладе, прочитанном самим Приером из Кот-д’Ор, указывалось, что новая система мер должна быть десятичной. Приер разделил маятник на три равные части длиной в один фут и описал следующую десятичную систему: фут равнялся 10 дюймам, дюйм – 10 линиям.

Заслушав все доклады, собрание поручило Академии наук изучить высказанные предложения и определить, как следует провести реформу системы мер. Академия, в свою очередь, организовала комиссию, куда вошли самые известные ученые того времени: Пьер-Симон Лаплас, Жозеф Луи Лагранж, Жан-Шарль де Борда, Гаспар Монж и Никола де Кондорсе. 19 марта 1791 года комиссия опубликовала доклад, где были представлены три варианта меры длины, пригодной во все времена и для всех народов:

– длина маятника, половина периода колебаний которого равна одной секунде на 45° широты;

– четвертая часть экватора;

– четвертая часть меридиана.

Хотя соотношения между часами, минутами и секундами описываются не десятичной, а шестидесятеричной системой счисления, использовать ее сравнительно просто, поэтому она и сохранилась до наших дней. Пересчет других единиц измерения в иных системах счисления был намного сложнее, так что с введением метра эти единицы измерения ушли в прошлое.

Французская академия наук поддержала десятичную систему, предложенную Приером, и склонилась к тому, чтобы из трех предложенных вариантов выбрать в качестве новой единицы измерения длину меридиана. После публикации доклада Академии наук окончательное решение оставалось за Национальным собранием.

26 марта 1791 года Национальное собрание утвердило решение Академии наук и выбрало третий вариант из предложенных. Собрание постановило: «Единицей измерения длины станет четвертая часть земного меридиана, а общеупотребительной мерой длины – десятимиллионная ее часть». На том же заседании было утверждено название новой единицы измерения – «метр» (от древнегреческого µετρητής – «мера»).

Почему Академия наук определила метр на основе длины земного меридиана?

К тому времени уже было получено несколько достаточно точных оценок его длины, однако требовалось реализовать намного более масштабный проект, который позволил бы добиться высокой точности измерений.

А до того задачу измерения Земли пытались решить еще во времена французской монархии. Задолго до описываемых событий была предпринята попытка измерить экватор в малоизученных областях, но французские ученые еще помнили, с какими трудностями столкнулась экспедиция в вице-королевство Перу. Как мы видим, век Просвещения стремился рационализировать и научно описать саму нашу планету так, чтобы точно определить ее размеры, вес и местоположение в бесконечной Вселенной. И ученые в этот период были настоящими авантюристами, по своему поведению мало чем отличающимися от того же Калиостро или графа Сен-Жермена. Разница была лишь в том, что первые направляли свой ум на познание окружающего мира, а вторые были озабочены лишь собственным нарциссизмом.

Вот, например, как выглядела экспедиция в Перу, предпринятая с целью измерить экватор. Начальником экспедиции был Шарль Мари де ла Кондамин, за научную часть отвечали астроном Луи Годен и Пьер Буге. Однако Годен вскоре отделился от основной партии из-за разногласий в методике работы, а позднее был уличен в растрате средств, поступавших из Франции. Он также отказался делиться с коллегами полученными результатами. Как мы можем видеть и среди ученых попадались люди корыстные. Но это полбеды.

«Если бы вам пришлось выбирать самое неудачливое научное путешествие всех времен, то ничего хуже перуанской экспедиции французской Королевской академии наук 1735 года вы бы наверняка не нашли», – писал в свое время известный популяризатор науки Билл Брайсон. Это была группа ученых и искателей приключений под руководством гидрографа Пьера Буге и военного математика Шарля Мари де ла Кондамина, которая отправились в Перу проводить триангуляционные измерения расстояний в Андах.

Триангуляция – выбранный экспедицией метод измерения – представляла собой распространенный прием, основанный на известном геометрическом факте: если вы знаете длину одной стороны треугольника и величины двух его углов, то все остальные его размеры вы можете вычислить, не вставая со стула. Предположим в качестве примера, что мы с вами решили узнать расстояние до Луны. Первым делом для применения метода триангуляции мы должны установить расстояние между нами: скажем, вы остаетесь в Париже, а я отправляюсь в Москву, и мы оба одновременно смотрим на Луну. Теперь, если вы мысленно соедините линией три главных объекта нашей задачи – т. е. вас, меня и Луну, – то образуется треугольник. Измерьте длину базисной линии между вами и мной и величину обоих углов, а остальное легко вычислить. (Поскольку сумма внутренних углов треугольника всегда составляет 180 градусов, то, зная сумму двух углов, вы сможете моментально вычислить третий; а точное знание формы треугольника и длины одной из сторон подскажет вам длину двух других сторон). По существу, именно этот способ применил в 150 г. до н. э. греческий астроном Гиппарх Никейский, чтобы определить расстояние от Земли до Луны. На поверхности Земли принципы триангуляционной съемки остаются такими же, только треугольники не достигают космоса, а ложатся бок о бок на карту. Для измерения градуса меридиана геодезисты строят своего рода цепочку треугольников, протянувшуюся по местности.

В то время людьми наконец овладело сильное желание понять Землю: определить ее возраст, массу, место, где она висит в космическом пространстве, и узнать, каким образом она возникла. Цель французской группы состояла в том, чтобы способствовать решению вопроса о длине окружности планеты путем измерения длины одного градуса меридиана (или одной 360-й расстояния вокруг планеты) вдоль линии протяженностью около 320 км и проходящей от местечка Яруки, близ Кито, до точки за городом Куэнкой (все это ныне находится в Эквадоре).

Почти сразу дела не заладились, причем порой вопиющим образом. В Кито пришельцы чем-то вызвали недовольство местных жителей и были изгнаны из города вооруженной камнями толпой. Вскоре после этого в конфликте из-за женщины был убит врач экспедиции. Ботаник сошел с ума. Другие умирали от лихорадки или погибали от падений в горах. Технический помощник Жан Годен, племянник одного из руководителей Луи Годена, бежал с 13-летней девочкой, и его не смогли уговорить вернуться.

Одно время группа должна была прервать работу на восемь месяцев, пока ла Кондамин ездил в Лиму улаживать вопрос с необходимыми разрешениями. И в довершение всего ла Кондамин и Буге перестали разговаривать друг с другом и отказались вместе работать. Где бы ни появлялась эта все сокращающаяся в размерах экспедиционная партия, должностные лица встречали ее с глубочайшей подозрительностью, с трудом веря, что группа французских ученых проехала полмира, чтобы измерить Землю. Это казалось абсолютной бессмыслицей. Но все объяснялось тем, что в знаменитых «Началах» Исаака Ньютона было дано научное описание гравитации. Законы Ньютона объясняли такое множество вещей – морские приливы и отливы, движения планет, траекторию пушечных ядер, прежде чем они упадут на землю, и почему при вращении нашей планеты со скоростью в сотни километров в час нас не выбрасывает в космическое пространство, – что потребовалось какое-то время, чтобы постепенно осмыслить их значение.

Но одно открытие почти сразу вызвало споры. Это было предположение о том, что Земля не совсем круглая. Согласно теории Ньютона, центробежная сила вращения Земли должна приводить к появлению небольшого сжатия у полюсов и выпуклости у экватора, от чего планета должна стать слегка сплющенной. Это означало, что длина градуса меридиана в Италии не будет такой же, как в Шотландии. А именно, эта длина будет уменьшаться по мере удаления от полюсов. Эта идея вряд ли пришлась по вкусу тем ученым, чьи измерения размеров планеты строились на предположении, что она представляет собой идеальный шар, а так думали все.

Полстолетия люди пытались определить размеры Земли, главным образом путем весьма скрупулезных измерений. Одна из первых попыток такого рода была предпринята английским математиком Ричардом Норвудом. В молодости Норвуд ездил на Бермуды с водолазным колоколом, изготовленным по проекту Галлея, намереваясь сбором жемчуга на морском дне составить состояние. Проект закончился неудачей, потому что жемчуга там не оказалось, к тому же колокол Норвуда не работал, однако Норвуд был не из тех, кто пренебрегает приобретенным опытом.

В начале семнадцатого века Бермуды славились среди капитанов тем, что их было трудно отыскать. Дело в том, что океан велик, Бермуды малы, а навигационные приборы были абсолютно непригодны для преодоления этой несоразмерности. Не было даже согласия относительно длины морской мили. На океанских просторах малейшая ошибка в расчетах многократно возрастала, так что корабли часто очень сильно промахивались мимо целей величиной с Бермуды. Норвуд, первой любовью которого была тригонометрия, а значит и измерение углов, решил привнести в навигационное искусство долю математической точности и с этой целью взялся определить длину градуса.

Отправившись от стен лондонского Тауэра, Норвуд за 2 года самозабвенно прошагал 333 км на север до Йорка, по пути бесчисленное множество раз растягивая мерную цепь и педантично делая поправки на подъемы, спуски и изгибы дороги. Последним шагом было измерение высоты солнца в Йорке в то же время дня и в тот же день года, когда он сделал первое измерение в Лондоне. Исходя из этого, рассуждал он, можно определить длину одного градуса земного меридиана и тем самым вычислить длину всей окружности. Это была почти абсурдная по своей амбициозности затея – ошибка в малейшую долю градуса исказила бы результат на много миль, – однако на деле оказалось, как с гордостью провозгласил Норвуд, что он измерил градус с точностью «до щепотки», а если точнее, то приблизительно до пятисот метров. Итоговая величина составляла 110,72 км на градус меридиана.

В 1637 году вышел в свет шедевр Норвуда в области навигации «Практическое руководство морехода», книга, немедленно ставшая популярной. Она выдержала семнадцать изданий.

Тем временем интерес к определению длины окружности Земли переместился во Францию. Там астроном Жан Пикар разработал поразительно сложный метод триангуляционной съемки с применением квадрантов, маятниковых часов, зенитных секторов и телескопов (для наблюдения за движением спутников Юпитера). В 1669 году, после двухлетних разъездов по всей Франции и триангуляционных съемок по своему методу, он объявил уточненный размер одного градуса меридиана – 110,46 км. Это стало источником великой гордости для французов, но результат основывался на предположении, что Земля представляет собой идеальный шар, а Ньютон теперь утверждал, что это не так.

Положение еще более осложнилось, когда после смерти Пикара Джованни и Жак Кассини, отец с сыном, повторили его эксперименты на большей площади и пришли к выводу, что Земля становится толще к полюсам, а не к экватору – другими словами, что Ньютон ошибался с точностью до наоборот. Именно это обстоятельство подтолкнуло Академию наук послать Буге и ла Кондамина в Южную Америку для новых измерений.

Они выбрали Анды, потому что требовалось проводить измерения близ экватора, дабы определить, действительно ли здесь имеется отличие в кривизне земной поверхности, и потому что они полагали, что в горах видимость будет лучше. На деле же оказалось, что горы в Перу постоянно окутаны облаками, и группе приходилось неделями ждать ясного часа для проведения работ. И в довершение всего они выбрали почти самую труднопроходимую местность на Земле. Перуанцы называют свой ландшафт muy accidentado – сильно изорванным, – и он, вне всякого сомнения, именно такой. Французам пришлось карабкаться по одним из самых трудных в мире гор – горам, которые не могли одолеть даже их мулы, – но чтобы добраться до них, пришлось переправляться через бурные реки, прорубаться через джунгли, пересечь протянувшуюся на много миль высокогорную каменистую пустыню, и почти все это не было нанесено на карты и находилось вдали от каких-либо источников снабжения. Но Буге и ла Кондамину настойчивости было не занимать, и они упорно выполняли поставленную перед ними задачу на протяжении 9,5 долгих, суровых, опаленных солнцем лет. Незадолго до завершения проекта до них дошла весть, что другая французская группа, проводившая измерения на севере Скандинавии (и тоже столкнувшаяся с серьезными препятствиями от болотных трясин до опасных ледяных торосов), обнаружила, что ближе к полюсам градус действительно длиннее, как и предсказывал Ньютон. Земля оказалась на 43 км толще, если измерять ее на экваторе, чем при измерении сверху вниз – от полюса к полюсу.

Таким образом, Буге и ла Кондамин потратили почти десять лет на получение результата, который не слишком им нравился, и все для того, чтобы, получив его, узнать, что они даже не были первыми. Без всякого интереса они завершили съемки, подтвердившие правильность результатов другой французской группы. Затем, по-прежнему не разговаривая друг с другом, вернулись на побережье и на разных кораблях отплыли домой.

В «Началах» Ньютона содержалось еще одно предположение – о том, что отвесная линия будет вблизи горы слегка отклоняться к ней под воздействием ее гравитационной массы наряду с земной. Это был более чем любопытный факт. Если точно измерить угол отклонения и определить массу горы, можно вычислить постоянную всемирного тяготения, то есть фундаментальную для силы гравитации величину, обозначаемую буквой G, а заодно и определить массу Земли.

Буге и ла Кондамин попытались сделать это на перуанском вулкане Чимборасо, но потерпели неудачу из-за технических трудностей и собственных раздоров, так что идея была оставлена в покое на 30 лет, пока ее не воскресил в Англии королевский астроном Невил Маскелайн.

Но вернемся к истории создания эталонного метра. Что же заставило французских ученых отправиться в неспокойное революционное время в долгосрочную экспедицию?

По мнению некоторых историков, причина заключалась в том, что один из членов комиссии, Борда, создал очень точный инструмент для измерения углов. Измерение меридиана в конечном счете доказало бы эффективность этого инструмента, и его можно было бы использовать для топографических и астрономических расчетов.

Так как измерить длину четверти меридиана от Северного полюса до экватора невозможно, была предпринята попытка измерить максимально возможную дугу меридиана по суше и экстраполировать результаты. Чтобы компенсировать воздействие рельефа и неидеальной формы Земли, следовало выбрать дугу меридиана вблизи 45-й параллели, такую, что ее концы находились бы на уровне моря, а в середине не было бы высоких гор. Таким образом, требовалось обойти два крупнейших горных хребта Европы – Альпы и Карпаты.

Были рассмотрены три варианта: Амстердам – Марсель, Шербург – Мурсия и Дюнкерк – Барселона.

В итоге был выбран третий вариант, так как ранее, в 1739 году, на этом меридиане уже были проведены частичные измерения – так, было измерено расстояние от Дюнкерка до Перпиньяна. Возможно, на решение повлияло и то, что на этом меридиане находился Париж, и именно по этой причине от участия в проекте в 1791 году отказались англичане, которые ранее были готовы сотрудничать.

В апреле 1791 года комиссия Французской академии наук поручила реализацию проекта Жан-Батист-Жозефу Деламбру, Жану Доминику Кассини, Адриен-Мари Лежандру и Пьеру Мешену. Преданный королю Кассини отказался сотрудничать с революционным правительством, заключившим под стражу короля Людовика XVI. 15 февраля 1792 года Деламбр был единогласно избран членом Академии наук.

В мае 1792 года, после того как Кассини окончательно отказался участвовать в проекте, Деламбру было поручено возглавить экспедицию на север, из Родеза в Дюнкерк, Мешену – экспедицию на юг, из Родеза в Барселону.

В январе 1806 года, уже после смерти Мешена, Деламбр закончил работу над трехтомным трудом, где были изложены все полученные им данные, условия наблюдений и расчеты, выполненные в ходе триангуляции. Труд носил название «Основы метрической десятичной системы, или Измерение дуги меридиана, заключенной между параллелями Дюнкерка и Барселоны. Выполнено в 1792 и следующих годах Мешеном и Деламбром».

Естественным образом возникает вопрос: какой точности измерений удалось добиться? Были измерены два основания: одно, между Льеэном и Меленом, – непосредственно для расчетов, второе, между городами Верне и Салз на юге Франции, возле побережья – для проверки результатов. Длина первого основания составила 6 075,90 туаза (11,8 км), длина второго – 6 006,249 туаза (11,7 км). Длина второго основания, вычисленная на основе первого с использованием сети из 53 треугольников общей протяженностью в 640 км, составила 6006,089 туаза. Ошибка оказалась равной всего 0,16 туаза, то есть 30 см. Получалось, что эталонный метр не совсем соответствовал своему предназначению. Экспедиция, которая оказалась весьма рискованной, не достигла ожидаемого результата. Но что же произошло с ее участниками?

Так, крайне скрупулезный Мешен отвечал за измерение южной части меридиана (Каркасон – Пиренеи – Кампродон – Пуигсакальм – Матагаллс – Барселона). С ним в путь отправились военный инженер и картограф Жан Жозеф Траншо, изготовитель инструментов Эстевени, учившийся вместе с Ленуаром, и слуга по имени Лебрен. В начале июля 1792 года участники экспедиции достигли Пиренеев, а в октябре добрались до Барселоны.

К чисто геодезическим проблемам прибавились и другие трудности. 1 мая 1793 года Мешен с каталонским ученым Франсеском Сальвой отправился в пригород Барселоны, чтобы понаблюдать за установкой водяного насоса. В результате несчастного случая рычаг длиной почти в два с половиной метра ударил Мешена в грудь и отбросил его к стене; бездыханный Мешен свалился на землю. Доктор Франсеск Сантпонф, лучший хирург города, установил: у ученого раздавлена правая сторона груди, расплющены ребра, в нескольких местах сломана ключица. Даже полгода спустя он по-прежнему не мог пошевелить правой рукой, но, к счастью, позже полностью оправился.

В 1793 году казнь Людовика XVI привела к войне между Францией и Испанией, что также задержало экспедицию.

После завершения триангуляции на территории Испании Мешен попытался вернуться во Францию, но военное командование запретило ему покидать страну. Закрытым для него оказался и замок Монжуик, откуда он ранее производил наблюдения. Мешен провел новые наблюдения из пансионата на улице Эскуделлерс, в котором он остановился, и обнаружил в результатах наблюдений, произведенных с Монжуика, возможную ошибку в 3,24". Эта ошибка не давала ему покоя до самой смерти. Ученый задержался в Барселоне с июня по ноябрь 1794 года, когда ему наконец разрешили вернуться во Францию.

Как и Мешен, Деламбр во Франции также столкнулся с рядом трудностей. Как правило, жители городов и деревень, где проходила сеть триангуляции, не понимали, что задумали эти господа, которые среди ночи подавали с колоколен или горных вершин видимые издалека сигналы. Эти сигналы подавались для того, чтобы избежать некоторых погрешностей измерения, возникавших днем, однако местные крестьяне принимали ученых за шпионов и порой разрушали их конструкции и даже забрасывали исследователей камнями. Очень часто их арестовывали по подозрению в шпионаже и подолгу держали под замком. В любой момент их могли расстрелять или отправить на гильотину по приговору революционного трибунала. И таких экспедиций было предпринято три, и каждая из них была связана с риском для жизни самих исследователей. Но ученых интересовала не только идея эталонного метра. Так, Пьер Франсуа Андре Мешен начал обучаться математике в Париже, но из-за финансовых трудностей ему пришлось оставить учебу и давать частные уроки. С ранних лет он занялся исследованиями в области астрономии и географии. Мешен посвятил жизнь тщательным астрономическим наблюдениям. Именно благодаря этому кропотливому труду он был назначен ответственным за измерение южной части дуги меридиана, от Родеза до Барселоны. С 1771 по 1774 год он вместе с Шарлем Мессье (1730–1817) занимался астрономическими наблюдениями и составлением каталогов небесных тел.

Целью наблюдений Мессье были кометы. Чтобы отличить их от других небесных тел, он начал составлять длинный перечень астрономических объектов, часть из которых была открыта Мешеном. Сперва перечень содержал около 40 объектов, но позднее, при содействии других астрономов, разросся до сотни. Этот каталог сегодня известен как каталог Мессье. К удовольствию любителей астрономии, все перечисленные в нем объекты видны на небе в бинокль или небольшой телескоп. В каталоге, разумеется, приведены только объекты, видимые в Северном полушарии, начиная от Северного полюса и заканчивая примерно 35-й параллелью.

Мешен умер во время второй своей экспедиции. Он изо всех сил пытался исправить ошибку, допущенную при первых измерениях меридиана.

8 января 1804 года Мешен отплыл на остров Ивиса (Ибица). Он посетил Ивису и Мальорку, после чего вернулся на Пиренейский полуостров. В августе 1804 года ученый провел измерения на горе Пуиг близ Беникасима и в городе Кастельон-де-ла-Плана. Однако Канельес, помощник Мешена по экспедиции, случайно допустил несколько ошибок в записях, и в результате один из сигналов оказался расположен неверно. Чтобы исправить неточность, потребовалось две недели. Скорее всего, именно в это время Мешен подхватил «перемежающуюся лихорадку» (малярию), от которой 20 сентября умер в Кастельоне. Тогда же заболел и Канельес.

В честь 200-летней годовщины измерения дуги меридиана Дюнкерк – Барселона прошли различные культурные мероприятия. К примеру, на барселонской площади Глориас был установлен памятник на средства, пожертвованные властями Дюнкерка – города, который по ходу проекта стал побратимом Барселоны. Памятник представляет собой стальную стену длиной 50 метров и высотой 2 метра в наивысшей точке. Он воспроизводит в масштабе воображаемую линию, соединяющую Дюнкерк и Барселону. На ее концах установлены две мраморные таблички, обозначающие Атлантический океан и Средиземное море соответственно. В памятной надписи объясняется смысл памятника на трех языках: каталанском, испанском и французском.

Результатом геодезических, астрономических и математических исследований, проведенных под руководством Деламбра и Мешена, стало определение метра как универсальной единицы измерения длины. Пока они проводили измерения, 1 августа 1793 года была введена десятичная метрическая система, а вместе с ней – временный метр, определенный по результатам более ранних измерений.

22 июня 1799 года Национальному собранию был представлен окончательный эталон метра, изготовленный Ленуаром из платины, который пришел на смену временному метру, а также эталон килограмма, определенного как масса кубического дециметра дистиллированной воды при давлении в одну атмосферу и температуре 3,98 °C.

Эталоны были помещены на хранение в архивы Республики.

30 августа 1809 года на заседании Бюро долгот, где Араго представил свои расчеты и результаты измерений дуги меридиана от Барселоны до острова Форментера, было проведено сравнение старого и нового метра. Метр, определенный на основе новых данных, менее чем на 5 десятитысячных долей миллиметра отличался от платинового эталона, утвержденного в 1799 году. Ошибка была слишком мала, поэтому платиновый эталон остался неизменным. Лишь спустя 90 лет после его изготовления он был заменен эталоном из платиноиридиевого сплава (90 % платины, 10 % иридия), который был в меньшей степени подвержен деформациям и имел крестообразную форму. Новый эталон был помещен на хранение в Международное бюро мер и весов в городе Севр близ Парижа.

С определением метра родилась метрическая система мер, которую ждал долгий и трудный путь к популярности. Бельгия и Голландия перешли к ее использованию в 1816 году, Испания и Греция – в 1849-м, Португалия – в 1832-м, Германия – в 1870-м, Австрия и Швейцария – в 1873-м.

Постепенно новую метрическую систему приняли почти все европейские страны, кроме Великобритании и США. Это и привело к фатальной ошибке в истории космонавтики.

23 сентября 1999 года спутник NASA Mars Climate Orbiter должен был закончить полет продолжительностью в 286 дней и приземлиться на поверхности Марса. Однако спутник был потерян из-за несогласованности использованных единиц измерения. Mars Climate Orbiter был разрушен в результате ошибки, которая заключалась в том, что в центре управления на Земле использовалась английская система мер и все данные отправлялись спутнику именно в этой системе, а на самом спутнике расчеты проводились в метрической системе.

Минимальное расстояние, на которое спутник мог приблизиться к поверхности планеты, прежде чем начать заход на посадку, составляло 53 мили – в противном случае он мог быть поврежден под действием высоких температур. Спутник снизился на высоту в 59,54 мили, и казалось, что все идет по плану. Однако на самом деле высота была указана в километрах, и произошла катастрофа: 59,54 больше, чем 53, но 59,54 километра – это всего 37 миль, что намного меньше предела в 53 мили, за которым следовало разрушение спутника.

Пренебрежение научным наследием века Просвещения было серьезно наказано.

Появление науки геологии

В целом, к концу XVIII века ученые имели очень точное представление о форме и размерах Земли и об ее удаленности от Солнца и планет.

В конце концов, необходимые материалы лежат буквально у нас под ногами. Но нет. Люди расщепят атом, изобретут телевидение, нейлон и растворимый кофе, прежде чем определят возраст собственной планеты.

Чтобы понять, почему так случилось, мы должны отправиться на север, в Шотландию, и начать со знакомства с яркой гениальной личностью, о которой мало кто слыхал, с человеком, который создал новую науку, называемую геологией.

По всем свидетельствам, Хаттон обладал проницательным умом, был живым собеседником, душой компании. Ему не было равных в понимании загадочных медленно текущих процессов, сформировавших Землю. К сожалению, ему не дано было изложить свои представления в доступном для всех виде. Он был, как заметил с тяжелым вздохом один из его биографов, «полным профаном по части владения словом». Почти от любой из написанных им строк клонило ко сну.

И тем не менее именно он в одиночку, без посторонней помощи, блистательным образом создал геологическую науку и изменил наши представления о Земле.

Хаттон родился в 1726 году в состоятельной шотландской семье, и материальное положение позволило ему большую часть жизни посвятить широкому кругу доставлявших удовольствие нетрудных занятий и интеллектуальному совершенствованию. Он изучал медицину, но она не пришлась ему по вкусу, и тогда он обратился к сельскому хозяйству, которое вел, не слишком себя обременяя, но на научной основе, в родовом имении в Бервикшире. Потом поля и стада ему надоели, и он в 1768 году переехал в Эдинбург, где основал преуспевающее предприятие – стал производить из сажи нашатырь и занялся различными научными изысканиями. В то время в Эдинбурге собрались лучшие интеллектуальные силы, и Хаттон сполна использовал возможности обогащения своих знаний. Он становится видным членом общества, носившего название «Ойстер клаб» («Устричный клуб»), где проводит вечера в компании таких людей, как экономист Адам Смит, химик Джозеф Блэк и философ Дэвид Юм, а также изредка посещавших клуб знаменитостей вроде Бенджамина Франклина и Джеймса Уатта.

В традициях своего времени Хаттон интересовался практически всем – от минералогии до метафизики. Наряду со многим другим он экспериментировал с химическими препаратами, изучал способы добычи угля и строительства каналов, бывал в соляных копях, размышлял над механизмами наследственности, собирал окаменелости, выдвигал теории происхождения дождя и состава воздуха и даже формулировал законы движения. Но сферой его особых интересов была геология.

Среди вопросов, вызывавших интерес в этот фанатически любознательный век, был один, над которым люди долгое время ломали головы, а именно, почему раковины древних морских моллюсков и другие морские окаменелости так часто находят на вершинах гор. Как их туда занесло? Те, кто считал, что знают ответ, разделились на два противостоящих друг другу лагеря. Одна группа, известная как нептунисты, была убеждена, что все на Земле, включая морские раковины на невероятно возвышенных местах, можно объяснить повышением и понижением уровня моря. Нептунисты считали, что холмы, горы и другие детали рельефа стары, как сама Земля, и подвергались изменениям, только когда их заливало водой в периоды всемирных потопов.

Их оппонентами были плутонисты, которые отмечали, что вулканы и землетрясения наряду с другими активными процессами непрерывно меняют лицо планеты, но нет никаких признаков столь своенравного поведения морей. Плутонисты также задавали щекотливые вопросы, куда девается вода, когда не бывает потопов. Если ее хватало, чтобы затопить Альпы, то скажите тогда, где же она находится в спокойные времена, как теперь? По их убеждению, Земля наряду с поверхностными факторами подвергается воздействию мощных внутренних сил. Однако и они не могли убедительно объяснить, как туда, наверх, попали все эти раковины моллюсков.

Размышляя над этими парадоксами, Хаттон как раз и высказал ряд поразительных догадок. У себя на ферме он наблюдал, что почва создается в результате эрозии горных пород и что частицы этой почвы постоянно смываются и уносятся ручьями и реками, чтобы осесть в других местах. Он понял, что если бы этот процесс продолжался до своего естественного завершения, то в конечном счете Земля стала бы довольно ровной. Однако вокруг возвышались холмы и горы. Ясно, что должен быть какой-то дополнительный процесс, некий путь восстановления и поднятия, формирующий новые холмы и горы, поддерживающий весь этот цикл. Окаменелые морские существа, решил он, не оставались на вершинах после наводнений, а поднимались вместе с самими горами. Он также пришел к выводу что внутренний жар Земли создает новые горные породы и континенты, вздымает горные хребты. Будет не лишним заметить, что геологи почти двести лет не могли в полной мере осознать значение этой идеи, пока наконец не получила признание концепция тектоники плит. Главная особенность теории Хаттона состояла в том, что предполагаемые процессы формирования Земли требовали таких колоссальных отрезков времени, которые тогда никто не мог даже представить. Словом, озарений было достаточно, чтобы в корне изменить наши представления о Земле.

Идеи Хаттона получили неожиданное продолжение в рамках масонской идеологии. Впрочем, именно масонам мы во многом и обязаны Просвещением.

Зимой 1807 года тринадцать проживавших в Лондоне единомышленников собрались в таверне франкмасонов, что на Лонг-Эйкр в Ковент-Гардене, с целью создать клуб, получивший название Геологического общества. Идея состояла в том, чтобы раз в месяц обмениваться мыслями по вопросам геологии за бокалом-другим мадеры и дружеским ужином. Стоимость ужина намеренно установили весьма изрядной, 15 шиллингов, дабы не поощрять тех, кто не мог подкрепить интеллектуальные заслуги также и финансовой самодостаточностью. Однако скоро стало очевидно, что требуется более солидная организация с постоянным помещением, где люди могли бы собираться, чтобы поделиться своими находками и обсудить их. Менее чем за 10 лет число членов общества возросло до 400 человек – разумеется, по-прежнему все джентльмены, – и Геологическое общество грозило затмить Королевское как главное научное общество страны.

Члены общества собирались дважды в месяц с ноября до июня, когда практически все разъезжались на лето для полевых изысканий.

Во всем тогдашнем цивилизованном мире, но особенно в Британии, ученые мужи выбирались за город, чтобы, по их выражению, немного «поломать камней». К этому занятию относились всерьез, старались одеваться надлежащим образом – цилиндры, темные костюмы, за исключением разве что преподобного Уильяма Бакленда из Оксфорда, имевшего привычку выходить на полевые работы в академической мантии. Так общими усилиями ученые-масоны и пытались определить возраст планеты Земля. Век Разума не мог смириться с библейской концепцией мира.

История развития сейсмологии

Древние люди все происходившие землетрясения относили к разряду сверхъестественных. Жители Японии предполагали, например, что их острова располагаются на огромном соме, который время от времени качается на волнах. Аристотель думал, что виновником всех землетрясений являются ветры. Находящиеся в пещерах недр Земли, они ищут себе выход на поверхность.

Первое устройство для детектирования землетрясений было изобретено древнекитайским ученым в 132 году н. э. – имя этого человека Чжан Хен. В XVIII веке считали, что упругие волны, проходя через земную кору способны вызывать землетрясения. Попытку объяснить это сделал Джон Митчелл, проанализировав показания очевидцев и опубликовав в 1760 году книгу о предполагаемых причинах возникновения землетрясений. Он приходит к выводу, что землетрясения – это есть волны, которые вызываются движением пород, находящихся под землей. Скорость сейсмических волн землетрясения, произошедшего в Лиссабоне в 1755 г., Митчелл оценил в 1930 км/час. Кроме этого он предположил место эпицентра, сопоставив данные о времени прибытия колебаний. Метод Митчелла лежит в основе современных способов определения эпицентра. Правда, прием, который он использовал, был неверным, потому что опирался на свидетельские показания о направлении цунами.

В середине XIX века происходит новый скачок в развитии сейсмологии. Этот этап связан с именем Роберта Маллета, который в течение 20 лет занимался сбором данных об исторических землетрясениях. Кроме этого, он проводил натурные эксперименты. Маллет создал каталог мировой сейсмичности, в котором было описано 6831 землетрясение. Каждое их этих землетрясений имело дату, место, количество толчков и возможное направление, продолжительность колебаний и их последствия. При документировании землетрясений использовалась новая техника фотографии. Маллет ввел первую шкалу интенсивности землетрясений. В конце XIX и начале XX веков происходит целая череда разрушительных землетрясений, что дает основание России, Японии, США, европейским странам начать систематические наблюдения за этим стихийным бедствием.

Промышленная революция эпохи века Разума

Считается, что настоящая «промышленная революция» началась с английской «патентной революции» середины XVIII в. Законодательно защитив интеллектуальные права собственности, она позволила авторам изобретений получать прибыль от своего труда, что стало важным стимулом для развития технической мысли.

Такая революция началась в Англии в 60-х годах XVIII в., а в следующем веке распространилась на другие страны Европы. Термин «промышленная революция» впервые был использован французским экономистом Ж.А. Бланки в 1837 г. Вслед за ним его стали применять Р. Оуэн и Ф. Энгельс (1845).

Исследователи сходятся во мнении, что стержнем первой промышленной революции Нового времени был переход от мануфактуры, основанной на ручном труде, к фабрике, где важнейшей производственной силой стали машины. Этот переход нередко называют промышленным переворотом.

Одним из самых важных изобретений XVIII в. считается создание парового двигателя. Разработка его была связана с решением практических задач в горнодобывающей отрасли, таких, в частности, как откачка воды из шахт, глубина которых в Англии в конце XVII в. составляла 120–180 метров. Первые успехи были достигнуты Т. Севери и Т. Ньюкоменом на рубеже XVII–XVIII вв. «Атмосферный двигатель» Т. Ньюкомена начали использовать в Англии не раньше 1712 г. В основе его работы лежало понимание природы атмосферного давления. Несмотря на то, что машина была громоздкой, энергоемкой и малопроизводительной, с 1729 г. ее применяли не только в Англии, но и в Австрии, Франции, Бельгии, Германии, Венгрии, Швеции. Через пятьдесят лет Джеймс Уатт так изменил конструкцию, что потребление топлива сократилось на две трети.

Эффективность повысилась за счет использования отдельного цилиндра для конденсации пара. Машина была запатентована в 1784 г., и к концу века в различных областях производства Великобритании действовало около 500 паровых двигателей Уатта. Однако лишь в начале XIX в. был придуман паровой двигатель высокого давления, значительно расширивший сферу применения изобретения Уатта.

Наибольший эффект технические инновации имели в тех отраслях, где уже сложились условия для благоприятного развития. Активнее всего менялось положение дел в текстильной отрасли, которая в те времена повсеместно являлась одной из ведущих производственных сфер. Начало ее трансформации было положено еще в 30-е годы внедрением так называемого «летающего челнока». В 1764 г. Дж. Харгривс сконструировал механическую прялку «Дженни». Спустя пять лет (1769 г.) Р. Аркрайт изобрел прядильный станок на водяном приводе. А в 1785 г. патент на механический ткацкий станок оформил Э. Картрайт, хотя только в начале следующего века изменения и усовершенствования сделали его вполне надежной машиной.

Одним из важнейших проявлений промышленной революции в XVIII в. стал поиск новых так называемых «неодушевленных» видов энергии. Длительное время главными источниками энергии помимо силы животных и человека служили вода и ветер. В Англии и на континенте в течение всего XVIII в. имелось много мастерских, получавших энергию от водяных и ветряных мельниц. Во Франции, согласно записке, представленной выдающимся военным инженером и будущим маршалом С. де Вобаном на имя короля в 1694 г., насчитывалось около 95 тысяч таких мельниц. Они мололи зерно, откачивали воду из шахт, приводили в движение простые механические устройства.

Мощность мельницы, в зависимости от ее расположения и размера, в XVIII столетии в среднем составляла пять лошадиных сил. Особенно много ветряных мельниц располагалось на берегах Северного и Балтийского морей, где их средняя мощность составляла десять лошадиных сил. На ранних этапах индустриализации, даже в Британии, вода оставалась главным источником энергии. Во второй половине века водяные колеса и турбины модернизировали, и во многих областях водяные мельницы долго соперничали с паровыми двигателями. Поскольку мощность первых паровых машин составляла примерно двадцать лошадиных сил, начавшаяся в 90-е годы XVIII в. в хлопкопрядильном производстве замена водяных установок на паровые машины не вызвала резких перемен.

Основным источником тепловой энергии оставался древесный и каменный уголь. Им не только отапливали помещения, но и применяли его в производстве стекла, кирпича, в пивоварении, в соляной промышленности, в производстве сахара, в металлургии. Идея использования каменного угля в металлургии появилась еще в XVI в. Но перевод производства металлов с древесного угля на каменный оказался делом сложным и длительным. Способ коксования каменного угля перед загрузкой в доменную печь был разработан А. Дерби и впервые удачно применен в 1709 г. Семья Дерби на протяжении всего века трудилась над совершенствованием чугунолитейного производства. Однако производительность плавильной печи, работавшей главным образом на древесном угле с использованием энергии воды, в XVIII в. была невелика. Чугун оставался дорогим и очень хрупким материалом из-за высокого содержания углерода. Использование парового двигателя в металлургии привело к увеличению количества доменных печей, работавших на коксе (31 в 1775 г. до 81 в 1780). Но массовое производство ковкого чугуна стало возможным лишь после того, как Г. Корт в 1784 г. усовершенствовал процесс пудлингования (передела чугуна в мягкое малоуглеродистое железо), который изобрели в 1766 г. братья Т. и Дж. Кранедж. Темпы производства железа удвоились менее чем за десять лет: с 60 тыс. тонн в 1788 г. до 125 тыс. тонн в 1796 г. В свою очередь, прогресс металлургии способствовал увеличению объема угледобычи. Но только в начале XIX в. кокс вытеснит древесный уголь на металлургических предприятиях.

Технический прогресс Британии подпитывался бурным расцветом точных и естественных наук во всей Европе.

Создание криминалистики

Криминалистика как наука занимает особое место в истории европейской рациональности. Преступление никак нельзя назвать явлением, созвучным с понятием Просвещения, понятием, ассоциирующимся с божественным Светом. Преступление по своей природе – это всегда бунт против данного порядка вещей и против Закона, того самого Закона, глобальную власть которого утверждал еще Монтескье («О духе законов»). Следовательно, криминалистика применила научные методы в поисках преступников для восстановления Порядка и утверждения Закона. Но без разгула преступности в век Разума никакая бы криминалистика и не возникла. Это был социальный заказ, обусловленный активным проявлением преступной, теневой жизни городского населения.

А началось все с рождения лондонской полиции.

В XVIII в. сложившаяся система противодействия преступности уже не удовлетворяла новым социальным условиям, которые диктовали поиск новых форм контроля и необходимость возникновения принципиально новой системы правопорядка. На протяжении второй половины столетия происходило становление полиции как профессионального института государственных служащих, выполняющих правоохранительные функции, что было сопряжено с трудностями, обусловленными негативным восприятием самой идеи наличия данного института, несовместимой с традиционными политическими свободами, которыми наслаждались англичане в отличие от их соседей на континенте. Ле Блан, один из первых ученых, занимавшихся сравнительной аналитикой, писал, что англичанин скорее согласится быть ограбленным на большой дороге как на меньшее зло по сравнению с вероятностью вторжения в частное пространство правительственных агентов. Создание государственной структуры, отвечающей за противодействие преступности, даже на фоне ее беспрецедентного роста, не казалось настолько очевидной идеей, чтобы получить единодушную поддержку различных слоев британского общества.

Одним из тех, кто в данном вопросе занимал наиболее последовательную позицию, был известный драматург, романист и публицист Генри Филдинг, с 1748 г. занимавший должность мирового судьи Вестминстера, а с начала 1749 г. расширивший свои полномочия на округ Мидлсекс.

Заметим, что к этому времени Лондон и пригороды буквально захлестнула волна преступности. К середине XVIII столетия количество преступлений, за которые мужчине или женщине грозила казнь через повешение, выросло с 80 до 350 и более. Но проку от такой суровости, по-видимому, было немного. Несколькими годами позже в «Трактате о работе столичной полиции» отмечалось, что «в Лондоне регулярно занимаются криминальной деятельностью 115 000 человек». Это составляло около одной седьмой тогдашнего городского населения. Так, в 1774 году в «Джентлменс мэгэзин» писали, что «газеты более чем когда-либо переполнены сообщениями о грабежах и кражах со взломом, а также историями о жестокостях, учиненных грабителями». Отсюда мы можем заключить, что в пору благоденствия и «значительного» достатка преступления против собственности были столь же частыми, как и преступления против людей, – и это несмотря на то, что с ростом ценности украденного имущества соответственно возрастал и риск быть повешенным.

Питер Лайнбо тщательно изучил статистику казней через повешение на протяжении всего XVIII века и пришел к любопытным выводам.

Коренные лондонцы попадали на виселицу, как правило, в возрасте двадцати с небольшим лет, тогда как приезжие – несколько позже. По профессии те, кто всходил на эшафот, были в основном мясниками, ткачами и сапожниками. Между мясниками и грабителями с большой дороги просматривалась явная связь. С культурной и социологической точек зрения эту связь интерпретировали по-разному, но, в общем, лондонские мясники всегда отличались несдержанностью и эгоизмом, а порой и склонностью к насилию. Они определенно пользовались наибольшим почетом среди всех столичных торговцев, и один посетивший Лондон иностранец писал, что «удивительно видеть такое количество мясницких лавок во всех приходах – ими буквально забиты все улицы». Они зачастую становились лидерами местных сообществ; например, мясники с Клэр-маркет, близ которого было множество театров, описывались как «выразители мнения галерки и всей театральной публики, музыканты на свадьбах актрис, главные плакальщики на похоронах актеров». Они же возглавляли народ во времена бедствий и беспорядков. Например, об одной кровавой расправе сообщалось: «Мясники начали смуту первыми, и вскоре все остальные также поднялись против сборщика акциза». Неудивительно, что именно мясники и их подмастерья оказались наиболее склонными к совершению дерзких и жестоких преступлений. В уголовном кодексе добавилось новое положение, призванное застращать потенциальных убийц: теперь тела повешенных должны были подвергаться публичному вскрытию.

Рядом с Рэтклифф-хайвей была путаница мелких улочек с названиями вроде Хог-ярд и Блэк-Дог-элли, Мани-Бэг-элли и Хэрбрейн-корт, известных «моральным разложением» их обитателей. Близ Уотер-лейн, рядом с Флит-стрит, стоял еще один притон, который именовали «Кровавой чашей», потому что там «почти ежедневно проливалась кровь и редкий месяц обходился без убийства».

На самой Чиклейн стоял дом, в котором прежде находилась гостиница «Красный лев», – в XVIII веке, когда его разрушили, обнаружилось, что ему было уже триста лет; Хекторн, автор книги «Памятные места Лондона», сообщает, что там были «замаскированные чуланы, люки, отодвигающиеся панели и тайники». Один из этих люков находился над каналом Флитдич и «позволял легко избавляться от трупов».

Несколько более сдержанно городской хронист XVII века сообщает об облаве, учиненной в трактире Уоттона на Смартс-ки близ Биллингсгейта. Этот трактир на самом деле был «школой, где малышей учили опорожнять кошельки».

Кошельки и мешочки подвешивались на веревочке с прикрепленными к ним «колокольцами»; если ребенок мог вынуть оттуда монету так, чтобы колокольчик не звякнул, «его признавали славным щипалой». В следующем XVIII веке другая такая «школа» открылась на Смитфилде, где владелец таверны обучал детей шарить по чужим карманам, красть вещи из лавок, залезая в окна, и проникать в дома простым способом: они притворялись, что спят под стеной, а сами потихоньку расковыривали кирпичи и известку, пока не образовывалась достаточно большая дыра.

Распоясавшиеся бандиты терроризировали лавочников, заставляя их платить дань. Вымогателей нередко прикрывали продажные полицейские. Наряду с честно выполняющими свой долг мировыми судьями в британской столице было немало и коррупционеров, которых Филдинг обличал раньше в своих произведениях. В грязном, плохо освещенном городе, где некоторые улицы были загромождены свалками мусора, преступникам всегда было легко уйти от преследования. Нищета и голод, в которых прозябала огромная часть населения Лондона, нередко взрывались социальной яростью, приводя к кровавым дракам и жестоким погромам.

Криминализации способствовала и бесконтрольная продажа спиртного. Запретительные и ограничительные меры результата не давали: пить жители Туманного Альбиона меньше не стали. Точку в многолетней антиалкогольной кампании поставил разработанный парламентским комитетом и принятый в 1751 г. закон, значительно повысивший цены на спиртное. Продажи горячительного резко снизились, нация пошла «на поправку». Генри Филдинг был среди тех, кто, по меткому выражению биографа Пэта Роджерса, «расчистил путь полезному закону». Именно Филдинг в своей работе «Исследование о причинах недавнего роста грабежей» выступил с гневным обличением повальной страсти земляков к дешевому джину.

Примерно в такой обстановке Филдинг приступил к исполнению своих новых обязанностей. Помимо чисто судейских дел, он также вынужден был заниматься и розыском преступников. Кстати, таким совмещением обязанностей сыщика, следователя и судьи некоторые мировые судьи в то время злоупотребляли, пользуясь положением в собственных корыстных целях.

Сегодня это кажется смешным, но в Англии XVIII в. на судейские должности порой назначались и вовсе неграмотные люди. Проработав несколько лет судьей, в 1752 г. Филдинг с присущей ему иронией напишет: «Признаюсь, я всегда склонен был думать, что профессия мирового судьи требует некоторого знания законов… однако мистер Трэшер (судья) в жизни своей не прочел ни одной буквы из кодекса». Зачем подобным типам было заглядывать в законы, если они даже сами не собирались их соблюдать?!

Не лучше обстояло дело и с чиновниками рангом пониже. Констеблей в подчинении у судьи Вестминстера было чрезвычайно мало, а силы имевшихся были направлены на постоянное поддержание общественного порядка. К тому же Генри Филдинг вскоре понял, что из 80 констеблей, которые вместе с должностью судьи достались ему от предшественника, доверять можно лишь шестерым. Должности тюремщиков, шерифов и судебных приставов считались «доходными» и покупались на всю жизнь. Занимавшие их люди, естественно, старались возместить свои издержки и налагали штрафы на всех, кто попадался под руку. К сожалению, до конца эту «традицию» не удается изжить и по сей день.

Среди блюстителей порядка в Лондоне были еще ночные караульные. «Ветхие инвалиды» – так называл их Филдинг. За один шиллинг они от зари до зари бродили по улицам с фонарем, еле-еле волоча за собой дубинку. Все остальное время они проводили в кабаках.

В помощниках у судей также ходили осведомители. Как позже понял Филдинг, многие из них, выдавая мелких воришек, прикрывали крупную рыбу преступного мира.

Бытовые условия, в которых приходилось работать Филдингу, тоже впечатляли. Вот что об этом пишет Пэт Роджерс: «Он (Филдинг) проводит долгие часы в седле или в продуваемых всеми ветрами тряских дилижансах. Его ночлег не всегда достаточно удобен, а дни проходят в тесноте судов, где присяжные, адвокаты и судьи рискуют подцепить от заключенных грозный сыпняк (разновидность тифа)».

В таких условиях Филдинг взялся за наведение порядка в округе. На протяжении первого месяца судейской практики он разбирал дела мелкого пошиба, в основном воровство одежды, а однажды – кражу железной кочерги и метлы. Но вскоре Филдинг понял, что, утонув в этой мелочевке, он так и не решит более глобальных задач. И потому со всей решительностью приступил к реформе полицейской системы. Помогал ему в этом отличный служака – главный констебль Холбонс Сондерш Уэлш. Положиться как на себя Филдинг мог и на клерка Джошуа Брогдена, работавшего еще с прежним судьей.

Генри Филдинг осознавал главное: законность в округе не удастся восстановить до тех пор, пока не будет покончено с организованной преступностью.

Для борьбы с этим страшным злом требовались дополнительные средства. Филдинг обратился за помощью к герцогу Ньюкасль, и тот не отказал. Львиная доля выделенных денег была пущена на оплату «подсадных уток». Легенда гласит, что в свое время гуси спасли Рим. Проводя исторические параллели, можно сказать, что «подсадные утки» спасли Лондон от беспредела бандитских шаек. Практика внедрения в банды тайных агентов из числа проверенных людей привела к тому, что уголовники перестали верить друг другу. В криминальном мире развернулась самая настоящая «охота на ведьм». Некоторые исследователи жизни и творчества Филдинга утверждают, что именно он во многом предопределил методы, которые используют в своей практике современные подразделения по борьбе с организованной преступностью.

Стражи порядка в свою очередь также перешли к активным действиям. В схватке с первой раскрытой бандой был убит констебль. Одного преступника удалось уничтожить, семеро были схвачены, а остальные, по агентурным данным, скрылись за пределы королевства.

Если того требовала служба, Филдинг, невзирая на время суток, мог сорваться с места и выехать на место очередного происшествия в лондонские трущобы. Вскоре такой образ жизни стал сказываться на его здоровье. Но судья Вестминстера не роптал: будучи убежденным гуманистом, ради людей он был готов переносить любые трудности.

О несгибаемом мировом судье Вестминстера жители Лондона складывали легенды. Для бедняков он стал настоящим героем, для преступников – врагом номер один.

Мало кто знает, что история баллистической экспертизы косвенно связана с деятельностью Генри Филдинга, известного английского писателя и драматурга.

«Программа мистера Ф-га», как окрестила комплекс предпринятых Филдингом мер британская пресса, себя вполне оправдала. По прошествии некоторого времени в кратком очерке об итогах проделанной работы, с которого начинается «Путешествие в Лиссабон», сам Филдинг, не скрывая своего удовлетворения, пишет, что «адское сообщество искоренено почти до основания» и «из утренних газет исчезли сообщения об убийствах и уличных ограблениях».

Несмотря на обилие служебных забот, Филдинг находил время для научных работ. В них он не только пытался осмыслить психологию преступника, но и давал конкретные рекомендации по повышению эффективности правоохранительной деятельности. Его трактаты «О разбоях на большой дороге и похищениях с целью выкупа», «Исследование о причинах недавнего роста грабежей», «Предложение о мерах по действительному обеспечению бедняков» легли в основу законов, принятых парламентом.

Существенный вклад внес Генри Филдинг и в криминологию. Около 500 «юридических аллюзий» насчитал в его произведениях барристер (адвокат, имеющий право выступать в высших судах Англии) Б. Джонс, автор интереснейшей книги о деятельности писателя. Кроме всего прочего Филдинг вошел в историю и как защитник родного языка, выступая за его очищение от жаргонизмов и упорядочение правописания.

Этот человек обладал поистине энциклопедическими знаниями. Библиотека, которую писатель собирал четверть века, насчитывала 1298 томов, 228 из которых составляла юридическая литература.

Эту сыскную деятельность прославленного литератора отразил в своих исторических детективах современный английский писатель Брюс Александер. Он сочинил целый цикл детективных романов «Тайны сэра Джона Филдинга». Это был брат Генри Филдинга, который пришел ему на смену.

Дело в том, что брат прославленного английского писателя был слепой. В юности, служа в королевском флоте, получил травму головы и лишился зрения. Это был уникальный человек. Он использовал «бегунов» в качестве своих «рук» и «ног», а сам исполнял функцию мозга. Никто лучше «Слепого Клюва» (так его прозвали преступники) не умел проводить допросы. Обладая феноменальным слухом, Джон держал в памяти целую аудиотеку – различал голоса трех тысяч уголовников.

Многие приемы, считающиеся азбукой криминалистики, впервые были введены и опробованы слепым судьей. Он первым стал печатать в газетах приметы находящихся в розыске преступников; завел картотеку; стал устраивать опознания и очные ставки. На судебные заседания Джона Филдинга публика собиралась, как на спектакли. За какие-то два года «Слепой Клюв» избавил Лондон от организованной преступности. В 1763 году он создал первый отряд конной полиции, всего-навсего десять человек, но и этого оказалось достаточно, чтобы на улицах столицы совершенно прекратился дневной разбой (а ночью порядочным людям выходить из дома все равно незачем).

Глава III

Дух авантюризма в век Разума

В предшествующей главе мы говорили о криминалистике – науке, возникшей под влиянием небывалого всплеска преступности в XVIII веке. Остается только догадываться, почему в век Просвещения теневая сторона жизни дала знать о себе с такой силой? Преступник – это маргинал, обуреваемый духом авантюризма. Тогда естественным образом возникает вопрос: а разве знаменитые авантюристы эпохи, без которых картина этого самого века Разума будет неполной, не являются запоминающейся чертой времени? На память сразу приходят такие имена, как Калиостро, Казанова и граф Сен Жермен. Но авантюристами были и знаменитый князь Потемкин, и братья Орловы, и Бомарше. Авантюризм был свойственен и Вольтеру, и Руссо. Список можно было бы продолжить. Видно, в самом воздухе витала какая-то особая субстанция, вдохновлявшая людей на самые невероятные поступки, и поступки эти вступали в конфликт с самим Духом Законов. Ловить фортуну за хвост было общепринято, и никто не отказывался от неожиданно возникшей оказии: ни уравновешенные философы, ни безродные фавориты. Фаворитизм как еще одна форма авантюризма был очень популярен в эпоху, о которой и идет речь в этой книге. Все ловили удачу. Например, будущая императрица Екатерина II в результате дворцового переворота, совершенного с помощью ее любовника Орлова, только и смогла взойти на российский престол, перешагнув через труп собственного мужа, законного царя Петра III.

Дух авантюризма, на наш взгляд, и является ярким проявлением теневой стороны века Разума и Просвещения. Обратимся к конкретным примерам и рассмотрим внимательно судьбы самых известных охотников за изменчивой фортуной.

Авантюристы существовали во все времена. Но по общему признанию, наиболее отмечен ими XVIII век, ставший поистине классической эпохой великих талантов наглости и мистического обмана. Именно тогда появилась необходимая питательная среда для всякого рода «непризнанных гениев», ловких проходимцев и бретеров. Вот как писал о них в своей книге «Казанова» Стефан Цвейг: «Они говорят на всех языках, утверждают, что знакомы со всеми князьями и великими людьми, уверяют, что служили во всех армиях и учились во всех университетах. Их карманы набиты проектами, на языке – смелые обещания, они придумывают лотереи и особые налоги, союзы государств и фабрики, они предлагают женщин, ордена и кастратов; и хотя у них в кармане нет и десяти золотых, они шепчут каждому, что знают секрет tincturae auri (приготовления золота)… Суеверных они подкупают составлением гороскопов, доверчивых – проектами, игроков – краплеными картами, наивных – светской элегантностью, – и все это под шуршащими складками, непроницаемым покровом необычайности и тайны – неразгаданной и, благодаря этому, вдвойне интересной…».

Маркиз де Сад

Сад Донасьен Альфонс Франсуа де (Sade Donatien Alphonse François de) (1740–1814), французский маркиз, писатель; эпоним садизма.

Родился 2 июня 1740 года в замке Конде в Париже. Родословная Сада восходит к полулегендарной Лауре де Новес (около 1308–1348), возлюбленной итальянского поэта Петрарки, которая около 1325 года вышла замуж за графа Хьюго де Сада. Согласно ранним историческим хроникам, все мужские предки Сада носили графский титул. Однако его дед Гаспар Франсуа де Сад стал именовать себя маркизом. Отец – Жан Батист Франсуа Жозеф де Сад (?–1767), офицер и дипломат; одно время он являлся французским посланником в России. Из сохранившихся полицейских протоколов следует, что отец Сада задерживался в саду Тюильри за «нескромное приставание к молодым людям». Мать – Мария Элеонора де Мейль де Карман, дальняя родственница и фрейлина принцессы Конде. Мать де Сада надеялась на то, что у ее сына и юного наследника принца де Конде завяжутся тесные дружеские отношения, которые помогут Донасьену устроиться в жизни. Находясь при дворе, Мари-Элеонор смогла добиться разрешения принцессы играть ее сыну с принцем. Но маленький де Сад не проявлял абсолютно никакого интереса к своему другу, а однажды даже подрался с ним, после чего был выслан из дворца и отправился жить к своим родственникам в Прованс.

Итак, в 1745 году де Сада отправили жить к его дяде, аббату де Саду (аббат д’Эбрей), который должен был заниматься его воспитанием. Донасьен поселился в старинном замке, огражденном массивными каменными стенами. В нем находился большой подвал, в котором Донасьен любил оставаться на долгое время один. Память об этом месте де Сад сохранил на всю жизнь; именно там, в подвале старинного замка, взрослеющий мальчик любил проводить свое время часами, слушать, как капает вода с потолка, пищат крысы, блуждают приведения и духи, но их будущая скандальная знаменитость не боялся.

Куда больше приковывает внимание мальчика возня крыс в замшелом углу. Так впервые он видит половой акт, при котором самец совокупляется с самками без разбору, с невероятной скоростью, не терпя никаких отказов и жестоко кусая тех, кто пытается ускользнуть от извечного процесса продолжения жизни, пусть и крысиной. На этом примере мальчик познает азы самой жизни, которая основана на насилии, унижении и итогом которой всегда будет смерть.

Параллельно такому познанию мира мальчик изучает жизнь по книгам, где все гораздо завуалированнее, слащавее, но, однако, насыщено философией, изучение которой взрослеющий юноша продолжает уже в знаменитом парижском Иезуитском колледже Людовика Великого.

Философские выдержки и догмы буквально приводят юного маркиза в неистовство, он противопоставляет им свои мысли и находит, что его думы гораздо правдивей отражают жизнь и ее всевозможные проявления.

24 мая 1754 года маркиз поступил в королевскую гвардию. Началась Семилетняя война, которая позволила Донасьену де Саду вкусить крови, насилия и разврата в полной мере. В 1755 году ему присваивают звание младшего лейтенанта королевского полка. В 1756–1763 гг. маркиз де Сад активно участвует в сражениях Семилетней войны. В 1757 году он получает звание корнета карабинеров, в 1759 – звание капитана кавалерии Бургонского полка. В 1763 г. маркиз де Сад уходит в отставку в звании капитана кавалерии (ротмистра).

Именно тогда юноша познал, что победителей не судят. Но де Саду, находящемуся в полном расцвете лет, хотелось не воевать, а развлекаться, и он уходит в отставку, дабы вернуться в Париж и начать светскую жизнь, полную приятных мгновений.

По общему мнению, маркиз обладал способностью добиваться своих целей любой ценой. Уже в юности пользовался дурной репутацией человека, не признающего нормы общепринятой морали. О себе он писал так: «…Мне казалось, что все должны мне уступать, что весь мир обязан исполнять мои капризы, что этот мир принадлежит только мне одному». Итак, в 1763 г. Сад вышел в отставку. По настоянию родителей женился на Рене Пелажи де Монтрей (Renée Pélagie de Montreuil), дочери президента Высшего податного суда. Венчание состоялось 17 мая 1763 года в церкви Святого Роша в Париже. В семье родилось трое детей: Луи Мари (р. 1767), Донасьен Клод Арман (р. 1769) и Мадлена Лаура (р. 1771). По всей вероятности, Рене Пелажи прекрасно знала о порочных наклонностях мужа, но не могла или не желала препятствовать им. Супружеские узы отнюдь не ограничили свободу действий Сада. Если свадьба состоялась в мае, то уже в декабре этого же года появляются характерные строки из донесения полицейского инспектора Марэ: «Я бы настоятельно советовал госпоже Бриссо, не вдаваясь в подробные объяснения, отказать маркизу де Саду, если тот начнет требовать от нее девицу легкого поведения для забав в уединенном доме свиданий». Скорее всего, проститутки активно начали жаловаться на извращенные предпочтения маркиза во время его посещений дома свиданий. Так, 29 октября он был заключен в башню Венсенского замка за скандальное поведение в доме свиданий, откуда был выпущен 13 ноября и сослан в Нормандию, в поместье Эшофур, принадлежащее родителям жены. Полумесячное заключение в королевской тюрьме Венсен не образумило Сада. Известно о его связях с лучшей подругой жены Колетт, актрисой Ла Бовуазен, которую он выдает за свою законную супругу. Вместе с этой актрисой в своем поместье Сад устраивал групповые оргии с проститутками и простолюдинками.

11 сентября 1764 года он получает разрешение вернуться в Париж.

В дальнейшем де Сад продолжил заниматься своими сексуальными экспериментами и в общей сложности провел за решеткой около тридцати лет.

Вспомним лишь некоторые эпизоды, которые и привели маркиза в тюрьму. Вот один из них, подробно зафиксированный в полицейском протоколе. 3 апреля 1768 г. в жандармерию обратилась вдова Роза Келлер (Rose Keller), просившая подаяние по случаю Пасхи на площади Виктории. Она заявила, что Сад в течение нескольких дней подвергал ее порке и сексуальному насилию. Дело обстояло таким образом. В девять часов поутру, маркиз де Сад, одетый в сюртук серого цвета, с охотничьим ружьем за поясом и с тросточкой в руке, встречается на площади Виктуар с вдовой кондитера Розой Келлер. Женщине к тому времени было около 36 лет, Роза согласилась подняться в фиакр вместе с маркизом, который и привез ее на свою виллу. Там, вынудив женщину раздеться, маркиз жестоко избил ее плеткой-семихвосткой с узелками на концах. Затем он натер пострадавшие части тела мазью, в состав которой входил белый воск. Угостив Розу завтраком, маркиз запер женщину в комнате. Несчастной, впрочем, удалось выпрыгнуть из окна. Оглашая парижское предместье громкими воплями и жалобами на аристократов, Келлер отправилась в полицейский участок, где и подала на маркиза де Сада жалобу.

Разгорелся громкий скандал, взбудораживший все общество. Желая избежать дальнейшей огласки, жандармский инспектор выслал де Сада в родовой замок Ла Кост (La Coste) на юге Франции в Провансе. Летом 1772 года в Марселе жертвами де Сада стали четыре девицы легкого поведения в возрасте от 18 до 23 лет. Вместе со своим слугой Арманом Латуром Сад порол девиц плетью, а затем принуждал к занятию анальным сексом. Через несколько часов беспрерывных истязаний проституткам стало плохо: у них начались судороги и неукротимая рвота. Сад спешно бежал в Италию, опасаясь сурового наказания: во Франции содомский грех карался сожжением на костре. Французскому правосудию пришлось удовлетвориться тем, что 12 сентября 1772 г. палач сжег чучела Сада и его лакея на одной из центральных площадей Экса. Зимой 1777 г. полиция выследила и арестовала Сада в Париже, куда он приехал проститься со смертельно заболевшей матерью. Сад содержался в тюрьме Венсен. Сидя за решеткой, Сад активно занимался литературным творчеством. Он создал целый ряд произведений в самых разных жанрах: пьесы «Диалог между священником и умирающим» (Dialogue entre un pretre et un moribond, 1782); «Философия в будуаре» (La Philosophie dans le boudoir, опубликовано в 1795); «Сто двадцать дней Содома» (Les 120 Journees de Sodome, ou l’Ecole de libertinage, 1784); романы «Алина и Валькур» (Aline et Valcour; ou, Le Roman philosophique, 1785–1788, опубликован в 1795); «Преступления любви» (Les Crimes de l’Amour, опубликованы в 1800); «Короткие истории, новеллы и фаблио» (Historiettes, contes et fabliaux, опубликованы в 1927); «Жюстина или Несчастья добродетели» (Justine ou les malheurs de la vertu, 1787); «Жюльетта» (Juliette, 1798) и др. Помимо того, перу Сада принадлежит несколько десятков философских эссе, политических памфлетов и др. Длительное пребывание в заключении отразилось на здоровье и характере Сада. По воспоминаниям очевидцев, он сильно располнел, стал раздражительным и нетерпимым к чужому мнению. 29 февраля 1784 г. Сад был переведен в Бастилию, где содержался вплоть до Великой французской революции. 2 июля 1789 года из окна своей камеры он громко взывал о помощи: «Здесь убивают заключенных!» За дерзкую выходку Сад был отправлен в психиатрическую лечебницу Шарантон под Парижем. Сад освободился 29 марта 1790 г. Он яростно обрушился на представителей монархической знати, написал несколько памфлетов против Марии Антуанетты, принцессы Т. Ламбаль, герцогини де Полиньяк и др. Отказался от дворянского титула и в официальных бумагах именовал себя гражданин Сад. 9 июля 1790 г. он развелся с женой; затем выступил с обвинением ее родителей-аристократов в трибунале. Новой подругой Сада стала Мария Констанс Кюсне (Marie Constance Quesnet), бывшая актриса и мать-одиночка шестилетнего сына. Более трех лет Сад успешно изображал жертву политического режима. Добился постановки своих пьес на парижской сцене. Вершиной революционной карьеры Сада стало избрание в Национальный конвент. Однако бдительные депутаты заподозрили его в связях с эмиграцией. Безуспешно пытался вернуть он доверие восхвалением заслуг Ж.П. Марата. 8 декабря 1793 г. Сад оказался в тюрьме Мадлонетт, где провел около десяти месяцев. В период якобинского террора Сад избежал гильотины только из-за бюрократической проволочки. Освободился он летом 1794 г., уже после казни М. Робеспьера. В 1796 году Сад вынужден был продать замок Ла Кост, разграбленный во время революции. Первый консул Французской республики Наполеон Бонапарт недолюбливал Сада. Возможно, он подозревал его в авторстве анонимного романа о похождениях его первой жены Жозефины. Произведения Сада были конфискованы, финансы полностью расстроены, а здоровье сильно подорвано. Не имея иного пристанища, 5 марта 1801 г. Сад поступил в приют Сант Пелажи. Там он постоянно нарушал режим, проявил навязчивую половую активность. Комиссия врачей больницы Бисетр признала его невменяемым. 27 апреля 1803 г. Сад был переведен в лечебницу Шарантон. Около шести лет он пользовался покровительством больничного духовника аббата де Кульмье и организовал нечто вроде больничного театра, представления которого посещались вольной публикой. По воспоминаниям, Сад замечательно исполнял роли злодеев. Он свободно гулял по территории, общался с посетителями и даже принимал в своей камере М.К. Кюсне. В 1809 г. по неизвестным причинам Сад был переведен в закрытую одиночную палату. По слухам, в 1813 году семидесятитрехлетний Сад ухитрился соблазнить Мадлен Леклерк (Madeleine Leclerc), тринадцатилетнюю дочь одного из надзирателей. Де Сад скончался от приступа астмы 2 декабря 1814 г.

Перед смертью Донасьен Альфонс Франсуа де Сад просит похоронить его в лесу, засыпать его могилу желудями и навсегда забыть дорогу к ней, вычеркнув из памяти человечества раз и навсегда, но последняя воля не была исполнена. Его похоронили по христианскому обычаю на общих основаниях на кладбище Сен Морис в Шарантоне. Жизнь и творчество Сада породили целое научное и культурологическое направление. Р. Краффт Эбинг в книге «Половая психопатия» (1876) первым ввел в оборот термин садизм для обозначения удовольствия, получаемого от причинения физической боли и моральных страданий половому партнеру.

Франсуа-Тимолеон де Шуази (1644–1724)

Этот известный авантюрист так и не смог до конца определиться в том, кто он на самом деле: мальчик или девочка еще в детстве. Один день он был женщиной, другой – мужчиной. Но эта неясность не мешала месье быть писателем, священнослужителем и членом Французской академии с 1687 года.

В детстве он вращался в окружении младшего брата короля – герцога Орлеанского, известного трансвестита. В самом деле, опасаясь предстоящего соперничества между будущим Людовиком XIV и своим младшим сыном, королева-мать, Анна Австрийская, описанная в знаменитом романе А. Дюма «Три мушкетера», подталкиваемая кардиналом Мазарини, хотела привить Филиппу иные, менее опасные для Франции вкусы. Она начинает одевать его как девочку, приучать к украшениям, драгоценностям и другим атрибутам, которые составляют принадлежность женского туалета, пока это не войдет у него в привычку. Как и многих младших отпрысков знатных семейств, родители прочили Франсуа-Тимолеона де Шуази в служители церкви, однако детство, проведенное в компании с Месье, младшим братом Людовика XIV, наложило свой отпечаток на личность будущего аббата. Месье, герцог Орлеанский, очень полюбил, благодаря своей матери, переодеваться в женское платье и пристрастил к этому маскараду товарища своих детских игр Франсуа Тимолеона. Его мать активно приобщала к придворным играм сына, она проколола уши, надевала ему корсеты, натирала лицо специальным составом, чтобы борода не росла.

Однако в девятнадцать лет заботливая мама сделала Франсуа настоятелем монастыря и отправила учить философию и богословие в Сорбонну. Превосходно образованный, владелец нескольких церковных бенефиций, женоподобный Тимолеон в восемнадцать лет получил постриг и должность аббата. Но церковная карьера юношу явно не устраивала, и он, переодевшись в женское платье, отправился в Бордо, где, скрыв свой истинный пол, поступил в театр. С двадцати пяти лет, после смерти матери, наш герой ведет довольно галантную жизнь при дворе, переодеваясь то дамой, то кавалером, то вообще задавая некий модный тренд – сочетая мужской костюм с подвесками. Но тогда все так при дворе развлекались.

После смерти матери, случившейся в 1669 году, молодой человек получил солидное наследство, позволившее ему на протяжении пятнадцати лет вести беспорядочную галантную жизнь, большая часть которой проходила в женском платье. По словам молодого человека, завоевать доверие любой красавицы было значительно легче в облике ее товарки, нежели поклонника-мужчины. «…Однажды мадам де Лафайет, с коей встречался я довольно часто, увидев на мне крупные серьги и мушки на лице, на правах доброй подруги сказала, что такие украшения не предназначены для мужчин, а потому с ними мне лучше надевать женское платье. Прислушавшись к авторитетному мнению, я подстриг волосы, чтобы удобнее было делать прическу…»

После очередного скандала Шуази покидает королевский двор, оседает в замке в Бурже и ведет жизнь под личиной графини де Барр, хотя по неуточненным данным перепортил всех хорошеньких девиц в округе. Живет широко, должность аббата приносит немалый доход, чтобы играть в карты и проигрывать.

В тридцать два года в обществе кардинала Бульонского и кардинала де Рец неожиданно отправляется на конклав в Рим и там исчезает. Известно, что в возрасте сорока лет Шуази отправился с дипломатической миссией в Сиам (Таиланд) и, по свидетельствам современников, вернувшись через два года, так и не оставил свои игры с переодеванием. На этом приключении следует заострить наше внимание. Вряд ли известный французский транссексуал Франсуа Тимолеон, он же аббат де Шуази, ожидал, что именно он на пару с шевалье де Шомоном окажется во главе первого французского посольства в Сиаме, нынешнем Таиланде. Но, учитывая эту страсть к перевоплощениям, именно аббату де Шуази духовник короля предложил отправиться в Сиам с тайной миссией. Итак, в 1685 году в Сиам, кроме официальной части французского посольства во главе с обращенным в католичество гугенотом и религиозным фанатиком шевалье де Шомоном (Chevalier de Chaumont), отправилась сборная диверсионная команда из шести специально отобранных иезуитов и трех священников «Парижского общества иностранных миссий» под руководством аббата де Шуази и будущего известного пирата Клода де Форбена. Их тайной задачей было обратить короля и сиамский народ в католическую веру. Миссионеры «Парижского общества», знакомые с методами работы иезуитов, даже хотели по иезуитскому методу использовать для себя облачение буддистских монахов, но Конгрегация пропаганды веры им в этом отказала. Прибывший в сентябре в Лопбури «духовный спецназ» расселяется в специально для него построенном доме Вичаен. В этот исторический период французским миссионерам предоставляется полная свобода действий. Католики спешно возводят христианские храмы, открывают католическую семинарию. Помимо пропаганды христианства им было поручено составлять для военных целей карты, изучать морские течения и господствующие ветры. В Париж авантюрист возвратился уже другим. Из маргинала он превращается в лицо влиятельное во всех отношениях. Желая снискать благоволение Людовика XIV, Шуази написал «Жизнеописание Давида и Соломона», исполненное неприкрытой лести в адрес Короля-Солнца. Следующее свое сочинение под названием «Подражание Иисусу Христу» он посвятил мадам де Ментенон, последней любовнице и супруге Людовика XIV (после смерти королевы Марии-Терезии король тайно обвенчался с мадам де Ментенон). Став членом Французской Академии, аббат де Шуази последние двадцать лет жизни посвятил написанию «Мемуаров, способствующих составлению истории царствования Людовика XIV» и одиннадцатитомной «Истории Церкви».

В 1715 году умер ставший к старости чрезвычайно набожным Людовик XIV, и аббат, поддавшись на уговоры маркизы де Ламбер, рискнул описать свои юношеские любовные приключения, но при жизни автора они опубликованы не были. Часть под названием «Графиня де Барр» была издана в 1735 году маркизом д’Аржансоном, внучатым племянником аббата, унаследовавшим дядюшкин архив. «Многие сочтут эту историю совершенно невероятной и будут правы. Но все же уверяю вас, она написана человеком исключительно правдивым», – заметил д’Аржансон по поводу издания записок аббата де Шуази. Вот о чем повествуется в этих скандальных мемуарах:

«Поначалу матушка моя располагала двадцатью пятью тысячами ливров ренты, пятьюдесятью тысячами экю приданого, четырьмя тысячами франков вдовьей доли, восемью тысячами ливров пенсии, выплачиваемой одним из принцев, и шестью тысячами франков, полученными от старинной приятельницы, великой королевы, имени которой я называть не стану. Но когда матушка скончалась, после нее осталось всего двенадцать тысяч франков серебром, некоторое количество драгоценностей, мебель и серебряная посуда; к счастью, долги все были уплачены.

Из трех матушкиных сыновей я был самым младшим; старший занимал должность управляющего провинцией, средний получил полк, я же довольствовался суммами, доставшимися мне от отца и одной из тетушек, сделавшей меня своим наследником, и вкупе доходы мои с наследства составляли десять тысяч ливров ренты; еще четырнадцать тысяч ливров ренты я имел в качестве бенефиций.

Я сказал братьям, что хотел бы поделить материнское наследство. Дабы не иметь неудобного соглядатая, с коим им пришлось бы обсуждать домашние дела, братья приняли мое предложение и, уверенные, что я не стану их обманывать, согласились выделить мою долю.

После раздела матушкиного достояния каждый из нас оказался владельцем имущества на сумму в семьдесят тысяч франков. Я взял на двадцать тысяч франков драгоценностей, на восемь тысяч мебели и на шесть тысяч серебряной посуды, что составило тридцать четыре тысячи франков; мне, таким образом, причиталось еще тридцать шесть тысяч. Эти сумму я оставил братьям, равно как и деньги, приходившиеся на мою долю из материнской пенсии и из ее вдовьей доли, и посему оставленная мною сумма в общей сложности превышала сорок тысяч франков. И мы все трое остались очень довольны.

Я был в восторге от доставшихся мне ослепительных драгоценностей; до сих пор у меня были только серьги стоимостью в двести пистолей и несколько колец, а теперь я получил серьги в виде подвесок стоимостью в десять тысяч франков, бриллиантовый крест стоимостью в пять тысяч и три великолепных кольца. Этого вполне хватало, чтобы украсить себя как подобает и во всей красе появиться в обществе. С самого детства мне нравилось наряжаться в женское платье, мое пристрастие к женским нарядам стало причиною моих приключений в Бордо, и, хотя мне уже сравнялось двадцать два года, лицо мое нисколько не мешало мне переодеваться в женщину.

Старший брат круглый год служил в интендантстве, а средний – в армии, причем даже зимой. Господин де Тюренн очень любил моего брата, и дабы иметь основания его продвинуть, в течение года давал ему различные поручения. Зимняя кампания, участники которой обычно не подвергают риску свою жизнь, для продвижения является гораздо более важной, нежели две летних кампании, когда тебя каждую минуту могут убить. Причину тому найти легко: большинство молодых людей хотят на зиму убыть в Париж, чтобы походить в театр, в Оперу, пообщаться с женщинами, и мало кто готов пожертвовать удовольствиями ради карьеры.

Я же, не испытывая никакого принуждения, мог поступать так, как подсказывали мне мои наклонности. Отмечу лишь, что однажды мадам де Лафайет, с коей встречался я довольно часто, увидев на мне крупные серьги и мушки на лице, на правах доброй подруги сказала, что такие украшения не предназначены для мужчин, а потому с ними мне лучше надевать женское платье.

Прислушавшись к авторитетному мнению, я подстриг волосы, чтобы удобнее было делать прическу. Надо сказать, прическа у меня получилась действительно великолепная, что в то время дорогого стоило, ибо накладные волосы были не в моде. В те времена было принято прикрывать лоб мелкими кудряшками, по обеим сторонам лица выкладывать крупные кольца, а на затылке сооружать нечто вроде валика из крупных кудрей и украшать сей валик лентами или жемчужинами, ежели таковые имелись в заводе.

У меня было немало женских платьев, я облачился в самое красивое, надел свои новые роскошные серьги в виде подвесок, бриллиантовый крест и в таком костюме отправился с визитом к мадам де Лафайет. Увидев меня, она воскликнула: «Ах! Какая очаровательная дама! Вы правильно сделали, что последовали моему совету. А если у вас еще остались сомнения, давайте спросим мнение господина де Ларошфуко (который как раз находился в комнате мадам)».

Оба принялись вертеть меня во все стороны, и оба остались довольны моим новым видом.

Женщины любят, когда вы прислушиваетесь к их мнению. Мадам де Лафайет посчитала себя обязанной убедить свет, что, последовав ее совету, пусть даже и немного легкомысленному, я поступил правильно. Это придало мне мужества, так что на протяжении двух месяцев я каждый день наряжался в женское платье и в таком виде наносил всем визиты, посещал церковь, слушал проповеди, был в Опере, в театре, и добился того, что к моему новому виду все привыкли. Своим лакеям я велел называть себя мадам де Санси.

Я заказал известному итальянскому художнику Фердинандо свой портрет в женском платье, тот написал его, я остался вполне доволен и вскоре даже стал показывать его.

Всякий раз, когда Месье бывал в Париже, я отправлялся в Пале-Рояль; Месье всегда был ко мне чрезвычайно расположен, ибо он, как и я, имел склонность к переодеванию в женское платье, но по причине своего сана (а принцы являются пленниками собственного величия) он не осмеливался появляться в нем повсюду. Зато по вечерам принц надевал кружевной чепец, серьги, приклеивал мушки и любовался собой в зеркало.

Любовники постоянно льстили принцу, и он, видимо, желая отблагодарить их, каждый год в жирный понедельник давал грандиозный бал. В этот раз он приказал мне явиться к нему на бал в платье с глубоким вырезом, с открытыми плечами и без маски; шевалье де Прадину было поручено ввести меня в курс дела.

Общество собралось поистине блистательное: тридцать четыре женщины, щеголявшие жемчугами и бриллиантами. Мой наряд оценили, танцевал я великолепно, словом, бал был устроен словно специально для меня.

Начав танцевать с очаровательной мадемуазель де Бранка (той самой, которая потом стала принцессой д’Аркур), Месье вскоре оставил ее и удалился; вернулся он в женском платье и маске. Все его узнали, впрочем, он и сам не намеревался таиться, так что когда шевалье де Лорен предложил ему руку, он не чинясь протанцевал с шевалье менуэт, а потом опустился в кресло, где его тотчас окружили дамы. Прежде чем снять маску, принц заставил долго себя упрашивать, хотя с самого начала было ясно, что он только и ждал, когда же наконец настанет его черед предстать перед всеми во всей своей красе. Трудно сказать, до какой степени доходило его кокетство, знаю только, что он, стоя перед зеркалом, обожал любоваться собой; еще он любил приклеивать мушки и много раз менял их местами, пока наконец не находил нужного расположения; пожалуй, я быстрее справлялся с этим украшением. Мужчины, уверенные в своей неотразимости, гораздо более стремятся подчеркнуть свою красоту, нежели красивые женщины.

На этом балу слава моя прогремела, и ко мне сразу потянулись любовники, в основном чтобы развлечься, а некоторые даже искренне.

Жизнь моя текла легко и приятно до тех пор, пока неожиданный, я бы даже сказал грубый поступок господина де Монтозье полностью не изменил ее течения».

(Перевод с французского Елены Морозовой).

Джакомо Казанова

Итальянский авантюрист международного масштаба, мемуары которого, отличавшиеся предельной откровенностью в описании интимной жизни автора, принесли ему скандальную известность и сделали его имя синонимом распущенности и плутовства. В своих мемуарах Казанова не называет точного количества своих любовниц. Исследователь его биографии Х. Крус утверждает, что их было 132, по подсчетам других биографов – 122. Несмотря на многочисленные сексуальные связи, лишь одна женщина оставила заметный след в его жизни. В своих мемуарах он называет ее Генриэттой. Эта француженка была не только красива, но и очень умна. Их роман продлился всего три месяца, а забыть Казанова не мог ее до конца своей жизни.

«Те, кто верит, что женщина не может сделать мужчину счастливым все двадцать четыре часа в сутки, никогда не знали Генриэтту. Радость, наполнявшая мою душу, была значительно большей днем, когда я разговаривал с ней, нежели ночью, когда она была в моих объятьях. Будучи очень начитанной и обладая врожденным вкусом, Генриэтта правильно судила обо всем», – вспоминал Казанова о ней.

Внешность Казановы была далека от современных представлений о мужской привлекательности. Его друг князь де Линь так его описывал: «Он был бы красив, когда бы не был уродлив: высок, сложен как Геркулес, лицо смуглое; в живых глазах, полных ума, всегда сквозит обида, тревога или злость, и оттого-то он кажется свирепым. Его проще разгневать, чем развеселить, он редко смеется, но любит смешить; его речи занимательны и забавны, в них есть что-то от паяца Арлекина и от Фигаро». Казанова был знаком с Моцартом, Вольтером и Гете. Современники вспоминают его как просвещенного, обаятельного и веселого человека, в то же время не брезговавшего карточным шулерством. При необходимости он – страстный путешественник и искатель приключений – отважно действовал пистолетом и шпагой.

Биография

Джованни Джакомо Казанова, шевалье де Сенгальт, родился 2 апреля 1725 года в Венеции.

Родителями Казановы были актеры, оба якобы принадлежавшие к дворянскому роду Палафоксов. Отец Джакомо умер, когда тому было 8 лет. Мать зарабатывала, гастролируя по Европе, поэтому детство мальчик провел с бабушкой Марцией Балдиссера. Ребенка мучили носовые кровотечения, поэтому на 9-й день рождения он оказался в пансионе в Падуе для лечения. В одном из своих сочинений Казанова напишет, что это событие стало неприятным сюрпризом: Джакомо показалось, что от него избавились. Условия для жизни пансион предоставлял ужасные. Мальчик попросился на попечение к своему первому учителю – аббату Гоцци, который обучал его наукам и музыке. С 1734 по 1737 годы Казанова жил в семье священника. Там он первый раз влюбляется в младшую сестру Гоцци, Беттину. Первый контакт с противоположным полом у Казановы произошел в 11 лет, в доме учителя Гоцци. Возлюбленной стала младшая сестра священника Беттина. Казанова в мемуарах опишет ее как красивую, веселую и увлеченную чтением. Именно эта девушка разожгла в сердце знаменитого авантюриста чувства, которые станут главной страстью Джакомо. Несмотря на то, что Беттина вышла замуж, Казанова сохранил к ней теплые чувства на всю жизнь.

Итак, начальное образование Джакомо получает в школе в Падуе.

1734–1739 годы – Казанова изучает право в Падуанском университете. Получив в 17 лет ученую степень юриста, Казанова, как он позже напишет в сочинениях, эта профессия, дающая возможность безбедного и спокойного существования, его не устраивала, а вот попечитель Гоцци надеялся, что Джакомо станет церковным правоведом и добропорядочным гражданином.

В молодости Казанова водит тесную дружбу с аббатом Берни, графом Лионским, послом Франции в Венецианской республике. Эта дружба сыграет важную роль в судьбе знаменитого авантюриста.

1742 год – Джакомо Казанова получает степень доктора юриспруденции. В этом же году Казанова поступает в духовную семинарию Святого Киприана. Он готовится принять духовный сан, но за многочисленные любовные приключения и интриги исключен из семинарии. Тогда Джакомо решил приобрести патент офицера: заказал у портного невероятно белый мундир с золотыми эполетами, купил длинную саблю. Таким видом красавец хотел сразить жителей города. Но и военная карьера была слишком скучна для авантюриста, а жалование он проигрывал. Казанова оставляет службу и устраивается скрипачом в театр Сан-Самуэле, где с удовольствием участвует в скандальных гуляниях и сомнительных развлечениях. Судьба улыбнулась молодому человеку, когда он спас жизнь венецианскому сенатору Джованни ди Маттео Брагадину, которого хватил удар во время возвращения с пирушки в одной гондоле с Казановой. Джакомо «откачал» умирающего политика, за что тот усыновил его и стал покровителем. Теперь обеспеченный «сынок» с головой окунулся в азартные игры, скандальные любовные похождения, политические интриги, путешествия по Европе, «отмечаясь» в каждом городе драками в общественных местах. Как ни странно, но при такой насыщенной и разгульной жизни он успевает делать блестящие литературные переводы и писать комедии, которые с успехом ставятся в театрах.

Конец марта – конец июля 1743 года – из-за собственных интриг Казанова заключен в форт Сан-Андреа.

Несколько лет Казанова проводит в путешествиях. Он посещает Неаполь, Рим, Париж, Константинополь.

1746 год – по возвращении в Венецию Джакомо становится придворным скрипачом у сенатора Брагадино.

В 1749 году Казанова путешествует по Италии, ведет распутный образ жизни, после чего отправляется в Париж. По дороге он неоднократно предается любовным утехам. В воспоминаниях он писал, что главные делом его жизни являлись чувства и наслаждения. Однако Казанова был всегда предусмотрителен, используя «предохранительные колпачки», которые мужчина предварительно проверял, надувая. Обременять себя детьми в его планы не входило.

На рисунке Казанова проверяет на прочность презервативы

Идеальная связь, по мнению Джакомо, состояла из четырех этапов: сначала он находил женщину, недовольную любовником, затем избавлял ее от затруднения. Следом он соблазнял даму, заводя мимолетный роман. В финале отношений любовник, теряя интерес к женщине, сводил ее с богатым мужчиной или устраивал замуж. Сам же Джакомо ни разу не был женат официально. К тому же в нескольких местах мемуаров автор между строк намекает на свои отношения с мужчинами.

Многие из его похождений описаны в мемуарах. Историки признают, что рассказы полны неточностей, возможно, преувеличены, но канва сюжета реалистична. Во Франции знаменитый авантюрист прожил два года, выучил язык, но образ его жизни привлек внимание полиции, поэтому Казанова решил уехать в Германию, затем – в Австрию. В итоге он вновь оказывается в Венеции: пьянки и кутежи становятся еще более необузданными.

Итак, в 1753 году путешественник посещает Дрезден, Прагу и Вену, после чего возвращается в Венецию.

В 1756 году после одной из любовных интриг Казанова заключен в тюрьму за обман и богохульство. Джакомо попадает в тюрьму для политических заключенных, его обвинили в преступлении против веры. Дело в том, что во время путешествия по Франции Казанова стал членом масонского общества. Из-за интереса к оккультизму и связей с масонами в 1755 г. он и был арестован и заключен в Пьомби – «Свинцовую тюрьму».

В своих мемуарах Казанова утверждает, что ему удалось совершить побег из тюрьмы, осуществить который ему помог священник-отступник из соседней камеры. Якобы они проделали дыру в потолке, выбрались на крышу, а оттуда спустились вниз на простынях. Существует также версия о том, что ему помог откупиться один из богатых покровителей.

1756 год – побег из тюрьмы; Казанова уезжает из Венеции. Авантюрист снова отправляется в Европу. Джакомо решил вести себя более сдержано, представлялся алхимиком, был знаком с Жан-Жаком Руссо и мадам де Помпадур.

1757 год – Берни, которого Казанова знал еще с юности по венецианским кутежам, получает пост министра иностранных дел Франции и приглашает Джакомо в Париж. Здесь Берни тепло принимает старого друга, а Казанова соглашается выполнить для него ряд «секретных поручений».

Постепенно, благодаря Берни, Казанова вовлечен в секретную дипломатическую деятельность Франции. Министр иностранных дел Франции де Берни отправил его в Дюнкерк в качестве шпиона. И тут Казанова справился с задачей – он выведал информацию о строении кораблей и слабых местах армии противника. Джакомо общался с европейскими монархами, кардиналами и выдающимися мыслителями.

Он становится светским львом, помимо шпионажа занимается также спекуляциями и магией. Его назначают директором французской лотереи. Казанова вошел в историю и как изобретатель первой национальной лотереи. После очередного побега из тюрьмы он изобрел способ, как можно заработать деньги для государства быстро, легко и безболезненно. Билеты вмиг разошлись, ему удалось выручить немалую сумму.

1758 год – Казанова по поручению французского правительства отправляется с секретным заданием в Голландию. В этом же году Джакомо сворачивает свою шпионскую деятельность, так как на пост министра иностранных дел приходит герцог де Шуазель.

Он покидает Париж и снова странствует по Европе.

1759 год – возвращение в Париж, где, спустя несколько месяцев, Казанова за долги посажен в Форт-л’Эвек. Под арестом авантюрист проводит два дня, после чего тут же снова с секретной миссией едет в Голландию.

1760 год – Германия. Казанова посещает Кельн, Штутгарт. В Германии путешественника постоянно преследуют кредиторы, и даже один раз арестовывают. Через Швейцарию он бежит в Париж.

1761 год – Джакомо Казанова представляет Португалию на Аугсбургском конгрессе.

1763 год – посещение Лондона, откуда приходится бежать из-за долгов.

1764 год – снова Германия. В Берлине Казанова удостаивается аудиенции короля Фридриха Великого. Путешественник имеет возможность остаться в Германии на военную службу (стать начальником кадетского корпуса), но отклоняет это предложение, предпочитая скитаться и переживать множество разнообразных приключений и любовных интриг.

1765 год – Россия. Казанова посещает Петербург, Москву; он представлен Екатерине II. Проведя в России около года, уезжает в Варшаву.

1766 год – из Варшавы в Германию авантюрист бежит из-за конфликта с графом Барницким, приведшего к дуэли. Джакомо снова скитается по Европе: Австрия, Германия, Франция, Испания, Италия… Везде он занимается мелкой шпионской деятельностью и переживает огромное количество любовных приключений.

1768 год – в Испании Казанове удается дважды побывать в тюрьме. В первый раз авантюрист заключен в мадридскую тюрьму Буэн-Ретиро за незаконное хранение оружия, во второй раз – в Барселоне, за интригу с любовницей губернатора. В Мадриде его заключение длилось два дня, в Барселоне – чуть более месяца.

1769 год – Казанова пишет «Опровержение».

1770 год – Италия. Снова дружба с Берни, ставшим к тому времени кардиналом. В результате финансовой махинации Казанова приобрел шелковую мануфактуру во Франции. Но бизнес его не интересовал: большую часть прибыли он тратил на любовные интриги с подчиненными, превратив их в гарем. И снова долги, и снова он в бегах. Годы странствий не прошли бесследно для Джакомо: после того как у него обнаружили венерическое заболевание, авантюрист вернулся в Венецию.

1775 год – Казанова получает разрешение вернуться в Венецию, которым тут же пользуется. Связей там уже не осталось, на женщин и игры денег не было. Казанова жил за счет инквизиции – они выплачивали средства за шпионаж. Попросту говоря, собирал сплетни о гражданах, фиксировал их высказывания о власти.

Одновременно с этим Казанова занимает должность директора театра.

1782 год – Казанове приходится оставить службу и снова бежать из Венеции. Это происходит после публикации его памфлета «Ни любви, ни женщин, или Очищенные конюшни». Кроме того, очередным своим романом он оскорбляет дворянина Гримальди. Джакомо едет в Австрию, потом в Чехию.

1783 год – Казанова в последний раз посещает Венецию и проводит на родине несколько недель.

1784 год – в Вене Казанова служит секретарем у посла Венецианской республики. Знакомство и дружба с графом Вальдштейном.

1785 год – граф Вальдштейн предлагает Казанове должность библиотекаря в своем поместье Гут-Дукс, расположенном в Богемии. Казанова соглашается. В Гут-Дуксе он не только служит библиотекарем, но и совместно с хозяином замка занимается магией и алхимией.

1790 год – Казанова принимается за написание своих «Мемуаров». Творчество стало единственной отрадой. Знаменитый авантюрист умер в 73 года 4 июля 1798 года, вдали от родины, оставив после себя около 20 произведений, главными из которых являются мемуары «История моей жизни». Более 6 лет он писал воспоминания, так и не успев окончить их: 3500 листов редакторы после ухода Джакомо из жизни разделили на 10 томов. История опубликования мемуаров Джакомо Казановы так же загадочна и необычна, как и сама его жизнь. Долгое время считалось, что он погиб во время кораблекрушения, путешествуя по Балеарским островам, где незадолго до гибели закончил записки и предусмотрительно запечатал их в водонепроницаемый ящик. Полвека спустя рыбаки выловили его и передали своему хозяину, а тот, в свою очередь, – лейпцигской типографии, где записки авантюриста и увидели впервые свет. В полном виде, хотя и в «литературной обработке», текст мемуаров Казановы был напечатан в 1822–1828 годах в немецком переводе с французского оригинала, а затем издан на французском в 1826–1832 и в 1843 годах. Высоко оцененные молодым Гейне уже после появления первого тома, мемуары Казановы получили с этого времени всемирную известность и были вскоре переведены на многие европейские языки. Его книгой восхищались Стендаль, Мюссе, Делакруа, в России – Ахматова, Блок, Цветаева. Сокращенный русский перевод мемуаров в одном томе вышел на русском языке в Санкт-Петербурге в 1887 году. Но еще в 1861 году в журнале «Время», за подписью «редактор», за которой скрывался Ф.М. Достоевский, появилось «Предисловие к публикации «Заключение и чудесное бегство Жака Казаковы из Венецианских темниц (Пломб) (Эпизод из его мемуаров)». Он отмечал, что книга Казановы совершенно неизвестна русскому читателю. «Между тем французы ценят Казанову как писателя даже выше Лесажа, автора романов «Хромой бес», «История Жиль Блаза из Сантильяны». Так ярко, так образно рисует он характеры, лица и некоторые события своего времени, которых он был свидетелем, и так прост, так ясен и занимателен его рассказ».

Граф Калиостро

Джузеппе Бальзамо, более известный как граф Калиостро, – это человек, слава которого преувеличена легендой. Граф Алессандро Калиостро, известный также под именами Феникс, Тискио, Бельмонте и маркиз де Анна, прославился в мире благодаря собственной смекалке. Мужчина, который начал карьеру с продажи фальшивых карт сокровищ, спустя годы стал вхож в королевские дома Европы и России. Неудивительно, что столь загадочный персонаж со временем переместился на страницы произведений, написанных мировыми классиками. Современники поражались умению графа подать себя в обществе и отмечали необъяснимый интерес женщин к алхимику при заурядной внешности последнего: «Смуглолицый, широкий в плечах человек средних лет и невысокого роста. Говорил он на трех или четырех языках, притом на всех без исключения – с иностранным акцентом. Держался таинственно и напыщенно. Щеголял перстнями, украшенными редкими драгоценными камнями».

Наибольшую известность истории, связанные с именем графа, получили после выхода романа Александра Дюма-отца «Жозеф Бальзамо». Книга создала небывалый ажиотаж и даже вызвала разговоры о том, что великий мистификатор до сих пор жив. Интерес подкрепило следующее произведение писателя – «Ожерелье королевы», затрагивающее аферу мадам де Ламотт де Валуа с драгоценностями Марии-Антуанетты.

Трудно ответить на вопрос, был ли он человеком, призванным подготовить Французскую революцию, или он шарлатан, выдававший себя за мага. Более определенно можно сказать лишь то, что Калиостро был мистиком и масоном, обладавшим незаурядной силой внушения.

Джузеппе Бальзамо родился 8 июня 1743 года на острове Сицилия в городе Палермо. По словам же самого Калиостро, он родился от любовного союза принцессы, имя которой нельзя называть, и ангела. Мальчик появился на свет в восточной стране, неподалеку от места, где Ной построил ковчег. Кстати, граф лично был знаком с великим праведником и даже занял почетное место на корабле во время потопа. Позже, перебравшись в Медину, Алессандро провел юность в роскоши. Достиг зрелого возраста и с благословения родного дяди отправился в кругосветное путешествие с уважаемым наставником Альтотасом.

Мужчина побывал в Африке, много времени провел в Египте, где изучал тайны пирамид и общался с фараонами. Позже просвещенный муж перебрался в Европу, чтобы больше узнать о тайнах мироздания, которые теперь рассказывает избранным. Исторические источники утверждают, что настоящий Джузеппе Бальзамо родился на Сицилии в семье торговцев сукном. Пьетро и Фелиция не могли совладать с сыном, который с детства отличался непростым характером.

В свое время будущий Калиостро был известен под разными именами: Тискио, Мелина, граф Гарат, маркиз де Пеллегрини, маркиз де Анна, граф Феникс, Бельмонте. Родители его были набожными католиками, мелкими торговцами сукном и шелковыми материями.

Мальчика, обладавшего пытливым умом и способностями, родители отдали в семинарию святого Роха в Палермо. После того как он сбежал оттуда, его поместили в монастырь святого Бенедетто около Кальтаджироне. Благодаря склонности к ботанике, парня отдали на воспитание монастырскому аптекарю, и в его лаборатории он обучился пользоваться различными средствами, что ему очень пригодилось в будущем. Один из биографов Калиостро отметил, что мазь для лица, скипидарные пилюли и канадский бальзам готовились в обычных аптеках по рецептам Калиостро, которые сохранились. Когда швейцарский пастор, философ и писатель Иоганн Каспар Лафатер спросил у него, в чем его секрет, Калиостро коротко ответил, что вся его наука заключается in verbis, herbis et lapidibus («в словах, травах и камнях»). Сказанное означало, что Калиостро совершает свои чудесные исцеления при помощи простых снадобий: растений, минералов и гипнотического дара внушения.

Отцы-бенедиктинцы частенько наказывали будущего чародея за различные проделки, которые не всегда были безобидными. При помощи своего родственника-нотариуса он подделал завещание в пользу маркиза Мориджи. В другой раз Бальзамо (более привычное имя Джузеппе на французский лад) проявил свое знание мистицизма. Ему удалось дочиста обобрать золотых дел мастера Марано, которому он обещал найти в окрестностях Палермо богатейший клад. Обманув простака, Бальзамо уехал в Мессину и там принял фамилию своей тетки – Калиостро, присовокупив к ней графский титул, о котором впоследствии сам говорил, что он не принадлежит ему по рождению, но имеет особое таинственное значение. Впрочем, однажды он открылся своей собеседнице (скрытой недоброжелательнице Калиостро), что он не испанец, не граф Калиостро, но что он служил великому Кофте под именем Фридриха Гвалдо, и заявлял при этом, что должен таить свое настоящее звание. Недолгое пребывание в монастыре открыло для будущего Калиостро мир медицины и химии. Но, поймав молодого человека на мошенничестве, монахи выгнали Бальзамо из обители.

Так началась самостоятельная жизнь великого мистификатора. Юноша промышлял кражами и обманом, пока в Мессине не умерла родная тетка Джузеппе. Парень отправился в родные края, надеясь на часть наследства. Но в результате просто присвоил имя родственницы и добавил к звучной фамилии Калиостро незаслуженный титул.

Свыкаясь с новым образом, молодой человек отправился в путешествие по Востоку, в котором познакомился с собственным наставником – аферистом Альтотасом. Теперь мелкие махинации переросли в масштабные операции.

В «Путешествии в Италию» Иоганн Вольфганг фон Гете (сам большой знаток герметизма) так описывает Калиостро: «Я отвечал, что перед публикой он и впрямь держался как высокородный аристократ, но в кругу друзей часто признавал свое скромное происхождение».

Вообще, Джузеппе предпочитал говорить о своем родстве по материнской линии, которая восходила к некоему Маттео Мартелло, поскольку это имя звучало как Карл Мартелл – знаменитый майордом франков, спасший в VIII веке Европу от нашествия мавров.

В Мессине, по сведениям Калиостро, он встретился с таинственным армянином Альтотасом, которому он был обязан всеми своими познаниями. Еще при жизни мистического графа загадочный армянин появился в незаконченном романе Фридриха Шиллера «Духовидец» – образ, скорее всего, навеянный всей эпопеей, связанной с авантюристом Калиостро. Впоследствии историки выяснили, что Альтотасом был человек неизвестного происхождения по имени Кольмер. Этот тип долгое время проживал в Египте, где узнал чудеса древней магии и с 1771 года стал учителем других, посвященных в оккультные тайны.

Вместе с Альтотасом Калиостро посетил Египет, был в Мемфисе и Каире, а затем они приплыли на остров Родос. Когда они сели на корабль, чтобы снова вернуться в страну фараонов, ветер отогнал судно к Мальте. Тогда великим магистром Мальтийского ордена был Мануэль Пинто де Фонсека, питавший большую склонность к таинственным наукам. Шестьдесят восьмой гроссмейстер ордена предоставил гостям свою лабораторию, в которой они могли утолить свою страсть к алхимии. Говорили, что они занимались поиском философского камня и эликсира вечной молодости.

Альтотас исчезает с Мальты. Скорее всего, он просто сменил имя. Калиостро с рекомендательными письмами от великого магистра, с которым он подружился, отправился в Неаполь к рыцарю Аквино де-Караманика. Там Калиостро хотел открыть игорный дом, но заподозренный неаполитанской полицией перебрался в Рим, где полюбил юную девушку. Лоренцо Феличиани была не только юна и прелестна, но и толкова. Женитьба на ней давала Калиостро возможность приобрести и жену, и сообщницу своих плутней. Как тогда писали, «преданная жена не должна для выгод мужа останавливаться даже перед собственным позором». Весьма прозрачный эвфемизм торговли живым товаром.

Первые годы аферы графа не приносили достаточного дохода, поэтому часто за собственные ошибки и долги мужчина расплачивался с помощью Лоренции. Девушка торговала собой, чтобы вызволить мужа из долговой тюрьмы или получить денег на еду.

В Вечном городе Калиостро свел дружбу с Оттавио Никастро, закончившим свои дни на виселице, и маркизом Альято, умевшим подделывать почерки и составившим для Джузеппе патент на имя полковника испанской службы. В этом чине он позже прибудет в Петербург. Но сначала он отправился в Бергамо. Маркиз, которому угрожал арест, сбежал от супружеской четы, прихватив с собой все деньги. Под видом паломников бедняги отправились в Мадрид, где Калиостро торговал прелестями своей супруги, а потом уехал с ней в Лондон. Первый приезд туда Калиостро в 1772 году оказался крайне неудачным. Выкупленный женой из английской тюрьмы, Калиостро отправился в Париж. Именно здесь к нему пришла слава. Конкуренцию алхимику и магу составлял в тогдашней столице мира некий Месмер, завороживший французскую публику опытами с животным магнетизмом. И тогда Калиостро уехал сначала в Брюссель, а затем в Германию, где его посвятили в масоны.

Когда Джузеппе вторично вступил на берега Альбиона, его уже ждал оглушительный успех, равного которому он и не мог себе представить. Перед масоном Калиостро открывались двери любых салонов и кружков, в которых он блистал в качестве эмпирика, духовидца и алхимика. В Лондоне Калиостро основал египетское масонство, допускавшее применение таинственных сил природы. Именно в это время на рядового авантюриста обратили внимание иллюминаты – масонский орден, поставивший своей целью бороться с монархиями и христианской Церковью. Глава иллюминатов, Вейстгаупт, обязался оказывать Калиостро финансовую поддержку в обмен на обещание пропагандировать идеи этого тайного общества. Здесь следует заметить, что иллюминатом был и великий Гете, который мог лично знать Калиостро. С этого времени дела Калиостро пошли в гору. Чтобы замаскировать источник своих средств, он ежемесячно запирался в своем кабинете, давая понять, что в это время изготовляет золото.

Во время его второго визита в английскую столицу его уже окружал ореол путешественника по таинственному Востоку, где он коснулся величайших тайн и обрел оккультные знания. Иллюминаты всячески поддерживали эту легенду, создавая вокруг своего адепта ореол таинственности. Когда собеседники просили Калиостро объяснить нечто таинственное, он в ответ рисовал им эмблему – змею, державшую в пасти яблоко, пронзенное стрелой, что означало мудреца, обязанного хранить свои знания в глубочайшей тайне. Тем временем его супруга Лоренца переменила имя на Серафиму и, оставив прежнюю свою беспутную жизнь, начала вращаться среди благочестивых квакеров, агитируя в пользу своего мужа.

Являлся ли Калиостро основателем египетского масонства? Современный французский специалист по оккультизму Андре Натаф (André Nataf) пишет: «Он основал несколько масонских лож, в частности, «ложу Мудрости», изобрел ритуал египетского масонства, большим почитателем которого себя объявлял».

Русский писатель и историк XIX века Евгений Петрович Карнович на этот счет выразился более пространно: «Что касается египетского масонства, то Калиостро не был собственно его основателем. Оно до него еще было изложено в рукописи какого-то Джоржа Гостона. Калиостро купил случайно эту рукопись у одного лондонского букиниста и воспользовался ею, хотя и говорил, что мысль о таком масонстве была почерпнута им в папирусах египетских пирамид». Вскоре под именем маркиза Пелегрини Калиостро объявился в Венеции. Затем его путь лежал в Голштинию, где Калиостро встретился со знаменитым графом Сен-Жерменом, который, помимо всего прочего, был также странствующим тамплиером. Некоторые авторы свидетельствовали, что Калиостро получил от Сен-Жермена посвящение в рыцари тамплиеров. По всей видимости, Сен-Жермен посоветовал Калиостро отправиться в Петербург. По свидетельству барона Глейхена, граф был в российской столице в июне 1762 года и сохранил дружеские отношения с князем Григорием Орловым, называвшим Сен-Жермена саrо padre («дорогой отец»).

Дорога в Северную Пальмиру лежала через Курляндию, и в 1779 году Калиостро оказался в Митаве. Современники отмечали, что расположение курляндцев к Калиостро было так велико, что они даже хотели избрать его своим герцогом, вместо Петра Бирона, которым были недовольны. Случались и досадные проколы. Так, профессор Уппсальского университета Норберг, долго живший на Востоке, обнаружил полное незнание Калиостро арабского языка. При этом сохранилось множество свидетельств, что Калиостро «говорил почти на всех европейских языках с удивительным, всеувлекающим красноречием».

В целом о Калиостро отзывались позитивно. Характерный пример этому находится в записках барона Глейхена (Souvenirs de Chaгles Henгi baron de Gleichen, Paгis, 1868): «О Калиостро говорили много дурного, я же хочу сказать о нем хорошее. Правда, что его тон, ухватки, манеры обнаруживали в нем шарлатана, преисполненного заносчивости, претензий и наглости, но надобно принять в соображение, что он был итальянец, врач, великий мастер масонской ложи и профессор тайных наук. Обыкновенно же разговор его был приятный и поучительный, поступки его отличались благотворительностью и благородством, лечение его никому не делало никакого вреда, но, напротив, бывали случаи удивительного исцеления. Платы с больных он не брал никогда».

В Петербурге Калиостро объявился под именем графа Феникса. Сведения о пребывании Бальзамо в России содержались в небольшой книжке Aventures de Cagliostro, изданной в Париже в 1855 году. Итак, в 1779 году он прибыл в Петербург с расчетом расширить влияние ложи, но прогадал во всех отношениях. По приезде Калиостро заметил, что его известность в России была не так громка, как он полагал. «И как человек чрезвычайно сметливый, он понял, что при подобном условии ему невыгодно было выставлять себя напоказ с первого же раза. Он повел себя чрезвычайно скромно, без всякого шума, выдавая себя за чудотворца, не за пророка, а только за медика и химика, – пишет Карнович. – Жизнь он вел уединенную и таинственную, а между тем это самое еще более обращало на него внимание в Петербурге, где известные по чему-либо иностранцы являлись постоянно на первом плане, не только в высшем обществе, но и при дворе. В то же время он распускал слух о чудесных исцелениях, совершенных им в Германии никому еще неизвестными способами, и вскоре в Петербурге заговорили о нем, как о необыкновенном враче».

Тем временем прекрасная Лоренца вызвала слишком живой интерес князя Потемкина! Жена Калиостро Лоренца Феличиане отличалась красотой, она описывается как статная стройная молодая женщина с белой кожей, черными волосами, круглым лицом и блестящими глазами. Жизнь с Бальзамо не была сладкой. Когда у Калиостро заканчивались средства на существование, он, как мы уже отмечали выше, фактически торговал женой. Тем не менее женщина продолжала следовать за мужем и ассистировать ему в любых начинаниях. Лоренца воздействовала своей красотой не только на мужчин, но и на женщин. Она говорила, что ей более 40 лет и ее старший сын давно служит капитаном в голландской службе. Когда русские дамы изумлялись ее необыкновенной моложавости, та рассказывала, что ее внешность сохранена благодаря чудесному снадобью против старости, изготовленному ее мужем. Богатые русские барыни тратили огромные деньги на склянки чудодейственной воды, предлагаемой Калиостро. Однако связь Потемкина с итальянкой не могла радовать императрицу, и спустя девять месяцев после прибытия Калиостро пришлось выехать из России. Конечно, дело было не только в проделках Потемкина, успевшего осыпать свою любовницу драгоценностями.

Мистификации подозрительного итальянца не вызвали горячего интереса в среде образованной русской знати, хотя масонство тогда уже было распространено и в России. Так, статс-секретарь императрицы Иван Перфильевич Елагин, сам увлеченный франкмасон, однажды дал итальянцу пощечину, когда понял, что в своих рассказах Бальзамо допускал множество исторических и географических ошибок и порой просто вешал лапшу на уши.

Были и другие сложности. Так, через некоторое время после «излечения» новорожденного ребенка князя Гагарина его мать заподозрила подмену. «И весь Петербург заговорил об этом. Когда же началось по поводу этого говора следствие, то Калиостро не отпирался от сделанного им подмена, заявляя, что так как отданный ему на излечение ребенок действительно умер, то он решился на обман для того только, чтобы хотя на некоторое время замедлить отчаяние матери. Когда же его спросили, что он сделал с трупом умершего ребенка, то Калиостро отвечал, что, желая сделать опыт возрождения (палингенезиса), он сжег его», – утверждает Карнович.

Критики Калиостро подозревали в его желании обольстить Потемкина тайный умысел, мол, хитроумный мнимый граф хотел получить аудиенцию у самой императрицы.

Однако Екатерина II так и не приняла великого целителя и алхимика. По слухам, якобы из-за ревности: Потемкин сблизился с красавицей-женой Калиостро. Кроме того, о чародее поползли по столице дурные слухи. Шашни фаворита, дескать, и послужили высылке графа Феникса с супругой за пределы Российской империи. До Москвы Калиостро так никогда и не добрался. Когда Бальзамо было указано покинуть Петербург, на путевые издержки от императрицы он получил крупную сумму. В 1786 году на сцене театра в Эрмитаже состоялась премьера комедии «Обманщик», сочиненной лично Екатериной II, о неком Калифалкжерстоне – мошеннике, очень напоминающем Калиостро. В 1870 году свет увидела ее книга «Тайна противо-нелѣпаго общества», в которой высмеивалось масонство и его тайны.

Во Франции знаменитый авантюрист «вляпался» в еще один скандал, связанный с ожерельем королевы.

Среди поклонников Великого Копта в этой стране были герцог Люксембургский и известный натуралист Ромон. Ученики называли Калиостро «обожаемый отец» и «достойнейший учитель». Все хотели иметь его портрет на медальонах, кольцах, веерах; в знатных парижских домах стояли бюсты «божественного Калиостро».

«Графа», как всегда, сопровождала Лоренца Феличиани, его жена, с которой, разумеется, тоже говорили духи света и тьмы. По-княжески расточительный, появлявшийся на улицах и в общественных местах в сопровождении многих слуг, в великолепном костюме, украшенном бриллиантами и орденами, он всюду возбуждал удивление и внимание к своей особе. Даже Гете признавал, что «Калиостро во всяком случае замечательный человек». Калиостро гениально удовлетворял потребности в демонических героях, которых так любила, как это не покажется странным, эпоха Света и Разума, ибо свет нуждается в тени, а как сказал святой Бонавентура, без черной краски палитра мира была бы неполной.

«Он был, – пишет в своих мемуарах баронесса Оберкирх, – не то чтобы красив, но я никогда не видела более выразительной физиономии. Он обладал взглядом почти сверхъестественной глубины. Выражение его глаз было то как пламя, то как лед; он привлекал к себе и отталкивал; он то внушал боязнь, то казался непреоборимо привлекательным».

Однако вскоре этим триумфам пришел конец.

В Париже Калиостро сблизился с придворной интриганкой графиней Ла Мот, урожденной Валуа. Девизом этой достойной дамы были следующие слова: «Есть два способа выпрашивать милостыню: сидя на паперти церкви или разъезжая в карете». Ла Мот предпочитала второй способ. По совету Калиостро она уверила кардинала де Рогана, что королева Мария Антуанетта хочет тайком купить громадное бриллиантовое ожерелье, которое ювелиры Бемер и Бессанж продают за миллион шестьсот тысяч франков, но не решается сделать это открыто из-за боязни, что «философы тотчас напечатают памфлеты о растрате государственных средств». Ла Мот убедила кардинала, который в то время был в немилости, что если он купит для королевы это ожерелье, то будет щедро вознагражден ее величеством. Роган все же предпочел услышать это обещание из уст самой королевы. Августовской ночью 1785 года в Трианонском парке, на одинокой тропинке, кардинал встретился с «королевой», укрывшейся под плащом с капюшоном, которая подтвердила слова Ла Мот. Роган и не подозревал, что разговаривал не с Марией Антуанеттой, а с девицей Марией Олива, чрезвычайно похожей на королеву.

Покупка состоялась в кредит, и кардинал передал ожерелье Ла Мот. Но когда ювелиры со счетом пришли во дворец, возмущению Марии Антуанетты не было предела. 15 августа Рогана, собиравшегося идти служить мессу, призвали в кабинет короля, где находились Мария Антуанетта и еще несколько человек придворных.

– Что это за ожерелье, которое вы будто бы доставили королеве? – грозно спросил кардинала Людовик.

Смущенный Роган попросил дать ему возможность оправдаться в письменной форме. Его отвели в соседнюю комнату и дали бумагу и перо. Когда он закончил писать, его арестовали.

– Ваше величество, – воззвал кардинал, – избавьте меня от позора быть арестованным в архиерейском облачении, на глазах всего двора.

– Так и должно быть, – лаконично ответил король. Вечером того же дня дом Рогана был иллюминирован, а парижане пели веселые песни о королеве, называя ее «госпожой Дефицит», так как сплетня о ее участии в этом деле не подвергалась сомнению. Однако ее невиновность доказывается хотя бы тем, что ранее король дважды изъявлял желание подарить ей это злосчастное ожерелье и каждый раз Мария Антуанетта отвергала подарок.

18 мая арестовали Ла Мот и также посадили в Бастилию. После первых допросов интриганки был арестован Калиостро, а затем и Олива. Мнимая королева в момент ареста была беременна и в крепости родила мальчика; ребенок получил фамилию своего незаконного отца Тусена де Босир, признавшего себя виновником его появления на свет.

Кардиналу отвели в Бастилии комнату майора Делома, находившуюся на большом дворе, где были помещения для офицеров. Ему позволили взять с собой трех камердинеров. У дверей его комнаты постоянно находился часовой. Комендант де Лоне был то чересчур строг с арестованным, то слишком благосклонен к нему – смотря по тому, склонялся процесс к осуждению или оправданию Рогана. Из казны на содержание кардинала отпускали 150 ливров в день.

Роган и Ла Мот шантажировали судей, что в случае признания их виновности они впутают в дело королеву. Из-за боязни скандала 31 мая 1786 года кардинал Роган был оправдан судом парламента. В этот день Париж ликовал: верноподданные логично заключили, что, если кардинал невиновен, значит, осуждены королева и двор. Роган сделался знаменитостью, хотя до того, по словам Луи Блана, «не имел даже популярности своих пороков». После своего выхода из крепости он снова поссорился со двором, но так как его здоровье было подорвано десятимесячным заключением, то на этот раз его сослали в провинцию Овернь.

Оливу, ввиду ее беременности, освободили из-под стражи еще раньше. Ла Мот признали виновной в обмане и махинациях и приговорили к наложению клейма рукой палача и тюремному заключению. Во время экзекуции она так извивалась в руках у стражников, что палач заклеймил не плечо, а грудь. Из Бастилии ее перевели в другую тюрьму и в ноябре без шума выпустили на свободу.

Что касается Калиостро, то, хотя суд и оправдал «графа», ему было предложено покинуть Францию. Он переехал в Лондон, оттуда в Швейцарию и, наконец, в Рим. Здесь он попал прямо в руки инквизиции, давно с интересом наблюдавшей за его фокусами.

История с ожерельем королевы Франции Марии-Антуанетты закончилась для Калиостро и его жены оправдательным приговором французского правосудия, но скандал дал повод к шумным манифестациям против королевского двора. В 1787 году Калиостро как истинный иллюминат напечатал в Лондоне свое знаменитое послание к французскому народу, в котором ясно предсказывал грядущую революцию и предстоящее разрушение Бастилии.

Любопытно, что одним из фактов, заставляющих многих исследователей верить в сверхспособности этого человека, было его «Письмо к французскому народу», в котором Калиостро предсказал Великую французскую революцию, гибель короля Людовика XVI от рук восставшего народа и разрушение Бастилии. Однако если учесть, что некоторые исследователи связывают переворот непосредственно с масонским влиянием (Сергей Нилус, к примеру, утверждал, что масоны знали о нем заранее), то информация могла быть почерпнута Бальзамо в ложе, чем он и воспользовался, чтобы укрепить свое положение.

После того как британский репортер Моранд разоблачил всю прошлую жизнь Калиостро, тот поспешил укрыться в Голландии, а потом и в Швейцарии. Он поехал в Рим и по убеждению Лоренцы успел учредить в папской столице ложу египетского масонства. Один из его адептов донес на него, за ним стали следить и открыли его переписку с якобинцами. Великая французская революция напугала католическое духовенство, священнослужители стали покидать ложи, вовлечение в масонство каралось смертью. В 1789 году Калиостро арестовали по обвинению во франкмасонстве. Следствие изъяло все бумаги Бальзамо и обвинило его в чернокнижничестве и мошенничестве. Лоренца дала показания против мужа, но это не спасло от наказания – ее приговорили к пожизненному заключению в монастыре, где она вскоре умерла. Самого Калиостро приговорили к публичному сожжению, однако папа Пий VI заменил казнь на пожизненное заключение. 7 апреля 1791 года Калиостро пришлось совершить торжественный ритуал покаяния. В рубахе и босиком, стоя на коленях со свечой в руках, он молил Бога о прощении, в то время как палач сжигал на площади перед церковью его магические книги и волшебный инвентарь. После этого Калиостро водворили в камеру замка Сан-Лео с единственным отверстием – в потолке. Через четыре года Джузеппе Бальзамо умер.

Мнения исследователей о личности Джузеппе Бальзамо неоднозначны. Кто-то действительно считает его магом, кто-то – только авантюристом. Так или иначе, но Калиостро удалось оставить след не столько в истории, сколько в культуре. Помимо Алексея Толстого, он вдохновил на создание произведений Гете («Великий Кофта»), Дюма-отца («Граф Калиостро»), Томаса Карлейля («Граф Калиостро»), Иоганна Штрауса («Калиостро»).

Основные приемы графа Калиостро, с помощью которых он воздействовал на людей

Калиостро много путешествовал, возможно, владел гипнозом (искусством «животного магнетизма»), знал химию настолько, чтобы успешно одурачивать современников. Например, он чертил на полу «магический круг», который начинал светиться таинственным зеленоватым светом, хотя секрет был прост – Бальзамо применял фосфор. На глазах у пораженной публики он во много раз «увеличивал» бриллианты, ловко заменяя настоящие камни на граненые стекляшки. В книге «От магов древности до иллюзионистов наших дней» А.А. Вадимов и М.А. Тривас рассматривают Калиостро прежде всего как талантливого иллюзиониста, творящего «чудеса» в корыстных целях.

«Женщины не могли оставаться равнодушными, видя, с какой легкостью он превращал пеньковую мешковину в драгоценный шелк (трюк из репертуара средневековых ярмарочных фокусников). Он показывал сосуд с магической жидкостью и опускал в него до половины гвоздь, обыкновенный большой железный гвоздь, выбранный одним из зрителей из груды точно таких же, – пишут Вадимов и Тривас. – Несколько таинственных заклинаний – и та часть гвоздя, которая была опущена в жидкость, становилась золотой.

Зрители могли взять гвоздь в руки и убедиться: железо превратилось в настоящее золото. На самом деле к гвоздю заранее аккуратно приделывали золотой колпачок-наконечник. Сверху весь гвоздь покрывали слоем краски, так что обе части выглядели одинаково. Когда же его окунали в жидкость, растворенная в ней кислота быстро разъедала краску, и золото начинало ярко блестеть. А заставить зрителя выбрать гвоздь, нужный для фокуса, – иллюзионный прием, подобный «форсированию» карты. Все исполнители карточных фокусов издавна пользуются им».

Калиостро сам изобретал приборы для фокусов, которые используются иллюзионистами и в наши дни. Однако представлялся Джузеппе Бальзамо не фокусником, а врачом, магом, носителем тайного знания, почерпнутого во время путешествий по Востоку и Египту. Еще раз не будет лишним напомнить, что масонская ложа иллюминатов, весьма влиятельная и богатая, явно использовала этого фокусника в своих целях, которые можно объяснить лишь стремлением манипулировать сознанием сильных мира сего. Именно они помогали создавать иллюзию таинственности и величия известного Копта.

Всю свою жизнь Бальзамо постоянно переезжал из одного европейского государства в другое, сам себя награждая титулами и званиями (так он стал «графом») и создавая вокруг себя ореол величия и таинственности. Сначала его превозносили, а распознав обман, гнали, что не мешало Калиостро через какое-то время снова являться в тех же местах в другом образе. Прежде всего он заботился о производимом впечатлении. Его слуги должны были распускать небылицы, например, что служат своему господину несколько сотен лет. Его очаровательная жена Лоренца откровенничала об уникальных талантах мужа уже в светском кругу. Сам же Бальзамо прямо заявлял, что знает секрет философского камня, умеет вызывать души умерших и читать мысли. Он утверждал, что родился в год извержения Везувия, и часть силы вулкана передалась ему. В важных случаях он являлся в одежде Великого Копта, которая состояла из длинного шелкового платья, схожего по покрою со священническою рясою, вышитого от плеч и до пяток иероглифами красного цвета. При такой одежде он надевал на голову убор из сложенных египетских повязок, концы которых падали вниз. Повязки эти были из золотой парчи и на голове придерживались цветочным венком, осыпанным драгоценными камнями. По груди через плечо шла лента изумрудного цвета с нашитыми на ней буквами и изображениями жуков. На поясе, сотканном из красного шелка, висел широкий рыцарский меч, рукоять которого имела форму креста.

А вот фрагмент описания процесса омоложения после приема «эликсира бессмертия», сохранившийся после уничтожения инквизицией всех бумаг Калиостро: «…приняв две крупицы этого снадобья, человек теряет сознание и дар речи на целых три дня, в течение которых он часто испытывает судороги, конвульсии, и на теле его выступает испарина. Очнувшись от этого состояния, в котором он, впрочем, не испытывает ни малейшей боли, на тридцать шестой день он принимает третью и последнюю крупицу, после чего впадает в глубокий и спокойный сон. Во время сна с него слезает кожа, выпадают зубы и волосы. Все они вырастают снова в течение нескольких часов. Утром сорокового дня пациент покидает помещение, став новым человеком…».

Граф Сен-Жермен

«Калиостро был хвастуном, однако граф Сен-Жермен хвастуном не был, и когда утверждал, что обучился химическим секретам египтян, он нисколько не преувеличивал. Но когда он упоминал подобные эпизоды, никто ему не верил, и он из вежливости к собеседникам делал вид, будто говорит в шутку».

(Умберто Эко, «Маятник Фуко»).

Практически каждого человека, оставившего след в истории, окружают некие тайны. И одним из самых загадочных людей всех времен была личность, которую современники знали под именем графа Сен-Жермена.

XVIII столетие – эпоха великих событий и драматических сюжетов, оставшаяся в памяти человечества как «век Просвещения». Ньютон, Гарвей и Левенгук, Сведенборг и Шастанье, д’Аламбер, Дидро и Вольтер – естествоиспытатели, мистики и философы – своими деяниями расшатали привычные представления о Боге и окружающем человека мире. Европейское общество охватило могучее стремление познать тайны физического и духовного бытия.

Брожение умов стало питательной средой для авантюристов. Самозваные пророки и целители, политические проходимцы, алчные уголовники, хитрые мошенники, половые извращенцы, мистики, масоны и революционеры… Потемкин и Пугачев, княжна Тараканова и Картуш, маркиз де Сад и Казанова, и многие-многие другие. Наконец, две самые прославленные личности, чьи имена стали фирменным знаком столетия – два лжеграфа, «великие волшебники», якобы постигшие все тайны Вселенной, – Калиостро и Сен-Жермен. Секрет последнего так и остался неразгаданным. До сих пор.

Происхождение графа Сен-Жермена, его настоящее имя и дата рождения неизвестны. Владел почти всеми европейскими языками, а также арабским и древнееврейским. Обладал обширными познаниями в области истории и химии. Занимался «улучшением» бриллиантов, алхимическим получением золота. Выполнял дипломатические миссии, пользуясь одно время доверием короля Людовика XV. Чаще всего именовал себя графом Сен-Жерменом, хотя и представлялся иногда под другими именами. С именем графа Сен-Жермена было связано множество вымыслов и легенд, во многом из-за которых он остался одной из самых загадочных фигур в истории Франции XVIII века.

Сен-Жермен был коренастым и широкоплечим мужчиной, по свидетельствам современников, одевался с «великолепной изысканной простотой» (барон де Глейхен), «скромно, но со вкусом» (г-жа дю Оссе, камеристка мадам де Помпадур).

Достоверных сведений о происхождении Сен-Жермена не существует. По наиболее распространенной версии – португальский еврей. В письме датскому королю Фредерику V Сен-Жермен писал: «По мужской линии я веду свой род от младшего сына короля, царствовавшего в восьмом веке… Мои беды и беды тех, кто был свидетелем моего рождения, принуждают меня умолчать об Отчизне моей и подлинном Имени…».

Ландграф Карл Гессенский передает со слов Сен-Жермена: «Он поведал мне о том, что, вне всякого сомнения, был плодом брачного союза принца Ракоци из Трансильвании с первой его женой по имени Текели. Совсем еще ребенком отдан он был на попечение в дом последнего герцога де Медичи (Джовано Гасто – великого герцога Тосканского – последнего представителя знаменитого флорентийского рода), который обожал младенца и укладывал его на ночь в своей опочивальне. Когда же подросший Сен-Жермен узнал о том, что два его брата, сыновья принцессы Гессен-Ванфридской (Рейнфельсской), оказались подданными императора Карла VI и получили по титулу, называясь отныне Санкт-Карлом и Санкт-Элизабетом, то решил наречь себя Sanctus Germano, то есть Святым Братом. Я, конечно же, не обладаю достаточными сведениями, чтобы доказать его высокое происхождение, однако о могущественном покровительстве герцога де Медичи, оказанном Сен-Жермену, я премного осведомлен из другого источника».

Чезаре Канту, библиотекарь главного Миланского книгохранилища, имевший доступ к Миланским архивам, также сообщает в своем труде «История Италии», что Сен-Жермен был сыном принца Ракоци Трансильванского, и что ему покровительствовал последний великий герцог Тосканский из рода Медичи, который и дал Сен-Жермену хорошее образование в Сиенском университете. Сен-Жермен также слыл внебрачным сыном португальского короля либо принцессы Пфальц-Нейбургской, вдовы последнего испанского Габсбурга Карла II. Граф Карл фон Кобленц в письме от 8 апреля 1763 года к первому министру Кауницу писал: «Мне он (Сен-Жермен) показался самым оригинальным из всех людей, которых я имел счастье знать ранее. О происхождении его я затрудняюсь говорить с уверенностью. Однако, я вполне допускаю, что он может быть отпрыском весьма известной влиятельной фамилии, по той или иной причине скрывающим свое происхождение. Обладая огромным состоянием, он довольствуется весьма малым и живет очень просто и незатейливо. Ему известны, по-видимому, все науки. И вместе с тем в нем чувствуется человек справедливый и порядочный, обладающий всеми достойными похвалы душевными качествами».

Сен-Жермен, как утверждается в Chroniques de l’Oeil de Boeuf, говорил графине де Жанлис: «Семи лет от роду я прятался в лесах, и за мою голову была назначена награда. В день моего появления на свет моя мать, которую мне так и не суждено было больше увидеть, повязала мне на руку талисман со своим портретом». Сен-Жермен, как сообщает автор, показал этот портрет собеседнице.

С 1737 по 1742 год Сен-Жермен находился в Персии при дворе Надир-шаха. Ф.В. фон Бартольд, а также Ламберг заявляли, что здесь он занимался научными исследованиями. В 1745 году, согласно письму английского писателя Хораса Уолпола (1717–1797), в Англии Сен-Жермен был арестован по подозрению в шпионаже в пользу якобитов, а затем освобожден. В газетах тех времен сообщалось о произошедшем недоразумении. Невиновность его была доказана, а после освобождения он был приглашен на обед к лорду Харрингтонскому, секретарю министерства финансов и казначею Парламента.

С 1745 по 1746 годы Сен-Жермен жил в Вене, где занимал высокое положение. Его лучшим другом был премьер-министр императора Франца I, принц Фердинанд Лобковиц. Он же познакомил его с французским маршалом Бель-Илем, посланным королем Людовиком XV с миссией к Венскому двору. Бель-Иль и пригласил Сен-Жермена посетить Париж.

Между 1750 и 1758 годами он снова не раз бывал в Вене, где занимался делами не только короля Франции, но и Карла Лотарингского. В 1757 году военным министром маршалом графом Бель-Илем был представлен великосветскому парижскому обществу. В Париже в число близких друзей Сен-Жермена входила принцесса Иоганна Елизавета Ангальт-Цербстская (мать российской императрицы Екатерины II), а также немецкий дипломат на датской службе барон Карл Глейхен и маркиз д’Урфе. Барон Глейхен «последовательно прельщался всеми великими чудотворцами» своего времени.

Датский посол во Франции граф фон Ведель-Фрис 24 декабря 1759 года писал своему министру: «Я не могу в точности сказать Вам, Милостивый государь, кто он в сущности такой. Его не знает никто или почти никто. Он провел здесь многие годы, оставаясь при этом неразгаданным».

Семилетняя война

В начале 1760 года граф Сен-Жермен был отправлен королем в Гаагу с секретной миссией. Барон де Гляйхен сообщает, что французский маршал Бель-Иль в разгар Семилетней войны старался заключить сепаратный договор с Англией и Пруссией и разбить тем самым альянс между Францией и Австрией, который держался на авторитете министра иностранных дел Франции – Шуазеля. Людовик XV, как и госпожа Помпадур, в тайне от Шуазеля поддержал намерения Бель-Иля посредством собственной разведки – Секрета короля, часто вступавшего в конфликт с МИД. Маршал приготовил все необходимые рекомендации. Король же лично вручил их Сен-Жермену вместе со специальным шифром.

Важным доказательством политической деятельности Сен-Жермена является дипломатическая переписка между генералом Йорком, английским представителем в Гааге, и лордом Холдернессом – в Лондоне, которая, как сообщает Купер-Оукли, находится в архивах Британского Музея. Генерал Йорк в своем письме от 14 марта 1760 года писал, что разговаривал с Сен-Жерменом о возможном заключении перемирия между Францией и Англией. На это его уполномочили Людовик XV, мадам де Помпадур и маршал Бель-Иль. В ответ лорд Холдернесс по поручению короля Великобритании Георга II сообщил, что «Сен-Жермен действительно может оказаться уполномоченным к ведению подобных переговоров… Мы также заинтересованы в этом, ибо нам важно все то, что способствует скорейшему продвижению к желанной цели…».

Министр саксонского двора в Гааге Каудербах сообщал, что беседовал с Сен-Жерменом о причинах трудностей, постигших Францию. По словам Каудербаха, Сен-Жермен был поверенным маршала Бель-Иля, на что имел верительные письма. Сен-Жермен намеревался осуществить планы маршала и мадам Помпадур по заключению договора с Англией через посредничество Голландии, и что для этого у Сен-Жермена установлены отношения с графом Бентинком, президентом Совета Полномочных Представителей провинции Голландии. Находясь в Голландии, Сен-Жермен 11 марта 1760 года написал письмо мадам Помпадур, в котором говорил: «Вам должна быть также известна моя преданность Вам, мадам. Поэтому приказывайте, и я – к Вашим услугам. Вы можете установить в Европе мир, минуя утомительные и сложные манипуляции Конгресса…».

Французский посол в Голландии граф д’Аффри в донесениях Шуазелю писал о финансовых проектах Сен-Жермена и о том, что тот хотел добиться для Франции огромного займа. По данным П. Андремона, сумма должна была составить 30 миллионов флоринов; денежные дела, с его точки зрения, служили прикрытием дипломатических интриг.

Прусский король Фридрих II Великий заинтересовался предложением Сен-Жермена, однако удивлялся, что послом выбран именно человек, «которого иначе как авантюристом не назовешь» (qu’on ne saurait envisager que comme aventurier). Впоследствии Фридрих писал о нем: «В Лондоне появился еще один политический феномен, которого никто не мог понять. Этот человек был хорошо известен под именем графа Сен-Жермена. Он состоял на службе у французского короля и находился в столь большой милости у Людовика XV, что тот подумывал о предоставлении ему в дар Шамборского дворца».

Проведав о миссии Сен-Жермена, Шуазель «настоял на публичном дезавуировании Сен-Жермена и высылке его из Голландии». Из письма английского генерала Йорка к лорду Холдернессу от 4 апреля 1760 года: «Герцог Шуазельский, похоже, предпринимает отчаянные попытки дискредитировать этого человека (Сен-Жермена) и помешать его вмешательствам в дела государственной важности». Из письма посла Франции в Голландии д’Аффри герцогу Шуазелю от 5 апреля 1760 года: «Если нам не удастся хоть чем-то его (Сен-Жермена) дискредитировать, то он будет весьма для нас опасен, особенно в сложившейся ситуации».

В итоге Людовик XV отменил полномочия Сен-Жермена. В официальном заявлении посла д’Аффри, опубликованном 30 апреля 1760 года, говорится, что «Его величество приказывает объявить этого авантюриста человеком, не заслуживающим доверия» (reclamer cet aventurier comme un homme sans aveu).

Шуазель написал д’Аффри (10 мая 1760 года): «Я успел уже познакомиться в некоторых газетах с Вашим представлением против так называемого графа Сен-Жермена. Его, как мне думается, стоит поместить в какой-нибудь французской газете, чтобы эта публикация завершила нашу операцию по дискредитации авантюриста…».

Алхимия и другие проекты. Двойники и подражатели

Мадам Оссе в своих мемуарах описала случай, как Сен-Жермен по просьбе короля устранил дефект у алмаза, чем привел того в восторг. На вопросы короля «граф ничего толком не ответил. Однако он подтвердил, что умеет увеличивать жемчужины и придавать им особый блеск». Этот алмаз король оставил себе на память. Также она утверждала, что «его Величество, видимо, совсем ослеплен талантами Сен-Жермена и временами говорит о нем, словно о человеке высочайшего происхождения».

Граф Сен-Жермен писал Петру Ивановичу Панину, предлагая ему открыть секрет производства золота.

Другой знаменитый авантюрист Джакомо Казанова, соперник Сен-Жермена, которого он называл «черным» и критиковал в памфлетах, писал о Сен-Жермене: «Этот необычайный человек (Сен-Жермен), прирожденный обманщик, безо всякого стеснения, как о чем-то само собою разумеющемся, говорил, что ему 300 лет, что он владеет панацеей от всех болезней, что у природы нет от него тайн, что он умеет плавить бриллианты и из десяти-двенадцати маленьких сделать один большой, того же веса и притом чистейшей воды».

В своих мемуарах Казанова описал случай, когда ему пришлось в последний раз встретить Сен-Жермена. Это произошло в Турне, в доме самого графа. Граф попросил у Казановы монету, тот дал ему 12 су. Бросив на нее маленькое черное зернышко, Сен-Жермен положил монету на уголь и разогрел его с помощью паяльной трубки. Спустя две минуты раскалилась и монета. Через минуту она остыла, и Сен-Жермен дал ее Казанове. «Я стал рассматривать монету. Теперь она была золотой. Я ни на миг не усомнился в том, что держал в руках свою монету <…> Сен-Жермен просто не мог незаметно подменить одну монету другой». Затем добавляет: «Та монета действительно выглядела золотой, и два месяца спустя в Берлине я продал ее фельдмаршалу Кейту, проявившему большой интерес к необычной золотой монете в 12 су».

Позже, в соответствии с мемуарами Казановы, граф предлагал ему превратить в мужчину маркизу д’Юрфе, страстно желавшую этого (и что не получилось у самого Казановы), а также вылечить Казанову от сифилиса, но тот отказался.

После всех своих заявлений Казанова добавляет: «Как ни странно, как будто помимо моей воли, безотчетно граф изумляет меня, ему удалось меня поразить…».

В 1759–1760 годах Сен-Жермен обращался к мадам де Помпадур и датскому королю Фредерику V с рядом проектов, где предлагал соорудить непотопляемый быстроходный корабль без парусов и безоткатное скорострельное орудие, которым сможет управлять один человек: «Великие знания позволяют мне творить великие дела. Я совершенно свободен и совершенно независим; но добродетельный и любезный Король Датский своими истинно королевскими добродетелями покорил меня. Я страстно желаю полезно и чудесно служить ему. Среди прочих великих предприятий, которые я задумал для него, я обещаю отправить его королевский стяг на семипушечном адмиральском корабле в Восточную Индию за месяц или даже скорее, не усложняя конструкцию судна, которому не будут страшны ни опасности, ни обыкновенные морские невзгоды… и самое чудесное, что на нем не будет мачт, кроме дозорной, ни парусов, ни матросов, ибо любой человек будет годен для этой чудесной и новой навигации. Я обогатил это удивительное изобретение пушкой, которая не дает отдачи и потому не нуждается в лафете на колесах, которая стреляет в десять раз быстрее, чем любая другая, за тот же промежуток времени, которая не разогревается вовсе, которая прицельным выстрелом надвое расщепляет веревку или волос, и обслуживать которую может один человек с удивительной быстротой; к тому же она стреляет дальше, занимает очень мало места и другими великими преимуществами обладает».

В сопровождающей это послание переписке датский посол фон Ведель-Фрис и министр иностранных дел фон Бернсторф замечали: «его проекты показались мне столь обширными, чтобы не сказать парадоксальными, что я хотел избавиться от него, но настойчивые его просьбы принудили меня уступить…» и: «мы, Милостивый государь, не ценим любителей тайн и проектов; как нам представляется, честь Короля настоятельно требует, чтобы публика не подумала, что Его Величество приближает к себе подобных людей…».

Из «Мемуаров» Казановы: «Граф предоставлял дамам притирания и косметику, которые делали их краше. Сен-Жермен не вселял в них надежду на омоложение, скромно признавая здесь свое бессилие, но обещал, что они хорошо сохранятся благодаря его настою».

По воспоминаниям барона Глейхена, Сен-Жермен рассказывал о Франциске I с подробностями, которые мог знать только очевидец, и, заворожив слушателей, проговаривался: «И тут я сказал ему…».

В это же время у Сен-Жермена появились в Париже подражатели и «двойники».

Некий парижский повеса, известный как «милорд Гауэр», был неподражаемым мимом и шатался по парижским салонам, выдавая себя за Сен-Жермена, естественно сильно окарикатуренного. Однако, многими людьми эта потешная фигура воспринималась за настоящего Сен-Жермена.

Из воспоминаний барона Глейхена: «Выдумывались и второстепенные персонажи, например, старый слуга графа. Кардинал де Роан как-то услышал рассказ об ужине у Понтия Пилата, обращаясь к камердинеру «Сен-Жермена», вернее, к тому, кто выдавал себя за него, спросил правда ли это. На что тот ответил: «О нет, монсеньор, это было еще до меня. Ведь я служу г-ну графу всего 400 лет…».

1 января 1760 года некто «Золтыкоф Альтенклинген», «швейцарский дворянин, по крови московит», отправил из Амстердама императрице Елизавете Петровне письмо на французском языке с предложением открыть в России мыловарные фабрики и исцелять все болезни при помощи тайного знания и алхимии. Он также предлагал увеличить доходы государства на 10 миллионов. Не лишено вероятности, что это письмо написано агентом или подражателем направлявшегося в это время в Амстердам Сен-Жермена, который также называл себя графом Салтыковым. Из одних только этих фактов становится ясно, что авантюризм в век Разума превратился в какое-то массовое помешательство.

Сен-Жермен и тайные общества

Дешан говорит о Сен-Жермене как о тамплиере. Сообщается также и о том, что Калиостро получил посвящение в рыцари тамплиеров от Сен-Жермена. Скандал вокруг Калиостро и ожерелья королевы в 1785 году привлек внимание к Сен-Жермену как к «крестному отцу» итальянского авантюриста: памфлетисты изображали масонскую, плутовскую и даже сексуальную инициацию Калиостро Сен-Жерменом и приписывали Сен-Жермену место в целой династии авантюристов, идущей с начала XVII века. Согласно Каде Сен-Жермен являлся странствующим тамплиером, путешествовавшим от ложи к ложе с целью установления и укрепления между ними духовных связей. Эпизоды своих легенд он заимствовал из агиографии розенкрейцеров.

В архивах Великого востока Франции Сен-Жермен (так же, как и Руссо) числится в списках членов масонской ложи Saint Jean d’Écosse du Contrat social с 18 августа 1775 по 19 января 1789 года.

Есть сведения о «появлении» графа Сен-Жермена на масонских собраниях в 1785 году, то есть позже общепринятой даты его смерти.

В разных странах Европы граф Сен-Жермен использовал следующие имена: генерал Салтыков, принц Ракоши, граф Цароги, маркиз де Монферат, граф де Беллами, граф де Вельдон.

Оккультная и теософская версия биографии Сен-Жермена

Имеются рассказы о том, что Сен-Жермена видели после смерти в 1784 году, причем ему приписываются различного рода пророчества.

Согласно ряду данных, в 1785 году Сен-Жермен был одним из избранных представителей французских масонов, присутствовавших в Париже на Великом Конгрессе. Также французской стороной были представлены Лафатер, Луи Клод де Сен-Мартен, Жан-Батист Виллермоз, Месмер, Тузе-Дюшанто, Калиостро и другие. Однако, по данным исследования Шарля Порсе, конгресс филалетов, претендовавший на объединение французских и немецких масонов в поисках мистического знания, не получил согласие Калиостро на участие в нем, так как «Великий Копт» претендовал на подчинение всего масонства. В католическом источнике Gli Eretici d’Italia (1876) говорится о масонской конференции в Вильгельмсбаде близ Ханау в том же 1785 году, на которой тоже присутствовал Сен-Жермен. Это подтверждается и масонским источником Freimaurer Bruderschaft in Frankreich.

Графиня д’Адемар в своих мемуарах утверждает, что Сен-Жермен якобы являлся ей и некоторым ее знакомым неоднократно на протяжении всей жизни вплоть до 1820 года («при казни королевы, потом накануне 18 брюмера, потом на следующий день после гибели герцога Энгиенского, в январе 1815 года, накануне убийства герцога Беррийского»). Согласно рассказу графини д’Адемар, граф Сен-Жермен неоднократно предупреждал королеву Марию-Антуанетту о готовящейся революции. В 1843 году Франц Греффер описал встречу 1790 года своего брата Родольфа и барона Линдена с графом Сен-Жерменом в Вене. Между ними состоялся разговор, в котором Сен-Жермен якобы сообщил, что уезжает «в Константинополь, затем отправлюсь в Англию, где подготовлю два важнейших изобретения следующего века: паровоз и пароход. Они будут особенно нужны в Германии». А в конце добавил: «В конце нашего века я исчезну из Европы и вернусь в Гималаи. Там отдохну, мне нужен отдых. И вновь я появлюсь здесь через 85 лет».

Граф Сен-Жермен – почитаемая фигура среди оккультистов и теософов XX–XXI веков, которые считают его одной из важнейших фигур европейской истории XVIII века. Из этого круга вышла работа известного деятеля Теософского общества Изабель Купер-Оукли (1854–1914), под названием «Граф Сен-Жермен. Тайна королей». Первоначально отрывки из этого труда были опубликованы в Лондонском теософском журнале за 1897–1898 годы, а затем книга вышла полным изданием в 1912 году.

Работа Изабель Купер-Оукли снабжена солидным приложением в виде подборки архивных документов (деловая и дипломатическая переписка за 1747–1780 годы), связанных с именем загадочного графа. Изабель Купер-Оукли ссылается на завещание принца Ракоци, где упомянуты не двое, как в большинстве источников, а трое его сыновей: Санкт-Карл, Санкт-Элизабет и Карл Гесский, которого она отождествляет с Сен-Жерменом, находившимся под покровительством последнего Медичи. Исполнение завещания возлагалось на «герцога Бурбонского» (в действительности Бургундского, внука Людовика XIV), а также на герцога Менского и «герцога Шарлеруа-Тулузского» (в действительности графа Тулузского) – внебрачных сыновей Людовика XIV. Именно их попечению, согласно этому тексту, предоставил принц Ракоци своего третьего сына, которому полагалась внушительная доля наследства.

Французский писатель, владелец крупнейшего оккультного издательства «Шакорнак», главный редактор «Астрологического журнала» Поль Шакорнак написал книгу «Граф де Сен-Жермен», которая в предисловии заявлена как «самое исчерпывающее исследование на эту тему, из тех, что написаны на французском языке». Первое издание вышло в 1947 году, затем книга была дважды переиздана. Шакорнак утверждает, что обширный архив сведений, собранный о Сен-Жермене при Наполеоне III по приказу императора, сгорел во время Сентябрьской революции 1870 года.

Поль Шакорнак восстановил в деталях биографии нескольких современников Сен-Жермена, носивших то же имя, которых, с его точки зрения, часто путали с графом. Прежде всего, это граф Робер Клод-Луи де Сен-Жермен, французский министр, государственный секретарь по военным делам, фельдмаршал на службе датского короля, командор ордена Слона, генерал-лейтенант (1707–1778), прославившийся военными талантами и в 1775 году назначенный Людовиком XVI военным министром, после смерти маршала де Мюй. Шакорнак считает, что многие из известных эпизодов, участие в которых приписано графу Сен-Жермену, на самом деле рассказывают о министре.

Крупнейшие деятели теософского движения Е.П. Блаватская и Е.И. Рерих полагали, что эпитет «авантюрист», прилагаемый к Сен-Жермену, является инсинуацией, и что он действительно был учеником индийских и египетских иерофантов, знатоком тайной мудрости Востока.

Частная жизнь Бомарше

Пьер-Огюстен Бомарше – французский драматург второй половины XVIII века. Жизнь писателя была наполнена невероятными авантюрами и приключениями. Пьер-Огюстен преподавал игру на арфе дочерям короля Людовика XV, поставлял оружие американским борцам за независимость, отстранял от испанского двора обидчика сестры и спекулировал на фондовом рынке Франции. Перед тем как Франция официально вступила в войну в 1778 году, Бомарше играл главную роль в доставке французских боеприпасов и денег в американскую армию. Операция была тайной, так как Людовик XVI не собирался открыто вступать в конфликт с Англией. Для того, чтобы тайно наладить помощь повстанцам, он помог создать фиктивную компанию. К тому же Бомарше активно занимался работорговлей, которая в то время была весьма прибыльным бизнесом и никем не осуждалась.

Драматург родился зимой 1732 года. Пьер-Огюстен как единственный сын часовщика Анри-Шарля Карона должен был унаследовать семейное дело парижского отца-часовщика. Всего Анри-Шарль и его супруга Луиза родили 10 детей, из которых выжили шестеро.

Отучившись 3 года в школе, мальчик начал осваивать семейное ремесло и через несколько лет изобрел механизм запуска часов «двойная запятая». Однако запатентовать изобретение Карону-младшему не удалось из-за конфликта с отцом, который в итоге сделал преемником зятя Жана Антуана Ле Пина. Уже будучи писателем, Пьер-Огюстен стал родоначальником авторского права во Франции.

Первый раз сын часовщика женился в 24 года. Супругой Пьер-Огюстена стала состоятельная вдова Мадлен-Катрин Обертин Франке. Через несколько месяцев после свадьбы мужчина добавил к фамилии, унаследованной от отца, аристократически звучащее де Бомарше в честь поместья, принадлежавшего жене.

В 1758 году Мадлен-Катрин скоропостижно скончалась. По Франции поползли слухи, что причиной внезапной смерти 35-летней женщины стал яд.

Второй брак Бомарше оказался очень похожим на первый. Вновь невестой Пьер-Огюстена стала богатая вдова. Опять супруга Бомарше умерла через 2 года после свадьбы, не дожив до 40-летия. Женевьев Мадлен Левек успела родить начинающему литератору сына и дочь, имя которой Пьер-Огюстен увековечил в своей ранней пьесе «Евгения». Однако оба ребенка драматурга от второй супруги умерли юными.

Печальная слава Бомарше как отравителя нашла отражение в маленькой трагедии Александра Пушкина «Моцарт и Сальери». Моцарт интересуется у Антонио Сальери, действительно ли автор «Тарара» «кого-то отравил».

Дружба с Сальери была важной частью личной жизни Бомарше. Во время работы над злободневной и коммерчески успешной оперой «Тарар» композитор год прожил в доме драматурга.

Молодому Пьер-Огюстену покровительствовал французский финансист Жозеф Пэрис Дюверне. После смерти аристократа драматург обнародовал завещание, согласно которому покойный оставил все состояние ему. Литератора обвинили в подделке документа. Бомарше едва избежал тюремного заключения. В 1778-м драматург выиграл дело о наследстве Дюверне.

Центральное место в библиографии Бомарше занимает драматургическая трилогия о севильском цирюльнике (парикмахере и брадобрее, выполняющем также функции лекаря) Фигаро. Действие произведений перенесено автором в Испанию по цензурным соображениям. Имя персонажа созвучно испанскому слову picaro, означающему «хитрец, пройдоха». Предшественник Фигаро – Пикаро – герой испанских плутовских романов.

Образ неунывающего брадобрея от пьесы к пьесе претерпевает изменения. В 1-й части («Севильский цирюльник») Фигаро – веселый проходимец, слова которого расходятся на цитаты. Во второй – «Безумный день, или Женитьба Фигаро» – герой становится выразителем основных идей французской революции. В третьей – «Виновная мать, или Второй Тартюф» – постаревший Фигаро превращается в образцового слугу, плетущего интриги в интересах господ. По сути дела, плут Фигаро является своеобразным alterego самого автора.

Трилогия о знаменитом плуте вдохновила многих европейских композиторов на создание опер. В ХХI веке в двадцатку самых популярных произведений этого жанра входят «Севильский цирюльник» Джоаккино Россини и «Женитьба Фигаро» Вольфганга Амадея Моцарта. Однако первая опера о брадобрее, написанная Джованни Паизиелло, была поставлена еще при жизни драматурга в Санкт-Петербурге.

Автор «Севильского цирюльника», пьесы которого современники воспринимали не иначе как революцию на сцене, скончался в мае 1799 года. Революцию-то Бомарше, может быть, и подготовил своим «Севильским цирюльником», но как он воспринял плоды своих усилий? Известно, что при взрыве революционной стихии Бомарше испытал настоящий ужас. Он оказался напуган этим, по его словам, «разнузданным брожением умов». Ему приходилось беспрерывно защищаться перед Конвентом против возводившихся на него обвинений. В 1792 он навлек на себя много неприятностей и серьезную опасность по случаю заказа в Голландии ружей от имени французского правительства. Его арестовали, он бежал в Лондон, но вскоре возвратился, чтобы оправдаться новым, но скучным памфлетом «Шесть периодов моей жизни» (1793). Вскоре он должен был опять бежать, на этот раз в Гамбург, где жил в крайней нужде до 1796, когда, почти глухой и нищий, вернулся в Париж и там умер от апоплексического удара. Говорили также, что он отравился.

Официально причиной смерти 67-летнего литератора стал инсульт.

Пьер-Огюстен похоронен в парижском некрополе Пер-Лашез. Интересный факт: могила родившегося через 2 дня после кончины Бомарше прозаика Оноре де Бальзака находится на том же кладбище.

Глава IV

Секс и Разум, или взбесившаяся иррациональность

«Повышенное сексуальное влечение может быть симптомом психического расстройства и наблюдается при некоторых психических заболеваниях, например, при шизофрении, маниакальной фазе циркулярного психоза, органических заболеваниях головного мозга, а также при слабоумии в позднем возрасте. Оно наблюдается при некоторых гормональных нарушениях, а также употреблении наркотических средств (кокаин, эфедрин и другие стимуляторы, героин, мескалин)», – как пишет один из знаменитых сексопатологов.

В эпоху Просвещения люди как никогда наслаждались сексом, а любовь существовала только в сфере рассудка, тогда как сердце оставалось нетронутым. Бюффон, живший в первой половине XVIII в., заявлял: «В любви хороша только физическая сторона». Полстолетия спустя Шамфор писал: «Любовь не более как соприкосновение двух эпидерм». Уже не было желания совершенно слиться с другим. Люди стали умеренными или, выражаясь в духе эпохи, «разумными», и притом во всех ситуациях. Этот сверхразумный, сверхпросвещенный взгляд на любовь приводил к тому, что само деторождение, как естественный плод любовной страсти, становилось ненужным и даже обременительным. Дети – высший результат половой жизни – были провозглашены несчастьем. Бездетность, еще в XVII в. считавшаяся карой неба, теперь многими воспринималась, напротив, как милость свыше. Во всяком случае, многодетность казалась в XVIII в. позором. Например, Жан-Жак Руссо отдал всех своих законных детей в сиротский приют и при этом никогда не испытывал никаких угрызений совести. О таком отношении к детям свидетельствует и биография философа Просвещения Д’Аламбера, одного из великих энциклопедистов. Д’Аламбер был незаконным сыном маркизы де Тансен и, по всей вероятности, австрийского герцога Леопольда Филиппа Аренберга. Вскоре после рождения младенец был подкинут матерью на ступени парижской «Круглой церкви Св. Иоанна», которая располагалась у северной башни Собора Парижской Богоматери. По обычаю, в честь этой церкви ребенок был назван Жаном Лероном. Вначале ребенка поместили в Больницу подкидышей. Затем доверенное лицо герцога артиллерийский офицер Луи-Камю Детуш, получивший деньги для воспитания мальчика, устроил его в семье стекольщика Руссо.

Вернувшись во Францию, Детуш привязался к мальчику, часто навещал его, помогал приемным родителям и оплатил образование Д’Аламбера. Мать-маркиза никакого интереса к сыну так и не проявила. Позднее, став знаменитым, Д’Аламбер никогда не забывал стекольщика и его жену, помогал им материально и всегда с гордостью называл своими родителями.

Но восприятие детей как обузы было характерно и для сильных мира сего. Так, Воспитательный дом побочных детей короля, находившийся на улице Вожирар, был для вдовы Скаррон преддверием ко дворцу королевскому; но прежде она более или менее нечистыми путями достигла цели своих властолюбивых желаний и стала последней любовницей стареющего Людовика XIV; она в течение пяти-шести лет играла весьма жалкую роль, нянчась с королевскими деточками. Вот подлинные ее признания о том образе жизни, который она вела в уединенном доме на улице Вожирар: «Я лазила по лестницам, исправляя должность обойщиков, потому что вход в детские был им воспрещен. Кормилицы из опасения, чтобы у них не портилось молоко, ни к чему не прикладывали рук. Весьма часто я переходила от одной к другой, подавая им белье, кушанье; ночи проводила при больных детях, а к утру возвращалась в свою городскую квартиру и, переодевшись в другое платье, посещала знакомых моих, д’Альбре и Ришелье, именно затем, чтобы отклонить от себя всякие подозрения насчет вверенной мне тайны. Чтобы не краснеть при нескромных расспросах, я часто отворяла себе кровь.

Однажды король пожелал их видеть у себя в Версале, куда они прибыли со своими кормилицами и воспитательницей, которая осталась в приемной.

– Чьи это дети? – спросил король у кормилиц.

– Вероятно, той дамы, – отвечали они, – которая живет у нас. По крайней мере, судя по ее заботливости о них и попечениях, она, вероятно, их мать.

– А кто же отец? – продолжал допрашивать король.

– Должно быть, какой-нибудь знатный господин или президент парламента.

Этот последний наивный ответ рассмешил короля до слез».

Дети подрастали и с рук кормилиц перешли на попечение вдовы Скаррон, которая и в этом случае отличилась своим усердием, за что выдаваемая ей пенсия была увеличена до 600 пистолей.

В обществе, построенном на моногамии, предполагается широкое употребление предохранительных мер во избежание нежелательных последствий полового общения, а также – аборт, а в случае невозможности или неудачи последнего – детоубийство.

Настоящей наукой стали способы предохранения от беременности. В крупное производство превратилась организация тайных родильных приютов и детоубийства. Аборт и искусственное воссоздание физической девственности приобрели необычайную популярность.

Люди хотели увеличить возможность наслаждения. Только к этому стремилась эпоха. И эта потребность была очень скоро удовлетворена сравнительно верным средством, изобретенным жившим при дворе Карла II врачом Кондомом в виде известных под его именем предохранителей. Они изготавливались из пленки животного происхождения и крепились шелковой лентой. Презервативы были дорогими и очень неудобными, поэтому особой популярностью не пользовались.

Любопытно, что французы называли презерватив la capote anglaise (английская накидка), а англичане – French letter (французское письмо). А еще конечно же они не были одноразовыми. И хотя презервативы со временем становились доступней, сифилис буквально бушевал в Лондоне и в Париже, и это несмотря на хитроумное изобретение врача Кондома.

Однако как можно судить по разным сообщениям того времени, эти предохранители от беременности и заразы очень скоро вошли в широкое употребление в галантный век, несмотря даже на распространение сифилиса.

Об их необычайной популярности свидетельствуют следующие эпитеты: колпачки называли «могилой опасности», «броней приличия», «лучшим другом всех тайных любовников» и т. д. Но это средство не всегда оказывалось надежным, и тогда прибегали к аборту.

Аборт был тогда в полном смысле слова обычным явлением. В каждом более или менее крупном городе имелось немало врачей, специально занимавшихся этим промыслом: в их приемных всегда толпилась масса пациенток. Все акушерки торговали средствами делать аборт и часто сами прибегали к хирургическому вмешательству.

Воспитание девушки тогда считалось незаконченным, если она не была посвящена в эту тайну интимной жизни.

Множество женщин этой эпохи устраивали из года в год аборт. И немудрено, что эта «наука» имела массу жертв. Современники часто сообщают нам о смерти молодых девушек или женщин, погибших вследствие подобной операции.

Если хирургическое вмешательство не приводило к желанной цели, то дамы старались по крайней мере рожать тайно.

В своей появившейся в 1801 г. книге «Картина лондонских нравов» Гюттнер пишет: «У нас имеется здесь очень много частных домов, где молодые дамы могут тайком разрешиться от бремени и оставить своих незаконных детей».

Известный французский обычай, доступный, впрочем, только имущим, состоял в том, что ребенка тотчас же после рождения отсылали в деревню, к «кормилице», очень часто даже не знавшей имени матери. Так как такая «кормилица» получала лишь единовременное пособие, а большинство матерей совершенно не заботились о своем нежеланном потомстве, то этот выход представлял, собственно, «гуманную» форму детоубийства – явления, весьма распространенного в эпоху разгула рационализма. Именно рациональный подход и приводил людей к решению проблемы с ненужным потомством, мешающим наслаждению половой жизнью, к таким результатам.

Эти самые «кормилицы» занимались вовсю весьма распространенной тогда профессией «делать ангелов».

В литературе в это время наиболее известными в этом отношении являются Вальмон (Шодерло де Лакло «Опасные связи»), все герои маркиза де Сада («Жюстина», «120 дней Содомы»), Кребийона-сына («Заблуждения сердца и ума») и многих других представителей либертинажа.

«Выражать прилично самые неприличные вещи» – вот суть литературы либертинажа.

А герой сентиментального направления наилучшим образом будет представлен в великом романе Руссо «Юлия, или новая Элоиза» – это Сен-Пре, одаренный молодой человек незнатного происхождения, который работает в усадьбе на берегу швейцарского озера домашним учителем дочери барона д’Этанжа и, подобно средневековому Абеляру, влюбляется в свою ученицу – Юлию. Лирический роман Руссо положил начало сентиментализму – течению, которое объявило главным в человеческой природе чувство, но чувство не свободное, не стихийное, как у романтиков, а во многом рациональное, словно существующие по законам некого договора между эмоциональной и рациональной сторонами человеческой природы. Это был период чувствительной и слезливой любви, когда тратили больше чернил, чем спермы – ибо до объяснения любовники исписывали по крайней мере несколько печатных листов бумаги. И одновременно с этим эта самая сперма лилась потоками, шокируя читателя, в романах маркиза де Сада, например. Но и тот и другой примеры при всей своей внешней противоположности были внутренне очень схожи, потому что любовь в XVIII веке – ремесло. Она предполагает некий договор между полами наподобие знаменитого «Общественного договора» Руссо. По этой причине, как при совершении деловой сделки, каждый должен был ее сначала изучить, тем более что мужчина и женщина стремятся к тому, чтобы в этой области не оставаться простыми дилетантами, а достигнуть полного совершенства. Культ Разума, власть Рациональности давали знать о себе в полной мере.

Впервые в мировоззрении людей начинает играть значительную роль нечто вроде сексуального воспитания. Так как любовь была в эту эпоху ничем иным, как умственным развратом, то сексуальное воспитание имело, очевидно, одну только цель: культ техники. Его сущность – в способности для всего находить слова и все облекать в слова. Сознательность и расчетливость становятся, таким образом, на место инстинктивного исполнения велений природы.

Каждый воспитывает себя самого «для любви», и все воспитывают друг друга, точнее сказать, просвещают, или проливают свет на то, что еще с древности, в античном мире, существовало в полной тьме под властью слепых инстинктов.

Именно по этой причине некая госпожа Морин говорит, например, своему сыну: «Могу тебе дать только один совет: влюбляйся во всех женщин». Некий английский лорд пишет своему сыну, вступающему в свет: «Изучай днем и ночью женщин – само собой понятно, только лучшие экземпляры: пусть они будут твоими книгами».

К заботливым советам родителей родственники и друзья присоединяют услужливую активную помощь. Стоящего на грани отрочества и юношества молодого человека знакомая дама, разыгрывающая добрую мать, разжигает указаниями на разнообразные блюда, которые изготовляет любовь. Она обращается с ним как с ребенком, и вместе с тем требует от него поступков, которые рано или поздно должны пробудить в нем чувственность. Дама раздевается в его присутствии, принимает его в постели, принимает услуги, предполагающие самую близкую интимность. И всегда при этом она ему показывает «кое-что», а иногда и очень много.

Благоразумные и предусмотрительные матери – такими, по крайней мере, провозглашала их эпоха, – которым важно, чтобы сын сумел занять в обществе видное место, нанимают, кроме того, камеристок и горничных во вкусе сына и умелыми маневрами устраивают так, что «взаимное совращение молодых людей становится самой простой и естественной вещью». «Таким путем они делали сыновей более смелыми в обхождении с женщинами, пробуждали в них вкус к любовным наслаждениям и спасали их вместе с тем от опасностей, грозящих молодым людям от схождения с проститутками», – писал один из современников.

Настоящее практическое воспитание женщины для любви начинается обыкновенно только в браке. Именно брак является для женщины высшей школой полового воспитания. Теперь ей систематически внушается, как использовать «все возможности наслаждения», как ей самой создать все новые интересные в этом смысле положения. Это воспитание начинается уже в первый день ее брачной жизни и практикуется при каждом удобном случае. Молодая жена слышит от всех своих подруг «вернейшие советы», как избежать «грубостей» мужа. Заставая молодую жену скучающей, подруга спешит ее просветить: «Только любовник посвящает нас в истинное блаженство любви. Муж обращается с нами как с женой или матерью его детей, тогда как любовник заботится только о нашем удовольствии и потому делает только то, что нам доставляет удовольствие».

Впрочем, в эту эпоху многие мужья также настолько благоразумны, что стараются доставить своим женам утонченные наслаждения. Такие браки считались в большинстве случаев «счастливыми».

Обе четы – герцог и герцогиня Люксембургские и господин и госпожа де Буффле – жили мирно и тихо в четырехгранной связи. В моду входили, однако, и пяти– и шестигранные связи. Обычным явлением была связь одновременно с матерью и дочерью, с отцом и сыном.

Таким путем жена медленно, но верно превращается в достойную удивления мастерицу в искусстве любви, способную заменить любовнику, будь то муж или возлюбленный, целый гарем.

Любовь в эпоху Просвещения перестает быть страстью. Это ремесло, ремесло соблазна. И тогда начинает разыгрываться настоящая дуэль.

Ловеласы всех мастей с ловкостью стараются вызвать женщину на все новое противодействие, обещающее все новые наслаждения. Подобное противодействие вызывают даже в тот момент, когда женщина уже готова пасть жертвой. В особенности охотно поступают так с дамами, закованными в броню добродетели и серьезно желающими сохранить верность мужу или любовнику. Для мужчин со вкусом это одно из самых излюбленных лакомств.

Быть в моде – таков девиз эпохи. Мужчина, который в данную минуту в моде, это, чаще всего, – виртуозный соблазнитель, которого часто сравнивают с искусным тенором, оперным певцом. Перед модным человеком раскрываются все двери, и путь его всегда ведет прямехонько в спальню. Он – неотразимый, ему стоит только пожелать. Дамы сами ему навязываются. Каждая женщина хочет им завладеть, и нет такой добродетели, которая устояла бы перед ним и его желаниями.

Самолюбие мужчины требует, чтобы он при любых условиях остался победителем. Насилие над женщиной считалось поэтому в порядке вещей. Однако нигде оно так часто не применялось, как в светском обществе, и притом везде: в будуаре, салоне, во время вечерней прогулки, в парке и чаще всего в почтовой карете. Для многих донжуанов это было настоящим спортом. Так поступали Казанова, граф Тилли и множество других виднейших героев общества. Из их мемуаров видно, что эти дерзкие насильники всегда почти достигали своей цели и редко подвергались опасностям. Правда, здесь речь шла ведь не о настоящем преступлении, а просто об особой форме совращения, разрешенной обществом каждому эротически сильному мужчине.

Никто лучше профессионального соблазнителя и не отдавал себе в этом отчета. Он знал, во-первых, что лишь очень немногие женщины приходят от совершившегося в отчаяние, что большинство оправдывает себя старой поговоркой: «Если я подверглась насилию, я не совершила греха».

Далее, он знает, что каждая женщина боится скандала, а дело кончалось бы в большинстве случаев скандалом, если бы женщина стала серьезно сопротивляться. Поэтому именно самая порядочная женщина будет сопротивляться только до известной степени. Наконец, каждый жуир знает, что множество женщин только о том и мечтают, чтобы быть взятыми силой. Мнимое насилие для многих неизмеримо повышает наслаждение, и потому они положительно провоцируют мужчину к насилию или ожидают его от него.

По всем указанным причинам даже самые грубые нападения на честь женщины не только не преследуются, а часто прощаются. Вот почему нет ничего удивительного, что разбойник в маске, нападающий на пустынной дороге на карету путешествующих дам, насилующий их и довольствующийся этим как единственным выкупом, сделался в воображении эпохи идеальной фигурой.

Акт любви, или, как тогда говорили, Fais le bien (приятное обхождение), во всех его формах и фазах сделался в конце концов сложным произведением искусства.

Все формы общения полов получают соответствующий характер. Относиться к женщине с уважением, смотреть на нее просто как на человека – значит в эту эпоху оскорбить ее красоту. Неуважение, напротив, становится выражением благоговения перед ее красотой, «святая святых» эпохи. Мужчина a la mode совершает поэтому в обхождении с женщиной только непристойности – в словах или поступках, – и притом с каждой женщиной. Остроумная непристойность служит в глазах женщины лучшей рекомендацией. Кто поступает вразрез с этим кодексом, считается педантом или – что для него еще хуже – нестерпимо скучным человеком. Так же точно восхитительной и умной считается та женщина, которая сразу понимает непристойный смысл преподносимых ей острот и умеет дать быстрый и грациозный ответ. Так вело себя все светское общество. А каждая мещанка с завистью обращала свой взор именно к этим высотам.

Повышенная чувственность нашла свое наиболее артистическое воплощение в женской кокетливости и во взаимном флирте.

Искусство кокетства изучается большинством женщин с таким увлечением, которое станет понятным только в том случае, если допустить, что кокетство представляло тогда самый важный вопрос существования для женщин. Техническими средствами кокетства в эпоху Разума были: платок на шее, веер, маска, украшения и мушки. В большинстве своем ими учились пользоваться с завидной виртуозностью. Слишком многое зависело от этого умения.

Искусство целовать стало настоящей, и притом очень популярной, наукой. Здесь следует упомянуть великого знатока в данном вопросе Иоганна Секундуса. Что такое поцелуй, какие существуют разнообразные виды поцелуя, как должно целовать в том или ином случае – все это описывается и обсуждается и в серьезных трактатах. По словам Секундуса, более жгучим поцелуем является так называемый «флорентийский». Он состоял в том, что «берут особу за оба уха и целуют». Влажный поцелуй говорил женщине, что мужчина хочет от нее большего, чем невинных шуток. Гофмансвальдау говорит: «Влажный поцелуй мой дал ей понять, что я обуреваем желаниями». А так как мужчины целовали женщин особенно часто именно таким образом, то они по опыту знали действие на их чувства такого поцелуя.

«Девичий» поцелуй состоит в том, что мужчина целует девушку в грудь и в ее бутоны. «Женщины особенно любят такой поцелуй, так как он позволял им показать красивую грудь». «Французский» поцелуй состоит в том, что целующиеся соприкасаются языками. Так целуются женатые люди, ибо подобный поцелуй доставляет обоим «нежнейшее удовольствие». Мужчина a la mode тоже иначе не целует, так как он таким образом особенно возбуждает женщину, и потому и «женщины, склонные к любви, предпочитают такого рода поцелуй».

И таких способов целовать существовало еще много, а каждый способ имел к тому же еще и свои оттенки.

Люди в XVIII веке не хотели стариться. Женщина всегда моложе 20, а мужчина – 30 лет. Эта тенденция имела своим крайним полюсом систематическое форсирование половой зрелости. В самых ранних летах ребенок уже перестает быть ребенком. Мальчик становится мужчиной уже в 15 лет, а девочка становится женщиной даже уже с 12 лет.

Магистр Лаукхарт сообщает, что его практическое посвящение в мистерии любви последовало, когда ему было 13 лет, причем его посвятила в эти мистерии опытная в вопросах любви служанка. Ретиф де ла Бретонн рассказывает в своих мемуарах, что он впервые оказался «мужчиной», и к тому же соблазнителем, когда ему не было и 11 лет, а к 15 годам он прошел уже солидную карьеру донжуана.

Казанова начал свою победоносную эротическую карьеру в 11 лет, а в 15 лет он так же может говорить о любви, «как опытный человек». Герцог Лозен 14-летним мальчиком влюблен уже в третий раз, и уже первая его связь – адюльтер. В 16 лет он считается очаровательнейшим кавалером, которому дамы охотно открывают двери спальни.

Мадемуазель Бранвилье, известная отравительница, потеряла невинность, когда ей было 10 лет, балерина Корчечелли десятилетней девочкой становится любовницей Казановы, вступавшего потом неоднократно в более или менее продолжительные связи с девочками от 10 до 12 лет.

Эпоха не знает подростков ни мужского, ни женского пола. Этот период шалостей и буйства вычеркнут из жизни людей.

Сибарит как мужского, так и женского пола хочет иметь нечто такое, «чем можно насладиться только один раз и может насладиться только один». Ничто не прельщает его так, как никем еще не тронутый лакомый кусочек. Чем моложе человек, тем, разумеется, у него больше шансов быть таким кусочком. На первом плане здесь стоит девственность. Кажется, ничто тогда не ценилось так высоко.

В своей книге «О браке» Т. Гиппель говорит: «Девственность подобна маю среди времен года, цвету на дереве, утру дня. Впрочем, самая прекрасная и свежая вещь не сравнится с ней. Девственность настолько прекрасна, что не поддается никакому описанию».

Воспевая такими восторженными словами девственность, просветители никогда не имели в виду защитить ее от грубых оскорблений и грозящих ей опасностей, а хотели только провозгласить ее вкуснейшим блюдом для жуиров. Таков всегда сокровенный смысл всех гимнов в честь девственности этой насыщенной цинизмом эпохи.

С этим восхвалением физической девственности женщины тесно связана та мания совращения невинных девушек, которая тогда также впервые обнаружилась в истории как массовое явление.

В силу такой патологической моды на девственность в эпоху Просвещения получило свое развитие искусственное воссоздание физической девственности.

Один врач сообщает: «Желание прослыть целомудренной девушкой так велико, что не боятся испытать самую сильную боль, так как есть очень много влюбленных женщин, подвергшихся болезненной операции, лишь бы сойти за девушек и вступить в законный брак».

Большинство женщин той эпохи знало, как предохранить себя от беременности и как освободиться от ее последствий, но не меньшее их число имело также понятие о средстве, которое, по словам одного сатирика, «может превратить последнюю падшую женщину в ангела».

Модным в эпоху века Разума было всякое крайнее выражение разврата.

Такой культ ранней половой зрелости есть неизбежное последствие систематического повышения наслаждения до степени рафинированности. Это и есть та почва, на которой пышным цветом прорастет садизм, воспетый в книгах «безумного маркиза».

Везде пускали в ход розгу и совершенно открыто об этом говорили. Она – лакомство в области наслаждения, и люди гордятся тем, что сумели оценить это средство.

Многие мужчины регулярно посещали известные учреждения, чтобы или самим подвергнуться «розге», или насладиться возможностью подвергнуть этой процедуре молодых девушек и детей. Во всех домах терпимости существовали мастерицы этого дела, а в любом таком мало-мальски благоустроенном доме имелись, кроме того, так называемые комнаты пыток, где были собраны все инструменты, которые могли служить этой цели.

Общая культура любого исторического периода всегда яснее всего отражается в воззрениях на сексуальные отношения и в законах, регулирующих эти отношения. Эпоха Просвещения отразилась в интимной сфере как галантность, как провозглашение женщины властительницей во всех областях и как ее безусловный культ. XVIII век – классический «век женщин». В своей известной книге «Женщина в XVIII веке» братья Гонкуры прекрасно охарактеризовали этот золотой век женщины: «В эпоху между 1700 и 1789 годами женщина не только единственная в своем роде пружина, которая все приводит в движение. Она кажется силой высшего порядка, королевой в области мысли. Она – идея, поставленная на вершине общества, к которой обращены все взоры и устремлены все сердца. Она – идол, перед которым люди склоняют колена, икона, на которую молятся. На женщину обращены все иллюзии и молитвы, все мечты и экстазы религии. Женщина производит то, что обыкновенно производит религия: она заполняет умы и сердца. В эпоху, когда царили Людовик XV и Вольтер, в век безверия, она заменяет собою небо. Все спешат выразить ей свое умиление, вознести ее до небес. Творимое в честь ее идолопоклонство поднимает ее высоко над землей. Нет ни одного писателя, которого она не поработила бы, ни одного пера, которое не снабжало бы ее крыльями. Даже в провинции есть поэты, посвящающие себя ее воспеванию, всецело отдающиеся ей. И из фимиама, который ей расточают Дора и Жентиль Бернар, образуется то облако, которое служит троном и алтарем для ее апофеоза, облако, прорезанное полетом голубей и усеянное дождем из цветков. Проза и стихи, кисть, резец и лира создают из нее, ей же на радость, божество, и женщина становится в конце концов для XVIII века не только богиней счастья, наслаждения и любви, но и истинно поэтическим, истинно священным существом, целью всех душевных порывов, идеалом человечества, воплощенным в человеческой форме».

Несмотря на то, что миром по-прежнему правили мужчины, женщины начали играть заметную роль в жизни общества. Это столетие, что называется, «богато» на самодержавных императриц, женщин-философов и королевских фавориток, которые своим могуществом превосходили первых министров государства. Так, например, царствование короля Людовика XV и вовсе было названо «правлением трех юбок», под которыми подразумевались всесильные фаворитки короля (самой известной была маркиза де Помпадур).

Сущность галантности заключается в том, что женщина в качестве орудия наслаждения взошла на престол. Ей поклоняются как лакомому кусочку наслаждения, все в общении с ней должно гарантировать чувственность. Она постоянно должна находиться, так сказать, в состоянии сладострастного самозабвения – в салоне, в театре, в обществе, даже на улице, равно как и в укромном будуаре, в интимной беседе с другом или поклонником. Она должна утолять желания всех и каждого, кто с ней соприкасается. Мужчины для достижения конечной цели готовы выполнить любое ее желание или каприз. Каждый считает для себя честью отказаться от собственных прав и выгод в ее пользу. Не случайно век Просвещения называют еще галантным веком.

В свете такого культа проститутка в глазах всех уже не публичная девка, а опытнейшая жрица любви. Неверная жена или неверная любовница становятся в глазах мужа или друга после каждой новой измены тем более пикантными.

На публике каждый человек позировал, и все поведение, от рождения до смерти, становилось единым театральным представлением. Аристократическая дама совершает свой интимный туалет в присутствии друзей и посетителей не потому, что ей некогда, и она поэтому на этот раз вынуждена игнорировать стыдливость, а потому, что она имеет внимательных зрителей и может принять самые деликатные позы. Кокетливая проститутка высоко поднимает на улице юбки и приводит в порядок подвязку не из страха ее потерять, а в уверенности, что она на минуту будет стоять в центре внимания.

Вот почему во всех дворцах аристократии, а также в домах бюргерства все стены покрыты зеркалами. Везде и всюду зеркало – главный предмет обихода. Люди к тому же хотели быть зрителями собственной позы, хотели иметь возможность аплодировать себе, и потому все только и делали, что со всех сторон рассматривали себя. Даже наверху, под балдахином постели, помещалось зеркало – люди мечтали заснуть в той позе, в которой хотелось быть застигнутыми любопытным оком, иметь даже в момент полного самозабвения возможность принять более стильную позу. Письма, которые писались друзьям – а тогда все писали письма, – не более как зеркала. В них человек придавал себе такую позу, в которой ему хотелось быть увиденным другими. Тогдашние письма не простые уведомления, как наши современные. Они – зафиксированные «туалетные фокусы ума».

Своего рода зеркалами были и многие тысячи мемуаров той эпохи. Они отражают историческую позу, в которой человек хочет дожить до потомства. Каждый, кто занимает положение, кто обладает умом, хочет создать особую позу и обессмертить ее. Вот почему эпоха Просвещения была вместе с тем классическим веком литературы мемуаров, и богатства этой последней и поныне еще не изучены.

Когда Руссо пишет свою знаменитую «Исповедь», то он, в отличие от Бл. Августина, исповедуется не перед Богом, а, действительно демонстрирует «туалетные фокусы ума». Это похоже на бесстыдный эксгибиционизм, или на душевный стриптиз. Руссо признается, что был вором, что развратничал, что жил за счет женщин и т. д. И его ничего не смущает при этом. Он словно любуется собой, глядя в зеркало, мол, посмотрите, как я смел и какие выразительные позы могу принять. Вот таким откровенным человеком, лишенным всякого стыда, меня и должна запомнить история, ибо и в сфере чувств царят поза и представительство. В это время и любовь стала публичным актом, предметом выставки, и она разыгрывается на сцене перед тысячью зрителей.

Таким образом, несмотря на все просветительские течения, а, может быть, благодаря им, во всей Европе этот период характеризуется крайней развращенностью. Многие современники считают XVIII век периодом сексуальной раскрепощенности, когда интимные желания были естественными потребностями как мужчин, так и женщин. По словам историка Изабель Халл (Isabel Hull), «сексуальная энергия была двигателем общества и признаком взрослого и просвещенного человека». Можно добавить, что человек просвещенный – это тот, кто ведет себя независимого от мнения толпы и церковной морали, которая все больше и больше подвергалась критике. Так, Жан-Жак Руссо в своих философских трактатах полностью отменил концепцию первородного греха. Культ естественного человека предполагал его абсолютную свободу от предрассудков, к которым относилась и доктрина первородного греха. Все грехи просветители переадресовали обществу и цивилизации. «Естество свое берет», – сказал один из героев Андрея Платонова. Эту фразу можно было понять так: «Что естественно, то не стыдно». Стыд в эпоху Просвещения воспринимался как предрассудок. Почему? Согласно теологическим теориям, стыд имеет божественную природу и определяет наши отношения с другими людьми и с Богом, что вступало в противоречие с общим направлением идей Просвещения. Идеализация Природы, замена веры в божественное начало пантеизмом Руссо, деизмом Вольтера, атеизмом Дидро, отрицание концепции несовершенства человеческой природы (первородный грех) – все это ставило под сомнение и понятие стыда. Под влиянием идей Просвещения происходило, если можно так выразиться, перепрограммирование человека в рамках общего социального эксперимента. Людям внушали, что человек не должен ничего стыдиться. Естество не знает греха. Но «именно стыд отличает человека от животных. Стыдясь естественных потребностей, человек демонстрирует, что он не есть только природное существо», – писал в свое время В. Соловьев.

Стыд фигурирует во всех мировых конфессиях. Понятие «совесть» у античных авторов, в целом, можно охарактеризовать как стыд перед самим собой и страх перед божеством (Аристотель). Эта традиция видит в стыде огорчение по поводу бесчестья или страх бесчестья. В исламе стыд – неотъемлемый признак веры, богобоязненности. В буддизме стыд – это голос осознания, который предупреждает о последствиях преступлений и болезненных кармических результатах дурных дел. В культуре европейского типа религиозный стыд, имеет божественное происхождение и проникает повсюду. Стыд рассматривается как уникальный врожденный моральный инструмент человека, который позволяет осуществлять выбор между добром и злом (Бл. Августин). Эта традиция связывает стыд с осознанием родового несовершенства человека (первородный грех) и его промежуточного положения в мироздании, придает центральное значение феномену полового (шире – телесного) стыда.

В дальнейшем Э. Кант, на философии которого и «споткнулось» все Просвещение, именно стыд как врожденный моральный инструмент положит в основу своего «категорического императива», в соответствии с которым в нравственном сознании человека должна закрепиться идея Бога как идеала и нравственного совершенства. Эта идея и проявляется в чувстве стыда.

Как мы видим, чувство стыда – сложное и многогранное явление. Оно базисное с точки зрения моральных представлений, существующих в обществе. В эпоху Просвещения массово легализовалось как раз аморальное поведение. Стыд воспринимался как предрассудок, как наследие проклятого Средневековья. С этим предрассудком надо было покончить раз и навсегда. И все развратники эпохи называли себя не иначе, как либертенами, то есть людьми свободными. Все это неизбежно приводит к изменению моральных воззрений. «Мораль внесла в любовь все зло», – говорил Ретиф де ла Бретонн. А аббат Галиани издевался: «Если добродетель не делает нас счастливыми, то какого же черта она существует». И поэтому ее и отсылали к черту, равно как и верность, всегда скучную. Порок получает теперь общественную санкцию. Правда, он не провозглашен официально добродетелью, зато его идеализируют в интересах «наслаждения» – высшей жизненной цели. В ней он находит свое оправдание.

Учитывая все вышесказанное, неудивительно, что в XVIII веке активно процветала свободная любовь, проституция и порнография. Лорд Мольмсбюри говорит о Берлине 1772 года следующее: «Берлин – город, где не найдется ни одного честного мужчины и ни одной целомудренной женщины. Оба пола всех классов отличаются крайней нравственной распущенностью… Мужчины стараются вести развратный образ жизни, имея лишь скудные средства, а женщины – настоящие гарпии, лишенные чувства деликатности и истинной любви, отдающиеся каждому, кто готов заплатить».

Несмотря на то, что многие просветленные умы видели, что подобное потакание сексуальным желаниям вело к национальной коррупции и анархии, никаких шагов против этого не было предпринято. Даже церковь, которая на протяжении нескольких веков формировала негативное отношение к сексу, была бессильна. Более того, многие представители церкви не только не задерживали развитие разврата, а прямо содействовали этому. Все высшее духовенство и в значительной степени монастыри принимали участие во всеобщей оргии. Впрочем, в этом не было ничего из ряда вон выходящего. Дело в том, что хорошо оплаченные церковные места были не чем иным, как синекурами, которыми короли вознаграждали своих сторонников из рядов духовенства. Главная суть этих мест – доставляемый ими доход, а связанный с ними духовный титул – только средство замаскировать этот доход. Во Франции, например, дворянство состояло во второй половине XVIII века из 30 тысяч семейств, всего 140 тысяч человек, однако пользоваться благами режима могла только та часть, которая отказалась от своих прежних феодальных занятий и добровольно опустилась до уровня придворной знати, исполняя с виду обязанности преторианцев, а на самом деле лишь функции высших лакеев. Впрочем, и эта служба была лишь фиктивной. Но даже такой фикции было достаточно, чтобы придворная знать получала большинство синекур, которыми в каждой стране мог распоряжаться по собственному усмотрению самодержавный монарх и которые были одинаково чудовищны как по форме, так и по доходности.

Так как положение придворной знати покоилось на мнимых заслугах, то отсутствие заслуг становилось постепенно главной добродетелью аристократии. Как монарх, так и дворянство имели лишь «прирожденные», а не «приобретенные» права. Доходы были связаны с титулом, а не с какой-нибудь деятельностью. Этим объясняется то обстоятельство, что в каждой стране сотни лиц занимали должности, существовавшие только ради получаемого жалованья. Истинная заслуга встречала презрение как добродетель плебейская. Из всего духовенства принимались в расчет только высшие сановники, все без исключения принадлежавшие к аристократии. Все их отличие от придворной знати выражалось в том, что их синекуры состояли в приходах.

И женские монастыри здесь не считались исключением. Суровые орденские уставы в этих монастырях часто были только маской. Монахини могли почти беспрепятственно предаваться галантным похождениям, и начальство охотно закрывало глаза на эти галантные шалости. Наоборот, подобный тип поведения лишь поощрялся. О том, что творилось за стенами женских монастырей, прекрасно передано нам во всех подробностях в знаменитом романе Дени Дидро «Монахиня». Джакомо Казанова в своих мемуарах рассказывает о венецианском монастыре, расположенном на острове Мурано, где монахини имели друзей и любовников, обладали ключами, позволявшими им каждый вечер тайком покидать обитель и заходить в Венеции не только в театры или иные зрелища, но и посещать petites maisons (маленькие домики) своих любовников.

Каждый настоящий petite maison походил на крепость сладострастия, куда кроме хозяина мог войти только тот, кто знал тайный пароль, открывавший ворота. Здесь можно было спокойно устроить своих метресс, можно было принять временно жену друга, сюда сводник, которого содержали наряду с кучером, приводил товар, которым завладевали добровольно или насильно. Здесь, наконец, можно было совершить все те оргии, к которым каждый день побуждала царившая половая извращенность. И ни один предательский звук не доходил до слуха публики.

Соблазнительные будуары, великолепные столовые, элегантные ванные – все здесь было налицо. Величайшие мастера украсили стены эротическими картинами и скульптурами, на книжных полках была собрана вся галантная литература века, снабженная иллюстрациями, которые должны были воспламенять и постоянно разжигать чувственность. Даже мебель была в своем роде галантной и каждое кресло, каждый стул – алтарем сладострастия.

В этих бесчисленных приютах сладострастия праздновались изо дня в день в продолжение целых десятилетий не поддающиеся исчислению оргии безумнейшего разврата. Самые изысканные вымыслы эротической фантазии находили здесь каждодневно свое еще более рафинированное воплощение. Единственным средством изобразить точнее эти формы разврата было бы привести ряд описаний из наиболее порнографических романов эпохи.

Очень многие развратники находили наслаждение только в оргиях, соединенных с преступлениями.

Изнасилование девочек, инцест, содомия, педерастия, вероятно, были обычнейшими явлениями. Среди половых извращений одним из наиболее невинных был активный и пассивный флагеллантизм во всех его чудовищных проявлениях. К числу наиболее распространенных и наиболее пикантных удовольствий относилось удовольствие быть тайным свидетелем того, как любовница, а иногда и жена, исполняет самые дикие прихоти друга. Подробное описание связи Казановы с монашенкой из Мурано, сделанное им в его мемуарах, доказывает это. Монахиня была любовницей французского посланника в Венеции, некого Верни. Сговорившись с Казановой, она устроила посланнику желанное зрелище: сцену совокупления со знаменитым любовником.

В таких часто кончавшихся преступлениями оргиях участвовали также знатнейшие дамы Франции: маркизы, графини и герцогини.

Достовернейшим доказательством тому могут служить неисчерпаемые во всех отношениях полицейские протоколы XVIII в.

В одном полицейском протоколе говорится о балерине Гимар: «Она каждую неделю дает три ужина, на первом бывают придворные и знать; на другом – писатели, художники и ученые, и наконец, третий носит характер настоящей оргии, на которую она приглашает самых соблазнительных, разнузданных девиц и во время которой разврат достигает последней возможности».

В программе «жизненных удовольствий» Людовика XV все эти оттенки утонченного разврата находят свое рафинированное решение.

Наиболее известное создание Людовика XV – это знаменитый парк оленей, представлявший из себя не что иное, как целый ряд petites maisons, в которых был устроен обширный детский дом терпимости, предназначенный для забав короля. Так как любимым блюдом короля были «невинные дети», то обитательницами парка становились в большинстве случаев девочки, которые специально откармливались для любовных пиршеств.

Если какое-нибудь блюдо удостаивалось похвалы короля, то его сервировали несколько раз, в противном же случае оно немедленно снималось с очереди – та же судьба ожидала и всех девушек, почувствовавших себя в интересном положении.

И при всем при том, за этим галантным блеском скрывалась неприглядная реальность.

Так, чрезмерное употребление духов и румян в XVIII столетии имело и другие побудительные причины. Главная и важнейшая состояла в желании заглушить неприятные испарения, исходившие тогда решительно от всех и каждого. В настоящее время мы едва ли можем иметь верное представление об этом. Век элегантности был в то же время и веком отвратительной нечистоплотности. Внешний блеск и чарующий аромат были во всех отношениях не более как замазкой. Люди совершенно разучились рационально умываться. Людовик XIV довольствовался тем, что по утрам слегка обрызгивал руки и лицо одеколоном – этим ограничивался весь процесс умывания. Зато от него и воняло на десять шагов так нестерпимо, что могло стошнить, как ему однажды в минуту раздражения заявила госпожа Монтеспан.

Так как огромные прически требовали нескольких часов работы, то женщины перестали каждый день подвергаться процедуре причесывания, и даже знатные дамы причесывались только раз в неделю или в две недели. Большинство же женщин среднего и мелкого мещанства, как достоверно известно, причесывались даже раз в месяц. Неудивительно поэтому, что волосы женщин кишели насекомыми и отдавали запахом испортившейся помады. Ко всему этому присоединялся еще нехороший запах изо рта, так как уход за зубами был тогда совсем неизвестен, и у большинства зубы были плохие или гнилые.

Не менее серьезные причины побуждали многих прибегать к румянам и белилам. Они служили не только для того, чтобы создать определенный цвет лица, но и для того, чтобы скрыть следы оспы, безобразившие в XVIII столетии большинство лиц, а также симптомы и следы венерических болезней.

Увлечение наркотическими средствами

В ходу были эротические яды, наиболее известные среди которых – кантариды, или шпанские мушки. В составе шпанской мушки содержится кантаридин. Данное вещество получают из половых и желудочных желез жука-вонючки. Кантаридин является ядом. В минимальных дозах он безопасен для организма. Элемент обладает свойствами афродизиака, то есть – вызывает сильное половое возбуждение. При ежедневной терапии возможно развитие психологического привыкания или появление нарушений со стороны нервной системы. Знаменитая гадалка и знахарка Катрин Монвуазен прославилась тем, что в 70-е годы XVII века готовила приворотные зелья из шпанской мушки для всего французского двора. Среди ее клиентов фигурировали имена мадам де Вивон, золовки официальной фаворитки короля, графини Суассонской, племянницы кардинала Мазарини, герцогини Бульонской и даже маршала Люксембурга. По приказу короля Людовика XIV, заподозрившего, что придворные собираются его отравить, мадам Монвуазен была арестована и сожжена на костре на Гревской площади, так что приворотное зелье из шпанской мушки не помогло, а только усугубило ситуацию. Пик же потребительской популярности на шпанскую мушку пришелся на «галантную эпоху». Все французские короли и знать XVIII века просто не мыслили любовных утех без нее.

Говорят, что экстракт из шпанской мушки частенько применяла и известная своей любвеобильностью императрица Екатерина Вторая. Быть фаворитом императрицы желали многие приближенные. И уж если попадали в их число, то старались «удержаться в седле» подольше, прибегая к различным средствам повышения потенции. Таким общепризнанным средством считалась шпанская мушка, которая снискала большую популярность еще в былые времена и на протяжении многих лет была единственным сильнодействующим средством повышения любвеобильности.

Самыми известными фаворитами царицы были Григорий Орлов, Григорий Потемкин и Платон Зубов. После убийства своего законного (но нелюбимого и отверженного) мужа Петра III в 1762 году она планировала брак с Орловым, однако, по советам приближенных, отказалась от этой затеи, а с Потемкиным, вероятней всего, Екатерина была тайно обвенчана. С этими двумя мужчинами, а также с рано умершим Александром Ланским, ее связывали самые сильные чувства.

Каждого потенциального любовника Екатерины придворный врач прежде всего осматривал на предмет венерической болезни, после чего мастерство нового фаворита оценивала доверенная фрейлина. Если он «сдавал экзамен на профпригодность», то ему дозволяли развлечь императрицу. Со своими фаворитами Екатерина жила по несколько лет и буквально выпивала из них все мужские силы, которые необходимо было постоянно поддерживать на высоте любыми доступными средствами, в том числе зачастую и широко известной, апробированной и доступной шпанкой.

Однако чрезмерное увлечение шпанской мушкой часто приводило к печальным последствиям. Пренебрегший ограничениями красавец граф Ланской, в которого самодержица была влюблена не на шутку, скончался после двух лет явного злоупотребления чудодейственным средством. Кантаридин, который входит в состав шпанской мушки, имеет ярко выраженное раздражающее воздействие на организм человека. Вещество вызывает при контакте на коже воспаления. Даже малая доза препарата может существенно навредить здоровью человека. Следует понимать, что кантаридин является сильнодействующим веществом, поражающим центральную нервную систему, воздействующим отрицательно на желудочно-кишечный тракт и печень. При длительном употреблении шпанской мушки могут возникнуть сильные нарушения в работе почек. Побочным эффектом может стать даже почечная недостаточность. Скорее всего, из-за почечной недостаточности и скончался граф Ланской.

Шпанскую мушку примешивали в каплях к кушаньям или – еще чаще – принимали в виде конфет. Несмотря на огромную опасность, это средство было весьма в ходу. Любовник прибегал к нему, желая особенно отличиться, а робкий и застенчивый – желая превозмочь свое пониженное настроение, в особенности же им пользовались легионы тех мужчин, которые чрезмерными наслаждениями преждевременно ослабили свой организм.

Ранее считали, что маленькие черные наклейки из шпанской мушки, как и родинки, – украшали все открытые части тела светских дам: лицо, руки, декольте. Увлечение мушками было повальным, причем ими часто пользовались и мужчины. Существовал особый «язык мушек», как «язык цветов» или «язык веера» – для передачи личной информации эротического плана. В эпоху Галантного века показывать свои эмоции считалось дурным тоном. Но, вместе с тем, ХVII–XVIII века еще называют эпохой непрекращающегося флирта. Дамы умели кокетничать с кавалерами, не раскрывая рта. Не последнюю роль здесь сыграли язык веера и язык мушки.

Месторасположение искусственной родинки на лице могло рассказать о намерениях дамы:

• мушка в середине лба – неприступная величественная особа;

• в уголке рта – открыта к флирту;

• на кончике носа – смелая;

• под носом – расставание.

Во время бала расположение мушек на лице могло меняться в зависимости от настроя дамы к тому или иному кавалеру.

Впрочем, по некоторым историческим документам известно, что мушки вызывали при дворе нешуточные споры. Остро обсуждался вопрос: прилично ли клеить себе на лицо более трех мушек сразу. Был даже издан «Реестр о цветах и мушках», в котором регламентировался этот вопрос. А некоторые модницы умудрялись наклеивать на себя до 15 мушек сразу.

На этой стадии, как считают многие именитые исследователи прошлого, произошло соединение двух разных понятий: есть «шпанская мушка» – лекарственное средство и есть чисто декоративная косметическая мушка-украшение – искусственная родинка. При этом, возможно, первые мушки-родинки делались из «шпанского» пластыря. При дворе Людовика XVI свобода нравов доходила до такого предела, что уже не было ни сил, ни желания вести напряженную сексуальную жизнь. Но слава нимфоманки или сексуального маньяка была обязательным условием придворного этикета для успешной придворной карьеры…

Женщины прибегали, и тайком, к такому возбуждающему средству, как «любовные пилюли», как тогда выражались, или для того, чтобы придать себе в известные минуты «нежное выражение», или чтобы заранее прийти в надлежащее настроение и не разочаровать ожиданий и надежд мужчины. Госпожа Помпадур прибегала к таким «любовным пилюлям», когда она, по собственному выражению, стала «холодной, как утка», и этим скорее отталкивала, чем привлекала короля-любовника. Многие дамы принимали их даже непрестанно, чтобы постоянно и явно обнаруживать свою готовность к галантным похождениям, столь ценимым эпохой.

Екатерина II истратила на своих фаворитов 90 миллионов рублей. Эта огромная сумма, однако, ничто в сравнении с тем, сколько Людовик XV тратил на свои любовные капризы. Одно снабжение пресловутого parc aux cerf («сада оленей») все новым, свежим товаром стоило несколько сот миллионов, не считая расходы на видных любовниц вроде г-жи Помпадур, сестер Нель, Дюбарри и др. Одна Помпадур стоила государству несколько десятков миллионов.

В тот самый год, когда Людовик XV истратил миллионы на роскошные постройки, население Дофине питалось травой и корой, и в ответ на горе и отчаяние голодных в лучшем случае раздавалась ироническая фраза: «Что ж! Кора – пища недурная». Меню немецких крестьян очень часто состояло из одних этих лакомств. В городах дело обстояло не лучше, чем в деревнях. Даже больше: здесь нищета достигала крайнего предела. Из одного с четвертью миллиона нищих, насчитывавшихся во Франции в 1777 году, на один Париж приходилось 120 тысяч, то есть 1/6 всего населения столицы. Никогда социальные противоположности не выступали так наглядно. Одни умирали с голоду или жизнь их была медленной голодной смертью, а другие тонули в изобилии и – разлагались.

(В главе частично были использованы факты, приведенные в работе Эдуарда Фукса «История нравов. Галантный век»).

Глава V

Мода в эпоху Просвещения

Одежда – это та форма, которую дух придает телу во вкусе времени. Каждая эпоха, создающая нового Адама и новую Еву, всегда создает и новый костюм. Идеал красоты осуществляется при помощи одежды, сосредоточивается в одежде. Она превращается в необходимость. Отделить человека от его костюма уже невозможно, ибо они – единое целое. Только под покровом своей специфической одежды человек становится определенной личностью. В эпоху Просвещения люди вообще состоят только из платья, и часто платье и есть весь человек. Ничто так хорошо не позволяет казаться простым, скромным, сдержанным, задумчивым, или смелым, дерзким, веселым, фривольным, циничным, или, наконец, чопорным, недоступным, величественным, как именно специфическая прическа. Парик Allonge решил эту проблему. В нем голова мужчины становилась величественной головой Юпитера. Людовик XIV тогда вел действительно образ жизни, напоминавший веселое житье олимпийского царя богов и, по этой причине, подобный парик был ему просто необходим. Маркиза Монтеспан, его фаворитка, представлялась Юноною; ее сестры и многие из придворных дам и девиц были нимфами и полубогинями, которых удостаивал ласками своими версальский Юпитер.

В женском костюме идея величия была осуществлена, с одной стороны, удлинением шлейфа, с другой – при помощи фонтанжа. Введение последнего обыкновенно приписывается метрессе Людовика XIV, носившей это имя. На самом деле этот чудовищный головной убор только заимствовал свое название у этой дамы. Фонтанж, с одной стороны, логическое дополнение парика Allonge, а с другой – столь же естественный противовес огромному шлейфу, длина которого колебалась от двух до тринадцати метров. А чем длиннее был шлейф, тем выше становился и фонтанж. Как-то на охоте в лесах Фонтенбло красавица и любовница короля, мадам де Фонтанж, носясь на коне, растрепала свою прическу и, чтобы поправить ее, обвязала голову лентой. Эта незатейливая куафюра очаровала короля, и он просил свою возлюбленную, чтобы она другой не носила. Примеру ее последовали все придворные дамы и девицы, и прическа a La Fontanges стала повсеместной.

За продолжавшимся более тридцати лет суверенным господством кринолина и фонтанжа последовала сначала довольно продолжительная реакция, в период которой вернулись к более скромным формам юбки и относительно более разумным видам прически.

Надо, однако, заметить, что эта реакция родилась не из какой-нибудь разумной идеи, а лишь из стремления как можно свободнее и беззастенчивее предаваться своим эротическим капризам.

Но в эпоху рококо снова вернулись к кринолину и высоким, как башня, прическам.

Юбка превратилась в настоящее чудовище, и официальный придворный костюм делал каждую даму похожей на огромную движущуюся бочку. Только протянув руку, могла она коснуться руки спутника. А прическа становилась настоящей маленькой театральной сценой, на которой разыгрывались всевозможные пьесы. Мы вовсе не преувеличиваем. Все, что порождало в общественной и политической жизни сенсацию, искусно воспроизводилось на голове дамы (сцены охоты, пейзажи, мельницы, крепости, отрывки из пьес и т. д.). Даже казни доставляли мотивы и сюжеты.

Так как эпоха требовала прежде всего позы, то все демонстрировали в самой смешной форме свои чувства. Мечтательное возвращение к природе символизировалось построением на голове фермы с коровами, овцами, розами и пастухами, все, конечно, в миниатюрном виде, или воспроизведением сеющих и пашущих мужиков. Увлечение пасторалями, в свою очередь, переносило на дамские головы идиллические и галантные пастушьи сценки.

Дама, желавшая показать, что она преисполнена мужества, выбирала сражающихся солдат, галантная дама, кокетливо выставлявшая напоказ свои успехи, предпочитала носить на голове любовников, дерущихся из-за обладания ею на дуэли, и т. д.

Когда пришла мода на перья, то это было только временным возвращением к рассудительности, так как и в данном случае очень скоро дошли до гротескных сооружений.

Придумать какую-нибудь новую комбинацию в сфере моды было горячей мечтой многих светских дам, а высшим триумфом для такой дамы было видеть, как придуманная ею новая комбинация нашла такое сочувствие, что входила в моду на несколько недель или по крайней мере дней – дольше не длилась ни одна мода. Мария-Антуанетта каждую неделю совещалась со своим придворным парикмахером, знаменитым Леонаром, «великим Леонаром, тратившим на одну прическу около 19 метров газа и принципиально не пользовавшимся кружевами».

В парике, в сюртуке, отороченном золотом и украшенном бриллиантами, в кружевном жабо и т. д. мужчина мог только медленно двигаться, а дама со стянутой в щепку талией и в похожем на бочку кринолине совсем почти не могла двигаться; она должна была взвешивать каждый шаг, если не хотела стать смешной, потерять равновесие и упасть. Вся жизнь представлялась как праздник, шлейф поэтому сделался официально составной частью костюма женщины. Грация моды XVIII века – это грация доведенной до последней степени рафинированности, разлагающей человека на его составные части и подчеркивающей их исключительно как орудия чувственного наслаждения.

Особую роль в моде этого периода играет каблук.

Каблук меняет самую манеру держаться: живот втягивается, грудь выступает вперед; чтобы сохранить равновесие, надо выпрямить спину, благодаря чему выпуклее выступает таз; особое положение колен делает походку моложавее и бойчее; выступающая вперед грудь кажется пышнее, линии бедер становятся напряженнее, их формы – пластичнее и яснее.

Введением каблука блестяще была разрешена главная проблема века, а именно проблема разрушения гармонии тела и выявления отдельных его красот. Искусственное обнаружение груди и таза равносильно демонстративному выставлению напоказ этих эротически действующих частей тела.

Встав на высокий каблук, женщина точно говорит мужчине: обрати внимание специально на эти прелести, они – самое интересное, что у меня есть, и их я хочу тебе показать в первую очередь и т. д. И в самом деле, мужчина видит прежде всего именно эти части тела, для его взора они самая главная приманка, и часто он видит только их.

Первые каблуки отличались неуклюжей формой. Очень скоро, однако, стали появляться и изящные формы: каблук становился средством лучше всего выявить свою сущность, свои характерные особенности. Первоначально широкий и неуклюжий, он постепенно достиг такой высоты, что на нем нельзя уже было ходить, а можно было только подпрыгивать.

Какое впечатление производили дамы в таких башмаках, видно, например, из одного места в мемуарах Казановы. Он сообщает, что видел однажды, как французские придворные дамы переходили из одной комнаты в другую вприпрыжку, подобно согнувшимся кенгуру. Такую позу дамы должны были принять, если хотели сохранить равновесие.

Но если высокий женский каблук представляет наиболее важное приобретение в области моды эпохи абсолютизма, то ее наиболее бросающаяся в глаза черта – выставление напоказ женской груди.

Дамы носили тогда декольте не только в праздничных случаях, но и дома, на улице, в церкви – одним словом, везде. Таким образом, каблук получил союзника в виде лифа, потом корсета, в результате сложилась та форма, в которую отливается женское тело.

Благодаря во многом каблуку, теперь грудь представлялась взорам мужчины всегда в том виде, в каком она, собственно говоря, по законам природы бывает только в момент эротического возбуждения. Стимулировать постоянную эрекцию – вот высшее требование красоты с точки зрения эпохи. Глубокое декольте и высокий каблук, похожий на постамент, образовывали в костюме жеманницы особый союз.

Эпоха доходила порой до самых гротескных форм оголения груди. Вырез делался как можно глубже и больше. В описаниях современных нравов часто встречаются фразы вроде следующих: «Женщина не позволяет портному закрывать высокие снежные горы» или «галантная дама любит показать, что на вершинах этих красивых гор горит огонь нежной страсти».

А теперь поговорим о кринолине. Беременность тогда считалась скорее позором, чем славой. Беременность была смешна. Как глупо, если виновником был муж! Какая неловкость, если виновником был любовник! Главная цель при создании кринолина заключалась в преувеличенном подчеркивании узкой талии, считающейся также одной из главных женских красот. Кринолин и талия позволяли добиться еще одного очень важного для эпохи результата. Как бы ни была женщина неуклюжа и груба, в этом костюме она производила впечатление изящной и грациозной. Небольшое преувеличение – и нетрудно было затушевать формы, слишком пышные для вкуса эпохи.

Подобно фонтанжу, да и большинству тогдашних мод, происхождение кринолина также приписывается мимолетному капризу одной из королевских любовниц, а именно госпоже Монтеспан, желавшей как можно дольше скрывать от придворного общества свою беременность.

Кринолин вообще убивал все естественные линии, покрывая их как бы огромным колоколом, подчинявшимся только закону собственной ритмики… Единственное, что этот колокол порой позволял видеть, были ножки. Метод retrousse, т. е. «искусство показывать ногу», принимал в XVIII веке все более рафинированные формы. Так, стали все больше обращать внимание на нижние части костюма, les dessous, которые и призваны были «случайно» выглядывать из-под купола кринолина. Стали особое внимание обращать на башмаки, чулки и подвязки. Но как их можно было продемонстрировать в кокетливой театральной форме?

Так как суть retrousse состояла в обнаруживании подвязки, то эпоха отдавала предпочтение таким развлечениям и играм, которые легче и лучше других позволяли достигнуть этой цели. Трудно было найти для этого более удобный случай, как, сидя на качелях, рассекать воздух.

И в самом деле, именно тогда качели вошли в моду. Ни одна игра не пользовалась такой популярностью. Это доказывают сотни картин и гравюр, изображающие, как красавицы, не заботясь о том, какие пикантные зрелища они доставляют очам мужчин, отдаются этой забаве.

Вдохновеннейшими режиссерами таких спектаклей выступают обыкновенно умные и в особенности красивые женщины, которым не приходится бояться обнаружить во время игры свои прелести, и они ловкими движениями стараются выставить напоказ все, что достойно лицезрения. Так вошли в моду качели с их «счастливыми случайностями».

Происходит настоящая революция и в области цветовой гаммы модных тканей. Галантный век не любит ярких контрастов. Им нет больше места. Их заменяют светло-лиловый, серовато-голубой, серо-желтый, светло-розовый, блекло-зеленый – вот наиболее любимые цвета как в искусстве, так и в моде.

Зато шкала цветов имеет сотни делений, тысячу оттенков, как и наслаждение. Одно время в ходу был блошиный цвет, и все одевались в этот цвет. И, однако, этот цвет имел полдюжины утонченнейших оттенков. Различали цвета: блохи, блошиной головки, блошиной спины, блошиного брюшка, блошиных ног, и даже существовал цвет блохи в период родильной горячки.

Когда явился спрос на нежно-телесный цвет, то различие в оттенках отличалось настолько же рафинированностью, насколько и пикантностью. Различали между цветом живота монашенки, женщины и т. д. Подобная терминология была как нельзя более в духе галантного века. Для него не существовало ничего более нежного, как цвет тела только что постригшейся монахини, ничего более гладкого, как кожа нимфы, ничего более пикантного, как кожа женщины, хранящая следы нескончаемых праздников жгучих наслаждений. На ум приходит знаменитый эпизод из романа «Война и мир». Это самое начало XIX века, когда Просвещение еще не успело сдать свои позиции, и вот Ипполит Курагин говорит о своих панталонах «цвета испуганной нимфы». Что это, как не привет, посланный предшествующей эпохой Разума эпохе наступающего романтизма?

В эпохи, когда все построено на внешности, костюм является, естественно, первым и лучшим средством подчеркнуть свое главенствующее положение на лестнице социальной иерархии. Костюм сверкал золотом и драгоценными камнями. В особенности официальная одежда, служебный и салонный костюм были чрезмерно украшены и затканы золотыми галунами, вставками и отворотами. Драгоценные камни заменяли пуговицы, пряжки на башмаках были украшены аграфами из драгоценных камней, ими были затканы даже чулки.

Платье меняли так же часто, как и прическу. Часто знатные кавалеры и дамы носили не более одного раза самый драгоценный костюм, стоивший несколько тысяч. К их услугам были самые выдающиеся художники, обязанные придумывать все новые комбинации. Монтескье замечает: «Раз даме пришла в голову мысль появиться на ассамблее в роскошном наряде, то с этого момента 50 художников уже не смеют ни спать, ни есть, ни пить».

Камеристка Марии-Антуанетты каждый день работала с королевой – как и придворный парикмахер – и, как видно из мемуаров этой дамы, была ее интимнейшей поверенной. Впрочем, эта близость не помешала тому, что в 1787 г. этот, как ее называли, «министр мод» оказался несостоятельным должником на сумму в 2 миллиона экю.

Став королевой, Мария-Антуанетта превратилась в законодательницу мод. Причем не только для Франции, но и для всей Европы. Она не просто следовала последним трендам, но и создавала их. Так, Мария сделала платья дам проще: освободила их от удушающих узких корсетов и непомерно широких юбок, в которых женщины с трудом влезали в кареты.

Королева одной из первых стала выходить в свет в одежде, которая традиционно считалась домашней, – юбка, лиф и распашная кофточка. Этот стиль назывался неглиже, и благодаря Марии девушки во Франции стали надевать подобные костюмы на официальные вечера и балы. Она также позволяла себе надевать очень откровенное для того времени простое белое платье из муслина, больше напоминавшее ночнушку.

При всей своей любви к платьям Антуанетта не забывала и о практичности. На охоту она стала выезжать в камзоле и кюлотах. После королевы Франции женщины в Европе полюбили мужские костюмы, шляпы и жакеты-фраки. Конечно, их они надевали исключительно на спортивные мероприятия.

Судя по всему, вкус у Марии был очень разнообразным, поскольку наряду с комфортной одеждой она носила и самые невообразимые платья, которые точно нельзя было назвать удобными. Ее костюмы были обильно украшены рюшами, бантами, оборками и гирляндами из цветов. Кроме того, именно она ввела в моду цветочный принт. Королева вообще любила цветы и держала собственный садик.

Мария-Антуанетта обожала туфли и примеряла самые разные виды их. Одно время она предпочитала удобный низкий каблучок, а в другое – носила обувь на таком высоком каблуке, что приходилось опираться на трость, чтобы не упасть.

Личный парикмахер – Леонар Отье – помогал королеве придумывать самые высокие и сложные прически в стиле рококо. Леонар вплетал в волосы шерстяные подушечки и конский волос, чтобы придать прическе необходимый объем.

Некоторые из таких сооружений на голове Антуанетты достигали четырех футов (122 см). Волосы украшали цветами, драгоценностями, лентами, фигурками людей и даже макетами кораблей.

На оплату всех этих нарядов, причесок, тканей и туфель требовались большие деньги, которые брали из казны. В то же время народ во Франции голодал и большинство населения жило далеко за чертой бедности. Вряд ли Мария-Антуанетта была жестокосердной и равнодушной к страданиям людей. Скорее всего, она в своей роскошной и беспечной жизни не подозревала о том, что творится за пределами двора.

Еще будучи дофиной, в одном из писем своей матери она так описывала один из праздников: «Мы торжественно въехали в Париж. Что касается почестей, то мы получили все почести, которые только можно представить, но не они тронули меня более всего. То, что действительно впечатляло, были бедняки, которые так ревностно выражали свою радость, несмотря на душащие их налоги… Я не могу описать тебе, моя дорогая мама, ту привязанность и радость, которую каждый проявлял к нам. Уходя, мы позволили людям из толпы поцеловать нам руки, что доставило им огромное удовольствие. Какое счастье, что персоны нашего ранга могут с такой легкостью завоевать любовь целой нации. Я ценю эту любовь и никогда не забуду ее».

Умершая в 1761 г. русская императрица Елизавета оставила после себя не более и не менее, чем 8 тысяч дорогих платьев, свыше половины которых от 5 до 10 тысяч рублей.

Таково было основное представление о красоте в эпоху абсолютизма. Красивая узкая кисть, непригодная к работе, неспособная к сильным движениям, зато умеющая тем более нежно и деликатно ласкать. Красивая маленькая ножка, движения которой похожи на танец, едва способная ходить и совершенно неспособная ступать решительно и твердо. Так как, по понятиям паразитического класса, деторождение также есть труд, то тело женщины не должно быть приспособлено и к этой задаче. Такое тело не пышет силой. Оно не тренировано, а холено, нежно и хрупко, или, как тогда предпочитали выражаться: грациозно. И то же применимо ко всем жестам, движениям. Во всем преобладает игра, которой, однако, стараются придать благородство.

Выражаясь сжато, эпоха Разума считает истинно аристократическим идеалом красоты силуэты фигуры человека, предназначенного для безделья. Вершиной человеческого совершенства признан человек в смысле предмета роскоши, идеализированный бездельник. Бездельник XVIII века вместе с тем, как мы уже знаем, также и утонченный жуир. В силу этого и самый идеал красоты развивался в направлении дифференциальном, то есть раздробленном. Тело перестает быть единым, становится составным. Так разрушается прежняя гармония, характерная для царившего в эпоху Ренессанса идеала человеческой красоты. В женщине видят уже не нечто целое, а прежде всего отдельные прелести и красоты: маленькую ножку, узкую кисть, нежную грудь, стройный стан и т. д. Существуют только отдельные части ее личности, женщина не более как mixtum compositum – смесь этих отдельных частей. Это как бы отдельные блюда эротического пиршества, которые женщина подносит мужчине. А отсюда вытекает одно совершенно новое и весьма важное явление. Вследствие этого меняется и отношение к наготе. Нет больше нагих тел, есть только тела раздетые – средствами служат декольте и retroussé (подобранный подол). Если раньше одежда была только до известной степени облачением, только декорацией, украшающей нагое тело, то отныне она становится существенным элементом. Мода эпохи абсолютизма – не что иное, как попытка решения вставшей перед ней проблемы: разъединить гармоническое единство тела, разложить его на отдельные «прелести», стало быть, в отношении женщины – на грудь, бедра и лоно. Разложив сначала человека на эти отдельные части, костюм служил вместе с тем связующей рамкой для этих особенно ценимых эпохой частей тела. Желая показать красоту возлюбленной или жены как можно выгоднее, ее рисовали уже не нагой, как Генрих II велел изобразить Диану Пуатье в молочной ванне, или Филипп II – принцессу Эболи на ложе, – напротив, ее изображали теперь в такой позе, чтобы соблазнительное декольте или retroussé превращало костюм в не менее соблазнительную рамку для отдельных прелестей ее тела, направляя взоры прежде всего именно на них. На место истинно прекрасного становится пикантное, на место здорового и сильного – пикантное и сладострастное. Пикантность – вот истинный признак красоты этой эпохи, и она заставляет закрывать глаза не только на явную дисгармонию, но даже и на несомненное безобразие.

Пикантна интересная бледность лица – символ физической хрупкости, а также печать, наложенная на лицо ночами, посвященными любви. Любимый цвет кожи этой эпохи – не пышущий свежестью и здоровьем, а бледный. Цветущее здоровье – черта мужицкая. В вышедшей в 1712 году в Гамбурге книге «Забавный антиквар», представляющей описание нравов разных народов, говорится: «Женщины не любят, если у них лицо красное, красивым считается бледный цвет лица». Граф Тилли говорит в своих мемуарах о девушке, в которую он влюбился: «Я почти забыл упомянуть о главном ее достоинстве – о ее томной бледности. Я не скажу, чтобы художник усмотрел в ней идеал совершенства. Но одно вне всякого сомнения – каждый чувствительный мужчина, у которого глаза и ум на месте, подумал бы при виде нее: о, если бы она была твоя».

Чтобы еще резче подчеркнуть свою бледность, дамы ради контраста украшали черными мушками щеки, лоб и шею. В «Женской энциклопедии» (1715) говорится: «Мушками называются маленькие или большие пластыри из черной тафты в виде разных фигур, которые женщины налепляют себе на лицо или грудь, чтобы сделать кожу более белой и привлекательной».

Так как бледный цвет лица и кожи считался признаком красоты, то в XVIII веке тратили огромную массу пудры. Лишь розовым налетом должна быть подернута кожа, точно сквозь нее просвечивает тайный огонь желаний, ни на минуту не потухающий, как доказательство постоянной готовности к галантным похождениям. То огонь, только электризующий, а не сжигающий ни очага, на котором он горит, ни предмета, которого он коснется. Пикантен и потому красив ротик, похожий на бокал, наполненный до краев сладострастием, бокал, из которого можно вкушать одно только наслаждение. Губы должны быть такой формы, чтобы они каждого возбуждали к поцелуям, а при поцелуе они должны трепетать от затаенного желания. В «Слуге красоты» говорится: «Красота губ заключается в том, чтобы они были покрыты тонкой кожею, сквозь которую, как сквозь стекло, просвечивает приятно красный цвет или красная коралловая тинктура… Они та нива, на которой любовь сеет сахар и мед, за которым, как пчелы, гоняются влюбленные, усердно облизывая друг друга. Я говорю о поцелуях с нежными укусами и чмоканьем, воспеваемых поэтами…». Венерой считается та женщина, груди которой подобны «двум чудесным сахарным головам наслаждения», а бедра – «двум сладострастным полушариям блаженства». Члены ее должны быть подобны «плющу нежности». Грудь уже не источник жизни, а бокал наслаждения. И то же самое говорится об утонченных линиях бедер, талии. Однако на первом плане в эту эпоху стоит прославление женской груди, на которой сосредоточен культ женской красоты.

Портрет Нинон де Ланкло

В честь женской груди раздаются самые горячие славословия. Человеческий язык кажется слишком бедным, чтобы исчерпать всю ее красоту. В ее описание вносятся все новые образы и сравнения. Впрочем, «маленькие ручки и ножки», по словам Гиппеля, также достойны восхищения. «Своего наиболее фанатического поклонника нашла маленькая ножка в XVIII столетии в лице Ретифа де ла Бретонна, написавшего в честь нее целый роман Le Pied de Fanchette. Со школьной скамьи мы помним лирическое отступление из романа «Евгений Онегин», посвященное женским ножкам, которые манят нас своей «условной красотой». Что это? Скорее всего, поэт здесь отдал дань увлечениям века Просвещения. Между Просвещением и нарождающимся реализмом есть немало общего. Так, в одном описании Веймара XVIII столетия говорится: «Чтобы доказать свое умиление перед маленькой ножкой герцогини Анны Амалии, мужчины украшали свои цепочки ее золотым изображением, а дамы скупали башмаки герцогини, менявшей их каждый день по нескольку пар». Такое поклонение перед женскими прелестями вполне можно было сравнить с эпидемией, эпидемией извращенности.

Икры, между тем, должны быть полны и круглы, «как у Фетиды», и, конечно, белы, «словно они покрыты снегом» или «выточены из слоновой кости». Округло должно быть и колено. Бедра женщины – «колонны, поддерживающие храм любви», «цепи сладострастия» и т. д. Восхваление бедер обыкновенно связано с восхвалением ягодиц. Красота этой части тела единственная, которая, по мнению поэтов, может безбоязненно соперничать с красотою груди, а по убеждению некоторых, она для последней – даже непобедимая конкурентка.

Героическая структура тела, мощные и жирные ляжки кажутся безобразными. Подобные формы, когда-то слывшие царственно прекрасными, теперь внушают страх. Массивные руки и ноги вызывают отвращение. Члены должны быть изящными орудиями наслаждения. Тело женщины должно быть нежной игрушкой для всевозможных фантазий влюбленной галантности, а тело мужчины – обещанием, что он сумеет сыграть на этом инструменте все новые вариации, все новые мелодии. Идеальными типами мужчины и женщины считаются те, внешность которых еще в преклонном возрасте говорит об их способности решать эту задачу.

Эпоха абсолютизма игнорировала старость, стараясь утонченными способами продлить юность, заменяя удовлетворение желанием и разнообразием. Таким образом, люди никогда как бы не старились. Доказательством может служить фантастический портрет Нинон де Ланкло, которая, будучи восьмидесятилетней старушкой, дарила свою любовь мужчинам. Как теперь известно, эта Нинон никогда не существовала: она только образ, созданный воображением.

Тогда все пудрились, даже дети, но не для того, чтобы выглядеть старше, а для того, чтобы все казались одинакового возраста. Все стремились остановить время. В этом была главная проблема. Этими соображениями объясняется также и употребление румян – тоже одной из особенностей XVIII века. Так как повелевать природой человек не в силах, то искусственно был создан цвет, который стал синонимом красоты. Это были румяна. И румянились не только женщины, но и мужчины. Впрочем, конечно, и тогда уже румяна были для женщин единственным средством обмануть время. Всех привлекал образ вечной весны, то есть молодости. Женщины не становились старше двадцати, а мужчины – тридцати лет. Никогда художники рококо не рисовали зрелых женщин. Они предпочитали изображать нежность и игру вместо страсти, обещания – вместо последствий. Просвещение превращает мужчину в фавна, сатира и, наконец, Приапа, то есть в олицетворение всегда бодрствующего полового вожделения, тогда как женщина остается светской дамой эпохи рококо даже в том случае, когда выслушивает комплименты и терпит ласки этого похотливого фавна. Одновременно – это элегантный придворный. Сочетание фавна и элегантности – вот совершеннейший мужской тип эпохи. Из характера мужчины постепенно исчезают мужественные черты. Он становится все более женоподобным. Женственность – вот его характернейшая сущность. Женоподобными становились его манеры и костюм, его потребности и все его поведение.

Так, аббат Франсуа Тимолеон де Шуази (1644–1724) снимает уединенный домик в парижском пригороде, чтобы предаться своей страсти к травестии, но при этом сознательно подвергает себя опасности разоблачения: ездит в женском платье в церковь и к духовным лицам, вплоть до кардинала, соблазняет дам и девиц, предвосхищая знаменитые эпизоды из «Фобласа» Луве де Кувре. Он устраивает шутовской брак с девушкой, переодетой юношей. Он отнюдь не скрывается, напротив – о нем пишут в газете. Аббат наслаждается, обманывая и богохульствуя, занимаясь любовью на глазах у кюре; присутствие публики или подсматривающих доставляет ему особое удовольствие. «Я – отменная комедиантка. Быть отменной комедианткой, – уверяет он, – это мое истинное призвание». Он с воодушевлением, гораздо подробнее, чем в романах того времени, описывает свои наряды, драгоценности, мушки, мебель – костюмы и декорации. Показательно, что только страсть к другой игре, азартной, на время излечивает Шуази от тяги к переодеваниям, но едва он проигрывается дотла, как вновь превращается в графиню де Бар или г-жу де Санси.

Таковы в кратком пересказе представляются нам тенденции моды в век Разума и Просвещения.

Глава VI

Искусство эпохи Просвещения (живопись, музыка, архитектура)

Живопись

Пластические искусства окружали женщину культом, ничем не уступавшим тому, который творили в ее честь поэты. Живописцы, граверы, скульпторы так же точно идеализировали женское тело, изображая его всегда не обнаженным, а полураздетым, при помощи декольте.

Одним из излюбленных мотивов этого культа красоты в тогдашней живописи было «сравнение». Этот мотив чрезвычайно часто повторяется в искусстве рококо. Две или несколько женщин спорят, кому принадлежит пальма первенства за ту или другую красивую часть тела. Само собой понятно, что в таком споре недостаточно одних слов и заявлений, необходимо показать то, что подлежит оценке. И вот красавицы кокетливо раскрывают корсаж, чтобы перед зеркалом установить, чья грудь соединяет в себе наиболее ценные преимущества. Или же они поднимают до колен юбки и сравнивают миниатюрность ножки или округлость икр, или, наконец, во время купания они смело вступают в состязание со статуей Венеры Каллипиги. Ее официальное прозвище на греческом языке – Венера Каллипига (Καλλίπυγος), переводится как Венера с красивыми ягодицами. Обычно статуи Венеры, Венеры Милосской, например, изображают как прекрасную, спокойно позирующую женщину, которая прямо взирает на зрителя (музей Лувра). Каллипига – совсем иная. Она отворачивается от зрителя, оглядывается назад, смотрит себе через плечо, приподнимая платье (пеплос) – будто желая убедиться, что у нее все в порядке. Этот игривый поворот головы богини и завлекающее сочетание одетого и нагого тела придает статуе особенную пикантность. Кроме того, это доказательство тезиса, что полная нагота намного приличней, чем полуприкрытая одеждой.

Культ женской груди связан с почитанием Венеры Каллипиги.

Галантная сцена работы Жана Оноре Фрагонара

На картинах XVIII в. совместное купание служит демонстрацией своих прелестей, полной самонаслаждения. Здесь явно звучат нотки соревнования и конкуренции. Каждая женская фигура говорит: я самая красивая. А ее поза прибавляет: и самая пикантная. Дама, разумеется, не очень сердится, если за ней подглядывает мужчина. Он и есть истинный судья, способный по достоинству оценить ее прелести.

«Общество в парке». Работа Ж. Ф. де Труа

К той же категории принадлежат и картины, изображающие, как дама, сидя в укромном будуаре, вся ушла в созерцание собственной красоты. Юная красавица спускает рубашку и исследует перед зеркалом совершенство своего тела. Может ли бутон розы соперничать с красотой ореолов ее грудей, спрашивает она, с нежной улыбкой сравнивая их. И все для нее становится желанным зеркалом ее красоты. Склоняясь над ясным ручейком, на берегу которого она раздевается для купания, она подвергает осмотру сладострастные линии бедра. И этот осмотр простирается на самые интимные части тела. Она знает, какие качества особенно ценимы и в какой мере она ими обладает. Вообще, когда красавица одна, для нее нет большего удовольствия, как поднять юбки, раскрыть грудь и выставить напоказ свою красоту. Обнажаясь, принимая пикантные позы, она устраивает настоящую выставку своих красот.

Подобное тысячекратное освещение сокровенных красот женского тела в изобразительном искусстве, постоянное подчеркивание телесных достоинств, особенно ценимых эпохой, является лишь художественной формулой всеобщего культа женской красоты. Метод пластического искусства поэтому совершенно совпадает с методами литературы. Там и здесь главную роль играет прославление груди. Ее красота всегда – при каких бы то ни было обстоятельствах – выставляется напоказ перед зрителем. Словно это самое опьяняющее зрелище, которое только можно доставить человеку. На каждой картине вы найдете поэтому обнаженную грудь, и художник отыскивает все новые поводы для декольте. Вообще, нет ни единой картины – особенно из эпохи рококо, – которая не вплетала бы по крайней мере одну новую нотку в апофеоз красоты женской груди.

«Поцелуй украдкой». Работа Жана Оноре Фрагонара

Необходимо здесь вспомнить один исторический факт, характеризующий этот культ женской груди как эротический возбудитель, отличающийся к тому же особенной смелостью. Речь идет о чудесной вазе для фруктов, некогда украшавшей Малый Трианон в Версале и имевшей форму совершенной по красоте женской груди. По словам братьев Гонкуров, мы имеем здесь дело с изображением груди королевы Марии-Антуанетты. История возникновения этой вазы следующая. Однажды в интимном кружке разгорелся спор, кто из присутствующих придворных дам может похвастаться самой прекрасной грудью. Само собой понятно, что первый приз был присужден Марии-Антуанетте. И вот во имя увековечения этого благородного состязания, в котором ее грудь осталась всеми признанной победительницей, Мария-Антуанетта разрешила художнику отлить ее несравненную грудь – то был памятник, с ее разрешения воздвигнутый в честь собственной груди. Впрочем, почему бы и не воздвигать подобные памятники? Ведь достоинства этой груди были во всяком случае несомненнее многих заслуг, за которые людям сооружаются памятники. Принято считать, что классические бокалы для сладкого шампанского впервые были изготовлены по форме и размеру груди королевы Франции Марии-Антуанетты, обезглавленной в Париже в 1793 году. Эти бокалы якобы соответствовали размеру В по международной классификации размеров женских бюстов и объему в 200 мл согласно метрической системе. Напомним, той самой метрической системе, которая возникла в результате прогресса в области наук, в результате стремления измерить саму Землю и взвесить целую планету, стремления, направленного на Вселенную и планеты, без чего и нельзя себе представить век Разума и Просвещения. А в сухом остатке метрическая система воплотилась в бокале для шампанского, по форме соответствующем прекрасной груди императрицы, которой публично отрубят голову с помощью еще одного изобретения века Разума, с помощью гильотины. Вот уж Тень так Тень, отбрасываемая Светом эпохи Просвещения.

Франсуа Буше, Дамский туалет

Культ женской груди связан в живописи – как и в поэзии – с культом Венеры Каллипиги. Если Буше изображает прачку за работой, то он вовсе не думает о том, чтобы дать художественное олицетворение труда, он просто ищет удобного случая изобразить позу, особенно ярко оттеняющую эту часть тела. Труд интересовал художников этой эпохи лишь настолько, насколько с ним можно было связать галантную нотку. Так как эпоха особенно ценила красоту пикантно выпуклых бедер, то не менее ходячий мотив в тогдашнем искусстве – изображение задней части женского тела. В особенности Буше отличался в этом отношении, придумывая все новые вариации на эту тему. Он может считаться наиболее восторженным почитателем Венеры Каллипиги в эпоху Просвещения.

Культ красоты прекрасных женских ляжек – вот третья форма царившего тогда культа женской красоты. Обыкновенно он тесно связан с только что указанным. Однако часто изображение этой части тела становится самоцелью или по крайней мере главной темой.

Буше Франсуа (1703–1770) (рококо)

Подлинный представитель французского рококо. Буше официально именовался «Первым художником короля», был директором Академии, обладал почетным правом занимать квартиру в Лувре. И, пожалуй, всей Франции было известно о благоволении к нему всесильной фаворитки короля Жанны-Антуанетты Пуассон, маркизы де Помпадур.

И он был истинным сыном своего века, все умевшим делать сам: панно для отелей, картины для богатых домов и дворцов, картоны для мануфактуры гобеленов, театральные декорации, книжные иллюстрации, рисунки вееров, обоев, каминных часов, карет, эскизы костюмов и т. д. Станковые картины у него похожи на панно, панно могут смотреться и как самостоятельные произведения. Однако наибольшей известностью пользуются его картины. Увлекшись в юности масляной живописью, художник уже никогда не изменял этой технике.

И все это – галантные празднества, пастушеские идиллии, мифологические, жанровые, религиозные темы, пейзаж – все разыграно, как современная ему пастораль, все выражает откровенно-чувственное наслаждение жизнью, во всем царствует бело-розовая героиня – богиня Флора, а по сути обряженная в пастушеский наряд аристократка, везде похожая на себя парижанка, и неважно, Венера она или пастушка. Везде художник изображал юную модель с лучистыми глазами, с как бы случайной, но обольстительной небрежностью закутанную в нежные ткани, окруженную цветами и порхающими эротами. Типичные сюжеты – «Триумф Венеры» или «Туалет Венеры», «Венера с Амуром» (с Вулканом, с Марсом), «Купанье Дианы» и т. п.

Уже будучи знаменитым художником, Буше становится объектом жесточайших нападок теоретика эстетических идей Просвещения Дидро, который видел в художнике порождение всего, с чем боролись просветители. Однако он не отказывал ему в профессионализме. И несмотря на эту критику произведения Буше пользовались огромной популярностью. Их покупали короли и императоры, герцоги и графы, богатые буржуа.

Буше был выходцем из небогатой семьи, успеха он достиг единственно своим трудом. Первоначальное обучение он получил в мастерской Франсуа Лемуана. Здесь развилось умение «мыслить красками», видеть замысел в неожиданных цветовых сочетаниях. Позднее он обучался технике рисунка и технике офорта в мастерской Жана Франсуа Кара-отца. Благодаря ему Буше познакомился с творчеством Ватто, которого Кара-отец очень почитал; и сам Буше писал всегда в стиле рококо, как и Ватто. Всю жизнь он писал «взахлеб», оставил невероятно большое количество картин, гобеленов, рисунков, гравюр и других работ. И даже будучи уже процветающим, обласканным властью художником, он много и плодотворно работал. Увлекаясь творчеством старых мастеров, Буше много сил отдал коллекционированию. С особым увлечением к концу жизни он собирал рисунки и гравюры Рембрандта.

Венера и амур

Буше пользовался большой популярностью в России. Его даже пригласили на место профессора русской Академии художеств в Санкт-Петербурге, и Буше принял приглашение, однако смерть художника не позволила осуществиться этим планам.

Чем больше всматриваешься сегодня в полотна Буше, в эту сияющую светом, трепещущую нежными цветовыми оттенками радостную живопись, осознаешь его поразительную даровитость, тем больше чувствуешь подлинно цельное, эстетически полнокровное искусство.

Терпсихора (1739)

Сегодня картины Буше украшают залы виднейших музеев мира. Эти работы несут ощущение полноты жизни, чаруют радостным даром цветовой гармонии, свободным и ликующе-светлым мастерством. Недаром критиковавший его Дени Дидро, отдавая должное его таланту, не мог не сказать: «В нем столько воображения, эффекта, волшебства и легкости!»

Терпсихора – муза и покровительница танцев и хорового пения. Дочь Зевса и Мнемосины. Художник изобразил ее с бубном в руке.

Ринальдо и Армида – пара влюбленных из итальянской эпической поэмы «Освобожденный Иерусалим» Т. Тассо. Это рассказ о первом крестовом походе, завершившемся захватом Иерусалима в 1099 г. и установлением христианского царства. Армида, красивая дева-колдунья, была послана Сатаной, чтобы сокрушить крестоносцев силой своих чар. Она стремилась отомстить Ринальдо за то, что он спас своих товарищей, которых жестокая колдунья превратила в монстров. Но ненависть Армиды обернулась любовью к красивому юноше. На картине влюбленные сидят на лоне природы, рядом с колоннами. Перед ними стоит зеркало, в котором каждый из них видит свой собственный образ в момент любви – он пылает страстью, она – гордится своей властью над ним. Но не надо забывать, что Армида – слуга дьявола. Это соблазн, направленный против христианской веры. Да, искусство рококо внешне не соответствовало идеям Дидро и Руссо, но так ли все просто? Именно Руссо отменяет концепцию первородного греха, говоря в духе пантеизма, в духе обожествления самой Природы, что последняя безгрешна и невинна, в то время как средневековые теологи считали, вслед за блаженным Августином, что Природа повинна в возникновении Зла, и она является ни чем иным, как «церковью Сатаны». А стиль рококо под кистью Буше в пасторальных идиллиях лишь оправдывает пантеизм Руссо, забывая об Августине при этом. Таким образом, происходит смена авторитетов, перепрограммирование европейской цивилизации, начатое еще в эпоху Возрождения. Философы делают это по-своему, а художники рококо – по-своему, создавая своеобразные «культурные комиксы», и страшный дьявол в этих комиксах предстает в виде соблазнительной пикантной красотки. И в этом смысле между несерьезным искусством рококо и веком философов нет никакой принципиальной разницы. А при этом вся сцена полна откровенной чувственности как результата деятельности просвещения на просторах иррациональной стихии сексуальности. Еще раз напомним читателю, что межполовые отношения в этот период рассматривались исключительно в воспитательных целях, а кокетство приобретало статус искусства соблазнения, предполагающего знание определенных техник и освоение определенных навыков, как и во всяком ремесле.

Ринальдо и Армида (1734)

Диана после охоты (1745)

Диана – дочь Зевса, сестра-близнец Аполлона. Владычица зверей и богиня, покровительница охоты – любимого занятия родовой знати. Как охотница, Диана могла поражать стрелами не только животных, но и людей. Художник изобразил Диану в обществе нимф. Она отдыхает после охоты. Рядом лежат колчаны со стрелами, охотничьи трофеи: убитые птица и заяц. И опять это напоминает аллегорию самой Природы, то есть того, что так привлекало внимание всех без исключения просветителей. Но ведь и маркиз де Сад писал о «равнодушии» Природы ко всем нравственным законам. Более того, «безумный маркиз» считал нравственность наследием средневекового мракобесия, и (как истинный свободомыслящий человек, как истинный либертен) он предлагал следовать во всем природе, невзирая ни на какие нравственные запреты. В картине, при всей ее идеалистической атмосфере, присутствуют все атрибуты смерти: шкура убитого леопарда, колчан со стрелами. Диана вернулась с охоты. Может быть, она во время этой охоты затравила прекрасного юношу Актеона, который по неосторожности решил подсмотреть за купающейся обнаженной богиней. Какой сюжет для живописи Буше! Напомним, что сюжет: Диана и Актеон позаимствован из овидиевских «Метаморфоз». Однажды прославленный герой, смельчак и искусный воин Актеон путешествовал по Гаргафийской долине, где заметил богиню охоты Диану, которая купалась в источнике в сопровождении обнаженных дев. Подглядывание, как одно из проявлений сексуальности, – ведущая тема, ведущий мотив в поведении людей века Разума. Об этом мы уже говорили в главе, посвященной сексуальности. Итак, Актеон, вместо того чтобы спешно удалиться, принялся с вожделением разглядывать застигнутую врасплох небожительницу. Разгневанная богиня превратила наглеца в оленя, и его загрызли собственные охотничьи псы. На картине же Буше Диана обнажает перед зрителем все свои прелести, представая перед этим зрителем в соблазнительной пикантной позе. А какая роль отведена здесь зрителям? Это роль Актеона. Последствия будут сами знаете какие. Псы страсти и сладострастия, по замыслу художника, должны будут теперь вгрызаться в наш мозг, Диана будет мучить воспаленного зрителя во снах своими прелестями, а охота перейдет в область психологии восприятия искусства. Вот тут-то и надо будет вспомнить о крылатой фразе Руссо: «Учитесь властвовать собой».

Омфала – царица Лидии, к которой за убийство Ифита по приказанию Дельфийского оракула был отдан в трехгодичное рабство Геркулес. Неся службу Омфале, Геркулес подвергался унижениям и вынужден был носить женскую одежду. В конце концов он стал любовником Омфалы, о чем и рассказывает эта картина Буше. В свойственной ему манере рококо, художник поместил любовников в роскошную спальню, на кровать с малиновым балдахином. Любовники самозабвенно слились в страстном поцелуе, свидетелями которого были только амуры и мы, грешные. Еще чуть-чуть – и фривольная картина на мифологический сюжет может превратиться в самую обыкновенную порнографию. Но нет. К крайней черте мы только приблизились, а дальше – лишь буйная игра нашего собственного воображения. «Учитесь властвовать собой», ибо истинный жуир – это тот, который никогда не потеряет своей головы. Истинный жуир – это Геракл, это непобедимый воин на полях любовных сражений. По этой причине амурам здесь неинтересно. Они играют атрибутами героического – это трофеи свершенных подвигов. Амуры даже не поднимают взор туда, где на ложе любви Геракл совершает свой очередной подвиг. Герой-самец, герой – циничный соблазнитель – вот истинный идеал мужчины той поры. Наверное, по этой причине и был так популярен знаменитый Казанова?

Геркулес и Омфала

В мифологии Леда соединяется в страстном любовном соитии с Зевсом, который превратился в Лебедя. Художник здесь изображает сцену обольщения Леды. Леда и ее подруга любуются тонкой шеей красавца лебедя. Какой-то замаскированный фаллический образ. Но фаллос еще со времен Римской империи воспринимался как идеальное воплощение мужественности, или virile. На эту тему существует прекрасный комментарий в книге Паскаля Киньяра «Секс и страх». «Мужественность мужчины, – пишет Киньяр, – растворяется в наслаждении так же, как сам человек растворяется в смерти». Но здесь запечатлен момент лишь предвкушающий наслаждение. Отсюда и такое напряжение, исходящее от этой картины. Она полна эвфемизмами, намеками и недосказанностью. Но ясно, что это напряженное затишье перед бурей и фаллос самого Зевса предстает здесь в виде прекрасной длинной и тонкой шеи лебедя. Крепость вот-вот падет. Сам Зевс на наших глазах овладеет этой бесподобной красоткой, а, может, сразу двумя…

Леда и лебедь

Пан (греч.) – божество стад, лесов и полей. Сын нимфы Дриопы и Гермеса. Он был весь заросший волосами, бородатый, козлоногий, с козьими рожками. Входит в свиту Дионисия. Известен пристрастием к вину и веселью. Полон страстной влюбленности к нимфам и преследует их. Пан – это известный эротоман в греческой мифологии. Он не только игрив, но и может нагнать на человека «панический страх». А как это может быть связано с основными идеями века? Дело в том, что Пан возвращается в интеллектуальные сферы восприятия и познания вместе с идеями Руссо о «естественном человеке». Воображаемый образ «дикаря» был ему примером: «Его душа, ничем не волнуемая, отдается единственно чувству нынешнего существования, безо всякого представления о будущем, каким бы близким оно ни было, а его планы, ограниченные, как и его взгляды, едва простираются до конца дня». При этом его естественный человек от природы не порочен, хоть и не добродетелен. У него нет самолюбия, и он склонен был сочувствующим к страданиям других существ. Он не ведает и страстей, так как всегда может удовлетворить свое желание естественным путем. В жизни своего идеального (безусловно, идеализированного!) человека Руссо видел прежде всего торжество равновесия и гармонии. Эти философские идеи оказали огромное влияние на умы Европы, и мы видим в них именно влияние архетипа Пана, который есть не только образ, и не столько ролевой архетип и характер, сколько идея и принцип мироздания. Согласно ему, мир обладает изначальной целостностью, природа наполнена гармонией, человек обладает изначальной беспорочностью… и только цивилизация способна все испортить. Но на картине Буше нимфа Сиринга в страхе перед Паном превратилась в тростник, из которого Пан сделал свирель. На картине художник изобразил сцену появления Пана перед испуганной Сирингой.

Пан и Сиринга

Маркиза де Помпадур

Жанна-Антуанетта Пуассон – официальная фаворитка короля Людовика XV. На протяжении 20 лет имела огромное влияние на государственные дела, покровительствовала наукам и искусствам. Девочка получила хорошее образование, подобающее жене аристократа, знала музыку, рисовала, пела, играла на сцене, музицировала. Отличалась красотой и умом. С ней искал знакомства сам Вольтер. Девушка вышла замуж за Шарля Гийома, владельца имения Этиоль близ Парижа. Жанна имела легкий характер, общительный нрав и, несмотря на замужество, весело проводила много времени в обществе блестящей молодежи. Банкир Жозеф Пари, желая выслужиться перед королем, представил ему Жанну Пуассон. На балу по случаю бракосочетания дофина все надели костюмы тисовых деревьев. Сам король был в маске, а Жанна-Антуанетта прибыла в костюме богини охоты. Знакомство состоялось и вскоре мадам д’Этиоль стала официальной и любимой фавориткой короля Людовика XV. В Версале ей предоставили несколько комнат, соединенных между собой потайной лестницей с королевскими покоями. Затем король подарил ей усадьбу Помпадур вместе с титулом маркизы. Муж дал ей с разрешения церкви развод. С тех пор король одаривал свою маркизу замками, имениями, драгоценностями – двору новоявленная маркиза обходилась дорого. Супруга короля совсем удалилась от дел и из спальни короля. А умная и образованная маркиза де Помпадур активно вникала во все государственные дела, часто на них влияла и многие из них исполнялись по ее решению. Умерла она в 42 года, предположительно от рака легкого.

Венера и Вулкан

Венера (римск.) или Афродита (греч.) – любимая дочь Зевса и супруга бога огня и кузнечного ремесла хромоногого Вулкана (римск.) или Гефеста (греч.) Венера неоднократно изменяла Вулкану с богами и смертными. Она не любила Вулкана и на картине отвернула лицо в сторону от мужа, который с большой любовью тянется к своей жене. Вокруг них ангелы, играющие предметами, с которыми Вулкан работает в своей кузнице. Картина передает пылающую, огнедышащую обстановку. Это воплощение самой страсти, которая пылает в душе восхищенного любовника.

Антуан Ватто

Ватто Антуан (Watteau Antoine, 1684–1721), французский живописец и рисовальщик. Жан Антуан Ватто родился 10 октября 1684 года в городке Валансьен на границе Франции и Фландрии. Около 1702 приехал в Париж, работал как копиист. Учение у живописцев Клода Жилло (1703–1707/08) и Клода Одрана (1708–1709) способствовало пробуждению интереса Ватто к театру и декоративному искусству. В начале своего творчества молодой художник писал батальные сцены, но для него, видимо, столь же привычной была и жанровая живопись рубенсовской традиции, широко открытая чувственной стороне жизни.

Антуан Ватто испытал сильное влияние творчества Питера Пауля Рубенса, произведения которого изучал в Люксембургском дворце в Париже. В 1717 году живописцу было присвоено звание академика. На рубеже 1720-х годов художник посетил Великобританию. Обращаясь к мотивам, почерпнутым из современной ему жизни («Бивак», 1710, Музей изобразительных искусств, Москва; «Савояр с сурком», 1716, Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург), французский живописец вносил в них особую интимность и лирическую взволнованность. В зрелый период творчества Антуан Ватто разрабатывает новый тип сюжетов – театральные сцены и «галантные празднества» (картины «Праздник любви», «Общество в парке», около 1720, – обе в дрезденской картинной галерее), в которых за галантной игрой постоянно повторяющихся персонажей, под маской актера кроется бесконечное разнообразие оттенков поэтического чувства, целый мир тончайших душевных состояний, нередко окрашенных иронией и горечью, порожденной столкновением мира мечты с реальностью. Богатство эмоциональных оттенков в этих картинах и работах Антуана Ватто («Затруднительное предложение», около 1716, «Капризница», около 1718 – обе в Государственном Эрмитаже, Санкт-Петербург; «Меццетен», 1719, в музее Метрополитен, Нью-Йорк; «Паломничество на остров Киферу», 1717–1718, «Жиль в костюме Пьеро» – обе в Лувре, Париж) подчеркивается пейзажем, окрашенным тонким лирическим чувством, изящной выразительностью поз и жестов, изысканностью нежных цветовых сочетаний, трепетной игрой красочных нюансов и как бы вибрирующих мазков. Глубокие размышления французского художника о сущности подлинно высокого искусства, которое он противопоставляет искусству ложно-значительному, парадно-официальному, отразились в картине «Вывеска лавки Э.Ф. Жерсена» (1720, Картинная галерея, Берлин-Далем). Не привыкший выслушивать похвалы своим картинам, художник Антуан Ватто был очень скромен, допуская, что некоторые из его рисунков все же могли бы понравиться публике. Рисунки французский живописец делал исключительно для себя, получая от этого живейшее наслаждение, и хранил их в альбомах. Все удачное в картинах Ватто – содержательность и красота мотива, жестов и поз – извлечено из этих набросков. Столь трепетное отношение к рисункам может показаться нарциссизмом, но за этим проглядывает собственная жизнь художника – и горькая, и счастливая, слишком короткая и озарявшаяся временами тем, что врачи называют pes phthisica – внезапным подъемом сил у больных чахоткой, объяснимым иллюзорной надеждой. Это – жизнь, проведенная в созерцании приятелей-актеров, одетых в переливающиеся атласные костюмы, флиртующих или музицирующих, жизнь, наполненная страстью и отчаянием, и еще самым главным для Ватто – возможностью рисовать. Наверное, Ватто часто рассматривал полотна Веронезе и рубенсовские картины в Люксембургском дворце. Жаль, что король Людовик XV слабо интересовался живописью – он познал бы много радостей, посещая мастерскую художника в нижнем этаже под Большой галереей. При общем невнимании к творчеству выдающегося французского живописца периода рококо многие картины художника были увезены из страны – в Пруссию в XVIII веке, а в XIX столетии в Англию в коллекцию Уоллес. Генерал-директор Лувра Виван-Денон мог бы восполнить этот пробел, когда наполеоновские армии маршировали на Восток, но он этого не сделал. Любопытно, что он не повесил в Музее Наполеона (так переименовали Лувр) даже «Паломничество на остров Киферу» – картину, которая была конфискована в числе прочих почетных произведений упраздненной Королевской Академии. Ватто воспринимался как нечто недостойное славы Франции. Таким образом, искусство художника, с самого начала не имевшее непосредственных продолжателей, не оказало существенного влияния на более позднюю живопись Франции. Поэтическое очарование отличает и рисунки Ватто, выполненные обычно сангиной либо в три цвета (мел, сангина, итальянский карандаш) и запечатлевшие разнообразные типы французского общества начала XVIII века; легкие штрихи и волнистые линии воссоздают в них нюансы пластической формы, движение света, эффекты воздушной среды. Декоративная изысканность произведений Ватто послужила основой сложения рококо как стилевого направления (хотя в целом творчество художника далеко выходит за его рамки), а его поэтические открытия были подхвачены уже после смерти художника французскими живописцами середины – второй половины XVIII века (Шарден, Ланкре, Патер, Буше, Фрагонар и др.). Английское искусство очень многим обязано Ватто. Тернер называл его своим любимым художником и подражал ему в фантазии, названной «Как Вам угодно». В другой своей картине Уильям Тернер представил мастерскую Ватто вместе с художником, работающим (как гласит название) «по правилам Шарля Дюфренуа».

Полотно «Паломничество на остров Киферу» стало этапным в творчестве Антуана Ватто. Это полотно отражает как нельзя лучше простую философию: жизнь – только коротенькое путешествие и его следует совершить как можно комфортабельнее и веселее.

На торжественной церемонии присуждения за него художнику звания академика присутствовал ставший регентом после смерти Людовика XIV герцог Филипп Орлеанский. Это означало окончательное и наивысшее признание на родине выдающегося таланта.

Содержание этого самого известного «галантного празднества» художника вызывает различные мнения. Возможно, перед нами интерпретация известной со времен Ренессанса темы «садов любви», которая привлекала в свое время Рубенса и других мастеров Фландрии и Италии. А быть может, воспроизведение сцены из прециозного романа Поля Таллемана «Езда в остров любви» (1663), популярного в аристократических кругах, ставшего своего рода учебником игры в чары любви. Полотно имело огромный успех, и Ватто исполнил его повторение (1718, Дворец Шарлоттенбург, Берлин), за которым закрепилось название «Отплытие на остров Киферу» (1718–1719). Кифера – райский остров, где царит любовь. На фоне очаровательного пейзажа перед нами предстают идиллические картинки «пастушеской» жизни с эротическим подтекстом. Сцены соблазнения как бы даны в развитии, от простого ухаживания (кавалер справа) до покорности и молчаливого согласия (пары слева). Здесь и пикантные позы, и наигранная чувственность, и интимно-игривая грация. Вот справа кавалер, еще только заигрывающий с девушкой, в то время как Купидон предупредительно дергает ее за юбку; другой кавалер помогает даме подняться на ноги, а его друг уже тянет даму за собой, тогда как та колеблется. Слева, рядом с позолоченной лодкой с гребцами, готовыми отчалить, женщины – которые прекрасны, нежны и наивно распутны – поощряют мужчин. Стиль Ватто отвечал законам галантно-пасторальной живописи, воспевающей призрачный мир счастья и вечной любви. В то же время прелестные полотна как бы намекают на быстротечность жизни, эфемерность земного счастья.

Изображения так называемых «галантных празднеств» были весьма популярны во Франции XVIII в. Пышно одетые парочки танцуют, играют на музыкальных инструментах, болтают или предаются забавам; в сценах господствует атмосфера вечного наслаждения и изысканной тоски.

Отплытие на остров Киферу (1718–719). Дворец Шарлоттенбург, Берлин

Отдых во время охоты. Ок. 1720 Коллекция Уоллес, Лондон

Хотя в картине отсутствуют эротические эпизоды, она наделена несомненной чувственностью. Но, как часто бывает у Ватто, очаровательная фривольность картины омрачена оттенком меланхолии – женская фигура в центре с сожалением оглядывается назад, как бы намекая на быстротечность наслаждения. За картину «Паломничество на остров Киферу» Ватто был принят в члены французской Академии. Эта живописная элегия Ватто строится не на коллизии, действии (неясно даже, отплытие или возвращение изображено на полотне), но лишь на едва уловимых оттенках настроения, общей поэтической и эмоциональной атмосфере. Композиция картин «Отплытие на остров Киферу» и «Паломничество на остров Киферу» лишена устойчивости – герои то группами устремляются вглубь картины, то расходятся парами, то вдруг обращаются к зрителю жестами или взглядом. Персонажи словно подчиняются «видимой» музыке – волнами подымающиеся и падающие линии, объединяющие все шествие, почти танцевальные движения пар, паузы, чередования цветовых пятен создают ощущение слышимой мелодии.

Мечта об острове любви – Кифере – влечет изображенную на картине яркую процессию дам и кавалеров именно от прошлого к будущему. Огромную палитру чувств представил художник в этой процессии – томность, кокетство, жеманность, нежность, придав несколько печальную окраску происходящему, легкая ирония сквозит в том, как легко заменяет Ватто увитую цветами герму Афродиты, изображенную в первом варианте, на мраморную статую Афродиты с амурами – во втором. Так легко, нарушая артистичность первого варианта, художник перегружает композиционно второй вариант, добавляя летящих пухлых розовых амуров, мачту с розовым флагом на корабле, увеличивая число влюбленных пар. Почти в танцевальных па движутся пары по крутому склону берега к тихой воде озера, где ждет их корабль. Переливы светлых и темных пятен звучных цветов, плавный ритм расположения фигур в пейзаже рождают впечатление движущейся волны. Эту мелодичность в движении уловили братья Гонкуры, писавшие: «…кажется, что процессия движется в определенном ритме, и ее движение напоминает гармонию танца».

Суд Париса. Ок. 1718 Лувр, Париж

В картине Ватто видится синтез мечты и реальности, мифа и современности, но какой смысл вкладывал в него сам художник, навсегда останется тайной «манеры Ватто», особое обаяние которой именно в этой недосказанности всего изображаемого им. Однако художник часто бывал недоволен своими работами. «Ватто никогда не бывает удовлетворен своими картинами, что не мешает ему быть одним из нынешних королей кисти», – писал один из его биографов. В приступах уныния и недовольства художник иногда уничтожал свои работы.

«Думаю, что одной из главных причин такого недовольства являлось присущее ему высокое представление о живописи. Могу засвидетельствовать, что он представлял себе искусство как нечто гораздо более возвышенное, чем то, что сам он делал», – писал другой современник Ватто.

Свои мысли об искусстве Антуан Ватто выразил в полотне «Жиль» (1718–1719), исполненном до отъезда в Англию. Для образа, стоящего на просцениуме и словно грустно смотрящего в зал комедианта, позировал, возможно, друг Ватто, одетый в театральный костюм. Его лицо лишено мимики, фигура в белом балахоне неподвижна и выглядит величественной в этом почти двухметровом по высоте полотне. Подчеркнутая простота композиции позволяет выделить выразительное лицо Жиля, его умные печальные глаза. Созданный Ватто образ актера полон человечности, беззащитной доброты. В нем воплощены размышления Ватто о положении художника в мире, полном несправедливости и огорчений, о вынужденном одиночестве. Впервые в его портрете-маске столь сильно и обнаженно была выражена глубокая внутренняя сущность образа. Театрализованный портрет-маска, портрет-амплуа превратился в остро психологический портрет современника. «Жиль» Ватто наделен высоким человеческим достоинством, открытостью души, способной на глубокие чувства.

Когда Ватто был избран членом французской Академии искусств, для его произведений, чтобы описать вид живописи, практикуемый художником, был изобретен особый термин – картины жанра «галантных празднеств». В своей работе «Капризница» художник Жан Антуан Ватто изобразил воображаемых героев – преднамеренно безразличную леди и рядом с ней внимательного и настойчивого спутника. Ватто с нежной иронией показывает, как они флиртуют – кокетливо и вместе с тем невинно – и в результате работы кисти Ватто получилась теплая и очаровательная живопись.

Жиль. 1718–1719 Лувр, Париж

Героиня картины «Капризница» – воплощение той пикантности и изящества, которые были действительно характерны для участников этих восхитительных галантных праздников. Внутренний мир персонажей изящных картин Ватто находится полностью во власти лирического настроения, может быть, только с оттенком легкой грусти или элегической меланхолии. Это произведение искусства относится к последнему периоду творчества Ватто и несомненно является виртуозной работой мастера стиля рококо.

Последователями Ватто были живописцы Ланкре, Патер, Фрагонар, много ему уступавшие, а также отчасти Шарден и Буше. И в этом смысле именно Ватто можно считать самым выдающимся художником этого периода.

Капризница

Но галантные сцены сексуального характера не исчерпывали всех мотивов живописи века Разума. Существовала и еще одна традиция – это изображения женщин с научными инструментами в руках. Подобные изображения были известны еще с античных времен. Эти изображения носят чисто аллегорический характер и обозначают одну из муз – музу астрономии Уранию. Постоянными атрибутами Урании являлись небесная сфера (глобус, позднее иногда армиллярная сфера) и циркуль, а вернее, измеритель. Такова, например, статуя Урании. Подобного рода изображения известны и в эпоху Средневековья, и в эпоху Возрождения, и в европейском изобразительном искусстве более позднего времени, в том числе и в XVII–XVIII вв. (например, из французской живописи картины Э. Лесюера, Л. Булоня мл., Л. Токке и др.). Изображения Урании сопровождаются все теми же атрибутами, и иногда над ее головой помещается венец из звезд. С конца XVII в. в европейском изобразительном искусстве появляются гравюры, а затем и картины, рисующие женщин, так или иначе вовлеченных в разного рода научные наблюдения, опыты и исследования. Самый ранний пример – гравюра конца XVII в., демонстрирующая астрономические наблюдения, которые проводит польский астроном Ян Гевелий совместно со своей женой Эльжбетой. Однако такого рода изображения, где женщина непосредственно занята научными наблюдениями, редки. В европейском искусстве XVIII в. можно увидеть несколько типов женских изображений, так или иначе связанных с инструментами и приборами астрономического или физического характера. Женщина может выступать пассивным наблюдателем тех или иных явлений природы. Такова серия картин «Астрономические наблюдения» Донато Крети (1711 г.) (Музеи Ватикана), где показаны наблюдения за светилами и небесными телами – на двух картинах женщины на природе на первом плане выступают как бы обыденными наблюдателями кометы и Венеры. По-видимому, необходимость отразить наблюдения Венеры (традиционно связанной с женским началом) повлияла на введение в композицию полотна женской фигуры. С середины XVIII в. становятся популярными разного рода научные опыты, которые демонстрируются заинтересованной публике. Женщины также оказываются вовлеченными в эти ученые «забавы», что находит отражение и в произведениях живописи, причем постепенно акцент смещается с заинтересованного наблюдения на непосредственную вовлеченность. Очень популярными были опыты с пневматическим насосом, куда помещали птицу, наблюдая за ее гибелью в процессе откачки воздуха. Самый яркий пример воплощения этого опыта в живописи – картина Дж. Райта из Дерби «Эксперимент с птицей в воздушном насосе» (1768 г., Лондонская национальная галерея).

Дж. Райт принадлежал к так называемому Лунному обществу – кругу интеллектуалов георгианского времени, в который входили также Дж. Пристли, Э. Дарвин, Дж. Уэджвуд и др. Этот момент нашел отражение в картине (действие происходит ночью при свете Луны). На заднем плане можно видеть окно, через которое пробивается свет луны. Члены этого общества собирались раз в месяц, обсуждали последние достижения науки, проводили опыты. В деятельности этого общества, как становится ясно из содержания самой картины, отразились основные идеи века Просвещения, века Разума.

Собрания общества происходили в полнолуние, чтобы участникам было не очень темно возвращаться домой. Отсюда и пошло название «Лунное общество». Члены Лунного общества регулярно встречались в понедельник, ближайший к полнолунию, между 1765 и 1813 гг. в Сохо-Хаус, в Бирмингеме, Англия.

В Лунном обществе никогда не было более 14 основных членов, и каждый член был отмечен своей особой областью знаний, включая величайших инженеров, ученых и мыслителей того времени.

Они интересовались не только наукой, но особенно применением науки для производства, добычи полезных ископаемых, транспорта, образования, медицины и многого другого. Было бы более уместно описать их как революционный комитет той самой далеко идущей из всех революций восемнадцатого века – промышленной революции. Абсолютно уверенные в себе, они навсегда меняли мир. Смелые экспериментаторы твердо верили, что то, что они делают, улучшит жизнь человечества.

Ряды постоянных членов Лунного общества часто пополнялись визитами и корреспондентами более периферийных членов, включая таких, как Томас Джефферсон, Бенджамин Франклин, сэр Ричард Аркрайт, Томас Бедоэс, Анна Сьюард, Джон Смит и т. д.

Среди участников были великие мыслители, такие как: Джозеф Пристли, министр религии и ученый-любитель, открывший кислород, ластик и многое другое. Он также изобрел газированную воду.

К обществу принадлежал и Уильям Мердок, изобретатель газового освещения. А также Уильям Смолл, доктор медицины, который преподавал математику молодому Томасу Джефферсону, будущему президенту США, и который интересовался разработками в области химии и металлургии.

Здесь были Джонатан Стоукс, ботаник; Джеймс Уатт, изобретатель конденсационных и роторных паровых двигателей, процесса раннего копирования и многое другое; а также Джозайя Уэджвуд, знаменитый гончар, художник, дизайнер и дед Чарлза Дарвина. Членом общества был Джон Уайтхерст, производитель часов и научных приборов, новатор-геолог, который многое сделал, чтобы понять, как образовалась Земля. О нем мы уже упоминали в главе, посвященной науке века Разума. Следует вспомнить еще Уильяма Уайтерлинга – врача, ботаника, интересовавшегося еще металлургией и химией. Он наиболее известен благодаря открытию целебных свойств лисичек при лечении болезней сердца.

Американский государственный деятель Бенджамин Франклин был членом-корреспондентом общества, как и другие, в том числе Джон Смит, великий инженер-строитель.

Но все эти ученые мужи, знаменитые члены «Лунного общества», при всем их рационализме были людьми не всегда адекватными, а некоторые из них так просто страдали психическими расстройствами.

В XVIII веке наукой, как правило, занимались состоятельные люди дворянского происхождения. И это, скорее, была их прихоть, рожденная вынужденной праздностью. Например, в Оксфорде преподавал преподобный Уильям Бакленд, который даже на полевые работы, чтобы «поиграть камнями», как это называли благородные члены общества, то есть заняться геологическими изысканиями, так вот чудаковатый Бакленд шел на грязную работу в поле обязательно в своей оксфордской мантии наподобие какого-то мага. За ним числятся и реальные научные достижения, но не меньше помнят его за разного рода чудачества, в которых были замечены почти все «лунатики». Особенно запомнился знаменитый зверинец большого любителя черной парадной мантии. В этом зверинце диким животным, в том числе крупным и опасным, позволялось бродить по дому и саду без какого бы то ни было ограничения. Отличался чудаковатый профессор и стремлением попробовать на вкус любое живое существо. В зависимости от наличия и прихоти хозяина гостям Бакленда могли подать запеченную морскую свинку, мышей в тесте, жареного ежа или вареных морских слизней из Юго-Восточной Азии. Бакленд был способен во всех них находить достоинства, за исключением разве что обыкновенного садового крота, которого он находил отвратительным на вкус. В палеонтологии он стал главным авторитетом по копролитам – окаменелым экскрементам, – и у него был стол, вся поверхность которого была инкрустирована образцами из его коллекции.

Даже во время серьезных научных занятий его поведение было довольно своеобразным. Однажды среди ночи он растолкал свою супругу, возбужденно восклицая: «Дорогая, я убежден, что следы Cheirotherium несомненно черепашьи». В нижнем белье они вместе помчались на кухню. Миссис Бакленд замесила мягкое тесто и раскатала его по столу, а преподобный Бакленд притащил домашнюю черепаху. Плюхнув на стол, они стали ее подгонять и, к вящему восторгу, увидели, что ее следы действительно совпадают с окаменевшими отпечатками лап, изучением которых в то время занимался Бакленд. Чарлз Дарвин считал Бакленда шутом, но шут этот был весьма серьезным исследователем, сделавшим немало для науки.

А теперь внимательно рассмотрим сам опыт, изображенный на картине. Мы видим, что в колбе сидит птица (чтобы подчеркнуть драматизм происходящего, Райт изобразил белого какаду, хотя обычно для подобных опытов использовали воробьев или мелких животных, например, мышей). На колбе установлен кран. Если закрыть его и откачать из колбы воздух, птица задохнется. Сейчас это ясно каждому, но в середине XVIII века многим требовался наглядный пример в качестве научного доказательства. Кислород как особое вещество открыли лишь в 1770-е годы. Мальчик на заднем плане в свете луны за окном опускает клетку, но его снедают сомнения: ведь если птица погибнет, то клетка больше не понадобится.

Мы видим и самого ученого-экспериментатора. Волнистые волосы и длинная одежда ученого гостя делают его похожим на колдуна. И здесь опять на память приходит образ пресловутого Бакленда с его пристрастием к черной мантии. И такие ассоциации не случайны. Просвещение еще не до конца смогло выработать язык строгой науки. В эту эпоху учеными слыли и всевозможные авантюристы, занимающиеся алхимией и каббалой. Такие, как Калиостро и граф Сен-Жермен. Даже Казанова выдавал себя за знаменитого алхимика и каббалиста. Тогда всех странноватых исследователей природы приглашали в богатые дома, чтобы они украсили вечерний досуг хозяев ученой беседой.

На левом плане картины в глаза бросается пара влюбленных. Это дань галантному веку, с которым Просвещение так и не смогло порвать, подчинив все разуму. В отличие от остальных гостей, поглощенных ходом опыта, эти изысканно одетые влюбленные видят только друг друга. Ослепленные любовью, они остаются равнодушными и к опыту, и к ученому, и к невольно возникшим нравственным вопросам: ради доказательства научной истины в жертву приносится прекрасная птица.

Очень важен во всей композиции вопрошающий жест ученого-мага. Одну руку он положил на кран, а другую протягивает зрителям. Он смотрит прямо на нас, словно вопрошая: «Открыть кран и, впустив воздух в колбу, сохранить птице жизнь? Или оставить ее умирать? Вам решать!»

Главный источник освещения на картине – свеча, стоящая справа позади стеклянной чаши. Искаженный силуэт свечи едва просматривается. В чаше лежит череп, залитый кислотой. Райт искусно передает игру света, чем восхитил современников. Но свеча и череп с незапамятных времен символизировали еще и скоротечность жизни, и неизбежность смерти, о чем и напомнил нам художник с помощью особого освещения, сакцентировав на этой детали наше внимание.

Однако есть на картине и увлеченные наблюдатели. Это господин на переднем плане, засекающий время опыта. Он следит за минутной стрелкой на часах в протянутой руке ученого. Он – один из восторженных почитателей научного познания. Мальчик возле него весь изогнулся, малыш весь во внимании и не собирается пропустить ничего.

А прямо перед нами – свободное место. Это пустое место перед столом позволяет ясно видеть все происходящее и одновременно с этим делает нас, зрителей, непосредственными участниками эксперимента.

Научное оборудование разложено на столе наподобие натюрморта. Справа лежит прибор, демонстрирующий силу вакуума, – это магдебургские полушария. Сложите эти полушария вместе, откачайте воздух, и разнять их будет невозможно.

Правее сидит философ. Пожилой человек изображен в грациозной позе мыслителя. Возможно, его тревожат мысли о последствиях новообретенного знания, о власти, которую это знание сулит. Этот образ напоминает, что наука может не только служить на благо людям, но и нести им зло. Какая наглядная демонстрация того, какую ужасную Тень может отбрасывать век Света и Просвещения, век Чистого Разума.

Выше мыслителя изображены две сестрички. Любопытство борется в девочках со страхом и жалостью. Мужчина – наверное отец – успокаивает их и пытается объяснить содержание опыта.

В картине «Пневматический опыт» Шарля-Андре ван Лоо (1771 г., музей-усадьба «Архангельское») действие перенесено в XVII в., а сидящая дама является главной зрительницей, весьма равнодушно взирающей на мертвую птичку. Непосредственной участницей опытов женщина становится в экспериментах с электричеством – а именно с лейденской банкой, изобретенной в 1745 г. Как правило, тело женщины оказывается подходящим проводником для электрического тока, как можно видеть, например, на картине того же ван Лоо «Электрический опыт» (1777 г., музей-усадьба «Архангельское»), парной к предыдущей. Наконец, женщина может выступать и в качестве верной супруги мужа-ученого, как на известной картине Ж.Л. Давида «Портрет Лавуазье с женой» (1788 г., музей Метрополитен). Здесь супруга ученого стоит у стола, заставленного разного рода химическими приборами, и опирается на плечо сидящего мужа.

В русской живописи XVIII в. также можно встретить разного рода женские изображения с приборами и инструментами. Как кажется, наиболее ранний пример десюдепорт Б.В. Суходольского «Астрономия», входящая в группу других аллегорических композиций этого художника. Здесь кавалеры демонстрируют дамам зрительную трубу, армиллярную сферу, а одна из дам рассматривает наугольник. Любопытно, что измеритель, уровень и наугольник лежат на земле на первом плане композиции. Именно они, судя по всему, воспринимаются символическими атрибутами астрономии. На картине А.И. Бельского «Аллегория астрономии» (1756 г., Государственная Третьяковская галерея) аллегорическая фигура женщины держит в руках измеритель, а за спиной помогающего ей путти видна армиллярная сфера.

В 1659 году Роберт Бойль дал поручение сконструировать воздушный (вакуумный) насос, который он обрисовал как «пневматический двигатель». Насос был изобретен Отто фон Герике в 1650 году. Насос Бойля, сделанный Робертом Гуком с поправками самого Бойля, был сложным и проблемным в применении. Но невзирая на трудности, было произведено огромное количество опытов, 43 из которых Бойль позднее обрисовал в своей книге наблюдений. Так, сороковой опыт демонстрировал способность насекомых летать в разреженном воздухе, а 41-й – необходимость воздуха для живых созданий. Он ставился на птицах, мышах, угрях, улитках и мухах; изучалась их реакция на удаление воздуха. Конкретно в книжке был описан опыт с жаворонком.

Ко времени сотворения картины Райтом воздушные насосы стали очень распространенным научным инвентарем, и странствующие лекторы (больше «шоумены», нежели ученые) нередко исполняли «опыт с животным в воздушном насосе» в качестве основного номера своего выступления.

Обычно они проводились в ратушах с продажей билетов или показывались в частных домах для членов разных клубов, – конкретно такая демонстрация представлена на картине Райта. Одним из самых именитых и почитаемых путешествующих лекторов был Джеймс Фергюсон, шотландский астролог и возможный знакомый Джозефа Райта. Понятно, что они оба были друзьями Джона Уайтхерста. Фергюсон отмечал, что нередко вместо животного в опыте употреблялся надутый мочевой пузырь, потому что по-другому зрелище было очень тяжелым для восприятия.

По сути дела – это была самая настоящая казнь над невинным созданием ради науки и восхваления Чистого Разума, то есть настолько чистого, что в этом разуме не оставалось и капли человечности. Райт, использовавший в своем творчестве образы из британской поэзии, возможно, знал следующий стих из «Странника» (1729) Ричарда Сэвиджа (приведен нелитературный перевод): «Итак вот, – есть Движок, что Воздух отторгает, Он без дыханья божие Творенье запирает, Оно слабнет, поникает и трепещет, и молит о Дыханьи. Перед очами плывет сумрачный Образ, – тенистая Темнота Погибели, Но если хороший Воздух снова напоит вволю, Так тотчас новые Сердцебиенья, Пульсы будут в каждой Вене, И с прояснившегося, зажженного жизнью Взгляда, Слетит сырой туман и разлетится Темнота».

Фигуры, изображенные рядом с птицей, ассоциируются с позднесредневековыми изображениями Троицы.

Какаду в то время был редчайшей птицей, чьей жизнью никогда не рисковали даже ради подобных опытов. Он стал известен после иллюстраций, изготовленных во время путешествий капитана Кука в 1770-х годах. До путешествий Кука какаду вывозились как редчайшие экзотичные птицы, и были они необычайно дороги. Райт нарисовал первого какаду в 1762 году в доме Уильяма Чейса, показав его как в отдельной картине «Попугай», так и в портрете Чейса и его супруги. Выбрав настолько редчайший объект для изображения опыта, Райт достигал мощного иронического эффекта, подвергая сомнению ценности эры Просвещения. Белоснежное оперение какаду буквально выстреливает в темной комнате, птица словно светится, а сходство с изображениями Троицы и фигурами этой картины только усиливает ассоциации белоснежного какаду с белоснежным голубем, символизирующим Святой Дух.

Райт выставил картину в 1768 году в Обществе живописцев и в том же году вновь представил ее Кристиану VII, королю Дании. Обозреватели отметили, что картина «умна и энергична», а Гюстав Флобер, видевший это полотно во время своего путешествия в 1865–1866 годах, обрисовывает ее как «очаровательно ординарную и глубокую одновременно».

Музыка эпохи Просвещения

Развитие музыкального искусства в этот период прежде всего связано с именами таких великих композиторов, как Г.Ф. Гендель, Й. Гайдн, К.В. Глюк, В.А. Моцарт, Л.В. Бетховен и др.

Музыкальное искусство этого периода можно поставить наравне с театром и литературным искусством. На темы сочинений великих писателей и драматургов в век Просвещения создавались оперы и другие музыкальные произведения. Опера (итал. opera, буквально – сочинение, от лат. opera – труд, изделие, произведение), жанр музыкально-драматического искусства. Литературная основа Оперы (либретто) воплощается средствами музыкальной драматургии и в первую очередь в формах вокальной музыки.

Опера – синтетический жанр, объединяющий в едином театральном действии различные виды искусств: драматургию, музыку, изобразительное искусство (декорации, костюмы), хореографию (балет). Исторически сложились определенные формы оперной музыки. При наличии некоторых общих закономерностей оперной драматургии все ее компоненты в зависимости от типов оперы толкуются различно. Разнообразны вокальные формы классической оперы. Характеры героев наиболее полно раскрываются в сольных номерах (ария, ариозо, ариетта, каватина, монолог, баллада, песня). Различные функции в опере имеет речитатив – музыкально-интонационное и ритмическое воспроизведение человеческой речи. Нередко он связывает (сюжетно и в музыкальном отношении) отдельные законченные номера, часто является действенным фактором музыкальной драматургии. В некоторых жанрах оперы, преимущественно комедийных, вместо речитатива используется разговорная речь, обычно – в диалогах.

Сценическому диалогу, сцене драматического спектакля в опере соответствует музыкальный ансамбль (дуэт, трио, квартет, квинтет и т. д.), специфика которого дает возможность создавать конфликтные ситуации, показывать не только развитие действия, но и столкновение характеров, идей. Поэтому ансамбли зачастую появляются в кульминационных или заключительных моментах оперного действия. По-разному в опере трактуется хор. Он может быть фоном, не связанным с основной сюжетной линией; иногда своеобразным комментатором происходящего; его художественные возможности позволяют показать монументальные картины истории. В музыкальной драматургии оперы большая роль отведена оркестру, симфонические средства выразительности служат более полному раскрытию образов. Опера включает также самостоятельные оркестровые эпизоды – увертюру, антракт (вступление к отдельным актам). Еще один компонент оперного спектакля – балет, хореографические сцены, где пластические образы сочетаются с музыкальными.

Оперная реформа второй половины XVIII в. была во многом литературным движением. Ее прародителем стал французский писатель и философ Ж.-Ж. Руссо. Руссо занимался также музыкой, и если в философии он призывал вернуться к природе, то в оперном жанре ратовал за возвращение к простоте. В 1752 г., за год до прошедшей с успехом парижской премьеры «Служанки-госпожи» Перголези, Руссо сочинил собственную комическую оперу «Деревенский колдун», за которой последовали язвительные «Письма о французской музыке», где главным предметом нападок стал Рамо, представитель старых оперных традиций. Идея реформы носилась в воздухе. Расцвет разных видов комической оперы был одним из симптомов нового времени. Без бурного развития оперного искусства нельзя себе представить музыку этого исторического периода. На опере мы и остановимся, хотя кому-то это может показаться и довольно узким подходом. В эпоху Просвещения происходит небывалый взлет музыкального искусства. После реформы, проведенной К.В. Глюком (1714–1787), опера становится синтетическим искусством, соединяющим в одном спектакле музыку, пение и сложное драматическое действие. Так, другим фактором, определившим необычайный взлет оперного искусства, явились «Письма о танце и балетах» французского хореографа Ж. Новера (1727–1810), в которых развивалась идея балета как драмы, а не просто зрелища. Опера стала активно использовать и балетные номера, что лишь усиливало общий драматический эффект. Человеком, который смог воплотить реформу оперы в жизнь и сделать ее излюбленным жанром целой эпохи, стал К.В. Глюк. Подобно многим революционерам, Глюк начинал свой творческий путь как приверженец традиции. В течение ряда лет он ставил одну за другой трагедии в старом стиле и обращался к комической опере скорее под давлением обстоятельств, чем по внутреннему побуждению. В 1762 году он познакомился с Раньери ди Кальцабиджи (1714–1795), другом Казановы, которому было суждено вернуть оперные либретто к идеалу естественной выразительности, о чем и писал в свое время Руссо. Но оперы писал и великий Г.Ф. Гендель.

В отличие от И.С. Баха, который не написал ни одной оперы, немецкому композитору и органисту Георгу Фридриху Генделю (1685–1759) принадлежит более сорока опер, но эти оперы отличались невероятной статичностью, в которой не оставалось места для какого бы то ни было драматизма. Это была опера до той реформы, которая случится намного позднее. Эти оперы в большей степени напоминали оратории, не случайно Генделю принадлежат и произведения на библейские темы (оратории «Израиль в Египте» (1739 г.), «Саул» (1739 г.), «Мессия» (1742 г.), «Самсон» (1743 г.), «Иуда Маккавей» (1747 г.) и др.), органные концерты, сонаты, сюиты и т. д. Все это можно рассматривать лишь как тот необходимый строительный материал, из которого и родится новый оперный жанр как знак целой эпохи.

Мастером классических инструментальных жанров, таких как симфонии, квартеты, а также сонатных форм был великий австрийский композитор Йозеф Гайдн (1732–1809). Именно благодаря ему и сложился классический состав оркестра. Ему принадлежат несколько ораторий («Времена года» (1801 г.), «Сотворение мира» (1798 г.)), 104 симфонии, 83 квартета, 52 фортепианные сонаты. Гайдн был близким другом и учителем для таких реформаторов оперного жанра, как Моцарт и Глюк.

Во время пребывания в Лондоне (1745 г.), например, Глюк встретился с Генделем, и музыка немецкого мастера произвела на него огромное впечатление.

Постепенно Глюк пришел к мысли, что оперу необходимо изменить. Первыми операми, созданными по новым правилам, стали «Орфей и Эвридика» (1762 г.), «Альцеста» (17б7 г.), «Парис и Елена» (1770 г.). Глюк написал их на тексты итальянского поэта и драматурга Раньери да Кальцабиджи. Это был первый пример сотрудничества автора музыки и либреттиста в процессе создания оперы. Прежде композиторы писали музыку на уже готовые и отдельно изданные либретто. Взгляды Глюка и Кальцабиджи на сюжет и развитие действия совпадали, что сделало их творческий союз плодотворным.

Для опер Глюк выбирал, как правило, античные сюжеты, в которых воспевался подвиг во имя любви и исполнения долга. Действующими лицами его произведений являлись обобщенные символические фигуры, олицетворявшие нравственные понятия – любовь, верность, самоотверженность и т. д. В драматургии оперы ясно выражена связь с традициями античного театра – количество персонажей минимально, происходящее комментирует хор. Основное внимание композитор уделял слову. Он стремился к тому, чтобы музыка точно выражала дух и настроение поэтического текста. Важную роль в операх Глюка играют речитативы; они всегда звучат под аккомпанемент оркестра (в отличие от секко – речитативов оперы-серии, которые сопровождались клавесином). Главная мелодическая линия проводится в ариях; композитор отказался от виртуозных приемов и украшений, отвлекавших слушателей от содержания текста. Возросла роль оркестра – уже в увертюре были обозначены основные идеи. Скорее всего, эта оркестровая выразительность увертюры получила свое развитие не без влияния Гайдна, мастера классических инструментальных жанров, таких как симфонии. Ведь именно симфонизм и присущ выразительной оперной увертюре, в которой обозначается весь драматизм будущего действия. Именно благодаря Гайдну и сложился классический состав оркестра, без которого и не прозвучала бы ни одна из оперных увертюр, призванных уже с первых аккордов погрузить нас в суть происходящего на сцене.

Произведения композитора получили признание в Вене, но полное понимание мастер надеялся найти в столице Франции, и в 1773 г. он отправился в Париж. Для французской сцены Глюк создал новые редакции «Орфея и Эвридики» и «Альцесты», написал такие оперы, как «Ифигения в Авлиде» (1774 г., по трагедии французского поэта и драматурга Жана Расина) и «Ифигения в Тавриде» (1779 г., по мотивам трагедии древнегреческого драматурга Еврипида). Оперы Глюка, имевшие в Париже большой успех, вызвали тем не менее ожесточенные споры. Общество разделилось на сторонников Глюка и его яростных противников. Композитора поддержали писатели и философы Дени Дидро, Жан Жак Руссо. Однако многие выступили против новшеств – они отстаивали традиционные принципы французской оперы в духе Люлли и Рамо и итальянской оперы-серия. Противники Глюка даже вызвали в Париж в 1776 г. известного итальянского композитора Никколо Пиччинни и добились постановки его опер. Разгорелась так называемая «война глюкистов и пиччиннистов», вызвавшая много споров в парижском обществе. В произведениях Глюка привлекали ясность драматургического развития, цельность образов, классическая строгость и выразительность музыки, естественность и красота мелодий, благородство чувств героев. Творческие принципы композитора приобрели немало приверженцев, но ни один из них не обладал таким же ярким дарованием, поэтому опыт венского мастера можно считать уникальным и не имеющим прямого продолжения. Однако к идее о ведущей роли поэтического текста обращались многие музыканты, в частности, немецкий композитор Рихард Вагнер.

Известно также, что самые искренние и теплые отношения сложились у Вольфганга Моцарта со стариком Гайдном. Моцарт называл Йозефа «папой» и говорил ему «ты», что было редкостью в то время, особенно при большой разнице в годах, которая разделяла музыкантов. Моцарт относился к Гайдну с почтением и благоговением, как ученик к великому учителю, – обстоятельство тем более замечательное, что Гайдна тогда не признавали в Вене, и свою популярность он завоевал позднее, по возвращении из Лондона, когда его юный друг уже покоился в могиле. Моцарт посвятил Гайдну шесть больших квартетов, подчеркивая, что именно у Гайдна он научился, как писать музыку.

Об отношении Моцарта к Гайдну можно судить и по следующему эпизоду: в Вене жил некто Кацелух, хороший пианист и дурной композитор. За неудачу своих произведений он питал ненависть ко всем, чьи сочинения пользовались успехом, и всегда всех бранил. Однажды он сказал Моцарту про одно из произведений Гайдна: «Вот это мне не нравится, вот этого я бы так не сделал». «И я тоже, – ответил ему Моцарт спокойно, – но потому только, что ни вам, ни мне этого бы в голову не пришло, так это гениально».

Гайдн же всегда и всем говорил, что считает Моцарта величайшим гением своего времени. Когда Гайдн уезжал в Лондон, Моцарт провожал его со слезами, уверенный, что больше им уже не суждено будет свидеться. И он не ошибся – это свидание действительно оказалось последним.

Старик пережил своего молодого друга и оплакал его преждевременную кончину.

Вольфганг Амадей Моцарт (1756–1791), был вундеркиндом, благодаря чему прославился еще в раннем детстве. Ему принадлежат свыше 20 опер, среди них знаменитые «Свадьба Фигаро» (1786 г.), «Дон Жуан» (1787 г.), «Волшебная флейта» (1791 г.), около 50 симфоний, множество концертов, фортепианных произведений (сонат, фантазий, вариаций), неоконченный «Реквием» (1791 г.), песни, мессы и др.

Нелегкая судьба, наложившая свой отпечаток на все творчество, была у немецкого композитора.

Немецкий композитор и музыковед XVIII века И. Форкель утверждает, что в 1784 в немецкоязычной Европе работало более 340 композиторов. Большинство из них находилось на службе при дворе. Франц Йозеф Гайдн был, возможно, последним и самым выдающимся придворным музыкантом. После смерти князя Николауса Эстерхази Гайдн получил свободу и обрел новый статус гастролирующего музыканта-антрепренера. Однако этот новый статус занимал лишь последние годы жизни композитора. Моцарт же почти всю жизнь творит в роли свободного художника. Была ли эта разница в социальном положении определяющей для творчества этих композиторов?

Общеизвестно, что служба при дворе давала Гайдну неоспоримые преимущества. Во-первых, в его распоряжении находился прекрасный оркестр. Гайдн писал: «Как дирижер оркестра, я могу экспериментировать и наблюдать, что усиливает и что ослабляет эффект, и, следовательно, улучшать, изменять или вводить новые приемы». Однако же Гайдн не был свободен в выборе собственных сочинений. Все его произведения – это музыка по случаю, заказанная князем для конкретных событий. Однажды, когда его спросили, почему он никогда не писал квинтетов, Гайдн недоуменно заявил: «Никто не заказывал мне квинтетов». То есть круг его сочинений ограничивался лишь запросами князя. К тому же вероятность повторного исполнения произведений была чрезвычайно мала.

Ученики Гайдна – и Моцарт, и Бетховен – отвергли статус придворного музыканта и заняли совершенно иное социальное положение независимого гастролирующего музыканта, ориентирующего свои сочинения не только на «высшие круги», но и на новую городскую публику.

Итак, Моцарта не устраивает зависимое положение, и он выбирает гораздо более неопределенное и в какой-то степени рискованное положение свободного музыканта. Интересно, что, переняв от Гайдна многое в музыкальной сфере, Моцарт идет совершенно иным путем в социальной. Что Моцарт не взял от Гайдна – так это его покорную преданность службе.

Это противоречие, новое понимание роли художника, его возросшее самосознание повлияло и на отношение к публике. Если Гайдн, будучи придворным музыкантом, хорошо знал вкусы своих слушателей, специально изучал их, то Моцарт пишет для публики, которую он не знает. И, возможно, для той, которая еще не существует. Ведь, как известно, не все произведения Моцарта были приняты и поняты при его жизни. Достаточно вспомнить вступление к Диссонантному квартету К.465, поражающее слух даже современного музыканта. Для Гайдна главным была именно публика как воспринимающая сторона, у Моцарта же центр тяжести смещается на само произведение, на его индивидуальность. Это приводит к тому, что начинает формироваться новый тип слушателя, которого, по сути, еще нет, но который может понять и оценить по достоинству эту индивидуальность. Чтобы проиллюстрировать вышесказанное, обратимся к словам Умберто Эко, который прекрасно объясняет этот процесс с точки зрения литературного текста: «Разницу я вижу только между текстами, ориентированными на формирование нового идеального читателя, и текстами, ориентированными на удовлетворение вкуса публики такой, какая она есть. Во втором случае мы имеем дело с продуктом, изготовленным по стандарту серийного производства. Автор начинает со своеобразного исследования рынка, а потом подстраивается под его законы. Что он работает по шаблону – становится ясно немного погодя, при рассмотрении нескольких книг в совокупности: во всех этих книгах, меняя имена, географию и детали, он развивает один и тот же сюжет, которого ждет от него публика. В других же случаях – когда автор создает новое и помышляет о читателе, которого пока нет, – он действует не как исследователь рынка, составляющий перечень первоочередных запросов, а как философ, улавливающий закономерности Zeitgeist‘a. Он старается указать читателю, чего тот должен хотеть – даже если тот пока сам не понимает. Он старается указать читателю, каким читатель должен быть».

То же можно сказать и о музыкальном произведении. Так, Гайдн, аккумулируя все типическое, работает на ту публику, которая у него есть. Моцарт же, высвобождая индивидуальность, вольно или невольно адресует свои сочинения «идеальному слушателю». Моцарт сочиняет «не чтоб полюбиться той публике, которая есть, а чтобы воспитать новую публику, которой еще нет, но которая в его текст не может не влюбиться». Таким образом, творчество Моцарта – это та точка отсчета, когда композитор перестает подчиняться вкусам публики, а сам текст произведения начинает формировать свою идеальную публику.

Индивидуальный стиль венского классика отчетливо выражен в мельчайших эмоциональных изгибах хроматически обостренной мелодической линии соль-минорного струнного квинтета; но не менее того – в веселом, неудержимо стремительном потоке звуков увертюры «Свадьбы Фигаро»; и так же ярко – в трагедийном звучании начальных тактов «Дон Жуана».

В музыке Моцарта можно уловить «вертеровские» и «фаустовские» настроения Гете и мятежный порыв Карла Моора («Разбойники» Шиллера). В ней есть и смех Бомарше, и мудрость Лессинга, и светлая пластичность лирики Гете.

Моцарт расширил идейный и эмоциональный диапазон симфонической и камерной музыки, внес в нее глубокий психологизм. Он усилил контрастность, напряженность и активность тематической разработки. Драматический конфликт заложен у Моцарта нередко уже в самой музыкальной теме. Так, в первой теме симфонии до мажор («Юпитер») волевому началу противостоит томительно-нежный образ. Главной партии симфонии соль минор присущи скорбная взволнованность и мужественная энергия. Темы наполнены широким дыханием и гармонически насыщены. Певучестью проникнуты все голоса инструментальных произведений Моцарта.

Моцарт создал около 50 симфоний. К венскому периоду относятся шесть симфоний. Название «Юпитер» было присвоено величественной до-мажорной симфонии позднее. Ее можно окрестить также «Героической» симфонией Моцарта. Любопытно, что среди всех симфоний Моцарта только две минорные и обе в тональности соль.

Камерное наследие Моцарта включает, помимо струнных квинтетов и квартетов, ряд ансамблей для струнных инструментов с фортепиано и с духовыми инструментами, для фортепиано с духовыми инструментами, сонаты для скрипки и фортепиано и т. д.

Если бы Моцарт оставил нам только симфонии, концерты, сонаты и ансамбли, то и этого было бы вполне достаточно, чтобы признать его величайшим музыкантом своей эпохи и корифеем мировой культуры. Но Моцарт – оперный композитор не уступал Моцарту – симфонисту. Рассмотрим две из знаменитых опер Моцарта – это «Дон Жуан» и «Волшебная флейта».

После огромного успеха «Свадьбы Фигаро» в Праге Моцарт получил от пражского театра заказ на новую оперу. Выбор композитора пал на сюжет «Дон Жуана». К сочинению музыки он приступил в мае 1787 года, премьера состоялась в Праге 29 октября того же года. Для венской постановки (7 мая 1788 года) в музыку оперы автором были внесены некоторые изменения. Либретто, написанное Л. да Понте (1749–1838) на итальянском языке, выдержано в комедийном плане. Однако музыка Моцарта выводит оперу за рамки комедии. Композитор создал замечательно глубокое произведение, полное больших страстей и острых столкновений характеров.

Дон Жуан Моцарта – образ сложный, многогранный. Осуждая своего героя на гибель, композитор в то же время поэтизирует, облагораживает его облик: моцартовский Дон Жуан отважен, обаятелен, полон беспредельной жизненной энергии. Остальные персонажи оперы – неразлучный спутник Дон Жуана Лепорелло, одновременно и восхищающийся своим барином и порицающий его, гордая донна Анна, страстная донна Эльвира, кокетливая Церлина, Оттавио, Мазетто – занимают подчиненное положение. Их поступки, мысли и чувства связаны с действиями Дон Жуана.

В основе оперы Моцарта «Дон Жуан» лежит легенда о дерзком и отважном искусителе, который с легкостью покорял женские сердца. Со времен своего возникновения этот сюжет занимал умы многих великих писателей и композиторов, которые постоянно к нему обращались. Возникшая в средневековой Испании, легенда эта приобрела широкую известность во многих европейских странах. Сюжет был впервые обработан испанским драматургом Тирсо де Молина (1571–1648) и впоследствии привлекал многих писателей, в том числе Мольера и Гольдони. В XIX столетии к образу Дон Жуана обращаются Байрон, Гофман, Пушкин, Мериме и др. Неоднократно использовали эту тему и музыканты – в 1761 году в Вене был поставлен балет Глюка «Дон Жуан»; известен также целый ряд опер на тот же сюжет. В этих произведениях легенда о Дон Жуане получала разную трактовку. В некоторых из них, имеющих религиозно-поучительную окраску, Дон Жуан охарактеризован как преступный, грубый сластолюбец, получающий заслуженное возмездие. Но нередко в его образе подчеркивались иные, привлекательные черты – бесстрашие, чувство чести, остроумие, вечные поиски идеала, смелый бунт против обветшалых норм морали.

Сам композитор назвал свое произведение веселой драмой, в которой с особой изящностью переплетаются трагическое и комическое, бытовое и возвышенное. Опера полна выразительных номеров, раскрывающих истинные чувства героев, традиционных сцен с переодеваниями и даже содержит сцену рокового возмездия. А Дон Жуан предстает перед нами смелым, обаятельным и необычайно энергичным героем.

Интересные факты

• Интересно, что многие деятели искусства считали это произведение величайшим творением в истории музыки. Однако другой венский классик Л. Бетховен выделял все же «Волшебную флейту», так как считал сюжет «Дон Жуана» аморальным.

• Опера была написана в достаточно короткие сроки, заказ был получен в мае 1787 года, в октябре этого же года прошла премьера. Увертюра же написана была и вовсе накануне представления.

• Нередко можно встретить легенду, что во время написания оперы композитор и либреттист встречались в Праге с Казановой, чтобы получить консультацию, однако этот факт не подтвержден документально.

• Либреттист Лоренцо да Понте в своем сценарии для оперы решил вписать два своих любимых итальянских продукта: вино Марзимино и сыр Джиунката.

• Всем известное название оперы «Дон Жуан» – первоначально было не таким. Первоначально произведение называлось «Наказанный распутник, или Дон Жуан».

• В своих дневниках Лоренцо да Понте вспоминал интересную ситуацию, которая его вдохновляла во время сочинения либретто к опере. Вспоминая те несколько недель, которые ушли у него на создание либретто для «Дон-Жуана» и, кстати, одновременно еще двух других, он писал: «Я садился за мой письменный стол и оставался за ним двенадцать часов. Справа от меня была бутылка токайского, в центре чернильница, а слева портсигар с севильским табаком. В моем доме жила с матерью очаровательная шестнадцатилетняя девушка, которая помогала по хозяйству. (Как бы я хотел любить ее как дочь, но…). Она приходила ко мне в комнату всякий раз, когда я звонил в колокольчик, что, по правде сказать, я делал довольно часто, особенно когда мое вдохновение остывало. Она приносила мне то бисквит, то чашечку кофе или же ничего такого, а лишь свое прелестное личико, всегда живое, всегда улыбающееся, и делала именно то и именно так, что вдохновляло мою поэтическую фантазию и рождало блестящие идеи».

Лоренцо да Понте написал либретто меньше, чем за месяц.

Зафиксирован случай, как Моцарт, недовольный работой оперной дивы, исполняющей партию Церлины, во время репетиции лично вышел на сцену. Ему не нравилась реакция актрисы на предложение Дон Жуана во время бала, которое было довольно откровенным и даже непристойным. Автор поднялся на сцену, подошел к певице и что-то прошептал ей на ухо, а затем шлепнул по попе. Ответ не заставил себя долго ждать: ошарашенная актриса пнула композитора. Тогда, удовлетворенный поступком дивы, маэстро сказал, что именно такую реакцию он и ожидал, потому что она натуральная и настоящая, а не то, что до этого изображала певица.

Удивительно, что премьера оперы была удачной и вызвала положительные впечатления у публики. У многих певцов не были выучены партии, так как композитор дописывал их в последние дни, и артисты получили ноты прямо перед началом выступления.

Увертюра (говорят, что она была спешно оркестрована накануне премьеры) начинается торжественной музыкой, которая сопровождает роковое появление Каменного гостя в последней сцене оперы. Эти тридцать тактов написаны в миноре. Но когда они проходят, увертюра разражается солнечным мажором и теперь звучит необычайно живо, как и должна звучать увертюра к drama giocoso. Без какого бы то ни было перерыва увертюра сразу же приводит к первому действию.

ДЕЙСТВИЕ I

Сцена 1. Лепорелло, слуга Дон Жуана (типичный персонаж низкой комедии), ожидает своего хозяина у дома севильской красавицы донны Анны, пока тот любезничает с нею. Лепорелло весьма комично сетует на свою судьбу. Вскоре появляется Дон Жуан, преследуемый негодующей донной Анной. Очевидно, он переоделся доном Оттавио, женихом донны Анны. Донна Анна взывает о помощи, и на ее крик является ее отец, Командор Севильи, чтобы сразиться с вторгшимся в дом дочери наглецом. Дон Жуан не хочет использовать преимущество своего более молодого возраста, но принужден обнажить шпагу. Поединок краток, и вот старый господин убит. Дон Жуан и его слуга быстро удаляются. Возвращается донна Анна, теперь с доном Оттавио. Стоя над телом убитого Командора, они торжественно клянутся отомстить убийце.

Сцена 2. На безлюдной дороге неподалеку от Севильи Дон Жуан неожиданно встречает донну Эльвиру, даму, которую когда-то соблазнил в Бургосе, а потом бросил. Ему едва удается избавиться от нее, осыпающей его упреками (Ah, chi mi dice mai!; «Ах, если б мне сказали»). Дон Жуан оставляет ее Лепорелло, чтобы тот объяснил ей, как обстоят дела. Воистину очень странная услуга, которую этот парень оказывает даме: он демонстрирует донне Эльвире длинный список любовных побед, которые его хозяин одержал во многих местах – больше двух тысяч имен. Это знаменитая ария Лепорелло, известная как «Каталог всех красавиц» (Madamina, il catalogo e questo – «Вот извольте! Этот список красавиц»). Эльвира уходит, тоже поклявшись отомстить.

Сцена 3. В следующей сцене Дон Жуан пускается в авантюру, которой суждено стать последней в списке его гипотетических побед. Он и Лепорелло оказываются на деревенском празднестве, где отмечается свадьба молоденькой Церлины и толстяка Мазетто. Дон Жуан сражен красотой прелестной девушки и в очень красивом дуэте (La ci darem la mano – «Ручку, Церлина, дай мне») приглашает ее в свой замок. Но тут путь им преграждает донна Эльвира, которая предупреждает Церлину об опасности и уводит с собой (Ah, fuggi il tradito – «Беги, беги скорей»). Вслед за донной Эльвирой является донна Анна с доном Оттавио. Последние двое знают Дон Жуана лишь мельком и еще не подозревают, что именно он и есть убийца отца донны Анны.

Но его голос звучит странно знакомо для донны Анны, и она сообщает Оттавио, что это, может быть, как раз тот, кого они разыскивают. Оттавио, оставшись один, поет чудесную арию Dalla sua pace («Мир и покой твой я охраняю»), в которой клянется сделать все, лишь бы покой был в душе его любимой Анны. В заключение этой сцены (хотя это окончание иногда исполняется как самостоятельная сцена) Лепорелло сначала повторяет упреки Дон Жуану по поводу своей службы, грозя уйти от него, но затем приободряется, когда Дон Жуан хвалит его за то, что ему удалось сделать. Лепорелло, по-видимому, смог успокоить ревнивого Мазетто, накормить и напоить большинство из крестьян, выставить за ворота донну Эльвиру, которая настраивала против Дон Жуана свою новую protege, Церлину. Дон Жуан так доволен, что разражается одной из самых искрящихся арий – так называемой «Арией с шампанским», – в которой предвкушает свои новые любовные победы на предстоящем празднестве.

Сцена 4. В саду замка Дон Жуана Церлина пытается умиротворить своего жениха, разгневанного ухаживаниями за ней Дон Жуана. Ей удается это сделать в очаровательной арии Batti, batti («Ну прибей меня, Мазетто»). Это не останавливает злодея – Дон Жуана – от попыток уговорить девушку, но на время его домогательства пресекает Мазетто. Вскоре мы слышим доносящиеся из замка звуки знаменитого менуэта. Лепорелло, стоя на балконе, видит, как к замку приближаются фигуры в масках, и любезно приглашает их принять участие в вечеринке. Но прежде чем войти, они поют торжественный и необычайно красивый терцет (Protegga, il giusto cielo – «Не дай ему, о небо, от нас теперь уйти»). За масками скрываются донна Эльвира, донна Анна и дон Оттавио. Они взывают к небесам, дабы они помогли им покарать злодея.

Сцена 5. На самом балу события развиваются очень весело. Три группы танцоров танцуют под звуки трех оркестров, играющих одновременно в трех разных ритмах! Пока Лепорелло отвлекает Мазетто, приставая к нему, чтобы он потанцевал с ним, Дон Жуан пытается увлечь Церлину в отдаленную комнату. Она кричит и зовет на помощь, убегает от него, и вот неожиданно его обступают с угрозами одновременно все его враги. Однако Дон Жуан не из пугливых. Он выхватывает свою шпагу, и в волнующем финале этого действия с ее помощью ему удается скрыться от преследователей.

ДЕЙСТВИЕ II

Сцена 1. В первой сцене второго действия мы застаем Дон Жуана за его прежними проделками. Он уговаривает своего упирающегося слугу Лепорелло поменяться с ним шляпой и плащом, чтобы он успешнее мог поволочиться за служанкой донны Эльвиры. Но в этот момент на балконе появляется сама донна Эльвира, желающая услышать серенаду себе. Когда же она спускается, ее увлекает Лепорелло, в свою очередь переодевшийся Дон Жуаном. Теперь Дон Жуан – в костюме своего слуги – поет серенаду Deh, vieni alla finestra («О, выйди поскорее»), аккомпанируя себе на мандолине. Его, однако, прерывает Мазетто, пришедший сюда с товарищами, чтобы поколотить распутника. В темноте они приняли переодетого Дон Жуана за Лепорелло, и Дон Жуану удается отослать помощников Мазетто на площадь, чтобы там искать якобы настоящего Дон Жуана. Сам он тем временем дает тумаков бедному Мазетто. Сцена завершается появлением Церлины, которая находит своего жениха поверженным на землю, и тут она поет арию Vedrai carino («Видишь, миленький»; в клавире: «Средство я знаю». – А.М.). Ее любящее сердце, говорит она, залечит его раны.

Сцена 2. В саду дома, где живет Командор, прохаживаются Лепорелло и донна Эльвира, все еще считающая, что это Дон Жуан. В сад также заходят донна Анна и дон Оттавио, а потом Церлина и Мазетто. Лепорелло, видя, к чему все идет, чтобы спастись от врагов своего хозяина, снимает с себя облачение Дон Жуана, и ему удается улизнуть. Теперь Оттавио уверен, что именно Дон Жуан убил Командора (хотя его аргументы в пользу этого решения весьма туманны), и он намерен предать Дон Жуана суду. Прежде всего он заявляет о себе в одной из самых чудесных – и наиболее сложной – из когда-либо написанных теноровых арий – Il mio tesoro («К милой невесте скромной теперь поспешить»).

Далее следует комедийная сцена, почти всегда опускаемая в современных постановках оперы, в которой Церлине удается схватить Лепорелло, протащить по всей сцене и привязать к креслу; она даже угрожает ему бритвой. Но Лепорелло и на сей раз удается ускользнуть. Затем следует чудесная ария донны Эльвиры Mi tradi quel’alma ingrata («Мне изменяешь ты, душа неблагодарная»; в клавире: «Он принес одно лишь несчастье». – А.М.), которая все же исполняется в современных постановках обычно перед самым закрытием занавеса.

Сцена 3. В два часа ночи Дон Жуан и Лепорелло встречаются на церковном кладбище перед конной статуей Командора. Добродушно рассказывает Дон Жуан о своем последнем похождении (в костюме Лепорелло): он повстречал хорошенькую женщину, которая ласково отнеслась к нему («Я догадался, что с нею верно знаком ты», – говорит Дон Жуан). Выясняется, что это жена Лепорелло. Дон Жуан весело смеется. Но разговор Дон Жуана со слугой прерывает призрачный голос, произносящий: «Смеяться кончишь ты этой же ночью». Это говорит статуя. И Лепорелло, дрожа от страха, читает на ее постаменте: «Безбожному убийце я и в могиле расплату приготовлю». Вся бравада Дон Жуана улетучивается. Он приказывает слуге пригласить статую на ужин. Дважды звучит приглашение, и дважды каменная фигура принимает его – один раз дает согласие кивком головы, второй раз – произнося Si («Да»). Придя в себя, Дон Жуан, как бы между прочим, говорит: «Со мной он снова дружен, придет ко мне на ужин».

Сцена 4 (очень короткая). Дон Оттавио пытается убедить донну Анну, что Дон Жуана уже скоро постигнет наказание и ей следует принять его – дона Оттавио – предложение выйти за него замуж. Ее ответом является ария Non mi dir bell’ idol mio («Нет, жестокой, милый друг мой, ты меня не называй»). С необыкновенной нежностью она говорит ему, что она действительно любит его, но ее скорбь об отце еще так сильна, что она не может думать о браке.

Сцена 5. Последняя страшная сцена начинается очень весело. Дон Жуан пирует в своей роскошной столовой; домашний оркестр играет для него разные популярные мелодии, которые Лепорелло узнает и называет (этот сюжетный штрих – вставка в либретто самого Моцарта – А.М.). Одна из них – «Non piu andrai» («Мальчик резвый») из «Свадьбы Фигаро». Эта мелодия была необычайно популярна в Праге в 1787 году.

Донна Эльвира вносит первую серьезную ноту, когда обращается к Дон Жуану с мольбой и заклинанием, чтобы он изменил свой образ жизни. Но он легкомысленно парирует ее просьбы. Неожиданно раздается торжественный стук в дверь. Донна Эльвира устремляется к двери, но сразу же возвращается с криком ужаса. Несмотря на приказ хозяина, Лепорелло отказывается открыть дверь. Тогда Дон Жуан делает это сам и находит в дверях статую, явившуюся на ужин. И когда уже на приветствие Командора Дон Жуан протягивает ему руку, тот сжимает ее с требованием, чтобы он покаялся. Дон Жуан отказывается изменить свою жизнь, и в этот момент пол зала разверзается и весь дворец исчезает в адском пламени.

Но опера на самом деле завершается на более приятной ноте. Дон Жуан умер, и предполагается, что он попал в ад. Все же остальные персонажи извлекли из этой истории каждый свой урок. И вот они рассказывают нам о своих будущих планах. Это и есть очень мелодичный финал оперы. Анна обещает Оттавио через год выйти за него замуж (пока она должна соблюдать траур); свадьба Церлины и Мазетто состоится гораздо раньше; Эльвира уйдет в монастырь; что касается Лепорелло, то он подыщет себе получше хозяина. Чопорные немецкие оперные режиссеры, все еще интерпретирующие «Дон Жуана» как глубокомысленный философский трактат, часто выпускают эту концовку как слишком, на их взгляд, легкую.

Вопрос с последней сценой оперы – scena ultima – решается не так просто. Традиционное мнение таково: в пражской премьере оперы (1787) заключительная сцена исполнялась, тогда как из первой венской постановки (1788) она была изъята. Однако и по поводу пражской постановки были высказаны сомнения. Один из аргументов тот, что в Праге роли Командора и Мазетто исполнял один и тот же певец, и он не мог успеть переодеться из Командора в сцене смерти Дон Жуана в Мазетто в заключительной сцене оперы, следовательно, пришлось бы вводить замену, что представляется невероятным. Однако исполнялась или не исполнялась эта сцена в первых постановках оперы – вопрос, быть может, даже не столь важный. Фактом остается то, что она была сочинена либреттистом и композитором. Что касается изменений, то для венской постановки они были сделаны и в других частях оперы. Важный вывод из всей этой, длящейся вот уже два столетия, дискуссии сформулирован в предисловии к публикации партитуры «Дон Жуана» в академическом издании Полного собрания сочинений Моцарта: «Строго говоря, лишь одна-единственная редакция «Дон Жуана» безусловно может претендовать на аутентичность: это опера в том виде, как она сочинена для Праги и с беспримерным успехом исполнена там 29 октября 1787 года. Одновременно это единственная редакция, которую можно точно определить. Ибо так называемая «венская редакция» по всему тому, что можно заключить из известных до сих пор материалов, меньше всего может быть признана однозначной; напротив, до самого последнего представления, состоявшегося в Вене при жизни Моцарта (15 декабря 1788 года), она сохраняет характер непостоянный, экспериментальный, не окончательный» (Mozart W.A. Neue Ausgabe samtlicher Werke, 11/5/17), 5.ХI ff. – А.М.) Генри У. Саймон (в переводе А. Майкарапа).

Музыка в опере «Дон Жуан»

Моцарт назвал свою оперу dramma giocosa, что означает «веселая драма», или, в свободном переводе, трагикомедия. Название это подчеркивает своеобразие произведения, в котором сплетаются трагическое и комическое, возвышенное и бытовое. Эта особенность придает опере большую жизненную правдивость. Мастер музыкально-психологической характеристики, Моцарт ярко и выразительно рисует в ариях чувства своих героев, а их взаимоотношения, порой тонкие и сложные, раскрывает в многочисленных ансамблях. Драматургия оперы строится на сопоставлении противоположных начал – радости, света и рокового возмездия, бурлящего потока жизни и холода смерти, воплощенных в образах Дон Жуана и Командора.

На контрасте мрачного, трагического вступления и брызжущей весельем следующей за ним части основана увертюра.

В первом акте – быстрое чередование различных эпизодов. Небольшая шутливо-грубоватая ария Лепорелло «День и ночь изволь служить» рисует образ этого комического персонажа. В музыке драматического терцета одновременно воплощены тяжелое раздумье Дон Жуана, прерывистая речь умирающего Командора, испуг Лепорелло. Бурной, страстной взволнованностью насыщена ария оскорбленной Эльвиры «Где он, узнать решила». В обращенной к Эльвире арии Лепорелло «Вот извольте» комическая скороговорка сменяется плавным, нежно-вкрадчивым менуэтом, пародирующим обольстительные речи Дон Жуана. Красота мелодики и выразительность отличают дуэт Дон Жуана и Церлины «Ручку мне дашь свою ты»; мягкая, обволакивающая чувственной прелестью речь Дон Жуана звучит все настойчивее, в то время как все более робкими становятся музыкальные фразы колеблющейся Церлины. Возвышенно-благородный склад души донны Анны раскрывается в арии «Теперь нам известно».

Развитие второго акта связано с непрерывным нарастанием напряжения. Ария Дон Жуана «Чтобы кипела кровь горячее» впечатляет блеском и жизнерадостностью; танцевальное движение, четкие контуры легкой стремительной мелодии передают кипучее веселье, охватившее Дон Жуана, его страстную любовь к жизни. Ария наивной и лукавой Церлины «Ну, прибей меня, Мазетто» пленяет изяществом мелодики. Центральный эпизод акта – сцена бала, где голоса действующих лиц сочетаются с одновременным звучанием трех инструментальных ансамблей, играющих менуэт, контрданс и лендлер. В большом секстете, завершающем акт, гневному напору голосов мстителей отвечают короткие реплики смущенных Дон Жуана и Лепорелло.

Третий акт распадается на две части. В первой преобладают комические, бытовые эпизоды; во второй обнажаются контрасты, усиливается трагический план «веселой драмы». Терцет Эльвиры, Дон Жуана и Лепорелло замечателен широтой мелодического дыхания вокальных партий и оркестрового сопровождения. Простая и плавная песенная мелодия лежит в основе серенады Дон Жуана, которую он поет под аккомпанемент мандолины. Секстет (мстители и Лепорелло) – развернутая сцена, полная движения и выпуклых контрастов. В сцене на кладбище грозные возгласы командора вторгаются в беззаботную речь Дон Жуана и торопливую скороговорку перепуганного Лепорелло, создавая ощущение беспокойства близости развязки. Радостное настроение Дон Жуана в начале последней картины подчеркивает исполняемые сценическим оркестром отрывки из модных во времена Моцарта опер, в том числе и из «Свадьбы Фигаро».

Эпизод появления статуи Командора вносит в музыку мрачный колорит; зловещая бесстрастность его фраз оттеняется грозным звучанием тромбона. В светлых тонах выдержан заключающий оперу секстет.

«Волшебная флейта»

История создания.

Друг и либреттист Моцарта, Эмануэль Шиканедер, артист, режиссер, драматург, одна из наиболее интересных личностей в истории музыки, прожил богатую приключениями жизнь. Уже полтора столетия назад он ставил спектакли на открытой сцене, правда, эти представления носили на себе довольно сильную печать ярмарочных комедий.

Жизнь Шиканедера была полна подъемов и падений. Он то появляется перед публикой, как богатый денди, то вдруг исчезает на долгое время и скитается по дорогам с бродячими труппами.

Ко времени создания «Волшебной флейты» он был владельцем театра в Видене, окраине Вены, и – что в его жизни не редкость – стоял на пороге краха. Идущий ко дну «корабль» театра мог спасти только потрясающий успех или, как говорят в наши дни, кассовый спектакль.

И вот Шиканедер принимается за тщательное изучение публики: каков должен быть жанр, стиль, который обеспечил бы успех; какой композитор мог бы привлечь в театр зрителей? В отношении жанра вопрос скоро был выяснен: публика, особенно простые люди венского предместья, с восторгом принимали так называемые «волшебные оперы».

Сюжет этих сказочных пьес весьма однообразен. Герой лишается своей возлюбленной, которую увозят в далекие, страшные края. Влюбленный обращается к тайным стихиям, которые награждают его волшебными чарами. Одолев с их помощью злые силы, герой вновь встречается со своей возлюбленной.

Шиканедер имел в качестве примеров много образцов. Так, к его услугам было сказание из собрания Виланда – «Лулу, или волшебная флейта», затем опера Гизеке «Оберон, царь фей» и много других аналогичных по теме, родственных по духу пьес, зингшпилей, народных комедий.

Итак, вопрос жанра Шиканедер разрешил. Теперь оставалось лишь отыскать композитора. Он избрал Моцарта.

Великий композитор, после создания таких шедевров, как «Похищение из сераля», «Свадьба Фигаро», «Дон Жуан», с трудом зарабатывал на хлеб, здоровье его было не в порядке. Однако он не смог противиться уговорам Шиканедера. Он принял предложение, хотя одновременно с сочинением «Волшебной флейты» писал для неизвестного ему заказчика «Реквием», а Прага ждала партитуру оперы «Милосердие Тита». Больной, находившийся в подавленном настроении композитор, хотя и не имел достаточно времени для работы над «Волшебной флейтой», тем не менее создал подлинный шедевр.

Либретто и в первоначальной форме было полно противоречий и сказочных небылиц, а поспешная переделка лишь усилила неразбериху.

Дело в том, что Шиканедер, чтобы избежать конкуренции с оперой «Каспар-фаготист», готовящейся к постановке в то же самое время, спешно переработал уже почти наполовину готовую оперу и таким образом поставил на голову не только сюжет, но и характеристики отдельных образов. Понять актуальные в свое время намеки, содержащиеся в либретто, сегодня уже почти, а то и совсем невозможно. Современники восприняли либретто с большим интересом и видели в сюжете «Волшебной флейты» изображение революционных событий Европы, политические интриги, исторические связи. Для нас ценность «Волшебной флейты» составляет не ее сюжет, а беспримерно богатая музыка, которая покрывает чистым золотом настоящего искусства фальшивые украшения, затрепанные арабески разваливающегося здания либретто.

Сюжет, либретто теряет свое значение, когда на него накладывается моцартовская мелодия, сияние моцартовского искусства.

Однако современники Моцарта с большим признанием отзывались не только о музыке «Волшебной флейты», но и о либретто Шиканедера. Достаточно сослаться на Гердера и Гегеля. А Гете «Волшебная флейта» увлекла настолько, что он даже хотел написать ее продолжение, развивая дальше историю героев оперы, что не удивительно, ведь Гете, как и Шиканедер, был масоном. И один представитель дожи иллюминатов прекрасно понял все скрытые намеки другого члена тайного общества.

Премьера «Волшебной флейты» состоялась 30 сентября 1791 года. Через неделю после премьеры Моцарт пишет своей жене Констанце: «Я только что вернулся из оперы; театр, как и всегда, был переполнен… Дуэт «Мужчины и женщины» и колокольчики в первом акте, как обычно, должны были быть повторены, равно как и терцет мальчиков во втором акте… Но что меня больше всего радует, так это – молчаливое одобрение! Ясно видно, что успех этой оперы непрерывно возрастает».

Через два месяца после счастливого письма к Констанце взор Моцарта угас навеки. Великий композитор был свидетелем лишь «молчаливого успеха».

Но уже через несколько лет «Волшебная флейта» совершила триумфальное шествие по всему миру, и сегодня для каждого любителя музыки эта опера – одно из величайших творений, выражающее наши самые лучшие, самые чистые мысли.

Краткое содержание

Все действие разворачивается в Египте, во времена правления Рамзеса I. Принц Тамино однажды заблудился в долине и его спасли три феи, которые сразу же поспешили рассказать о нем своей госпоже Царице Ночи. Тут же принца встречает еще один главный персонаж оперы – птицелов Папагено, облаченный в перья.

Внезапно вернувшиеся феи поведали юноше о прекрасной девушке – Памине, которую, по словам Царицы Ночи, похитил коварный злодей Зарастро. Лишь позже принц узнает, что на самом деле похититель вовсе не колдун, а верховный жрец, который пленил девушку по воле богов, чтобы Тамино стал защитником храма, пройдя все испытания. Красота Памины пленила принца, и он тут же отправляется на поиски дочери Царицы ночи, к тому же она сама пообещала отдать в жены девушку, если ее отыщет Тамино.

Феи дарят героям волшебную флейту и колокольчики, которые помогут справиться со злыми силами. Благодаря этим чудесным дарам им удается отыскать пропавшую девушку, тут же воспылавшую взаимными чувствами к принцу, и вызволить из плена. Теперь влюбленным предстоит пройти обряд посвящения, включающий непростые испытания, чтобы определить, достойны ли Тамино и Памина быть вместе и стать супругами.

Вместе с героями все трудности преодолевает и птицелов Папагено, обретающий в результате желанное счастье в виде возлюбленной Папагены. Что же касается влюбленной пары, то Тамино и Памина проходят все испытания, которые подготовили им жрецы, не без помощи волшебной флейты, а также справляются с коварной Царицей Ночи, желающей отомстить верховному жрецу Зарастро. Заканчивается опера триумфом жрецов и венчанием влюбленных.

Моцарт и масоны

Время жизни Моцарта совпало с пробуждением в Европе огромного интереса к духовно-мистическим учениям. В относительно спокойный период середины XVIII века наряду со стремлением к просвещению, поисками интеллектуального и общественно-образовательного порядка (французское просвещение, энциклопедисты) возникает интерес к эзотерическим учениям древности. 14 декабря 1784 года Моцарт прошел посвящение в степень ученика вольного каменщика, а к 1785 году уже был инициирован в степень мастера-масона. То же самое происходило в дальнейшем с Йозефом Гайдном и Леопольдом Моцартом (отцом композитора), которого посвятили в степень мастера-масона через 16 дней после вступления в ложу.

Есть несколько версий присоединения Моцарта к масонскому братству. По одной из них поручителем при поступлении в венскую ложу Zur Wohltatigkeit («Во имя благотворительности») был его друг и в будущем либреттист «Волшебной флейты» Эммануэль Шиканедер. В число выдающихся братьев ложи входили философы Рейхфельд и Игнац фон Борн. В дальнейшем по рекомендации самого Моцарта в ту же ложу был принят и отец Вольфганга – Леопольд Моцарт (в 1787 году).

Став мастером-масоном, Моцарт в течение короткого времени создал немало произведений, предназначенных непосредственно для исполнения во время ритуалов в ложе. Как указывает А. Эйнштейн: «Ощущал ли Моцарт противоречие между принадлежностью к масонству и в то же время к католичеству? И да, и нет. В те времена добрый католик свободно мог оказаться масоном. Разумеется, ему следовало быть «просвещенным» католиком и, принимая решение, знать, что он рискует навлечь на себя недоверие и презрение церкви. Моцарт был страстным, убежденным масоном, совсем не таким как Гайдн, который, хотя таковым и числился, с того момента, как его приняли в братство вольных каменщиков, ни разу не участвовал в деятельности ложи и не написал ни одной масонской вещи. Моцарт же не только оставил нам ряд значительных произведений, написанных специально для масонских обрядов и торжеств, – сама мысль о масонстве пронизывает его творчество. Масонство воплощало для него стремление к нравственному очищению, труд на благо человечества, примирение со смертью. При этом надо подчеркнуть, что такую артистическую натуру, как Моцарт, могла привлекать и тщательно разработанная символика масонства. Символика католической церкви, ее церемониал были Моцарту хорошо известны. А вот таинственные символы ложи были ему внове. Его как ребенка забавляли некоторые особенности масонских обрядов, и это вполне отвечает его характеру».

Наиболее насыщена взглядами, идеями и символами масонства опера «Волшебная флейта» (1791), либретто к которой, напомним, написал масон Эммануэль Шиканедер.

Центральным образом оперы является жрец Зарастро, в чьих философских декларациях присутствуют важнейшие масонские триады: сила, знание, мудрость, любовь, радость, природа. Как пишет Т.Н. Ливанова, «…победа мудрого Зарастро над миром Царицы ночи имеет морально-поучительное, аллегорическое значение. Моцарт даже приблизил эпизоды, связанные с его образом, к музыкальному стилю своих масонских песен и хоров. Но видеть во всей фантастике «Волшебной флейты» прежде всего масонскую проповедь – значит не понимать многообразия моцартовского искусства, его непосредственной искренности, его остроумия, чуждого всякой дидактике».

Эмануэль Шиканедер в роли Папагено в «Волшебной флейте»

В музыкальном плане, как отмечает Т.Н. Ливанова, «в дуэте и хорах жрецов из первого акта заметно большое сходство с простым и довольно строгим гимнически-бытовым характером масонских песен Моцарта, их типичным диатомизмом, аккордовым многоголосием».

Основной тональностью оркестровой увертюры является тональность ми бемоль мажор, имеющая в ключе три бемоля и характеризующая добродетель, благородство и покой. Эта тональность использовалась Моцартом нередко и в масонских композициях, и в поздних симфониях, и в камерной музыке. Кроме того, в увертюре настойчиво повторяются три аккорда, что снова напоминает о масонской символике.

Существуют также иные точки зрения на взаимоотношения Моцарта и масонства. В 1861 году была опубликована книга немецкого поэта Г.Ф. Даумера, сторонника теории масонского заговора, который полагал, что изображение масонов в «Волшебной флейте» является карикатурой.

Масонство в Австрии в начале 90-х годов XVIII века стало подвергаться гонениям со стороны императора Иосифа II, вольных каменщиков обвиняли в том, что их опасные идеи дали толчок французской революции. Моцарт и его либреттист Эмануил Шиканедр были масонами и хотели представить масонский эзотеризм в выигрышном свете, убедить публику в приверженности своих товарищей по «Ремеслу» идеям братства, разума и истины. Основным источником эзотерики для либретто Шиканедра послужил роман «Сет» Жана Террассо (1731), действие которого происходит в Египте. По некоторым масонским легендам, их учение зародилось именно там. Такие символы, как три дамы, змея, испытание огнем и водой, перекочевали в оперу из романа. Цифра «3» которую масоны наделяли мистическим смыслом (в масонском ритуале положено стучаться в дверь храма три раза, прежде чем войти), возникает в опере очень часто: кроме трех дам, это три двери, ведущие в храм («Мудрость», «Разум», «Природа»), и три духа, которые спасают Папагено и Памину от самоубийства. Они также советуют Тамино быть упорным, терпеливым и молчаливым (опять тройка!). Этот символ есть и в музыке – тройной аккорд в увертюре повторяется три раза. Ну и, конечно, основная тема оперы – выход из духовной тьмы в свет через посвящение – является ключевой идеей вольных каменщиков.

Либретто было посвящено умершему 27-го июля 1791 года мастеру ложи Zur Wahrheit, членами которой были и Шикаденер и Моцарт, Игнацу фон Борну, и написано по материалам работы Борна «О мистериях египтян». 30-го сентября 1791 года состоялась премьера оперы, где часть ролей исполняли сами масоны (Е. Шикаденер – «Папагено», К. Л. Гизекэ – «первый раб» и пр.). В Опере «Волшебная флейта» непосредственно можно видеть связи с масонской символикой.

Уже в сюжете нетрудно найти прямые аналогии с масонской символикой. Храм мудрости и доброты, обряд посвящения, три испытания и аналогия с тремя ступенями посвящения. Конец оперы не оставляет сомнений. Памина и Тамино уходят в мир иной.

В оркестре Моцарта большую роль играют колокольчики, которые должны оберегать Тамино. Напоминаем, что именно колокольчики использовались в погребальных обрядах. В ночь перед заупокойной мессой и погребением ими звенели, чтобы злые духи не забрали душу умершего. Поэтому возникает вопрос, куда колокольчики сопровождают влюбленных? Не в лучший ли из миров? Эту мысль подтверждает появление риторической фигуры катабасиса (нисходящее движение басов) в оркестре при приближении Тамино к Храму Зарастро. Катабасис всегда ассоциировался со спуском и символизировал переход в мир духов и теней. Однако в опере композитор и перечеркнул масонские традиции. В братстве никогда не было и не могло быть посвященных женщин. Собственно, именно женское начало Моцарт показывает как символ негативности и персонифицирует зло в образе Царицы Ночи. Но Памину – ее дочь – он вводит в круг посвященных в Храм Зарастро и этим как бы бросает вызов установившимся традициям.

В тексте оперы встречаем масонские категории, которые утверждаются в хоре «Сила, красота, мудрость!» На протяжении всего произведения магическими являются числа, повязанные тройкой: 3, 6, 9 и 18. Царице Ночи прислуживают три дамы, Зарастро – три мальчика; Жрец трижды обращается к Тамино; принц проходит три испытания; Зарастро появляется на сцене с шестью львами; в его царстве 18 пирамид, расположенных по 9 с каждой стороны. Традиционными становятся приветствия с тремя поцелуями. Вступления к ариям, к самой опере складываются из трех аккордов. Интонация исходящей сексты ассоциируется с образами надежды и радости (в цифровом виде она обозначается шестеркой), в оркестровой фактуре господствуют трезвучия и секстаккорды (цифровые обозначения пять третьих и шесть) и складываются они из трех звуков. Секвенции проходят по терциям (интервал обозначается тройкой). Пение преимущественно трехголосное. Только Царица Ночи не причастна к царству посвященных: в вокальной партии имеет опору на интонацию кварты, связанную с цифрой четыре. В стилевом отношении также отмечаются три слоя – родство с высоким стилем оперы, зингшпиля и буффонные.

Премьера «Волшебной флейты» состоялась незадолго до смерти Моцарта (30 сентября 1791 года). Еще до окончания оперы Моцарт получил заказ на «Реквием» при довольно странных обстоятельствах, казавшихся долгое время загадочными. К нему явился человек, одетый в черное, заказал «Реквием» и скрылся. Моцарт его больше и не видел. Это посещение произвело на Моцарта подавляющее впечатление: давно уже испытывая недомогание, он воспринял этот заказ на заупокойную мессу как пророчество своей близкой смерти. Позднее все это объяснилось: странный посетитель оказался посланным графа фон Вальзег цу Штуппах, имевшего обыкновение заказывать нуждающимся композиторам различные произведения, покупать их за бесценок и издавать под своим именем. Так он собирался поступить и с «Реквиемом» Моцарта.

Людвиг Ван Бетховен (1770–1827)

Если жанр оперы для музыки века Просвещения был ведущим, то один из величайших композиторов этого времени, Людвиг Ван Бетховен, был в данном случае исключением. Убежденный сторонник идеалов равенства и братства, выдвинутых Великой французской революцией, чувствующий приближение века романтизма, Бетховен для своей единственной оперы выбрал сюжет о верной жене, избавляющей от тюрьмы и казни несправедливо осужденного мужа. Это творение было лишено всякой моцартовской буффонады и легкости. Композитор необычайно тщательно отделывал оперную партитуру: он закончил свою «Фиделио» в 1805 году, сделал вторую редакцию в 1806 и третью – в 1814. Однако оперный жанр ему не удавался; до сих пор не решено: то ли Бетховену удалось все-таки преобразить зингшпиль в замечательную оперу, то ли его «Фиделио» – это грандиозный провал.

Больше к жанру оперы композитор не возвращался. Творчество Бетховена охватывает немало музыкальных жанров и использует разнообразные сочетания музыкальных инструментов. Для симфонического оркестра он написал девять симфоний и более дюжины других произведений. Бетховен сочинил семь инструментальных концертов. Его перу принадлежит, как мы уже знаем, одна опера («Фиделио») и один балет («Творения Прометея»). Фортепьянная музыка Бетховена богата и разнообразна в плане форм: это сонаты, миниатюры и другие сочинения.

Перу Бетховена принадлежит также значительное количество произведений ансамблевой музыки. Кроме 16 струнных квартетов он написал пять струнных квинтетов, семь фортепьянных трио, пять струнных трио и более десятка работ для различных комбинаций духовых инструментов.

Бетховен, по утверждению Антона Шиндлера, пользовался собственным темпоритмом и, считаясь большинством музыковедов последним Венским классиком, умудрился нарушить немало канонов классического стиля в музыке.

Его гениальность проявилась уже в детстве и не оставляла его даже в страшной для любого композитора и музыканта беде – потере слуха. В его произведениях прослеживается философский характер. На многие произведения повлияли республиканские взгляды композитора.

Девизом всей жизни композитора стала следующая его фраза: «Музыка должна высекать огонь из людских сердец». Он следовал этой идее до конца своей жизни.

Людвиг Ван Бетховен родился 17 декабря 1770 г. Он был не только одним из величайших композиторов, но и своеобразным «мостиком» от классицизма к романтизму. Интересные факты о Бетховене могут помочь лучше узнать эту мощную, противоречивую личность.

Факты из жизни Бетховена

Великий композитор был третьим в роду Людвигом Ван Бетховеном. Первым был его дедушка, ставший известным боннским музыкантом, а вторым – старший брат, родившийся на 6 лет раньше.

Отец Бетховена был тенором придворной капеллы. И он был одержим идеей – сделать из своего сына, в котором он рано заметил музыкальное дарование, «второго Моцарта».

Вынужденный оставить школу в одиннадцатилетнем возрасте, будущий великий музыкант так и не выучился умножению и делению.

Недостаток образования не помешал Бетховену стать настоящим эрудитом в области классической литературы. Он прекрасно разбирался в творчестве Шекспира, Гете, Гомера, Плутарха и многое знал наизусть.

Во время своего первого венского рандеву семнадцатилетний Бетховен выступал перед Моцартом. Предание гласит, что Вольфганг Амадей был восхищен искусством юноши и прочил ему великое будущее.

Но великий композитор получал и нелестные оценки. Именитый органист и музыкальный педагог И.Г. Альбрехтсбергер, устав бороться с мрачными мотивами строптивого ученика, усомнился в его даровании и «припечатал» следующими словами: «Полагаю, этот тупица никогда ничему не научится!»

Во времена молодости Бетховена фортепьяно еще не было так распространено, как несколько десятилетий спустя. Но великий композитор оказался еще и пророком. Многие его вещи, включая сонату «К Элизе», написаны специально для этого инструмента.

Бетховен был гениальным импровизатором. Его современник, И.Б. Крамер, однажды кратко, но емко заметил, что тот, кто никогда не слышал, как пианист «шалит», не имеет никакого представления об импровизации.

Его любимым напитком был кофе. Принимаясь за варку, музыкант каждый раз педантично отсчитывал 64 зернышка – не меньше и не больше.

Характер композитора был очень непростым, а иногда и сварливым. Однажды во время его публичного выступления некий молодой человек принялся увлеченно беседовать со своей дамой. Музыкант тут же прекратил играть и в гневе воскликнул: «Я не буду выступать перед такими свиньями!» Несмотря на уговоры и извинения, он отказался продолжить играть.

Но друзья пианиста отмечали его приветливость, добродушие и отменное чувство юмора. Бетховен любил посидеть с приятелями в пивной под названием «У лебедя». Композитор очень ценил дружбу и никогда не позволял своим близким друзьям жить в нужде. Бетховен говорил, что пока у него есть кусок хлеба, он поделится им с другом, а если и у самого не будет ни гроша за душой, он просто сядет за стол работать.

Однажды он не приходил в излюбленный кабачок несколько дней кряду. Когда один из товарищей поинтересовался, не заболел ли он, музыкант весело ответил: «Я-то здоров, но мои единственные сапоги заболели такой страшной лихорадкой, что чуть не отдали Богу душу».

Факты из биографии Людвига Ван Бетховена гласят, что у него были очень сложные отношения с женщинами. Некоторые восхищались его гением, иные полагали, что он «уродлив, невоспитан и неприятен». Одна из дам, за которой ухаживал пианист, была от него в ужасе. В интимном разговоре с друзьями она назвала его полусумасшедшим.

Своенравный гений однажды чуть было не уничтожил одно из лучших своих произведений. Написав романс, он решил его сжечь. От судьбы «Мертвых душ» его спас некий чиновник Барт, обладавший чудесным тенором. Заглянув к композитору и увидев, что тот собирается бросить ноты в огонь, он выхватил их у него из рук. Затем Барт сел за инструмент и исполнил романс. Бетховену неожиданно понравилось, и он милостиво согласился оставить свое детище «в живых». Так был спасен великолепный романс «Аделаида».

Свою Девятую симфонию Бетховен создавал, будучи уже полностью глухим.

Сперва музыкант тщательно скрывал потерю слуха. Однажды, дирижируя оркестром, он не повернулся лицом к залу – он просто не слышал оваций. Можно представить всю драматичность момента для Бетховена, когда его деликатно развернули к слушателям.

Музыкант не любил давать фортепьянные уроки. Исключение составляли только даровитые ученики и привлекательные молодые женщины.

Умер Бетховен в возрасте всего 56 лет. В последний путь его провожали близкие друзья и тысячи поклонников его гениального творчества. Около 20 тысяч людей участвовали в похоронной процессии на третий день после смерти любимого композитора – 29 марта 1827 г. Франц Шуберт, композитор-романтик, великий почитатель творчества Бетховена, считавшего его своим духовным отцом, был в числе тех, кто нес гроб. По иронии судьбы он сам умер через год после этого и был похоронен рядом с Бетховеном. Из числа поздних квартетов Четырнадцатый, до-минор, оп. 131 Бетховен особенно любил, называя его своим самым совершенным произведением. Когда Шуберта, лежащего на смертном одре, спросили о его последнем желании, тот попросил сыграть ему квартет до-минор. Это было 14 ноября 1828 г., за пять дней до смерти.

Семья Бетховенов была небогата, а после смерти деда и вовсе обнищала. В 14 лет юный Людвиг был вынужден бросить школу и помогать отцу в содержании семьи, работая помощником органиста в придворной капелле.

Когда в 1787 году мать Людвига умерла, а отец запил больше прежнего, ответственный и дисциплинированный юноша взял на себя содержание младших братьев. Он устроился на должность альтиста в придворном оркестре, благодаря чему познакомился с разнообразием мира оперы.

В 21 год – в 1791 г. – Людвиг Ван Бетховен переезжает в Вену в поисках хорошего учителя, где и проводит всю свою жизнь. Некоторое время молодой человек занимался с Гайдном. Но Йозеф опасался, как бы не схлопотать проблем из-за вольнодумного и резкого в выражениях ученика. А Людвиг, в свою очередь, чувствовал, что Гайдн – не тот человек, который может его чему-нибудь научить. В конечном итоге обучением Бетховена занялся Сальери. Неоспоримым все-таки является влияние Моцарта и Гайдна на творчество Бетховена. Так, его Квинтет для фортепьяно и духовых инструментов выявляет разительную схожесть с работой Моцарта на уровне формы. Но мелодии Бетховена, развитие темы, использование модуляции и текстуры, выражение в музыке эмоций – все это выносит творчество композитора за рамки любых влияний и заимствований.

Ранний венский период творчества молодого композитора биографически тесно связан с именами австрийского придворного князя Лихновского, русского вельможи Разумовского, чешского дворянина Лобковица: они покровительствовали Бетховену, поддерживали материально, их имена значились на титульных страницах рукописей композитора. Вместе с тем, Бетховен очень дорожил чувством собственного достоинства и никогда не позволял своим знатным покровителям попыток указать на его низкое происхождение.

В 1790-е годы Бетховен сочиняет в основном камерную и фортепьянную музыку, а в 1800-х начал писать свои первые симфонии и создал единственную ораторию («Христос на Масличной горе»).

Когда к 1811 году маэстро полностью потерял слух, он стал редко выходить из дома. Публичная игра на фортепьяно была основным источником доходов виртуоза, а также он постоянно давал уроки музыки представителям аристократии. С потерей слуха для Бетховена наступили тяжелые времена. Однажды, когда Бетховен уже практически ничего не слышал, друзья, придя к нему домой, застали композитора за фортепьяно. Тот последовательно играл ноты нижнего регистра и, восхищенно слушая громовые раскаты звуков, заметил: «Разве это не прекрасно?» Гости были тронуты выдержкой и чувством юмора этого человека, постепенно окунающегося в пронзительную тишину глухоты и по-детски радующегося тому, что он пока еще слышит хотя бы звуки нижнего регистра. Более того, день и ночь его мучил непрекращающийся звон в ушах, связанный со спецификой его заболевания. В мае 1809 года, когда атакующие войска Наполеона бомбардировали Вену, Фердинанд Рис вспоминает, как Бетховен очень переживал, не потеряет ли он остатки слуха от грохота взрывов, и прятался в цоколе дома, закрывая уши подушками. Будучи глухим, композитор компенсировал свой недостаток с помощью так называемых разговорных тетрадей. Туда во время беседы друзья записывали для него свои реплики. Разговорными тетрадями композитор пользовался приблизительно последние десять лет, а до того его выручала слуховая трубка, которая хранится теперь в Музее Бетховена в Бонне.

Разговорные тетради стали драгоценным документом, из которого мы узнаем содержание дискуссий композитора, можем почерпнуть сведения о его мировоззрении, о видении самого композитора, как должно исполняться то или иное его произведение. Из 400 разговорных тетрадей 264 были уничтожены, а остальные подвержены купюрам и правке после смерти композитора его личным секретарем Антоном Шиндлером. Будучи также первым биографом композитора, Шиндлер, во-первых, спасал свою и его репутацию, так как те резко негативные оценочные выражения в адрес монарха, которые Бетховен себе позволял, могли стать причиной гонений и запретов со стороны власти. А во-вторых, секретарь желал идеализировать образ маэстро в глазах потомков.

После провальной попытки в 1811 году исполнить собственный Концерт для фортепьяно № 5 («Император») он больше ни разу не появлялся на публике до того случая, когда в паре с дирижером Михаэлем Умлауфом руководил оркестром во время премьеры Симфонии № 9 в 1824 году.

Но глухота не воспрепятствовала сочинению музыки. Бетховен пользовался специальной палочкой, прикрепленной одним концом к передней панели фортепьяно. Зажимая другой конец палочки зубами, он «чувствовал» издаваемый инструментом звук благодаря передающейся по палочке вибрации.

Именно на последнюю декаду жизни композитора приходится написание самых великолепных произведений, которыми и по сей день не устают восхищаться слушатели: Струнный квартет, оп. 131; «Торжественная месса»; «Великая фуга», оп. 133 и, безусловно, Девятая симфония. Она содержит скерцо во второй части, а адажио – в третьей. Для классической симфонии, где темп должен был возрастать, это было немыслимо, но глухой композитор не жил категориями дозволенного. Финал Симфонии № 9 – «Ода к радости» – это первая в истории западноевропейской музыки попытка ввести хор в каноническую симфонию. Бетховен был, по всей видимости, первым композитором, который использовал медные духовые инструменты как полноправную часть оркестра. Бетховен также первым ввел в симфонию флейту-пикколо и тромбон.

«Ода к радости» (отрывок из знаменитой Девятой симфонии) является официальным гимном Евросоюза.

Как правило, композитор работал одновременно над несколькими произведениями. Стараясь довести свои творения до совершенства, он мог переделывать тот или иной фрагмент до 20 раз. Бетховен был первым, кто в музыке попытался воспроизвести звуки перепелки, кукушки и соловья – и все это в рамках одной симфонии – № 6, «Пасторальной». Кстати, сокращенная версия Шестой симфонии звучит в мультфильме Диснея «Фантазия». Имитации звуков животных присутствовали и в краткой «Игрушечной симфонии» Моцарта, и во «Временах года» Вивальди, но никогда их еще не было в 40-минутной симфонии.

Бетховен охарактеризовал начало Пятой симфонии как «стук Смерти в дверь». Позже первые аккорды этой симфонии будут использоваться как пароль для союзников во время Второй мировой войны, поскольку по стечению обстоятельств именно эта мелодия в азбуке Морзе обозначает латинскую «V» (Victory – победа). Говорят также, песня Битлз Because («Потому что») основана на мелодии «Лунной сонаты», проигранной в обратном порядке.

К своему несчастью, Бетховен влюблялся в женщин, принадлежавших к иному сословию, чем он. На то время классовая принадлежность была серьезным аргументом для решения вопросов о женитьбе. С юной графиней Джулией Гвиччарди он познакомился в 1801 году благодаря семье Брунсвиков, где он давал уроки игры на фортепьяно Джозефине Брунсвик. Однако по вышеупомянутым причинам о браке не могло быть и речи.

После смерти мужа Джозефины Брунсвик в 1804 году Людвиг попытал удачу в отношениях с молодой вдовой. Он написал возлюбленной 15 страстных писем, та отвечала ему взаимностью, но вскоре по требованию семьи прервала с Бетховеном всякую связь. В случае брака с неаристократом графиня была бы лишена возможности общаться с детьми и заниматься их воспитанием.

После того, как в 1810 г. Джозефина снова вышла замуж за некоего барона фон Штакельберга, Бетховен безуспешно сделал предложение своему близкому другу баронессе Терезе Мальфатти (родной сестре Джозефины Брунсвик). Безуспешно, потому что и эта избранница была из высшего сословия. Скорее всего, именно Терезе посвящена багатель (небольшая музыкальная пьеса) «К Элизе». А может быть, и нет. Бетховен был необычайно влюбчив и при этом всегда ощущал трагизм своего одиночества, свою обреченность. По одной из версий, эта самая Элиза была очень молода, почти ровесница всем юным ученицам музыкальных школ. Примечательно, что фортепианную миниатюру «К Элизе» можно по праву назвать самым известным произведением Бетховена. Первоначально композитор озаглавил ее как Багатель № 25 ля минор, само название Für Elise было лишь подзаголовком. Чем же обусловлена такая популярность? Прежде всего это связано с широким использованием пьесы при обучении игре на фортепиано. Она входит в обязательную программу в музыкальных школах. Кроме того, красивое, звучное и в то же время несложное произведение не могло остаться незамеченным и сразу же полюбилось публикой.

Давайте попробуем разобрать его так, чтобы было понятно, о чем именно хотел сказать Бетховен. Тут прежде всего стоит отметить, что форма пьесы – рондо (от итал. круг). В этом случае, главная тема (рефрен) чередуется с эпизодами, которые в основном всегда носят несколько иной характер. Теперь подумайте, какое слово охарактеризовало бы в полной мере главную тему? Прислушайтесь, может быть, Любовь? Возможно, именно так лирично, нежно композитор представлял себе, как признается в чувствах своей далекой возлюбленной. А что же вторая тема, эпизод? Она уже носит несколько иной характер и ее более уместно было сравнить с надеждой на взаимность или радостью от предчувствия скорой встречи с любимой. Снова возвращается главная тема, а с ней и чувства композитора.

Третья тема врывается с совершенно новыми интонациями и настроением. Это уже не прежняя лирика, а мучения, душевные терзания композитора и неизбежное расставание. Заканчивается пьеса возвращением главной темы – любви, но только воспринимается она уже несколько иначе.

Удивительно, но если проникнуться этим произведением, можно погрузиться в тайные страницы жизни Бетховена, «услышать» его чувства, которые он питал к своей возлюбленной, и ощутить личные переживания композитора о его безответной любви. Глухой, некрасивый, замкнутый, обреченный жить звуками, которые уже давно перешли из осязаемого материального слухового аппарата в область внутреннюю, закупоренный в своей раковине, как рак-отшельник, Бетховен всеми силами пытается быть услышанным. И кем? По одной из версий это была одна из его юных учениц. Вот почему девочки в музыкальных школах так страстно разучивают эту багатель, она их учит любви, учит состраданию, и урок дает великая страдающая душа глухого музыканта, и голос его души доносится в звуках багатели напрямую из космоса, потому что один из элементов основного кольца астероидов, находящегося между орбитами Марса и Юпитера, носит теперь название «1815 Бетховен». И еще – третий по размеру кратер на Меркурии тоже назван в честь композитора.

Архитектура эпохи века Разума. Классический стиль

Классицизм – художественное и архитектурное направление в мировой культуре XVII–XIX веков, где образцом для подражания и творческим ориентиром стали эстетические идеалы Античности. Зародившись в Европе, течение активно повлияло также на развитие российского градостроения. Созданная в то время классическая архитектура по праву считается национальным достоянием.

Исторические предпосылки

• Как стиль архитектуры классика зародилась в XVII веке во Франции и одновременно в Англии, естественно продолжив культурные ценности Возрождения.

В этих странах наблюдался подъем и расцвет монархического строя, ценности Древней Греции и Рима воспринимались как пример идеального государственного устройства и гармоничного взаимодействия человека и природы. Идея разумного устройства мира проникла во все сферы общества.

• Второй этап развития классического направления относят к XVIII веку, когда мотивом обращения к историческим традициям стала философия рационализма.

В эпоху Просвещения воспевались идея логичности мироздания и следование строгим канонам. Классические традиции в архитектуре: простота, четкость, строгость – вышли на первый план вместо чрезмерной напыщенности и избытка декоративности барокко и рококо.

• Теоретиком стиля считают итальянского зодчего Андреа Палладио (другое название классицизма – «палладианство»).

В конце XVI века он подробно описал принципы античной ордерной системы и модульной конструкции зданий, а на практике воплотил их при строительстве городских палаццо и загородных вилл. Характерный пример математической точности пропорций – Вилла Ротонда, оформленная портиками ионического ордера.

Классицизм: особенности стиля

Во внешнем виде зданий признаки классического стиля узнать легко:

• ясные пространственные решения;

• строгие формы;

• лаконичная внешняя отделка;

• мягкая цветовая гамма;

Если мастера барокко предпочитали работать с объемными иллюзиями, которые зачастую искажали пропорции, то здесь доминировали четкие перспективы. Даже парковые ансамбли этой эпохи выполнялись в регулярном стиле, когда газоны имели правильную форму, а кустарники и водоемы располагались по прямым линиям;

• Одна из основных черт классицизма в архитектуре – обращение к античной ордерной системе.

В переводе с латинского ordo означает «строй, порядок», термин применяли к пропорциям древних храмов между несущими и несомыми частями: колоннами и антаблементом (верхним перекрытием).

Три ордера пришли в классику из греческой архитектуры: дорический, ионический, коринфский. Различались они соотношением и размерами базы, капители, фриза. От римлян достались в наследие тосканский и композитный ордеры.

Элементы классической архитектуры

• Ордерность превратилась в ведущую черту классицизма в архитектуре. Но если в эпоху Возрождения античные ордер и портик играли роль простого стилистического украшения, то сейчас они вновь стали конструктивной основой, как и в древнегреческом строительстве.

• Симметричная композиция – обязательный элемент классики в архитектуре, тесно связанный с ордерностью. Реализованные проекты частных домов и общественных зданий были симметричны относительно центральной оси, такая же симметрия прослеживалась в каждом отдельно взятом фрагменте.

• Правило золотого сечения (образцовое соотношение высоты и ширины) определило гармоничные пропорции зданий.

• Ведущие приемы декора: украшения в виде барельефов с медальонами, лепные растительные орнаменты, арочные проемы, оконные карнизы, греческие статуи на крышах. Чтобы подчеркнуть белоснежные декоративные элементы, цветовую гамму для отделки выбирали в светлых пастельных оттенках.

• Среди особенностей классической архитектуры – оформление стен по принципу ордерного членения на три горизонтальные части: нижняя – цоколь, в середине – основное поле, вверху – антаблемент. Карнизы над каждым этажом, оконные фризы, наличники разной формы, как и вертикальные пилястры, создавали живописный рельеф фасада.

• Дизайн парадного входа включал мраморные лестницы, колоннады, фронтоны с барельефами.

Виды классической архитектуры: национальные особенности

Античные каноны, возрожденные в эпоху классицизма, воспринимались как высший идеал красоты и разумности всего сущего. Поэтому новая эстетика строгости и симметрии, оттеснив барочную напыщенность, широко проникла не только в сферу частного домостроения, но и в масштабы целого градостроительства. Европейские архитекторы стали в этом отношении первопроходцами.

Английский классицизм

В XVII веке в Англию наконец-то проникают формы настоящего классицизма. Классицизм зародился в Италии и был фактически развитием стиля Возрождения, с его ориентацией на Древнюю Грецию и Рим. Классические каноны в архитектуре были сформулированы итальянским архитектором Андреа Палладио (1508–1580) еще в XVI веке – именно он создал принципы строительства, прямо опирающиеся на римский опыт и избегающие излишеств позднего Ренессанса. Но фактически к тому времени, как настоящий Ренессанс пришел в Британию, он уже стал называться классицизмом. В предыдущий же, тюдоровский период, заимствовались только элементы классического стиля, но не его законы. Одновременно с классицизмом – в противовес ему и как его развитие – существовал также стиль, называемый барокко. Он возник в конце XVI века, тоже в Италии, быстро распространился по Европе и достиг вершины своего развития во Франции. От классицизма он отличался большей вычурностью, стремлением к пышности и театральным эффектам, уходом от простоты и прямолинейности в сторону изгибающихся линий и обилия деталей. Разницу между классицизмом и барокко можно лучше понять на конкретных примерах: настоящее палладианское здание – «Дом королевы» Иниго Джонса, а знаменитые памятники барочной архитектуры – дворцы в Версале или Петергофе. В этой связи необходимо отметить, что среди исследователей английского искусства нет единодушия насчет того, что считать классицизмом, а что барокко на британской почве. Одних и тех же архитекторов разные искусствоведы называют мастерами классицизма и барокко, а в некоторых памятниках оба стиля сочетаются.

Первым чисто итальянские традиции принес в Британию Иниго Джонс (1573–1652). Учился он в Италии и старался как можно меньше менять итальянский стиль в своих постройках в Британии. Тип загородного дома, созданный им – прямоугольное здание с прямой линией карниза и равномерно расположенными окнами – послужил образцом для дальнейшего загородного, да и городского строительства. Джонс большое внимание уделял городской застройке и оказал огромное влияние на дальнейшее развитие английской архитектуры.

К несомненным его шедеврам относится так называемый «Дом королевы» в лондонском пригороде Гринвиче. Подобного здания раньше в Англии не видели: оно совершенно прямоугольное, с прямой линией карниза, безо всяких выступающих коньков. Оба фасада симметричны. Комнаты с высокими потолками, красивые, с большими окнами. Очевидно, насколько резко такой стиль порывает с тюдоровскими традициями. Именно этого и хотел достичь Джонс: он стремился отойти от средневековых форм и создать новый, единый и органичный стиль.

С его именем связано и строительство первой в столице площади, выполненное по регулярному плану, – Ковент-Гарден.

Еще одно его творение – Банкетный зал на улице Уайтхолл в Лондоне, единственная построенная часть большого дворцового комплекса, который планировался там. В декоре присутствуют колонны и балюстрады, ордерное членение, лепка и рустовка. Изнутри зал светлый и праздничный, а потолки расписаны Рубенсом, великим художником эпохи барокко. На самом деле при кажущейся простоте планировки этот зал создавал пространство, полное символов. Король Карл I хотел создать себе настоящий барочный дворец, со всей присущей этому стилю пышностью и торжественностью, и подчеркнуть свою абсолютную власть самим строением здания. На потолке изображены английские короли, причем расположены росписи так, чтобы наилучшим образом их воспринимал посетитель, вошедший в зал – например, посол другого государства. Сам он терялся в грандиозном пространстве и казался сам себе маленьким; а прямо перед ним, венчая собой череду королей прошлого, на другом конце зала восседал на троне сам Карл I. Нужно заметить, однако, что пышность и торжественность по большей части присуща именно росписям на потолке, в то время как собственно архитектурное решение зала довольно простое. Вообще сочетание практической целесообразности и удобства с выразительной архитектурой, простоты и сдержанности с торжественностью стали после Джонса отличительной чертой английского классицизма. Джонс работал еще над несколькими интересными строениями, например, перестраивал поместье Уилтон-хаус, в результате чего совершенно тюдоровская надвратная башня поместья оказалась с обеих сторон окружена классическими фасадами, а внутри появился великолепный классический зал. Другой памятник палладианству на английской земле – церковь св. Павла на площади Ковент-Гарден в Лондоне, совершенно необычной для христианского храма архитектуры. Вся площадь, по замыслу Джонса, должна была стать симметричной, где-то похожей на форум древнеримского города. Вообще, Джонса не очень интересовало, как итальянский стиль можно приспособить к английским традициям и климату, так как он хотел создать последовательный, чистый стиль, без поправок на предшествовавшие традиции. Однако Британия все же не Италия, и иногда после Джонса дома перестраивались, чтобы они больше подходили к привычному стилю жизни обитателей. Именно поэтому появлялись дома со странным сочетанием классических фасадов и огромных тюдоровских труб.

Проблему сочетания иноземного стиля с традициями и условиями Англии в основном разрешил последователь Джонса, великий Кристофер Рен.

Сэр Кристофер Рен (1632–1723) – наиболее яркий мастер этой эпохи. Он был математиком, астрономом, изобретателем и естествоиспытателем. Использовал традиционные английские материалы, но придумывал новые пути их использования, чтобы остаться в классических рамках. Сам диапазон его работ показывает, какие разнообразные задачи вставали перед архитектурой в то время. Например, первой его работой стало сооружение так называемого Шелдоновского театра в Оксфорде, здания, предназначенного для собраний и различных церемоний и заказанного Рену Гилбертом Шелдоном, который позже стал канцлером университета. Название «театр» условно, оно описывает форму здания, а не его предназначение: в нем никогда не давалось представлений, хотя и устраивались концерты. Также здесь находилось, до 1713 г., издательство Oxford University Press. Первый проект Рена поражает своей смелостью: здание необычной формы перекрыто без использования подпорок внутри, так что в достаточно небольшом, но очень просторном зале может разместиться до трех тысяч человек. Рен очень свободно обращался с классическими канонами и античным формами. В отличие от Джонса, который старался заимствовать итальянские приемы, не меняя их, Рен пытался дать классицизму в своей работе национальную трактовку.

Именно Реном был составлен проект перестройки Лондона после пожара 1666 г., который включал создание в Сити круглых площадей, радиальных улиц и т. п., и, хотя проект и не был осуществлен полностью, он все равно изменил облик Сити и подстегнул мощное развитие градостроительной мысли уже в XVIII веке. В Лондоне Рен построил несколько жилых домов и множество приходских церквей. Это было первое крупное церковное строительство после Реформации. Архитектурные решения самые разные, ни один из проектов не повторяется. Последовательно работая в духе классицизма, Рен, тем не менее, отдает дань и средневековым английским традициям, снабжая свои церкви высокими башнями-колокольнями. Эти шпили имели и практическое топографическое значение: они обозначали центр прихода.

Здесь нужно сказать несколько слов собственно о религиозной обстановке в то время, без чего не будет понятна резкая смена стиля, наступившая в церковном строительстве. К концу XVII века Реформация вытравила из службы мистику, барьер между священником и прихожанами снят, так как священник перестал быть посвященным, производящим таинство – протестантизм не признает таинств. Именно поэтому и престол в протестантских, в том числе и англиканских, церквях находится не в восточном конце, а посередине церкви: все ритуалы могут быть произведены на глазах прихожан, да теперь они и не главное в службе. Новый тип церкви – это здание, где как можно больше людей могут с комфортом послушать проповедь. Рен иногда даже делал в своих церквях галереи, чтобы могло разместиться больше народу. Произнесенное священником слово важнее, чем ритуал: большую роль приобретает кафедра, т. е. возвышение, с которого читается проповедь. В отличие от готических церквей, которые уносили человека из дольнего мира в таинственный мир ангелов и демонов, в классицистических церквях преобладает ориентация на свет и здравый смысл, что проявляется как в их структуре, так и в декоре. Рен построил 52 приходские церкви в районе нынешнего Сити. Не все из них сохранились, дошли лишь такие, как церкви св. Стефана у Стенного ручья, св. Бригитты, св. Марии в Боу (та самая церковь, около которой нужно родиться, чтобы считаться настоящим кокни), св. Иакова на Чесночном холме, св. Иакова на Пикадилли, св. Клемента Датского, а также аббатство св. Николая. Но шедевром Рена является, несомненно, собор св. Павла, также построенный на месте сильно пострадавшего в пожаре 1666 г. более раннего, готического здания. Он строился между 1675 и 1710 гг., став первым собором, построенным после эпохи Средневековья, и единственным собором Британии, выстроенным в стиле классицизма (или, как считают другие исследователи, барокко). Интересно при этом, что план собора совершенно традиционен: это средневековый латинский крест, с двумя западными башнями и башней над средокрестием, которая, впрочем – и это важная новация – имеет форму купола, т. е. являет собой чисто классический элемент. По декору же собор полностью порывает со старыми традициями английского церковного строительства. Рен применяет ордерную систему, вводит в множестве колонны, включая и знаменитые его сдвоенные колонны; интерьер собора просторный, светлый, и что интересно, украшен почти без применения скульптуры или живописи: основной декоративный акцент привносят все те же архитектурные формы (мозаики на потолке и парусах купола были выполнены в более поздний период, уже в XIX веке, заменив собой изящный орнамент, который, как видно из старинных гравюр, украшал его до этого). Росписи внутри купола выполнены в гризайльной, т. е. монохромной технике, имитирующей лепнину, а сам трехслойный купол, с его «галереей шепотов» и сложным внутренним устройством, являет собой несомненное чудо инженерной и архитекторской мысли.

Вопрос о влиянии масонских идей на область художественной культуры остается малоисследованным в современной научной литературе. То ли по причине полного пренебрежения ученых к этой «неортодоксальной» теме, то ли в силу недостаточности фактического материала, что во многом связано с принятым в масонских ложах правилом секретности некоторых их обрядов, а также принадлежности их членов к Тайному братству вольных каменщиков. Тем не менее известно, что масонами были архитекторы Кристофер Рен, Джон Соун, Буле, Леду, Уильям Хогарт, писатели Гете, Джонатан Свифт, Александр Поп, Конан Дойл, Киплинг, великие актеры шекспировского театра Гаррик и Ирвинг, композиторы Моцарт, Гайдн, а также Уинстон Черчилль, четырнадцать американских президентов, начиная с Джорджа Вашингтона, и многие крупнейшие деятели культуры и политики, чьи имена, согласно правилам масонства, были скрыты от современников и не дошли до потомков. Вокруг происхождения масонства существует множество теорий и мифов. Его возникновение в Европе относят обычно к временам Средневековья, когда искусство еще не обрело самостоятельного статуса, а входило в универсальный контекст духовной культуры. Его связывают со строительством здесь огромных соборов, таких как Шартр или Кентербери, воздвижение которых затягивалось на сотни лет. На их постройку съезжались тысячи строителей из разных стран, и здесь возникали объединения людей, связанных профессиональными интересами. У этих каменщиков (масонов) были свои обычаи, производственные секреты, своя иерархия, свои обряды посвящения – от ученика к подмастерью и от подмастерья к мастеру.

Возводимые ими соборы были не просто памятниками архитектуры. Это были символы Бога, Истины, Мироздания, открывающие для посвященных глубинные тайны бытия. И чтобы возводить их, эти масоны должны были обладать знаниями, позволяющими проникнуть в тайну Божественного замысла и надмирной гармонии. Наука о строительстве, архитектуре, геометрии виделась им как совокупность сакральных, эзотерических знаний, черпаемых сначала из Библии, а позже – из проникающих в Европу учений Востока, античности, Древнего Египта, каббалы и прочих таинственных источников. На свою деятельность в пределах человеческих эти каменщики смотрели как на отражение того, что сам Бог, Творец, Великий архитектор Вселенной осуществлял в масштабах космических, – они создавали порядок из хаоса. Но между таким практическим, как его называют, масонством и его современными формами существует как прямая связь, так и кардинальные различия.

Родиной нового масонства была Англия. Толчком для возникновения постоянных масонских лож послужил великий пожар Лондона 1666 года, уничтоживший четыре пятых деревянного города. Гигантский размах строительства по восстановлению столицы привлек сюда десятки тысяч каменщиков, объединенных в гильдии и братства и придерживающихся своих обычаев. Их организацию, символику, обряды заимствовали и положили в фундамент нового, так называемого умозрительного масонства его основатели. Это новое масонство ориентировалось не столько на мистические учения Средневековья, сколько было связано с новым научным мировоззрением: с открытиями Галилея, Джордано Бруно, Ньютона, а говоря шире – с общим рациональным и либеральным духом эпохи Просвещения. Обычно эти первые масоны встречались в лондонских кабачках и на частных квартирах, где обсуждали масонские дела, отрабатывали ритуалы и принимали новых членов. Это были прообразы будущих масонских лож. После основания в 1717 году Объединенной Великой Ложи Англии масонство начинает пользоваться королевским покровительством. Считается, что все английские монархи, начиная с Георга I (1714–1723) и за единственным исключением Георга V, были членами Тайного братства. В Конституции 1723 года были выработаны основные принципы, цели и ритуалы, обязательные для всех масонских лож.

В 1691 году в одну из ранних лож был принят Кристофер Рен. И вполне естественно, что идеи масонства прежде всего проявили себя в архитектуре. Строитель лондонского собора св. Павла не был архитектором по образованию. В Оксфорде, где учился Кристофер Рен, главным предметом изучения у него была медицина, но область его интересов выходила далеко за пределы анатомии и врачевания. Она включала в себя астрономию, математику, фортификацию, шлифовку линз, теологические проблемы, которые Рен надеялся решить с помощью математических расчетов. В 1681 году он становится президентом Королевского научного общества (на этом посту его сменит Исаак Ньютон). Своей славой великого архитектора Рен обязан великому лондонскому пожару.

2 сентября 1666 года загорелась булочная около Лондонского моста, ветер разнес искры на соседние деревянные постройки, и в результате более 13 тысяч домов сгорело и 200 тысяч лондонцев остались без крова. Из 109 действующих церквей 86 были разрушены или сильно повреждены, в том числе и старый кафедральный собор св. Павла. Еще не успели остыть угли на его руинах, как Рен прибыл сюда для обследования останков и приступил к созданию плана нового собора. В 1668 году началось строительство собора св. Павла по плану Рена. Рен спроектировал его в строгом, идущем от итальянского Ренессанса стиле палладианской архитектуры. Шесть сдвоенных колонн поддерживали антаблемент первого этажа, над которым поднимался портик с фронтоном второго; две башни фланкировали здание по бокам, и надо всем этим на высоте 360 футов возвышался огромный купол 515 футов в диаметре. Строительство продолжалось почти сорок лет, и 20 октября 1708 года в присутствии, как говорится в семейных бумагах Рена, «посвященных масонов», то есть членов Братства вольных каменщиков, его сын, тоже Кристофер, вложил последний камень в купол собора св. Павла. Сам престарелый архитектор уже не мог подняться на такую высоту.

Творчеству Кристофера Рена посвящено большое количество исследований, однако о влиянии на него, как и на архитектуру в целом, идей масонства не говорится почти ничего. Известно, что Рен стал членом одной из масонских лож, когда ему было уже семьдесят лет. В 1710 году он занял высокий пост Мастера этой ложи и сохранял его до 1716 года. Имена его друзей и коллег по науке, составляющих вместе с Реном ядро Королевского научного общества, встречаются в списках членов масонских лож в начале XVIII века. Как архитектор и руководитель всех строительных работ, Рен не мог не быть прекрасно осведомленным об организации, ритуалах, идеях старого, «практического» масонства. В архитектурном наследии Кристофера Рена эти влияния на стиль его построек прослеживаются довольно трудно. Они проявляют себя разве что в частом употреблении им парных или сдвоенных колонн, составляющих важный элемент конструкции и декора собора св. Павла и многих других его сооружений. В сложной символике масонов парная колонна занимала едва ли не центральное место. Две колонны – Воаз и Яхин – стояли перед входом в храм Соломона, который считался ими прообразом всякой архитектуры, и символизировали активное и пассивное, мужское и женское начала. Но, может быть, эти влияния ярче всего проявили себя в самом рациональном духе реновского классицизма, порвавшем с готикой прошлого и устремленном в будущее.

Кристофер Рен умер через четыре года после учреждения в Лондоне Великой Объединенной Ложи Англии и за два до принятия Конституции, обязательной для всех масонских лож. Как пишет исследователь этого вопроса профессор Джеймс Керл: «Англичане того времени считали собор восьмым чудом света не только по его грандиозности, но и из-за сроков его воздвижения. Если строительство знаменитого собора св. Павла в Риме длилось сто двадцать лет, и после Микеланджело в качестве ведущих архитекторов сменилось тринадцать человек, то св. Павел в Лондоне был построен в три раза быстрее и под руководством только одного человека».

Во время строительства собора и после его завершения Реном был построен в Лондоне целый ряд выдающихся зданий: госпиталь для ветеранов войны в Челси, Королевский приют для престарелых моряков в Гринвиче и там же – здание обсерватории, новые интерьеры и постройки в комплексах королевских дворцов и т. д.

Интересна его церковь Сент-Стивен Олбрук. Зафиксированная в ней идеология нового умозрительного масонства воплотилась в творчестве крупнейшего архитектора XIX века сэра Джона Соана.

Этот сын простого каменщика и сам в юности подносчик кирпичей на стройке был принят в Великую ложу уже в зрелом возрасте, но его связи с масонством начались еще в ранние годы. В молодости он вступил в респектабельный клуб архитекторов, члены которого регулярно встречались за обедом в масонской таверне, где обсуждали свои дела. Его окружение так или иначе было связано с тайным Братством вольных каменщиков. В 1828 году он спроектировал большой зал масонской ложи, который, к сожалению, не сохранился. Существует и заказанный им собственный портрет в костюме со всеми регалиями Великого мастера ложи; в нем же он был похоронен. Для творчества архитектора принадлежность к масонству может не значить ничего, а может значить многое. В постройках Соана мы сталкиваемся с целым рядом странностей, которые трудно понять иначе как отражение идей масонства. Может быть, наиболее наглядным примером этого служит одно из главных его творений – музей в районе Далич на юге Лондона.

Снаружи здание представляет собой глухой кирпичный блок, лишенный окон и типичных для классицизма колоннад. Только две парные колонны – Боаз и Яхин – фланкируют один из его входов. Но когда оказываешься в его внутреннем пространстве, окунаешься в потоки льющегося из плафонов рассеянного света. С одной стороны, отсутствие окон здесь диктовалось самим функциональным назначением здания, специально предназначенного для хранения и показа произведений искусства. Но с другой такая функциональная идея совпадала с основной идеей масонства: за нашим сумеречным материальным миром находится царство света, отделенное от нас непреодолимой преградой, и задача всего человечества – найти путь к этому царству. Смерть – лишь промежуточная станция на этом пути, ее не надо бояться, и она занимает большое место в масонских ритуалах и символике. И прямо в соответствии с этой идеей Соан помещает в центре интерьеров музея усыпальницу трех его основателей, увенчанную куполом, – уникальный случай в истории музейного строительства. В этот купол вставлены желтые стекла, и когда попадаешь в пространство крипты, возникает ощущение, что снаружи – раннее утро и восходит солнце или, наоборот, время идет к закату. Искусственное и природное сливаются здесь не через вид из окна или растительную бутафорию, а благодаря естественному свету. «Чары масонской символики, – пишет о Соане Хью Перман, – одушевляют его архитектуру так же, как они пропитывают музыку «Волшебной флейты» Моцарта, написанную в тот же период». Соана часто называют самым тонким и лиричным архитектором своего времени. Соан создал собственный вариант классицизма в архитектуре. Это классицизм без колонн, портиков и внешнего декора, очень отличный от распространенного тогда в Европе.

При строительстве городских и загородных частных апартаментов английский классицизм в архитектуре ввел в моду палладианские особняки – компактные трехэтажные здания с простыми и ясными формами.

Первый этаж отделывали рустовым камнем, второй этаж считался парадным – его объединяли с верхним (жилым) этажом при помощи большого фасадного ордера.

Особенности классицизма в архитектуре Франции

Европейский классицизм (вернее, неоклассицизм) во многом был порожден бунтарским духом Французской революции. Его лидерами были в живописи Луи Давид, в архитектуре – Леду и Булле. И опять: идеи масонства четко прослеживаются если не у Давида, то в проектах французских архитекторов. Уже первыми представителями нового, «умозрительного» масонства были люди, противостоящие церковному и государственному догматизму. Они не стремились создать новую религию, они просто отстаивали веротерпимость и хотели объединить представителей разных политических взглядов и вероисповеданий с общей целью: способствовать социальному прогрессу. Предреволюционная атмосфера XVIII века в Европе была благоприятной почвой для распространения масонских идей, и до сих пор неизвестно, то ли Французская революция позаимствовала у масонства лозунг «Свобода, Равенство, Братство», то ли масонство переняло его у революции. Во Франции и Германии масонские ложи возникают как грибы после дождя. Сам Исаак Ньютон посвятил целый трактат расшифровке «божественной геометрии» храма Соломона в Иерусалиме, как он описан в первой книге Царств Ветхого Завета. Симметрия, строгость, простота форм – это еще со времен Кристофера Рена стало символом веры многих архитекторов нового поколения. Крайние формы таких идей воплотились в творчестве двух архитекторов времени Французской революции – Леду и Булле. О Леду известно, что он был членом масонской ложи; о Булле таких сведений не сохранилось, но влияние на его работы масонства не вызывает сомнений. Так, его проекты памятника Ньютону представляют собой гигантский шар, окаймленный тремя рядами вечнозеленых деревьев и встроенный в строгий квадрат глухих стен (в другом проекте – в их полукружие). Ясность и простота форм неоклассицизма сочетается у Булле с мегаломанией мавзолеев императорского Рима. Проект сталелитейного завода Леду – это целый город с пирамидами литейных цехов (пирамида – один из основных масонских символов) и строгой геометрией в расположении подсобных помещений. Проекты эти так и остались на бумаге, как и многие утопические идеи всяких революций. Но от них идет прямая дорога к социальным фантазиям Ле Корбюзье и других авангардистов ХХ века.

Расцвет первого периода французской классики пришелся на вторую половину XVII века во времена правления Людовика Четырнадцатого. Идеи абсолютизма как разумной государственной организации проявили себя в архитектуре рациональными ордерными композициями и преображением окружающего ландшафта по принципам геометрии.

Самые значимые события этой поры – возведение восточного фасада Лувра с огромной двухэтажной галереей и создание архитектурно-паркового ансамбля в Версале.

В XVIII веке развитие французского зодчества прошло под знаком рококо, но уже в середине столетия его вычурные формы уступили место строгой и простой классике в архитектуре как градостроительной, так и частной. Средневековую застройку сменяет план, учитывающий задачи инфраструктуры, размещение производственных зданий. Жилые дома строят по принципу многоэтажности.

Ордер воспринимается не как украшение здания, а как конструктивная единица: если колонна не несет нагрузки – она лишняя. Образцом архитектурных особенностей классицизма во Франции этого периода считается церковь святой Женевьевы (Пантеон) по проекту Жака Жермена Суфло. Композиция ее логична, части и целое уравновешены, рисунок линий четок. Мастер стремился в точности воспроизвести детали античного искусства.

Русский классицизм в архитектуре

Развитие классического архитектурного стиля в России пришлось на период царствования Екатерины II. В ранние годы элементы античности еще смешиваются с барочным декором, но отодвигают их на задний план. В проектах Ж.Б. Валлен-Деламота, А.Ф. Кокоринова и Ю.М. Фельтена барочный шик уступает главенствующую роль логичности греческого ордера.

Особенностью классики в российской архитектуре позднего (строгого) периода стал окончательный уход от наследия барокко. Это направление сформировалось к 1780 году и представлено работами Ч. Камерона, В.И. Баженова, И.Е. Старова, Д. Кваренги.

Быстрой смене стилей способствовала активно развивавшаяся экономика страны. Расширялась внутренняя и внешняя торговля, открывались академии и институты, промышленные цеха. Появилась нужда в быстрой постройке новых зданий: гостиных дворов, ярмарочных комплексов, бирж, банков, больниц, пансионатов, библиотек.

В этих условиях нарочито пышные и сложные формы барокко обнаружили свои недостатки: большую длительность строительных работ, высокую стоимость и необходимость привлекать внушительный штат квалифицированных мастеров.

Классицизм в архитектуре России с его логичными и простыми композиционными и декораторскими решениями стал удачным ответом на экономические запросы эпохи.

Примеры отечественной архитектурной классики

Таврический дворец – проект И.Е. Старова, реализованный в 1780-х годах, – яркий образец направления классицизма в архитектуре. Скромный фасад выполнен с четкими монументальными формами, внимание притягивает тосканский портик строгого дизайна.

Большой вклад в зодчество обеих столиц внес В.И. Баженов, создавший в Москве Дом Пашкова (1784–1786 гг.) и проект Михайловского замка (1797–1800 гг.) в Санкт-Петербурге.

Александровский дворец Д. Кваренги (1792–1796 гг.) привлек внимание современников сочетанием стен, практически лишенных декора, и величественной колоннады, выполненной в два ряда.

Морской Кадетский корпус (1796–1798 гг.) Ф.И. Волкова – пример образцового строительства зданий казарменного типа по принципам классицизма.

Архитектурные особенности классики позднего периода

Этап перехода от стиля классицизма в архитектуре к ампиру называют александровским по имени императора Александра I. Созданные в промежуток 1800–1812 годов проекты имеют характерные черты:

• акцентированную стилизацию под старину;

• монументальность образов;

• преобладание дорического ордера (без излишних украшений).

Выдающиеся проекты этого времени:

• архитектурная композиция стрелки Васильевского острова Тома де Томона с Биржей и Ростральными колоннами;

• Горный институт на набережной Невы А. Воронихина;

• здание Главного Адмиралтейства А. Захарова.

Глава VII

Философия эпохи Просвещения (Станислав Жаринов)

Идеи Просвещения впервые заявили о себе в Англии. Они нашли свое выражение в творчестве Дж. Локка, Дж. Таланда, А. Коллинза, А.Э. Шефтсбери; завершают английское Просвещение философы шотландской школы Т. Рид, затем А. Смит и Д. Юм.

Из Англии идеи Ньютона и Локка были перенесены во Францию, где встретили восторженный прием. Благодаря прежде всего Вольтеру, а затем и другим французским просветителям, философия Локка и механика Ньютона получают широкое распространение на континенте.

Во Франции плеяда просветителей была представлена Ф. Вольтером, Ж.-Ж. Руссо, Д. Дидро, Ж. Д‘Аламбером, Э. Кондильяком, П. Гальбахом, Ж. Ламетри.

В Германии носителями идей Просвещения стали Г. Лесслинг, М. Гердер, молодой И. Кант.

Характерной особенностью мировоззрения Просвещения был специфический «рационализм» главнейших ее представителей, который может быть выражен в простой, но требующей пояснения формуле: «законы природы суть законы разума».

Общее заключалось в убеждении, что мир сложился как стройное, внутреннее единое целое, в соответствии с простыми и логически связанными законами механики. Выдвинувшись на первое место среди других наук еще в предыдущем столетии, механика вместе с примыкающими к ней ветвями математики и астрономией утвердила в умах ученых и передовых философов стремление объяснить мир в ясных и самоочевидных понятиях. Именно механика Ньютона лежит в основе многих философских принципов эпохи Просвещения.

Механистическая Вселенная Ньютона – это Вселенная твердой материи, состоящей из атомов, маленьких и неделимых частиц, фундаментальных строительных блоков. Они пассивны и неизменны, их масса и форма всегда постоянны. Самым важным вкладом Ньютона в модель греческих атомистов (во всем остальном схожую с его моделью) было точное определение силы, действующей между частицами. Он назвал ее силой тяготения и установил, что она прямо пропорциональна взаимодействующим массам и обратно пропорциональна квадрату расстояния. В ньютоновской системе тяготение – довольно таинственная сущность. Оно представляется неотъемлемым атрибутом тех самых тел, на которые действует: это действие осуществляется мгновенно, независимо от расстояния.

Другой существенной характеристикой ньютоновского мира является трехмерное пространство классической эвклидовой геометрии, которое абсолютно, постоянно и всегда пребывает в покое. Различие между материей и пустым пространством ясное и недвусмысленное. Подобным образом время абсолютно, автономно и независимо от материального мира; оно представляется однородным и неизменным потоком из прошлого через настоящее в будущее. В соответствии с теорией Ньютона все физические процессы можно свести к перемещению материальных точек под действием силы тяжести, действующей между ними и вызывающей их взаимное притяжение.

Ньютон смог описать динамику этих сил при помощи нового, специально разработанного математического подхода – дифференциального исчисления.

Итоговым образом такой Вселенной является гигантский и полностью детерминированный часовой механизм. Частицы движутся в соответствии с вечными и неизменными законами, а события и процессы в материальном мире являют собой цепь взаимозависимых причин и следствий. Это и есть суть европейского рационализма, который и был положен в основу философии Просвещения.

Но такой рационализм не допускал существование и малейшей субъективности. Никто тогда и предположить не мог, что так называемая научная объективность – это всего лишь парадигма мышления, вбирающая в себя лишь определенные наиболее распространенные и общепринятые установки, характерные для типов мышления той или иной исторической эпохи. Под объективностью понималась мысль двух или трех бесспорных гениев эпохи: Р. Декарт, И. Ньютон и Лейбниц. Это тот самый Лейбниц, который оказал большое влияние на воззрения раннего Вольтера. В дальнейшем Вольтер высмеял этого философа в своей философской повести «Кандид» в образе наставника Панглоса, беспрерывно повторяющего: «Все к лучшему в этом лучшем из миров». Именно этим трем мыслителям и приписывалась абсолютная объективность познающей мысли. Они и стали выразителями так называемой ньютоно-картезианской парадигмы, которая на долгих 300 лет определяла все развитие науки как самого бесспорного выразителя европейской рациональности.

Объяснялось все бесспорным авторитетом трех мыслителей (Декарт, Ньютон, Лейбниц) в области познания мира. Так, Декарт заявит: «Я мыслю, следовательно, я существую». Таким образом мысль будет полностью приравнена к самому существованию. Мысль превратится в онтологию, то есть в учение о сущем, в учение о бытии как таковом. Напомним, что онтология – это раздел философии, изучающий фундаментальные принципы бытия, его наиболее общие сущности и категории, структуру и закономерности. Онтология – философское учение об общих категориях и закономерностях бытия, существующее в единстве с теорией познания и логикой. Современники, например, разум Ньютона сравнивали с божественным разумом, так как благодаря его закону о всеобщем тяготении была открыта планета Плутон. Какое-то время она находилась за другими небесными телами. Это было явление под названием «парад планет». Затем конфигурация поменялась. Но задолго до представившейся возможности, ориентируясь лишь на траектории соседних небесных тел, Ньютон сделал предположение, что в той части Вселенной должно находиться какое-то огромное тело. Астрономы смогли подтвердить эту догадку лишь впоследствии. Авторитет Ньютона стал бесспорным. Его разум совпал с замыслами самого Бога: сказал, что там что-то есть, и выяснилось, что законы неба действуют согласно ньютоновской теории. А идея Декарта «Я мыслю, следовательно, я существую» стала общепринятой.

Но эпохи меняются, и вместе с ними меняются и парадигмы научного мышления (Томас Кун), то есть так называемая рациональность не является чем-то раз и навсегда данным, наподобие абсолютной истины, она принадлежит лишь определенным авторитетам, а авторитеты, в свою очередь, не лишены субъективности, так как эти авторитеты являются детьми своего времени, а время определяется той или иной ментальностью, находящейся под влиянием различных суеверий, страхов и других рудиментов сознания. Например, Кеплер создал свою стереометрию, включающую три оси системы координат (x, y, z) на основе веры в догмат Троицы: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух святой. Произошло это потому, что Кеплер был глубоко верующим человеком, хотя и работал при дворе короля-чернокнижника Рудольфа Второго, правителя Богемии. При его дворе были и каббалисты, и алхимики, и ученые – такие, как Тихо Браге, известный во всем мире астроном. Вот из этого мистического компота и вылуплялась научная мысль Запада. Та самая мысль, которая в дальнейшем на основе утвердившейся рациональности и стала называться Просвещением. И таких примеров в области истории науки можно привести немало.

Вот и с Ньютоном, которого все современники воспринимали как эталон рациональности, а следовательно, объективности, не все было так просто.

Известно, что кладезь мудрости, обладающий почти божественной прозорливостью, Исаак Ньютон был довольно странной личностью – сверх всякой меры выдающийся как мыслитель, но в то же время он был замкнутым, безрадостным и раздражительным до безумия.

Подчеркнем здесь эту характеристику современников. Безумие одного из основоположником европейского рационализма в данном случае как нельзя лучше характеризует теневую природу всего Просвещения.

Так, легендарно рассеянный Ньютон (говорили, что по утрам, свесив ноги с кровати, он мог часами сидеть, размышляя над осенившими его вдруг идеями) способен был на самые неожиданные выходки. Он создал собственную лабораторию, первую в Кембридже, но затем занялся самыми странными опытами. Например, однажды ввел шило – длинную иглу, какой пользуются при сшивании кожи, – в глазную впадину и крутил им «между глазом и костью как можно ближе к глазному дну» лишь для того, чтобы посмотреть, что будет. Каким-то чудом ничего не случилось, по крайней мере ничего серьезного. В другой раз он глядел на солнце, пока мог выдержать, чтобы узнать, как это отразится на его зрении. И вновь ученый, оплот рационализма, лишь чудом избежал серьезных повреждений, хотя пришлось провести несколько дней в затемненном помещении, пока глаза не пришли в норму.

Но над всеми этими странностями и причудами властвовал интеллект гения. В студенческие годы, разочарованный ограниченными возможностями традиционной математики, он придумал совершенно новую ее форму – дифференциальное и интегральное исчисления, но молчал об этом целых 27 лет. Подобным же образом он работал в области оптики, изменив наши представления о свете и заложив основы спектрографии как науки, и опять же решил не делиться результатами своих работ в течение трех десятилетий.

При всех его талантах настоящая наука составляла лишь часть его интересов. По крайней мере половину своего рабочего времени он отдавал алхимии и неортодоксальным религиозным поискам. Это были не просто дилетантские занятия, а серьезные увлечения, которые полностью его захватывали. Он был тайным приверженцем ереси, известной как арианство, отличительной особенностью которой было отрицание Святой Троицы (по иронии судьбы в Кембридже Ньютон принадлежал к колледжу Святой Троицы). Говорят, что именно по причине расхождения своих взглядов с общей политикой колледжа Ньютон так и не стал деканом: ведь никакой Троицы, по его мнению, не существовало.

В 70-х годах XVII в. Ньютон взялся за богословское изучение догмата о Троице и пришел к выводу, что он был навязан христианству Афанасием, чтобы привлечь в лоно Церкви язычников. На самом же деле прав Арий: Иисус Христос определенно не был Богом, а те фрагменты Нового Завета, которыми принято «доказывать» доктрины Троицы и Вочеловечения, – просто подделки. Афанасий и его приспешники придумали эти отрывки и добавили к каноническому Писанию, потворствуя самым невежественным и примитивным мечтаниям простого люда: «Таковы уж нравы несдержанной и суеверной части человечества, что в религиозных вопросах она обожает тайны и потому более всего любит то, что менее всего понимает».

Для греков идея Троицы была средством, позволяющим задержать ум в состоянии удивления и напомнить, что рассудком природу Бога не объять. Однако такому естествоиспытателю, как Ньютон, было очень нелегко вырабатывать в себе подобное отношение. Наука готовит прежде всего к тому, чтобы в поисках истины безоглядно порвать с прошлым и начать все заново, с самых азов. Задача – рационализировать христианство – была одной из самых важных в мыслительной деятельности великого английского ученого, чьи идеи и легли в основу всего дальнейшего Просвещения.

Ньютон проводил бесконечные часы за изучением поэтажного плана Храма Царя Соломона в Иерусалиме (попутно осваивая иврит, чтобы разбирать подлинные тексты) будучи убежден, что в нем содержится математический ключ к определению даты второго пришествия Христа и конца света. С не меньшим рвением он относился к алхимии. В 1936 году экономист Джон Мейнард Кейнс купил на аукционе саквояж с бумагами Ньютона и, к своему удивлению, обнаружил, что в подавляющем большинстве они относились не к оптике или движениям планет, а свидетельствовали о целеустремленных поисках способа превращения обычных цветных металлов в драгоценные. При химическом анализе пряди волос Ньютона в 1970 году была обнаружена ртуть – элемент, представлявший интерес для алхимиков, шляпных мастеров, изготовителей барометров и, пожалуй, больше ни для кого, – причем концентрация ртути раз в сорок превышала естественный уровень. Поэтому не слишком удивительно, что по утрам он забывал встать с постели.

Еще один человек нового типа, Рене Декарт (1596–1650 гг.), питал намного больше веры в способность разума постичь Бога. Он утверждал, что добиться необходимой уверенности в Его существовании можно силой одного лишь рассудка.

Декартово обоснование существования Бога тоже включало субъективность, хотя и иного рода. Декарт стремился доказать несостоятельность скептицизма французского эссеиста Мишеля Монтеня (1533–1592 гг.), который вообще отрицал несомненность и даже правдоподобность чего бы то ни было. Математик и убежденный католик, Декарт считал своей миссией создание нового эмпирического рационализма, который должен противодействовать подобному скепсису. Декарт предположил, что доводов разума вполне достаточно, чтобы внушить людям религиозные и нравственные истины, в которых мыслитель видел основу цивилизованности. В вере нет ничего такого, что нельзя было бы подтвердить рациональным путем.

Далее Декарт утверждал, что Бог познается с большей легкостью и достоверностью (facilius et certius), чем что-либо прочее. Пользуясь эмпирическим методом своей универсальной математики, которая логично и последовательно восходила к простейшим, первичным принципам, Декарт попытался построить столь же безупречное аналитическое доказательство существования Бога.

В результате, сидя однажды в размышлениях у камина, Декарт нащупал свою знаменитую максиму: «Мыслю, следовательно, существую» (Cogito, ergo sum). Как и блаженный Августин, Декарт – спустя двенадцать веков – нашел обоснование Бога в человеческом сознании: ведь даже сомнения доказывают существование сомневающегося! Что касается внешнего мира, то там мы ни в чем не можем быть уверены; единственное, что несомненно, – это наши собственные переживания. Потом эта мысль будем по-новому проинтерпретирована И. Кантом в его учении о «вещи в себе», об «антиномиях» и «категорическом императиве». Но это будет уже закат Просвещения, когда скептицизм коснется и самой якобы объективной рациональности.

Декарт с неизменной осмотрительностью покорялся канонам католической церкви, считал себя ортодоксальным христианином и не видел противоречий между верой и рассудком. В «Рассуждениях о методе» он доказывал, что существует система мысли, позволяющая человеку познать все истины без исключения. От разума ничто не скроется.

Необходимо – как и в любой другой дисциплине – только одно: правильно применять метод, и тогда люди смогут составить надежный свод знаний, который избавит от невежества и сомнений.

Что же касается третьего авторитета, принявшего участие в открытии дифференциального исчисления, Лейбница, которым так восхищался молодой Вольтер, то он известен своим знаменитым трактатом «Теодицея», или «Опыт теодицеи о благости Бога, свободе человека и происхождении зла» (1710), где он защищал идею справедливости Бога, несмотря на существование зла.

Из всего сказанного можно сделать следующий вывод: три непререкаемых авторитета европейского рационализма, чьи идеи и легли в основу философии Просвещения, так или иначе пытались доказать существование Божье, опираясь на теологию Средневековья: Августин, Ансельм Кентерберийский, Роджер Бэкон и др. Вот такая получалась научная парадигма. Но не будем забывать, что еще Тертуллиан сказал: «Верую, ибо абсурдно». Эта коннотация абсурда как еще одно проявление теневой стороны мысли Просвещения и легла в основу того рационализма, которым так гордились философы эпохи века Разума. Получалось, что Разум идет бок о бок с Абсурдом.

Просвещение было во многом обусловлено и промышленной революцией, а не только философией рациональности и ньютоно-картезианской научной парадигмой, той революцией, которая имела место в Англии. Но вот в результате промышленной революции возникает абсолютно новое техническое общество. А что же представляло собой это новое техническое общество?

Все предшествующие цивилизации опирались на сельское хозяйство. Цивилизация, как указывает само происхождение этого слова, начиналась с роста городов: социальная элита жила за счет излишков крестьянской продукции. У городских жителей было достаточно свободного времени и средств к существованию, чтобы создавать культуру. Вера в Единого Бога развивалась в городах Ближнего Востока и Европы примерно в тот же период, что и другие заметные религиозные идеологии. Но именно технический прогресс поставит под сомнение эту некогда незыблемую веру, и в Англии возникнет, например, концепция деизма, одна из ключевых концепций всего Просвещения. Новая, рассудочная религия получит позднее название «деизм». На мистические и мифологические игры воображения у этой веры не было времени. Она отвернулась от мифов об откровениях и от таких традиционных «тайн», как Троица. Деизм (от лат. deus – бог) – философско-религиозное течение в Европе и Северной Америке XVI–XVIII вв., рассматривавшее Бога в качестве отдаленной первопричины природы и человека и с различной степенью последовательности отождествлявшее религию с моралью. Исторически деизм был связан прежде всего с идеей естественной религии, противопоставлявшей себя всем господствовавшим тогда официальным религиозным вероисповеданиям как религиям богооткровенным, основывающимся на том или ином Священном Писании. Концепция естественной религии была четко сформулирована французским философом Ж. Боденом в его произведении «Беседа семерых о сокровенных тайнах возвышенных вещей» (1593), получившем известность в XVII – начале XVIII в. благодаря множеству рукописных копий (опубликовано только в середине XIX в.). Те же идеи, но в более рационалистической форме, были изложены английским политическим деятелем и философом Э. Гербертом Чербери в его «Трактате об истине…», изданном в Париже в 1624 году. Эта книга обычно рассматривается как первый документ деизма (хотя в ней, как и в произведении Бодена, сам этот термин не упоминается). В последующие десятилетия деизм стал в Англии влиятельным философско-религиозным направлением. Последователь Герберта Чербери Ч. Блаунт (1654–1693) в своем «Кратком изложении религии деистов» (Summary Account of the Deists Religion, 1693) отрицал чудеса, пророчества, Откровение и прямо называл свои воззрения деистическими. Понятие деизма употребляется и в более широком смысле для характеристики такого отношения Бога и мира, при котором роль Бога предельно минимизируется. Бог создал этот мир, но потом предоставил своему творению полную свободу. К тому же Бог стал лишь гарантом прочности законов, раскрываемых наукой.

Известно, что аграрные цивилизации достаточно уязвимы. Они зависят от таких колеблющихся величин, как урожай, климат и эрозия почвы. Обновленный же Запад практически не зависел от земледелия и скотоводства. Техническое могущество означало также свободу от условий местности и природных случайностей. Накопление капитала перешло на уровень создания экономических ресурсов, которые казались тогда беспредельно возобновляемыми. Это и рождало в головах всех просветителей так называемый «исторический оптимизм».

Модернизация повлекла за собой целый ряд таких глубоких изменений в жизни Европы, как индустриальная революция, последующее преобразование сельского хозяйства, интеллектуальное «просвещение», политические и социальные революции. Разумеется, эти громадные перемены серьезно повлияли на людей, заставили их пересмотреть прежнее мнение о себе и отношение к той Высшей Реальности, которую они традиционно называют Богом. У Ньютона Бог, например, был просто расширением естественной физической упорядоченности. В своей знаменитой работе «Математические начала натуральной философии» (Philosophiae Naturalis Principia) Ньютон дал описание взаимоотношений различных небесных и земных тел в математических категориях и построил последовательную и цельную теорию. Отдельные части системы были связаны воедино благодаря введенному понятию силы тяготения. Идея гравитации вызвала негодование у некоторых ученых, обвинивших Ньютона в извращении аристотелевской концепции влекущих сил материи. Закон тяготения не совмещался с протестантским принципом безраздельной власти Господа. Ньютон эти возражения отметал, поскольку непререкаемое могущество Господа как раз и занимало в его системе центральное место, а в его отсутствие не могло быть и Божественной Механики.

Ньютон, созерцая Вселенную, не сомневался в том, что уже имеет доказательства существования Бога. Почему, например, обоюдное притяжение небесных тел до сих пор не стянуло их в одну гигантскую сферическую массу? Да потому, что они тщательно расставлены в бесконечном пространстве именно на таких расстояниях, чтобы слияния не случилось. Как разъяснял Ньютон своему другу Ричарду Бентли, настоятелю обители святого Павла, единственным объяснением этого является существование высшего разумного Надзирателя: «Не думаю, что это явление можно объяснить сугубо естественными причинами, и потому вынужден приписать его замыслу и провидению некой сознательной деятельной силы». Месяц спустя он вновь писал Бентли: «Тяготение может приводить планеты в движение, однако в отсутствие Божественной Силы оно никогда не придало бы небесным телам того Кругового Движения, какое свойственно их обращению вокруг Солнца. По этой и по некоторым другим причинам я вынужден приписать устройство этой Системы разумному Посреднику».

Если бы, например, Земля вращалась вокруг своей оси со скоростью лишь сто миль в час (вместо фактической тысячи), то ночь тянулась бы в десять раз дольше и наша планета была бы слишком холодна для живых тварей, а столь же продолжительное дневное время высушило бы всю растительность. Однако Высшая Сущность замыслила мироустройство настолько совершенно, что во вселенной действует в высшей степени разумная Механика.

Помимо разумности, этот Деятель должен быть достаточно могущественным, чтобы повелевать такими огромными массами материи. Ньютон пришел к выводу, что первичной силой, которая привела некогда в движение всю эту беспредельную и сложную систему, была dominatio (суверенная власть) – только так можно было дать объяснение мирозданию, воздав Богу Его Божество. Эдвард Покок, первый профессор арабского языка в Оксфорде, сообщил Ньютону, что латинское слово deus произошло от арабского du (Господин). Таким образом, важнейший атрибут Бога есть Могущество, а не Совершенство.

Наверное, в этом и кроется причина такого повального увлечения масонской идеологией почти всех представителей интеллектуальной культуры XVIII века. Масонство и стало восприниматься как своеобразная альтернатива традиционной концепции мира, в основе которой предполагался лишь неоспоримый авторитет Бога Отца. Масонство предлагало альтернативный взгляд на сущностные вопросы бытия. Такие организации, как лондонское Королевское общество, существовавшее под непосредственным протекторатом тайного общества Розенкрейцеров, близких масонам, посвятили себя накоплению новых сведений, которые неуклонно вытесняли прежние.

Капитал циклично вкладывался в предприятия и множился благодаря непрерывному развитию. Взаимосвязанные перемены приобрели прогрессивный и, на первый взгляд, уже безостановочный характер – так сказать, набрали инерционный ход. В процесс модернизации втягивалось все больше отраслей и людей всех сословий. Цивилизация и культурные свершения перестали быть достоянием крошечной кучки аристократов и зависели теперь от фабричных рабочих, углекопов, печатников и клерков, которые стали не только тружениками, но и потребителями на разрастающемся рынке. В конце концов возникла необходимость обеспечить знание грамоты и определенную, пусть и незначительную, долю в общественном богатстве даже представителям низших классов – в противном случае Запад не смог бы поддерживать прежние темпы роста. Так рождалась жизненно необходимая нужда в Просвещении в самом широком смысле этого слова, что и привело к возникновению знаменитой «Энциклопедии» Д. Дидро.

Правительства европейских стран осознали необходимость обновления и принялись за систематический пересмотр законов, приспосабливая их к постоянно меняющимся условиям современности.

При прежнем аграрном укладе жизни, когда законы считались неизменными и ниспосланными свыше, такие перемены были бы немыслимы.

Эта доселе небывалая вера в естественное могущество человечества означала, что просветления можно достичь собственными усилиями. Люди уже не считали, что для постижения истины необходимо полагаться на давние традиции, институции или элитные сословия, и даже на Божественные откровения.

В то же время усиление специализации означало, что узкие специалисты уже неспособны видеть общую картину. Поэтому видные ученые и мыслители считали своим долгом разрабатывать собственные теории жизни и веры, начиная с самых азов. По их мнению, новые знания и повышенная производительность труда требовали пересмотра и обновления – в духе времени – традиционных христианских толкований действительности. Ядром новой науки был эмпиризм: она опиралась исключительно на опыты и наблюдения.

Старинные «доказательства» существования Бога уже не удовлетворяли; естествоиспытатели и философы, пылающие страстью к эмпирической методике, мечтали воочию убедиться в объективной реальности Бога – примерно так же, как доказываются прочие наблюдаемые явления.

К атеизму, впрочем, по-прежнему питали отвращение. Скоро мы убедимся, что большинство философов эпохи Просвещения в глубине души не сомневались в существовании Бога. Тем не менее кое-кто уже начинал сознавать, что и Бога нельзя считать несомненным фактом.

Первой философской величиной среди плеяды английских просветителей был Дж. Локк, друг Ньютона, чья философия, по убеждению современников, стояла на тех же принципах, что и научная программа великого физика. Основное сочинение Локка «Опыт о человеческом разуме» содержало позитивную программу, воспринятую не только английскими, но и французскими просветителями.

К неотчуждаемым правам человека, согласно Локку, принадлежат три основных права: на жизнь, свободу и собственность. Правовое равенство индивидов является необходимым следствием принятия трех неотчуждаемых прав. Как и большинство просветителей, Локк исходит из изолированных индивидов и их частных интересов; правопорядок должен обеспечить возможность получения выгоды каждым, с тем чтобы при этом соблюдались также свобода и частный интерес всех остальных.

Гоббс, которого можно считать одним из ранних просветителей в Англии, выводил «природу человека» из жизненных влечений и практических интересов людей, из их «естественных» побуждений к самосохранению, богатству, почету, славе. Люди действуют, по Гоббсу, «ради любви к себе, а не к другим» и руководствуются, как правило, эгоистическими устремлениями. Поэтому и возникают отношения соперничества и вражды между людьми, положить конец которым может и должно установление мощной государственной власти, введение четких законов, обязательных для всех без исключения граждан.

Государство выступает в политической теории Гоббса продуктом общественного договора, гарантом мира и процветания членов общества, дает возможность каждому человеку реализовать те права, которыми он обладает «от природы»: правом на жизнь, на безопасность, на владение имуществом. Сторонник абсолютной власти государства, Гоббс вместе с тем не исключал и определенных свобод, которыми должны располагать граждане: свободы выбора местожительства, рода занятий, того или иного образа жизни и т. п.

И все же английское просвещение было просвещением для избранных, носило аристократический характер. В отличие от него французское просвещение ориентировано не на аристократическую элиту, а на широкие круги городского общества. Именно во Франции в русле этого демократического просвещения зарождается идея создания «Энциклопедии, или толкового словаря наук, искусств и ремесел», энциклопедии, которая бы в простой и доходчивой форме (а не в форме научных трактатов) знакомила читателей с важнейшими достижениями наук, искусств и ремесел.

Идейным вождем этого начинания выступает Д. Дидро, а его ближайшим соратником – Д’Аламбер. Статьи же для этой «Энциклопедии» соглашались писать самые выдающиеся философы и естествоиспытатели Франции. По замыслу Д. Дидро в «Энциклопедии» должны были отражаться не только достижения конкретных наук, но и многие новые философские концепции относительно природы материи, сознания, познания и т. д. Более того, в «Энциклопедии» стали помещаться статьи, в которых давались критические оценки традиционной религиозной догматики, традиционного религиозного мировосприятия. Все это определило негативную реакцию церковной элиты и определенного круга высших государственных чиновников к изданию «Энциклопедии». Работа над «Энциклопедией» с каждым томом все усложнялась и усложнялась. Последних ее томов XVIII век так и не увидел. И все же даже то, что было все-таки издано, имело непреходящее значение для культурного процесса не только во Франции, но и во многих других странах Европы.

Утверждение материалистических идей французские философы совмещали с резкой критикой религии и церкви. Они отвергали идею существования Бога, доказывали иллюзорность идеи бессмертия души и идеи сотворения мира. Церковь и религия, полагали они, дезориентирует массы и тем самым служат интересам короля и дворянства. Однако такая оценка всей философии Просвещения представляется сейчас весьма односторонней. По мнению Карен Армстронг, например, «философы эпохи Просвещения не отвергали саму идею Бога. Они не могли смириться только с жестоким Богом ортодоксии, грозившим человеку вечными муками. Они отвергали таинственные религиозные доктрины, претившие здравому смыслу. Но вера в существование Высшего Начала оставалась непоколебимой. Вольтер выстроил в Фернее часовню с надписью на притолоке: Deo Erexit Voltaire и заявлял даже, что если бы Бога не было, Его следовало бы выдумать. В «Философском словаре» Вольтер доказывал, что «единобожие» рациональнее и естественнее для человека, чем вера во многих божеств».

Изначально народы, жившие в изолированных селениях и малых общинах, считали, что над их судьбами властвует один Бог; политеизм появился намного позднее. И наука, и рациональная философия указывают на существование некоего Высшего Бытия. «Какой же вывод мы сделаем из всего этого?» – спрашивает Вольтер в конце статьи «Атеизм» своего словаря и сам дает ответ: «Да тот, что атеизм – весьма опасное чудище, когда оно находится в тех, кто стоит у власти; он опасен и в кабинетных ученых, пусть даже жизнь их вполне невинна, ибо из их кабинетов они могут пробиться к должностным лицам; и если атеизм не столь гибелен, как фанатизм, он все-таки почти всегда оказывается роковым для добродетели. Отметим особенно, что ныне меньше атеистов, чем когда бы то ни было, после того как философы признали, что ни одно существо не развивается без зародыша, что не существует зародыша без замысла и т. д.».

Вольтер приравнивал атеизм к суеверию и фанатизму, от которых философы мечтали избавиться раз и навсегда. Мыслителя тревожил не Сам Бог, а доктрины о Боге, оскорблявшие святые для Вольтера нормы здравого смысла.

Но взгляды Дидро вступали в прямое противоречие и со взглядами Вольтера, и со взглядами самого Ньютона.

Согласно Дидро, в идее Создателя нет никакой нужды. Материя – отнюдь не то бездеятельное, низменное вещество, какое видели в ней Ньютон и протестанты. У нее есть своя движущая сила, подчиняющаяся собственным законам. И именно эти законы материи – а вовсе не Божественный Механик – определяют ту упорядоченность, которую мы, как нам кажется, видим. Нет ничего, кроме материи!

В результате этих споров на свет появилась книга Гольбаха «Система природы, или О законах мира физического и мира духовного» (1770 г.), ставшая впоследствии библией атеизма.

Нет ничего сверхъестественного, есть только природа, которая, как утверждал Гольбах, «является лишь длинной цепью причин и следствий». Верить в Бога означает обманывать себя и отрицать свой подлинный опыт. Наконец, это просто акт отчаяния. Религия создала богов, потому что люди не могли найти другого утешительного объяснения трагичности своего существования в этом мире. И тогда, в попытках добиться хотя бы вымышленного ощущения собственной власти, они обратились к воображаемому покою религии и философии. Люди стремились умилостивить ту «силу», которая, по их представлениям, крылась где-то за кулисами событий и могла защитить от страха и бедствий. Аристотель ошибался: философия – вовсе не следствие благородной тяги к познанию, но напротив, трусливая надежда избежать боли. Таким образом, именно невежество и страх были колыбелью религии, а нынешнему просвещенному, зрелому человеку пора из нее выбираться.

Гольбах предпринял попытку составить свою историю Бога. Первые люди поклонялись силам природы, и этот примитивный анимизм был вполне приемлем, поскольку не выходил за рамки нашего мира. Проблемы начались с тех времен, когда люди принялись наделять солнце, ветер или море чертами человеческого характера, то есть творить богов по своему образу и подобию. Наконец, все эти божки слились в одно колоссальное Божество, в котором нет ничего, кроме проекций человеческой психики и массы противоречий. На протяжении долгих столетий поэты и богословы занимались не чем иным, как созданием гигантского, чрезмерно увеличенного человека, имеющего фантастический характер ввиду совмещения в нем противоположных качеств: Бог всегда окажется каким-то до невероятности колоссальным, а потому совершенно непостижимым существом.

В Германии движение Просвещения связано с деятельностью Х. Вольфа, И. Гердера, Г. Лессинга и др. Если иметь в виду популяризацию наук и распространение знаний, то здесь особую роль играет деятельность Х. Вольфа. Его заслуги отмечали впоследствии и Иммануил Кант, и Гегель.

Не случайно в немецкой философии начало Просвещения связано с именем Христиана Вольфа, систематизатора и популяризатора учения Лейбница. Вольф впервые в Германии создал систему, охватившую основные области философского знания. Вольфионцы были убеждены в том, что распространение образования незамедлительно приведет к решению всех острых вопросов современности.

Философия для Х. Вольфа – это «мировая мудрость», предполагающая научное объяснение мира и построение системы знаний о нем. Он доказывал практическую полезность научных знаний. Сам он известен был и как физик, и как математик, и как философ. И характеризуется он часто как отец систематического изложения философии в Германии (И. Кант). Работы свои Х. Вольф писал на простом и доходчивом языке.

Его философская система излагалась в учебниках, заменивших схоластические средневековые курсы во многих странах Европы (в том числе и в Киеве, а затем и в Москве). Х. Вольф был избран членом многих академий Европы.

Кстати, у самого Х. Вольфа учились М.В. Ломоносов, Ф. Прокопович и другие наши соотечественники, проходившие учебу в Германии. И если деятельность Х. Вольфа не освещалась должным образом в нашей философской литературе, то, по-видимому, потому что он был сторонником телеологического взгляда на мир. Он не отвергал Бога как творца мира, при сотворении мира Бог все продумал и все предусмотрел, а отсюда и следует целесообразность. Но утверждая простор для развития естественных наук, Х. Вольф оставался сторонником деизма, что, несомненно, предопределило в последующем и деизм М.В. Ломоносова.

Каковы основные черты просветительской идеологии? Прежде всего, это убежденность в особой, решающей роли состояния просвещения и знаний в социальном развитии. Причина всех бедствий и несчастий людей, – заявляет Гельвеций, – состоит в невежестве. Преодолеть свое печальное положение, выйти из него люди смогут только через просвещение, а рост его неодолим.

Будучи основным рычагом устранения деспотизма, фанатизма и произвола, просвещение, согласно данной концепции, воздействует либо с помощью «просвещенного монарха», либо путем постепенного распространения знаний и истинных понятий в народе, что так или иначе определяющим образом скажется на дальнейших социальных процессах. Ж.-Ж. Руссо возлагал главные надежды на развитие морального сознания, но и он не был свободен от идеи «мудрого законодателя».

Философская тень Просвещения

Тень Первая. Философия идеализма

Развитие материалистических идей в странах Западной Европы в XVIII веке не оставалось незамеченным со стороны религиозно-идеалистических школ этого времени. Традиционные идеалистические школы, имеющие свои корни в средневековом христианстве, с трудом сдерживали этот дух новаторства, вступающего в прямое противоречие с основными догмами религии. Как следствие этого в философии появляются новые идеалистические школы, с новых позиций противостоящие материализму. Так появляется в Англии в начале XVIII века «субъективный идеализм» Дж. Беркли (1684–1753).

Усматривая основную опору материализма в понятии материи как объективной реальности, стоящей за нашими ощущениями и чувствами, Дж. Беркли развивает философию, в которой вообще нет понятия материи. Он всеми средствами доказывает, что это понятие материи пустое, что за ним ничего нет реального: есть только Бог, идеи и наши ощущения. Да, вокруг нас существует реально множество вещей, растений, животных, но все они, утверждает Дж. Беркли, представляют не материю, а всего лишь комбинации наших ощущений. Возьмем яблоко, рассуждал Дж. Беркли. Оно румяно, сладко (кисло), сочно и т. д. Давайте уберем эти качества. Что останется? Ничего, считает он, ибо «румяно», «сладко», «сочно» и т. д. – это всего лишь наши ощущения. Таким образом любая вещь – это та или иная идея (от Бога), существующая для нас в ощущениях. Поскольку мир, по Беркли, не есть нечто объективное (существующее реально вне нас и независимо от нас), не материя, поскольку все вещи теперь предстают как комплексы ощущений, причем наших ощущений, постольку философские идеи Дж. Беркли были определены в научном мире как «субъективный идеализм».

Философия эта оказалась слишком оригинальной, чтобы стать популярной. Сторонников у нее было мало. Но именно в силу этой своей оригинальности она и получила известность (а не популярность) в философской литературе. В последующем делались попытки вернуться к ней в той или иной форме, но все они оказывались не очень удачными. Вместе с тем нельзя не отметить, что, развивая свои взгляды, Дж. Беркли справедливо критикует механистические увлечения материалистов. Больше того, когда ряд представителей естественных наук и математики подвергли критике его философию за недостаточную доказательность многих ее положений, Дж. Беркли пишет работу, в которой показывает, что такие недостаточно доказанные положения (и причем нередко очень важные) присутствуют и в их науках. В частности, он отмечает отсутствие должного обоснования использования метода бесконечно малых величин, переменных функций в физике и математике. Причем его аргументы здесь оказались настолько серьезными, что привлекли внимание Г. Лейбница, и Г. Лейбниц был, по сути, вынужден заняться этими обоснованиями. Так что критика наук даже со стороны самых больших оригиналов в философии может быть тоже полезной для научного прогресса.

Другой философской школой, возникшей в XVIII веке и противопоставившей себя материализму, является «философия здравого смысла». Ее родиной является Шотландия, а основатель ее – Т. Рид. Согласно этой философии исходными основаниями и для науки, и для религии, и для морали являются «непреложные истины здравого смысла». Эти истины отличаются, как правило, своей непосредственной внутренней очевидностью, достоверностью, и потому им невозможно не верить. На этом основании сторонниками философии «здравого смысла» доказывалось объективное существование природных вещей и явлений. Здесь они явно расходились с основным положением философии Дж. Беркли. В частности, они неоднократно подчеркивали, что человек непосредственно воспринимает не ощущения (твердости, протяженности и т. д.), а твердые, протяженные и т. д. вещи. Люди воспринимают не идею солнца, а само солнце. Отрицание материи, проводившееся в работах Дж. Беркли, объявлялось ими противоестественным, не согласующимся с истинами здравого смысла.

Вместе с тем еще более решительно Т. Рид и его последователи выступали против материализма, причем не только против того, который развивался в самой Англии, но и против того, который сформировался во Франции. Они настойчиво доказывали, что из тех же непреложных истин здравого смысла следует объективное существование не только материи, природы, но и Бога. Атеизм казался им ложным учением, как противоестественный для «здравого смысла» нормального человека. Не принимали сторонники философии «здравого смысла» и тот сенсуализм, основы которого были заложены в работах Ф. Бэкона и Д. Локка и который стал органической частью французского материализма XVIII века. И Рид, и его последователи доказывали, что фундаментом науки (так же как религии и морали) должны быть не результаты наблюдений, экспериментов (опытов), а все те же очевидности «здравого смысла».

Тень Вторая. Сомнения в безграничных возможностях разума и науки

Итак, XVIII век – это век поклонения разуму, науке, век больших надежд на науку в плане содействия общественному прогрессу. Однако следует отметить, что это поклонение разуму и науке имело в том же веке и своих противников, что были философы, которые в XVIII веке предостерегали человека от чрезмерных упований на возможности науки и в познании природы, и в преобразовании общества.

Одним из этих философов был Д. Юм. Указывая на то, что и в философии, и в естествознании шли бурные споры о материи (есть ли она, и если есть, то что она собой представляет), Д. Юм заявлял, что все эти споры доказывают лишь одно: вопрос о существовании вещей, материальных объектов не имеет строго научного решения. Интересно, что сам Д. Юм в своей житейской практике не сомневался в существовании материальных вещей, но вместе с тем доказывал, что надо различать житейскую практику, в которой многое принимается на веру, и научную деятельность, в которой в силу ее специфики все должно строго доказываться. А поскольку, рассуждал далее Д. Юм, существование материальных объектов теоретически недоказуемо, постольку наука не должна пытаться что-либо говорить об этих материальных объектах. Следовательно, претензии ученых (и естествознания в целом) на успехи в познании природных явлений беспочвенны. По мнению Д. Юма, мы должны ограничить задачу науки установлением устойчивых связей между непосредственными впечатлениями нашего внешнего опыта, т. е. между нашими ощущениями, нашими чувственными восприятиями. Но почему о материи нельзя ничего говорить, а об ощущениях можно? Д. Юм полагал, что в отличие от материи ощущения обладают преимуществом непосредственной очевидности. Иллюзорными считал Д. Юм и все наши суждения об объективных причинно-следственных связях. Из того, что одно явление устойчиво (неизменно) предшествует другому, нельзя выводить будто предшествующее явление порождает другое. Нам в ощущениях дано лишь следование явлений друг за другом, а порождают ли они одно другое – это нам выяснить не дано, это не для науки.

Д. Юм не допускает в науку не только суждения о материи, но и суждения о Боге. Он допускает причиной порядка, гармонии в мире нечто подобное разуму, лежащему в основе мира, но он отвергает при этом и традиционное учение о Боге, и отмечает, в частности, дурное влияние религии на нравственность и гражданскую жизнь. По-видимому, именно за эти свои высказывания о Боге и о религии Д. Юм подвергался резкой критике со стороны представителей шотландской философии «здравого смысла».

Сомнения Д. Юма в возможностях научного познания материальных явлений не остались незамеченными в философии XVIII века.

Идеи Д. Юма были усвоены немецким философом И. Кантом, причем И. Кант не просто усвоил эти идеи, но и начал развивать их дальше.

В научной деятельности И. Канта можно выделить два периода. В первый период И. Кант был преисполнен оптимизма в познании природы, в познании Вселенной. Он сам стал автором «Всеобщей естественной истории и теории неба». Но вскоре, в начале 70-х годов XVIII века, после знакомства с работами Д. Юма, И. Кант приходит к мысли о том, что человек если и познает что-то, то только не природу саму по себе (существующую независимо от человека), не реальные природные процессы сами по себе.

В отличие от Д. Юма И. Кант не сомневался в реальном существовании вещей вне нас. Он утверждал, что действие именно этих вещей на наши органы чувств порождает наши ощущения, восприятия, и при этом подчеркивал, что следует различать вещи сами по себе (существующие реально вне человека в своем естественном виде) и явления вещей (вещи в том виде, в каком они даются нам в нашем сознании через посредство органов чувств). Проводя это различие, И. Кант далее доказывал, что научному познанию доступны лишь явления вещей, поскольку вещи сами по себе («вещи в себе»), вызывая в нашем сознании явления вещей, в них не отражаются, а если не отражаются, то знание явлений вещей не может служить нам основанием для развития знаний о «вещах в себе». Скажем, боль вызывает у человека крик, но по этому крику ни один врач не в состоянии поставить уверенный диагноз о болезни человека. Так и в нашем случае: «вещь в себе» порождает в нашем сознании явление свое («явление вещи»), но по этому явлению наука не может сказать ничего определенного о самой «вещи в себе». Подвергнув таким образом сомнению сами основания современной ему науки, И. Кант далее пытается решать другие вопросы познавательной деятельности: вопрос о действительном объекте познания, вопрос о действительных основаниях наук и т. д.

Кант определил Просвещение как «исход человека из навязанного самому себе младенчества» и упований на власть со стороны. Единственный путь к Богу пролегает через самостоятельную сферу морали и совести, которую Кант называл «практическим разумом». Философ отбрасывал множество атрибутов религии – догматический авторитет Церкви, молитвы и обряды, – поскольку все они внушают людям зависимость от других и не позволяют полагаться на собственные силы. С другой стороны, Кант не отрицал идею Бога. Он утверждал, что традиционные доказательства существования Бога бесполезны, ибо разум способен постичь лишь то, что пребывает в рамках пространства и времени, а реалии вне этих категорий ему недоступны. Кант допускал, впрочем, что у людей есть природная склонность преступать эти границы в поисках принципа единства, который приносит ощущение всей действительности как целого.

Это и есть образ Бога. Доказать существование Бога логическим путем невозможно, но и опровергнуть нельзя. Концепция Бога очень важна для человека – в ней воплощается идеальный предел, позволяющий добиться всеобъемлющих представлений об окружающем мире.

Таким образом, для Канта Бог был просто условностью, с которой, впрочем, можно обращаться как угодно. Идея мудрого и всемогущего Бога способна подорвать ход научных изысканий и привести к праздным упованиям на deus ex machina – высшую силу, заполняющую пробелы в наших познаниях. Кроме того, эта идея становится порой источником бессмысленных мистификаций и ведет к язвительным полемикам вроде тех, которыми испещрена история Церкви. Если бы Канта обвинили в атеизме, он возмутился бы. Современники описывают его как человека благочестивого, остро сознающего человеческую склонность к дурному. Именно поэтому идея Бога оставалась для него актуальной. В «Критике практического разума» Кант доказывал, что для того, чтобы жить добродетельной жизнью, людям нужен правитель, вознаграждающий за добрые дела. С такой точки зрения, Бог просто добавлен к этической системе, словно по запоздалому соображению. Центральное место в религии занимает теперь не тайна Бога, а сам человек. Бог превратился из опоры бытия в стратегию, которая дает людям возможность действовать более эффективно и высокоморально. Очень скоро многие мыслители подхватят идеи Канта, сделают еще один шаг вперед и вообще откажутся от этого весьма несущественного Бога. Кант был одним из первых представителей Запада, которые усомнились в состоятельности традиционных доказательств существования Бога и засвидетельствовали, что на самом деле те ничего не доказывают. После Канта подобные доказательства навсегда утратили былую убедительность.

Если Д. Юм и И. Кант подвергли сомнению возможности науки в плане познания природы, то Ж.-Ж. Руссо (Франция) выступил в своих работах против основной идеи, пронизывающей всю «философию истории» XVIII века, т. е. против тезиса о том, что именно наука и просвещение являются движущей силой и истинными рычагами общественного прогресса. Отмечая пороки современного ему общества, он доказывал, что корни всех этих пороков следует искать не в невежестве людей, а в имущественном неравенстве, в однажды утвердившемся в обществе господстве частной собственности.

Ж.-Ж. Руссо идеализирует естественное начальное состояние общества, когда еще не было этой частной собственности, когда все люди были, как он думал, равны и никто ни от кого не зависел: не было ни потребителей, ни производителей, не было разделения труда, т. е. того, что жестко связывает одного человека с другим. Такое общество, полагал он, отличает естественная нравственная чистота. Но вот один человек вдруг заявил, что «эта вещь – моя». И люди на беду свою его не остановили. С этого и начинаются все наши беды, все пороки современного общества.

Но Ж.-Ж. Руссо был оригинален не только своим отрицанием частной собственности, но и своими сомнениями в особой пользе наук и изобретательств, ему представлялось, что наука подрывает основы нравственности. Почему? Развитие науки (и искусства в том числе) создает «искусственные», новые потребности, удовлетворение которых весьма спорно, если иметь в виду их полезность для человека. В своих работах он, может быть впервые в философии, обращает внимание на негативные последствия развивающейся науки и делает это в период общего поклонения науке. С высоты XX века мы видим, что эти его предостережения не беспочвенны, и в этом заключается одна из заслуг Ж.-Ж. Руссо.

Глава VIII

Масоны и Просвещение

Франкмасонство было орденским единением европейской аристократии XVIII столетия. Офицеры-землевладельцы стран Европы обретали в масонских ложах жизненный статус, и новоявленные аристократы получали таким образом доступ в высшее общество гораздо легче, нежели внешним путем, сквозь препоны жесткой социальной иерархии.

Но масонство являлось еще и некой надконфессиональной деистской церковью. Оно наделяло своих приверженцев ощущением высшего призвания и чудодейственной тайны взамен омертвелых таинств традиционных церквей. Оно придавало новую символическую значительность основополагающей идее XVIII столетия, что существует естественный и нравственный вселенский порядок; предлагало таинственные обряды посвящения и исповеди для тех, кто уверовал в эту краеугольную идею; предписывало благотворительную и педагогическую активность, дабы закрепить убеждение в возможности совершенствования человека.

Новая религия объявила о верности безличному Deus, которого человек открывает собственными силами. Франсуа-Мари де Вольтер, живое олицетворение того движения, которое впоследствии нарекут Просвещением, определил этот религиозный идеал в своем «Философском словаре» (1764 г.). Прежде всего, эта вера должна была выражаться как можно проще: «После нашей святой религии – несомненно, единственно благой – какую можно считать наименее скверной? Не самую ли простую? А может быть, ту, что учила бы в большом объеме морали и очень мало – догматам? Ту, что стремилась бы сделать людей справедливыми и не превращала бы их в глупцов? Ту, что не повелевала бы верить в невероятные вещи, противоречивые и оскорбительные для божества, а также опасные для человечества, и не угрожала бы вечными карами любому обладателю здравого смысла? Не явится ли такой религией именно та, что не будет поддерживать веру с помощью палачей и не станет заливать кровью Землю во имя непостижимых софизмов? […] Та, что будет учить одному только поклонению Богу, справедливости, терпимости и человечности?»

Напомним еще раз, что философы эпохи Просвещения не отвергали саму идею Бога. Они не могли смириться только с жестоким Богом ортодоксии, грозившим человеку вечными муками. Они отвергали таинственные религиозные доктрины, претившие здравому смыслу. Им казалось, что именно деизм и воплотится в полной мере в деятельности масонских лож.

Происхождение масонов тесно связано с историей появления строительных артелей (лож) по всей Европе. Георг Клосс в середине XIX века впервые вполне определенно указал на то, что масонский союз возник из братства вольных каменщиков или средневековых строительных артелей.

Самые ранние свидетельства о существовании свободной строительной артели в средневековой Европе относятся к 643 году, ее упоминают эдикты лангобардского короля Ротари. В эпоху готики возведение громадных церковных зданий длилось целые столетия, в течение которых рабочие и художники, поселявшиеся близ построек (их инструменты хранились в особых бараках, англ. Lodge), постепенно вступали в тесное общение. Эти сообщества с течением времени приняли цеховую организацию: были выработаны правила касательно отношений между членами ложи, приема новых товарищей, разрешения возникавших споров и прочее. Вместе с тем был установлен известный церемониал на разные случаи товарищеской жизни.

Цеховая организация строительных работ способствовала, безусловно, и возведению соборов Англии, где каменотесы получили в официальных актах наименование Freemason, Free-Stone-Mason. Обстоятельства возникновения строительных лож в Англии весьма темны. В частности, весьма сомнительной представляется Хартия 926 года, дарованная якобы королем Этельстаном свободным каменщикам Йорка, с которой было принято начинать историю строительных артелей в Англии. В современной масонской литературе указывают около 20 манускриптов со специфическими масонскими текстами, относящимися к раннему периоду. Старейший из них датируется XIV веком; это – поэма Regius, манускрипт с текстом которой был найден в Старой королевской библиотеке в Британском музее в 1830-х годах.

В течение XVII века строительные товарищества в Европе стали быстро приходить в упадок и к началу XVIII века почти перестали существовать вместе с прекращением возведения готических соборов. Новому процветанию английских лож способствовало то обстоятельство, что с конца XVI века туда стали получать доступ и лица, не принадлежавшие к строительному цеху – так называемые «сторонние каменщики», богатые и ученые люди, внесшие с собой в ложи прогрессивный элемент. Первым из них следует назвать лондонского антиквара Элиса Эшмола, о его вступлении 16 октября 1649 года в одну из лож в Уоррингтоне (Ланкшир) сохранилась запись в его дневнике. В последние годы XVII столетия в ложу вступил Вильгельм III Орлеанский, из-за чего ремесло каменщиков получило название королевского искусства. Вероятно, именно тогда у просвещенных сторонних каменщиков зародилась мысль воспользоваться оболочкой строительных товариществ, являвшихся в некоторых отношениях филантропическими учреждениями, и, вдохнув в нее новую жизнь, создать новое дело всечеловеческой любви.

Все масонские ритуалы используют архитектурный символизм инструментов средневековых оперативных каменщиков. Символическое масонство заимствует множество своих символов у архитектурного искусства, которым пользовались строители соборов в Средневековье. От артелей средневековых каменщиков «символическое масонство» унаследовало термин «ложа», которым изначально обозначалось место, где собираются рабочие. Два основных символических инструмента всегда находятся в ложе: это циркуль и наугольник. Некоторые ложи и ритуалы объясняют эти инструменты как урок поведения: например, масоны должны «выверить свои действия наугольником добродетели» и учиться «ограничивать свои желания и сдерживать свои страсти внутри должных границ по отношению ко всему человечеству». К символам следует отнести и масонский фартук, и отвес, с помощью которого следовало измерить правильно ли уложена кладка Храма, и конечно же, «лучезарную дельту»: треугольник, внутри которого находится всевидящее око. Равносторонний треугольник, направленный вершиной вверх, называется треугольник эволюции. Это мужской и солнечный знак, символизирующий божество, огонь, жизнь, духовный мир. Это также троица любви, истины, мудрости. Око – это око Божие: символ видения, физического или духовного зрения, а также наблюдения, в сочетании со Светом – прозрения. Именно такое прозрение и будет мистической, религиозной основой века Просвещения. Око может означать и незримое присутствие или участие Божие в делах посвященных. Око – символизирует всеведение, всевидящее око, способность к интуитивному видению. Платон называет Око главным солнечным инструментом. Философия Платона будет очень активно использоваться в учении масонов. Например, кембриджскими неоплатониками. Это была группа английских философов из Кембриджа в XVII веке. Они высоко оценивали античную философию Платона и неоплатонизма и стремились возродить ее в Новое время, знали и использовали также идеи Аристотеля, стоицизма, и современных им философов – таких как Рене Декарт, Бенедикт Спиноза, Фрэнсис Бэкон и Томас Гоббс. Кембриджские неоплатоники одними из первых в Англии познакомились с трудами Рене Декарта. Восприятие и понимание античной и современной философии проходило под влиянием неоплатоников итальянского Возрождения, в частности Марсилио Фичино. Одним из главных принципов их учения был принцип единства религии и разума. Они признавали важную роль разума для достижения божественного блага, приближения к богу. Это была мистическая концепция разума, в которой он понимался как «свеча Господа», эхо божественного в человеческой душе. Разум не противопоставлялся вере, но вера начиналась с разума. Главный принцип этического учения кембриджцев – «Universal Charity» – «Универсальное милосердие». По мнению некоторых исследователей, «…ни одно другое учение не было таким могучим в XVII в., как философия платонизма и неоплатонизма кембриджских неоплатоников» (Willey B. The Seventeenth Century Background, London, 1979. Р. 124). Неоплатонические мотивы прослеживаются во взглядах многих европейских философов и ученых XVII–XVIII вв., среди которых называют Д. Локка, А. Шефтсбери, Г. Лейбница, И. Ньютона, Дж. Беркли и И. Канта, первых величин эпохи Просвещения. А в идее «Универсального милосердия» были заложены основы будущего деизма, который и лег в основу всего учения масонов. Как указано было в предыдущей главе, основой европейского рационализма следует считать механику И. Ньютона. Но Ньютон также был связан через Научное Королевское общество с масонами и тому есть документальные свидетельства. В период президентства Ньютона и некоторое время после него связь Королевского общества с масонами была особенно заметной. Членом Королевского общества в то время был знаменитый шевалье Рамсей. В число членов общества входил также Джеймс Гамильтон, лорд Пейсли и седьмой граф Аберкорн, соавтор нашумевшего «Трактата о гармонии» и Великий Магистр английских масонов. Однако самым показательным можно считать членство в Королевском обществе близкого друга Ньютона Джона Дезагюлье, который в 1714 году стал действительным членом, а вскоре и членом правления общества. В 1719 году его избрали третьим Великим Магистром Великой Ложи Англии, и на протяжении следующих двадцати лет он оставался одной из самых заметных фигур в английском масонстве. В 1737 году он посвятил в масоны Фредерика, принца Уэльского, духовником которого он был. В первые годы после Реставрации Королевское общество оставалось единственным проводником идей и взглядов масонов. Спектр деятельности масонов семнадцатого века был чрезвычайно широк и включал в себя естественные науки, философию, математику и геометрию, учения неоплатоников, и розенкрейцеров. Те же интересы просматриваются в литературных трудах большинства видных писателей того периода – к примеру, братьев-близнецов Томаса и Генри Вогана и так называемых «кембриджских платоников» Генри Мора и Ральфа Кадворта. Не сохранилось никаких документальных свидетельств, что эти люди были действительными членами одной из лож. Тем не менее они абсолютно точно отразили направленность масонских интересов. Но наиболее впечатляющий памятник английскому масонству семнадцатого века остался в архитектуре Лондона. Своей задачей масоны считали работу по усовершенствованию общества, чего можно достигнуть прежде всего путем личного морального самосовершенствования. Человек, считали они, вступивший на этот путь, представляет собой дикий необработанный камень. И как прежние каменщики, шлифуя каменные глыбы, возводили из них дворцы и соборы, так масонство из обработанных человеческих блоков должно построить единый Храм Человечества или Храм Духа. А что могло служить более точной аллегорией для создания лучшего общества, чем строительство реального здания? И естественно, что влияние масонских идей прежде всего проявило себя в архитектуре. Считается, что в XVIII–XIX веках девять из десяти английских архитекторов принадлежали к Тайному братству.

Напомним, что расцвету масонства как явления эпохи Просвещения способствовал в 1666 году большой лондонский пожар, который уничтожил 80 процентов старого города, включая восемьдесят семь церквей, и столицу нужно было практически построить заново. Это требовало громадных и сконцентрированных усилий со стороны гильдий «практикующих» каменщиков. Таким образом, «практикующее» масонство проникло в общественное сознание, и их мастерство проявилось в таких сооружениях, как собор Святого Павла и дворец Святого Иакова, площадь Пикадилли и Королевская биржа. По мере того как прямо на глазах населения рос город, его архитекторы и строители приобретали невиданное до сих пор уважение, и это уважение отразилось также на «спекулятивном» масонстве, приверженцы которого с готовностью подчеркивали свои связи с «практикующими» братьями. Самой главной фигурой в этой обстановке, вне всякого сомнения, был Кристофер Рен. Говорят, что в 1685 году его избрали Великим Магистром английских масонов. Однако он был не только мыслителем, но и практикующим архитектором. Именно поэтому он стал ключевым звеном, связывающим «спекулятивное» масонство с «практикующими» гильдиями. Таким образом, сразу же после реставрации монархии в философии и религии, в искусстве, науке и, самое главное, в архитектуре для масонства наступило время благоденствия и процветания. С этого момента почти все Великие мастера ложи были герцоги, графы, принцы – будущие английские короли, и это, естественно, привлекало к масонству высшую английскую аристократию и деловые круги. Идущие отсюда пожертвования составили финансовую базу масонства, и это позволило им осуществить одну из своих главных задач – перестройку сознания всего современного им общества. Экономическое влияние Англии на всю Западную Европу в этот период трудно переоценить. Именно промышленная революция, которая явилась результатом слияния научной абстрактной мысли, практикуемой в Научном Королевском обществе, состоящем в основном из масонов, и практической деятельности изобретателей и стала тем архимедовым рычагом, с помощью которого оказалось возможным перевернуть весь старый еще во многом средневековый мир.

Расцветая, масонство само оказывало благотворное и конструктивное влияние на общество. Именно масоны говорили о сочетании разума и веры, делая веру разумной. Англия вырвалась в первые ряды и стала восприниматься как самое прогрессивное общество Запада. А раз так, то именно в масонской идеологии стали находить возможный путь, ведущий к прогрессу. Почему так могло сложиться? Дело в том, что до этого, в эпоху Средневековья, например, Европа существовала под влиянием христианской религии откровения, суть которой лучше всего выражалась во фразе Тертуллиана: «Верую, ибо абсурдно». Но масоны на основе распространенного тогда деизма создали религию философов, считая, что разум нисколько не противоречит вере. Период с 1660-го по 1688 год можно считать золотым веком английского масонства. Оно уже утвердило себя – возможно, даже в большей степени, чем англиканская церковь – как объединяющая сила английского общества. Оно уже начало обеспечивать существование «демократического» форума, где «король и простолюдин», аристократ и мастеровой, интеллектуал и ремесленник могли собираться вместе и в безопасности ложи обсуждать предметы, представляющие взаимный интерес. Этой цели осуществления свободного собрания и был посвящен новый храм – собор Святого Павла в Лондоне. Это и был Храм Духа, в котором отсутствовали все нарочитые атрибуты средневековой мрачной готики. Во всем этом уже ощущалось дыхание грядущей эпохи – эпохи Просвещения с ее веротерпимостью, рационализмом, стремлением к социальным преобразованиям, потому что главным принципом Кристофера Рена была внецерковность при обязательном условии веры в Высшее Существо, познаваемое исключительно рационально, при помощи математики, например. Напомним, что математику Рен считал ключом ко всем проблемам – все сотворенное может быть выражено в числах и, по его словам, «архитектура своим существованием целиком обязана математике».

Этот социальный опыт самой передовой на тот период страны Западной Европы не мог пройти бесследно.

Известный теоретик архитектуры Александр Раппопорт считает, что план Кристофера Рена перестройки Лондона – первый в Европе план постройки города на пустом месте – повлиял на планировку строящегося Санкт-Петербурга. Когда в 1698 году Петр I посетил Лондон, у него уже созревал план строительства новой северной столицы. Царь очень интересовался архитектурой. Для себя и своей свиты он снимал имение близкого друга Рена, архитектора Джона Ивлина, внимательно осматривал новые постройки, в том числе и Кристофера Рена. Возможно (хотя данных об этом не сохранилось), он встречался и с самим Реном и наверняка видел его план перестройки Лондона – первый в Европе план постройки огромного города на пустом месте. Так Санкт-Петербург через архитектурное творчество английских вольных каменщиков получал, можно сказать, масонскую прививку. Напомним, что два ведущих архитектора Франции, Леду и Булле, были членами масонской ложи и в своих проектах также придерживались этих взглядов. Таким образом масонская идеология оказывала колоссальное воздействие на сознание современников с помощью великолепных архитектурных строений. И нет ничего удивительного в том, что эта идеология получила такое широкое распространение. Именно она, воплощаясь в архитектуре, создавала вполне осязаемый образ Великого Архитектора Вселенной.

Мы знаем сотни имен славных зодчих, скульпторов, инженеров, теоретиков архитектуры. Мы искренне восхищаемся теми или иными творениями либо негодуем от безобразия, которое, с нашей точки зрения, не должно называться архитектурой. Зачастую прекрасные архитектурные творения воздвигались по желанию или прихоти одного человека, желающего подтвердить сказочно богатой и поражающей воображение уникальной постройкой как свой статус монарха, так и статус своих владений. В Греции времен Перикла сооружается комплекс Афинского Акрополя, вошедший во все учебники. В Римской империи – храмы, термы, дворцы, форумы, арки, колонны, названные в честь Цезарей. Все Средневековье, по мнению историка Дюби, – это «время соборов», когда именно готический собор и был тем интеллектуальным центром, который и объединял людей в то непростое время всеобщей раздробленности. Роль архитектуры в истории человечества трудно переоценить. Это и каменная книга, и застывшая музыка, и много еще каких метафор можно здесь применить. Любое королевство, герцогство, даже графство в Европе обязано было иметь символ власти, и чем прекрасней он – тем власть казалась незыблемее и божественнее. В империях XVIII, XIX и XX веков архитектура направлена на прославление того или иного уклада власти. Так, стилистически «сталинский ампир», сформировавшийся после 1932 г., представлен монументальными, часто богато украшенными зданиями министерств, ведомств и жилых домов для начальства. Такие постройки образовывали в центрах советских городов ритуальные ансамбли, похожие на храмовые, по своей идеологии масонские, так как храмы эти существовали вне ортодоксальной религии и основывались на священных текстах научного коммунизма. Сходство с культовой архитектурой усугублялось тем, что к центральным площадям вели главные улицы, рассчитанные на прохождение дважды в год – 7 ноября и 1 мая – праздничных организованных демонстраций. Даже современная идеология обращается к архитектуре, повторяя исторический опыт прошлого и опыт масонских лож века Просвещения в том числе.

Масоны прекрасно использовали архитектуру как мощный аппарат воздействия на сознание масс. Так они утверждали на века свою Власть, что было для них совершенно естественно, если учитывать то обстоятельство, что именно артели средневековых каменщиков и лежат в основе этого исторического явления.

Масоны полагают, что символика и обрядность их учения приведены окончательно в систему мудрым Соломоном. Согласно мифологии вольных каменщиков, первым архитектором на земле и, следовательно, их прямым предшественником был строитель Ковчега библейский Ной, в которого сам Великий Архитектор Вселенной вложил знания геометрии и математики, а одним из главных символов их профессии был циркуль.

Для постройки Иерусалимского храма царем Соломоном были вызваны 130 тысяч каменщиков разных наций, которые и были разделены им на три степени: мастеров, товарищей и учеников, причем каждая из них получила свои правила и отличающие ее от прочих знаки и слова, из которых принадлежавшие высшим степеням были неизвестны низшим. Слово учеников было – Иоаким, слово товарищей – Вооз (Иахин и Воаз – по имени двух колонн храма), слово мастеров – Иегова.

Строитель храма Хирам был учеником Египетских мудрецов, отсюда берет начало увлечение масонов Египтом. Однажды три ученика, Фанор, Амру и Мафусаил, захотели выпытать у Хирама слово мастера, надеясь обмануть его. Три заговорщика спрятались в храме вечером, когда он был уже пуст. Хирам вошел в него для осмотра через западные двери. У южных дверей Мафусаил приступил к нему с требованием открыть «слово мастера», то есть имя Великого Архитектора Вселенной, и, получив отказ, ударил его молотком; близ северных дверей Фанор нанес ему удар киркой. Хирам успел бросить в колодезь золотой треугольник с таинственным изображением имени Иеговы, чтобы драгоценность эта, которую он носил на груди, не попала в руки непосвященных, и бросился к восточным дверям. Но тут Амру вонзил в него циркуль, и Хирам упал мертвый. Убийцы бежали, унося тело его, которое и похоронили. Этот сюжет объясняется в наставлениях, которые следуют в ходе проведения ритуала посвящения в мастера-масона. Сама история является уроком верности своему слову и краткости жизни. Тело Хирама убийцы погребли под горой Мориа, а на могиле была посажена ветка акации. Убитый мастер – это тип космического мученика, распятого духа добра, умирающего Бога, мистерии которого празднуются по всему миру.

Еще христианский теолог Фома Аквинский полагал, что существует Архитектор Вселенной. Это и есть Бог, первопричина всего. Великий Архитектор Вселенной в масонстве – универсальное и нейтральное обозначение Верховной Сущности (Бога), в которое верит каждый член братства, при этом как и в кого верить – личное дело каждого масона, в зависимости от его вероисповедания. Всевидящее око, или лучезарная дельта, – наиболее распространенный масонский символ, обозначающий Великого Архитектора Вселенной, наблюдающего за трудами вольных каменщиков. Изображается как глаз, вписанный в треугольник. Открытый глаз символизирует сокрытую истину, призывает к мудрости и обращается к совести. Он символизирует собой первопричину всего сущего, олицетворяет собой совершенное добро и победу над злом. Здесь важно отметить, что Бога масоны отождествляют с Логосом, с неоднозначной концепцией Великого Архитектора Вселенной, представляющего собой рациональный принцип вселенной. В предыдущей главе мы как раз писали о зарождении европейской рациональности и о Ньютоне, Декарте и Лейбнице, которые старались рационализировать саму идею Бога. Можно сказать, что в широком понимании масонство сделалось своеобразной религией философов и деятелей Просвещения в целом.

Франкмасоны как спекулятивные каменщики (то есть занимающиеся философским строительством, а не реальным) используют символизм для обучения нравственным и этическим урокам братской любви, помощи и истины или, как принято во Франции, свободы, равенства, братства. Это и будут основные лозунги французской революции. Но о связи масонов и революции, изменившей весь уклад европейской жизни, мы поговорим чуть позже.

Итак, масонские ложи нового типа впервые появляются в Англии в конце XVII – начале XVIII столетия. Члены их имели три иерархические степени посвящения, те же, что градации средневековых ремесленных гильдий: ученик, подмастерье и мастер.

В это самое время все западноевропейское общество было охвачено единым стремлением познать тайны духа и физического мира. Преклонение перед ищущим разумом достигло высшего напряжения и разрешилось мистическим порывом, который затянул в свой водоворот и философов, и ученых. Но как всегда бывает, разум, как свет, создает и тень мистицизма, то есть тень неразумного, иррационального. Мистицизм вошел в моду.

Во многих масонских ложах активно изучается каббала, а их члены изощряются в аллегорическом толковании символов. В общем энтузиазме люди начинают докапываться до тайн мировых загадок, стремясь уловить смысл жизни, творчества и смерти. Благодаря этой своеобразной моде на все мистическое, общество представляет собой благоприятную почву для появления и распространения всевозможных магов, оккультистов и вещателей истины, порой приводивших самые невероятные доводы в доказательство своей «подлинности». Кто из них был настоящий маг, а кто шарлатан-самозванец, определить было практически невозможно, да это и не требовалось, ибо общество пожирало все. То была поистине благодатная пора для самозваных учителей, пророков и целителей, которых считали обладателями алхимической мудрости – философского камня и жизненного эликсира.

Естественно, что возродившийся интерес к алхимии и изыскания розенкрейцеров встретили горячий отклик во французском масонстве, среди членов которого нашлось много рьяных последователей так называемой науки Гермеса трижды Великого – герметической мудрости. На этой волне в 1770 году аббат ордена бенедиктинцев Антуан Пернетти, глубокий эрудит, владевший знаниями о мифах народов мира, легендами древности и искусством алхимии, основал в Авиньоне (Франция) «герметическое» общество, вскоре преобразовавшееся в Великую ложу.

В «Заметках об истории якобинства» (Mémoires pour servir à l’Histoire du Jacobinisme) аббат Баррюэль относит членство ключевых фигур французской революции к ложе «Девяти сестер», таких как Бриссо и Дантон. По утверждению аббата-эмигранта, ставшего свидетелем и участником революционных процессов, они являлись делом рук заговорщиков в лице философов-просветителей, масонов и иллюминатов, соединившихся после 1789 г. в Клубе якобинцев. Свои взгляды Баррюэль изложил в многотомном сочинении, которое было издано в Лондоне в самом конце XVIII столетия. Книга была встречена с большим интересом и переведена на многие языки, включая русский. С этого момента в оценке истории европейского масонского движения прочно утвердилась «черная легенда», объясняющая все революционные события разрушительным «масонским заговором».

Так, незадолго до своей смерти 7 апреля 1778 года, Вольтер вступил в парижскую масонскую ложу Великого Востока Франции – «Девять сестер». При этом в ложу его сопровождал Бенжамин Франклин (в то время американский посол во Франции). Ложа Les Neuf Sœurs была создана в Париже в 1776 голу. Она была выдающейся французской масонской ложей под юрисдикцией Великого востока Франции, которая оказала влияние в организации поддержки Францией американской революции. Итак, в 1778 году Вольтер стал членом ложи, Бенджамин Франклин и Джон Пол Джонс также были приняты в этом же году. Бенджамин Франклин стал досточтимым мастером ложи в 1779 году и был переизбран на эту же должность в 1780 году. Когда Франклин, после долгого и значительного пребывания в Европе, вернулся в Америку для участия в написании Конституции США, Томас Джефферсон занял пост американского посланника.

Тезис аббата Баррюэля, утверждавшего в своих «Памятных записках о истории якобинства» (1797 г.), будто Французская революция была задумана и подготовлена каким-то масонским «секретным комитетом» (именно отсюда пошло расхожее мнение, будто якобинская революция – дело рук масонов), видимо, следует отнести к разряду предположений.

Дело в том, что вольные каменщики имелись как в стане революционеров, так и в стане контрреволюционеров. А господствующей мыслью среди тех и других была идея проведения конституционной реформы, которая бы преградила путь насилию. На крайних позициях стояли лишь немногие масоны, такие как Дантон и Марат, с одной стороны, и Местр и Тассен (последний был одним из руководителей Великого Востока Франции) – с другой.

Так что если и есть связь между распространением масонских идеалов и Французской революцией 1789 года, то она представляется очень запутанной и противоречивой. Просто к этому времени некогда единое масонство превратилось в огромную международную корпорацию, в которой каждая из ее частей начала преследовать свои собственные цели. Французская революция несет на себе масонский отпечаток в том, что касается ее общих принципов, которые можно сформулировать, как свобода, равенство, братство.

Именно масоны создали религию разума и идею «просвещенного абсолютизма». И если, в согласии с концепцией Средневековья, монарх считался лицом неприкосновенным, помазанником Божьим, то в свете религии Разума и в согласии с концепцией деизма, по которой Бог, хотя и создал этот мир, но в дальнейшем полностью отстранился от дел земных, монарх превращался в обычного гражданина, над которым мог свершиться земной Суд. И Великая Французская революция, которую нельзя уже воспринимать без такого технического изобретения, как гильотина, отбросила не просто Тень, а Тень кровавую на всю эпоху Разума. Можно сказать, что революция впала в настоящее кровавое безумие.

Гуманный доктор Гильотен

«Отцом» гильотины принято считать французского доктора Жозефа Гильотена. Собственно, по его имени и была названа новая система умерщвления.

Между тем профессор анатомии и депутат революционного Учредительного собрания доктор Гильотен к гильотине имеет лишь косвенное отношение.

Жозеф Гильотен, член созданной в годы Великой Французской революции Конституционной ассамблеи, был противником смертной казни. Однако он полагал, что в эпоху революционных изменений совсем отказаться от ее применения невозможно. Именно поэтому доктор Гильотен выдвинул идею: если смертная казнь пока существует, пусть она хотя бы будет быстрой и одинаковой для всех слоев населения. Основные масонские принципы: свобода, равенство, братство здесь соблюдались явно не все, но равенство учитывалось точно. Перед гильотиной были все равны: смерть уравнивала людей разных сословий и разного образа мыслей. Короли и простолюдины, революционеры и контрреволюционеры – все лишались головы с завидным постоянством.

К концу XVIII века в Европе существовал довольно богатый выбор способов умерщвления преступников. К представителям высших слоев общества применялось отсечение головы мечом или топором, к неродовитым преступникам – четвертование, колесование или повешение.

К прогневавшим духовные власти применялась «казнь без пролития крови», то есть аутодафе – сожжение живьем.

Считалось, что самым гуманным из данных методов является отсечение головы. Но и тут все зависело от мастерства палача. Отрубить голову человеку одним ударом не так-то просто, поэтому палачи высокого класса ценились на вес золота.

Портрет доктора Гильотена

Если же некий дворянин умудрялся сильно разозлить монарха, на эшафоте вместо профессионального палача мог появиться обыкновенный солдат, либо другой неподготовленный человек, в результате чего последние минуты жизни опального вельможи превращались в настоящий ад.

Жозеф Гильотен посчитал, что наиболее гуманным по отношению к приговоренным к смерти способом казни является отсечение головы, поэтому предложил создать механизм, который будет лишать людей головы и жизни быстро и безболезненно.

Прежде чем ввести что-либо в эксплуатацию, надо как следует это «что-либо» протестировать. Гильотина – не исключение. Сперва ее опробовали на живых овцах и телятах, потом, в 1792 году, на человеческих телах. Последние должны были удовлетворять определенным критериям: например, быть на момент смерти в достаточно хорошей физической форме. Изначально цель экспериментов состояла в определении точности гильотины, но вскоре у медиков появился и профессиональный интерес, в частности, с помощью гильотины они пытались установить степень важности для жизни тех или иных органов. Как минимум отсечение головы свидетельствовало о важнейшей роли мозга для работы нервной системы человека.

Идешь в поход? Возьми гильотину!

Национальное собрание Франции поручило разработку такой машины известному своими трудами по хирургии доктору Антуану Луи. Доктор Луи создал наброски чертежей машины, а воплощение их в жизнь легло на плечи немецкого механика Тобиаса Шмидта, которому помогал знаменитый парижский палач Шарль Анри Сансон.

Главной деталью гильотины являлся тяжелый косой нож, который по направляющим с высоты 2–3 метров падал на зафиксированную специальным устройством шею приговоренного. Тело жертвы фиксировалось на специальной скамье, после чего палач нажимал рычажок и падающий нож ставил точку в жизни преступника.

Новая машина была утверждена Национальной Ассамблеей Франции как орудие казни 20 марта 1792 года.

Первая казнь с применением гильотины состоялась в Париже 25 апреля 1792 года, когда за свои преступления головой заплатил убийца Жан Николя Пелитье.

Зрителей, собравшихся посмотреть на новое зрелище, оно разочаровало своей скоротечностью. «Недостаточно зрелищно» – такой вердикт вынесли разочарованные французы гильотине, как только она появилась. «Верните деревянные виселицы!» – скандировали недовольные парижане в апреле 1792 года, когда с помощью гильотины был казнен первый осужденный. Действительно, мгновенно отрубленная голова, которую быстро убирали в плетеную корзину, вряд ли могла конкурировать, скажем, с криками сгорающих заживо людей на костре. Но несмотря на протесты горожан, власти оценили эффективность устройства: оно помогло повысить «производительность». Так, с помощью гильотины один палач мог казнить 12 приговоренных к смерти всего за 13 минут, или 300 человек за три дня. Начавшаяся затем эпоха революционного террора щедро компенсировала скоротечность количеством казней. На пике революционной борьбы казнили до 60 человек в день. А революционная армия Франции, отправляясь в поход для усмирения мятежников, везла с собой походные гильотины.

Со дня основания Революционного трибунала, т. е. с 17 апреля 1793 г., вплоть до 22 прериаля II года (10 июня 1794 г.), т. е. в 14 месяцев, было казнено в Париже 2607 человек; но со дня введения нового закона, с 22 прериаля (10 июня), по 9 термидора (27 июля 1794 г.) тот же суд послал на казнь 1351 человека в 46 дней.

Парижский народ скоро стал с ненавистью смотреть на эти телеги, подвозившие каждый день десятки приговоренных к подножию гильотины, причем пять палачей едва успевали опорожнять живой груз. В городе не находилось более кладбищ, чтобы хоронить эти жертвы, и всякий раз, когда в предместьях открывали новые кладбища, чтобы зарывать там казненных, резкие протесты поднимались среди населения этих кварталов. Теперь симпатии парижских рабочих обращались уже к казненным, тем более что богатые эмигрировали или скрывались в самой Франции и под гильотину попадали преимущественно бедняки. В самом деле, из 2750 гильотинированных, общественное положение которых мог установить Луи Блан, оказалось, что только 650 человек принадлежали к зажиточным классам. В то время даже говорили друг другу по секрету, что в Комитете общественной безопасности сидит роялист, агент барона Батца, который толкает на казни, чтобы возбудить ненависть против республики.

«Машина смерти» покоряет Европу

На рубеже XVIII–XIX веков ученые полагали, что отрубленная голова живет еще от пяти до десяти секунд. Поэтому палач брал отсеченную голову и демонстрировал ее толпе, чтобы казненный успел увидеть потешающуюся над ним публику. Жизнь головы после отсечения – миф или реальность? Тело курицы после обезглавливания способно не просто двигаться, а даже бегать. Существует множество свидетельств, повествующих и о проявлении признаков жизни головы человека после отделения ее от тела. Возможно, эти рассказы строятся на страхах палачей, которым видится, что их жертва пытается вступить в контакт. Однако результаты исследования, опубликованные в 2002 году в журнале Journal of Cellular and Molecular Medicine, гласят: клетки мозга могут сохранять активность даже спустя несколько недель после смерти человека.

Среди тех, кто закончил свою жизнь на гильотине, оказались король Франции Людовик XVI и его жена Мария-Антуанетта, деятели Французской революции Дантон, Робеспьер и Демулен, и даже основатель современной химии Антуан Лавуазье.

Прощание Людовика XVI с семьей перед казнью. Репродукция картины.

Кровавый ритуал или казнь согласно закону?

Последовавшие вскоре за победой революции 1792 года события переполнены кровавыми драмами. 17 августа был создан Чрезвычайный трибунал для борьбы с контрреволюцией. По решению этого карательного органа были произведены аресты роялистов, т. е. сторонников монархии, как правило, представителей дворянства и аристократии. В ночь на 2 сентября начались их казни – точнее, зверская бойня, которая продолжалась до 5-го числа. Несколько тысяч человек, практически весь цвет французского дворянства, были казнены за эти три дня.

Это было жестокое и бессмысленное уничтожение, не имеющее серьезных политических мотивов для своего проведения. Со дня штурма Бастилии и ограничения королевской власти прошло более трех лет, в течение которых роялисты не сделали ни одного шага в защиту монархического режима. Даже дворянское общество за это время полностью согласилось с мыслью о ненужности королевской власти. Поэтому революция 10 августа вряд ли вызвала бы мощное контрреволюционное движение среди высшего сословия королевства. Как показали дальнейшие события, решительных защитников абсолютизма во Франции было не так уж и много.

Нам психологически проще объяснить преступления взрывом массового негодования, накопившейся ненавистью народа и т. п. Поэтому историки, описывая эту расправу над заключенными, начавшуюся почему-то ночью, объяснение и оправдание ей ищут в неумении толпы сдержать свои страсти. Но ведь кто-то поднял эту толпу и привел ее ночью к тюрьмам, открыл тюремные ворота и двери камер, указал толпе на ее подлинных (или мнимых!) врагов?..

Сентябрьские убийства в Париже

Можно во всем этом видеть лишь разнузданные страсти толпы, подчиняющейся настроениям откровенных изуверов и садистов. Но примечательно то, что все убийцы и палачи, участвовавшие в сентябрьской резне, были заранее наняты и получали за свои зверства установленную плату! В 1795 году, после уничтожения якобинской диктатуры, было проведено следствие по поводу сентябрьских событий, которое и установило факты найма подобных изуверов. В частности, было установлено, что в убийстве принцессы де Ламбаль, любимицы королевы Марии-Антуанетты, также погибшей в эти дни, принимало участие 13 заранее нанятых человек. Весьма любопытно и то, что принцесса де Ламбаль состояла в масонской ложе. Но не будем забывать, что к моменту революции среди некогда единых масонов давно уже произошел серьезный раскол. Это весьма влиятельное тайное общество было раздираемо буквально на части: одни масоны защищали интересы королевской власти, а другие придерживались революционных взглядов, например Дантон. И борьба между различными ложами была нешуточная. Масоны уже давным-давно отказались от принципа политического невмешательства. И произошло это ровно тогда, когда в их ложи стали вступать люди знатные, очень богатые и влиятельные. Конфликт интересов мог напоминать приблизительно то же самое, что мы сейчас можем наблюдать в любой огромной корпорации с советом директоров и прочее.

Мария-Тереза-Луиза герцогиня Савойская, принцесса де Ламбаль (1749–1792), потомок французских королей (одна из наиболее знатных и богатых женщин Франции), была избрана в 1781 г. великой мастерицей одной из масонских лож.

Впоследствии она состояла обер-гофмейстериной при дворе Марии-Антуанетты и была ее близкой подругой. После революционных выступлений в Париже в 1789 г. она уехала в Лондон, но, движимая искренней привязанностью к Марии-Антуанетте и состраданием к ее судьбе, вернулась, чтобы поддержать королеву в трудную минуту жизни. После переворота 10 августа она была арестована, отправлена в Тампль вместе с королевской семьей, но 20 августа ее перевели в тюрьму Ла Форс, где уже содержалось большое количество проституток, воровок и несколько французских аристократок. Через две недели, 3-го сентября, начались их казни.

Убийство принцессы де Ламбаль

Убили ее самым зверским образом и тело расчленили на несколько частей. Одновременно с ней было убито множество аристократов, но их тела не подвергались подобному глумлению.

Можно сделать вывод, что убийство принцессы было заранее подготовлено и носило, скорее всего, ритуальный характер. Ее убили в силу того, что она принадлежала к королевской фамилии. Другая причина заключалась в том, что она как великая мастерица могла разоблачить масонские тайны. Ее не расстреляли, не гильотинировали, не выдали толпе, которая могла ее и пощадить, но отдали в руки заранее оплаченных палачей, которые предали ее смерти с соблюдением какого-то жуткого ритуала. И последнее особенно было важно ее судьям. Об этом свидетельствует следующий эпизод.

После убийства принцессы барабанщик Эрвелен доставил в Законодательное собрание бумажник убитой, найденный им в обрывках ее платья. Барабанщика направили в Наблюдательный комитет общественной безопасности, где он и сдал свою находку. Здесь же его и допросили, причем задавали следующие весьма странные вопросы:

«Кто держал на конце пики голову или какие-либо другие части тела принцессы?

Не лежала ли голова вышеупомянутой женщины на прилавке кабачка, где они выпивали?

Не было ли изжарено сердце бывшей принцессы Ламбаль по требованию людей и даже его самого в топившейся печке и не ел ли он затем сам этого сердца?

Не носил ли он на острие своей сабли половые органы Ламбаль?

Не принимал ли он участия в процессии, которая ходила по улицам с головой и другими частями тела убитой?»

По характеру этих вопросов можно понять, что человек, который допрашивал Эрвелена, интересовался ритуалом убийства принцессы и соблюдением определенного порядка глумления над ее телом. Видимо, каждая деталь убийства была заранее обговорена с наемниками-изуверами, и теперь комиссар подтверждал их через свидетелей.

Толпа требует, чтобы Мария-Антуанетта поцеловала голову де Ламбаль.

Особенно страшно звучат слова о сердце принцессы, которое должно было быть съедено. В такое изуверство трудно поверить, но в истории Великой французской революции мы находим подобные примеры. Вот она – та самая кровавая Тень эпохи века Разума.

Робеспьер бывал в гостях у некого Жан-Жака Артура, члена Коммуны, прославившегося тем, что он велел зажарить и съел сердце одного швейцарца, защитника дворца Тюильри, казненного им 10 августа 1792 года. Возможно, это было частью какого-то жуткого ритуала тайных культов, введенных революцией.

События лета 1789 года, июль, август (в провинциях) и сентябрь (в Париже) 1792 года, а также лето 1793 года (в департаменте Вандея) – вот основные периоды этого неистовства. В это время разгул жестокости подвигает на устройство зрелищ, связанных, судя по некоторым чертам, с театральным характером пыток. Насилие проявляется в том, что толпа сама себе устраивает кровавое представление, решительный характер которого призван восстановить с помощью импровизированного наказания равновесие, находящееся, по ее мнению, под угрозой. Эти драматические сцены сопровождаются имитационной игрой и ощущением потаенной угрозы, сплачивающей общество, в котором размывается понятие об ответственности.

Постепенно начинает проявляться сходство революционных боен с карнавальными сценами. Как бы то ни было, эти коллективные проявления жестокости обладают специфическими чертами. Они происходят только на публичном пространстве – на улице, площади, в порту, среди бела дня, часто на солнцепеке. Открытость взгляду сочетается с частотой звукового сигнала: удары набата напрямую связаны с бойней, так как возвещают ее. В эти чудовищные моменты звон колоколов наполняет общий гул ощущением иной безумной реальности. Так век Разума буквально обрушивается в стихию массового безумия, и страшная Тень эпохи Просвещения расправляет над революционной Францией свои зловещие крылья.

21 марта 1792 года в Ла-Рошеле число участников и зрителей бойни достигало 400 человек. Причем речь идет не о сборище преступников, бродяг или «посторонних». Страшная толпа состояла из обычных людей – городских ремесленников, женщин.

Массовое убийство было театрализованным. Оно начиналось со словесного вступления. Переплетение диалогов, целый ряд словесных заклинаний, напоминавших хор античной трагедии, постепенно превращали бойню в спектакль. Толпе словно было необходимо это время на тренировку в жестокости и насилии. Первый акт драмы состоял из бросания вызова и скандирования «проклятий», не носивших богохульного характера. Частое выкрикивание слова foutre было выражением стихийной сексуальности.

Foutre (фр.). – грубые глагол или существительное, обозначающие соответственно половой акт и мужское семя. Фигурирует в огромном количестве устойчивых сочетаний.

Жертв оглушали дубиной или кочергой, дамы предпочитали пользоваться поленом. Чтобы выпустить из жертв кровь, убийцы вооружались ножами, иногда насаженными на деревянную рукоятку, или же бритвой, иными словами, предметом повседневного домашнего обихода.

Действие всегда сопровождалось призывом к окружающим присоединиться. Слово бросало клич, необходимый для подъема общего настроя.

Вспарывание живота иногда сопровождалось другим, очень древним типом расчленения. Сначала у жертвы вырывали клок волос, затем уши, отдирали куски кожи, отрезали гениталии. «Дарбеле вскрыл им бритвой животы, а потом отрезал яйца ножом», – вспоминал один из свидетелей бойни в Ла-Рошеле. Эти крайние действия не столько свидетельствуют о желании осквернить тело или посмотреть на его уродства, сколько указывают на необходимость оставить себе кровавый трофей. Трофеи выставляются напоказ: ими потрясают на острие копья, вил, палки.

Именно так по Парижу маршировали участники сентябрьских событий 1792 года. Трофеем открывается кортеж, который одновременно является и гордым шествием, и кавалькадой, и диким праздником. Здесь вполне очевидна связь со средневековым карнавалом. Эти расправы, согласно теории М.М. Бахтина, можно было рассматривать как проявление кровавого конфликта между культурой официальной (королевской властью) и культурой низовой, культурой городской площади. В Ла-Рошеле участники бойни гримируются, надевают костюмы, перекидываются кусками человеческой плоти. Эпоха жестокости (1789–1793) – также и время постоянного, часто политизированного, смеха в разгар революционного торжества. А смеховая стихия была основной составляющей любого карнавала.

Иногда то, что осталось от тел убитых, подвергали дополнительному увечью. В Ла-Рошеле их привязывали к повозкам, однако нет никаких свидетельств того, что их увозили на свалку. Клоди Вален также указывает на постоянное присутствие идеи пожирания.

Куда менее изученным, но столь же значительным является стремление сохранить оставшиеся части жертвы (голову, сердце, гениталии) у себя дома, в частном пространстве. Так, Альберт, продавец вина из Ла-Рошеля, подвесил над своей печью головы двух священников, словно два охотничьих трофея.

Но в этом кровавом безумии находились люди, все-таки неспособные разделить общего помешательства.

Так, ужасом при виде голов, висящих у Альберта, охвачена продажная девица Маргерит Бурсике. Два простолюдина, Жозеф Гийоне и Мадлен Жолен, также испытывают «ужас при виде четырех истерзанных и порезанных на куски трупов». Некто господин Шопармайо испытал шок и был вынужден лечь на землю, а у одной из беременных женщин от ужаса случился выкидыш. Но это были единичные примеры нормальной человеческой реакции. В массе своей толпа ликовала и упивалась своей жестокостью. Психология толпы действовала на них таким образом, что снимала с этих людей чувство личной ответственности за причиненные жертвам страдания.

После этих массовых убийств аристократов настала очередь и короля.

Последние часы короля

Свидетели сообщали, что, узнав о вердикте, король попросил принести ему том Британской энциклопедии с описанием казни Карла I. Получив его, он погрузился в чтение.

Вечером 20 января Людовику XVI разрешили проститься с семьей. После этого король до двух часов ночи общался со священником, а затем лег спать.

В пять часов утра его разбудили, он привел себя в порядок при помощи камердинера, вновь пообщался со священником, который затем отслужил обедню.

В восемь часов утра приговоренный передал членам муниципалитета свое завещание, попросил у священника последнего благословения и в сопровождении офицеров охраны отправился в карету, которая должна была отвезти его к месту казни.

Эшафот на площади Революции был окружен вооруженной толпой. Опираясь на священника, Людовик поднялся по ступенькам к разящему орудию Французской революции – гильотине.

Помощники палача хотели снять с него одежду, но король отказался от их услуг, сам снял коричневый камзол, оставшись в белом фланелевом жилете, серых панталонах и белых чулках.

Зачем отрубленную голову показывали толпе?

Казнить монарха предстояло Шарлю-Анри Сансону, представителю династии палачей, который начал свою карьеру еще при Людовике XV.

Между опытным палачом и монархом возник спор. Сансон, быстро освоивший новое орудие казни, к выполнению всех процедур подходил скрупулезно. Приговоренному было необходимо связать руки, а затем привязать его к доске. Людовик счел это новым оскорблением и отказался подчиниться.

Сансон не горел желанием применять силу, но времени на увещевания у него не было, и шесть ассистентов готовы были скрутить Людовика. Положение спас священник, уговоривший короля принять и это испытание достойно.

«Делайте, что хотите», – изрек король, и обратился к толпе: «Я умираю невинным, я прощаю своих врагов и молю, чтобы моя кровь пролилась на пользу народу Франции и утолила Божий гнев!»

Помощники Сансона, уже успевшие связать приговоренному руки, ловко и быстро положили его на доску и привязали к ней.

Под звуки барабанной дроби голова бывшего владыки Франции оказалась под ножом гильотины. Шарль-Анри Сансон привел ее в действие. Людовик XVI лишился головы под крики ликующей толпы: «Да здравствует революция!»

Спустя мгновение помощник палача поднял отсеченную голову и показал ее толпе. Напомним, что тогда считалось, будто моментально отрубленная голова продолжает жить еще около пяти секунд, и в эти мгновения ее поднимали, чтобы казненный мог видеть ликующую и смеющуюся над ним публику.

Тело короля похоронили в общей могиле, засыпав слоем негашеной извести. Тем временем под эшафотом начался стихийный народный праздник, во время которого люди не только пели и плясали, но и устроили «отвратительную оргию». Некоторые рисовали себе усы пролившейся с гильотины кровью Людовика. «Женщины стремились ощутить у себя на пальцах королевскую кровь, мужчины пачкали в ней свои сабли, некоторые наполняли кровью Людовика свои ножны, – цитировал историк Эрнст Шулин (Ernst Schulin) в своей книге «Французская революция» свидетеля тех событий, немецкого журналиста по фамилии Эльснер (Oelsner). – Одежду казненного в буквальном смысле изорвали на мелкие клочки, а пучки его волос потом очень дорого продавали».

«Не знаю, было ли это связано с чрезвычайностью события или причина крылась просто в некоем политическом суеверии», – пытался объяснить шокирующее поведение людей Эльснер. Возможно, свою роль сыграла исконная вера в «исцеляющие руки» «Богом помазанного» короля. Считалось, что прикосновение королевской руки способно исцелить от золотухи.

Для других это были необычные сувениры. А некоторые особо прозорливые персонажи, вероятно, увидели, что революционеры, казнив короля, отрезали все пути назад: «убийцы короля» сожгли все мосты к «старому порядку» – как внутренние, так и внешние.

Для Республики же тем самым началась борьба не на жизнь, а на смерть. Резко обострились дебаты по вопросу о том, как добиться победы над всеми врагами, и их логическим продолжением стал террор – владычество Комитета общественного спасения. Десятки тысяч людей, многие из которых еще недавно радовались смерти Людовика, попали на гильотину. Это стало горькой иронией истории: последний король французского «старого порядка» ужасным образом указал стране ее будущее. Революция начала с жадностью пожирать собственных детей. Вслед за королевскими особами на эшафот взошли и многие пламенные деятели революции, включая главного сторонника смертной казни монарха Максимилиана Робеспьера. А до этого на эшафот взошел Дантон.

В октябре 1793 года участь супруга разделила королева Мария-Антуанетта.

На судебном процессе Марию-Антуанетту обвинили в том, что она предала интересы страны. Кроме того, обвинение утверждало, что она состояла в связи со своим сыном Луи-Шарлем, которому на тот момент было меньше 10 лет.

На эти обвинения бывшая королева не стала даже отвечать.

На следующий день, 16 октября 1793 года Марию-Антуанетту казнили. Рассказывают, что она держалась с достоинством и без посторонней помощи взошла на эшафот.

Якобинец Жак-Рене Эбер в своей газете «Папаша Дюшен» вспоминал, что «распутница до самой своей смерти осталась дерзкой и отважной».

Бывшая королева Франции была обезглавлена на площади Согласия.

«Палачи хватают ее сзади, быстрый бросок на доску, голову под лезвие, молния падающего со свистом ножа, глухой удар – и Сансон, схватив за волосы кровоточащую голову, высоко поднимает ее над площадью. И десятки тысяч людей, минуту назад затаивших в ужасе дыхание, сейчас в едином порыве, словно избавившись от страшных колдовских чар, разражаются ликующим воплем.

«Да здравствует Республика!» – гремит, словно из глотки, освобожденной от неистового душителя. Затем люди поспешно расходятся. Действительно, уже четверть первого, пора обедать; скорее домой. Что торчать тут! Завтра, все эти недели и месяцы, почти каждый день на этой самой площади можно еще и еще раз увидеть подобное зрелище», – описывает казнь Антуанетты австрийский прозаик и журналист Стефан Цвейг.

Ее тело скинули в один из котлованов, куда за 23 года до этого падали парижане, затоптанные во время празднования свадьбы Марии-Антуанетты и Людовика.

Палач Шарль Анри Сансон, казнивший их всех, а в целом проведший 2918 казней, вышел в отставку и умер своей смертью в 1806 году в возрасте 67 лет. Рассказывают, что как-то со знаменитым палачом встретился Наполеон, который в свое время сам едва не стал «клиентом» Сансона. Бонапарт поинтересовался, может ли спокойно спать человек, отправивший на тот совет столько людей. «Если короли, диктаторы и императоры спят спокойно, почему же не должен спокойно спать палач?» – пожал плечами Сансон.

А вот письмо, которое написал Рэмзи кардиналу Флери.

«Да, милостивый государь, вас ввели в заблуждение, если сказали вам, что занятия достославного ордена Вольных Каменщиков ограничиваются общественными добродетелями. Они распространяются много шире, включая в себя всю чувственную философию и даже всю теологию сердца. В нашем сообществе есть три вида членов: новиции, или ученики, подмастерья, или профессоры, и мастера, или адепты. Наши аллегорические символы, наши древнейшие иероглифы и наши священные таинства наставляют в трех видах долга, присущих этим трем типам посвященных. Первым из них соответствуют добродетели нравственные и филантропические; вторым – добродетели героизма и разума; а последним соответствуют добродетели сверхчеловеческие и божественные. В прошлом человек должен был пробыть три месяца в просителях, три месяца в новициях и три месяца в подмастерьях, чтобы потом только его приобщили к нашим Великим Мистериям, тем самым сделав новым человеком, дабы вести ему впредь не какую иную жизнь, как жизнь чистого духа. Но по мере упадка нашего Ордена премного сократились в нем сроки приема и посвящений, к великому огорчению тех братьев, кто вполне осведомлен о величии нашего ремесла.

По нашим легендам, орден наш был создан Соломоном, Моисеем и Патриархами от Авраама, да и даже самим Ноем. Они стремились сберечь, поместив в среду немногих избранных, великие мистерии древних религий Первообраза (Protoplast). Метафорически они назвали наших предшественников вольными каменщиками, иначе говоря, архитекторами храма живого, посвященного Всевышнему. Согласно истинной нашей истории, орден был восстановлен мудрейшими людьми времен «Крестовых походов», стремившимися посредством символов, знаков и весьма могущественных слов возродить нравы воинов креста, дабы неизменно памятовали они о самых возвышенных истинах, даже и пребывая средь невинных радостей человеческого общества. Джон, лорд Стюарт, великий мастер королевского двора Шотландии, привез всю нашу науку из Святой Земли в 1286 году и учредил ложу в Килвине, что в Шотландии, где принял он в каменщики графов Глостерского и Ольстерского. С тех времен древняя держава, близкий его союзник – Франция – была доверенной попечительницей наших таинств, центром нашего ордена, а также хранительницей наших законов. Из Шотландии наше общество распространилось и в Англии при наследном принце Эдуарде, сыне Генриха VIII. Достойные сожаления религиозные раздоры, вспыхнувшие и разгоревшиеся в течение шестнадцатого века, привели наш орден к упадку, он растратил свое былое величие и запятнал благородное свое происхождение. Дабы умилостивить узурпаторшу и сестроубийцу Елизавету, взиравшую на наши ложи как на рассадники католичества, которые ей обязательно нужно было уничтожить, протестанты сокрыли или исказили некоторые наши иероглифы, превратили наши агапы в вакханалии и осквернили наши священные собрания.

Милорд граф Дервентуотерский, мученик во имя верности католической вере и королю, мечтал возвратить все к истокам, возродить Орден на его древнем фундаменте. Посланники из Голландии и от Георга, герцога Ганноверского, прознали об этом и разразились проклятиями, толком не зная, о чем говорят. Они вообразили, что каменщики-католики, роялисты и якобиты, подобны каменщикам-республиканцам, еретикам и отступникам. Они сперва повсюду ославили нас, а потом взялись петь нам хвалу, повсеместно распространяя слухи, что мы якобы готовы выступить в девятый крестовый поход для восстановления истинной и праведной монархии в Великобритании. Наши собрания, главой которых одно время хотел себя провозгласить Людовик XV, на время были приостановлены. Но эта буря пойдет лишь на пользу, позволив отделить зерна от плевел, и в конце концов добродетель и истина восторжествуют под властью наипрекраснейшего из королей и при правлении наставника, которому удалось достигнуть того, что иные люди сочтут чудом в то время, когда истинной добродетелью героя становится миролюбие.

Дабы донести до вас мысль о возвышенной добродетели нашего ордена, я посылаю вам Оду, написанную маркизом Трессаном, одним из наших членов, каковую оду прошу вас передать милорду герцогу Ормонду и милорду маркизу Монреалю, но в особенности – миледи Инвернесс, чью милость и чьи милости я никогда не устану восхвалять.

Париж, 16 апреля, 1737 года».

Справа, на портрете, приведенном ниже, – Филипп Орлеанский. Тоже один из лидеров французских масонов. Самые знатные люди Франции были втянуты в эти игры. И в конце концов доигрались…

Слева у нас один из отцов-основателей США, Бенджамин Франклин, который некоторое время жил во Франции и именно там стал масоном.

Теперь переходим к наиболее известным и влиятельным масонам России XVIII века.

Ниже слева – Джеймс Кейт, шотландец по рождению, генерал на русской военной службе. Основал первые масонские ложи в России.

Царь Петр III. Тот самый, которого пришлось свергнуть и уничтожить, потому что он мешал осуществлению амбиций своей супруги, будущей императрице Екатерине II, гордившаяся перепиской с одним из самых именитых масонов, идейным вдохновителем французской революции, Вольтером.

Хочу подчеркнуть, что здесь представлены портреты только самых именитых масонов своего времени, которые занимали высокую ступень в масонской иерархии, были лидерами масонских лож. И никто из них не скрывал своей принадлежности к масонам и своего лидерства в их среде.

Глава IX

Литература Классицизма и Просвещения

Почему именно так ставится вопрос? Что может быть общего между Классицизмом и Просвещением? Если литература – это искусство слова, то здесь, как и в любом другом виде искусства, мы должны говорить об эстетических принципах, свойственных эпохе века Разума. И здесь совершенно справедливым представляется нам разговор о французском классицизме как о предшественнике эстетики Просвещения. В своих взглядах на искусство просветители во многом продолжали традиции классицизма XVII века. Просветительское искусство дидактично, и этот дидактизм является сознательной установкой. Они развивают идею о воспитательном значении искусства, считая, что искусство призвано просвещать людей. Но этих же позиций придерживалась и поэтика классицизма.

Для просветителей продолжает оставаться актуальным конфликт между долгом и чувством, но этот конфликт понимается ими намного шире: вместо долга перед государством появляется сознательное отношение к своим обязанностям – разумное поведение, а сама идея государственности трансформируется в идею просвещенного абсолютизма. И если классицисты воспевали абсолютизм и все, что с ним было связано, вне всякой критики, то просветители говорят о сатире, они бичуют пороки общества и призывают монархов следовать Закону. Откуда берется эта идея о Законе? Как и у классицистов, одним из основных тезисов эстетики Просвещения остается тезис подражания Природе. Так же, как и классицисты XVII века, просветители ориентируются на античное искусство, считая, что именно оно дало совершенные образцы художественного творчества. Просветители, подобно классицистам, игнорируют наследие Средневековья и эпохи Возрождения, полагая, что в этот период «варварства» и невежества создавались только «варварские» произведения.

Культ Разума унаследован эстетикой Просвещения от классицизма XVII века, однако нельзя говорить о простом перенесении этого принципа из одного века в другой. Здесь мы сталкиваемся со сложной эволюцией рационализма под влиянием изменения конкретных исторических условий. Просветительский культ Разума характеризуется, в первую очередь, критическим отношением к действительности. Просветители все подвергают сомнению, суду разума. Отсюда – большая реалистичность искусства Просвещения в целом.

Скорее всего, объясняется это широким распространением философии деизма. Она дала знать о себе еще в XVII веке у Декарта, придворного геометра при дворе Людовика XIV, «Короля-Солнца». Напомним, деизм – философское учение, признающее существование Бога только в качестве первопричины мира, но утверждавшее самостоятельное развитие его на основании собственных и познаваемых законов. Эти философские взгляды были развиты в учениях таких английских философов, как Локк, Ньютон, Шефтсбери, Болингброк, затем эти взгляды вслед за англичанами разделили французы Монтескье, Вольтер, Руссо и др. Значение деизма, в первую очередь, было в том, что это учение требовало согласования представления о мире с достижениями человеческого разума, утверждало возможность разумного познания законов природы и боролось с религиозными догмами. Именно деизм, по мнению ряда исследователей, лежит в основе масонского движения, которое стало самым распространенным в эпоху Просвещения, и об этом мы говорили в предыдущей главе.

Классицизм – это определенный стиль в искусстве, но само понятие «стиль» (от лат. stylus – палка) и родственное ему понятие «стимул» (от лат. stimulus, букв. – остроконечная палка, которой погоняли животных) этимологически как нельзя лучше сопрягаются с принципами классицизма. Предпочтение прямой линии перед всякими другими свойственно картезианскому рационализму. Окружность потеряла свой онтологический статус вместе с аристотелизмом и уступила место беспредельному, бескачественному, абсолютно исчислимому. «Бог, – утверждает Декарт, – единственный творец всех существующих в мире движений, поскольку они вообще существуют и поскольку они прямолинейны. Однако различные положения материи превращают эти движения в неправильные и криволинейные. Точно так же теологи учат нас, что Бог есть творец всех наших действий, поскольку они существуют и поскольку в них есть нечто хорошее, однако различные наклонности наших воль могут сделать эти действия порочными».

Декарт неслучайно затрагивает фундаментальный вопрос о проблеме зла и свободе воли, и делает это вполне в соответствии с воззрениями св. Августина. Эта внутренняя связь двух философий состоит в постоянной необходимости преодоления сомнения посредством разума, ведомого Всевышним. Декартовско-августиновский тезис «Бог не обманщик» гарантирует истинность дедуктивного метода. Декарт утверждал, что господства над природой можно достигнуть посредством конструирования, над той самой природой, которую Августин воспринимал не иначе, как «церковь сатаны». Несомненно, что наиболее наглядным примером реализации картезианского проекта господства над природой может служить планировка версальского парка А. Ленотром. Это одновременно и рукотворный Эдем, и зримое воплощение лаконичной формулы абсолютизма, принадлежащей еще Франциску I: «Un roi, une foi, une loi». Триада «один король, одна вера, один закон» оказывается созвучной трехлучевой парковой композиции, как и принцип единства времени, места и действия из «Поэтического искусства» Н. Буало с его строгой иерархией жанров.

Классицизм шел вслед за Ренессансом, который, исходя из идеи алхимиков о существовании первоматерии, считал, что все бытие основывается на различных первопричинах. Например, среди камней этим основным первоэлементом будет алмаз, среди металлов – золото, среди полов – мужчина, в семье – отец, в государстве – король или император.

Следует подчеркнуть, что хотя классицизм – первая художественная система, в формировании которой большую роль играли теоретики искусства (Шаплен, Буало и др.), основной вклад в развитие этой эстетической системы внесли не они, а великие художники слова, такие как Корнель, Расин, Мольер, Лафонтен, Паскаль. Но что же из себя представляла теоретическая, рациональная часть классицизма? Ведь именно эти предпосылки в дальнейшем получат свое продолжение и критику в эпоху Просвещения.

Французская Академия

Фактический глава французского государства, кардинал Ришелье, в своем стремлении создать режим абсолютизма хотел подчинить осуществлению этой задачи все сферы жизни. В целях контроля над одной из них – сферой культуры – он учредил в 1635 году Французскую Академию. Академикам было поручено составление словаря французского языка. Но это был словарь не живого языка, а словарь нормативный. Прежде всего, в него не попадали слова из разговорной лексики, не говоря уже о просторечиях. С этих позиций язык Рабле, например, считался низким, неприличным. Не включалось в этот словарь и много слов с латинскими и греческими корнями, введенные гуманистами эпохи Возрождения. Академики сыграли большую роль в разделении всей французской лексики на три большие группы, или «штили». Академики не остановились на составлении словаря (кстати, эта работа растянулась на несколько веков), они ввели ряд правил, ограничивающих свободу художественного творчества. Разум должен был все контролировать, а понятие нормы стало доминирующим. Все сводилось к вкусу, который воспринимался как нечто врожденное, данное от природы. Мишель Фуко в своей книге «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы» говорит о том, что именно в век Разума власть начинает осознанно, в отличие от предшествующих исторических эпох, задумываться над порабощением массы населения. Вырабатывается целая система подобного порабощения. Система, которая стремится создать некое подобие виртуальных тюрем для сознания индивида. Например, это проявляется в особом отношении к безумию. Отныне безумец – это не пророк Средневековья или одержимый бесами маргинал, которого надо подвергнуть процедуре экзорцизма, а человек, достойный изоляции как настоящий преступник. Больница для умалишенных начинает напоминать тюрьму, где пытают или лечат безумцев кровопусканием и рвотой, давая ядовитую сурьму. Этих несчастных приковывают к стене цепями. Они окончательно лишаются средневековой сакральности, отныне они парии, их изгоняют из общества, где безраздельно царствует Разум. Иными словами, утверждаемое официозной культурой царство Разума начинает напоминать интеллектуальную диктатуру, для которой тюрьма («Рождение тюрьмы») станет основным инструментом контроля. В этом смысле последующий бунт романтиков будет весьма оправданным. И все началось с реформы языка. Язык – это живой, постоянно меняющийся организм. Он живет во взаимодействии с другими языковыми стихиями, помимо нормы ему свойственно и нарушение этой нормы. Как любой живой организм не может существовать без различных бактерий и вирусов, так и язык не может быть идеально чистым. Классицисты стремились как раз язык умертвить, загнать в тюрьму нормы. И в деятельности Академии наглядно видна эта ориентация на норматизм. Академики, основываясь на разработанных ими нормах, часто обрушивались с критикой на писателей, пытавшихся придерживаться самостоятельных позиций. От их придирок пострадал Корнель, из соображений диктата нормы в Академию не был принят великий Мольер. Именно в эти годы появилось множество теоретических работ, в которых определялись строгие рамки для художественного творчества. В связи с этим заметим, что Л.С. Выготский в своем фундаментальном труде «Психология творчества» пишет как раз о специфике художественного мышления, которое немыслимо в рамках какой-либо нормы, а Ч. Ломброзо напрямую устанавливает связь между творческой личностью и безумием. Но обратимся к конкретным примерам. Академик Шаплен настаивал на неукоснительном соблюдении правил трех единств в трагедии: единства времени (которое ограничивало сюжет длительностью в 24 часа), единства места (согласно которому события должны были происходить в одном здании), единства действия, запрещающего введение дополнительных сюжетных линий. При этом Шаплен ссылался на авторитет Аристотеля, хотя о первых двух единствах Аристотель в своей «Поэтике» даже не упоминал. Но еще более важным аргументом была ссылка на веления Разума, что вполне соответствовало рационализму Декарта.

У Просвещения, которое пришло на смену классицизму, активнее начинают проявляться материалистические взгляды (французские энциклопедисты: Д. Дидро, Д’Аламбер, П. Гольбах и др.). Материализм этих просветителей был механистическим. За образец познания мира философы взяли бурно развивающуюся механику, ставшую для них образцом экспериментальной науки. Материалисты XVIII века считали, что природа состоит из мельчайших неживых частиц. Таким образом все качественные особенности предметов и явлений сводились к количественным характеристикам. Это было наиболее слабым местом в учениях просветителей-материалистов.

Но вернемся к вопросам эстетики. Исходя из того же культа Разума, в XVIII веке расширяются задачи искусства. Наряду с дидактическими (воспитательными) задачами классицизма ставятся и задачи гносеологического (познавательного) характера.

В философии и литературе получает распространение жанр эссе (опыт). Искусство совершает художественный эксперимент, изучая поведение человека в тех или иных ситуациях. Таким образом литература сближается с наукой, прежде всего с философией.

Вторым основным принципом, унаследованным от эстетики классицизма, является аристотелевский мимесис, или «подражания природе». Различие заключается лишь в том, что для просветителей это подражание означает познание Природы.

В отличие от искусства XVII века искусство Просвещения демократично. Оно было выражением взглядов представителей третьего сословия. А сам эксперимент требовал отказа от всех предрассудков, в том числе и сословных, ради получения достоверного результата.

Просветители разрушают нормативные рамки классицизма. В эпоху Просвещения уже не существует деления на «высокие» и «низкие» жанры. В литературе начинает бурно развиваться жанр романа, который в эпоху классицизма считался «недостойным истинного искусства». Именно в романах XVIII века нашли свое отражение реалистические картины жизни общества. («Молль Флендерс» Д. Дефо, «История Тома Джонса, найденыша» Г. Филдинга, «История кавалера де Грие и Манон Леско» аббата Прево и др.). Просвещение стерло границы между благородными и неблагородными героями. Если раньше представители третьего сословия были в основном комическими персонажами или плутами, пикаро, то в просветительской литературе они героизируются («Робинзон Крузо» Д. Дефо, «Женитьба Фигаро» Бомарше). Одновременно с этим происходит дегероизация аристократов (граф Альмавива, например).

Таким образом, можно сказать, что в просветительской литературе проявляется непредвзятое отношение к героям, когда персонажи оцениваются не по их социальному положению, а по их поступкам.

Литература эпохи Разума стремилась осуществить над своим героем определенный эксперимент. Она не боялась испытывать его человеческую природу. Герой этой литературы оказывался в самых необычных и самых сложных ситуациях. Писатели словно пытались выяснить для себя один очень важный вопрос: нравственность, доброта, принципы морали – это все навязанные религией догматы или что-то естественное? Такое же естественное, как основные инстинкты: голод или половое влечение? Поклоняясь окружающей Природе, исповедуя взгляды пантеизма (Руссо), писатели-просветители исследовали и природные начала внутри самого человека. Отказываясь в основном от религиозной концепции человека, отрицая идею первородного греха (Руссо), эти авторы хотели дойти до самого дна, хотели в буквальном смысле препарировать человеческую натуру. Формула Гоббса «человек человеку – волк» их не удовлетворяла. А может быть, и пугала своей откровенностью. Если самой природе человека несвойственно Добро, то выводом может стать лишь право на абсолютную вседозволенность. Именно по этой причине в конце века Разума Иммануил Кант создает свое учение о «категорическом императиве», или о внутреннем нравственном запрете, существующем в душе каждого еще до приобретения трагического жизненного опыта: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне» (Кант «Критика практического разума», 1788 г.).

Но как же в литературе Просвещения конкретно осуществлялся этот эксперимент? Испытание любовью – это одно из самых опасных испытаний в жизни человека, потому, как говорят французы: «Любовь и смерть – нет их сильнее». И этому испытанию Жан-Жак Руссо подверг своего героя в эпистолярном романе «Юлия, или новая Элоиза», аббат Прево написал свою знаменитую «Манон Леско», а Шодерло де Лакло – «Опасные связи». Авторы могли поместить своего героя на необитаемый остров (Даниель Дефо «Робинзон Крузо»); заставляли его исповедовать заведомо ложную философию и с точки зрения этой концепции подходить ко всем вопросам жизни, набивая себе шишки и обретая столь необходимый жизненный опыт («Кандид» Вольтера); лишали его привычной среды, свободы, заставляли терпеть лишения и унижения («Монахиня» Д. Дидро); делали своих героев жертвами лжи, ненависти, лишали их сословных привилегий («История Тома Джонса, найденыша» Г. Филдинг); искушали своего героя различными соблазнами, вплоть до договора с самим дьяволом («Фауст» Гете). И всегда герой этой литературы выходил из подобных перипетий победителем, потому что он руководствовался разумом. По существу, эта литература утверждала активную жизненную позицию по отношению к окружающему миру. Здесь присутствовала и идея постоянной конкуренции, утверждалась мысль, что только по-настоящему просвещенный человек способен победить обстоятельства, способен изменить свой жизненный сценарий к лучшему и победить злосчастную Судьбу. Об этом идет речь и в романах Т. Смолетта («Приключения Перигрина Пикля»), и в творчестве Лессинга («Натан Мудрый»).

Корнель

Корнель первым осознал глубокое противоречие своего времени: конфликт долга перед государством, обществом, семьей, родом и личными чувствами человека. Философски этот конфликт можно было выразить как конфликт общего и частного. Это было основное противоречие классицизма, с особой силой выраженное в его трагедиях.

Трагедия «Сид» стала первым великим произведением классицизма. «Сид» был впервые поставлен в конце 1635 года на сцене театра «Маре» (то есть «Болото»). Театр получил название по окраинному кварталу Парижа, где жили бедняки и воры. Театральные помещения в ту пору не строились специально, а переделывались из залов для игры в мяч – длинных и узких. Там не было и намека на какое-либо постепенное возвышение партера. Зал освещался свечами, поэтому в театре царил полумрак, и актер, если он хотел, чтобы его хорошо видели зрители, должен был все время находиться на авансцене и стоять. Дело в том, что богатые и знатные посетители театра имели право в то время ставить свои кресла прямо на сцене. Актер стоял, чтобы выделить себя среди сидящих ротозеев. Вот по этой причине в комедии «Сид» почти нет действия, но очень много монологов. Это был театр, больше похожий на мелодекламацию. Нужно отметить, что на сцене не было декораций. Знатные зрители мешали бы их смене, как пишет очевидец: «Обычно сцена вся была загорожена ногами знатных кавалеров». Актер мог сесть, если он играл императора или короля. Но если само действие оказывалось невозможным при таких условиях и вся драматическая нагрузка ложилась исключительно на художественное слово, то каким это слово должно было быть по своей выразительности, чтобы удержать внимание досужей богатой толпы! И Корнель был великим мастером, великим поэтом. После каждого театрального действия слушатели разносили по светским салонам цитаты, наскоро записанные на манжетах. Это был не совсем даже театр в нашем современном понимании слова. Здесь играла главную роль не актерская пластика, а искусство интонирования.

Актеры и актрисы напоминали заклинателей или шаманов, а их творчество было сродни волшебным заклятиям. Об этом и пишет замечательный писатель Алехо Карпентьер в своем романе «Царство земное». Отзвуки классической трагедии долетели и до Кубы, французской колонии XVIII века. Именно туда и заносит судьба парижскую актрису, блиставшую на парижской сцене: «Тогда случалось, что она посреди ночи приказывала поднять всех рабов и, рыгая мальвазией, декламировала, разыгрывая перед ними великие роли, которых ей не пришлось исполнить на сцене. Драпируясь в покровы наперсницы, робкой прислужницы, следующей за госпожой, она своим надтреснутым голосом пыталась одолеть славные монологи трагических героинь… Негры дивились и ничего не понимали, но уловив несколько слов, которые и в креольском наречии обозначают провинности, караемые всевозможными наказаниями, от обычной порки до отсечения головы, рабы в конце концов пришли к убеждению, что дама в белом, по-видимому, совершила когда-то немало злодеяний и, возможно, укрывается в колонии от преследований французской полиции…». Эту несчастную актрису жестоко убивают во время восстания рабов, принимая ее за ведьму: так завораживающе звучал александрийский стих французской трагедии эпохи классицизма: «Мадемуазель Флоридор покоилась на ковре, ноги ее были широко раскинуты, из живота торчал серп. Мертвые пальцы еще сжимали ножку кровати, и этот жест злой издевкой перекликался с жестом спящей прелестницы, изображенной весьма вольно на гравюре, которая называлась «Сон» и украшала альков». Вот прекрасная иллюстрация того, как даже на подсознательном уровне мог воздействовать язык французской классической трагедии на человека дикого.

В Москве пятидесятых годах ХХ столетия с визитом оказался французский актер романтической школы Жерар Филипп. В его репертуаре были и монологи из французских классических трагедий. Может быть, даже и из «Сида» Корнеля. Тогда, в ситуации железного занавеса, мало кто в совершенстве владел французским языком, чтобы наслаждаться игрой выдающегося актера. Люди, в основном шли посмотреть на знаменитого красавца-француза. И каково же было удивление собравшейся публики, когда этот красавец начал декламировать… Знаменитый александрийский стих с мерным чередованием мужских и женских рифм буквально заворожил ничего не понимающую публику, как тех самых негров-рабов из романа Карпентьера. Переложив основной акцент на слово, а не на театральное действие, французская трагедия классицизма из этого самого слова, словно давильным прессом выжимала, будто из спелого винограда, все пьянящие соки, все смыслы, и в результате над залом начинал растворяться такой букет ассоциаций, что в сознании слушателей возникало уже не убогое пространство сцены, а бескрайние картины их внутреннего мира, картины, связанные между собой едва уловимой нитью широких и непредсказуемых ассоциаций. Так Разум и норма, ориентированные на объективное, осязаемое, сдавали свои позиции в поэтическом слове Корнеля, переходя в сумеречную зону личного, внутреннего, сугубо психологического. Под этим прессом цензуры разума у великих художников эпохи рождалось внутреннее сопротивление, и, как забродившее вино, эта рациональность вылетала, подобно пробке из-под шампанского; она, рациональность, рассыпалась, распадалась на мелкие осколки, когда кровь отливала от щек у актера, и он уводил своих слушателей во внутренний мир переживаний, заражая весь зал своими эмоциями. Так готовились трибуны будущей революции, так нацию, не ведая того сами, подсаживали на цветастое, красивое, эмоциональное до самозабвения поэтическое слово. Благодаря во многом слову великих трагиков классицизма, именно слово станет необходимым элементом национального сознания, национальной картины мира. По данным историков, только 5 % населения Франции в этот исторический период были грамотными, но слово, устное, одухотворенное эмоциями, пропущенное через сердце, и не нуждалось в письменности. Французы, как никакая другая нация, любят удачно произнесенное и эмоциональное изречение. Что это, как не след, который оставила по себе в национальном характере трагедия Корнеля и Расина?

Образцовая трагедия французского классицизма – «Сид» Корнеля

Сид – по-арабски означает «господин». Это прозвище знаменитого испанского полководца XI века Родриге Диаса, о котором рассказывается в «Песне о моем Сиде», в поэме «Родриго» и множестве средневековых испанских романсов. Около 1613 года в Испании появилась драматическая дилогия о молодых годах этого героя – «Юность Сида». Ее автором был известный драматург, современник Лопе де Вега, автор свыше 400 пьес Гильон де Кастро. «Юность Сида» – основной источник «Сида» Корнеля. Сюжет перерабатывался в соответствии с поэтикой классицизма: он был значительно упрощен, убраны некоторые действующие лица. Две пьесы, входившие в дилогию, превратились в одну. События оказались предельно сконцентрированы, и на этом обновленном материале стал развиваться принципиально новый конфликт.

Корнель решил раскрыть конфликт между долгом и чувством через систему более конкретных конфликтов.

Первый из них – конфликт между личными устремлениями и чувствами героев и долгом перед своим родом.

Второй – это конфликт между чувствами героя и долгом перед государством, т. е. перед своим королем.

Третий – конфликт фамильного долга и долга перед государством.

Эти конфликты, в соответствии с дедуктивным методом Декарта (от простого – к сложному), раскрываются в строгой последовательности. Художественная вселенная пьесы напоминает хорошо налаженный часовой механизм. Первый из этих конфликтов раскрывается через образ самого Родриго и его возлюбленной Химены, затем второй – через образ инфанты (дочери короля), подавляющей свою любовь к Родриго во имя государственных интересов, и наконец, через образ короля Испании Фернандо раскрывается последний – третий конфликт.

Юный Родриго и Химена любят друг друга, но между их семьями возникает непримиримая вражда. Отец Химены, дон Гомес, и отец Родриго, дон Диего, повздорили по вопросу о том, кто из них имеет больше прав стать воспитателем наследника престола. В разгаре спора дон Гомес дает дону Диего пощечину. Это страшное оскорбление можно смыть только кровью. Но дон Диего – старик, он не может драться со своим более молодым и сильным соперником. Поэтому, в соответствии с законами чести, отец просит своего сына, дона Родриго, защитить честь семьи.

Так в трагедии возникает конфликт между чувствами героя (он может убить на дуэли будущего тестя) и фамильным долгом. Чтобы передать, что творится в душе Родриго, Корнель прибегает к монологу, и монолог этот отличается необычайной страстностью, близкой к аффекту. Герой находится на грани психологического срыва. Здесь Корнель даже отказывается от общепринятого александрийского стиха и передает чувства своего героя в форме стансов со сложным построением и рифмовкой строф. Таких строф шесть. Каждая из них раскрывает какую-то одну законченную мысль, но мысль, в буквальном смысле, обожженную страстью. В первой строфе Родриго жалуется на судьбу: ссора отцов произошла в тот момент, когда он был так близок к счастью. Во второй строфе уже формулируется суть внутреннего конфликта. Третья строфа вновь возвращает нас к вопросу о том, что же следует предпочесть. В четвертой строфе Родриго находит первое решение: надо покончить жизнь самоубийством, чтобы не причинять горе Химене. Затем герой представляет себе посмертную судьбу: Испания осудит человека, не защитившего свой род, не смывшего позор кровью. Любовь же герой теряет при любых обстоятельствах. И тогда Родриго решается спасти хотя бы фамильную честь. В последней строфе герой приходит к окончательному решению предпочесть долг чувству, он даже удивляется, что так долго размышлял, упрекает себя за нерешительность. И все равно, несмотря на строгое следование логике, зритель понимает, что такое решение продиктовано не холодным рассудком, а отчаянием. И это отчаяние передается через поэтический язык, с помощью которого драматург и воссоздает всю гамму чувств человека перед лицом непростого решения. Родриго не автомат, не человек-машина, о котором в дальнейшем будут говорить все просветители. Он страдает, и страдания его выражаются в поэтических формулах, буквально «расплавленных страданием». А разве не то же самое испытывали, например, герои Шолохова в его «Донских рассказах», когда личное, семейное и классовое вступали в неразрешимый конфликт? Всегда в период обострения социальных конфликтов этот самый безжалостный социум врывается в частную жизнь, и человек буквально вынужден взвалить на себя непосильное бремя ответственности, бремя, которое настолько, порой, тяжело, настолько выше человеческих сил, что очень часто оно способно раздавить под собой, изменить до неузнаваемости саму человеческую природу. Вот здесь, наверное, и кроется сила воздействия стиха Корнеля на нас. Поэт, я подчеркиваю, именно поэт, а не драматург, потому что классицистическая трагедия – это не трагедия Шекспира, трагедия драматического действия, это, скорее, похоже на концерт чтецов, выходящих на авансцену со своими прекрасными монологами; так вот, прекрасный поэт Корнель словно показывает нам, что такое «циклон трагический», разыгравшийся подобно природной стихии, подобно урагану, в душе человека, когда он оказывается один на один с какой-то проблемой, превосходящей его душевные силы и находящегося на грани безумия. Подчеркиваю, безумия, которое воплощено по законам безупречной логики Аристотеля. Такова, судя по всему, диалектика взаимоотношений нарочитой рациональности и стихийной иррациональности. Как говорится, обмороки от полного психического здоровья тоже иногда случаются.

По мнению специалистов, стансы Сида – это выдающееся поэтическое произведение. И до сих пор каждый француз учит их наизусть в школе. Стансами Родриго заканчивается первое действие.

Сид убивает дона Гомеса, отца своей возлюбленной, на дуэли. Его поступок напоминает то, как Гамлет расправляется с Полонием, отцом его возлюбленной Офелии. Но это лишь внешнее сходство, так как в отличие от трагедии Шекспира эта смерть не показывается на сцене, на которой сидят зрители в непосредственной близи от актеров. Никакой четвертой стены Питера Брука здесь нет, никакого пространства отчуждения, где и должно происходить театральное священнодействие. Все по-будничному рядом. Недостижимым остается только слово, которое завоевывает в головах и душах зрителей свое внутреннее пространство. О самой дуэли нам рассказывают. Классицистический театр – это театр языка. По этой причине в данном виде трагедии огромную роль играет эпический элемент.

Теперь Химена оказывается в той же ситуации, в которой только что был Родриго. Теперь на нее обрушивается вся тяжесть необходимости принять очень непростое решение. Начинается какая-то цепная реакция, похожая на некую эпидемию безумия. Если бы вирус этого безумия вышел за границы двух семей и королевского дворца, то массовая истерия могла бы спровоцировать либо крестовые походы, либо бунты и революции. Не будем забывать, что все действие разворачивается в Испании эпохи Реконкисты, эпохи многовековой борьбы с маврами и там, за стенами королевского дворца, развивается нешуточный многовековой конфликт, в топке которого куется национальный характер целого народа. Что происходит в реальном мире, нам не показывают, следуя закону единства действия и единства места. Но в монологах Химены и Родриго отблески этого национального пожара дают о себе знать в полной мере. Химена требует смерти Родриго. Конфликт взвинчен до такой степени, что нужна теперь третья сила, стоящая выше двух возлюбленных, чтобы унять этот пожар страстей. Такой силой должен стать король Кастилии Фернандо. Но перед ним встает весьма сложная задача. Пренебрегая правдоподобием, Корнель в 30 часов сюжетного времени включил события нескольких месяцев: пока король размышляет над требованием Химены, пока инфанта кастильская, донья Уррана, признается своей воспитательнице Леонор в любви к Родриго, стоящему ниже ее по рождению, Сид успевает спасти страну от нашествия мавров и с победой вернуться домой. Классицизм, следуя аристотелевскому принципу мимесиса, стремился во всем подражать Природе, считая ее эталоном здравомыслия, но безукоризненное стремление воплотить во что бы то ни стало правило трех единств, создавало прецедент подобного нарушения естественного течения времени. От зрителей требовалось забыть о естественном течении событий. Разум и его культ предлагал такой допуск и такую странную игру этого самого Разума, что девальвировало само понятие здравого смысла, эту основу основ разумного отношения к действительности. Но вернемся к самой пьесе. Теперь король «заражается» почти шизофреничной раздвоенностью сознания. Находящиеся на грани помешательства (представьте себя сами на месте героев, когда ваш возлюбленный становится убийцей вашего отца, вы должны его любить и ненавидеть одновременно; нечто подобное владеет душой и Родриго: он любит Химену, но вынужден ввергнуть ее в пучину горя) Родриго и Химена заражают этим безумием и короля. Что предпочесть: фамильный долг (и тогда Родриго должен быть казнен, к тому же он убил на дуэли высокопоставленного сановника, воспитателя будущего наследника престола) или государственные интересы более высокой значимости возьмут верх (казнить спасителя Отечества и настоящего героя невозможно). Это означало бы предать не узкодворцовые интересы, а интересы всей нации. Король не может дать ответа. Наступает очередь его монолога, и мы разделяем с ним бремя этих сложных переживаний. И вот возникает ключевой момент, когда надо обратиться к помощи высших сил, к помощи самого Бога. Король решается прибегнуть к Божьему суду. Это очень популярная в средневековье часть так называемого варварского права, то есть ордалия. Должен состояться поединок, в котором Бог и определит победителя, свершив тем самым Высший Суд. Химена объявляет: тот, кто победит в предстоящем поединке, тот и станет ее мужем. Защищать цвета доны Химены вызывается кастильский дворянин дон Санчо, давно и безнадежно влюбленный в свою прекрасную даму. В этой трагедии эпохи века Разума все равно дает знать о себе галантный век, в котором сексуальное вступало в прямое противоречие со всякой разумностью. Секс и разум – вещи несовместимые. Думаю, это утверждение вряд ли вызовет у кого-то возражение.

Во время ордалии Родриго побеждает своего соперника. Это значит лишь одно – Бог на стороне главного героя. Король радостно объявляет о браке Родриго и Химены.

Характеры в трагедии «Сид» не индивидуализированы. Классицизму было свойственно под характерами понимать какую-то одну черту.

Расин

В развитии французской драматургии XVII в. Корнель и Расин знаменуют два существенно различных этапа. Они сами ощущали это довольно остро и выступали как противники и в теоретических вопросах, и в реальной художественной практике. Но в масштабах мировой драматургии они воспринимались как два последовательных звена единой системы, единого типа драматического искусства, противопоставляемого (сочувственно или критически) принципиально иному типу драмы – шекспировской или, позднее, романтической.

Морально-философская идея греховности человека – вот основная идея Расина, идея так называемой «трагической вины». Это янсенистская идея предопределения.

Самая знаменитая трагедия Расина «Федра» (1677) была написана в момент, когда театральный успех Расина достиг, казалось, своего апогея. И она же стала поворотным пунктом в его судьбе, фактически подвела черту под его творчеством как театрального автора. Рационалистическое переосмысление еврипидовского сюжета, о котором неизменно упоминают, говоря о «Федре», касается лишь исходного момента – соперничества Афродиты и Артемиды, жертвами которого становятся Ипполит и Федра. Расин действительно переносит центр тяжести на внутреннюю психологическую сторону трагического конфликта, но и она в свою очередь оказывается обусловленной сцеплением обстоятельств, лежащих за пределами человеческой воли. Сквозь всю трагедию проходит тема суда над собой и высшего суда, творимого божеством. Мифологические мотивы и образы, служащие ее воплощением, тесно переплетаются с христианским учением в его янсенистской трактовке. Преступная страсть Федры к ее пасынку Ипполиту с самого начала несет на себе печать обреченности. Мотив смерти пронизывает всю трагедию, начиная с первой сцены – вести о мнимой смерти Тесея и вплоть до трагической развязки – гибели Ипполита и самоубийства Федры. Смерть и царство мертвых постоянно присутствуют в сознании и судьбе персонажей как составная часть их деяний, их рода, их домашнего мира: Минос, отец Федры, – судья в царстве мертвых; Тесей нисходит в Аид, чтобы похитить супругу владыки подземного царства и т. д. В мифологизированном мире «Федры» стирается грань между земным и потусторонним миром, отчетливо присутствовавшая еще в «Ифигении», а божественное происхождение ее рода, ведущего свое начало от бога солнца Гелиоса, осознается уже не как высокая честь и милость богов, а как проклятие, несущее гибель, как наследие вражды и мести богов, как великое нравственное испытание, которое не под силу слабому смертному. Разнообразный репертуар мифологических мотивов, которыми насыщены монологи Федры и других персонажей, выполняет здесь не сюжетно организующую, а скорее философскую и психологическую функцию: он создает космическую картину мира, в котором судьба людей, их страдания и порывы, неумолимая воля богов сплетаются в один трагический клубок.

Расин предлагает новую трактовку «Ипполита» Еврипида. Так, Ипполит – уже не девственник и женоненавистник, а верный и почтительный любовник, что потребовало введения вымышленного лица, царевны Арикии, преследуемой из династических соображений Тесеем, а это послужило благодатным материалом для более глубокого и динамичного раскрытия душевной борьбы Федры: лишь узнав о существовании счастливой соперницы, она принимает окончательное решение оклеветать Ипполита перед Тесеем. Характерным для иерархических представлений XVII в. было другое отступление от источника: в пьесе Расина мысль оклеветать Ипполита, чтобы защитить честь Федры, приходит не царице, а ее кормилице Эноне, женщине «низкого звания», ибо, по словам Расина, царица неспособна на столь низменный поступок. В поэтике классицизма иерархии жанров соответствовала иерархия персонажей, а следовательно, и иерархия страстей и пороков.

Но при всей вышеперечисленной модернизации сюжета Расин сохраняет дух самого трагического из всех трагиков Греции, Еврипида. Более того, языческое содержание он переплавляет в горниле учения янсенизма о греховной природе человека, это его, Расина, знаменитая концепция «трагической вины» героя, что придает всему действию космический характер. Преступная страсть Федры к пасынку с самого начала несет на себе печать обреченности: недаром первые слова Федры в момент ее появления на сцене – о смерти. Мифологический репертуар «Федры» создает грандиозную космическую картину мира, в котором судьба людей и воля богов сплетаются в один трагический клубок. Трагизм неразделенной любви усугубляется в «Федре» сознанием своей греховности, отверженности с точки зрения нравственной нормы.

«Федра» (краткое содержание трагедии Расина)

Ипполит, сын афинского царя Тесея, отправляется на поиски отца, который где-то странствует уже полгода. Ипполит – сын амазонки. Новая жена Тесея Федра невзлюбила его, как все считают, и он хочет уехать из Афин. Федра же больна непонятной болезнью и «жаждет умереть». Она говорит о своих страданиях, которые ей послали боги, о том, что вокруг нее заговор и ее «решили извести». Судьба и гнев богов возбудили в ней какое-то греховное чувство, которое ужасает ее саму и о котором она боится сказать открыто. Она прилагает все усилия, чтобы превозмочь темную страсть, но тщетно. Федра думает о смерти и ждет ее, не желая никому открыть свою тайну.

Кормилица Энона опасается, что у царицы мутится разум, ибо Федра сама не знает, что говорит. Энона упрекает ее в том, что Федра хочет оскорбить богов, прервав своей «жизни нить», и призывает царицу подумать о будущем собственных детей, о том, что у них быстро отнимет власть рожденный амазонкой «надменный Ипполит». В ответ Федра заявляет, что ее «греховная жизнь и так уж слишком длится, однако ее грех не в поступках, во всем виновато сердце – в нем причина муки». Однако, в чем ее грех, Федра сказать отказывается и хочет унести свою тайну в могилу. Но не выдерживает и признается Эноне, что любит Ипполита. Та в ужасе. Едва Федра стала женой Тесея и увидела Ипполита, как «то пламень, то озноб» ее терзают тело. Это «огонь всевластный Афродиты», богини любви. Федра пыталась умилостивить богиню – «ей воздвигла храм, украсила его», приносила жертвы, но тщетно, не помогли ни фимиам, ни кровь. Тогда Федра стала избегать Ипполита и разыгрывать роль злобной мачехи, заставив сына покинуть дом отца. Но все тщетно.

Служанка Панопа сообщает, что получено известие, будто супруг Федры Тесей умер. Поэтому Афины волнуются – кому быть царем: сыну Федры или сыну Тесея Ипполиту, рожденному пленной амазонкой? Энона напоминает Федре, что на нее теперь ложится бремя власти и она не имеет права умирать, так как тогда ее сын погибнет.

Арикия, царевна из афинского царского рода Паллантов, которых Тесей лишил власти, узнает о его смерти. Она обеспокоена своей судьбой. Тесей держал ее пленницей во дворце в городе Трезене. Ипполит избран правителем Трезена и Йемена, наперсница Арикии полагает, что он освободит царевну, так как Ипполит к ней неравнодушен. Арикию же пленило в Ипполите душевное благородство. Храня с прославленным отцом «в высоком сходство, не унаследовал он низких черт отца». Тесей же печально прославился тем, что соблазнял многих женщин.

Ипполит приходит к Арикии и объявляет ей, что отменяет указ отца о ее пленении и дает ей свободу. Афинам нужен царь и народ выдвигает трех кандидатов: Ипполита, Арикию и сына Федры. Однако Ипполит, согласно древнему закону, если он не рожден эллинкой, не может владеть афинским троном. Арикия же принадлежит к древнему афинскому роду и имеет все права на власть. А сын Федры будет царем Крита – так решает Ипполит, оставаясь правителем Трезена. Он решает ехать в Афины, чтобы убедить народ в праве Арикии на трон. Арикия не может поверить, что сын ее врага отдает ей трон. Ипполит отвечает, что никогда раньше не знал, что такое любовь, но когда увидел ее, то «смирился и надел любовные оковы». Он все время думает о царевне.

Федра, встретившись с Ипполитом, говорит, что боится его: теперь, когда Тесея нет, он может обрушить свой гнев на нее и ее сына, мстя за то, что его изгнали из Афин. Ипполит возмущен – так низко поступить он бы не смог. Кроме того, слух о смерти Тесея может быть ложным. Федра, не в силах совладать со своим чувством, говорит, что если бы Ипполит был старше, когда Тесей приехал на Крит, то он тоже мог бы совершить такие же подвиги – убить Минотавра и стать героем, а она, как Ариадна, дала бы ему нить, чтобы не заблудиться в Лабиринте, и связала бы свою судьбу с ним. Ипполит в недоумении, ему кажется, что Федра грезит наяву, принимая его за Тесея. Федра переиначивает его слова и говорит, что любит не старого Тесея, а молодого, как Ипполит, любит его, Ипполита, но не видит в том своей вины, так как невластна над собой. Она жертва божественного гнева, это боги послали ей любовь, которая ее мучает. Федра просит Ипполита покарать ее за преступную страсть и достать меч из ножен. Ипполит в ужасе бежит, о страшной тайне не должен знать никто, даже его наставник Терамен.

Из Афин является посланец, чтобы вручить Федре бразды правления. Но царица не хочет власти, почести ей не нужны. Она не может управлять страной, когда ее собственный ум ей не подвластен, когда она невластна над своими чувствами. Она уже раскрыла свою тайну Ипполиту, и в ней пробудилась надежда на ответное чувство. Ипполит по матери скиф, говорит Энона, дикарство у него в крови – «отверг он женский пол, не хочет с ним и знаться». Однако Федра хочет в «диком, как лес» Ипполите разбудить любовь, ему еще никто не говорил о нежности. Федра просит Энону сказать Ипполиту, что она передает ему всю власть и готова отдать свою любовь.

Энона возвращается с известием, что Тесей жив и скоро будет во дворце. Федру охватывает ужас, ибо она боится, что Ипполит выдаст ее тайну и разоблачит ее обман перед отцом, скажет, что мачеха бесчестит царский трон. Она думает о смерти как о спасении, но боится за судьбу детей. Энона предлагает защитить Федру от бесчестья и оклеветать Ипполита перед отцом, сказав, что он возжелал Федру. Она берется все устроить сама, чтобы спасти честь госпожи «совести наперекор своей», ибо «чтоб честь была… без пятнышка для всех, и добродетелью пожертвовать не грех».

Федра встречается с Тесеем и заявляет ему, что он оскорблен, что она не стоит его любви и нежности. Тот в недоумении спрашивает Ипполита, но сын отвечает, что тайну открыть ему может его жена. А он сам хочет уехать, чтобы совершить такие же подвиги, как и его отец. Тесей удивлен и разгневан – вернувшись к себе домой, он застает родных в смятении и тревоге. Он чувствует, что от него скрывают что-то страшное.

Энона оклеветала Ипполита, а Тесей поверил, вспомнив, как был бледен, смущен и уклончив сын в разговоре с ним. Он прогоняет Ипполита и просит бога моря Посейдона, который обещал ему исполнить его первую волю, наказать сына; Ипполит настолько поражен тем, что Федра винит его в преступной страсти, что не находит слов для оправдания – у него «окостенел язык». Хотя он и признается, что любит Арикию, отец ему не верит.

Федра пытается уговорить Тесея не причинять вреда сыну. Когда же он сообщает ей, что Ипполит будто бы влюблен в Арикию, то Федра потрясена и оскорблена тем, что у нее оказалась соперница. Она не предполагала, что кто-то еще сможет пробудить любовь в Ипполите. Царица видит единственный выход для себя – умереть. Она проклинает Энону за то, что та очернила Ипполита.

Тем временем Ипполит и Арикия решают бежать из страны вместе.

Тесей пытается уверить Арикию, что Ипполит – лжец и она напрасно послушала его. Арикия отвечает ему, что царь снес головы многим чудовищам, но «судьба спасла от грозного Тесея одно чудовище» – это прямой намек на Федру и ее страсть к Ипполиту. Тесей намека не понимает, но начинает сомневаться, все ли он узнал. Он хочет еще раз допросить Энону, но узнает, что царица прогнала ее и та бросилась в море. Сама же Федра мечется в безумии. Тесей приказывает позвать сына и молит Посейдона, чтобы тот не исполнял его желание.

Однако уже поздно – Терамен приносит страшную весть о том, что Ипполит погиб. Он ехал на колеснице по берегу, как вдруг из моря появилось невиданное чудовище, «зверь с мордою быка, лобастой и рогатой, и с телом, чешуей покрытым желтоватой».

Все бросились бежать, а Ипполит метнул в чудовище копье и пробил чешую. Дракон упал под ноги коням, и те от страха понесли. Ипполит не смог их удержать, они мчались без дороги, по скалам. Вдруг сломалась ось колесницы, царевич запутался в вожжах, и кони поволокли его по земле, усеянной камнями. Тело его превратилось в сплошную рану, и он умер на руках Терамена. Перед смертью Ипполит сказал, что отец напрасно возвел на него обвинение.

Тесей в ужасе, он винит Федру в смерти сына. Та признает, что Ипполит был невинен, что это она была «по воле высших сил… зажжена кровосмесительной неодолимой страстью». Энона, спасая ее честь, оклеветала Ипполита. Эноны теперь нет, а Федра, сняв с невинного подозрения, кончает свои земные мучения, приняв яд.

С точки зрения Буало, «Федра» была идеальным воплощением основного принципа и цели трагедии – вызвать сострадание к герою, «преступному поневоле», представив его вину как проявление общечеловеческой слабости. Эта же концепция лежит в основе расиновского понимания трагедии. Для Расина неприемлем тезис Корнеля, выдвигающий наряду с аристотелевскими ужасом и состраданием третий аффект – восхищение величием души героя, даже если это величие проявляется в аморализме.

Как пишет по этому поводу А.П. Бондарев: «… пройдет несколько десятилетий, и французское художественное сознание, чутко реагируя на углубляющееся разочарование в перспективах абсолютизма, противопоставит корнелевскому человеку долга расиновского человека чувства. Нравственному императиву Жан Расин, младший современник Корнеля, противопоставит в «Федре» магию страсти. Творчество двух выдающихся трагиков обозначит два полюса художественного пространства французского классицизма. Эта биполярность призвана была восполнить до неразменного человеческого целого как односторонние требования разума, так и односторонние притязания чувства… Когда без вины виноватая расиновская Федра, обреченная Венерой на безысходное изживание страсти к пасынку, обращает к богине мольбу-укоризну, ее монолог воспринимается как выражение беспредельного отчаяния духа, порабощенного унижающим его аффектом… Крайности рационализма и эмпиризма, запечатленные гениями Корнеля и Расина, предстали бесперспективными полярностями, диссонирующими контрапунктами, способными лишь порождать, не разрешая их, трагически безысходные ситуации».

Мольер

Классицизм с его презрительным отношением к комедии сдерживал развитие этого жанра. Мольер – тоже классицист по способу отражения действительности в обобщенно-типических образах. Но этот гениальный драматург свободно относился к правилам и нормам, установленным в классицистических трактатах: «Люди должны быть представлены в комедии такими, каковы они на самом деле, чтобы в действующих лицах ее можно было бы узнать современное наше общество», – говорит Мольер и дальше заявляет, что если правила помогают этому, то они хороши, если же нет – то «не будем обращать на них внимания». Именно Мольера считают создателем жанра так называемой «высокой комедии». В мольеровской «высокой комедии» происходит «оправдание» всего жанра комедии, которая оказывается способной подняться до философского осмысления бытия.

Вершиной творчества драматурга по праву считают его комедию «Дон Жуан».

Говоря об этом великом комедиографе, нельзя не учитывать тот долгий и мучительный жизненный путь, который он прошел, пока не достиг своего головокружительного успеха.

Жан Батист Поклен – величайший французский комический драматург, родился в 1622 году в семье королевского обойщика. Это была очень почетная должность, которая обеспечила бы молодому Поклену безбедное существование. М.А. Булгаков в своем романе «Жизнь господина де Мольера» говорит о том, что в изменении такого жизненного сценария будущего драматурга был виноват дед, любитель веселья и городских ярмарок. Он брал своего маленького внука на прогулки по городу, показывал ему всяческие балаганные представления и окончательно разбередил душу наследника славного дела отца. Таким образом, к 1639 г., когда он закончил иезуитский Клермонский колледж, став лиценциатом права, к возможности стать придворным обойщиком прибавилась и другая, еще более перспективная – стать юристом, это и престижно, и дает возможность зарабатывать большие деньги. Но юноша решил стать актером. Эта профессия считалась одной из самых низких и презренных. Актеры были прокляты церковью, их не разрешалось хоронить на кладбище, если перед смертью они не отказывались от своего занятия. Когда Мольер был уже знаменитым драматургом, Французская Академия предложила ему место академика, но при условии, что он порвет с театральной деятельностью. Мольер не захотел выполнить это условие, и двери Академии для него остались навсегда закрытыми.

Начало театральной карьеры юного Поклена было неудачным. Вместе с группой друзей он организовал «Блистательный театр», но театр этот ничем особенно не блистал и в конце концов потерпел полный крах, а Поклен, который отвечал за финансы театра, некоторое время даже сидел в долговой тюрьме. Это нетрудно объяснить, ведь репертуар «Блистательного театра» почти сплошь состоял из трагедий, которые игрались на сцене лучшего театра Франции – «Бургундского отеля». Но если в «Бургундском отеле» работали выдающиеся актеры-трагики, то в «Блистательном театре» уровень художественного мастерства почти всех актеров был невысок, трагические роли у них не получались. Потерпев фиаско в Париже, они решили покинуть столицу, чтобы попытать счастья в провинции.

Труппа находилась в провинции 12 лет, с 1646-го по 1658 г. Сначала ее ждали серьезные неудачи. Публика не хотела смотреть трагедии и предпочитала итальянских актеров, игравших импровизированные комедии масок. Время вообще было неблагоприятно для театральных представлений. В 1648–1653 гг. во Франции шла гражданская война, получившая название Фронда.

Почему мольеровская труппа сразу не начала с комедий, хотя имела в своем составе нескольких прекрасных комедийных актеров, а с поразительным упорством исполняла трагедии? Это связано с тем, что классицисты относили комедию к низким жанрам. Комедия не могла касаться больших проблем, жизни господствующих сословий. Действительность изображалась в ней крайне поверхностно, условно и вульгарно. Широко использовались грубые шутки, неприличные ситуации. Предметом смеха часто становились пощечины, избиение палками. Комедия только развлекала. Столичная публика с презрением относилась к комедии. Но ведь парижская театральная труппа могла рассчитывать на успех, только покорив аристократов, иначе ей не видать ни славы, ни денег.

Представим себе весь драматизм положения мольеровской труппы в провинции. Вот она получила разрешение от городских властей дать спектакль. Сколько требуется труда, чтобы оборудовать сцену, привести в порядок костюмы, в которых надо играть королей и принцесс, повторить слово в слово тяжеловесные стихи модных драматургов-трагиков. И вот все готово. Действие начинается. Но вдруг по залу проносится слух, что где-то рядом веселую комедию разыгрывают перед публикой приехавшие в город итальянские актеры. И зрители, ломая скамьи и давясь в дверях театра, устремляются к итальянцам – главным конкурентам, отбивающим публику у Мольера. Что же сидеть в опустевшем театре? Не пойти ли тоже к итальянцам, чтобы понять, чем привлекает их искусство простого зрителя?

Итальянцы были представителями искусства «комедии дель арте» (театра масок). Они играли в масках, закрывавших лицо или его часть (правда, не у всех исполнителей). Но «маска» – это одновременно и образ актера, который он принимал на многие годы, а иногда принимал по наследству от другого актера, прославившегося исполнением роли подобного персонажа-маски. Таких масок были сотни, но особую известность получили маски Панталоне, Доктора, Бригеллы, Арлекина (Северная Италия), Ковиелло, Пульчинеллы, Скаррамуччи и Тартальи (Южная Италия). Редкая комедия обходилась также без парной маски Влюбленных, а также без Фантески (служанки), Капитана. У масок были постоянные черты характера и внешнего облика. Например, Панталоне – венецианец, старик, он богат, но скуп, не отличается хорошим здоровьем и большим умом, но считает себя неотразимым, за что терпит постоянные неудачи в своих любовных авантюрах. На нем куртка, панталоны, шапочка – все красного цвета, а также желтые туфли и черный плащ. У него длинный нос, седая борода и длинные усы. Иногда итальянцы играли даже трагедии, но участвовавшие в них маски все равно были комичны. Создавался только общий сценарий, а свой текст каждая маска придумывала прямо на сцене по ходу действия. Такая импровизация была самой сильной, привлекательной стороной искусства комедии дель арте. Но импровизировать очень трудно. И были разработаны специальные приемы для того, чтобы все проходило гладко. Прежде всего импровизации помогали стандартные сценарии, похожие один на другой, и сам принцип маски, когда актер играет одну и ту же роль нередко всю жизнь. В тексте ролей широко использовались штампы. Например, Доктор все время что-то путает: трех Парок с тремя Грациями, Ахиллеса с Геркулесом и т. д., да еще и говорит так, что каждое новое предложение соединяется не с предыдущим предложением, а только с последним словом в нем, и это производит комический эффект: «…Землю пашут быками; быки имеют шкуру; шкура дубленая становится кожей; из кожи делают башмаки; башмаки надевают на ноги; ноги служат для ходьбы; в ходьбе я споткнулся; споткнувшись, пришел сюда, чтобы приветствовать вас».

Такие приемы существовали не только для монологов, но и для диалогов. Вот пример, когда партнеры, разыгрывая ссору, говорят почти синонимами: «Она: Узы… Он: Цепи… Она: Что сковываете? Он: Что сжимаете? Она: Эту душу. Он: Мое сердце. Она: Разорвитесь! Он: Сломайтесь!» Придумывались и тематические стихотворные концовки, чтобы финал сцены выглядел завершенным и мог вызвать аплодисменты, например, на тему «Отчаянье»: «В моей душе нет места состраданью, // Предам любовь огню и растерзанью». Даже шутки, остроты готовились заранее в соответствии с темой диалога, например, о старости: «Старики, кроме привычных пяти чувств, обладают еще тремя: чувством кашля, чувством спора и чувством ворчания»; о шпаге труса: «Его шпага – честная девушка: она стыдится показаться в первый раз голой».

Мольер не пропускает ни слова в этом калейдоскопе юмора, он начинает понимать, как итальянцам удается создать эффект импровизации, он записывает понравившиеся ему остроты, схемы спектаклей и, наконец, решает попробовать составить итальянцам конкуренцию на их поле, сочиняя схемы первых импровизированных спектаклей для своей труппы: «Влюбленный доктор», «Три доктора-соперника», «Школьный учитель», «Летающий доктор», «Ревность Гро-Рене», «Гро-Рене – ученик» и т. д. Замечаете, что у Мольера тоже используется принцип маски (Доктор, Гро-Рене)? Да, Мольер не слишком оригинален, но его первые (не дошедшие до нас) комедии играются по-французски, к итальянским сюжетам он добавляет сюжеты французских народных фарсов и, несомненно, в ряде случаев пишет текст (ведь чтобы научиться искусству импровизации, нужно много лет). И французская провинциальная публика была покорена: мольеровские комедии оказались ближе к французскому зрителю, чем итальянские. Мольер впервые узнает, что такое триумфальный успех, а также что такое материальное благополучие. Но успех – это ведь еще не слава. Нужно покорить Париж! Значит, играем трагедию!

В 1658 г. труппа Мольера вернулась в Париж. Она сыграла перед королем Людовиком XIV и его двором трагедию Корнеля «Никомед». Опять трагедия – и опять неудача. Но Мольер, желая исправить впечатление, сразу после «Никомеда» показал свою комедию «Влюбленный доктор» в духе итальянских комедий масок. Успех был огромным. Король оставил труппу в Париже, отдал ей театр Пти-Бурбон, выделил Мольеру ежегодный пенсион.

Первый сезон труппа играла репертуар, подготовленный в провинции (кстати, опять трагедии, да еще и на смену с вечными конкурентами – итальянцами, игравшими на той же сцене). Так что успеха не было. Но Мольер не сдавался. Вам хочется комедию? Пожалуйста! Но это будет сатира на вас, столпы салонной культуры, навязавшие театру свои правила. Первой пьесой для нового театра стала одноактная комедия «Смешные жеманницы» (1659 г.). В ней осмеиваются провинциалки Мадлон и Като, которые увлеклись прециозной культурой («прециозный» – «драгоценный, изысканный», тип крайне искусственной культуры, насаждавшейся в парижских великосветских салонах), мечтают об аристократической жизни. Они отвергли своих женихов Лагранжа и Дюкруази, не принадлежащих к аристократии и не владеющих тонкостями прециозности. Като говорит об этом: «Пристало ли нам принимать людей, которые в хорошем тоне ровно ничего не смыслят?.. Явиться на любовное свидание в чулках и панталонах одного цвета, без парика, в шляпе без перьев, в кафтане без лент!» Отвергнутые женихи решают отомстить девушкам и подсылают к ним своих слуг, Маскариля и Жодле, переодетых в аристократов. Слуги говорят очень вычурно (что так нравится девушкам) и вообще прекрасно справляются со своими ролями. Особенно блистает Маскариль, выдающий себя за маркиза (эту роль играл Мольер).

Девушки увлечены мнимыми аристократами, но тут раскрывается правда, и отвергнутые женихи смеются над глупыми Мадлон и Като.

Комедия имела огромный успех. Но аристократки обиделись на Мольера. Действительно, Мольер зло высмеивает стремление аристократии отгородиться от народа с помощью условной культуры, вычурного языка и манер. Слово «прециозный», которое раньше произносилось с почтением, после комедии Мольера стало вызывать общий смех, приобрело новое значение: «жеманный».

Враги решили отомстить драматургу: труппу выдворили из Пти-Бурбона, а здание театра снесли с такой поспешностью, что в нем погибли декорации, костюмы. Актеры оказались на улице. Но они не покинули Мольера, хотя их приглашали в другие театры. Король выделил труппе новое помещение – зал во дворце Пале-Рояль. В этом здании Мольер будет работать до конца своей жизни.

Несмотря на успех «Смешных жеманниц», труппа Мольера по-прежнему часто играет трагедии, хотя все также без особого успеха. После ряда провалов Мольер приходит к замечательно смелой мысли. Трагедия привлекает возможностью поднять большие общественные, моральные проблемы, но она не приносит успеха, не близка зрителям Пале-Рояля. Комедия привлекает самого широкого зрителя, но в ней нет большого содержания. Значит, необходимо перенести моральную проблематику из трагедии с ее условными античными персонажами в комедию, изображающую современную жизнь обычных людей.

Впервые эта идея была осуществлена в комедии «Школа мужей» (1661 г.), за которой последовала еще более яркая комедия «Школа жен» (1662 г.). В них поставлена проблема воспитания. Для ее раскрытия Мольер соединяет сюжеты французского фарса и итальянской комедии масок: он изображает опекунов, которые воспитывают оставшихся без родителей девушек с тем, чтобы впоследствии жениться на них.

В «Школе жен» Мольер приходит к созданию нового жанра – «высокой комедии», которая, по словам А.С. Пушкина, «близко подходит к трагедии». В «Школе жен» эта близость была связана в основном с формой (в комедии 5 актов, написанных стихами), и лишь серьезная проблематика указывает на сближение с трагедией и по содержанию.

Между тем критики были возмущены, что комедия вторгается в область воспитания, которая до этого исключительно принадлежала трагедии. «Школу жен» стали упрекать в нарушении правил искусства. Но несмотря на злобствование многочисленных врагов, комедия шла в Пале-Рояле с огромным успехом. А теперь перейдем к одному из величайших творений мастера, к его «высокой комедии» «Дон Жуан».

«Дон Жуан»

Пьеса Мольера увидела свет рампы в парижском театре «Пале-Рояль» 15 февраля 1665 года. Дон Жуана сыграл премьер труппы Мольера Лагранж, а Сганареля – сам автор. Текст «Дон Жуана» был опубликован лишь после смерти Мольера в собрании сочинений, подготовленном Лагранжем и Вино в 1682 г. С 1677 г. до средины XIX в. зрители знакомились с творением великого комедиографа по его стихотворному переложению, сделанному Тома Корнелем, братом знаменитого Пьера Корнеля, автора «Сида».

Источники мольеровского сюжета многочисленны. Истории о грешниках, понесших диковинную кару от изваяний, встречаются в античных и средневековых легендах, многократно запечатлены в искусстве. Самым знаменитым среди версий истории о Дон Жуане (доне Хуане) и ожившей статуе, явившейся отомстить обидчику, стала драма Тирсо де Молина «Севильский озорник, или Каменный гость» (1619 г.) Кроме этой пьесы известны итальянские (Джилиберти, Чиконьини) и французские предшественники (Даримон, де Вилье) мольеровского шедевра. С момента появления «Севильского озорника, или Каменного гостя» Тирсо де Молина, т. е. где-то с 1620–1630-х годов, история дерзкого соблазнителя, пригласившего к себе на ужин статую убитого им человека, разошлась по Италии и Франции вместе с итальянскими актерами комедии дель арте, которые взяли ее на вооружение и по-своему переработали. Так, Жан Руссе насчитывает пять итальянских сценариев и две французские пьесы на эту тему, предшествовавшие версии Мольера. На французской сцене в конце 1650-х – начале 1660-х годов шли обе французские трагикомедии с идентичным названием «Каменный гость, или Преступный сын» одна Доримона (1658 г.), другая – Вильера (1659 г.); также не исключено, что в 1662 г. один из итальянских сценариев был разыгран труппой знаменитого Арлекина – Доменика Бьянколелли. Во всяком случае, Мольер был знаком с итальянскими разработками сюжета, откуда в его пьесу перекочевала последняя реплика Сганареля: «Мое жалованье, мое жалованье!».

Комедия «Дон Жуан, или Каменный гость» была написана и поставлена Мольером очень быстро, в первую очередь для того, чтобы поправить дела своего театра после запрещения постановки «Тартюфа». Часто говорят, что из-за спешки в комедии много несогласованностей и недоработок. Возможно, некоторые технические недостатки действительно существуют, но никак нельзя отнести это к образу главного героя. Непростой и весьма противоречивый образ Дон Жуана обладает законченностью и внутренней логикой.

В Дон Жуане современники Мольера узнавали определенный общественный тип – светского либертина (фр. Libertine – «свободомыслящий»). Эти молодые дворяне культивировали искусство наслаждения, приписывая себе утонченность, выделяющую их из толпы глупцов и плебеев. Они превозносили критический дух науки, отвергая мораль и религию как некие условности, необходимые для управления народом.

В уста Дон Жуана Мольер вкладывает определение лицемерия как самой страшной для общества опасности: «Теперь этого не стыдятся: лицемерие – модный порок, а все модные пороки идут за добродетель… Людские пороки вообще доступны осуждению, и никому не возбраняется открыто нападать на них; но лицемерие – порок привилегированный: оно всем зажимает рот и наслаждается неограниченною безнаказанностью». Здесь следует заметить, что и сам главный заказчик всех комедий Мольера, король Людовик XIV, не отличался сдержанностью в своих сексуальных предпочтениях. Можно сказать, что он был живым воплощением образа Дон Жуана, если учесть всех его фавориток.

Однако, следуя принципам созданной им самим «высокой комедии», Мольер в этом непростом образе отразил не только конкретные жизненные наблюдения, но и основные принципы философии своего современника Пьера Гассенди. Пьер Гассенди – французский философ и ученый. Родился в крестьянской семье, закончил университет в Эксе. Был профессором философии в том же университете, затем профессором математики в Королевском парижском коллеже. С 1626 года – каноник кафедрального собора в Дине. Находился под влиянием идей Коперника, Галилея и Эпикура, активно участвовал в научно-философской жизни Франции, полемизировал с Декартом. Будучи католическим священником, являлся главой кружка «либертенов» («свободомыслящих»). Но именно таким «либертеном» и предстает перед нами Дон Жуан.

Заметим, что и сам Мольер полностью разделял эти взгляды. Гассенди был деистом. Он считал, что Бог, сотворив атомы и движение, затем предоставил миру существовать по собственным законам. Душа – особо тонкая субстанция, бессмертна интеллектуальная душа, дарованная человеку Богом, а не чувственная, унаследованная им от родителей. Защищая Эпикура от нападок христианских богословов, Гассенди попытался реабилитировать центральное понятие его этики – удовольствие, понимая под ним стремление к счастью и утверждая, что оно есть благо само по себе. Но именно к счастью через удовольствие и стремится герой Мольера. Основные добродетели, согласно учению Гассенди, – это благоразумие, при котором разум руководит волей, и необходимость довольствоваться малым. Всякая добродетель есть благо, поскольку она доставляет «безмятежность». Одно из условий счастливой жизни – отсутствие страха смерти, которая «не может причинять страдания ни живым, ни мертвым, ибо первых она не затрагивает, вторые же не существуют». Проблема Дон Жуана, таким образом, будет заключаться не в том, что в своем стремлении к наслаждению он забывает о благоразумии, но в том, что у него отсутствует чувство страха смерти, а это основное условие жизни настоящего эпикурейца и либертена, сомневаться в котором не приходится. Достаточно вспомнить, как смело герой Мольера общается со статуей Командора.

Гассенди придерживался и принципа «двух истин», т. е. идеи о взаимном невмешательстве философии (науки) и религии в дела друг друга, поскольку первая всегда опытна и рациональна, а вторая – иррациональна и не нуждается в доказательствах. В связи с этим отдельно стоит сказать об отношении Дон Жуана к религии. С одной стороны, в безбожии героя можно увидеть лишь продолжение традиции: ведь Дон Жуан всегда погибал именно за свою беспутную жизнь и презрение к божественным заветам. Но у Мольера делается гораздо больший акцент на этой теме, ведь неслучайно постановка пьесы вызвала резкий протест со стороны церкви (комедия прошла 15 раз и была запрещена, а издана уже после смерти драматурга).

На первый взгляд может показаться, что Мольер обличает безбожие Дон Жуана, в первую очередь – устами Сганареля. Этому же способствует эпизод с нищим (III, 2), который отказывается богохульствовать за деньги. Да и в конце, как и положено, Дон Жуана поражает молния.

Но в то же время существует точка зрения, что Мольер не отрицает, а напротив, косвенным образом реабилитирует атеизм, делая в этом плане главного героя проводником своих собственных взглядов. Каких? Скорее всего, эти взгляды были почерпнуты из философии Пьера Гассенди и его эпикурейства. Известно, что этика Гассенди повлияла на движение «либертенов», к числу которых относились такие известные литераторы, как Сирано де Бержерак, Мольер и Лафонтен. Учение Гассенди сыграло большую роль в реабилитации атомизма, оказав воздействие на физику Р. Бойля и И. Ньютона, философию П. Гольбаха, без чего трудно себе представить идеологию всего последующего Просвещения. Но именно в следующем XVIII веке возникнет так называемая религия философов, окончательно сформируется стремление рационально познать Бога.

В начале третьего действия комедии Мольера «Дон Жуан, или Каменный гость» (1665 г.) Дон Жуан и Сганарель скрываются в лесу от преследования братьев обманутой Эльвиры. На обоих чужое платье: Дон Жуан одет сельским жителем, а Сганарель – доктором. Разговор поэтому заходит о медицине, затем, пользуясь временной привилегией, которую дает его наряд, Сганарель спрашивает Дон Жуана, во что тот верит:

Сганарель: Однако нужно же во что-нибудь верить. Во что вы верите?

Дон Жуан: Во что я верю?

Сганарель: Да.

Дон Жуан: Я верю, Сганарель, что дважды два – четыре, а дважды четыре – восемь.

Сганарель: Хороша вера и хороши догматы! Выходит, значит, что ваша религия – арифметика?

Эти математические выкладки современники Мольера и его позднейшие исследователи восприняли однозначно, как признание в атеизме. В правильности такой интерпретации сомневаться не приходится (вопрос Сганареля предполагает изложение «символа веры»), однако это не объясняет, почему для обозначения безбожия своего героя Мольер прибегает к языку цифр, что вполне понятно и объяснимо для типичного либертена и последователя взглядов Гассенди. Современные комментаторы указывают, что слова, вложенные Мольером в уста своего персонажа, молва приписывала известному либертену Морицу Оранскому (Нассау), который будто бы произнес их в 1625 г., находясь на смертном одре. Когда Мориц лежал на смертном одре, некий протестантский теолог попросил его о публичном исповедании веры, которое могло бы служить достойным примером и остаться в памяти людей. На что Мориц ответствовал, что «он верит в то, что дважды два – четыре, а дважды четыре – восемь, и что прочие догматы этой веры может разъяснить математик, там же находившийся».

Мольер усиливает тему безбожия героя и переносит акцент с поступков на убеждения. И выражением таких убеждений становится язык цифр, язык науки.

Заметим также, что Гассенди написал немало трудов по истории науки, совершил ряд важных астрономических открытий и наблюдений, открытий, которые были бы просто невозможны без глубокого знания математики: прохождение Меркурия по солнечному диску, открытие пяти новых спутников Юпитера и др.

Неслучайно антагонист Дон Жуана Сганарель – наивен и глуп. Он защищает религию, но не может привести более весомых аргументов, чем «не мог же мир, как гриб, вырасти сам в одну ночь». Дон Жуан же весьма последовательно защищает свою позицию.

«Для Дон Жуана отрицание Бога – не дерзкий вызов небу, брошенный легкомысленным жуиром, – писал известный литературовед Г. Бояджиев, – а окончательный вывод давнишней и трезвой мысли философа».

Дон Жуан – несомненно, отрицательный герой. Таким он представал всегда, таким в первую очередь сделал его и Мольер.

Практически в самом начале пьесы Сганарель отзывается о своем хозяине следующим образом: «…мой господин Дон Жуан – величайший из всех злодеев, каких когда-либо носила земля, чудовище, собака, дьявол, турок, еретик, который не верит ни в небо, ни в святых, ни в бога, ни в черта, который живет, как гнусный скот, как эпикурейская свинья, как настоящий Сарданапал, не желающий слушать христианские поучения и считающий вздором все то, во что верим мы» (I, 1).

Действительно, все последующие действия главного героя только подтверждают такую характеристику. Он полностью лишен каких-то внутренних моральных принципов. Дон Жуану ничего не стоило соблазнить и похитить из монастыря донью Эльвиру, обвенчаться с ней, а затем почти сразу же бросить. Он совершенно не скрывает причин, побудивших его на такой поступок: женщина надоела ему, как надоедали и сотни других. «У меня есть глаза для того, чтобы оценить прелести всех женщин, и каждой из них я приношу дань, налагаемую на нас природой», – признается он Сганарелю (I, 2).

Совесть не пробуждается в Дон Жуане даже после того, как Эльвира, смирив в себе страсть и решив вернуться в монастырь, приходит к нему и молит лишь об одном – раскаяться и спасти свою душу, положить конец беспутной жизни. «А знаешь ли, я опять что-то почувствовал к ней, в этом необычном ее виде я нашел особую прелесть: небрежность в уборе, томный взгляд, слезы – все это пробудило во мне остатки угасшего огня», – вот все, что может сказать Дон Жуан после ее искренних слов, вызвавших слезы у Сганареля.

Дон Жуан лишен и чувства благодарности: крестьянину, спасшему его жизнь, он платит тем, что пытается увести у него невесту. Нет в главном герое и уважения к старшим, в первую очередь, к собственному отцу. Когда Дон Луис пытается вразумить сына, напоминая о его благородном происхождении, о дворянской чести, Дон Жуан не слушает его, а вслед бросает «Ах, да умирайте вы поскорее – это лучшее, что вы можете сделать!» (IV, 7). Впрочем, как только он попадает в сложное положение, резко меняется его манера разговаривать с отцом: Дон Жуан изображает раскаяние и сыновью почтительность (V, 1), но раскаяние это попахивает откровенным лицемерием.

Мольеровская страсть к провокации и перевертышам достигает в «Дон Жуане» предела: его злодей блестящ, обаятелен, бесстрашен, а добропорядочный герой трусоват и зависим. Парадоксальная взаимообусловленность божественной творческой свободы и циничного неверия – это Дон Жуан. Единство здравого смысла, законопослушности и ограниченности – это Сганарель. Дон Жуан пленителен и опасен, он монстр, приносящий в мир призрак любви, дьявольский соблазнитель. Его слуга чужд фантазмов, но знает, что кара небесная когда-нибудь непременно настигнет того, кто «не верит ни в небо, ни в святых, ни в бога, ни в черта». У столь разных героев – разная участь: вкусив божественного опьянения жизнью, Дон Жуан гибнет от пожатия каменной длани, удостоверившись в присутствии в мире тех сил, существование которых он на словах яростно отрицал, но в напряженном ощущении которых прожил отведенный ему срок. Сганарель же остается на земле невредимым и после вторжения сверхъестественного, его тусклому бытию безразличны силы мрака и света. Его единственная потеря – деньги (после мистической катастрофы, унесшей гордеца-господина, слуга трижды, подобно магу, вызывающему духа, восклицает: «Мое жалованье, мое жалованье, мое жалованье!»).

Статуя командора, персонифицирующая вроде бы светлые силы, – персонаж достаточно двусмысленный. В нем трудно отличить Бога от дьявола. «Кто послан небом, тому свет не нужен», – провозглашает каменный посланец в ответ на предложение Дон Жуана осветить ему дорогу. Любой читатель или зритель, хоть сколько-нибудь знакомый с христианской концепцией света («Бог есть Свет»), обязан насторожиться. Да и время прибытия необычного гостя может вселить сомнение в его небесной миссии. Финальному ночному появлению статуи предшествуют призраки (женщины под вуалью и с косою в руке – персонажи явно инфернальные). Таким образом, карающие силы в комедии обнаруживают свой темный источник.

Многочисленные нарушения нормативов классицистической поэтики, жанровая чересполосица красноречиво свидетельствуют о принадлежности знаменитого шедевра не столько к нормативному классицизму, сколько к той эстетической системе, которая возникнет почти сто пятьдесят лет спустя с момента появления самой пьесы. По-настоящему безумен образ мира, явленный в драматическом диалоге земного и потустороннего в «высокой комедии» Мольера.

Прозаическая (в отличие от «Тартюфа» и «Мизантропа») пьеса как бы предлагает зрителю стать на сторону Дон Жуана. Драматург провоцирует читателя и зрителя принять позицию протагониста, чтобы затем явить неопровержимые доказательства наличия сверхъестественного в будничном человеческом существовании.

Оживший истукан, мертвая материя, пробужденная к жизни чародейством или небрежным озорством – традиционная для литературы ситуация вторжения демонических сил в земное бытие (в этом ряду стоят образы Голема, Франкенштейна, Гомункулуса). Затем эту тему присутствия дьявольских сил в нашей жизни необычайным образом полюбят все романтики. Неслучайно программным произведением Байрона станет именно его вариант «Дон Жуана» (знаменитый роман в стихах великого английского поэта).

В комедии Мольера этот мотив получает новое звучание. Игра протагониста с мертвым командором – апогей той игры, которую Дон Жуан ведет на земле и готов вести в мирах иных. Игра – его философия, средство достижения целей. Ад, предназначенный Дон Жуану, по Мольеру, уготован всякому, кто, кичась своей игрой, возомнит себя равным Творцу. Автор «Дон Жуана», всю жизнь размышлявший о природе актерского творчества, создал пьесу, герой которой может быть интерпретирован как образ актера, стремящегося вовлечь в игру живое и мертвое, пересоздать созданное, уподобившись магу. Так исподволь зарождалась общая для всего будущего XX века концепция культуры как игры (И. Хейзинга Homo ludens, «Человек играющий»).

Философский пласт мольеровского творения прекрасно сосуществует с шутовством. Так, процедура низвержения в ад нечестивого грешника может показаться забавным театральным аттракционом. «Ряженный» командор (в одежде римского императора), возможно, воспринимался современниками Мольера как представитель мира театра, от имени которого карается севильский соблазнитель. А сама сцена примерного наказания блудодея с ее шумовыми (гром) и световыми (яркие молнии, языки пламени) эффектами – бурлескным эпизодом, не скрывавшим своей машинерии и шутейного смысла.

И если исходить из концепции М.М. Бахтина «Слово в романе», в соответствии с которой стиль романа заключается в сочетании различных стилей, а язык романа это сложная система «языков», данная в игровой форме, то вполне можно предположить, что образ мольеровского Дон Жуана – это не что иное, как воплощение подобной стихии романного стиля и слова на сцене, то есть такой словесной стихии, которая соответствует самому процессу постоянной изменяемости жизни. Герой Мольера представляет из себя не какую-то раз и навсегда данную характеристику, как это было принято в поэтике классицизма, а некий процесс «становления». Дон Жуан – это отражение самого Духа Жизни, или Духа Природы. Поэтому он и неуловим для строгих отповедей. Он и подл и героичен одновременно, он низок и высок, он правдив и лицемерен и не боится принять вызов, даже если этот вызов исходит из инобытия. Обычные проделки ловеласа и повесы вырастают до уровня чуть ли не теологических рассуждений и если Дон Жуан и есть Дух Природы, то Бог – это Тот, кому он от лица постоянно меняющейся Природы бросает вызов. Вот она, основная болевая точка всего века Просвещения, исходящего из воззрений на Природу, чьим адвокатом и выступят Руссо, Вольтер и другие. Создается впечатление, что в пьесе Мольера речь идет о знаменитой цитате из «Исповеди» Бл. Августина, в которой он рассуждает о природе зла: «Поэтому, когда спрашивают, откуда зло, прежде всего надлежит выяснить, что такое зло. Ибо оно есть не что иное, как повреждение либо меры, либо образа, либо порядка природного. Злою, стало быть, называется та природа, которая была повреждена: ведь природа неповрежденная есть, вместе с тем, и благая природа. Но, даже и поврежденная, она благая, поскольку она природа, и она злая, поскольку повреждена».

Английская литература эпохи века Разума

Век Разума начинается с эпохи классицизма. Классицизм в Англии – это творчество Сэмюэла Батлера, Джона Беньяна и Джона Драйдена.

1660–1688 гг. – эти годы принято называть временем Реставрации. Династия Стюартов возвращается в Англию. Вновь открываются театры. Разгульное веселье и разврат царят на лондонской сцене. Двусмысленность, любовные интриги – основная тематика пьес эпохи Реставрации. И Англия не избежала общей участи. В ней, как и во Франции, и в Германии, были свои либертены, люди развратные и легкомысленные. Это была эпоха самых настоящих эротоманов, можно сказать, что это была эпоха массового безумия на сексуальной почве, но это нисколько не мешало развитию основной тенденции времени, стремлению к рациональному объяснению окружающего мира, а не религиозному или мистическому познанию бытия.

Одной из главных и одиозных фигур английского либертинажа по праву считается фаворит короля Карла Второго и его же опальник, интеллектуал, уже в 14 лет окончивший Оксфорд, и алкоголик, эстет и циник, развратник и острослов, – Джон Уилмот (1647–1680). Он прожил всего 33 года, и был сведен в могилу пьянством и сифилисом.

Стивен Джефриз характеризует второго графа Рочестера следующим коротким диалогом: «Если он напился, то можете смело его брать. Но если он лишь немного выпил – берегитесь». – «А если он трезв?» – «Тогда это не он». Современная наркология уже не сомневается, что главная причина алкоголизма – генетическая, а Уилмот получил это тяжелое наследие от своего отца Генри, удостоившегося в 1652 году графского титула за боевые заслуги при Чарльзе Втором, а спустя шесть лет – смерти, по слухам, от того же пьянства.

К 20 годам юноша Уилмот познал уже все искушения, включая бисексуальные связи и репутацию героя в победоносном сражении с датчанами, женитьбу на девушке королевских кровей (1667 г.) и славу первого сатирика Англии.

Эстет и интеллектуал, Джон Уилмот чересчур быстро пресытился жизнью. Верности своей жене Элизабет Мэллет (Elizabeth Mallett) он не хранил. Да и не считал нужным, поскольку распутство его было не слабостью, а идеологией. Напиши он свои воспоминания о сексуальных похождениях и дойди эти мемуары до потомков, Уилмот затмил бы сомнительную славу Казановы.

Помимо вина и разврата, от мировой скуки спасал Джона театр. Уилмот адаптировал к сцене многие произведения и сам написал нескольких пьес, наибольшую известность из которых приобрела «Содом, или Квинтэссенция разврата» (Sodom, or the Quintessence of Debauchery). Пьеса эта вызвала судебные преследования за непристойность, и все обнаруженные ее рукописи были уничтожены. Чудом сохранившаяся копия «Содома» была продана 16 декабря 2004 года на аукционе за 45 600 фунтов стерлингов.

Кроме того, на спор с товарищами Джон сделал из ничем не выделяющейся актрисы Элизабет Бэрри (Elizabeth Barry) театральную приму, актерским мастерством которой впоследствии восхищался весь Лондон. Уилмот, предвосхищая Станиславского, заставил ее не следовать театральным стереотипам, а создать психологически достоверный образ. Но и этой своей любовнице он не собирался оставаться верным, а искал новых ощущений в сомнительных авантюрах.

Например, находясь в очередной опале, Уилмот стал разъезжать по стране и выдавать себя за доктора, лечившего от бесплодия. Представляясь семейным парам именем мистера, а то и миссис(!) Бендо, он «тайно дарил свое семя» несчастным женщинам, в редких случаях оставляя их с плодом, но всегда оставляя мужей с рогами.

Находясь под влиянием таких мастеров слова, как Франсуа Малерб, Пьер де Ронсар и Никола Буало, Джон отлично владел пером. Безусловно, Уилмот также знал и ценил античных авторов, прежде всего Петрония, Лукреция, Овидия и Сенеку. Его фривольные и сатирические стихи, эпиграммы и драмы были хорошо известны Лондону. Впоследствии почти все они были преданы проклятию и сожжены. Однако то, что чудом избежало огня, со временем было высоко оценено далеко не последними людьми в литературе. Так, Уолпол назвал Уилмота человеком, которого любили и вдохновляли музы, но сами стыдились в этом признаться. Гете цитировал Рочестера в «Автобиографии» – хотя и без упоминания автора цитаты, но по-английски. А Вольтер считал Уилмота великим поэтом и гением.

Однако более всего современников великого распутника потрясла его смерть. Развратник и безбожник, почитавший лишь вино и соития, называвший своими святыми Купидона и Бахуса, – уже до костей обглоданный сифилисом, он объявил о своем желании покаяться и примириться с Церковью.

Это событие стало легендарным и неоднократно упоминающимся в протестантских трактатах как образец «возвращения блудного сына» и избавления греховодника от геенны огненной. Поскольку этот случай описан только в воспоминаниях Гилберта Бернета (Gilbert Burnet), ставшего впоследствии епископом Солсбери, где на церковном кладбище и был впоследствии похоронен Джон Уилмот, многие даже усомнились, что такое событие имело место в действительности. Однако другие источники, включая документы, подписанные Рочестером, убеждают нас, что в последние дни мысли великого распутника были обращены к религии и загробной жизни.

Таковым и предстает перед нами Джон Уилмот, второй граф Рочестер, в конце пьесы The Libertine Стивена Джефриза. Набожный развратник, иссушивший муть вина и бросивший пустую бутылку в мир. Готовый украсть гвозди с Распятия для собственных ладоней. Узревший танцующих ангелов на булавочной головке. «Хорошо? – спрашивает нас Уилмот. – Я нравлюсь вам теперь? Я нравлюсь вам теперь? Я нравлюсь вам теперь? Я нравлюсь вам… теперь?»

Если, в связи с этим, еще раз обратиться к «Дон Жуану» Мольера, то становится совершенно ясно, как гений французского драматурга смог уловить и воплотить в своем шедевре некую общую тенденцию эпохи. И эта тенденция не что иное, как Тень всего века Разума.

Сэмюэл Батлер

Сын зажиточного землевладельца, получивший прекрасное классическое образование, светский человек в сатирической поэме «Гудибрас» (1663, 1664, 1678) он зло высмеивает пуританство. Поэма быстро становится известной не только в высшем свете, но и буквально на лондонских улицах, благодаря, в основном, своему шутовскому стилю и острому языку. Герой поэмы – Гудибрас, фанатик-пуританин, урод с отвратительным горбом, вонючий и неуклюжий, похожий одновременно на героев Сервантеса и Рабле. Гудибрас утверждает, что народные увеселения – грех и порок и борется с ними, как Дон-Кихот с ветряными мельницами.

Сэмюэл Батлер останется в истории мировой и английской литературы, прежде всего, как непримиримый борец с пуританством, любыми формами религиозного сектантства, как просветитель и борец за торжество разума. И с «Дон Жуаном» Мольера, и с развратником Рочестером поэма Батлера будет схожа своим вольнодумием и фаустианским стремлением ниспровергнуть все религиозные догмы, но, вступая в конфликт с религией, Разум неизбежно своим светом еще рельефнее очерчивал контуры Тьмы.

Джон Беньян

В 1678 году англичане начинают читать первую часть замечательной книги «Паломничество» («Путешествие пилигрима»). Автор – по профессии лудильщик, по религиозным убеждениям сектант, баптист, 12 лет проведший в тюрьмах, Джон Беньян (1628–1688). Эта эпическая поэма, публикация которой закончилась в 1684 году, наполнена религиозными видениями автора, библейскими образами и мифологическими аллюзиями.

«И увидел я человека, одетого в лохмотья … и книга была в руках его и большая ноша на плечах его…» – такими словами начинается самая популярная книга в мире, которая когда-либо была написана человеком.

Книга под названием «Путешествие Пилигрима в Небесную Страну» – это аллегория, написанная Джоном Буньяном в 1678 году. За первые десять лет она разошлась тиражом более 100 тысяч экземпляров! В XVII веке каждая семья в Англии, которая имела Библию, также имела у себя на полке «Путешествие Пилигрима».

Сегодня эта книга считается самым значимым изданием в английской религиозной литературе. Она была переведена более чем на 200 языков! «Путешествие Пилигрима» за 300 лет никогда не останавливалась в печати и издавалась сотни раз многотысячными тиражами.

Именно «Путешествие Пилигрима» окажет сильное влияние на творчество такого писателя-реалиста как Теккерей. Свою «Ярмарку тщеславия» он создаст, ориентируясь на книгу Беньяна. Это станет одним из основных аргументов относительно внутренней связи литературы эпохи Разума и Просвещения и литературы реализма XIX столетия.

Джон Драйден

Без сомнения, одним из наиболее типичных писателей эпохи Реставрации в Англии был Джон Драйден (1631–1700). Сын мирового судьи, человек, близкий к Кромвелю, однако быстро перешедший на сторону аристократии и Стюартов, ставший одним из близких друзей короля Карла II. В 1670 году Джон Драйден становится поэтом-лауреатом и официальным королевским историографом.

В своих первых драмах Драйден предстает перед нами как автор галантной, героической драматургии, по образцу дореволюционного театра, в том виде, в каком она возродилась в первые годы реакции. В 1668 году Драйден публикует трактат «Драматическое искусство», где излагает свои взгляды на поэзию и драматургию.

Кстати, являясь защитником правил классицизма и в особенности правила триединства, сам Джон Драйден в своих героических трагедиях «Индийский император, или завоевание Мексики испанцами» (1667 г.), «Тираническая любовь, или королевский мученик» (1670 г.), «Завоевание Гренады испанцами» (1672 г.), «Оренг-Зебе» (1672 г.) достаточно вольно обращается с завещанным классицистами пресловутым триединством места, времени и действия. Однако и эти трагедии, с нашей точки зрения, являются излишне риторическими и назидательными: герои декламируют заученные речи, действие разворачивается словно под влиянием механического заржавленного рычага…

Известно, что классицизм как наиболее яркое явление эпохи Разума воплощал свои идею в основном в трагедии и высокой оде, поэтому во Франции это были три величайших драматурга эпохи, но и в Англии мы наблюдаем похожее явление. По этой причине разговор наш должен коснуться именно английской драмы.

Нужно сказать, история английской драмы непроста – начало XVII века – это еще театр с шекспировскими традициями, это театр, где царила так называемая «комедия Реставрации», уходящая своими корнями в постановки знаменитого «Глобуса».

Колли Сиббер

Одним из первых вступает в борьбу со старым театром Колли Сиббер (1671–1757), драматург, актер, поэт – лауреат, автор многочисленных комедий, как чрезвычайно популярных, так и вызвавших целую бурю пародий. Одна из самых известных – комедия «Последние уловки любви» (1696). В ней изображаются галантные похождения неверного супруга Ловеласа, который в конце пьесы возвращается к жене, поскольку именно ее добродетель, страдания, чувствительность смогли вернуть развратника в лоно семьи. Уже из этого краткого пересказа становится ясно, что либертинаж в это время проникает повсюду. Укротить взбесившуюся сексуальность хотят многие, но это почти никому не удается сделать.

Эта сентиментальная комедия Сиббера и дала пищу пародистам, авторам фарсов и пасквилей – призывы к женам воздействовать на испорченных мужчин показались критикам и зрителям смешными – но критика критикой, а залы, где шли «Беззаботный муж» (1705 г.), «Последняя ставка женщин» (1707 г.) и др., были всегда полны!

Джордж Лилло

Именно в это время большую популярность завоевывает так называемая «мещанская драма». Ориентация на современность, на изображение нравов и быта англичан начала XVIII века, попытка найти и описать трагическое в повседневной жизни – вот характернейшие черты «мещанской драмы». Величайшим представителем этого направления был Джордж Лилло. Но нам представляется, что английская «мещанская драма» была уж очень схожа с такими «высокими комедиями» Мольера, как «Скупой», «Тартюф» и все тот же «Дон Жуан». Неслучайно во всех перечисленных пьесах великого французского драматурга речь идет о частной жизни семьи, которая далека от общественных потрясений, но при этом (особенно в «Дон Жуане») автор ставит перед зрителем серьезные философские и религиозные проблемы. Такие «мещанские драмы» Джорджа Лилло, как «Лондонский купец» и «Роковое любопытство», станут важными событиями в истории английской драматургии. Лондонский ювелир Джордж Лилло (1693–1739), совсем не профессиональный драматург, делает попытку утвердить на сцене Англии сентиментальную драму. Всего им создано семь пьес, пять – обработки известных произведений, две – оригинальные. Вот краткое содержание «Лондонского купца»: перед нами заимствование из английской народной песенки о том, как куртизанка соблазняет молодого купца. Красотка Миллвуд завлекает в свои сети юного Барневиля, учит его жизни, заставляя привыкнуть к роскоши. Герой, совсем потеряв от любви рассудок, начинает воровать, доходит до убийства… В конце пьесы зритель слышит смертный приговор героям.

На наш взгляд, именно «мещанская драма», столь схожая с мольеровской высокой комедией, окажет неизгладимое влияние и на развитие просветительского английского романа.

Джон Гей

Полемика с героической поэтикой трагедий XVII века приводит и к расцвету на английской сцене пародии и сатиры. В результате возникают новые драматические жанры, в частности – «балладная опера». Замечательным событием в культурной жизни Англии начала XVIII века стала постановка «Оперы нищего» Джона Гея в 1727 году. Жанровое своеобразие этой пьесы заключается в том, что драматург удачно вплел в комедийный сюжет музыкальные номера – баллады. «Опера нищего» представляет собой острую сатиру господствовавших в высшем свете порядков и нравов.

Рассматривая в ней проблемы добра и зла, Гей приходит к выводам: воры и разбойники делают, по сути, то же самое, что и министры с чиновниками! Без всякого стеснения автор издевается над разложившимся высшим светом, коррумпированным правительством. Бандиты прикрываются масками джентльменов, бандитская мораль, в сущности, оказывается государственной. В конце пьесы герой-бандит освобождается от виселицы и женится! Надо сказать, что «Опера нищих» Гея породила целую волну подобных произведений, создав, практически, новый жанр в драматургии. В XX веке это произведение будет переосмыслено Бертольдом Брехтом в его «Трехгрошовой опере», а партия «Микки-нож» в исполнении Луи Армстронга станет джазовым хитом на все времена. Так английская драматургия XVIII века отзовется в наших сердцах в джазовых ритмах современности.

Генри Филдинг

Под очевидным влиянием «Оперы нищего» стала развиваться в 20–30-х годах XVIII столетия просветительская комедия. В этот период раскрывается талант молодого Генри Филдинга. Он пишет такие замечательные произведения, как «Политик из кофейни», «Любовь в различных масках», «Старые развратники». Он продолжает традицию «балладной оперы» в «Лекаре поневоле», «Лотерее», «Валлийской опере». Формально к этому жанру можно отнести и одно из самых известных произведений Филдинга «Дон Кихот в Англии». В пьесе удачно имитирована творческая манера Сервантеса. Филдинг одним из первых писателей-просветителей понял, какой могучий обличительный заряд кроется в веселых похождениях героев Сервантеса. Отправив Дон Кихота и его верного слугу Санчо Пансу путешествовать по современной ему Англии, Филдинг вскрывает и безжалостно бичует пороки высшего света, рисует неприглядную картину английской действительности. И здесь сама собой напрашивается следующая параллель. Если между «балладной оперой», «мещанской драмой» и высокой комедией Мольера можно обнаружить определенное сходство, то, продолжая эту идею сходства через Филдинга, можно обнаружить и стилистическую связь великого английского просветительского романа с самой идеей постоянного становления, которая так великолепно была воплощена в образе Севильского озорника Дон Жуана. По М.М. Бахтину, слово в романе есть отражение непрерывного становления самой жизни. Это слово словно еще не до конца оформилось, в силу чего оно обретает особую силу многозначности, полисемантики. Но не такова ли сущность и «Дон Жуана» Мольера? Он и подонок-совратитель, и герой, благородный и низкий, дворянин-обманщик, но не лицемер. Его не определишь, как других мольеровских героев. Скупой всегда скуп, Тартюф всегда лицемерен, а Мизантроп отличается абсолютной ненавистью к человеческой природе. У Дон Жуана нет такой четкой характеристики. Он подобен ртути в алхимическом деянии. Впрочем, именно таким свойством и отличается слово в романе от любого другого слова в языке. Можно предположить, что «Дон Жуан» Мольера передал через английскую «мещанскую драму», через «балладную оперу» эту подвижность смыслов. И ключевым звеном здесь стал Филдинг. Именно он вспомнил о Сервантесе и его великом романе, который по праву считается романом всех романов. У Сервантеса впервые и появляется романное слово, взяв за основу старую отжившую форму рыцарского романа, писатель в эти изношенные меха влил новое вино, новую кровь. Результат получился ошеломляющий.

В эпоху Разума не через трагедию с ее официозным пафосом, а через высокую комедию Мольера и прежде всего через «Дон Жуана» достигается истинная свобода слова, предполагающая в дальнейшем рождение романа нового времени. «В предыстории романного слова, – пишет Бахтин, – можно наблюдать действие многих и часто весьма разнородных факторов. С нашей точки зрения, наиболее существенными были два фактора: один из них – смех, другой – многоязычие. Смех организовал древнейшие формы изображения языка, которые первоначально были не чем иным, как осмеянием чужого языка и чужого прямого слова. Многоязычие и связанное с ним взаимоосвещение языков подняли эти формы на новый художественно-идеологический уровень, на котором стал возможным романный жанр». Но смех, площадной, карнавальный, унаследованный еще от ярмарочных балаганных представлений комедии дель арте, и есть основная составляющая «Дон Жуана» Мольера. В этой высокой комедии слово отказывается от официоза и обретает необычайную семантическую свободу, свободу, которая в дальнейшем в полной мере проявилась на страницах английского просветительского романа. Всякий роман в большей или меньшей мере есть диалогизованная система образов «языков»; по Бахтину, язык в романе не только изображает, но и сам служит предметом изображения.

Шеридан

И в этом смысле «Школа злословия» Шеридана (1777 г.) – это произведение, в котором большой просветительский роман и английская сатирическая комедия заключает между собой своеобразный брак. «Школа злословия» многим обязана традиции: здесь есть немало ситуаций, заимствованных у Мольера (так, сцена разоблачения Джозефа напоминает соответствующую сцену «Тартюфа», испытание же богатым дядюшкой Оливером своего беспутного племянник Чарльза, к которому он является под видом ростовщика и готов дать огромную ссуду за портреты умерших предков, – это не что иное, как сцена на кладбище в «Дон Жуане» Мольера, где повеса приглашает могильное изваяние прийти и отобедать с ним). А в пьесе повеса и гуляка Чарльз оптом собирается продать сразу всех мертвых, чтобы покутить на славу. Но контраст между братьями, мнимо добродетельным злодеем Джозефом и ветреным, но добрым повесой Чарльзом явно отсылает нас к роману Филдинга «Том Джонс, найденыш». Непрерывно и стремительно развивающееся действие пьесы и при этом мастерская концентрация всего действия в нескольких ключевых сценах, обилие судеб, задействованных в этом круговороте событий, – все это призвано сломать рамки условности и принятых норм. Сама сатира направлена на злословие, а это означает, что именно слово, пусть и злое, стоит в самом центре всего драматического повествования. Яркие остроумные реплики подчеркивают эту игру словом. Разворачивается настоящий поединок между словом ложным, меняющим маски и словом правдивым, искренним, между словом зла и словом добра. Это, можно сказать, не столько комедия нравов, сколько словесная драма, что и происходит почти в каждом большом романе. И как и в каждом большом романе, слово добра и слово зла перетекают одно в другое.

Английский просветительский роман XVIII века

Даниель Дефо (1661–1731) – кому сегодня незнакомо это имя? Сын торговца мясом, купец и шпион, предприимчивый делец и знаток классических языков и литературы, политик, публицист, памфлетист и романист.

Надо сказать, что к литературному творчеству этот чрезвычайно плодовитый писатель обратился достаточно поздно. В 1719 году выходит его прославленный роман «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего двадцать восемь лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки близ устьев реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля кроме него погиб; с изложением его неожиданного освобождения пиратами, написанные им самим».

Даниэль Дефо представляется, на первый взгляд, автором одной великой книги – «Робинзон Крузо». Приглядевшись, мы поймем, что это не совсем так: примерно за пять лет (1719–1724) он выпустил друг за другом около десятка беллетристических книг, по-своему важных: к примеру, «Роксана» (1724 г.) стала на долгие годы образцом уголовного романа, а «Дневник чумного года» (1722 г.) повлиял на творчество Гарсиа Маркеса. И все же «Робинзон Крузо», как «Одиссея», «Божественная комедия», «Дон Кихот», – это совсем иной уровень известности и основание для долгой культурной рефлексии. Робинзон стал мифом, титаном, вечным образом в искусстве.

Кто бы мог подумать, что книга, задуманная, вероятнее всего, как апология нового предпринимателя, искателя и открывателя новых земель, задуманная как удачный коммерческий проект, станет одной из величайших книг в мире! Случайным ли было его открытие или нет? Этот вопрос до сих пор остается без ответа. Дефо сохраняет в своей книге все черты задолго до «Робинзона Крузо» появившихся романов-путешествий, служивших, помимо развлекательной, еще и практическим целям – писались они в форме дневников, содержащих географические и хозяйственные сведения. Однако именно из этих «отчетов» и вырастает жанр художественного романа, столь блестяще воплощенный автором. Именно в области языка Дефо и удается совершить революцию. Он меняет само отношение к реальности. Дефо сумел синтезировать различные жанры художественной прозы: аллегорию, утопию, авантюрно-приключенческий роман, философский роман. Помимо этого, в «Робинзоне Крузо» пока еще не в расчлененном состоянии существуют новые продуктивные романные формы: роман воспитания, роман-путешествие, роман-дневник, социальный роман. Новая манера повествования у Дефо имела непреходящее значение для всего дальнейшего развития романа нового типа, о котором и писал в свое время Бахтин. Вместо штампов и бесцветных описаний в «Робинзоне Крузо» мы видим подробную детализацию поступков героя, скрупулезное описание внешнего мира. Дефо фактически изменил норму правдоподобия в романе, он достиг максимального приближения к реальной действительности, создал в романе осязаемый предметный фон, но вместе с тем не перешагнул ту грань, которая отделяет художественно-условное изображение от фактографического копирования действительности в документальной прозе. Дефо впервые удалось объединить в своем повествовании два пласта – собственно художественный, романический и документальный. Это и способствовало появлению такого нового слова, «романного слова», по Бахтину, когда это слово оказалось способным передать саму жизнь в постоянном и непрерывном ее становлении. «Специфические образы языков и стилей, организация этих образов, их типология (они весьма разнообразны), сочетание образов языков в романном целом, переходы и переключения языков и голосов, их диалогические взаимоотношения – таковы основные проблемы стилистики романа», – пишет исследователь.

Язык романа прост и ясен, чужд гиперболизации и вычурности, сюжет авантюрен и в то же время он вполне реалистичен, события и местность описаны с предельной ясностью и точностью, рассказ даже суховат и порой излишне размерен. Вот в этих условиях и расцветает после «Дон Кихота» Сервантеса «слово в романе», создаются разные языковые образы, за которыми скрываются разные типы сознания.

Главное, чего достиг Дефо, – это создание романа нового типа в отличие от очень распространенной в то время авантюрной повести. Знатоки английского, вероятно, знают, что существуют два обозначения жанра романа – romance и novel. Так вот, первый термин обозначает тот роман, что существовал вплоть до XVIII века, художественный текст, включающий различные фантастические элементы – ведьм, сказочные превращения, колдовство, клады и т. д. Роман же нового времени – novel – подразумевает в точности обратное: естественность происходящего, внимание к деталям быта, ориентация на достоверность. Последнее удалось писателю как нельзя лучше. Читатели действительно верили в правдивость всего написанного, а особенно яростные поклонники даже писали письма Робинзону Крузо, на которые с удовольствием отвечал сам Дефо, не желая снимать пелену с глаз воодушевленных фанатов. Роман Даниеля Дефо «Робинзон Крузо» стал поистине новаторским произведением своего времени, можно сказать, явлением революционным.

Однако говорить о жанре романа в том смысле, который мы сейчас вкладываем в это слово, в начале XVIII века было нельзя. В этот период в Англии идет процесс слияния разных жанровых образований («правдивая история», «путешествие», «книга», «жизнеописание», «описание», «повествование», «романс» и другие) в единое понятие о романном жанре и постепенно складывается представление о самостоятельной его ценности. Эта ценность, по Бахтину, определяется «специфическими условиями жизни слова в романе». Язык в романе не только изображает, но и сам служит предметом изображения.

Однако ни один из своих романов Дефо не позиционировал как роман, а раз за разом использовал один и тот же ход – выпускал поддельные мемуары без указания имени настоящего автора, полагая, что литература факта куда интереснее вымысла. Он здесь преследовал явно коммерческий интерес: его привлекала идея создать настоящий бестселлер. Здесь явно дала о себе знать журналистская деятельность писателя. Той же возможностью вскоре после Дефо воспользовался Джонатан Свифт в «Путешествиях Гулливера» (1726–1727).

В развитии жанра романа поддельные мемуары Дефо сыграли ключевую роль. К тому же повествование было довольно цельным – с четкой завязкой, последовательным развитием действия и убедительной развязкой. Это и было проявлением совершенно нового отношения к правде факта. Факт приобретал иную смысловую почву, если он встраивался в определенную перипетию. Перипетия (греч. περιπέτεια) – в античной мифологии внезапное исчезновение удачи в делах, возникающая как реакция богов на излишне самоуверенное поведение героя. В дальнейшем она приводит к божественному возмездию – немезису (др. греч. Νέµεσις). Именно перипетия, или прекрасно выстроенный сюжет, придавал простому факту ощущение присутствия в непосредственной жизни высших божественных начал, а благодаря удачной перипетии различные словесные стихии вступали между собой в серьезный драматический конфликт, в результате которого менялся конкретный смысл того или иного высказывания, переходя на уровень смыслов скрытых. Так, вместо прямой протестантской дидактики, о которой пойдет речь ниже, появлялся мощный подтекст, взламывающий эту дидактику и открывающий перспективы прочтения этого романа писателями и мыслителями будущих поколений.

Приведем яркий пример подобной протестантской дидактики. Это эпизод с неожиданно проросшими колосьями ячменя: «Религиозных понятий у меня было очень немного, и все события моей жизни – крупные и мелкие – я приписывал простому случаю, или, как все мы говорим легкомысленно, воле божьей. Я никогда не задавался вопросом, какие цели преследует провидение, управляя ходом событий в этом мире. Но когда я увидел этот ячмень, выросший, как я знал, в несвойственном ему климате, а главное, неизвестно как попавший сюда, я был потрясен до глубины души и стал верить, что это бог чудесным образом произрастил его без семян только для того, чтобы прокормить меня на этом диком безотрадном острове».

Робинзон – протестант. В тексте романа его точная конфессиональная принадлежность не указана, но поскольку сам Дефо (как и его отец) был пресвитерианцем, то логично предположить, что и герой его, Робинзон, тоже принадлежит к пресвитерианской церкви. Пресвитерианство – одно из направлений протестантизма, опирающееся на учение Жана Кальвина, фактически – разновидность кальвинизма. Робинзон унаследовал эту веру от отца-немца, эмигранта из Бремена, некогда носившего фамилию Крейцнер. С затонувшего корабля Робинзон забирает Библию, и это очень важное обстоятельство для всего замысла романа. Без мысленного общения с Богом Робинзон быстро сошел бы с ума. Он каждый день молится и читает Священное Писание. С Богом он не чувствует себя одиноким даже в самых экстремальных обстоятельствах.

Буржуа-предприниматель Робинзон, понимая, что его мир – это чистый лист, борется с природой и ее своеволием, организует и наводит порядок в этом своем новом «мире», он одинаково спокойно работает в поле и смолит корабль, убивает опасных дикарей и продает своего напарника в рабство, читает Библию и подсчитывает доходы с плантаций. Правда, за этой деятельностью главного героя проглядывается влияние кальвинизма в одной из его вариаций. Дефо верил в своего рода предопределение: если ты человек, изначально благословенный свыше, то тебе везет, все у тебя получается, а вот неуспешным людям (и даже народам!) стоит крепко усомниться вообще в своей возможности быть спасенными.

Как мы видим, достаточно ограниченная жизненная позиция. Но почему же тогда роман Дефо не стал лишь литературным памятником своей эпохи? И опять все упирается в язык романа и в различные «языковые образы» этого необычного произведения. Вновь обратимся к сюжету. Такой строгой сюжетной ориентации не придерживался ни один литературный текст той эпохи, эпохи повального увлечения мемуарами, особенности жанра которого отличаются аморфностью и даже случайностью впечатлений.

К тому же сюжет «Робинзона Крузо» лег на подготовленную почву. Существует версия, что материалом для романа Дефо послужили приключения боцмана Селькирка. В 1704 году по его же собственной просьбе его оставили на необитаемом острове, дав с собой еду, семена, оружие и необходимые инструменты. Спустя пять лет Селькирк с острова бежал.

К слову, он был полной противоположностью героя Дефо: пьяница и двоеженец, шотландский боцман не знал грамоты и постоянно буянил. За годы, проведенные на острове, он окончательно одичал, в дальнейшем обратился в веру. Вернувшись в Англию, он не раз рассказывал в пивных о своих приключениях и в конце концов стал героем сенсационного очерка Ричарда Стила. Однако и здесь все выглядит не так однозначно. Источников этой истории, скорее всего, было два или даже три: либо книга Вудса Роджерса «Плавание вокруг света», либо очерк Ричарда Стила, напечатанный в журнале «Англичанин». Чем конкретно воспользовался писатель – неизвестно.

В дальнейшем Дефо лишь заменил остров в Тихом океане на остров в Карибском море.

Третий вероятный источник сюжета – «Повесть о Хайе, сыне Якзана…» арабского автора XII века Ибн Туфайля. Единственное произведение Ибн-Туфейля, сохранившееся до наших дней, – это роман «Хайй, сын Якзана» (полное название – «Трактат «Хайй, сын Якзана» относительно тайн восточной мудрости, извлеченных из зерен сущности высказываний главы философов Абу-Али Ибн-Сины имамом, знающим и совершенным философом Абу-Бекром Ибн-Туфейлем»). Это произведение Ибн-Туфейля, повествующее о естественном развитии человека и его мышления, оказавшегося на необитаемом острова. Герой был вскормлен газелью, самостоятельно научился всему, подчинил себе окружающий мир и научился отвлеченно мыслить. Эта книга пользовалось большой популярностью не только в эпоху Средневековья – широкое признание она получила также и у европейских читателей нового времени, впервые познакомившихся с ней в конце XVII в. Этот роман повлиял на европейскую философию (например, на Дж. Локка) и литературу (тот тип повествования, который немцы в XIX веке назовут «романом воспитания»).

Уже в источниках самого сюжета мы сталкиваемся как минимум с тремя языковыми стихиями: воспоминания моряка, статья в газете и философский арабский словарь, и это не считая протестантской дидактики.

Книга начинает рассказ о жизни Робинзона Крузо с восемнадцатилетнего возраста. Именно тогда он покидает родительский дом и отправляется навстречу приключениям. Еще до того как попасть на необитаемый остров, он переживает немало злоключений: он дважды попадает в шторм, оказывается в плену и два года терпит положение раба, а после того, как судьба вроде бы показала свою благосклонность к путешественнику, одарила его умеренным достатком и прибыльным делом, герой бросается в новую авантюру. И на этот раз уже остается в одиночестве на необитаемом острове, жизнь на котором и составляет основную и важнейшую часть повествования.

На острове он заново прошел путь развития человечества – от собирательства до колониализма. И весь этот подробно описанный путь становления героя предстает перед нами в различных «словесных образах»: то он бедолага, отчаявшаяся жертва катастрофы, спасающая последние пожитки, то истинный протестант, верующий в свое предназначение, читающий Библию и молитвы и исполняющий свою одинокую жизнь по четкому распорядку, данному ему цивилизацией, то он сам, как Адам в Эдеме, нарекает не то человека, не то зверя Пятницей, то есть днем недели, пятым днем творения, то он естествоиспытатель, познающий окружающую Природу. Даже хваленый протестантизм Робинзона иногда начинает граничить с пантеизмом Руссо, который так любил этот роман и рекомендовал его для прочтения еще в детском возрасте. Но свободная языковая стихия романа, так называемые «языковые образы», отражающие определенные типы сознания, существуют здесь и проявляются на фоне Природы, и тогда неизбежно возникает конфликт между божественной предопределенностью и автономией от этой предопределенности естественного мира. Природа – церковь Сатаны. Еще Блаженный Августин утверждал, что Природа давно отошла от первоначального благого замысла. Дидактика твердолобого и уверенного в себе протестанта, его речевая стилистика сталкивается здесь со стилистикой прямо противоположного богословского ряда. И Робинзон вынужден признать, что он слаб в этом вопросе. Если человек создан по образу и подобию божьему, если роман разворачивается на территории нового Эдема, то почему в этом Эдеме каннибалы собираются устроить свое пиршество? Пятница из племени этих каннибалов. Он вроде бы приручен Робинзоном и цивилизован им, но вопросы словно повисли в воздухе. На то и существует и проявляет себя «слово в романе», оно никогда не бывает законченным, оно находится в процессе постоянного становления. По этой причине роман Дефо и будет прочитываться другими поколениями каждый раз по-новому. Так, в XX веке Мишель Турнье, в соответствии с поэтикой постмодернизма, вновь вернется к этому сюжету, и Пятница у него станет учителем антропологии для ограниченного Робинзона, показывая обывателю англичанину XVIII века, что и он когда-то в далеком прошлом мог быть каннибалом. Язык романа нельзя уложить в одной смысловой плоскости, вытянуть в одну линию. Это система пересекающихся плоскостей (Бахтин). Язык романа нового времени – это самокритика литературного языка эпохи. Со стилистической точки зрения, перед нами сложная система образов языков эпохи, охваченная единым диалогическим движением. И все эти смысловые стихии находятся в постоянном споре между собой и в этом споре нет и не может быть достигнут окончательный ответ на поставленные вопросы. В этот спор вправе вмешаться и те, кто появится намного позже написанного романа. Прочитав его в детстве или в юности, они совершенно по-другому воспримут его к старости и в любой момент могут вступить с автором в новый диалог. Роман, созданный Дефо, всегда открыт, всегда незавершен. И как это ни странно на первый взгляд, в рассказе о Робинзоне Крузо чувствуются отголоски и «Дон Кихота». Разве Крузо не собирается переделать весь мир одним усилием воли? Разве он не воспринимает себя как мессию? Разве у него нет своего Санчо Пансы, например простака Пятницы, данного в качестве постоянного оппонента заданным сверху идеям, разве нет здесь карнавальной культуры, когда каннибал предположительно может поглядывать жадным взглядом на своего спасителя? Это остается за рамками повествования, но подобное предположение ложится тенью на весь рассказ, намекая на автономную непредсказуемость матушки Природы. В романе Пятница внимательно слушает проповеди Робинзона, но что он при этом думает на самом деле, мы не знаем, его молчаливая фигура нам непонятна и загадочна. Пятница – это как раз тот персонаж, который больше всего будет вызывать вопросов у писателей последующих поколений. Голдинг, например, в своем «Повелителе мух» именно на этой дикой части человеческой природы сделает основной акцент в повествовании, да это и понятно: после Ницше Природа – непостижимая «игра космических сил», которую человек неизбежно интерпретирует в удобных для него дискурсах. Сейчас, в XXI веке, в свете новых размышлений о сосуществовании рядом различных культур, роман Дефо по-прежнему актуален. Взаимоотношения Робинзона и Пятницы – пример взаимодействия рас, как его понимали три века назад. Этот вопрос сейчас стоит особенно остро в связи с наплывом эмигрантов из Африки на Европу, в связи с исламским терроризмом, в связи с изучением биологических предпосылок возникновения нравственных представлений у человека. Роман Дефо в этом смысле – прекрасная почва для рассуждений и непрекращающейся полемики. И полемика эта дает знать о себе даже в XIX веке.π

Именно тогда было создано несколько вариаций на тему «Робинзона», в том числе «Коралловый остров» Роберта Баллантайна (1857 г.), «Таинственный остров» Жюля Верна (1874 г.), «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона (1882 г.). Во второй половине XX века «робинзонаду» переосмысляют в свете актуальных философских и психологических теорий – «Повелитель мух» Уильяма Голдинга (1954 г.), «Пятница, или Тихоокеанский лимб» (1967 г.) и «Пятница, или Дикая жизнь» (1971 г.) Мишеля Турнье, «Мистер Фо» (1984 г.) Джона Максвелла Кутзее. Сюрреалистические и психоаналитические акценты расставил в фильме «Робинзон Крузо» (1954 г.) Луис Бунюэль. Робинзон и Пятница – вот полюса смыслов, обозначенных в великом романе. Даже роман Янна Мартела «Жизнь Пи», получившего в 2002 году Букеровскую премию, в дальнейшем прекрасно экранизированный, – это еще одна интерпретация диалога между дикой Природой и человеком цивилизации, ведь число π, в честь которого герой и получает свою кличку, – это высший уровень абстракции, миру природы просто недоступный. Роль же каннибала Пятницы в этом произведении играет тигр-людоед, с которым Пи оказывается посреди океана в одной лодке после кораблекрушения. И если Пятница был примитивным, но человеком, то природа в облике тигра вообще лишена всего человеческого. Эксперимент, как говорится, доведен до абсолютной чистоты и лишен всяких допусков.

Лишь один вопрос остается открытым: Дефо мог сам осознать все перспективы своего открытия, или оно было сделано совершенно случайно? Скорее всего, мы имеет здесь дело с игрой случая, с непредсказуемостью творческого воображения. Два продолжения «Робинзона Крузо» не идут ни в какое сравнение с первым творческим опытом. Да и такие романы Д. Дефо, как «Роксана» и «Молль Флендерс», являются не чем иным, как женским вариантом испанского «плутовского романа» наподобие «Севильской куницы». Случайная игра воображения и привела Дефо к гениальному открытию романа «нового времени». В дальнейшем за ним последуют Г. Филдинг, Смоллет, Стерн и писатели-реалисты – Диккенс, Теккерей, а в Европе – Бальзак, Стендаль, Флобер; в России – Пушкин, Достоевский, Толстой. В творчестве этих писателей не будет уже темы необитаемого острова, но будут жить разнообразные «словесные образы», разные языковые стихии как отражение разных сознаний будут вступать между собой в сложный драматический диалог, уводя конкретный текст в плоскость подтекста, в плоскость, где смыслы существуют уже не на уровне слов и конкретных высказываний, а на уровне психологии читательского восприятия, превращая чтение в процесс формирования судьбы самого читателя. И это прекрасно уже выражено в молчаливом диалоге Робинзона и Пятницы. В этом диалоге говорит только Робинзон, а Пятница молчит. Но это очень таинственное молчание. Это великое молчание подтекста. Пятница и есть воплощение того самого подтекста, того самого невысказанного смысла, который в дальнейшей истории романа будет лишь набирать силу, создавая вокруг словесной ткани повествования, ткань бессловесную, но от этого еще более важную, личностно значимую для каждого отдельного читателя.

Джонатан Свифт

Другим великим романистом первой половины XVIII века был Джонатан Свифт. Хотя он создал только один роман «Путешествие Гулливера» (1726 г.), значение его для дальнейшей истории романа непреходящее. «Путешествие» оказало сильное влияние на роман зрелого этапа эпохи Просвещения благодаря своей сатирической направленности. Небезынтересен и тот факт, что роман представляет собой пародию на современную Свифту авантюрно-приключенческую литературу. Однако это тот самый случай «самопародирования» жанра, о которой и писал Бахтин, когда речь шла о «предыстории романного слова».

Романные образы языка всегда находятся в саморефлексии, во внутреннем диалоге между собой, постоянно включая в этот диалог и пытливого, неравнодушного читателя. В этой самопародии язык автора стремится преодолеть поверхностную «литературность» отмирающих, устаревших лингвистических форм авантюрно-приключенческого повествования, порождение архаичных стилей прошлого и модных когда-то литературных направлений. В результате, подобно все тому же «Дон Кихоту», в старые мехи заливается новое вино, новая языковая стихия, способная обновить отжившие кальки, придав им блеск новизны и парадокса. Парадокс – вот, наверное, ключевое слово всего «Путешествия» Свифта. А в плане истории романного слова свифтовский парадокс и есть воплощение драматического конфликта и карнавального смеха, двух основных составляющих для возникновения нового романного языка. Роман нового времени, в отличие от старых жанровых форм, – это, прежде всего, проблема языка, а не внешних стилистических приемов. Мы постоянно говорим о романном слове, потому что только в романе это слово может раскрыть все свои специфические возможности и достигнуть подлинной глубины. И в истории английского романа XVIII века благодаря Дефо и Свифту происходит самая настоящая революция в этом плане. И если у Дефо это романное слово во многом проявляет себя в молчании дикаря Пятницы, то у Свифта оно дает знать о себе в Парадоксе. Парадокс возникает, когда два взаимоисключающих (противоречащих) суждения оказываются в равной мере доказуемыми, то есть ни у какого из этих суждений нет и не может быть ни малейшего преимущества. Вот основа драматизма в языке Свифта.

Итак, драматизм, диалогичность и карнавальный смех – вот основные ингредиенты того, что мы называем романным словом. Но карнавальный смех в «Путешествии Гулливера» постоянно сопровождает главного героя вплоть до прямых заимствований из книги Рабле – это случай, когда гигант Гулливер помочился на королевский дворец лилипутов и залил тем самым внезапно возникший пожар. Второй прямой отсылкой можно считать пребывание Гулливера в стране Великанов, в стране Бробдингнегов. Это намек на книгу «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле. Но помимо прямой отсылки к Рабле есть в романе и искрометные парадоксальные пассажи, намекающие на современную автору политическую борьбу Англии, на само Просвещение (знаменитое описание Академии наук). Блестящей сатирой на науку и на человеческий Разум, возомнивший себя всесильным архимедовым рычагом, с помощью которого можно перевернуть весь мир, является третья часть книги, связанная с пребыванием Гулливера в Лапуте. Гулливер посещает Великую Академию и становится свидетелем многих научных «открытий»: один ученый много лет разрабатывал проект извлечения солнечной энергии из огурцов с целью применения ее в случае холодного лета; другой занимался пережиганием льда в порох; третий открыл способ пахать землю при помощи свиней и за счет этого избавиться от расхода на плуги, скот и рабочих, и т. д. Смех Свифта даже распространяется и на святая святых: на идею естественного человека (знаменитые йеху в стране просвещенных лошадей).

Напомним, что йеху – это вымышленные отвратительные человекоподобные существа, населяющие страну добродетельных лошадей-гуигнгнмов и описанные в IV части «Путешествий Гулливера». Свифт не раз заявлял, что ненавидит человеческую породу и считает ее порочной. Йеху в романе – концентрированный образ природы человека, не облагороженного духовностью, причем человека естественного, которым так восхищались все просветители.

Сэмюэл Ричардсон

Незаслуженно забытым оказалось имя писателя первой половины XVIII века Сэмюэла Ричардсона. А ведь его романы «Памела, или награжденная добродетель» (1740 г;), «Кларисса» (1748 г.), «История сэра Чарльза Грандисона» (1753 г.) произвели настоящий фурор в культурной жизни Англии XVIII века. Популярность его романов, благодаря их переводу на французский язык, была высока во всей Европе и достигла даже российской глубинки. У Пушкина в «Евгении Онегине» мы читаем, что мать Татьяны Лариной

«… любила Ричардсона

Не потому, чтобы прочла,

Не потому, чтоб Грандисона

Она Ловласу предпочла;

Но в старину княжна Алина,

Ее московская кузина,

Твердила часто ей об них.

В то время был еще жених

Ее супруг, но по неволе;

Она вздыхала о другом,

Который сердцем и умом

Ей нравился гораздо боле:

Сей Грандисон был славный франт,

Игрок и гвардии сержант».

А.Л. Чижевский в своей книге «Земля в объятиях солнца» в главе «Психические эпидемии и циклическая деятельность Солнца» анализирует, в частности, повальное увлечение англичан в XVIII веке романами Ричардсона. Это увлечение доходило до уровня какого-то массового помешательства. Известен факт, что когда Ричардсон дописывал последние главы «Клариссы», то к нему сам король посылал нарочного с просьбой не убивать бедную героиню: такое воздействие оказывала эта книга на всех подданных королевства, что смерть выдуманного персонажа могла пагубно сказаться на душевном состоянии целой нации. Ричардсон продолжил лучшие традиции эпистолярной прозы XVI–XVII веков, все его романы – блестящие образцы новой романной формы, – это романы в письмах. В творчестве Ричардсона новому жанру реалистического романа, «открытому» еще Даниэлем Дефо, впервые суждено было получить всеобщее безоговорочное признание и общеевропейскую известность. Можно сказать, что именно этот почти забытый сейчас писатель стал самым успешным промоутером нового жанра в литературе.

Биография Сэмюэла Ричардсона (Samuel Richardson, 1689–1761) небогата событиями, но в своем роде очень характерна. Детство, проведенное в дербиширской деревне, в семье отца, провинциального столяра; недолгое пребывание в школе, где маленький Сэмюэл пользуется известностью среди товарищей под прозвищами «Серьезный» и «Важный»; долгие годы работы сперва в качестве подмастерья, а потом, по словам самого Ричардсона, «столпа всей фирмы» лондонского издателя и книготорговца Уайльда; женитьба на дочери бывшего хозяина; собственное, сперва скромное, потом все более преуспевающее типографское издательское дело; – таковы основные вехи жизни Ричардсона. В 1754 г. он – почтенный семьянин, добрый лондонский буржуа – занял «столь же доходный, как и почетный» (по его словам) пост главы издательской гильдии (Stationers‘ Company) и через несколько лет умер в собственном доме, окруженный довольством, в сознании добросовестно прожитой жизни.

Ричардсон не был профессиональным писателем в современном смысле слова. Даже успех «Памелы» и «Клариссы» не смог заставить его отказаться от привычной каждодневной типографской работы. Литература была для него лишь одним из многих занятий. Профессия английского stationer в середине XVIII века была весьма многосторонней: Ричардсону и его коллегам приходилось совмещать в своем лице и редакторов, и издателей, и типографщиков, и книгопродавцев. Ричардсон, как и многие другие, «присоединил» ко всему этому профессию сочинителя.

Это произошло неожиданно, почти случайно. В 1739 г. к Ричардсону обратилось двое его сотоварищей-издателей с предложением составить письмовник, откуда читатели, неопытные в эпистолярном искусстве, могли бы заимствовать образцы писем, приличествующих различным случаям жизни. Издания такого рода с давних пор были широко распространены в Англии. Ричардсон принял предложение. Среди многочисленных житейских ситуаций, которых он коснулся, его особенно заинтересовала одна: положение девушки-служанки, подвергающейся любовным преследованиям со стороны хозяина. Как расскажет она об этом родителям? Что посоветуют они дочери? Так зародился первоначальный замысел «Памелы».

Случайное открытие новой романной формы, которое сделал в своем творчестве Дефо, случайный приход в литературу Ричардсона, чья безумная популярность помогла этой новой романной форме глубоко внедриться в сознание читателя – все это говорит, как ошибочны были взгляды просветителей о том, что окружающий мир представляет из себя хорошо налаженный часовой механизм и что с помощью Разума легко можно постичь Великий Замысел Мироздания. «Случай – вот великий романист», – скажет в дальнейшем Бальзак. И случай позволит появиться на свет, может быть, самому великому открытию Просвещения и века Разума в целом – роману. Письмо как самостоятельный литературный жанр было широко распространено по всей Европе. Оно позволяло отразить самые интимные переживания героев, дать исчерпывающую характеристику взаимоотношений человека и общества, субъективизировать повествование. Судьба простой служанки Памелы («Памела») оказалась убедительной для большинства читателей и, прежде всего, читательниц благодаря тому, что в своих письмах к родителям, к друзьям героиня открывала свое «я», свой внутренний мир. Такое пристальное внимание автора к психологическому анализу поступков героини, проникновение в ее внутренний мир были качественно новым словом в английском романе. Второй роман Ричардсона «Кларисса» является вершиной творчества писателя. История молодой женщины, преследуемой коварным обольстителем и вынужденной покончить жизнь самоубийством, потрясла европейских читателей до глубины души. «Кларисса» также является романом в письмах. В отличие от «Памелы» Ричардсон в своем втором романе не ограничивается анализом внутреннего мира только главной героини. Все персонажи, так или иначе связанные с главной героиней, жизненно убедительны, их чувства, переживания становятся доминантой в развитии действия. Кларисса и ее соблазнитель Лавлейс – люди со сложным видением мира. Ричардсон сумел избежать обычного для галантно-прециозного романа противопоставления добродетели и коварства, он показал и Клариссу, и ее обольстителя как людей страстных, с индивидуальными чертами характера, с неповторимым внутренним миром. В повествовании отсутствует и идеализация и типичная для романа прошлого мрачная, статичная характеристика «злодея». Лавлейс обрисован как человек, терзаемый страстями и противоречивыми чувствами, он по-своему достоин сострадания и уважения. Являясь в какой-то мере продолжением «Дон Жуана» Мольера, Лавлейс предстает перед нами еще более сложным и объемным, что ли. Можно сказать, что именно галантная, сексуальная, теневая сторона эпохи века Разума и позволила оставить этому веку неизгладимый след во всей мировой литературе в виде романа нового типа, в виде окончательного оформления нового романного слова, а без этого инструмента литература XIX века и века XX никогда бы не получила гениев-романистов, без которых современная европейская культура просто немыслима.

Ричардсон ставил перед собой цель, как он заметил в предисловии к своему роману, изобразить и познать нравы человеческого рода на примере одной семьи. И это ему в значительной мере удалось. Ричардсон пошел значительно дальше Дефо, в его романах частная жизнь англичан начала XVIII века предстает в мельчайших подробностях, но при этом сохраняется «фигура умолчания». Внутренний мир, если можно так выразиться, простых англичан становится замещением молчащего Пятницы. Если все непонятное в природе человека Дефо вынес наружу, то Ричардсон это великое молчание человеческой природы поместил внутрь обывателя-англичанина протестантского типа. Ричардсон смог разрушить эту неколебимую уверенность в себе представителей нации колонизаторов, для которой работорговля представлялась выгодным делом и ни в чем не противоречащим правилам и нормам человеческого достоинства. Ричардсон как бы пытается определить те тайные пружины частной жизни, которые играют значительную роль в судьбе человека. В этом смысле Ричардсон является одним из основоположников нравоописательного романа. Вслед за ним на этом поле будут заметны такие авторы, как Жан-Жак Руссо («Юлия, или новая Элоиза»), Шодерло де Лакло («Опасные связи»), Достоевский («Бедные люди») и многие др.

Генри Филдинг (Henry Fielding, 1707–1754)

Просветительский реализм зрелого периода представлен в Англии творчеством Генри Филдинга. Напомним читателю, что это тот самый Генри Филдинг, о котором шла речь в главе, посвященной науке эпохи Просвещения. Дело в том, что именно этот выдающийся английский писатель стоит у истоков криминалистики. Занимая ответственный пост, он активно боролся с лондонской преступностью.

Романист, драматург, создатель английской политической комедии, блестящий публицист, Филдинг выступил и как первый теоретик романа. Его творчество явилось вершиной английского просветительского реализма. По своим взглядам Филдинг принадлежал к радикально-критическому, антипуританскому направлению в английском Просвещении. По своей творческой манере Филдинг схож с такими представителями Возрождения, как Шекспир, Рабле и Сервантес, причем последнего он называл свои учителем. И это признание самого автора лишь еще раз подчеркивает мысль о том, кому обязан роман нового времени своим расцветом и дальнейшим развитием с точки зрения указанной Бахтиным поэтики романного слова, без которой о большом романе как об уникальном явлении литературы последующих эпох и говорить бессмысленно. Генри Филдинг представляет особый интерес еще и потому, что он выступил теоретиком английского просветительского романа. В английской литературе Филдинг был первым, кто соединил плутовской приключенческий роман с семейно-бытовым или, как определял это он сам, – «эпос большой дороги» с «эпосом частной жизни». В результате такого смелого и дерзкого соединения на страницы его книг буквально хлынул целый поток живых языковых стихий, окончательно забыв о классицистической языковой норме. Речь разбойников с большой дороги, речь трактирных проституток и других социальных низов перемешалась с речью аристократов, буржуа средней руки – и вся эта многоголосица призвана была лишь создать ту необходимую почву, на которой и начало расцветать романное слово, ростки которого были уже заложены в творчестве предшественников (Дефо, Свифт, Ричардсон).

М.М. Бахтин в своем исследовании романного слова говорит о двух важнейших условиях его появления на страницах того или иного произведения – это диалогизм и карнавальный смех. По мнению исследователя, роман – это не просто литературный жанр, а особое явление языка, это не проблема узкой языковой стилистики, а проблема куда более масштабная, связанная непосредственно с новым типом художественного сознания, когда преодолеваются все ранее существовавшие нормы и правила, когда по мере развития сюжета читатель вместе с автором пускаются в своеобразный квест, в своеобразное паломничество за неким святым Граалем высшего смысла, который не может быть дан в простой формулировке, в простом пересказе событийной канвы или в кратком содержании, как сейчас требуется, например, для пресловутого ЕГЭ.

В такой роман надо вчитываться, надо вживаться, надо вступать в серьезный диалог с самим автором и в этом диалоге не оставаться пассивным, а активно задавать сложнейшие и важные лично для вас, читателя, вопросы, не всегда получая на них ответ, так как погружение в великое молчание – это и есть глубокое погружение в подтекст, в ту Тень, которую с необычайной щедростью и отбрасывает любой великий роман. И если мы говорим в данной книге о Тени Просвещения, то одной из самых ярких характеристик этой Тени и будет созданный романом английского Просвещения глубокий, порой, бездонный подтекст, в котором переплетаются между собой сознания как современников, так и тех читателей будущего, которые еще не успели родиться, но которые в этой глубине смыслов уже проявили себя и ждут лишь часа, мгновения, чтобы заявить о себе.

Английское Просвещение подарило нам великий просветительский роман с его глубочайшим подтекстом, который впервые заявил о себе в молчании дикаря Пятницы (у Дефо один персонаж все время говорит, поучает и пророчествует, а другой – молчит, и это Великое молчание оказывается необычайно красноречивым, именно оно спровоцирует читателей последующих эпох заговорить вместо Пятницы и от его лица), затем этот подтекст заиграл поистине в раблезианском площадном юморе Свифта, в его парадоксах, очутился впоследствии на страницах писем частных людей, в этих мини-исповедях, в которых все равно не все могло попасть на бумагу, а, интригуя читателя, оставалось за кадром, возбуждая тем самым его воображение, его читательское любопытство и человеческую низкую склонность к элементарной сплетне до такой степени, что творения Ричардсона стали настоящим наваждением для всей Европы. Новый роман как особый тип художественного сознания, как нечто, совершенно неведомое доселе, ворвался в жизнь людей и стал влиять на их судьбы, стал реальным фактом жизни, когда даже английский король посылал к дому Ричардсона своего нарочного, чтобы просить последнего не убивать Клариссу, а смилостивиться и даровать ей жизнь.

В этой цепочке великих открытий Филдинг занимает особое место. Он теоретик нового романа, он первый сделал попытку осознать то, что у его предшественников вышло из-под пера во многом случайно. Об этом мы писали чуть выше. Напомним, что две важные предпосылки нужны для появления полновесного романного слова – это диалогизм и карнавальный юмор. И ту и другую языковую стихию Филдинг прекрасно освоил до того, как обратился к созданию своих великих романов.

Задолго до романов Филдинг-драматург активно осваивал жанр комедии нравов, содержащий острую социальную сатиру («Политик из кофейни, или Судья в ловушке» – The Coffee-House Politician, 1730; «Старые развратники» – The Old Debauchees, 1732, и др.); политические комедии («Дон Кихот в Англии» – Don Quixote in England, 1734; «Пасквин, драматическая сатира на современность» – Pasquin, a Dramatick Satire on the Times, 1736; «Исторический календарь за 1736 год» – The Historical Register for the Year 1736, 1737); фарсы («Авторский фарс, или Лондонские развлечения» – The Author‘s Farce and the Pleasures of the Town, 1730; «Трагедия трагедий, или Жизнь и смерть Великого Мальчика-с-пальчика» – The Tragedy of Tragedies, or the Life and Death of Tom Thumb the Great, 1731, и др.); «балладные оперы» в форме комедий с сильно выраженным фарсовым и пародийным началом и вставными музыкальными номерами («Опера Граб-стрит» – The Grub-Street Opera, 1731; «Горничная-интриганка» – The Intriguing Chambermaid, 1733, и др.), а также пьесы, тяготеющие по своему характеру к реалистическим драмам («Ковентгарденская трагедия» – The Covent Garden Tragedy, 1732). Вот где и осваивалась непростая языковая стихия будущего романного слова. Филдинг как музыкант-виртуоз словно подбирал для себя идеальный инструмент, искал такие необычные языковые средства, которые способствовали бы тому, чтобы эти средства превзошли сами себя, чтобы с помощью языка можно было выразить то, что не всегда языком можно выразить, потому что настоящий роман пишется, как сказал бы Л.Н. Толстой, не словами, а тем, что существует помимо слов. Вот Филдинг и бросается во все тяжкие, вот он и осваивает жанр «балладной оперы», например, где вставные музыкальные номера уводят от слова и создают другое ритмически организованное повествование. Ведь в дальнейшем, уже в XX веке, возникнут музыкальные романы Томаса Манна (его «Волшебная гора» и «Доктор Фаустус»), которые невозможно понять вне контекста музыки Вагнера, или «Жизнь и творчество композитора Фолтына» Карела Чапека и многих других в этом роде.

Знаменательно появление в творчестве Филдинга образа славного рыцаря Дон Кихота Ламанчского. Из эпохи Возрождения Филдинг переносит его в Англию XVIII в., из Испании – в захудалую гостиницу провинциального городка. Дон Кихоту приходится столкнуться с дикими нравами, невежеством, предрассудками. Он становится свидетелем и невольным участником предвыборной кампании и связанной с ней системы подкупов. Хозяин гостиницы и местные сквайры принимают Дон Кихота за помешанного, но именно он судит о происходящем с точки зрения разума и гуманности. Вот она, характерная для всего Просвещения, диалектика Разума и безумия, о которой мы писали как о теневом явлении эпохи Просвещения выше.

В уста Дон Кихота Филдинг вкладывает свои суждения о порядках, установленных в Англии. Дон Кихот говорит о бедственном положении неимущих и о безнаказанности богачей. Но именно в «Дон Кихоте» Сервантеса впервые и проявились те языковые сдвиги, которые в дальнейшем и позволили окончательно сформироваться роману нового типа как выражению принципиально нового художественного сознания. Опыт драматурга обогатил Филдинга-романиста, и как романист он занял место в одном ряду с крупнейшими писателями мира. Значение и сила Филдинга заключались в его новаторских поисках в области романного жанра. Его подлинные открытия были связаны с отталкиванием от Ричардсона и полемикой с ним, с разработкой теории романа и созданием «комических эпопей», в которых позитивная программа воплотилась в высокохудожественных и значительных образах. Основные положения теории Филдинга выдвинуты в предисловии к «Джозефу Эндрюсу» и в 18 главах, предваряющих 18 частей «Тома Джонса».

Создаваемые им романы Филдинг определяет как «комические эпопеи в прозе». Он отмечает, что до него произведения такого рода еще никто не пытался писать на английском языке. В чем же заключается их специфика? Комический роман Филдинг сравнивает с комедийной эпической поэмой, написанной в прозе. Этот вид романа отличается от комедии «тем же, чем серьезная эпическая поэма от трагедии: действию его свойственна большая длительность и больший охват; круг событий, описанных в нем, много шире, а действующие лица более разнообразны».

Комический роман отличается не только от драматических и поэтических жанров, но и от серьезного романа. Если в серьезном романе фабула и действие возвышенны и торжественны, то в комическом романе они легки и забавны. «Отличается комический роман и действующими лицами, так как выводит особ низших сословий и, следовательно, описывает более низменные нравы, тогда как серьезный роман показывает нам все самое высокое». Филдинг подчеркивает, что в комическом романе внимание обращено не на возвышенное, а на смешное. Источник смешного он видит в притворстве; притворство проистекает от тщеславия и лицемерия. «Из распознавания притворства и возникает смешное». Особенно силен эффект от распознавания лицемерия. По отношению к лицемерию Филдинг беспощаден. И если обычно его смех звучит весело и сочувственно, то при описании лицемерия он достигает высот сатиры. В данном случае Филдинг следует великим сатирикам – Аристофану, Рабле, Сервантесу, Мольеру, Свифту.

Важнейшим положением филдинговской теории является утверждение о связи романа с жизнью. Авторы комических романов «всегда должны строго придерживаться природы, от правдивого подражания которой и будет проистекать все удовольствие, какое мы можем таким образом доставить разумному читателю».

В первой главе «Тома Джонса» Филдинг прямо пишет о том, что предметом его изображения является человеческая природа. Романист следует жизни и черпает комическое в самой жизни, и потому в создаваемых им характерах, в передаваемых чувствах все должно быть естественным.

Филдинг предостерегает от смешения комического романа с бурлеском; бурлеск допускает очевидные преувеличения и нарушение пропорций: «То, что карикатура в живописи, то бурлеск в словесности». Филдинговские образы лишены карикатурных черт. Они естественны в своей жизненности, несмотря на имеющиеся в их обрисовке крайности. Филдинг не увлекается изображением уродливого, а представляет в своих романах обычную повседневную жизнь, он редко шаржирует и даже при обрисовке отрицательных персонажей сознательно стремится избегать гротеска. Исследование человеческой природы привело его к выводу о том, что совершенно плохих людей не существует: нельзя считать кого-либо плохим лишь на том основании, что он недостаточно хорош. Филдинг полагает, что в жизни, как и на сцене, «один и тот же человек играет то злодея, то героя; и тот, кто вызывает в нас восхищение сегодня, может быть, завтра станет предметом нашего презрения». Здесь вспоминается знаменитая фраза Л.Н. Толстого о том, что нет людей только плохих или только хороших, по мнению писателя, человек по своей природе субстанция текучая, постоянно меняющаяся. Эта установка гения и приведет его в дальнейшем к открытию так называемой «диалектики души», особого метода психологического анализа героев, метода, буквально «заражающего» читателя этим процессом саморефлексии, что и позволяло роману выйти за границы своего повествования и начать развиваться на просторах души самого читателя.

Важной задачей романиста Филдинг считает создание характеров. Путь к ее решению он видит не в копировании природы, а в выражении ее существа. В связи с этим принципиальное значение имеют его рассуждения о различиях между «историками» и «биографами» («Джозеф Эндрюс», кн. III, гл. 1). Филдинг пишет о двух типах в подходе к изображению действительности. «Историки» довольствуются «списыванием с природы». Они видят свою основную задачу в «описании стран и городов, с чем при посредстве географических карт они справляются довольно хорошо, так что в этом на них можно положиться». Но подлинную правду жизни, изображение человеческих характеров и поступков можно найти не у «историков», которых Филдинг именует «топографами», а у «биографов», к числу которых он причисляет и себя как романиста. Подчеркивая свое стремление к широким обобщениям на основе сделанных им наблюдений над жизнью и человеческой природой, он отмечал: «Я описываю не людей, а нравы, не индивидуума, а вид».

Большое внимание уделяет Филдинг вопросам композиции романа. Он защищает принцип единства действия и драматический способ его развития, говорит о необходимости соединять в одном романе смешное и серьезное, возвышенное и низкое, обычное и чудесное. Выдвигает Филдинг и проблему протяженности времени в жизни и в романе. Задача романиста заключается в том, чтобы обстоятельно воспроизводить лишь те периоды и моменты в жизни героев, которые наполнены значительными событиями. Эти значимые отрезки времени, сколь бы ни были они кратки, должны быть описаны подробно; но романист имеет полное право опускать целые месяцы и даже годы, если они не содержат ничего достойного внимания.

Филдинг сравнивает мир со сценой театра, происходящее в жизни – со спектаклем, а себя самого – с драматургом и постановщиком, который управляет актерами и следит за реакцией зрителей. Как романист Филдинг во многом опирался на свой опыт драматурга и режиссера. Драматическое начало выражено в его романах очень сильно. Оно проявилось в живости действия, в остроте и напряженности ситуаций; Филдинг показал, что, подобно драме, роман изображает сильные человеческие страсти. Он рассматривает жизнь как «великую драму, похожую почти во всех своих подробностях на театральные представления». В XIX в. это сравнение было широко развернуто в «Ярмарке тщеславия» Теккерея. Филдинг охотно использует прием обращения к читателю и авторские отступления. Именно он вводит в роман повествование от лица автора-рассказчика. До Филдинга повествование в романе велось от первого лица (Дефо, Свифт, Ричардсон). «История Тома Джонса, найденыша» – признанный шедевр Филдинга. Подробно разработанный, но по существу, простой сюжет романа, – один из самых искусных в художественной литературе.

Сквайр Олворти, обнаружив в доме подкидыша, растит мальчика вместе с Блайфилом, сыном своей сестры Бриджет. Найденыш неблагоразумен, но добросердечен и становится всеобщим любимцем. Том и живущая по соседству София Уэстерн любят друг друга, завистливый Блайфил клевещет Олворти на найденыша, и того изгоняют. Характер Тома полностью раскрывается при сопоставлении его с характером Блайфила. Если добродетель Тома выступает под маской порока, то злодейство Блайфила выступает под маской добродетели. Беспутству Тома противостоит лицемерие Блайфила. Эта маскировка является пружиной действия романа. Источник ненависти Блайфила к подкидышу заключается в его боязни утерять наследство, часть которого может перейти к Тому. Ненависть Блайфила удваивается, когда он узнает, что Тому удалось покорить сердце красавицы Софьи – дочери соседнего богатого помещика Вестерна. Жадный и завистливый Блайфил сам давно метит стать мужем Софьи и владельцем ее имения. Но девушка презирает ханжу Блайфила и отдает сердце смелому и благородному Тому. Однако ее отец, грубый и сумасбродный сквайр Вестерн, уважая Тома за смелость и ловкость, приходит в ярость, узнав о выборе дочери, и решает насильно выдать ее замуж за наследника мистера Олверти – Блайфила.

В дальнейшем Шеридан в своей «Школе злословия» прибегнет к этому же драматическому приему. Задача Филдинга заключается в том, чтобы привести роман к тому моменту, когда маски будут сорваны и читателю раскроется подлинная сущность обоих его героев. Объектом разоблачения для Филдинга является чисто английское, пуританское лицемерие. Филдинг с огромным темпераментом просветителя ведет в своем романе антипуританскую пропаганду. Пуританское лицемерие разоблачается им в трех образах, на трех участках, где оно чаще всего проявляется, – в жизненной практике (образ Блайфила), в религии (образ Твакома) и в философии (образ Сквейра). Это разоблачение достигает апогея в финале романа, когда злодеи посрамлены до последней степени и повержены в прах.

Обстоятельства Тома все ухудшаются, он близок к гибели, но затем становятся известны низость Блайфила и безупречная порядочность Тома. Блайфил, оклеветав Тома, извратив его добрые побуждения (по случаю выздоровления мистера Олверти Том закатил пирушку, а Блайфил убедил дядю, что Том радовался его болезни и ждал его смерти), Блайфил добивается изгнания соперника из дома. Оклеветанный, безродный сирота вынужден скитаться по дорогам Англии. Пешком он пробирается в Лондон, чтобы наняться на корабль. Спасаясь от насильственного брака, Софья бежит из дома и тоже устремляется в Лондон под покровительство тетки, леди Белластон. София, возлюбленная Тома, следует за ним в его странствиях, но узнав о нескромности Тома в амурных делах, отрекается от него. Оказавшись в Лондоне без средств, Том становится любовником леди Белластон, хотя тоскует по Софье и разыскивает ее. Том Джонс – реальный человек, Филдингу удалось придать ему подкупающую жизненность, а заодно и отразить общий дух авантюризма, столь характерный для этой эпохи. В таком поведении Тома Джонса чувствуется и Казанова, и Дон Жуан, столь популярный в галантный век.

В Лондоне оказывается и Блайфил, который фабрикует судебное дело и собирается с помощью лжесвидетелей отправить Тома Джонса на виселицу. Но смелость и великодушие побеждают у Филдинга, как всегда. План Блайфила срывается. В финале раскрывается тайна происхождения Тома: он – племянник мистера Олверти, сын миссис Бриджет, которая подкинула его в постель своему брату, чтобы скрыть свой «грех». Разоблачив Блайфила, Том женится на Софье.

Роман «История Тома Джонса, найденыша» имеет счастливый конец, в котором разрешается тайна рождения героя, улаживаются все недоразумения, происходит наказание порока и вознаграждается добродетель, но не только своим просветительским оптимизмом привлекает нас это произведение. Во многом бессмертная слава этого текста определяется глубиной и парадоксальностью характера главного героя. Филдинг лишает своего главного героя Тома Джонса схематизма и наделяет его характером многосторонним, противоречивым, шекспировски-полнокровным. В этом характере мы находим опять некоторые черты сходства с любимым Филдингом Дон Кихотом. Не случайно Филдингу приходится искать и находить аналогии у великих писателей Возрождения. В современном Филдингу романе мы не найдем ни такого богатства красок, ни такого разнообразия психологических оттенков, какое находим в «Томе Джонсе», в характере как главного героя, так и второстепенных персонажей. Среди последних выделяется низменный, прозаичный Партридж, выполняющий при Томе Джонсе ту же функцию, какую выполняет Санчо Панса при Дон Кихоте. Да и сам мотив большой дороги, на которую выходит наш герой, также навеян романом Сервантеса.

«История Тома Джонса, найденыша» не была ни пародией, ни аргументом в литературном споре, однако эту книгу всегда противопоставляют «Клариссе» Ричардсона. Эти два романа стали основополагающими в истории английской литературы. Одна из главных тем у них общая – протест против родительского и мужского деспотизма, право женщины на свободный выбор в браке. Тем не менее различие этих книг принципиально. Если Ричардсон повествует о всех перипетиях своей героини, прибегая к высокому стилю и пытается проникнуть в тайники душ своих персонажей, но он никогда не будет говорить от себя лично, никогда не прибегнет к лирическому отступлению, не заговорит напрямую с читателем, то Филдинг, наоборот, стремится к более свободной и непринужденной манере повествования, включая в нее разные языковые стихии. К тому же Ричардсон был сухим рационалистом, педантичным проповедником протестантского толка, с недоверием относившимся к чувственной природе человека, а Филдинг, напротив, относился с любовью и доверием к чувственной природе человека, к инстинктам, которые толкают его к благу, перекликаясь с гуманистами эпохи Возрождения.

И это нельзя рассматривать вне контекста фривольной литературы либертинажа, столь распространенной в то время, нельзя рассматривать вне самого настоящего культа Дон Жуана, культа, спровоцированного еще великой высокой комедией Мольера. Филдинг то благодушно, то иронично рассказывает читателю о похождениях своих созданий, комментирует, удивляется, возмущается, шутит и откровенно обсуждает возможности сюжетных поворотов. Это в дальнейшем ярко проявится в повествовательной манере Байрона в его романе в стихах «Дон Жуан».

Многочисленными авторскими отступлениями и комментариями Филдинг создает ретардацию, то давая возможность отдохнуть читателю, уставшему следить за похождениями героев (ибо эти отступления полны интереса, наблюдательности и остроумия), то заставляя его с новыми, освеженными силами устремляться вслед за ними. Так читатель включается в само повествование. Каждая из 18 книг романа предваряется особой главой – авторским отступлением в форме непринужденной беседы с другом. И при этом, почти как у Пушкина в «Евгении Онегине», в этой непринужденной болтовне с читателем будут обсуждаться важные проблемы самого жанра романа, проблемы языка, творчества в целом. Роман словно окунется в саморефлексию и окажется в состоянии становления, непосредственного изменения и прироста смыслов, что и отличает подлинное романное слово, от слова, существующего в других жанрах литературы.

Но откуда же писатель черпал этот богатый жизненный опыт, выраженный в столь разных «языковых опытах»? Дело в том, что в самый разгар своей работы над романом «История Тома Джонса, найденыша» (1749 г.) Филдинг получает в 1748 году, по протекции своего школьного товарища Литтльтона, место мирового судьи в Вестминстере, которое сохранил почти до самой смерти. Филдинг принялся за выполнение своих судейских обязанностей с пафосом социального реформатора. Работа судьи стоила ему огромных затрат времени и сил. Так Филдинг близко познакомился с самыми темными сторонами английской жизни – голодом, нищетой, проституцией, алкоголизмом, детской преступностью.

К 1754 году силы Филдинга были окончательно подорваны, хотя в ту пору ему было только сорок шесть лет. Он был вынужден передать место судьи своему сводному брату Джону, а сам, по совету врачей, предпринял длительное путешествие в Лиссабон. Это последнее свое путешествие он описал в посмертно изданном «Дневнике путешествия в Лиссабон». 8 октября 1754 года, вскоре после прибытия в Лиссабон, Филдинг скончался.

Лоренс Стерн

Период позднего Просвещения в Англии приходится на 60–80-е годы XVIII в. Характерные явления в литературе этого времени – сентиментализм и предромантизм. Творчество Лоренса Стерна относится как раз к сентиментализму.

Зарождение сентиментализма (от слова sentiment – чувство) относится к 30–40-м годам XVIII в. Его ранние ростки проявились в поэзии Джеймса Томсона и Эдуарда Юнга. В 50-е годы широкую известность завоевали стихотворения Томаса Грея. Этот поэт принадлежал к такому течению в поэзии как «кладбищенская лирика». «Кладбищенская лирика» – это разновидность медитативной лирики в XVII – начала XIX века; размышление о бренности земного и будущем воскрешении из мертвых. Один из первых образцов кладбищенской поэзии – «Мысли о кладбище и местах упокоения мертвых» А. Грифиуса (1656 год).

«Кладбищенская лирика» – условное обозначение поэтического направления, возникшего в Англии с середины XVIII в. Кладбищенская поэзия является наиболее резким тематическим выражением общего настроения меланхолии и отречения, характеризующим в эту эпоху английскую поэзию природы. Нейтральный ландшафт сменяется таинственным и страшным: лес – пожарищем, руинами, наконец кладбищем. Типичными представителями «кладбищенской лирики» можно считать Р. Блэйра (1699–1746) и Э. Юнга («Жалоба, или ночные думы о жизни, смерти и бессмертии»). Ярчайшим выражением этого явления считается «Элегия на сельском кладбище» Грея, дважды переведенная Жуковским.

Но говоря о Томасе Грейе, нельзя забывать о его вдохновителе Эдварде Юнге. Эдвард Юнг (1683–1765), один из бесспорных лидеров мировой литературы второй половины XVIII века, значительно обогатил палитру европейского сентиментализма и в дальнейшем предромантизма. Двумя «крылами», на которых воспарила юнговская поэтика, стали «кладбищенская» и «ночная» темы, переосмысленные в зеркале философской онтологии. Юнг в первую очередь «направляет» мысль своих последователей как в самой Англии, так и в других европейских странах, включая Россию, на такие важные темы, как:

• время и смерть;

• проблема правосудия и тема Страшного Суда;

• вера и безверие;

• любовь, добродетель и общие законы воспитания нравственности.

В представлениях Юнга наиболее «подходит» для постижения тайн мироздания мир Ночи. Именно здесь сливаются воедино «тишина и мрачность, величественная двоица!».

Показательно, что практически во всех случаях Тишина перерастает именно в «безмолвие». Юнг настойчиво подводил своих читателей-слушателей к тому, что именно Безмолвие в итоге оборачивается верной тропой в Бессмертие.

Сентиментализм, направление, к которому и принадлежит творчество Лоренса Стерна, явился реакцией на рационализм Просвещения. Сентименталисты противопоставляют разуму выдвигаемый ими культ чувства.

Своими философскими корнями сентиментализм связан с субъективным идеализмом. В XVIII в. в Англии это философское направление было наиболее полно представлено трудами Беркли и Юма. В начале XVIII в. в «Трактате о началах человеческого знания» ирландский епископ Джордж Беркли выступил с отрицанием существования материи и единственной воспринимаемой человеком реальностью объявил ощущения («идеи»). Кризис просветительской веры в возможности человеческого разума отразился и в труде Дэвида Юма «Исследование о человеческом разуме». Исследуя структуру и природу человеческого познания, Юм развивает мысль о том, что в процессе восприятия самым сильным и значимым является первичное ощущение. Английский сентиментализм во многом близок теориям Беркли и Юма. Субъективизм, неверие в возможность познания мира, недоверие к разуму и противопоставление ему чувства, интерес к ощущениям и самому процессу восприятия – все это свойственно и поэзии, и художественной прозе сентиментализма.

Поэтика сентиментализма складывалась как реакция на нормативность эстетики классицизма и рассудочность просветительского реализма. Сентименталисты стремились воздействовать на эмоции читателей. Они рисовали идиллические картины сельской жизни, восторгались красотой природы, оплакивая ее гибель под воздействием цивилизации. Они стремились к простоте и непосредственности выражения чувств, заставляли читателя сопереживать с героями и сочувствовать им.

В романе английского сентиментализма (прежде всего в творчестве Стерна) человек изображен в его противоречивости и сложности; его «природа» лишена той определенности и преобладающей «господствующей страсти», которые декларировались Драйденом и другими писателями классицизма. Сентименталисты не стремятся к изображению общего, к изображению «вида»; их интересует неповторимое, конкретное, частное во всей его прихотливой и неожиданной сложности. В передаче чувств сентименталисты с вниманием относятся к их переходам, к их движению. В связи с этим важное значение приобретают оттенки слов и интонация, помогающие передать многогранность чувства. Произведениям сентименталистов свойственна лирическая проникновенность. Ткань литературных произведений у Стерна разбивается на десятки и сотни рассказов, чудесных арабесок, собрав которые воедино, читатель и создаст сам свое субъективное единство контрастов и настроений героев. Таким образом, автор в этом процессе развития слова в романе пытается «завоевать» территорию читательского восприятия, он активно включает воображение читающего в творческий процесс написания самого романа. Если Г. Филдинг обходился в своих лирических отступлениях лишь прямой отсылкой к читателю, то Л. Стерн учитывает читателя и его воображение настолько, что постоянно это читательское воображение стимулирует различными художественными приемами. Такого до него никто не делал. С точки зрения истории становления романного слова это была настоящая революция. Теперь не только автор создавал различные «языковые образы», но и читатель активно включался в этот творческий процесс. Читатель становился соавтором романиста. А сам процесс чтения превращался в настоящий творческий акт.

Священнослужитель, изучавший богословие в Кембридже, затем пастор в деревне, известный острослов и юморист, уже с первого романа «Жизнь и убеждения Тристрама Шенди» (1759–1767) становится популярным среди читающей английской публики. Этот роман состоит из ряда рассказов, которые излагаются частью от лица Йорика (под которым подразумевается сам Стерн), частью от лица выдуманного героя Тристрама; все произведение в целом проникнуто оригинальною ученостью и представляет собою гениальные беспорядочные наброски.

В «Тристраме Шенди» изображены члены семейства Шенди и передана атмосфера жизни в имении Шенди-Холл. На первый план выступают фигуры братьев Вальтера и Тоби Шенди – отца и дяди Тристрама. Рядом с ними – жена Вальтера, капрал Трим, пастор Йорик, доктор Слоп, Тристрам, от лица которого ведется повествование, и конечно, сам автор – Лоренс Стерн, чье присутствие ощущается на каждой странице романа. Семейная тема в английской литературе уже освещалась в романах Ричардсона. Стерн все это переосмысливает и переоценивает, не допуская ни малейшей идеализации. Под его пером семейная идиллия превращается в фарс. «Тристрам Шенди» – это яркая, самобытная пародия на семейно-бытовой роман.

Провинциальный сквайр Вальтер Шенди, разбогатевший на торговле, предстает перед нами как личность во всех отношениях незначительная. Он всецело погружен в мелочные расчеты и семейные дрязги, он самовлюблен и эгоистичен. Иронический комментарий писателя беспощадно разрушает мнимое величие Вальтера Шенди, обнаруживая его суетность и тщеславие. Самым «стерновским» героем является дядя Тоби. Его образ противостоит образу Вальтера Шенди. Дядя Тоби – герой чувствующий. Он отзывчив и добр, прост и искренен. И хотя его жизнь столь же пуста, как и существование Вальтера Шенди, Стерн пишет о нем с мягким юмором. Ему импонирует доброе сердце и отзывчивая душа этого милого и странного чудака. Если Вальтер Шенди кичится своей мнимой ученостью, то дядя Тоби предается игре. Он тешит старость игрой в войну. На поляне сооружаются военные крепости, ведется их осада. В пылу «сражений» дядя Тоби ощущает себя героем. Военное дело – его «конек» (hobby-horse).

Теме «конька» в романе Стерна принадлежит очень важное место, точно так же, как и образам чудаков. Именно в чудачествах во всей полноте и проявляется человеческая натура: «Когда человек отдает себя во власть господствующей над ним страсти, – или, другими словами, когда его конек закусывает удила, – прощай тогда трезвый рассудок и осмотрительность!». Стерн убежден, что, не зная склонностей человека, его «конька», нельзя представить себе его характер.

«Конек», или «господствующая страсть», определяет поведение многих героев Стерна. «Конек» – это способ уйти от унылого однообразия повседневности, от трезвой расчетливости буржуа, от его удручающего практицизма. Эту способность отдаться какому-либо необычному увлечению Стерн определяет словом «шендизм». Главное действующее лицо романа – сам автор. Его образ сложен и динамичен. Личность автора определяет тональность повествования. Автор не только иронизирует над героями своего романа, он беседует с «проницательными» читателями и смеется над ними. Субъективно-лирическое начало в произведении Стерна играет важную роль. Именно это субъективно-лирическое начало и является тем важным принципом повествования, которое и позволяет самым активным образом включать в сотворчество воображение и самого читателя. Ориентация на активное читательское восприятие текста – важная составляющая этого романа. Напомним, что романное слово как особый «языковой образ» не может обойтись, с одной стороны, без диалога и драматизации языковой романной многоголосицы, а с другой, – без площадного, карнавального юмора в стиле Рабле. Об этой последней составляющей сразу и заговорили еще современники Стерна.

Так, со времени выхода в 1791 г. трактата Джона Ферриара «Комментарии к Стерну», впервые поставившего вопрос об источниках Стерна, принято говорить о Рабле как основном литературном предшественнике йоркширского пастора. А еще за тридцать лет до Ферриара, сразу же после выхода в свет первых томов «Тристрама Шенди», Вольтер и Дидро, не сговариваясь, назвали Стерна английским Рабле. Да Стерн и сам многократно говорил о своей любви к великому французу и просто включил отрывок из «Гаргантюа и Пантагрюэля» в собственный роман. Так что такое сопоставление представляется совершенно очевидным и оправданным.

Тема смерти занимает в «Тристраме Шенди» большее место, чем можно было бы ожидать от такой веселой книги. Умирает Йорик, уже само имя которого вызывает воспоминание о смерти (Гамлет). Смерть гонится (в самом прямом смысле этого слова) за Тристрамом, хоронят на страницах романа капрала Трима и дядюшку Тоби. И в прямых сентенциях Стерн снова и снова возвращается к теме смерти.

В «Тристраме Шенди» перекрещиваются два пласта – время в описываемых событий и время, в которое ведет свое повествование сам Тристрам. Один временной массив связан с зачатием, рождением и воспитанием Тристрама, а также любовными похождениями дядюшки Тоби с вдовой Водмен, другой – с тем моментом, когда Тристрам пишет свое жизнеописание, рефлектирует по этому поводу, ведет полемику по литературным и нравственным вопросам, беседует с «милой Дженни» и с благоразумным Евгением. Сюда примыкает и седьмой том романа, описывающий путешествие взрослого Тристрама во Францию. Подобное временное разделение в сбитом или развернутом виде присутствует в каждом произведении, выдержанном в автобиографической форме. Предполагается, что рассказчик сам заполнит недостающие пробелы, дабы выстроить все по законам логики и освободить от этой работы читателя. Однако осознавая логику выбранной формы повествования, Стерн категорически отказывается подчиниться ее законам. Дело здесь не в том, что повествование доведено лишь до пятого года жизни героя, а в том, что «время Шенди-холла» устроено совершенно особым образом. С самого начала своего жизнеописания Тристрам обещает, что история романа дядюшки Тоби с вдовой Водмен станет венцом его рассказа. В то же время Стерн сразу дает понять читателю, что эти любовные похождения имели место до зачатия Тристрама. Доводя рассказ до решения одеть на Тристрама штаны, Стерн переходит к давно обещанной им теме отношений дядюшки Тоби и вдовы Водмен. Развивая эту тему в конце шестого, восьмом и девятом томах, автор в финале романа и хронологически, и возвращением к исходным мотивам, и упоминанием в последней фразе сказки про Белого Бычка возвращает нас к первым страницам романа.

Перед нами парадоксальная картина. Мы знаем, что с течением времени персонажи романа должны умереть, но время, в котором они живут, замкнуто и этим течением не обладает. Средством снятия этого неразрешимого противоречия является для Стерна «отступательное искусство» (термин, принадлежащий самому Стерну): «… отступления – это солнечный свет, это жизнь и душа чтения, заберите их, например, из этой книги, вы можете с тем же успехом забрать всю книгу вместе с ними…». Более того, Стерн заставляет Тристрама осознавать такую технику письма как конструктивно важную для романа и глубоко увязанную с временным аспектом повествования в его соотношении с проблемами жизни и смерти: «В текущем месяце я стал на целый год старше, чем был в это же время двенадцать месяцев тому назад, а так как я… все еще не могу выбраться из первого дня моей жизни, то отсюда очевидно, что сейчас мне предстоит описать на триста шестьдесят четыре дня жизни больше, чем тогда, когда я впервые взял перо в руки; стало быть, вместо того, чтобы, подобно обыкновенным писателям, двигаться вперед со своей работой по мере ее выполнения, я, наоборот, отброшен на указанное число томов назад… при таком расчете я бы жил в триста шестьдесят четыре раза скорее, чем успевал бы записывать свою жизнь. Отсюда неизбежно следует… что чем больше я пишу, тем больше мне предстоит писать…».

Отступательное движение заменяет поступательное. Из мира линейного времени с его железными неотвратимостями вычленяется особым образом устроенное время эксцентричного балагана Шенди-холла, самодовлеющее, замкнутое и потому не знающее смерти. Речь здесь идет, разумеется, не об объективном возврате к циклическому представлению о времени, исторически уже невозможному, но о субъективном стремлении к такому возврату, а верней, о релятивизации и дискредитации, хотя бы в пределах романа, представления о линейном времени человеческой жизни, единственным и неизбежным концом которой является смерть. Время в этом эксцентричном романе представлено как исключительно субъективное и полностью зависящее от психологии восприятия как самого автора, так и читателя, которого постоянно стремятся «заразить» этой поэтикой «отступательного искусства». Именно лирические отступления создают ту критическую массу, которая, по законам диалектики, переводит роман из одного, традиционного качества прямого рассказа о жизни героя, в нечто иное: роман перестает быть простым литературным жанром, а переходит в разряд особого художественного мышления, которым автор щедро делится со своим читателем. И в этом смысле Стерн добивается самого невероятного: его причудливая игра со словом преодолевает, в конце концов это самое слово, переводя смысл художественного высказывания полностью в подтекст, в стихию говорящего молчания. Это та самая стихия, которая уже смогла заявить о себе в образе молчаливого Пятницы в первом романе подобного типа, в «Робинзоне Крузо» Д. Дефо.

Английский литературовед Рональд Паульсон считает, что стернианская двусмысленность, недоверие к возможностям слова есть усилие передать иррациональный, невыразимый словесно смысл. Именно к этой цели в самом начале XX века будут стремиться модернисты и, прежде всего, Джеймс Джойс в своем знаменитом «Улиссе».

Роман «Сентиментальное путешествие» продолжает магистральную линию творческих исканий Стерна. Уже в самом названии его сформулирована художественная программа писателя. Путешествие пастора Йорика по Франции – это путешествие «сентиментальное», и потому было бы напрасным искать в его описании точные факты или определенные события. Стерн передает движение душевной жизни своего героя – натуры восприимчивой и чувствительной. «О, милая чувствительность! – восклицает Стерн. – Неисчерпаемый источник всего драгоценного в наших радостях и всего возвышенного в наших горестях!» Основная сфера интересов Стерна-романиста – изображение мира чувств. Первостепенное значение приобретает то, каким образом воспринимает Йорик увиденное, какие ассоциации рождает у него та или иная встреча, то или иное впечатление.

Образ пастора Йорика, перешедший из романа «Тристрам Шенди», становится в «Сентиментальном путешествии» основным, сливаясь с образом автора. Имя Йорика появляется в произведениях Стерна не случайно, оно имеет определенную литературную традицию: это имя умершего шута из трагедии Шекспира «Гамлет». Принадлежность героя к стихии шутовства определяет сам тон повествования, одновременное сочетание в нем иронии и мудрости. Образ воскресшего шекспировского Йорика является как бы дополнительным рычагом опрокидывания старой эстетической системы, внедрения принципа относительности, изменчивости, душевной текучести. Через данную аллегорию в роман привносится также «метафизическая тема смерти».

Йорик обладает даром едкой насмешки, и вместе с тем он – шут, развлекающий людей. Натура Йорика противоречива, переживаемые им чувства многообразны. Стерн прослеживает, как гордость взаимодействует с осторожностью, как лицемерие прикрывает скупость, любопытство одерживает верх над осмотрительностью и эгоизм торжествует над всем остальным. Любое чувство, зарождающееся и развивающееся в душе Йорика, для Стерна значительно. И вместе с тем подобный подход влечет за собой проявляющееся в романе стремление низвести подлинно большое и важное на уровень незначительного. Субъективизм становится основным принципом в подходе к явлениям.

На основании романа Стерна нельзя составить впечатление о жизни Франции, ее достопримечательностях, ее природе. Для «сентиментального путешественника» Йорика важны прежде всего его ощущения. И потому рассуждения Йорика об узниках, заключенных в Бастилии, и его монолог о рабстве и свободе занимают ничуть не больше места, чем его замечания по любому другому вопросу. Вирджиния Вульф замечает, что дорога Йорика была дорогой сознания, а главные приключения путешественника – движения его души. И между «Сентиментальным путешествием» и художественными поисками модернистов XX века будет немало общего.

Деление на главы в «Путешествии» есть и предлог для отступлений, которые являются одновременно внешним тормозом действия, и в то же время внутренней причиной его поступательного движения. «Сентиментальное путешествие» Стерна изобилует остановками. Главы его коротки, и, собственно, путешествие почти не совершается.

В. Шкловский называл «Сентиментальное путешествие» литературной игрой. По мнению исследователя, «Весь Стерн – это роман во время ремонта: старые мостовые сломаны, старые оценки, оценки нравственности, привычки, эмоции выворочены наизнанку, как вытершийся материал».

Литературное новаторство Стерна поначалу было воспринято его современниками как простая блажь или шалость. Если Дефо в «Робинзоне Крузо» создает новый мир, то Стерн создает новую область в самой литературе, явившуюся, по определению А. Елистратовой, «чудом литературной пиротехники». «Стерн, – добавляет она, – весьма вольно обращается с реалистическим нравоописательным романом, сложившимся в творчестве Дефо, Ричардсона, Филдинга, Смоллетта: разбирает его на «составные части», перемешивает их, создает забавные головоломки, расставляет читателям ловушки, дразнит воображение лукавыми двусмысленными намеками, объясняет пространно и длинно то, что не нуждается в объяснениях и отделывается недомолвками там, где читатель ждет от него решающего слова».

Можно сказать, что Стерн не только создает новую область (жанр) в литературе, но изобретает и сам способ создания новой области. «Сентиментальное путешествие», подобно «Тристраму Шенди», становится путешествием во внутренний мир героя… Так же, как и в первом романе, Стерн как бы ставит психологический опыт. Его герой, вырванный из привычной жизни, должен быть хладнокровным наблюдателем всего, что встречается ему на пути. Но эмоции, причуды, сложность характера не дают Йорику быть просто наблюдателем. Они делают его участником событий, накладывают отпечаток на его душу.

От приключенческого жанра и жанра путевых заметок роман отличает сам принцип членения его на главы. Если в приключенческих романах порядок глав соответствует порядку событий, а их названия – содержанию событий, то у Стерна, как отмечал В. Шкловский, «все внимание сосредоточено на способе повествования и на членении повествования… За условностью построения «Сентиментального путешествия» встает еще до этого не изображаемая в искусстве жизнь…». И эта не изображенная еще в искусстве жизнь находится в «говорящем молчании» созданного Стерном подтекста. Это произведение Лоренса Стерна оказало огромное влияние на мировую литературу. Жанр сентиментального путешествия получил широкое распространение во многих европейских странах, в том числе и в России. На русский язык оно было переведено в 80-е годы XVIII века. Одним из первых русских писателей, испытавших влияние Стерна-сентименталиста, был А.Н. Радищев. Он сам отмечал, что после прочтения «перевода немецкого Йорикова путешествия… на мысль пришло ему последовать».

Значительно большее влияние «Сентиментальное путешествие» Стерна оказало на Н. Карамзина, которого многие современники называли «чувствительным, нежным, любезным и привлекательным нашим Стерном». Карамзин не только сам с увлечением читал произведения Стерна, но и считал нужным познакомить с ним русского читателя. На страницах редактируемого им «Московского журнала» печатались отрывки из «Сентиментального путешествия».

К этой странной книге Стерна в XX веке неожиданно вернулись английские модернисты. Эксцентричность творческой манеры этого писателя XVIII века современные литературоведы напрямую связывают с «потоком сознания» М. Пруста, Дж. Джойса и В. Вульф. По общему признанию, учения Гуссерля и Хайдеггера изоморфны с творческой манерой Лоренса Стерна. Некоторые современные литературоведы даже склонны интерпретировать этот роман как чуть ли не одно из первых произведений постмодернизма. И в связи с этим можно сказать, что и поэма «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева вполне вписывается в общую традицию «Сентиментального путешествия» Лоренса Стерна.

В поэме «Москва-Петушки» для филологов заложен неиссякаемый материал для анализа. Здесь и параллели с библейским сюжетом, и отсылки к классической литературе, и мотивы карнавальной культуры Средневековья и Ренессанса, и много-много чего помимо этого. Следить при чтении этой поэмы важнее не за похождениями Венички, а за изменениями языка, которым написано произведение. В этом кроется самое интересное! В поэме отражены некоторые «уровни» русского языка, которыми пользовались в то время (да и сейчас):

Язык идеологии

Язык официозных газет

Язык производства

Язык религии

Язык искусства

Язык социального дна.

И каждый из этих «уровней» – это некие рамки, за которые в обыденной жизни ни в коем случае нельзя выходить. Ерофеев же как бы говорит, что он не укладывается в эти рамки. Он бесконечен! Получается в результате свободное существование в этом тексте романного слова, а сама поэма представляет собой не просто определенный образ повествователя, деклассированного элемента, а многоголосицу различных «образов языка», где роман является лишь театральной сценой, на которой и разыгрывается это великое карнавальное действие. Про «Москва-Петушки» можно сказать то же самое, что и про «Сентиментальное путешествие» Стерна, перефразируя слова В. Шкловского: «это роман во время ремонта: старые мостовые сломаны, старые оценки, оценки нравственности, привычки, эмоции выворочены наизнанку, как вытершийся материал». А в сухом остатке прямо у вас на глазах и с непосредственным вашим участием рождается абсолютно новое художественное бытие, не конкретный жанр, а тип художественного мышления по ахматовскому принципу: «О, если б знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда».

Французская литература XVIII столетия

XVIII век во Франции – это время упадка, разложения абсолютной монархии и подъема третьего сословия: царствование Людовика XIV закончилось бессмысленными разорительными войнами и финансовым кризисом, после его кончины в 1715 г., поскольку наследнику престола было всего пять лет, в стране устанавливается регентство Филиппа Орлеанского (1715–1723), которое характеризовалось разгулом и аморальностью нравов. После смерти регента в 1723 году 13-летний король Людовик XV поручил управление страной другому регенту, герцогу Бурбону. Через три года власть сосредоточилась в руках бывшего воспитателя короля кардинала Флери. Сам Людовик XV мало интересовался делами государства. Флери за счет некоторых финансовых реформ удалось на время улучшить положение государства, но основная масса населения испытала бремя новых тяжелых налогов. Помимо этого, положение ухудшилось еще и из-за того, что Францию втянули в войну за Австрийское наследство (1740–1748 гг.).

После смерти кардинала Флери Людовик XV решил править страной самостоятельно. Это был весьма легкомысленный правитель. Он тратил огромные средства на развлечения, разоряя государственную казну, окружал себя роскошью. При Людовике XV процветал фаворитизм. Королевские фаворитки оказывали влияние на государственную политику. Среди них особую известность получила маркиза де Помпадур, которая начиная с 1745 года стала свободно вмешиваться в государственные дела, пользуясь благосклонностью короля. Полная безответственность – характерная черта правления Людовика XV. Легенда приписывает не то королю, не то его фаворитке Помпадур знаменитую фразу: «После нас – хоть потоп». Эта фраза прекрасно характеризует то ощущение невозможности что-либо предпринять, чтобы приостановить неизбежное крушение феодального государства, которое выражается в стремлении урвать свою долю наслаждения, в настоящий «пир во время чумы».

Людовик XV умер в 1774 году. На престол взошел Людовик XVI. 20-летний король был полон надежд с помощью нескольких реформ ликвидировать политический кризис, разразившийся в последние годы правления Людовика XV. Но исправить положение уже было невозможно. Обстановка накалилась. В конце 1780-х годов положение усложнилось из-за нескольких неурожайных лет. В стране царил голод. В то же время королевская семья тратила огромные средства на роскошь. Жену Людовика XVI, Марию-Антуанетту, народ называл «госпожой Дефицит». Ей приписывалась фраза про то, что если у народа нет хлеба, то он может есть пирожные. Так, в 1788–1789 гг. во Франции сложилась революционная ситуация. Причиной ее стало очень жесткое имущественное расслоение – привилегированными сословиями являлись дворянство и духовенство, тогда как третье сословие и весь основной народ оказались политически бесправным. Основная часть населения была задавлена чудовищными налогами и находилась в бедственном положении. Великая французская революция (1789–1794) исправила это положение, она уничтожила феодализм во Франции и привела к полной победе некогда угнетенных масс.

Французская литература XVIII в. являлась неотъемлемой частью просветительского движения, вдохновившего и подготовившего революцию, но которое зародилось не в самой революционной Франции, а в благополучной Англии с ее конституционной монархией. Во Франции просветительская литература была весьма разнообразна и в жанровом, и в тематическом отношениях.

Равно как и в других европейских странах, французские просветители верили в разум, прогресс, разрешали проблему человека и его природы, признавая, что все люди от природы равны, умственное и нравственное их отличие объясняется различным воспитанием и условиями жизни. Они требовали переустройства человеческого общества на основе «естественных» законов, полагая, что зло в обществе появляется вследствие отрыва человека от природы, несоблюдения «естественных» прав. Политические теории французских просветителей претерпели эволюцию: первоначально, отрицая абсолютизм, тормозивший прогресс, они обосновывали теорию «просвещенной монархии» и одобряли ограниченную конституционную монархию английского образца, но ко второй половине столетия уже признают республику наиболее естественной и справедливой формой власти. Философской основой идеологии французских просветителей являлся тесно связанный с развитием наук, накоплением материала во всех областях научного познания мира материализм XVIII в. (работы Мелье, Ламетри, Дидро, Гольбаха, Гельвеция), согласно которому материя – это единственная субстанция во Вселенной, а время, движение, пространство – составляющие материи, сознание и бытие как атрибуты материи едины. На протяжении всего XVIII в. развивался просветительский классицизм, в жанрах которого (ода, трагедия, эпическая поэма) появляются актуальная философская и политическая проблематика; просветительский реализм теоретически обосновывается в работах Дени Дидро (1713–1784) и наиболее полно выражается в жанре романа; сентиментализм развивается параллельно с просветительским реализмом со второй половины столетия. Историю литературы французского Просвещения условно делят на три этапа.

Первый (с 1715-го по 1750 г.) период отличался умеренной оппозиционностью; в литературе происходит становление основных жанров, важнейшим из которых становится роман (мемуарный роман или роман в письмах), повествование в котором, как правило, велось от первого лица для придания достоверности происходящему, причем появляются несколько его разновидностей. Прежде всего – роман нравов, отражавший социальные и моральные закономерности жизни (основоположник – Ален-Рене Лесаж, 1668–1747 гг.), перешедший от переводов испанских плутовских романов к оригинальному творчеству («Хромой бес», «Похождения Жиль Бласа из Сантильяны»). Романы Лесажа не отличаются мастерством композиции, состоят из цепи приключений героя, в них нет глубокого проникновения во внутренний мир персонажа, но самое главное, в них нет стихии романного слова. Они слишком традиционны и больше напоминают не просветительский реализм, а испанское барокко, то есть то, что французский классицизм относил к разряду низкой литературы. Для сравнения напомним, что великий роман Даниеля Дефо «Робинзон Крузо» выходит в свет в 1719 году. Роман как литературный жанр в рамках французского классицизма, влияние которого мы ощущаем на протяжении всего периода французского просвещения, воспринимается поначалу как нечто недостойное внимания большого художника. Извечные соперники французов англичане в этом вопросе быстрее поняли все перспективы такого непростого эстетического явления, как роман. Им и принадлежит пальма первенства. Дефо задал тон, моду, если хотите, на роман. Французы в данном случае были вторыми. Влияние классицизма с его ориентацией в основном на высокую поэзию, оду и трагедию, с его пренебрежением к роману было очень сильно во Франции. Эта инертность классицизма и не позволила сразу увидеть в романе перспективы развития. Совершенно справедливо считается, что если классицизм был периодом расцвета поэзии, то Просвещение – это проза, а главное, роман, причем, роман нового типа, в котором романное слово расцветает пышным цветом, как мы в этом смогли убедиться на примере английской прозы XVIII столетия.

Справедливости ради следует отметить, что, уступая своим заграничным коллегам, французы все-таки делали робкие попытки в освоении этого непростого жанра. Помимо сугубо бытового повествования в рамках поэтики испанской плутовской повести появляется и роман реально-психологический, основоположником которого является Пьер Карле де Шамблен де Мариво (1688–1763 гг.). Писатель в романах «Жизнь Марианны» и «Удачливый крестьянин» умело сочетает наблюдения над реальностью с анализом внутреннего мира героев, правдиво показывает парижский быт, жизнь третьего сословия, проявляя при этом демократичность. Мариво признает простого человека, утверждает равенство всех людей, независимо от происхождения или богатства. Здесь нет яркой героизации представителя третьего сословия, как это заявлено в «Робинзоне Крузо». Это лишь робкая, стыдливая претензия на право существования подобного героя. Персонажи Мариво не собираются, подобно Дон Кихоту, переделывать мир по образцу нового Эдема, они не сталкиваются с таинственно молчащей иной примитивной цивилизацией, в них нет и не может быть вселенского масштаба, эти еще во многом бледные герои не вступают в открытое противоречие с всесильной Природой. Среда обитания персонажей романов Мариво слишком узкая, слишком ограниченная. Романы этого писателя, конечно, психологические, но это психология, по выражению И.С. Тургенева, какая-то «больничная», или салонная.

Другим выдающимся создателем реально-психологического романа был Антуан Франсуа Прево (1697–1763 гг.) – писатель, издатель, переводчик. В романе «Приключение шевалье де Грие и Манон Леско» (1731 г.) Прево повествует о роковом и всепоглощающем чувстве, о страсти, не нуждающейся в согласии с разумом, о любви, которая обрекает героя на страдания, причем новаторское достижение писателя заключалось в том, что он сочетает в единое целое психологический анализ и достоверность в изображении бытовых и материальных условий существования своих героев, широко использует для раскрытия переживаний персонажей внутренний монолог (прием, слабо развитый в прозе XVIII в.), разрабатывает тему рока, характерную для романтической литературы XIX столетия. И на этом следует остановиться подробнее. Дело в том, что роман Прево появляется в рамках так называемой литературы французского либертинажа, осваивавшего, в основном, такую сложную и непредсказуемую сферу человеческой психики, как сексуальность. Но либертеном был и великий Мольер с его высокой комедией «Дон Жуан». Во Франции весь век Разума проходил под сенью повальной моды на Дон Жуана и на галантность, о которой мы писали выше. Нам представляется, что именно эта, теневая сторона всякой разумности, эта мода на галантность и секс в XVIII веке и способствовала тому, что французский роман, в начале своей истории уступая роману английскому в освоении стихии романного слова, именно через добрый французский либертинаж довольно быстро преодолел этот разрыв. Неприкрытая ничем сексуальность французских прозаиков и позволила им буквально ворваться в своих психологических исканиях в такие тайные лабиринты человеческой души, в такое логово Минотавра, куда вслед за ними кинутся лишь «неистовые романтики», а в дальнейшем теоретики психоанализа. Аббат Прево, безусловно, ярчайший представитель литературы либертинажа, но далеко не единственный. И здесь мы сделаем небольшой скачок во времени и сразу из первого этапа истории французской литературы данного периода перейдем к ее конечной стадии, к эпохе Революции. Такой проброс весьма показательный. Увлечение либертинажем приобретает значение некой константы. Роман Жана– Батиста Луве де Кувре «Приключения кавалера Фобласа» считается гривуазным, огромный успех его основан на эротической фабуле, на смелых положениях и эпизодах. При этом данное произведение написано накануне революции. Роман упоминается у М.Ю. Лермонтова в поэме «Сашка»: «Со всем искусством древнего Фоблаза» и у А.С. Пушкина в «Евгении Онегине»: «…Его ласкал супруг лукавый, // Фобласа давний ученик, // И недоверчивый старик, // И рогоносец величавый…». Тема Фобласа в творчестве Пушкина не привлекала внимания исследователей. Между тем ее постановка вполне закономерна. Роман Луве де Кувре хранился в библиотеке Пушкина, входил в круг чтения его окружения, имя Фобласа не раз упоминается Пушкиным в поэзии и прозе 1820-х гг., в его творчестве мы встречаем реминисценции из «Фобласа». Проблема «Пушкин и Луве де Кувре» отнюдь не сводится к анализу прямых упоминаний и реминисценций, она значительно шире.

Помимо Пушкина «Фоблас» встречается и у Ф.М. Достоевского в «Двойнике», у Герцена в «Кто виноват?», у Чернышевского в «Что делать?» и у Гончарова в «Обрыве»: «…Картинами фоблазовских нравов…». При этом роман является историческим документом, относящимся к одному из переломных моментов в истории, показывает жизнь французского общества накануне Французской революции.

Роман Луве де Кувре «Любовные похождения кавалера Фобласа» (Les amours du chevalier de Faublas 1787–1790) – типичное произведение галантного и вольнодумного века, когда авантюрно-приключенческий роман, приобретая оттенок фривольности, отвечающий коммерческому интересу, перемещается из центра на периферию литературы и покидает ранг «высокой» беллетристики. «Фоблас» объединяет, как это часто свойственно массовой литературе, элементы многих жанров: острый сюжет авантюрного романа, вольномыслие философской повести, фривольность «галантной» литературы, стремление к бытовому правдоподобию «плутовского» романа и чувствительность сентиментализма. Дидактическое письмо, историческая повесть, монастырская новелла, исповедь и комедийная сценка сменяют многочисленные приключения. Эклектичность, излишняя фривольность и явная непоследовательность назидательного конца (он создавался уже во время революции, принесшей пуританскую строгость нравов) – все это определило место «Фобласа» в мировой литературе как произведения массовой беллетристики. Однако «Фоблас» обладает и многими достоинствами, которые выделяют его из ряда «галантных» романов и возвышают над обычным уровнем массовой литературы. Как это часто бывает с произведениями популярной беллетристики, «Фоблас» в чем-то формировал вкусы эпохи, внося в литературу тот элемент новаторства, которому суждено было найти дальнейшее развитие в литературной традиции. Прогрессивное звучание романа отражало политическую позицию его автора. Луве де Кувре (1760–1797) – активный деятель революции, член Конвента, сторонник жирондистов, голосовавший за казнь короля (правда, с оговоркой отсрочки), прославился речью против Робеспьера, в которой были сконцентрированы все обвинения жирондистов, за что он подвергся во время правления якобинцев суровым гонениям. В его творчестве отразились политические страсти эпохи. Роман насыщен крамольными политическими намеками, критикой социального неравенства, в нем чувствуется дыхание приближающейся революции. Уже первая страница передает это ощущение. Пятнадцатилетний Фоблас, въезжая в Париж, видит зловещую нищету окраин: «Опыт еще не научил меня тому, что повсюду дворцы скрывают за собой трущобы, роскошь порождает нищету и что великое изобилие для одного порождает крайнюю нищету для многих». По мнению исследователей, в «Фобласе» царит стихия театра. Бесчисленные переодевания, розыгрыши, путаницы создают атмосферу, напоминающую «призрачный мир» комедии. Словесные дуэли, остроумные перепалки, игривые намеки, repartie vive (находчивое острое слово) пронизывают ткань романа и роднят его с веселой пьесой. Фривольность ситуаций и диалогов генетически восходит во многом к итальянской комедии XVI в. (Ариосто, Довици, Макиавелли, Аретино). Но в еще большей степени здесь, на наш взгляд, дает знать о себе «Дон Жуан» Мольера с его вечно меняющейся сущностью главного героя. Помимо всего прочего Луве де Кувре многое роднит и с комедиями Бомарше. Луве де Кувре, сочетая дар романиста и комедиографа, «драматизирует» роман, подавляющую (около восьмидесяти процентов) часть текста «Фобласа» составляют диалоги. Без всяких оговорок и предупреждений Луве де Кувре разрывает эпическое повествование чисто комедийными сценками, в которых авторское вмешательство ограничивается лишь обозначением действующих лиц, «репликами в сторону», «ремарками». Стремясь создать образ привлекательного «бытового злодея», Луве де Кувре награждает своего героя великодушием, храбростью, добротой, всевозможными рыцарственными свойствами и в отличие от других «литературных Дон Жуанов» делает его неспособным к холодному расчету, осознанной тактике и притворству. «Я никогда не соблазнял, я всегда сам увлекался», – говорит он. Создавая образ, в котором крайняя чувствительность сочетается с необузданной чувствительностью, непосредственность эмоций с легкомыслием, Луве де Кувре стремился передать черты национального характера: «Я старался, чтоб Фоблас, легкомысленный и влюбчивый, как нация, для которой он был создан, имел, так сказать, французский облик. Я хотел, чтобы в нем находили язык, тон и нравы моей родины».

Жан-Батисту Луве де Кувре удалось создать образ, который остался в памяти читателей, пережил свое время, вошел в галерею знаменитых «Дон Жуанов» и наравне с мольеровским героем, Лавлейсом или Вальмоном стал именем нарицательным.

Роман «Фоблас» обычно рассматривают в паре с таким шедевром, как «Опасные связи» (1782 г.) Шодерло де Лакло, знаменующим важный этап в становлении европейского реалистического романа, благодаря созданию сложных и многоплановых реалистических характеров, умению воспроизводить душевную жизнь персонажей во всех противоречиях. Написанный в эпистолярный форме и, на первый взгляд, посвященный анализу любовного чувства, роман, прежде всего, раскрывает сущность каждого из героев, исследует природу жизненных закономерностей, определяющих их судьбу. В центре повествования образ безнравственного дворянина де Вальмона – циничного соблазнителя, душевно испорченного, самолюбивого, развращенного, но одновременно утонченно-светского и интеллектуального вольнодумца. Изображая Вальмона, де Лакло продолжает мольеровскую традицию либертинажа, представленную в «Дон Жуане», однако, в отличие от своего литературного предшественника, истинного либертена, де Вальмон направляет все свои многочисленные таланты на сведение житейских счетов, превращает их в орудие тщеславия и интриги. Опираясь на традиции предшественников (классицизм XVII в., эпистолярный и мемуарный романы, моралистику Ларошфуко и др.), автор в «Опасных связях» подвергает критике цивилизацию, основанную на безраздельном господстве рассудка и пренебрегающую чувствами. По де Лакло, рафинированный интеллектуализм его аристократических героев (де Мертей, Вальмон), при полном отсутствии человеколюбия, становится опасной силой и перерождается в бездушную расчетливость, бесплодные поиски ожесточившегося ума. Но все они (и Кювье, и Лакло – писатели либертены, к которым можно отнести и творчество маркиза де Сада, и Кребийона-сына, и многих других авторов этого очень модного тогда направления) являются лишь тенью века Просвещения и Разума. Их творчество традиционно не включалось в магистральные направления исследований. Но, по нашему мнению, именно эта Тень Просвещения и позволяет лучше понять весь сложный и противоречивый век Разума. Находясь в тени, данные авторы через сексуальность создавали оппозицию рассудку, показывая его ограниченность, его скрытое безумие: именно они вносили элемент карнавальности и драмы, именно они вступали в веселый, провокационный диалог с, казалось бы, незыблемыми истинами и выводами Рассудка. Благодаря им французский роман не ограничился лишь схоластическими высокими философскими сентенциями, а приобрел плоть и кровь обычных людей, стал материально ощутимым, а не отвлеченным повествованием. На первом этапе развития литературы французского Просвещения царствует как раз этот философско-отвлеченный жанр романа, который еще и романом-то в полном смысле слова назвать трудно.

Создателем философского романа-трактата считается прозаик, историк, социолог, один из первых французских просветителей Шарль Луи де Секонда, барон де Монтескье (1689–1755), который в романе «Персидские письма» размышляет над закономерностями развития политической, государственной жизни Европы и Востока, сравнивая две цивилизации.

Крупнейшим явлением первого периода французского Просвещения явилось творчество писателя, драматурга, историка, философа, публициста Вольтера (Франсуа-Мари Аруэ, 1694–1778), участвовавшего во всех областях общественной жизни и писавшего во всех существующих тогда жанрах.

Вольтер (Франсуа-Мари Аруэ)

Но если французское Просвещение так многим обязано предшествующему ему галантному веку, то при чем здесь серьезная философия Вольтера, например? И так ли уж он был серьезен и действительно не отдал ни малейшей дани веку, в котором безраздельно царствовал образ беспутного мольеровского Дон Жуана? Вольтер был тщедушен и узкоплеч, невысок ростом, никогда не служил в армии, не умел держать шпаги. Пушкин любил сочинять лежа в постели, потому что в постели сочинял великий Вольтер. Великий Вольтер часто сочинял в постели, потому что не мог с нее встать из-за желудочных колик, простуд и прочей хвори. И такой кавалер до самой старости пользовался бешеным успехом у женщин. Вольтер с ними разговаривал, он писал им письма (иногда из соседней комнаты), посвящал им стихи. Во всем этом было гораздо больше изящной словесности, чем искренней страсти, но тогдашние дамы любили красноречие. Открытие того, что ум – это сексуально, было сделано в век Просвещения. И ум великих просветителей, бесспорно, обладал мощной сексуальностью. Заработав свои первые большие деньги на издании в Англии поэмы «Генриада», Вольтер на следующий же, 1729 год, попытался их инвестировать в крупную аферу.

Проконсультировавшись с товарищем-математиком, Вольтер через подставных лиц скупил почти все билеты выигрышной муниципальной лотереи. По расчетам Вольтера, в случае выигрыша затраты на скупку бумаг окупились бы с лихвой, он получил бы чуть ли не миллион ливров. Вольтер действительно успел обналичить часть выигравших билетов, но затем пошли слухи, и, так как скупка билетов в интересах одного лица была незаконной, Вольтеру пришлось уехать из Парижа, чтобы дать утихнуть скандалу.

Напомним, что изобретателем лотереи был известный любовник XVIII века Казанова. Сама же поэма «Генриада» Вольтера является единственным в своем роде произведением.

Автор ставил перед собой две задачи: дать Франции достойный ее национальный эпос, как сделали это Вергилий, Тассо, Камоэнс, подражавшие Гомеру, и вместе с тем прославить разум, поразить фанатизм, воспеть идеального государя, установившего в стране веротерпимость, потушившего религиозные войны, короля-страдальца, погибшего от руки фанатика. Но эту довольно скучную поэму, написанную по всем законам просветительского классицизма, нельзя воспринимать в творчестве Вольтера в отрыве от его «героикомической поэмы» «Орлеанская девственница». Она также посвящена теме разоблачения и осмеяния предрассудков и религиозного кликушества.

«Орлеанская девственница» – это фривольная пародия на поэму официального поэта Франции XVII столетия Жана Шаплена «Девственница, или Освобожденная Франция» (1656 г.). Французские аристократы любили тешить себя вольными картинами эротического свойства. Утонченный и галантный эротизм искусства рококо был в моде. Просветители, осуждая вкусы вельмож, тем не менее сами поддавались иногда всеобщему увлечению. Поэма Вольтера влилась в тот же поток, да и задумана она была на ужине у величайшего нескромника и вертопраха герцога де Ришелье, с которым Вольтер учился в коллеже.

Строгие люди говорили, что скабрезности, какими полна поэма, могут причинить непоправимый ущерб морали. Веселые люди им отвечали, что шутка никогда не приносит зла, что серьезные идеи могут жить не только в жестких рамках силлогизма, но и в радостно-игривом каламбуре, в смеющемся стихе, в остроте, намеке и нескромной сценке интимного свойства. Некоторые современники Вольтера говорили, что поэт, осмеяв Жанну д‘Арк, обошелся с ней более жестоко, чем епископ города Бове, который сжег ее на костре. Вольтер, конечно, был циником: он показал Жанну обольщаемую, показал ее в самых двусмысленных и неприличных сценах.

«Орлеанская девственница», одно из самых скандальных, но более других любимое самим автором произведение Вольтера. Как о своем «самом любимом произведении (de tous mes ouvrages, celui que j’aime le mieux)» Вольтер вспоминал об «Орлеанской девственнице» в беседе с мадам Сюар, навестившей его в Ферне в 1775 г. Именно по этой причине, согласно авторскому особому предпочтению, мы и должны заострить наше внимание на общей проблеме, обозначенной как Тень Просвещения. Разум и Эротизм – вот два полюса всего этого периода в европейской истории, оставившего после себя неизгладимый след во всей последующей западной культуре.

Поэма Вольтера представляет собой типичную рамочную историю. Ее сюжет – явление Жанны д’Арк ко двору Карла VII и освобождение французскими войсками под ее предводительством Орлеана, осажденного англичанами – постоянно переплетается с отдельными, часто не связанными с основной фабулой новеллами, в которых Жанна даже не упоминается.

Считается, что сложная структура «Орлеанской девственницы» была заимствована автором у Лудовико Ариосто. На основе его рыцарской эпопеи «Неистовый Роланд» (1502–1532) был создан жанровый тип рокайльной поэмы Вольтера, разработана система персонажей и сюжет, весьма упрощенный и выстроенный в симметрическую композицию, с повторами и вариациями отдельных мотивов. Под влиянием Ариосто в поэме появились индивидуализированный образ повествователя, от чьего имени велся рассказ, а также ссылки на труды несуществующих авторов, якобы писавших о Жанне ранее и заслуживающих всяческого доверия (так называемая «цитатная ирония»). Из «Неистового Роланда», как полагают, были заимствованы и некоторые мотивы «Орлеанской девственницы»: эротические преследования, удаленность мира волшебства от мира людей, а также – встреча героя (Жанны д’Арк) с верным спутником, крылатым конем (ослом), и пережитые ими вместе приключения.

По версии Вольтера, осел появляется в жизни французской национальной героини в самый ответственный момент. Жанна примеряет доспехи, доставленные ей св. Денисом, покровителем королевства, и рассматривает свое новое вооружение: шлем Деборы, булыжник Давида, клинок Юдифи и ослиную челюсть, послужившую в свое время Самсону. Единственное, чего ей не хватает, чтобы быть полностью готовой к встрече с врагами-англичанами, – боевого коня: «У героини конь обязан быть; / У злого ль конюха его просить? / И вдруг осел явился перед нею, / Трубя, красуясь, изгибая шею». Верхом на нем Жанна устремляется сначала в Тур, дабы вырвать из сладких объятий Агнессы Сорель Карла VII; вместе с королем скачет под Орлеан, где громит врагов; оказывается в замке Гермафродита; пропадает на некоторое время из поля зрения читателя, чтобы затем вновь объявиться под стенами Орлеана, дать решающий бой англичанам и одержать победу.

Указание на близость осла Жанны и Гиппогрифа, придуманного Ариосто, действительно содержится в тексте Вольтера:

Так некогда Пегас в полях небесных

Носил на крупе девять дев чудесных,

И Гиппогриф, летая на луну,

Астольфа мчал в священную страну.

Они и правда похожи: оба – крылаты, оба – чудесного происхождения, оба верно служат своим хозяевам. Однако различий между ними гораздо больше, нежели сходства.

Несмотря на то, что владельцу Гиппогрифа Астольфу отводится по сюжету важная роль (он должен излечить от безумия Роланда, доставив с Луны его ум), его – в отличие от Жанны д’Арк – нельзя назвать главным действующим лицом поэмы. Это всего лишь веселый искатель приключений, а не последняя девственница французского королевства, призванная спасти страну от захватчиков. Его Гиппогриф, будучи, безусловно, фантастическим существом, не является тем не менее посланцем небес, тогда как осла, наравне с доспехами и оружием, дарует Деве сам Господь. Гиппогрифа же вырастил Атлант, чей замок разрушает Астольф, который после гибели хозяина забирает его питомца себе.

И все же главное отличие между ослом Вольтера и Гиппогрифом Ариосто кроется в природе их отношений с хозяевами. Астольф, насколько можно судить, не испытывает к своему спутнику какой-то особенной привязанности – он и до появления в его жизни Гиппогрифа совершил множество прославивших его подвигов. Жанна, напротив, получает крылатого осла именно для того, чтобы исполнить свою миссию. Это таким образом – животное-помощник, персонаж, хорошо знакомый как по волшебным сказкам, так и по средневековым рыцарским романам и жестам. Достаточно вспомнить Грани, Бабьеку, Вельянтифа, Тансандора – боевых коней Сигурда, Сида, Роланда, Карла Великого, чтобы понять, какую роль должен в идеале играть осел Орлеанской Девы. На деле, впрочем, все оказывается далеко не так просто: осел, согласно Вольтеру, обязан не только служить Жанне в бою, но и охранять ее девственность, являющуюся залогом ее успеха: «Итак, осел, которому Денис / Доверил честь…».

Парадокс ситуации (и ее комизм) заключается, однако, в том, что осел не может исполнять свой долг, будучи влюбленным в Жанну:

Давно питая в сердце тайный пыл

К прекрасной Девственнице, полной сил, —

Строй нежных чувств, которые едва ли

Ослы простые на земле знавали.

И как только в посланца небес вселяется демон, он спешит воспользоваться представившимся случаем и соблазнить свою прекрасную наездницу:

Святой осел забыл тотчас же стыд:

Из стойла прямо в спальню он спешит,

К постели, где, пленившись сладкой ложью,

Иоанна сердце слушала свое.

Страстные речи влюбленного осла пленяют Жанну и поселяют в ее душе смятение:

Иоанна д’Арк, терзаема сомненьем,

Конечно, втайне польщена была

Таинственным и сильным впечатленьем,

Произведенным ею на осла.

Однако сила духа, мысли о Франции, помощь св. Дениса и Дюнуа помогают ей справиться с собой – она отвергает «адские соблазны», несмотря на всю их привлекательность.

Что же касается осла, то его явная влюбленность в Жанну как раз и делает сомнительным его сопоставление с Гиппогрифом Астольфа, который, как известно, никаких нежных чувств к своему хозяину не питал. Очевидно, что прообраз крылатого спутника Орлеанской девы следует все же искать в других литературных источниках, указания на которые, впрочем, содержатся в тексте самой поэмы.

С этой точки зрения выбор осла на роль верного спутника Жанны д’Арк обретает особый смысл, ибо ни одно другое животное в Древней Греции не обладало столь стойкими сексуальными коннотациями. Здесь существовала масса весьма непристойного характера мифов, главным действующим лицом которых выступал именно осел. Он становился непременным участником празднеств в честь бога Диониса – фаллогогий, кульминацией которых являлся торжественный вынос фаллоса. Осел символизировал и плодородие, поскольку был связан с культом хлеба, винограда и даже роз. Считалось также, что его копыто способствует внутриутробному развитию плода и помогает при родах, а вывешенный в саду или на поле череп ослицы влияет на оплодотворение. Мотив осла как похотливого животного дает знать о себе и в «Метаморфозах» Апулея, с которыми был прекрасно знаком Вольтер. Заимствовав у Апулея тему осла как фаллического животного, катание на котором означало в символическом плане потерю девственности, Вольтер развил этот мотив, доведя его до логического конца. Его Жанна д’Арк не только теряла девственность, на что указывало наличие у нее чудесного спутника. Вопреки надеждам св. Дениса, она оказывалась вполне сговорчивой особой, готовой отдаться влюбленному в нее Дюнуа, несмотря на то что подобное поведение наносило, возможно, непоправимый урон будущему Франции. Насколько можно судить, первые читатели Вольтера прекрасно поняли скрытые в его поэме намеки, ибо скандал, разразившийся во Франции после публикации «Орлеанской девственницы», явно превосходил по своим масштабам ожидания автора и не утихал еще в течение последующих ста лет. Благодаря именно этой поэме появилось такое широко распространенное явление, как «вольтерьянство», считавшееся синонимом самого отчаянного вольнодумства. Но «вольтерьянство», как мы видим, немыслимо без идей либертинажа, без гиперсексуальности Дон Жуана. «Вольтерьянству» присуща критика отечественной «Старины» и призыв к немедленным реформам. А что могло сравниться с такой откровенной критикой отечественной «Старины», как не герои-комическая поэма «Орлеанская девственница», вызвавшая небывалый скандал во всем тогдашнем мире.

Конечно же, Вольтер известен нам прежде всего как создатель знаменитых «Философских повестей», таких, как «Кандид» и «Простодушный», но, говоря о Тени эпохи Просвещения, мы неизбежно должны заглянуть и туда, где эта тень проявилась непосредственно в судьбах тех, кого считали «властителями дум». В главе «Голубые глаза» из первоначальной редакции повести Вольтера «Задиг» безобразный горбун, которому нужно соблазнить царскую жену, с помощью 4 тыс. золотых достигает цели в первый же день, жрец, действующий красноречием, – лишь через четыре дня. Словами можно двигать горы, полагал Вольтер, но быстрее их двигать все-таки деньгами. И Вольтер действительно смог нажить себе огромное состояние благодаря бесчисленным финансовым спекуляциям. Как автор «Философского словаря» Вольтер называл войну «проклятием, тяготеющим над нами и губящим нас самым ужасным образом». В качестве поставщика французской армии во Фландрии Вольтер по итогам одного 1748 года заработал 17 тыс. ливров, дебиторская задолженность королевской казны на эту сумму – самый крупный актив Вольтера в его балансе 1749 финансового года (общая сумма активов превышала по году 74 тыс. ливров). Общий валовой доход Вольтера от участия в операциях по снабжению армии оценивается в 600 тыс. ливров.

Хлеб был товаром стратегического значения. Хлебная торговля была настолько жестко регламентирована правительством, что никакие чисто рыночные крупные операции с этим продуктом были в принципе невозможны. Для того чтобы торговать хлебом на широкую ногу, осуществляя поставки за пределы одной отдельно взятой провинции, нужен был административный ресурс. И у Вольтера он в конце 1740-х годов ненадолго появился: поэта приблизили ко двору.

Интересно, что Вольтер не стремился афишировать своего участия в проекте. Все знали, что войска во Фландрии кормит Пари-Дюверне. Именно его французский маршал Ноай называл «мучным генералом», о Вольтере помину не было. Оно и понятно: инсайд о заработках на поставках в действующую армию обрушил бы акции Вольтера на европейской бирже Просвещения. Но именно отсутствие хлеба в Париже, например, накануне взятия Бастилии, и спровоцировало начало революции, вдохновителем которой, как все справедливо полагали, был непосредственно Вольтер. Оказавшись при прусском дворе, Вольтер немедленно занялся спекуляциями с саксонскими ценными бумагами. Предприятие закончилось для него плачевно: операции были незаконны, Вольтер не сошелся в процентах с посредником, состоялся суд, пришлось списать 1 тыс. ливров финансовых потерь. Фридрих, выписывавший себе философа для собеседований, а не придворного спекулянта, был в ярости. Но Вольтера было не переделать. Еще много раз до конца жизни он зарабатывал сотни тысяч, терял их и снова зарабатывал. Много раз своими действиями он наносил, казалось бы, смертельные удары своей репутации. Чего стоит хотя бы всплывшая история продажи на рынке свечей, которые Фридрих ежемесячно в количестве 12 фунтов отпускал своему придворному философу бесплатно. Такая история из-под любого публичного политика вышибла бы пьедестал. Но Вольтер так и остался сидеть навеки в своих белых мраморных креслах работы скульптора Гудона, посмеиваясь над собой: проклятый авитаминоз, которым страдал просветитель, привел к тому, что все зубы выпали, а в результате – какая многозначительная улыбка получилась.

В конце жизни Вольтер приобрел поместье Ферней за 50 тыс. ливров. Буржуазная семья могла нормально прожить на 1,5 тыс. ливров в год, наемный работник в Париже – на 1 ливр в день. Конь, годный к строевой службе, стоил 250 ливров. Не слишком дорогой (суконный) костюм мужчины из третьего сословия, состоящий из штанов, чулок, камзола, кафтана и плаща, обходился примерно в 85–95 ливров (материал плюс пошив). Сапоги – 6 ливров, шляпа – 4 ливра. Карикатуры на Вольтера продавались отдельными оттисками по 6 су.

Поместье Ферней стоило целого состояния и превратилось в небольшое государство, где Вольтер мог творить расправу и суд, уподобляясь «просвещенным монархам». К этому времени материальное положение мыслителя значительно улучшилось и он смог позволить себе почти роскошный образ жизни. Он получал несколько пансионов от власть имущих из разных стран мира. Плюс полученное наследство от родителей, переиздание его литературных произведений и умение правильно вести финансовые операции – все это к 1776 году превратило некогда бедного философа в одного из богатейших людей Франции. Это означало лишь одно: его состояние превышало один миллион ливров.

Именно поместье Ферней стало местом паломничества философов изо всех стран мира. Здесь Вольтер провел почти двадцать счастливых лет. Все просвещенные путешественники считали своим долгом посетить философа-отшельника. Именно отсюда он вел обширную переписку, причем со многими августейшими особами: прусским королем Фридрихом II, российской императрицей Екатериной Великой, польским монархом Станиславом Августом, королем Швеции Густавом III и королем Дании Христианом VII. Даже в возрасте 65 лет Вольтер писал и отправлял сотни писем. По заказу российского правительства он написал «Историю Российской империи при Петре Великом», опубликованную в 1763 году. Его произведение показывало Петра Алексеевича как великого реформатора, сумевшего порвать с варварством и невежеством. Именно в фернейский период были написаны известнейшие повести «Кандид» и «Простодушный», показывающие ложь и лицемерие современного общества. В это же время Вольтер ополчился на роль католической церкви в политических гонениях и защищал ее жертвы, таких видных деятелей, как Серлен, Калас, граф де Лалли, шевалье де ла Барр. Воззвание философа из письма к Д’Аламберу (1760 г): «Раздавите гадину!» – было направлено против католицизма и абсолютной власти иезуитов. Впрочем, не менее известна и другая крытая фраза Вольтера: «Если бы Бога не было, его бы следовало придумать». Он, как истинный сын своего времени, считал, что только религия может сдерживать народ, и только помощь церкви поможет правительству держать третье сословие в узде.

А до этого в Швейцарии неподалеку от Женевы Вольтер купил маленькое имение и назвал его «Отрада». Именно здесь совместно с Дени Дидро и Жаном Д’Аламбером была создана знаменитая «Энциклопедия», прославившая имена этих философов на весь мир. Уже в 1755 году в пятом томе издания вышли статьи «Дух и душа», «Красноречие», «Изящество», принадлежащие перу Вольтера. В своей статье «История» философ усомнился во многих исторических событиях и их правильном освещении, особенно в той ее части, где описывались различные чудеса и видения. В очерке «Идолы и идолопоклонство» он упрекал христиан в поклонении идолам не менее чем язычники, только христиане при этом прикрываются высшими идеями и красивыми словами, но жертвы приносят не прямо, как это было у язычников, но тайно под покровом темноты и невежества. В 1757 году вышла статья «Женева», наделавшая много шума и позднее признанная неудачной. В этой статье Вольтер ополчился против теоретиков реформаторской церкви и, в частности, Жана Кальвина. С одной стороны, он воспевал свободолюбивых швейцарцев и их политический строй, и это звучало как критика французской политики. Но с другой стороны, Вольтер показывал Кальвина и его последователей как людей, опьяненных одной идеей и ради этого способных инициировать еще одну «Варфоломеевскую ночь».

На склоне лет, в 1778 году философ решил в последний раз посетить город своего детства и юности. В феврале он прибыл в Париж, где был встречен с огромным воодушевлением. Посещение столицы Франции было очень насыщенным: Вольтер посетил несколько раз заседания французской Академии наук, увидел премьерный спектакль своей пьесы «Ирен», вступил в масонскую ложу «Девять сестер», а спустя три месяца умер. Понимая перед своей кончиной, что католическая церковь попытается отомстить ему за все нападки, он формально исповедовался и причастился. Но архиепископ Франции Кристоф де Бомон посчитал, что раскаяние еретика было явно недостаточным, и отказал философу в христианском погребении. Близкие философа вывезли его тело в Шампань, где он и был похоронен. Такое небрежение к всемирно известному человеку, прославившему свою Родину, вызвало негодование у широких кругов населения. В 1791 году тело философа торжественно ввезли в Париж, где оно было вновь захоронено в Пантеоне, служившим усыпальницей для всех известных людей Франции. Вольтер был противником существующей материалистической школы и придерживался эмпирического (опытного) направления в науке. Философ отстаивал естественные права и свободы каждого человека: жизнь, свободу, безопасность, право собственности и всеобщее равенство без классов и сословий. При этом он понимал, что люди лживы и злы по своей природе, поэтому общество должно создать разумные законы для гармонизации общественных отношений. Интересно, что, отстаивая равенство, Вольтер, тем не менее делил общество на две большие группы: богатых и образованных людей и необразованных и небогатых, которые должны трудиться на высший класс. При этом бедным и трудящимся не обязательно давать образование, поскольку их ненужное образование и неверные рассуждения могут погубить весь государственный строй. При всех свободолюбивых взглядах Вольтер не был сторонником демократии, он ратовал за «просвещенную монархию». Он боялся народовластия и считал, что народ нужно держать в узде.

«Кандид»

Отправной точкой для создания «Кандида» стало реальное историческое событие – Лиссабонское землетрясение 1 ноября 1755 года. В повести оно занимает центральное место, в котором расходятся жизненные пути Кандида и наставника Панглоса, формируется любовная сюжетная линия Кандида и Кунигунды и начинаются настоящие приключения главного героя.

С композиционной точки зрения именно в этом пункте художественные события достигают своей кульминации. До прибытия в Лиссабон Кандид бесцельно скитался по земле, но обретение падшей возлюбленной активизировало его и бросило в самую гущу жизни. Мирный философ под влиянием любви вмиг превращается в защитника дамы сердца: в начале он убивает богатого еврея, затем инквизитора.

По прибытии героев в Южную Америку Кандид протыкает шпагой брата Кунигунды, не желающего видеть свою сестру замужем за человеком без семидесяти двух поколений предков, и делает это настолько естественно, словно всю жизнь только этим и занимался. Впрочем, все убийства в повести носят чисто внешний характер. Повешенные, сожженные, заколотые и изнасилованные персонажи неизменно оказываются живы в силу чудесных обстоятельств и мастерства лекарей.

Таким образом, автор отчасти оправдывает второе название своей повести – «Оптимизм», и отчасти дает читателю возможность развлечься в лучших традициях плутовского романа.

Приключенческое начало в «Кандиде» невероятно сильно. Путешествия главное героя по Европе, Южной Америке и странам Ближнего Востока служат основой для раскрытия современного Вольтеру мироустройства. Писатель показывает исторические и культурные реалии своего времени (например, военную экспедицию Португалии и Испании против парагвайских иезуитов в 1756 году или японский обычай топтать христианское распятие после торговли с голландцами), а также витающие в обществе легенды (о чудесной стране Эльдорадо). Кстати, именно мифическое государство всеобщего счастья и довольства становится в повести противопоставлением реально существующему миру.

Только в Эльдорадо люди не берут денег за обед, не крадут, не сидят в тюрьмах, не судятся друг с другом. У них есть все, что нужно для счастья, и это, безусловно, лучшая страна из всех возможных. В обычном же мире, вопреки разглагольствованием учителя Кандида, наставника Панглоса и его реального прототипа, немецкого философа Готфрида Лейбница, – все совсем не к лучшему.

Главный герой, носящий говорящее имя Кандид (то есть «искренний», «простодушный»), поначалу принимает слова своего учителя за правду, но жизнь учит его обратному. Каждый человек, который встречается юноше, рассказывает ужасающие истории своей жизни. Несчастья сопровождают персонажей вне зависимости от их социального положения: в «Кандиде» одинаково плохо живется и особам королевских кровей, и простым людям.

Женская красота Кунигунды, к примеру, становится для девушки настоящим проклятием: ее желают все мужчины, но никто, кроме Кандида, не хочет обладать красавицей на законных основаниях.

В повести «Кандид, или Оптимизм» Вольтер иронизирует над общественными представлениями и пороками, культурой и религией, чувствами и поступками. Французский просветитель устами своего героя, венецианского вельможи Покукуранте, весьма нелестно отзывается о навязывании обществом мнения о том, перед какими произведениями культуры человек должен преклоняться. При этом над самим Покукуранте автор тоже смеется, поскольку видит в нем личность не столько бунтующую, сколько прогибающуюся под общественные представления.

В некоторых репликах героев авторская ирония перерастает в целый анекдот. К примеру, Кандид объясняет убийство еврея и прелата тем, что «…когда человек влюблен, ревнив и высечен инквизицией, он себя не помнит». Кунигунда, плачущая об украденных бриллиантах, задается вопросом, на что жить дальше, и очень тонко, чисто по-женски, подмечает: «Где найти инквизиторов и евреев, которые снова дадут мне столько же?»

Сатирическое начало в повести неотделимо от философского. «Кандид, или Оптимизм» заканчивается мудростью турецкого старца, подсказавшего героям, как жить в мире, наполненном злом и страданиями. По мнению восточного мудреца, истинное счастье человека – в труде, и не распыленном по всей земле, а сосредоточенном на маленьком участке своего сада.

Дени Дидро

Второй период французской литературы XVIII века (1751–1789 гг.) связан, прежде всего, с деятельностью Дени Дидро (1713–1784) и энциклопедистов, составивших 35-томную «Энциклопедию, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел», обобщив все сведения, накопленные человечеством ко второй половине XVIII в.

Дидро был не только редактором и организатором, но и активным сотрудником «Энциклопедии…», написав для нее более тысячи статей по философским, политическим и эстетическим вопросам. «Энциклопедия…» выходила в радикальный период французского Просвещения, когда непосредственно подготавливалась революция, и была крупным общественно-политическим событием XVIII в.: с помощью достижений наук, искусств, философии «Энциклопедия…» боролась против феодально-абсолютистского государства, утверждала принципы нового буржуазного устройства, требовала политических прав для третьего сословия.

Путь к прогрессу энциклопедисты видели в том, чтобы пропагандировать знания, и писали свои статьи на основе материалистического понимания мира. Помимо работы над энциклопедией, Дидро проявил себя и как прозаик («Жак-фаталист и его Хозяин», «Племянник Рамо», «Монахиня»), сделав многое для дальнейшего развития французского романа. Так, роман «Монахиня» не только публицистичен, но и глубоко психологичен, причем душевные переживания героини рисуются автором в эволюции (сомнение, чувство протеста, открытое противостояние).

«Монахиня»

Предыстория замысла.

По-видимому, Дидро знал имевшую скандальный успех книгу о «Пророческой жизни сестры Марии Алакок, монахини монастыря визитандинок», которую, по свидетельству Барбье и Марэ, все читали.

Дидро не ограничивался книжными сведениями: у него к 1759–1760 гг. было накоплено много собственных жизненных наблюдений. Пребывание в иезуитской коллегии в юношеские годы; кратковременное заключение в монастырь в 1743 г., столкнувшее будущего автора «Монахини» с чудовищным произволом; трагическая судьба его сестры-монахини, сошедшей с ума; брат-священник, из-за которого Дидро глубоко задумывался над изменением человеческого характера под влиянием религии; история мадмуазель Леспинасс, подруги Д’Аламбера, заключенной в монастырь и бежавшей оттуда; близкое знакомство с делами монастыря «Босоногих кармелиток», куда один предприимчивый монах хотел заставить вступить Дидро, – таков далеко не полный перечень непосредственных наблюдений писателя.

«Дело» Маргариты Деламарр было тем ярким жизненным случаем, который подтвердил социально-философские воззрения Дидро на религию и ее учреждения, подсказал сюжетный замысел антиклерикального социального романа «Монахиня». И философские идеи, и жизненные наблюдения Дидро помогли ему в истории Маргариты Деламарр увидеть элементы жизненно-типического и вошли в образно-художественную ткань романа «Монахиня». Они были использованы или в качестве отдельных сюжетных эпизодов (например, история монахини, сошедшей с ума, навеяна судьбой сестры, побег – история м-ль Леспинасс и т. д.), или как критерий типичности фактов истории сестры Маргариты, не выступая прямо в форме отдельных сюжетных ситуаций на страницах романа. Ж. Мэ, подробно занимающийся проблемой реальной жизненной основы романа, неправ, соотнося роман лишь с историей Маргариты Деламарр. При таком решении названной проблемы становятся совершенно непонятными не только отступления от «дела» сестры Маргариты, но даже и следование ему. Строгий, продуманный отбор фактов истории монахини Деламарр – непосредственное использование одних, решительное изменение других, привнесение третьих – создает сюжетную тенденциозность романа, свидетельствует, что история «монахини из Лоншана» подверглась глубокому социально-философскому анализу в творческой лаборатории Дидро. Критерием этого анализа был общественный опыт писателя к 1760 г., включающий в себя и факты биографического характера, и широкие жизненные наблюдения, куда входят и «дело» Маргариты Деламарр, и философские размышления, обобщения, выводы, своеобразно преломленные в романе «Монахиня». Жизненная основа романа значительно шире, чем история Маргариты Деламарр, составившая его сюжетное ядро.

Эта широта жизненной основы романа, которая понимается не только как прямое или измененное воспроизведение отдельных авторских наблюдений в тексте романа, но и как основа отбора, типизации, проявляется в центральном образе.

Тонкое чутье художника и прозорливость философа сказались в том, что Дидро связал социальную критику старых феодальных учреждений – монастырей – с процессом рождения нового миросозерцания, с формированием характера нового человека.

Разум и ненависть к деспотизму – первопричины разлада Сюзанны с монастырской средой. На этом основано и внутреннее развитие конфликта всего романа.

Последовательные столкновения Сюзанны с настоятельницами, особенно с Кристиной, перерастают в конфликт мировоззрений. Блестящий мастер диалога, Дидро противопоставляет спокойную, вдумчивую аргументацию Сюзанны растерянности и беспомощности настоятельницы, которая не в состоянии опровергнуть Сюзанну и только бессвязно восклицает: «Это непостижимо!», «О господи! Что скажут наши сестры!». Диалог построен на изменении соотношения синтаксических периодов: короткие ответы Сюзанны сменяются страстной речью против монастырского образа жизни, а беспомощные попытки настоятельницы что-то объяснить переходят в короткие восклицания, почти лишенные смысла. Это изменение роли персонажа в диалоге подчеркивает победу Сюзанны. Не прибегая ни к ремарке, ни к описанию со стороны повествующей Сюзанны, Дидро передает несколько этапов психологического состояния участников диалога самим диалогом; это тот драматический прием, который органически войдет в художественную ткань романа XIX века.

Открытая композиция романа, повествование не о давно прошедших событиях, а о событиях совсем недавних, не в период успокоения и благополучия, а в наивысший трагический момент жизни героини, создают огромную драматическую напряженность. Сюзанна – не рупор просветительских идей Дидро, как это утверждалось в литературоведческой науке. В романе неизменно поддерживается дистанция между автором – философом-атеистом, и его неопытной, наивной, верующей героиней. Между ними и идет настоящий диалог, когда автор и герой оказываются в одной плоскости и у каждого есть свои убедительные аргументы. Это то, что потом получит развитие в «полифоническом» романе Достоевского. Так, П. Дэкс пишет, что в критике преобладает тенденция высмеивать некоторый схематизм, механистичность, прямолинейность Дидро, забывая о том, что он «открывает бесконечную перспективу развития французского романа Стендаля и Бальзака». В целом в «Монахине» можно выделить три наиболее значительных плана – это, во-первых, общество и семья, во-вторых – монастырь с его порядками, которые Дидро подвергает резкой критике, и в-третьих – в повести присутствует комплекс идей, связанный с таким понятием, как природа. Последнее понятие имело для просветителей особенно большое значение, так как природа рассматривалась ими как одна из основ существования человека. Этот план повествования Дидро связывает с образом Сюзанны Симонен. Сюзанна выступает в повести не только как реальная конкретная личность, но и как обобщенное выражение естественных устремлений человека, свойственных самой его природе. Чтобы подчеркнуть это природное начало, заложенное в Сюзанне, Дидро каждое столкновение ее с враждебной средой сопровождает точной регистрацией физического состояния героини. Все поведение Сюзанны предстает именно как цепь физиологических реакций на «раздражения» внешней среды. Вот как, например, Дидро описывает состояние Сюзанны после обряда пострижения: «О боже, что со мной будет?.. Когда я произнесла мысленно эти слова, силы вдруг оставили меня, и я без сознания упала на подушку. Этот обморок сменился ознобом, мои колени колотились одно о другое, зубы громко стучали. За ознобом последовал страшный жар, в голове у меня помутилось».

Роман написан от первого лица, а именно от лица Сюзанны. Она описывает пережитое ею в письме, с которым она обращается к своему покровителю – маркизу. Эта форма непосредственного обращения человека к человеку, использовавшаяся и до Дидро, в его произведении приобретает особую окраску: перед нами диалог между человеком естественным, человеком природы и умудренным опытом философом.

В богословии этот диалектический метод называется апофатическим: через отрицание доказать противоположное. Дело в том, что Сюзанна не отказывается от самой веры в Бога, вера для нее что-то абсолютно естественное. После всех своих страданий она не отказывается от Бога, она протестует лишь против того, как эта вера оказалась опороченной непосредственно в монастырской практике. В дальнейшем о Природе и Боге как о сущностно близких явлениях будет писать Жан-Жак Руссо. Природу и Бога он уравняет, придя к пантеизму. В «Монахине» нет никаких выводов атеистического плана. В соответствии с поэтикой романного слова все повествование должно обладать открытым финалом. Этот открытый финал призван и самого читателя включать в диалог между героиней и автором. Может быть, Дидро и хотелось произнести окончательный приговор в духе воинствующего атеизма. Но Сюзанна и в конце романа не отказывается от Бога. Она остается человеком верующим, для ее свободной природы просто неприемлемым оказывается сама монастырская жизнь. Эта жизнь рисуется героиней инфернальными красками. В дальнейшем в романтической литературе именно описанные в «Монахине» страсти получат свое продолжение и дадут знать о себе в описании дьявольских мук в «Мельмоте-скитальце» Метьюрина, например. Финал книги ставит читателя перед вопросом – не попала ли героиня, бежав из обители, из огня, да в полымя? Ведь мир светский, мир времени Просвещения, представляет из себя не менее греховный вертеп, чем тот, что существует за стенами монастыря.

«Нескромные сокровища»

«Нескромные сокровища» – это галантный роман классика французской литературы и философии Д. Дидро (1713–1784). По сравнению с «Монахиней» он больше напоминает философские повести Вольтера с их фривольным повествованием. Автор «Монахини» просто не мог избежать общего влияния моды на галантные истории. Если Сюзанна окончательно покинет монастырь, то она вполне могла бы стать героиней «Нескромных сокровищ». Выбор невелик и явно не в пользу авторского атеизма. Отсутствие веры неизбежно открывает широкие двери, ведущие ко всякого рода гедонизму, а иногда и откровенному цинизму. «Нескромные сокровища» дает представление о нравах светского общества Франции эпохи Людовика XV. Повествование изобилует двусмысленными аллегориями, фривольностями, при этом в легкой непринужденной форме высказаны суждения, предвосхищающие многие идеи Дидро-просветителя, позднее изложенные им в теоретических трактатах.

«Нескромные сокровища» были опубликованы сразу же после написания в 1748 году. На протяжении всего XVIII века именно этот фривольный роман пользовался необычайной популярностью в отличие от его «Монахини» и «Жака-фаталиста». Успех двух последних был намного скромнее «Нескромных сокровищ».

События этого повествования происходят в столице империи Конго – Банзе, и читатель легко угадывает Париж с его обычаями, нравами и реальными жителями.

В империи правит султан Мангогул. Его детство проходило, как у большинства принцев тех времен, и к своему совершеннолетию наследник престола мог продолжать пить и веселиться, как и прежде. Этому он и собирался посвятить всю свою оставшуюся жизнь.

Его отец в престарелом возрасте передал бразды правления сыну, и тот стал замечательным монархом. Султан приумножил богатство империи и расширил ее границы. Монгогул был красив и весел. Многие женщины добивались его благосклонности. Но он был влюблен в единственную девушку Мирзозу, с которой чувствовал себя счастливым.

Однажды, когда им стало скучно, Мангогул вызвал к себе мага Кукуфу. Тот вручил монарху волшебный перстень. Это «нескромное сокровище» оказалось способным раскрыть все женские тайны. Кроме того, ювелирное изделие сие давало возможность своему владельцу стать невидимым свидетелем любого адюльтера. Прознав про то, многие девушки государства принялись искать спасение от чар магического перстня. Они начали скупать для своих интимных мест, для своих «нескромных сокровищ», приобретших внезапно необычайную болтливость, маленькие наморднички. Но результат оказался плачевным. Наморднички бессильны перед магическими чарами. Все чаще султан начал узнавать о нескромных тайнах всего женского населения страны. Причем многие представительницы слабого пола даже не испытывали по этому поводу никакого угрызения совести, а наоборот, активно приторговывали собой ради прямой выгоды.

Однако с помощью кольца, султан смог решить некоторые проблемы государственного характера. Например, вдовы солдат, которые выпрашивали у него компенсации за своих мужей, погибших на войне, оказывается родили своих детей от тех, кто отсиживался в тылу. Говорливые интимные места женщин выдали их тайну, а деньги казны, которые вдовы тратили на развлечения, были благополучно возвращены государству.

Мирзоза и Мангогул часто спорят по поводу влияния материально-телесного низа на женский ум. Мирзоза говорит, что женщина должна иметь истинную любовь, тогда ее душа и сокровище будут принадлежать единственному человеку. А султан возражает: мол, нет на свете женщины, которая бы могла быть верной своему мужу всю жизнь. И в доказательство этому заявляет, что готов подарить роскошный замок той, что опровергнет его убеждение.

Проведя долгое время в поисках, Мангогул так и не смог найти подобной женщины. И вот, почти отчаявшись в своих поисках, султан направляет перстень на Мирзозу. Сокровище фаворитки выражает к нему истинную любовь и желает быть с ним до самой смерти. Мирзоза, увидев, что султан направил перстень, обиделась и покраснела. Но Мангогул счастлив. Он нашел свою единственную любовь.

Дидро оставил также обширное философское наследие («Письмо о слепых в назидание зрячим»), статьи по проблемам искусства («Прекрасное»), он также создал новую целостную концепцию драматического искусства: признавая воспитательную роль театра, мыслитель боролся с принципами классицизма, препятствующими проникновению в театр нового содержания, требовал реалистичного изображения обыденного существования, жизни частного человека, в связи с чем предложил новую схему деления на жанры (веселая комедия, изображавшая смешное и порочное; серьезная комедия, показывавшая добродетель и долг человека; трагедия, изображавшая гражданские бедствия и катастрофы; мещанская драма, сочетавшая черты серьезной комедии и трагедии и рисовавшая жизнь буржуазной семьи).

Примечательно, что под влиянием Дидро свою драматургическую деятельность с написания мещанской драмы «Евгения» начинает Пьер Огюстен Карон де Бомарше (1732–1799), чьи комедии явились высшим этапом в развитии французского театра XVIII века («Севильский цирюльник», «Женитьба Фигаро»).

Бомарше

В 1775 году Бомарше выступил с комедией «Севильский цирюльник», первой частью его будущей трилогии о Фигаро.

Сюжет комедии довольно несложен. Сам автор излагал его так: «Влюбленный старик предполагает жениться на своей воспитаннице, влюбленный молодой человек… опережает его и в тот же день у него под носом и в его же доме женится на его воспитаннице. Вот план, по которому с одинаковым успехом можно построить трагедию, комедию, драму, оперу и т. д.».

Бомарше сделал из этого острую сатирическую комедию, центральным героем которой выступает ловкий и энергичный Фигаро. Сын неизвестных родителей, украденный в детстве разбойниками, он с ранних лет приложил немало усилий, чтобы пробить себе дорогу в жизни. Служил ветеринаром, писал пьесы, наконец, «закинув за спину котомку с пожитками», обошел всю Испанию: «встречал благосклонный прием в одном городе, попадал в тюрьму в другом, повсюду одерживал верх над обстоятельствами, заслуживал похвалу одних и осуждение других, способствовал хорошей погоде, переносил ненастье, вышучивал глупцов, не робел перед злыми, смеялся своей нищете, брил всех и, наконец, водворился в Севилье». Молодой граф Альмавива оказывается беспомощным даже в том, что касается его любви к Розине. Он не смог бы вырвать ее из рук опекуна Бартоло, если бы не хитроумный план предприимчивого, находчивого Фигаро. В каждой сцене автор, в духе просветительской идеологии, демонстрирует превосходство представителя третьего сословия над знатным испанским аристократом.

Фигаро держится свободно и независимо. Он помогает графу не из почтения к его званию, а потому, что граф хорошо оплачивает его услуги. «Желая уверить вас, я не стану прибегать к пышным фразам о чести и преданности, фразам, которыми злоупотребляют каждодневно. Скажу только: моя выгода может служить вам порукой».

Исключительный успех выпал на долю второй части комедийной трилогии Бомарше – «Безумный день, или Женитьба Фигаро».

Перед нами снова Фигаро. Но теперь это уже не севильский цирюльник, устраивающий любовные дела молодого аристократа. Управляющий замком графа Альмавивы, он вступает теперь в конфликт со своим господином.

Граф Альмавива обрисован чертами, типичными для дворян той эпохи. Заметим, правда, что и представители третьего сословия также были подвержены моде галантного века относиться к любви и к искусству соблазнения, как к игре и проявлению свободомыслия, бросающего вызов религии и средневековым предрассудкам относительно святости брака. Брак, обряд обручения, свершается при алтаре. Супруги дают клятву верности самому Богу, а для либертенов эпохи Разума – это невыносимое бремя. Именно поэтому Дон Жуан Мольера ведет всех своих избранниц под венец, а потом бросает их. Дон Жуан – самый яркий представитель всех либертенов эпохи, и мода на него была всеобщей. Она даже дает о себе знать еще в начале XIX века (Байрон «Дон Жуан», Пушкин «Евгений Онегин»). Граф Альмавива в этом смысле ничем не отличается от всех других Дон Жуанов эпохи. В это время и женщины не уступали в своих любовных похождениях мужчинам. Нравам галантному веку оба пола служили самозабвенно.

В романе Дидро «Нескромные сокровища» одна из героинь уходит в монастырь, чтобы не огорчать своего мужа, потому что открылись ее бесчисленные измены. Она заявляет при этом, что мужа любила и любит, но мода есть мода: ей надо подчиняться беспрекословно, потому что мода – это жестокий диктатор.

Графу Альмавива уже давно наскучила Розина, завоевать которую ему помог в свое время Фигаро. Когда-то он был страстно влюблен в Розину, может быть, даже любит и до сих пор. Вспомним, что Фигаро с помощью ловкого обмана и переодеваний именно графиню отправляет на свидание с Альмавива и тот вспыхивает новой любовью к графине.

Было модно прослыть Ловеласом. Напомним, какой безумной популярностью обладал этот роман Ричардсона в XVIII веке. Наверняка Альмавива его читал. Равно как он читал «Мемуары» Казановы. Сексуальная составляющая в век Разума была необычайно велика.

По этой причине всем в замке графа известны его легкомыслие и распущенность. Он ничем не хочет отличаться от других либертенов. У графа, наверняка завелся свой донжуанский список. Но слуга Фигаро сам решил жениться и не хочет, чтобы его хозяин воспользовался правом «первой брачной ночи». Один либертен ни в чем не хочет уступать другому.

Фигаро – это яркий представитель века авантюристов, о самых знаменитых из которых мы уже писали выше. Сам Бомарше и был таким Фигаро. Казанова, граф Сен-Жермен, Калиостро и многие другие искатели приключений составляли целую армию молодых людей третьего сословия, собирающихся штурмовать небеса и достучаться, наконец, до власть предержащих. Эта бацилла авантюризма и разъедала старый режим изнутри. Кажется, Маркс сказал, что человечество смеясь расстается со своим прошлым. В пьесах Бомарше очень много смеха. Забавные приключения авантюриста, дань моде на фривольное поведение, продиктованное нравами галантного века, – все это было необычайно забавно и весело. Смеялись все: аристократы, узнававшие в графе самих себя, вороватые авантюристы, представители третьего сословия, бесчисленные Фигаро, смеялись и простолюдины, и никто не замечал того, что под смех происходит революция, заключающаяся в том, что осмеянная официальная культура, культура, навязанная сверху, уничтожается снизу. Именно смех убивает серьезность Власти, а любая Власть требует к себе подчеркнутого уважения. Она не терпит никаких издевок, никаких намеков и прочих естественных человеческих реакций, потому что любая Власть всегда стремится вознести себя выше всего человеческого. Власть – это непосильное бремя для любого ее представителя, и это бремя вытягивает, как вампир, высасывает все соки, очень часто превращая человека в монстра. А монстр призван лишь внушать страх и священный трепет, но не смех. В комедиях же Бомарше все смеются, и даже Власть в лице графа Альмавива слегка улыбается. Все! Маска величия дала трещину. Пьесы Бомарше и их значение определяется тем, что они очень точно обозначили появление этой трещины, или улыбки самой Власти. Революционная ситуация – это когда верхи не могут, а низы не хотят. Верхи дали слабину и улыбнулись. Они взглянули на себя со стороны благодаря Бомарше и рассмеялись над собственным мнимым величием. Добрый старый либертинаж объединил всех, ибо в будуаре, в покоях любовницы, неловко как-то быть одетым в парадный мундир. Там все голые или полуодетые хотя бы. Власть заигралась в либертенов и оказалась, фигурально выражаясь, с голой задницей. Так секс победил Разум.

Но вернемся к сюжету пьесы. Итак, граф ухаживает за маленькой дочкой садовника Фаншеттой, он пытается соблазнить Сюзанну, невесту Фигаро. На его стороне сила и власть. Альмавива, однако, изображен не столько злодеем, сколько мелким и ничтожным в побуждениях и действиях человеком. Им руководит не разум, а, что называется, «материально-телесный низ». Умный и энергичный Фигаро противостоит ему как представитель новой эпохи, эпохи, если хотите, революционного авантюризма, идущей на смену «старому порядку». Сохраняя внешнюю почтительность, он глубоко презирает этого аристократа. Альмавива все получил по праву рождения. Он не знает, как это родиться и жить без гроша в кармане, как это ежечасно бороться за элементарное выживание.

«Вы себя считаете великим гением, потому что вы вельможа!.. Знатность, богатство, положение, высокие должности – вот источники подобного высокомерия! Что вы сделали, чтобы иметь столько благ? Вашим единственным трудом было – родиться. На самом деле вы человек довольно заурядный, тогда как мне, черт возьми, затерянному в темной толпе, мне, только для того чтобы прокормиться, пришлось проявить больше знаний и сообразительности, чем их было потрачено в течение ста лет на управление всеми Испаниями. И вы хотите тягаться со мной!..» – так звучит знаменитый монолог Фигаро.

Когда граф говорит Фигаро, что он мог бы выдвинуться на службе благодаря способности и уму, Фигаро отвечает: «Выдвинуться благодаря уму? Ваше сиятельство, смеетесь надо мной. Будь посредственностью, низкопоклонствуй и добьешься всего».

В XII сцене III акта комедии дается картина тогдашнего суда. Глуповатый заикающийся судья Бридуазон никак не может понять, чего от него хотят. Истица (Марселина) в нетерпении восклицает: «Что же это такое? Как, и вы будете нас судить?» Ответ Бридуазона характерен: «Зачем же я покупал свою должность?» Должность судьи в то время продавалась, и ни личные способности, ни моральные качества, ни юридические познания при этом не играли большой роли. «А закон, – говорит Фигаро, – снисходителен к сильным мира и суров к людям маленьким».

Поставленная в апреле 1784 г., за пять лет до начала французской революции, комедия Бомарше вызвала восторг. Зрители аплодировали не столько игре актеров, сколько шедшим в русле тогдашней идейной моды репликам Фигаро. Даже и знатные люди в театрах смеялись, когда над представляемым на сцене графом одерживал победу «умный плебей».

Чрезмерный просветительский оптимизм получил у Бомарше одно из самых ярких воплощений. Увы, дальнейший ход французской революции с ее кровавым террором дочиста развеял большинство «философских» иллюзий о «гуманизме простонародья», о духовном превосходстве плебса над знатью, о бесспорных преимуществах народовластия над монархией.

Третья пьеса трилогии о Фигаро под названием «Мать», к сожалению, не смогла повторить грандиозный успех двух предыдущих.

Шодерло де Лакло

Особое место в рамках литературного процесса второй половины XVIII в. занимает роман Шодерло де Лакло «Опасные связи» (1782), знаменующий важный этап в становлении европейского реалистического романа, благодаря созданию сложных и многоплановых реалистических характеров, умению воспроизводить душевную жизнь персонажей во всех противоречиях.

Написанный в эпистолярный форме и, на первый взгляд, посвященный анализу любовного чувства, роман, прежде всего, раскрывает сущность каждого из героев, исследует природу жизненных закономерностей, определяющих их судьбу. В центре повествования образ безнравственного дворянина де Вальмона – циничного соблазнителя, душевно испорченного, самолюбивого, развращенного, но одновременно утонченно-светского и интеллектуального вольнодумца. Изображая Вальмона, де Лакло продолжает мольеровскую традицию либертинажа, представленную в «Дон Жуане», однако, в отличие, от своего литературного предшественника, истинного либертена, де Вальмон направляет все свои многочисленные таланты на сведение житейских счетов, превращает их в орудие тщеславия и интриги. Опираясь на традиции предшественников (классицизм XVII в., эпистолярный и мемуарный романы, моралистику Ларошфуко и др.), автор в «Опасных связях» подвергает критике цивилизацию, основанную на безраздельном господстве рассудка, пренебрегающую чувствами. По де Лакло, рафинированный интеллектуализм его аристократических героев (де Мертей, Вальмон), при полном отсутствии человеколюбия, становится опасной силой и перерождается в бездушную расчетливость, бесплодные поиски ожесточившегося ума. Этот роман можно рассматривать как очень точное выражение Тени, отбрасываемой всем веком Разума, веком, сознательно вступавшим в противоречие с чувствами, с иррациональным началом человека, началом, которое ярче всего проявляется в сексуальной сфере.

Второй период французского Просвещения связан к тому же с расслоением среди просветителей. Именно тогда происходит социальная дифференциация внутри самого третьего сословия и образуется плебейско-демократическое крыло, возглавляемое Жан-Жаком Руссо (1712–1778). Сторонники этого движения отрицали рационализм и веру во всесилие человеческого Разума. Жан-Жак Руссо – это самый яркий представитель французского сентиментализма.

Жан-Жак Руссо

Руссо и его последователи утверждали равенство всех людей в чувстве, задачу искусства видели в том, чтобы волновать сердца читателей и воспитывать в них добродетели; они воспевали природу, считая ее неотъемлемой от душевного мира человека, разрабатывали тему социальной несправедливости, стремились к гражданскому переустройству («Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства среди людей», «Рассуждение о науках и искусствах», «Общественный договор»). Подлинным обобщением руссоизма стал эпистолярный роман «Юлия, или Новая Элоиза» (1761 г.), причем форма писем обеспечивала достоверность повествования, способствовала более глубокому проникновению во внутренний мир персонажей. В этом философском романе наиболее полно проявилось мировоззрение и творческий метод Руссо (значимость личности, культ чувствительности, природы, тема социального неравенства, критика цивилизации). Напомним, что сентиментализм зародился в Англии еще в 20-х годах XVIII столетия и самым ярким его представителем был Лоренс Стерн, а самым популярным произведением – «Сентиментальное путешествие».

Полного своего развития французский сентиментализм достигает в эпистолярном романе Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза». Субъективно-эмоциональный характер писем явился новаторством во французской литературе.

Изданный впервые в Голландии в 1761 году, роман «Юлия, или Новая Элоиза» имеет подзаголовок: «Письма двух любовников, живущих в маленьком городке у подножия Альп». И еще кое-что сказано на титульном листе: «Собраны и изданы Жан-Жаком Руссо». Цель этой нехитрой мистификации – создать иллюзию полной достоверности рассказа. Выдавая себя за издателя, а не за сочинителя, Руссо снабжает некоторые страницы подстрочными примечаниями (всего их 164), в этих комментариях Руссо спорит со своими героями, фиксируя их заблуждения, продиктованные слепой страстью, исправляет их взгляды на вопросы морали, искусства, поэзии. Автор якобы не имеет ничего общего с действующими лицами романа, он только наблюдатель, стоящий над ними беспристрастный судья. И в первое время Руссо добился своего: его спрашивали, действительно ли эти письма были случайно найдены. Читатели сомневались: быль это или выдумка, не обращая внимание на то, что Руссо сам выдал себя и свое авторство эпиграфом к роману, взятом из поэзии Петрарки. Но начнем с необычного названия этого романа. Причем здесь какая-то Элоиза? На что намекает автор? Элоиза – это 17-летняя племянница каноника Фульбера, жившая в XII веке. Элоизу соблазнил ее учитель богослов Пьер Абеляр. Когда дядя Элоизы узнал об этом, он пришел в ярость, и слуги изувечили Абеляра так, что он не мог уже быть ни любовником, ни тайным супругом Элоизы. Попросту говоря, Абеляра кастрировали. Важная деталь. Может, ссылаясь на эту давнюю историю, Руссо в скрытой форме вводит тему кастрации? Либертинаж и мода на него – это тяжкое бремя, а сексуальная энергия представляет собой серьезное испытание для всякого рода моральных сентенций. Трудно сказать, но отсылка в самом заглавии романа на кастрацию как разрешение всех проблем косвенно присутствует. Автобиография Абеляра «История моих бедствий» полна слез и гнева, жадности к плотской жизни и покаянного аскетизма. Из этой автобиографии выступает не очень привлекательный облик одаренного, эгоистичного честолюбца и фанатика, который сам себя называл «жалким человечишкой». Зато необычайно трагичен и обаятелен облик Элоизы. Из преданности деспотичному Абеляру она обрекла себя на монашество. «Жаждущая любви, материнства, счастья, Элоиза подчинилась религиозной мании Абеляра, но – монахиня против воли – она не могла и не хотела скрыть своих страданий, смятений души, колебаний между мучительной жаждой земного счастья и покорностью взятой на себя миссии аббатисы». В письмах к Абеляру она писала ему о своей «страсти, пыле молодости, разжигаемом опытом приятнейших наслаждений». Не ради господа, признавалась Элоиза, пошла она в монастырь, «ибо она больше любит его, Абеляра, чем Бога». Именно этой энергией страсти, этой подавляемой сексуальностью и переполнен роман Руссо. Он написан в соответствии с литературными требованиями своего времени и кажется сейчас архаичным, но как великий роман этот текст заключает в себе такой силы подтекст, такое «молчание дикаря Пятницы», что авторские благие намерения, типа «учитесь властвовать собой» на каком-то этапе повествования рассыпаются в прах, уходят на задний план.

«Новая Элоиза» состоит из 163-х писем, разделенных на шесть частей. Эпизодов в романе сравнительно немного по сравнению с громадной надстройкой, состоящей из пространных рассуждений на самые различные темы: о дуэли, о самоубийстве, о том, может ли состоятельная женщина помогать деньгами любимому мужчине, о домашнем хозяйстве и устройстве общества, о религии и помощи нищим, о воспитании детей, об опере и танцах. Роман Руссо наполнен сентенциями, поучительными афоризмами, и кроме того, в нем слишком много слез и вздохов, поцелуев и объятий, ненужных жалоб и неуместных сочувствий. В XVIII веке это любили, по крайней мере в определенной среде; нам это кажется сегодня старомодным и часто смешным. Чтобы прочитать от начала до конца «Новую Элоизу» со всеми отступлениями от сюжета, следует набраться изрядной доли терпения, но книга Руссо отличается глубоким содержанием. «Новоя Элоиза» с неослабленным вниманием изучали такие требовательные мыслители и художники слова, как Н.Г. Чернышевский и Л.Н. Толстой, а Пушкин почти всю последнюю восьмую главу «Евгения Онегина» словно под копирку переписал с заключительных писем «Юлии».

«Семейная драма в доме барона д`Этанж, расположенном на берегу Женевского озера, сначала воспринимается как избитый мотив совращения невинной девушки, дочери уважаемых родителей. В основе такого сюжета полезное назидание: девушки, будьте осмотрительны, не поддавайтесь внешнему обаянию порока; родители неустанно следите за поведением своих детей! И вот сей банальный сюжет Руссо вывернул наизнанку: «падение» девушки становится ее возвышением, «развратитель» трагичен, нормы патриархальной морали выявляют свой догматизм, даже бесчеловечность».

Действие романа относится к 30-м годам XVIII века. Скромного двадцатичетырехлетнего учителя, бедняка и скитальца, г-жа д`Этанж пригласила к своей дочери. Имя домашнего учителя – Сен-Пре, что означает: храбрец, доблестный человек, добродетельный и отважный. В Юлии Сен-Пре нашел качества, достойные восхищения: чуткость, ум, эстетический вкус, к тому же Юлия необычайно хороша собой. Здесь Руссо выразил свой собственный опыт влюбленности в ученицу вдвое моложе его самого. Опыт драматический, в котором в роли молодого Сен-Пре выступал слегка потасканный к этому времени сам автор. Личные переживания придают всему повествованию неподдельное присутствие живого чувства. И в конце концов произошло то, что нередко в подобных случаях происходит: Сен-Пре влюбился в Юлию. По натуре мечтатель, Сен-Пре начинает идеализировать предмет своей любви, открыв в Юлии «признаки божества». Сексуальность в разные исторические эпохи приобретает разные формы воплощения. В эпоху сентиментализма она именно такая. Вздохи, подавляемые Сен-Пре, служат для Юлии доказательством его волнения. Огонь страсти дает знать о себе. Вот она, болевая точка столетия, столетия Разума. Вот тот камень преткновения, о который споткнулся европейский рационализм. Страсть не знает правил. Что это, как не еще одно отражение «Дон Жуана» Мольера? Отражение, может быть, ослабленное, не такое очевидное, но ведь и свет далекой заезды доходит до нас с великим опозданием, теряя по дороге свою яркость. Через сколько других художественных сознаний и интерпретаций пришлось пройти великому образу Мольера, чтобы воплотиться, наконец, в Сен-Пре? От сдержанного тона Юлии Сен-Пре приходит в отчаянье и решает покончить с собой. Ослепленный Сен-Пре не видит своего счастья: ведь Юлия отвечает ему взаимностью, и если, оставаясь наедине с ним, она обращается к нему ледяным тоном, а в присутствии других людей – игриво, то делает это из-за трудности положения. Сердце Юлии дрогнуло, но правила приличия не позволяют быть откровенной.

У Юлии была когда-то милая старая гувернантка Шайо. Она охотно рассказывала Юлии о непристойных похождениях своей молодости. Но даже на каплю не сумела Шайо ослабить в Юлии верность добродетели. В какой-то мере беседы с Шайо были для Юлии даже полезны, познакомив ее с изнанкой светской жизни. Но Юлия по натуре своей создана для сильной любви, однако сколько бы в ней ни было благоразумия, она не может «укротить свои страсти». Вот куда ступает гений Руссо. Это сумеречная зона непознанной сексуальности, где все благие намерения терпят крах. В любви Сен-Пре к Юлии чувствительность и чувственность так слиты, что отделить их друг от друга никак невозможно. Об этом говорят эпизоды романа, где поцелуй Сен-Пре в роще вызывает у Юлии обморок или где Сен-Пре любуется контуром груди Юлии, вспоминая радости недавней интимной встречи. Любовь обрушилась на Юлию и Сен-Пре как буря, перед которой самообладание было невозможно.

Почувствовав, что готова пасть, Юлия вызывает к себе свою верную подругу – кузину Клару. Ей нужно с кем-то начать разговаривать о том, что мучает, не дает покоя. Воспитанная родителями в духе строгой морали, Юлия начинает сознавать, что ее добродетель теряет над нею власть. Она полюбила, и в этом не было бы ничего ужасного, если бы ее возлюбленный не был разночинцем. Безжалостный закон, основанный на глупом предрассудке, гласит, что дворянка Юлия не может выйти замуж за мещанина Сен-Пре. Глубокое чувство натолкнулось на преграды, и Юлия – не меньше, чем Сен-Пре, – находится на грани отчаяния. Счастье влюбленных невозможно из-за сословных предрассудков барона д`Этанж, для которого фетиш фамильной чести дороже родной дочери. Приехавший после 30-летней военной службы домой, г-н д`Этанж знакомится с успехами дочери в науках. Он мог бы остаться вполне довольным, если бы ему не бросилась в глаза одна мелочь: Сен-Пре презирает геральдику, и Юлия прониклась его идеями. К тому же Сен-Пре отказался от платы. Обычное презрение дворянина к плебею, получающему за свой труд деньги, уступает место подозрительности. Человеческое достоинство и честность для барона мало что значат – он считает эти слова «двусмысленными». Как может дворянин быть чем-то обязанным простому человеку, хотя бы и честному?

Смятение охватило Юлию и Сен-Пре. «Прогоните меня», – умоляет он ее. «Защити меня от самой себя», – отвечает она ему. И вот однажды, когда отсутствовала Клара, влюбленная Юлия отдалась любимому Сен-Пре. Размышляя в дальнейшем, она сочла этот поступок своим моральным «падением». Юлия и Сен-Пре становятся любовниками. В сердце Сен-Пре появляются дурные чувства, прежде всего ревность, не сдерживаемая разумом. Он вызывает на дуэль англичанина Эдуарда Бомстона, подозревая, что Юлия к нему неравнодушна. И только самоотверженность Юлии и благородство милорда Бомстона прекращают опасную и бессмысленную ссору. Отъездом Сен-Пре по настоянию Юлии заканчивается первая часть романа.

Центральный эпизод второй части – пребывание Сен-Пре в Париже. Эта часть строится как «роман развращения», т. е. история нравственного разложения человека под влиянием городской цивилизации. Сен-Пре знакомится с светским образом жизни, у него появляются дурные знакомые. Он совершает поступки, в которых ему приходится потом раскаиваться. Внутренняя жизнь Юлии в этой части раскрыта менее подробно. Однако из ее переписки с Эдуардом и двоюродной сестрой Кларой ясно, что и она на грани опрометчивых поступков и всерьез обсуждает мысль о побеге с Сен-Пре из родительского дома в Англию.

Третья часть – поворотная в романе. Умирает мать Юлии. Юлия считает, что смертельный удар нанесли матери письма Сен-Пре, которые та нашла. Она решает порвать с Сен-Пре и выходит замуж за господина де Вольмара, друга отца. Этот немолодой человек отличается сдержанностью и благоразумием. Он полюбил Юлию, «однако и эта страсть так ровна, так сдержанна, – можно сказать, он любит потому, что стремится любить, а стремится любить потому, что так подсказывает разум». Описанием ровного, спокойного счастья Юлии и Вольмара открывается вторая половина романа, в которой Руссо переходит от действительного к желаемому, от реальности Парижа к идиллии Женевского озера.

В четвертой и последующих частях романа обрисовка чувств героев носит типично сентименталистский характер. Это чувства, облагороженные просвещением и разумом, нежные, но умеренные. Страсти героев подчиняются законам природы. Этим описание чувств у сентименталистов отличается от изображения страстей у предромантиков. Образ господина де Вольмара становится центральным в раскрытии сентименталистской концепции чувства. Юлия признается мужу в своей былой любви к Сен-Пре. Оказывается, что об этом Вольмар знал еще до женитьбы, но, как благородный человек, не требовал от жены признаний. Более того, Вольмар предлагает Юлии пригласить Сен-Пре стать учителем их детей. Если в Вольмаре Руссо стремился показать человека, уже достигшего благоразумия и умеренности, то образы Юлии и Сен-Пре показывают путь к этому состоянию.

Кульминацией романа становится письмо XVII четвертой части, в котором Сен-Пре описывает милорду Эдуарду Бомстону свою прогулку с Юлией по Женевскому озеру и окрестным горам. Огромную роль в этом эпизоде играет образ природы. Руссо первым придал пейзажу в романе первостепенное значение. Он стал основоположником лирического пейзажа. Картина природы у Руссо вся пронизана чувствами и настроениями героев. И среди этих чувств особым, самостоятельным, но пронизывающим все другие, становится «чувство природы», которое Руссо воспитывает у своих читателей.

Пятая часть романа – самая идиллическая. Радости семейной жизни Юлии и Вольмара, нежная дружба героев омрачаются лишь тремя обстоятельствами: неверием господина Вольмара, отрицающего существование Бога и бессмертие души, страшным сном Сен-Пре, который видит Юлию на смертном ложе, и любовной историей милорда Эдуарда, которая может закончиться позорным браком. Но Сен-Пре расстраивает брак Эдуарда, Эдуард освобождает Сен-Пре от ночных страхов, идиллическая атмосфера снова воцаряется. Эта часть очень важна для понимания подхода Руссо к созданию характеров своих персонажей. Ни Сен-Пре, ни Юлия не являются исключительными личностями. Их чувствительность, стремление к счастью в любви, добродетельность – естественные качества, а значит, они присущи всем. Вот почему окружающие главных героев другие персонажи отличаются от них лишь некоторыми индивидуальными качествами, но все они похожи друг на друга в главном.

В шестой части романа наступает развязка. Юлия, спасая своего сына, упавшего в озеро, тяжело заболевает и через несколько дней умирает. В последнем письме к Сен-Пре она признается, что по-прежнему любит его: «Добродетель, разлучившая нас на земле, соединит нас в вечной жизни. В сем сладостном ожидании я и умру. Какое счастье, что я ценою жизни покупаю право любить тебя любовью вечной, в которой нет греха, и право сказать в последний раз: «Люблю тебя». Это «люблю тебя» можно трактовать по-разному. Руссо, конечно же хотел свести все к умиротворению, к простой сентенции: «учитесь властвовать собой», но получилось ли у него это? Вопрос остается до сих пор открытым. Нам представляется, что нет. Чувственность в романе, подобно Женевскому озеру, забравшему жизнь героини, – это стихия, с которой очень трудно совладать.

Роман имел невероятный успех. Читатели рыдали над всеми чувствительными местами, а дойдя до сцены смерти Юлии, по свидетельству современника, уже «не плакали, но кричали, выли как звери». В течение XVIII века роман выдержал свыше семидесяти изданий, намного опередив все другие произведения французской литературы того времени. «Юлия, или Новая Элоиза» – самое популярное произведение во Франции второй половины XVIII века, несмотря на неприятие его классицистами (в том числе Вольтером).

В России роман пользовался не меньшим успехом, чем во Франции. Пушкин упоминает роман Руссо в своем «Евгении Онегине», когда перечисляет любимые произведения Татьяны Лариной. Как доказали ученые-пушкинисты, в самом сюжете «Онегина» чувствуется сильное влияние «Юлии, или Новой Элоизы»: и там, и там письма являются связующим звеном страсти, и там, и там в основе лежит запретная любовь (у Руссо – это сословное неравенство, у Пушкина – нарушение принятых в обществе приличий: девушка пишет письмо взрослому мужчине). Сцена в заключительной восьмой главе, в которой Татьяна призналась Онегину в любви и обещает хранить верность мужу, перекликается с письмом Юлии к Сен-Пре (XVIII письмо третьей части), в котором она сообщает о своем браке с Вольмаром и просит возлюбленного сохранить в сердце только дружеские чувства.

Последняя книга Руссо «Исповедь» сочетает в себе не только сентименталистские, но и предромантические тенденции, она стоит у истоков романтического «лирического» романа и оказала отчетливое воздействие на А. де Мюссе, Ж. Де Стать в XIX в.

Литература Германии XVIII века

Философия немецкого Просвещения носила идеалистический характер. В их основе лежали идеи Лейбница о «предустановленной гармонии» мира, порождающей баланс добра и зла, причинно-следственной связи, управляющей миром, а также его учение о множестве «возможных миров». В первый период своего творчества большим поклонником Лейбница был Вольтер. В дальнейшем после Лиссабонского землетрясения он разочаровался в концепции «предустановленной гармонии» немецкого мыслителя и вывел Лейбница в виде комической фигуры Панглоса в философской повести «Кандид». Панглос, как заведенный, лишь повторял одно заклинание: «Все к лучшему в этом лучшем из миров». Учение Лейбница продолжил его ученик Кристиан Вольф. Именно Вольф оказал большое влияние на эстетику Готшеда. Готшед был рационалистом, сторонником философии Вольфа, считавшего разум основным двигателем общественной жизни и рекомендовавшего начинать ее улучшение с усовершенствования разума, с просвещения общества. Ориентировался он на французские, отчасти английские образцы.

В дальнейшем наступает «эпоха Лессинга», когда немецкое Просвещение выходит на европейский уровень. В 1770–1780-е годы в центре внимания оказывается литература «Бури и натиска». Большое количество литераторов входило в круг сторонников штюрмерства, но наиболее яркими были Гете и Шиллер. Вот на этих двух авторах мы и сосредоточим свое внимание. Шиллер, прежде всего, известен своим особым влиянием на Достоевского и популяризацией философии И. Канта и его этики, а Гете нас привлекает созданием такого великого образа мировой литературы, как Фауст. Известно, что в европейской литературе существует всего четыре великих образа, влияние которых на писателей последующих эпох трудно переоценить. Это следующие образы: Гамлет, Дон Кихот, Дон Жуан и Фауст. О значении «Дон Жуана» Мольера мы уже говорили выше. И в связи с разговором о немецкой литературе века Разума мы обязательно коснемся образа Фауста, образа, который, как никакой другой отбрасывает очень густую Тень, которую оставляет по себе яркий Свет Просвещения. «Фауста» Гете можно, вообще, рассматривать как некий итог развития целой эпохи. Но сначала поговорим о Шиллере и его любви к философии Канта.

Философия игры и категорический императив Канта в творчестве Шиллера

Как автор «Разбойников» и «Коварства и любви» Шиллер проявлял особое внимание к тому, какую роль в истории представляет из себя игра. Без игры в философском понимании этого слова человек не может существовать. Только в игре человек действительно может проявиться целиком. Именно в философии Канта Шиллер нашел опору для своего убеждения в том, что эстетическая игра представляет собой свободную деятельность всех творческих сил и способностей человека.

Шиллер считает, что из всех состояний человека «именно игра и только игра делает его совершенным», примиряя законы разума с интересами чувств: «только эстетическое представляет целое в самом себе… Только в нем мы чувствуем себя изъятыми из потока времени…». Человек в игре творит реальность высшего порядка («эстетическая реальность») и творит самого себя как всестороннюю гармоническую личность. В игре Шиллер надеется восстановить внутреннюю целостность личности. Художник играет в процессе творчества, как играл древний грек в свои государственные и эстетические игры. Шиллер: «Человек играет только тогда, когда он в полном значении слова человек, и он бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет».

Но игра – это не простое развлечение, а серьезное моральное испытание для человека, как это было отражено во всей истории греческой драмы, например. И как только вы сталкиваетесь с ситуацией нравственного выбора, то ваша задача – сформулировать для себя максиму – нравственный принцип, которым вы будете руководствоваться. И эта максима должна следовать категорическому императиву, по мнению Канта.

То есть все ваши помыслы и поступки должны быть направлены в сторону высшей добродетели. Вы поступаете не потому, что кто-то и что-то так считает и заставляет вас действовать определенным образом, а потому, что вы сами это выбрали. Есть важное следствие категорического императива: раз вы – это субъект доброй воли, то и остальные люди – это тоже субъекты доброй воли. А раз так, то отсюда следует высший принцип нравственности, который в упрощенном виде можно сформулировать следующим образом: к другому человеку нельзя относиться как к средству для достижения своих целей. По отношению к другим людям следует поступать только так: этот человек и его достоинство – это для вас высшая ценность.

Но как личность, человек неспособен быть мерилом добра и зла. Не существует и совершенного человека, который мог бы быть эталоном этих качеств. Следовательно, понятия о добре и зле перешли к человеку от Бога, так как он единственно является их носителем. В нравственном сознании человека должна закрепиться идея о Боге, как об идеале и нравственном совершенстве.

Согласно кантовскому определению, человек является главной нравственной ценностью. Бог же для него является нравственным идеалом для самосовершенствования. Философ сформулировал свой закон так, чтобы он стал основой, на которой строятся человеческие взаимоотношения. Этот закон и называется категорическим императивом.

Основы категорического императива:

• Человек должен поступать в жизни по правилам, которые имеют силу закона как для него, так и для других;

• Человек должен относиться к людям так, как хочет, чтобы они относились к нему;

• Человек не должен рассматривать другого человека как средство для извлечения личной выгоды.

Теория Канта говорит нам о том, что человек, выбирая, как ему действовать, должен брать во внимание не только свои желания, но и общечеловеческие правила, которые являются для него безусловным повелением (категорическим императивом). Вот эти-то идеи Канта о значении игры и о категорическом императиве и нашли свое яркое воплощение в драматургии Шиллера.

«Вильгельм Телль»

Поздняя драма Ф. Шиллера «Вильгельм Телль» (закончена в 1804 г.) резко отличается не только от ранних произведений драматурга, но и от «Орлеанской девственницы» и «Мессинской невесты». По поводу пьесы «Мессинская невеста» драматург признавался: «…я думал о себе больше, нежели о публике». От «Вильгельма Телля» Шиллер ожидает другого.

Шиллер начинает работу над «Теллем», четко осознавая, каким должен быть результат. Характерен уже выбор сюжета драмы. Отказываясь от начатых «Мальтийцев» и «Уорбека», драматург обращается к истории Вильгельма Телля, необычайно популярной в Германии. В XVIII в. появилось несколько драм, посвященных Теллю; известнейшие из них – драмы Бодмера и Циммермана. Не менее знаменита была народная песня «Вильгельм Телль и его сын», которую несколько позже обработали Арним и Брентано в «Волшебном роге мальчика». Обращаясь к такому известному сюжету, Шиллер как бы заранее рассчитывает на изначальную благосклонность зрителя и читателя. Это «одно из возможных объяснений названия драмы, в которой театральная интрига, связанная с Теллем, занимает скорее подчиненное место».

Но Шиллер видоизменяет хрестоматийную историю швейцарского национального героя и расставляет в своей пьесе совершенно иные акценты. Из шестнадцати сцен драмы лишь пять связаны непосредственно с линией Телля. В центре внимания оказывается собственно швейцарский народ.

Когда-то Шиллер писал, что бессознательное в соединении с рассудком является приметой большого поэта-художника. В «Вильгельме Телле» явно победил рассудок. «Спокойная созерцательность» – так можно определить авторскую позицию Шиллера в его последней драме. В «Вильгельме Телле» нет бурных всплесков чувств, столь характерных для драматургии Шиллера и заставляющих нас вспомнить о Достоевском. Разум управляет героями этой пьесы. Мельхталь, узнав об ослеплении отца и находясь в состоянии аффекта, сперва пылает жаждой отмщения, но уже в той же сцене спокоен и рассудителен. Телль, решившись на убийство Геслера, хладнокровно выбирает место для выстрела.

Психологические связи в драме заменены логическими. Почти всякое эмоциональное движение должно получить логическую мотивировку. Так, крепость союза трех кантонов во многом обеспечивается рассказанной Штауффахером легендой о некогда едином народе, разделившемся впоследствии на три части.

Такая же рассудочность видна и в искусном построении драмы. Например, в списке действующих лиц обозначено по семь обитателей каждого из кантонов, в то время как в действии пьесы активно участвуют два-три. (Число «семь» призвано обозначить некоторые первоначально фольклорные, легендарные источники драмы).

Еще на рубеже столетий Шиллер писал: «…если бы мы могли равнодушнее относиться к своему герою, это послужило бы только на пользу искусству». В «Вильгельме Телле» равнодушие доведено почти до полной отстраненности автора. Поэтому пафос в драме оборачивается назиданием, а живое человеческое чувство – сентенцией. Шиллер знал это, когда советовал Котта издать «Телля» в качестве новогоднего подарка к 1805 г. (С таким подзаголовком и был впервые напечатан осенью 1804 г. «Вильгельм Телль».) Тень рождественской сказки с волшебными приключениями и неизменной моралью явно лежит на последней драме Шиллера.

Если почти во всех предшествующих произведениях Шиллера ничто окончательно не решено, точка не поставлена, то «Вильгельм Телль» – единственная пьеса Шиллера со счастливым финалом.

Драматург приводит своих героев ко всеобщему благополучию. Даже Паррициде, этому новому «преступнику из-за потерянной чести», дарована возможность прощения – Телль показывает ему дорогу на Рим. Цель Шиллера – создать идеал, «политический Элизий», поэтому вопросы, которые ставятся в «Телле», при всей их сложности разрешаются довольно быстро, Шиллер озабочен не тем, как завязать узел, но тем, как скорее развязать его.

Автор пьесы помещает своих героев в прекрасный мир швейцарских Альп, некий земной рай, Эльдорадо. Мир этот со всей его контурной определенностью неподвижен, статичен и видит свое счастье в покое. Об этом монолог Мельхталя в сцене на Рютли. В «Вильгельме Телле» Шиллеру легко отказаться от психологизма: слишком определенны и конкретны нравственные императивы, управляющие его героями. Динамика «Вильгельма Телля» – это движение мысли и действий, но не души. На протяжении всей пьесы с героями не происходит никаких перемен: добродетельные поселяне все так же добродетельны, жестокий злодей все так же жесток.

В замкнутом пространстве альпийских гор и долин живет замкнутое время. Герои драмы стремятся к старому, т. е. к прошлому. Поэтому между прошлым и настоящим нет четкой границы, они как бы сливаются. Будущее для жителей гор приравнено одновременно к давно прошедшему и теперешнему. Когда в финале пьесы говорится о том, что выстрел Телля и победу швейцарцев будут вспоминать их внуки и правнуки, это означает, что настоящее уже воспринимается как грядущее прошлое.

Но вот в эту двухмерную гармонию врывается чужое, или новое, – эти слова в пьесе синонимичны – и разрушает ее. Драматическую ситуацию «Вильгельма Телля» можно представить следующим образом. Некогда, в предыстории пьесы, народ жил в прекрасном, блаженном покое. Фогты, превышая полномочия, данные им императором, нарушают этот покой, и как противодействие тому начинается борьба трех кантонов против насильно вводимого и порочного нового. Победа этой борьбы в конце пьесы означает долгожданное возвращение к прошлому. Отказ Руденца от феодальных прав на своих вассалов отбрасывает действие «Вильгельма Телля» к еще более древним и счастливым временам, когда теперешние господа и слуги были равны. Поэтому движение драмы от песенного пролога к финальному торжеству свободного народа – это движение назад, а не вперед.

Разрушение привычного порядка вещей влечет за собой разрушение внутренней гармонии человека. Обычно цельный и монолитный мир счастливого человека раскалывается. Законы, казавшиеся незыблемыми, выработанные десятилетиями собственной жизни и столетиями жизни предков, в новой драматической ситуации подвергаются пересмотру. Это мучительно. Никогда прежде честь и долг мужа, хозяина и отца не вступали в противоречие с библейскими заповедями. Внутренний конфликт, который возникает в пьесе, вызван болезненной борьбой долга семьянина с заповедью «Не убий».

Но поскольку в «Вильгельме Телле» происходит как бы раздвоение конфликта (с одной стороны, борьба с Геслером, с другой – борьба в душе человека), то с некоторой степенью условности можно говорить о существовании двух систем персонажей.

Внешний конфликт – столкновение между угнетателями и угнетенными – разрешается в пьесе довольно легко. Само построение знаменитого сюжета в драме Шиллера подсказывает счастливую развязку и обусловливает несложное движение к ней. Этот конфликт – всеобщий, он охватывает все население кантонов.

Однако в пьесе существуют персонажи, появление которых необходимо для разрешения внутреннего конфликта «Вильгельма Телля», для оправдания «вынужденной и полноправной самозащиты в строго определенном случае». Они-то и образуют вторую систему персонажей драмы. Помимо самого Телля, с которым этот конфликт связан прежде всего, и его антипода Геслера, прямым или косвенным образом подталкивающего Телля к убийству собственного сына, ко второй системе персонажей относятся Баумгартен и Мельхталь.

Но обратим внимание прежде всего на ту сцену, которая так глубоко затем врежется в память не только немцев, но и любого европейца. Это сцена, в которой Теллю диктатор Геслер предлагает в качестве испытания своей меткости выстрелить в яблоко на голове собственного сына. На наш взгляд, эта сцена является прекрасной иллюстрацией учения Канта о категорическом императиве и о моральном и легальном. И здесь особую роль играет искусство драмы. Вспомним, что Телль кладет заранее в капкан две стрелы. Эта деталь играет очень важную роль. Почему две, а не одна? Именно этот вопрос задает стрелку Геслер. И Телль объясняет: если бы он промахнулся и убил бы собственного сына, то вторая стрела полетела бы прямо в сердце диктатора. Естественно возникает вопрос: а зачем вообще надо было рисковать жизнью ребенка? Тут невольно возникают ассоциации со знаменитым монологом брата Ивана из «Карамазовых» о слезинке хотя бы одного замученного ребенка и о неприятии мира, на этом страдании основанного. Перед нами не что иное, как моральное испытание главного героя, испытание, которое он, несмотря на свой безусловный успех, не проходит. Дело все в двух стрелах. Стрела должна была быть одна и направлена сразу на Геслера, а не на сына. Но Телль не хочет потерять репутацию в глазах собравшегося народа. Он идет по внешнему, или легальному. И ради этого внешнего, легального, а не морального, готов рискнуть жизнью собственного сына. Здесь вина Телля заключается в том, что ослепленный собственной славой меткого стрелка, он идет против категорического императива, который утверждает, что другой человек не может быть средством для достижения собственных эгоистических целей. Возраст сына здесь лишь акцентирует тему греха: ребенок – образ Христов.

Вот так в своей статичной и лишенной всяких внешних страстей драме Шиллер умудряется провести серьезный моральный эксперимент, ставя под сомнение даже героизм, основанный на святом патриотизме. По его мнению, ничего не может оправдать убийства, даже святая цель свободы собственного народа.

Достоевский справедливо писал, что французский Конвент, посылая Шиллеру – «другу человечества» – патент на право гражданства, и не подозревал, что Шиллер окажется «гораздо роднее и гораздо национальнее» на другом краю Европы. По словам Достоевского, он у нас «в душу русскую всосался, клеймо в ней оставил, почти период в истории нашего развития обозначил». Более всего любил Ф.М. Достоевский «Разбойников», драму, написанную совсем юным, 22-летним поэтом.

«Разбойники»

В своем последнем романе «Братья Карамазовы», где писатель достигает философского осмысления христианства и русского православия, Достоевский вступает даже в некий диалог с автором «Разбойников». Внимательный читатель может это легко обнаружить. Оба произведения – это семейные драмы, драмы отцов и детей. Конечно, немецкий и русский гении не могли не выйти за рамки истории одного рода и не поговорить с читателем о самых главных вопросах, волнующих все человечество.

Начало «Разбойников» относит нас к евангельской притче о блудном сыне. И хотя Максимилиан Моор в чем-то походит на библейского патриарха, благословенной встречи отца с раскаявшимся сыном Карлом не происходит. И дело тут не только в «злом гении» Франце Море, своими жестокими интригами разрушившем возможное семейное счастье. Трагедия гораздо глубже. Герой, Карл Моор, который на словах все время обращается к Богу, живет, на самом деле уже совершенно не придерживаясь его заповедей. Так происходит постепенное разрушение его личности и как следствие – крушение самих основ патриархальной семьи.

Трагедия, показанная Достоевским, еще страшнее. Есть в начале романа очень важная сцена, когда в келье старца Зосимы собирается семья Карамазовых для исповеди и примирения. Святой старец, уже немощный и больной, являет столько любви и нежности – он готов уврачевать застарелые раны всех участников этой драмы. Но дивная возможность прощения и очищения от греха взаимной ненависти превращается в фарс:

«<…> Федор Павлович вскочил со стула.

– Божественный и святейший старец! – вскричал он, указывая на Ивана Федоровича. – Это мой сын, плоть от плоти моея! <…> Это мой почтительнейший, так сказать, Карл Моор, а вот этот сейчас вошедший сын, Дмитрий Федорович, и против которого у вас управы ищу, – это уж непочтительнейший Франц Моор, – оба из «Разбойников» Шиллера, а я, я сам в таком случае уж Regierender Graf von Moor! Рассудите и спасите! Нуждаемся не только в молитвах, но и в пророчествах ваших.

– Говорите без юродства и не начинайте оскорблением домашних ваших, – ответил старец».

Достоевский, конечно, не случайно вкладывает в уста старшего Карамазова имена шиллеровских персонажей. Безобразной издевкой выглядит само сравнение безнравственного и развратного Федора Павловича с благородным графом Моором. Человек, никогда не любивший своих сыновей и не занимавшийся их воспитанием (они в основном росли по чужим людям), пытается представить себя несчастным отцом семейства. Какое жалкое и чудовищное сравнение! Да, в изображении крушения христианского мироустройства Достоевский шагнул куда дальше своего немецкого кумира. Уже не только сыновья, помышляющие об отцеубийстве, но и сам старик отец полностью погряз в грехах.

Для многих героев Достоевского можно отыскать своеобразных прототипов в «Разбойниках». Побочный сын графа Моора Герман и незаконнорожденный сын Федора Карамазова Смердяков – оба всю жизнь терпят жестокие унижения, ненавидят своих отцов, готовы на отцеубийство.

Но в последний момент в Германе просыпается сострадание, он не может свершить задуманное. Смердяков же идет до страшного конца.

Вообще мир трагедии Шиллера более гиперболизирован; он во многом восходит к античному театру, не знающему полутонов. Трагический мир Достоевского, казалось бы, проще, будничнее, он описан без пафоса, с известной долей юмора во многих местах повествования. Но в своей обыденности он производит еще более угрожающее впечатление.

Явно перекликаются у двух авторов и образы добрых стариков слуг, окружавших любовью и лаской хозяйских детей: Даниель в «Разбойниках» и лакей Григорий в «Братьях Карамазовых». Дети выросли и забыли своих благодетелей и их добрые наставления. Но если Карл Моор в благодарность хотя бы сует в руки преданного слуги тяжелый кошелек, то Дмитрий Федорович не только не благодарит, но и бьет своего доброго воспитателя металлическим пестиком по голове, едва не убив. Сказать при этом, что у Дмитрия Карамазова злое сердце, – нельзя: с каким искренним чувством цитирует он брату Алеше отрывки из «Оды к радости», с каким благоговениям взирает на старца Зосиму! Нет, в нем много, много еще есть человеческого. Не зря смиренный старец поклонился ему в ноги, предвидя будущие его искупительные страдания.

Безусловно, связаны у двух писателей и образы священнослужителей. Шиллер показывает их явными духовными антагонистами. Патер – лишь озлобленный фанатик, даже не помышляющий о всепрощающей христианской любви. Пастор Мозер, напротив, наделен множеством достоинств, добр и милостив. Еще явственнее противоречия между двумя монахами, насельниками одного монастыря в «Братьях Карамазовых»: старцем Зосимой и отцом Ферапонтом. Достоевский с глубочайшим проникновением в дух и букву христианства показывает два пути русского православия. Отец Ферапонт – это суровое, страшное в своем фанатизме, косное, вечно пугающее человека «геенной огненной», безжалостное крыло церковнослужителей. Старец Зосима – это открытая людям и миру, широкая, всеохватная, просвещенная, осеняющая все вокруг светом евангельской любви часть русского священства. Поучения старца проникнуты смирением, милосердием, всепрощением (прообразом ему послужил великий старец XIX века Амвросий Оптинский): «Пред иною мыслью станешь в недоумении, особенно видя грех людей, и спросишь себя: «Взять ли силой али смиренною любовью?» Всегда решай: «Возьму смиренною любовью». Решишься так раз навсегда и весь мир покорить возможешь. Смирение любовное – страшная сила, изо всех сильнейшая, подобной которой и нет ничего. На всяк день и час, на всякую минуту ходи около себя и смотри за собой, чтоб образ твой был благолепен».

Великие слова. В своем позднем романе Достоевский выступает как пророк, но, к несчастью, споры о путях Церкви в России и мире не утихают и сегодня.

«Разбойников» и «Братьев Карамазовых» разделяет без малого век. У них совершенно разный язык, разная манера обращения к читателю. Достоевский был к тому же намного старше своего немецкого собрата, за ним ощущается глубина и сложность жизненного пути. Но в главном они едины: будущее счастье всего человечества не стоит одной «слезинки ребенка». Нельзя строить Рай на костях людей. Всемогущей и всепобеждающей может быть только любовь.

Есть в «Разбойниках» один эпизод, написанный Шиллером словно с зияющей раной в сердце. Для того чтобы спасти своего товарища Роллера, разбойники поджигают город. При пожаре погибает много невинных людей:

«Ш в е й ц е р. Шуфтерле, сколько там погибло народу?

Ш у ф т е р л е. Говорят, восемьдесят три человека. <…> Подумаешь, важность! Добро бы это еще были мужчины, а то все грудные младенцы, <…> да сгорбленные старухи, <…> да еще иссохшие старики <…>. Иду я мимо одной лачуги и слышу какой-то писк, заглядываю – и что же вижу? Младенец, пухлый такой и здоровый, лежит под столом, а стол уже вот-вот вспыхнет! «Эх ты, горемыка, – сказал я, – да ты тут замерзнешь!» – и швырнул его в огонь».

Карл Моор потрясен, не в состоянии поверить услышанному, проклинает негодяя и выгоняет из шайки. Даже сердце жестокого разбойника неспособно вынести подобное злодейство.

Но разве не об этом же пишет и Достоевский, когда Иван Карамазов со слезами рассказывает брату Алеше о страданиях замученных палачами детей? Иван восстает на того, кто, по его мнению, позволяет пролиться «слезинке ребенка». Иван восстает на Бога. Но всей системой образов романа Достоевский показывает: дети страдают от зла, порождаемого человеком, а не Богом. Бог наделил человека свободой, а значит, и ответственностью; и нет такого зла в мире, ответственность за которое можно с себя снять, ибо «все, как океан, все течет и соприкасается, в одном месте тронешь – в другом конце мира отдается». А потому «ты-то и есть за всех и за вся виноват».

Образ Великого Инквизитора тоже взят Достоевским из шиллеровской драмы «Дон Карлос», где есть демонический персонаж – Grossinquisitor, «старец девяноста лет и слепец», заставляющий Филиппа казнить своего сына, ссылаясь на Бога, отдавшего своего сына на распятие за вечную справедливость. Кардинал разговаривает с Филиппом как власть имеющий, осуждает короля за то, что милосердие один раз закралось к нему в душу после того, как тот казнил уже сотни тысяч еретиков. Достоевскому был важен разработанный Шиллером образ тайного всесильного правителя, незримо повелевающего душами и умами людей (подобные мотивы Достоевский мог почерпнуть также из «Агасфера» Э. Сю, где представлен орден иезуитов, наделенный поистине дьявольским могуществом. Однако у Э. Сю, в отличие от Шиллера, нет философской разработки темы власти и веры).

Великий Инквизитор говорит Филиппу тоном учителя, повторяющего азы легкомысленному ученику, что правитель должен стоять выше мира и не допускать себе в душу ничего человеческого. Любовь и сочувствие к прочим людям расценивается инквизитором как позорная слабость, измена служению и своему избранничеству («Что вам в человеке? / Для вас он цифра – больше ничего. / Иль мне с седым своим учеником / Под старость лет начать твердить зады? / Земной владыка разучись нуждаться, / В чем претерпеть отказ он может. Если / Сочувствия вы станете искать, / То сделаете свет своею ровней. / A ставши равным всем, какое право / Вы можете иметь над всеми ими?» – пер. М. Достоевского).

Именно образ шиллеровского Великого инквизитора побудил Достоевского придать своим героям-бунтарям (Раскольникову, Кириллову, Петру Верховенскому, Ивану) идею гордого превосходства немногих избранных быть правителями над остальным «человеческим материалом». От Христа же они бесконечно удалены уже тем, что воспрещают себе любовь и человеческую близость, за которую смиренно извиняется Филипп перед Великим инквизитором.

Таким образом, Великий инквизитор Шиллера, казнящий во имя Христа сотни тысяч еретиков, считающий людей лишь «за цифры», служит не Христу, а своему ордену, его «святому благу».

Он не говорит прямо, что ради торжества идеи ордена он готов был бы уничтожить Христа, но он призывает Филиппа казнить своего сына Дон Карлоса, чтобы не распространялась пагубная идея свободы.

Филипп в ужасе задается вопросом, где же здесь христианство, и неужели вера может оправдать убийство детей? Именно так будет формулировать свой вызов божественному миропорядку Иван Карамазов, не допускающий, чтобы всеобщее счастье требовало бы своим условием страдания и гибель детей.

Все эти идеи прямо перешли к Великому инквизитору Достоевского (и к некоторым другим его героям). Особенно важным оказалось для Достоевского размышление о свободе как о единственно возможном основании человеческой личности, а стало быть, и сознательной веры во Христа. Таким образом, кто воспрещает свободу мысли, тот отнимает возможность подвига веры и идет против Христа, даже если он прикрывается Его именем.

Если исходить из того, что Просвещение и век Разума закончились Великой Французской Революцией и кровавым террором якобинцев, когда госпожа Гильотина стала собирать свою страшную жатву по всей стране, а затем начались наполеоновские войны, которые, по скромным подсчетам, унесли столько же жизней французов, сколько их погибло во время Первой мировой бойни, то становится еще яснее пророчество русского классика и его романа «Бесы» относительно любого революционного бунта и его мрачного характера. «Бесы» – вот ключевое слово, которым можно охарактеризовать ту Тень, что и отбросило Просвещение на весь последующий мир. Но еще раньше Достоевского об этом прекрасно догадался великий Гете. Именно он смог создать еще один, последний, четвертый, принципиальный персонаж мировой литературы, Фауста.

Гете. «Фауст»

Как и Гамлет, и Дон Кихот, а в дальнейшем Дон Жуан, Фауст занимает свое особое место в этой четверке и определяет собой все дальнейшее развитие не только мировой литературы, но и культуры в целом с ее научным, рациональным познанием мира (бесспорное наследие Просвещения) и с договором с дьяволом, как вполне естественным продолжением этого вектора развития европейской цивилизации. Величие Гете проявляется уже в том, что он, как и Сервантес в свое время, сумел в старые мехи залить новое вино, сумел в еще средневековую традицию подобного договора, в ее пересмотр в эпоху Возрождения и потом в век Просвещения и Разума, внести новое содержание, сделав договор с дьяволом не делом индивидуального порочного выбора и, как следствие, нравственного падения, а делом всеобщим, человеческим. Можно сказать, что если до Гете человечество жило по «Ветхому» и «Новому» заветам и заключало договор исключительно с Богом, то теперь, после «Фауста» Гете, у человечества обозначились совершенно новые приоритеты. Договор с дьяволом – это не просто определенная эстетическая игра, определенный допуск, воображаемое предположение, но, в русле эстетики Канта и Шиллера и их концепции игры как формы постижения истины и нравственного совершенствования, эта игра превратилась в прямое заигрывание с дьявольскими силами. И вот прямое подтверждение сказанному. Пушкин как-то сделал следующую пометку в своих черновиках: «В истории бывают странные сближения». Кажется, что может быть общего между лагерем смерти Бухенвальд и сценой из «Вальпургиевой ночи», взятой из великого произведения Гете «Фауст»? Напомним, Бухенвальд – один из крупнейших концентрационных лагерей на территории Германии, располагавшийся близ Веймара в Тюрингии. С июля 1937 по апрель 1945 года в лагере было заключено около 250 000 человек. Количество жертв лагеря оценивается примерно в 56 000 узников. Доподлинно известно, что на его территории рос вековой дуб. Под ним Гете и сочинил те строки из «Фауста», где речь шла о шабаше ведьм, на который Мефистофель и пригласил Фауста. Этот дуб когда-то находился среди буковой рощи. Нацисты вырубили лес, проложив дорогу в лагерь смерти. Рощу вырубили, а дуб Гете в результате оказался чуть ли не в самом центре Бухенвальда. Почему? Сделано это было вполне осознанно: могучее вековое дерево выполняло важную идеологическую функцию. С одной стороны, оно служило для пытки заключенных, а с другой, – для самих офицеров SS являлось прямым доказательством нерушимой связи прошлого и настоящего Германии, своеобразным оправданием злодеяний режима, мол, и до нас наши классики воспевали шабаш, который мы вам здесь и устраиваем. Об этом дубе упоминает и Ларс фон Триер в своем скандальном фильме «Дом, который построил Джек», и французский писатель Пьер Жюлитт в своей книге «Дерево Гете». Исторический факт, который не прошел незамеченным для представителей современной культуры.

Дуб Гете был поражен Союзнической зажигательной бомбой 24 августа 1944 и горел всю ночь напролет. На наш взгляд, – это прекрасная метафора того, что и является главной темой данной книги, метафора Тени Просвещения, явления европейской культуры, венцом творения которой станет великий «Фауст».

История договора с дьяволом тянется с незапамятных времен. Тема эта сама по себе не нова. Договор с дьяволом – культурный мотив, довольно широко распространенный в истории западного Средневековья и Нового времени. Скорее всего, эта тема была обусловлена высказываниями некоторых отцов церкви о роли дьявола в общей картине мироздания.

Дело в том, что существование дьявола и демонов допускалось в качестве украшения этого самого мироздания. Блаженный Августин, а вслед за ним Григорий Великий и Гонорий Августодунский видели в проявлениях зла необходимую часть украшенности мира: демоны нужны, как в живописном произведении нужна черная краска для полноты цветовой гаммы. Св. Бонавентура это воззрение выразил в емкой формуле: «Зло умножает красоту мира».

Христианская теология отталкивается от дуалистического восприятия мира, в котором добро постоянно воюет со злом. Поле битвы этих дуальных сил – человеческие души.

Демоны согласно христианскому учению являются падшими ангелами, проклятыми Богом. Они сохранили свое ангельское естество, но утратили безгрешность. Предводителем падших ангелов является Люцифер, который вознамерился стать равным Богу и занять его место.

Само восстание ангелов, эту первую в мире революцию, Священное Писание описывает следующим образом: «И произошла на небе война: Михаил и ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним» (Откр 12. 7–9). Это упоминание о войне содержится в Библии не случайно. Оно указывает на то, что битва, начатая на небесах, не завершена; она имеет свое продолжение на земле, где темные силы всю свою отрицательную энергию направляют против человека, которому в борьбе с ними надлежит принять «всеоружие Божие», чтобы «угасить все раскаленные стрелы лукавого» (Еф 6. 13–16).

После того как Бог низринул Люцифера с небес, тот увлек за собой треть ангелов небесных. Они и стали именоваться демонами и бесами. Отныне их главной задачей становится распространение зла и греха среди людей.

Так как демоны и их предводитель Сатана (бывший Люцифер) ничем не могут навредить Богу и его воинству, то всю свою злобу и ненависть они обратили против его подобия – человека. В своих кознях Сатана постоянно использует ложь, прикрывая ее правдоподобными вымыслами. Так, он способствовал созданию многих лжерелигиозных культов, которые уводили и уводят людей от истины. Неправильное поклонение Богу приравнивается поклонению дьяволу и демонам, что и нужно было Сатане.

Откуда вообще взялся договор с дьяволом? Кто его придумал? Ведь в Библии об этом не сказано ни слова. Есть змей, обманувший Еву, есть Дьявол, искушающий Иисуса возможностью стать царем всей Земли в обмен на поклонение себе. Но нигде не написано о том, что дьявол ходит по миру с пакетом документов на подпись, ведет бухгалтерию по оказанным услугам и инвентаризирует приобретенные души. Сделка с дьяволом – изобретение средневекового фольклора, неофициально поддержанное церковью.

Договор может быть устным или письменным. Устный договор производится путем вызова, заклинания или ритуала для привлечения демонов; раз просящий считает, что демон существует, он просит для себя определенную помощь и предлагает свою душу в обмен; никаких доказательств договора не остается, но, по некоторым процессам над ведьмами, организованным инквизицией, даже устное соглашение оставляет доказательства, а именно – дьявольскую метку, неизгладимый след, где отмеченные лица были тронуты дьяволом, чтобы запечатать договор. Метка может быть использована в качестве доказательства, чтобы определить, что договор был заключен.

Считалось также, что на том месте, где знак был оставлен, отмеченный человек не может чувствовать боли. Письменное соглашение заключается в той же форме привлечения демона, но включает в себя письменный акт, как правило, подписанный кровью вызвавшего (хотя иногда утверждалось также, что все действия должны были быть написаны кровью, между тем некоторые демонологи отстаивали идею использования красных чернил вместо крови, другие же говорили об использовании крови животных, а не человеческой крови). Формы договора включают контракты или просто подписи в Красной книге Сатаны.

Эти акты часто бывали представлены в качестве доказательства договора с дьяволом, хотя критики утверждают, что нет доказательств, являются ли они подлинными – написанными безумными лицами, полагавшими, что они на самом деле имеют дело с демоном, – или просто были поддельными актами, представленными в суды инквизиции. Как правило, акты включали странные символы, которые считались подписями демона, и каждый из них имел свою подпись или печать. Книги, подобные «Малому Ключу Соломона» (лат. Lemegeton Clavicula Salomonis), дают подробный перечень этих признаков, известных как «дьявольские подписи».

В «Молоте ведьм» обсуждается несколько предполагаемых случаев договора с дьяволом, особенно в отношении женщин. Считалось, что все ведьмы и колдуны заключали договор с каким-то демоном, чаще всего с Сатаной. Дело в том, что Люцифер, которого называли еще утренней зарей, имел на небе свой знак – он родился под созвездием Венеры. Скорее всего, по этой причине Средневековье и будет перекладывать на женщину вину за все прегрешения в мире. Теологи будут уверены, что именно через женщину Зло войдет в мир добра и справедливости. Созвездие Венеры – это созвездие самого Люцифера, а раз так, то вот вам и прямое доказательство того, кого выбирает в свои союзники Враг рода Человеческого.

По демонологии есть определенный месяц, день недели и час, когда можно вызывать демона, так что вызов для договора должен быть произведен в нужное время. Кроме того, каждый демон имеет определенную функцию, и определенный демон вызывается в зависимости от того, что вызывающий собирается просить.

Один из ведущих демонологов XVI столетия П. Бинсфельд выделял семь верховных демонических существ согласно семи смертным грехам:

Люцифер – гордыня;

Маммона – скупость;

Асмодей – похоть;

Сатана – гнев;

Вельзевул – чревоугодие;

Левиафан – зависть;

Бельфегор – лень.

А кем же тогда является Мефистофель? Существует несколько вариантов происхождения этого имени. Возможно, что Мефистофель происходит от древнееврейского мефиц (מֵפִיץ, mêp̄îṣ) – рассеивать, разбрасывать, – и тофель (ט֫פֶל שֶׁ֫קֶר, tōp̄el šeqer) – искусный лжец. В Библии оно не фигурирует. Появилось, скорее всего, в эпоху Ренессанса, с этого времени используется как альтернатива словам «сатана» или «дьявол». Согласно другой версии, имя происходит от греческих µή (mḗ, отрицание), φῶς (phō̃s, свет) и φιλις («philis», любящий), то есть не любящий свет. Облик Мефистофеля обладает достаточно ярко выраженными чертами, благодаря чему даже используются выражения «мефистофелевская внешность», «мефистофелевский профиль», «мефистофелевская бородка» и прочее.

Это резкие угловатые черты, острый нос, скулы, бородка-эспаньолка. Таким он и запечатлелся в массовом сознании, и теперь является к нам в рекламных роликах и мультфильмах Уолта Диснея.

Если вспомнить, в связи с этим, о «Фаусте» Гете, то, как известно, знаменитая пьеса начинается с пролога на небесах, и в этом прологе как раз и воссоздается начало книги Иова. Но получается, что в прологе Бог встречается с Мефистофелем. Как это вообще оказалось возможным? Получается, что сама тема договора человека с дьяволом оказывается продублированной на небесах: сам Бог о чем-то договаривается с князем тьмы.

Дело в том, что одним из основоположников теодицеи, учения о Добре и Зле, является демонолог Максим Исповедник (около 580–662 гг.) аристократ, ставший монахом и аскетом. Он развил и интерпретировал мысли своего предшественника Дионисия Ариопагитика и, в свою очередь, повлиял как на восточную, так и на западную церкви. По Максиму Исповеднику, сущность дьявола блага: его зло проистекает из невежественного злоупотребления своей свободной воли. Его мотив – зависть к Богу и человеку. Но дьявол не только враг Бога, он «слуга» и «защитник» Бога. Бог позволяет ему искушать нас, чтобы помочь нам различать добродетель и грех, позволить нам достичь добродетели в борьбе, научить нас смирению, сделать нас способными распознавать и ненавидеть зло, показать нам нашу зависимость от Божьей воли. Дьявол никого не принуждает к греху. Мы грешим по нашей собственной воле, Бог позволяет сатане лишь искушать нас. В этом смысле книга Иова является основным центром всей теодицеи, богословской дисциплины, занимающейся учением о добре и зле (от греч. theos – Бог и dike – справедливость, общее обозначение религиозно-философских доктрин, стремящихся согласовать идею благого и всемогущего Бога с наличием мирового зла, «оправдать» Бога как творца и правителя мира вопреки существованию темных сторон бытия (термин введен Лейбницем в 1710 г.)). Но, спрашивает Максим Исповедник, как может дьявол, сброшенный с небес, иметь какое-либо общение с Господом Богом? Как мог сатана стоять перед небесным сонмом и просить разрешения искушать Иова? Максим отвечает, что сатана вообще не появляется перед Богом на небесах, но так как Бог присутствует везде в космосе, сатана, где бы он ни появлялся, всегда находится перед его лицом. Вот так объясняет авторитетный демонолог сам факт разговора Бога и дьявола. Бог вездесущ, и дьявол всегда предстоит перед его очами. А сам дьявол – это лишь апофатический принцип доказательства существования Бога. Византийская церковь поощряла монашество, мистицизм и апофатический взгляд на теологию. Апофатический взгляд – via negative, «отрицательный путь» к Богу, который подчеркивает его непознаваемость и отводит главную роль созерцанию и молитве в противоположность разуму – тенденции, возобладавшей в западной средневековой мысли в качестве главного пути постижения истины. Именно это стремление дойти до истины разумом и станет в конечном счете той интеллектуальной почвой, на наш взгляд, из которой и произрастет дальнейшее Просвещение. Теодицеей серьезно занимался один из главных представителей века Разума Лейбниц, чьи идеи повлияли и на Вольтера, и на Гете. Именно с помощью разума он пытался определить на основе книги Иова природу зла. Гете не мог не читать этого текста.

Но если для Гете была столь важна библейская книга Иова, что именно с нее он начал свой рассказ о договоре, то следует обратить особое внимание на этот текст. Вот как его предлагает проинтерпретировать Александр Мень: «После нескольких слов об Иове, человеке «непорочном, справедливом, богобоязненном и далеком от зла», книга переносит читателя в надзвездные чертоги. На престоле, подобно царю, принимающему доклады вельмож, восседает сам Ягве, окруженный своими слугами-ангелами. Среди этих «сынов Божиих» выделяется один, названный «Сатаной», т. е. Противящимся. Это имя не должно вводить нас в заблуждение: Противник – отнюдь не дьявол, как его стали понимать впоследствии. Он лишь исполнитель суровых предначертаний Ягве, подобный грозным ангелам-губителям. Его задача – испытывать человека». Здесь нужно заметить, что понятие об аде как таковом отсутствует в Библии, где говорится лишь о недифференцированном обиталище мертвых, преимущественно называемом словом «шеол».

Есть основание полагать, что образ Сатаны родствен образу ангела смерти. Тогда становится понятным, почему Сатана оказался у божьего престола. Здесь нет никакого Договора, здесь речь идет лишь об испытании веры Иова. Но Гете – человек своей эпохи. Не случайно его «Фауста» поднимут на щит романтики с их пресловутой «диалектикой добра и зла», о чем мы уже писали в своей книге «Роковой романтизм». Помимо этого, древний миф Гете интерпретирует с точки зрения протестантской этики. Для протестантизма в целом было свойственно утверждение, что Бог избрал некоторых людей для спасения. Идея предопределения глубоко вошла в массовое сознание протестантских стран. Согласно Максу Веберу, именно эта ведущая установка и привела к появлению «протестантской этики». В произведении Гете для Господа этот спор даже не имеет смысла, так как Он заранее убежден в победе. Здесь уместно привести цитату Эйнштейна: «Бог не играет в кости, потому что кости его налиты свинцом». Это можно понимать так, что как ни играй черт с Богом, выигрыш всегда будет за Создателем. Вот это и есть наиболее яркое проявление протестантской предопределенности.

Но Мефистофелю позволено совратить человека с пути искания истины не для того, чтобы доставить удовольствие черту, а потому, что так нужно для самого человека. Бог уверен в том, что положительные качества Фауста сильнее любых пошлых и дурных соблазнов. Фауст, проще говоря, обречен на спасение.

Невозможно без страха и дрожи принять неизмеримую реальность Бога, и в этом средневековый человек нисколько не отличался от нынешнего человека. Исконный ужас перед универсумом сквозит и в самом глубоком теизме, характерном для Кьеркегора («Страх и трепет») и Тиллиха, и в отъявленном атеизме, присущем, в частности, Сартру и Камю.

И если функция большинства современных религий состоит в том, что они освобождают человека от этого ужаса посредством некоторых ритуалов богопочитания, трансформируя Бога в нечто подвластное человеческому разуму, а современный атеизм просто уклоняется от проблемы, делая вид, что ее не существует, то стоит ли удивляться тому, что некоторые люди в Средние века и в эпоху Ренессанса боялись посмотреть в лицо проблемам онтологического порядка, и им легче было вступить в договор с очеловеченным в их представлениях дьяволом, нежели оставаться верными далекому и непостижимому Богу?

Так подготавливалось грандиозное перепрограммирование всей предшествующей тысячелетней европейской цивилизации. Вместо того, чтобы договариваться с Богом (Ветхий и Новый Завет), решили договориться с Тем, кто находился от людей в шаговой доступности, что ли.

Согласно народным представлениям, дьявол находился, в отличие от Бога, совсем рядом. Скорее всего, это и определило популярность идеи договора с князем тьмы. Все упиралось именно в образ доступности, общежительности, что ли. И дьявол постепенно начал обзаводиться чертами так называемого отрицательного обаяния. Он всегда был рядом: достаточно лишь руку протянуть.

Согласно иудео-христианской традиции, предполагалось, что демоны живут в воздухе или под землей, но выходят наружу, чтобы мучить людей. Воздух настолько переполнен демонами, что иголка, брошенная с неба на землю, обязательно попадет в одного из них; они кишат в воздухе, как мухи.

Демонологами Средневековья были произведены подсчеты количества демонов, и хотя они относятся, скорее, к народной религии, их широко использовали в качестве свидетельства ужасающей вездесущести злых духов. Около 180 года Максим Тирский подсчитал, что существует больше 30 000 демонов (Антология кинизма. М.: Наука, 1996. С. 296–302). Под влиянием Откровения (12:4) обычно считалось, что пала одна треть всех ангелов. В XIII веке аббат Рихальм говорил, что демонов столько же, сколько песчинок во всем море; ученый XVI века Иоганн Вир насчитал 1111 легионов из 6666 демонов, что вместе составляет 7 405 926. Другие, предполагая наличие 6666 легионов ангелов, из которых пала одна треть, 2222 легиона, насчитывали 106 668. Люцифер и его приспешники активны везде и всегда. Они преследуют нас, нападая и физически, и духовно. Они вызывают физические и душевные болезни; они крадут детей, стреляют в людей из луков, нападают на них с дубинами или даже запрыгивают им на спину. Они проникают в тело через любое отверстие, особенно через рот при зевании или нос при чихании.

Но вот на смену Средневековью пришел Ренессанс, который предложил по-новому взглянуть на все мироздание. Появился образ человека-титана, способного с помощью своего разума, с помощью своей активной жизненной позиции попытаться сравняться с самим божеством. И тогда и наступило время Фауста, у которого в качестве прототипов числились и Агриппа фон Неттесгеймский, известнейший чернокнижник, и Парацельс, и даже сам Мартин Лютер.

Именно Фауст, в отличие от других персонажей, заключавших по разным причинам договор с дьяволом, стал воплощать научные поиски, характерные для всего европейского Ренессанса и в дальнейшем века Разума, поиски, которые напрямую были связаны с чернокнижием, магией и алхимией.

С точки зрения средневекового христианства любая магия, и в том числе преследующая благие цели, есть зло, ибо она обращается к злым духам и противопоставляет себя Богу, пытаясь покорить силы космоса. В этом, прежде всего, и проявляется конфликт между Богом и созданной им Природой. И в этом противопоставлении заключен краеугольный камень всей христианской теодицеи, учения о Добре и Зле. Без постановки вопросов, связанных с христианской этикой, трудно будет разобраться в самой сути мифа о докторе Фаусте.

Поиски, во многом вдохновленные протестантизмом, основанном на здравом смысле и всерьез пересмотревшим религиозные догмы, касающиеся запрета на познание как на первопричину всех бед и грехопадения, и стали воплощением одержимости персонажа целой эпохи, то есть Фауста. Именно Фауст стал осмысляться как первый ученый, как некий торговец знаниями. И в этом процессе мифологизации Фауста участвовала и творческая инициатива драматурга Марло, представителя знаменитой елизаветинской драмы эпохи Шекспира. Именно его интерпретация обнаружила в герое немецких народных книг XVI века скрытые глубинные смыслы. Пройдя этот процесс переосмысления и вернувшись назад в Германию через постановки бродячих английских театральных трупп, миф о докторе Фаусте, получив новый творческий импульс, достигает в своем развитии еще больших смыслов, вырастая поистине до гигантских размеров. Лессинг и Гете смогут поднять этот образ-миф на необычайную высоту. Лессинг в течение многих лет работал над драмой на сюжет о Фаусте. Как видно из переписки Лессинга, он в период с 1755-го по 1775 г. разрабатывал два варианта «Фауста», которые остались незаконченными. Как и Гете, Лессинг продолжил и традицию Марло, и традицию немецкого народного творчества. Здесь не лишним было бы вспомнить и о романе Фридриха Клингера «Фауст, его жизнь, деяния и низвержение в ад». Немецкие представители движения «бури и натиска» в буквальном смысле были одержимы этим образом чернокнижника XVI века.

Судя по всему, творческое сознание Кристофера Марло, одного из ярчайших представителей елизаветинской драмы, еще в конце XVI века уловило в народных компилятивных книгах о Фаусте катарсическую природу греко-римской драматургии. Образ Фауста в сознании Марло вырос до образа царя Эдипа, человека, бросающего вызов Судьбе, а в данном случае человека эпохи Возрождения, который сумел угадать и пропустить через себя так называемые исторические вызовы своего времени. Этот грандиозный Вызов можно определить, как переписывание юридического договора европейца с Высшими силами. Если все Средневековье строило свою жизнь в соответствии с божественным договором (Ветхий и Новый заветы), то Ренессанс поставил перед мыслящими людьми вопрос об изменении, что ли, субъекта этого договора. Известно, что самым главным событием во всей легенде о Фаусте является именно этот пресловутый договор с дьяволом. На самом деле этот факт свидетельствует о перепрограммировании всей тысячелетней цивилизации. Это Вызов, и Вызов грандиознейшего, космического масштаба. Именно он, этот исторический вызов, и спровоцировал церковь на инквизицию и печально известную «охоту на ведьм». Тема договора с дьяволом была необычайно популярна именно в период всего Ренессанса и елизаветинской драмы в частности. Этот договор воспринимали как волю Злого Рока, как Проклятие, и поэтому, наверное, гений Марло уловил в Фаусте черты Эдипа и других героев трагедии архаического прошлого, уловил эту языческую вариативность в отношениях человека и Природы, которой не было и не могло быть в схоластической Средневековой Европе.

Заметим, что в Средневековье была распространена практика экзорцизма, изгнания бесов, Фауст же ни о каком таком изгнании даже не помышляет. Для него общение с Мефистофелем является жизненно необходимым.

Многое из жизни Симона Волхва откликается в образе Фауста у Марло и Гете. Также история Фауста имеет много общего с легендой о Феофиле Аданском, записанной в XIII веке Готье Куэнзи (Les Miracles de la Sainte Vierge). В этой легенде безгрешная душа заключает сделку с дьяволом, но спасается милостью Девы Марии, отдав свой долг обществу. Сцена, где он преклоняется перед дьяволом, изображена на северном тимпане Нотр-Дама.

Происхождение имени и личности Фауста точно неизвестны. Вероятно, персонаж основан на личности Иоанна Георга Фауста (около 1480–1540), мага и алхимика, предположительно из Книтлингена, Вюртемберг, получившего степень богослова в Гейдельбергском университете в 1509 году. Также легендарного Фауста связывают с другой исторической фигурой – книгопечатником Иоганном Фаустом (около 1400–1466).

Герой польского фольклора Пан Твардовский имеет много общего с Фаустом. Обе легенды возникли примерно в одно и то же время, – остается неясным, имеют ли они общий источник или испытали влияние друг друга. Исторический Иоганн Фауст некоторое время учился в Кракове и мог послужить вдохновением для польской легенды.

Первый известный печатный источник легенды о Фаусте – небольшое дешевое издание народных сказок Historia von D. Johann Fausten, опубликованное в 1587 году. Книга многократно переиздавалась и служила основой для других произведений.

Свое главное произведение Гете писал всю свою сознательную жизнь. Он начал работу в 20-летнем возрасте, а закончил перед самой смертью. Можно сказать, что это программное произведение великого поэта, труд всей творческой деятельности, ее закономерный результат. По этой причине мы и собираемся целиком сосредоточиться на этом произведении.

И чтобы понять смысл трагедии, необходимо знать ее структуру. Но тут сразу же следует оговориться. Гете вообще был решительно против определения главной идеи произведения и говорил о любопытствующих: «Вот они подступают ко мне и спрашивают: какую идею хотел я воплотить в «Фаусте»? Как будто я сам это знаю и могу выразить! «С неба через мир в преисподнюю» – вот что я мог бы сказать на худой конец; но это не идея, это процесс и действие. Далее, если черт проигрывает пари и если среди тяжелых заблуждений непрерывно стремящийся ввысь к добру человек достигает спасения, то в этом, правда, есть очень действенная, много объясняющая, хорошая мысль. Но это не идея, лежащая в основе целого и пронизывающая каждую его отдельную сцену. В самом деле, хороша бы была шутка, если бы я пытался такую богатую, пеструю и в высшей степени разнообразную жизнь, которую я вложил в моего «Фауста», нанизать на тощий шнурочек одной единой для всего произведения идеи!»

Но вернемся к структуре произведения. Она состоит из двух частей, написанных и изданных в разное время. Первая, изданная в 1808 году, представляет собой классическую трагедию. В ее основе лежит европейская легенда о докторе Фаусте, продавшем свою душу ради познания и наслаждений.

Вторая, увидевшая свет в 1832 году, после смерти Гете, – аллегорическая поэма, состоящая из пяти актов, каждый из которых обладает самостоятельной фабулой. Действие поэмы происходит в Античности и Средневековье. Предлагаем ознакомиться с ее кратким пересказом. Его следует начать с упоминания трех вступительных текстов. Первый – посвящен друзьям молодости. Второй – представляет собой спор о театре, который ведут Режиссер и Актер с Поэтом. Первый надеется на постановке заработать, порадовав зрителя. Актер мечтает о славе, а Поэт – о том, что создаст значимое для искусства произведение.

Режиссер предлагает немедля приступать к делу и проводит параллель между театром и мирозданием. По его словам, театр позволяет сойти с небес, спуститься на землю и дальше в ад. Здесь явно дают о себе знать идеи Канта о культуре как о театральном представлении, идеи, которые были близки всем представителям «штюрмерства».

Третий пролог представляет собой фантазию на тему библейской истории о праведнике Иове, который стал предметом спора между Богом и Сатаной. В интерпретации Гете пари заключают на душу доктора Фауста. Так Мефистофель получает право подвергнуть доктора любым возможным испытаниям.

Далее трагедия «Фауст» Гете, читать которую неподготовленному человеку непросто, продолжается знакомством с главным героем.

События первой части: Фауст у себя в кабинете размышляет о том, что отдал много лет постижению наук, но не чувствует себя удовлетворенным. Похвалы помощника Вагнера его лишь раздражают, и после ухода последнего Фауст посматривает на яды, размышляя о самоубийстве. От мрачных мыслей его спасает звон колоколов. Начинается Пасха. Утром Фауст с помощником выходит в город. Его почитают за то, что он лечил от многих болезней, не страшился эпидемий и помогал людям. Но признание не воодушевляет доктора. За ним увязывается пудель черного цвета. Придя в лабораторию, Фауст переводит Новый Завет. От занятия его отвлекает пес, который становится Мефистофелем.

Он предлагает познать всевозможные наслаждения, поскольку тот долго придерживался «поста», сидя в лаборатории и грызя гранит науки. Герой подписывает договор и преображается. Он молод, красив и готов к приключениям. Фауст и Мефистофель отправляются путешествовать по Лейпцигу. Герою нравится девушка по имени Маргарита, и Мефистофель решает подстроить их встречу. Маргарита, или Гретхен, – невинная девушка из небольшого городка. Ей пошел 15-й год. Она росла без отца, а недавно похоронила младшую сестру. Простолюдинка влечет героя, и Мефистофель делает так, чтобы Фауст и Маргарита воспылали друг к другу чувствами. Далее действие развивается по нарастающей: Мефистофель и Маргарита вызывают друг у друга неприятие. Девушке не по душе спутник Фауста. Мефистофеля же раздражает то, что он оставил перед порогом Маргариты драгоценности, а она пожертвовала их церкви. Чтобы свидание состоялось, Фауст убеждает девушку дать матери снотворное. Та соглашается. Позже оказалось, что доза была смертельной и мать не проснулась. Брат Маргариты Валентин застал возле окна сестры Фауста и Мефистофеля. Погнался за ними, и в завязавшейся драке Фауст убил брата девушки. Умирая, тот проклял сестру. В ужасе от того, что произошло, герой спешно покинул город. Как в этой части бессмертного произведения любовные похождения помолодевшего Фауста начинают напоминать проделки Дон Жуана! Сексуальность галантного века и здесь дает знать о себе.

Маргарита забеременела. Родившегося ребенка утопила в реке, за что мать была арестована и ожидала теперь казни. В разгар Вальпургиевой ночи Фауст видит тень девушки и узнает о судьбе Маргариты. Он бросается ее спасать. В заключении Маргарита сошла с ума. Когда Фауст явился за ней в тюрьму, она отказалась уйти с ним и попросила похоронить ее вместе с матерью и братом. Отказавшись от помощи нечистой силы, Маргарита смогла спасти свою бессмертную душу. Так заканчивается первая часть трагедии «Фауст».

Вторая часть начинается сценой во дворце императора.

Казна опустела, и правитель не знает, как ее пополнить. Мефистофель, который прикидывался шутом, советует выпустить ценные бумаги. Их залогом будут служить недра. Мефистофель уверяет, что в земле много золота. Когда оно будет найдено, вложения себя окупят. Население покупает ценные бумаги, а Фауста и Мефистофеля чтят как чародеев.

Вторая часть состоит из отдельных эпизодов, не всегда связанных между собой. Бытовало даже шутливое мнение, что вторую часть Гете написал для того, чтобы морочить голову простодушным соотечественникам. Спонтанно, например, возникает эпизод, рассказывающий о знакомстве главного героя и Елены Прекрасной. Мефистофель дает Фаусту ключ, позволяющий попасть в мир к героям и языческим богам. Так персонаж оказывается на балу Елены и Париса. Присутствующие критикуют недостатки внешности Елены, но для Фауста она является воплощением самой красоты. Он не в силах удержать ее вечно исчезающий образ, но становится одержим идеей отыскать Елену, пройдя сквозь многие исторические эпохи. Фауст ненадолго возвращается в собственную лабораторию, где Вагнер создал существо, называемое Гомункулусом. Ученый уверен, что это лучший способ воспроизводства людей, но существо страдает от двойственности своей природы. И отныне алхимия, которой на протяжении всей своей жизни серьезно увлекался и сам автор, становится важной смысловой составляющей произведения. Вторая часть, по мнению ряда специалистов, является не чем иным, как поэтическим пересказом известного алхимического трактата Василия Валентина «Жизнь двенадцати ключей».

Герой, как настоящий адепт Великого алхимического деяния находит Елену, и от их связи рождается Эвфорион – гениальный ребенок, который не хочет оставаться на земле и быть зрителем, а намерен бороться со стихиями и растворяется в воздухе. Вскоре исчезает и Елена. Пересказывая произведение «Фауст» кратко, следует упомянуть о возвращении героя в родное Средневековье. Здесь Мефистофель предлагает герою множество способов прославиться, но тот их все отвергает. У него появляется замысел построить плотину, чтобы отнять для людей у моря часть суши. Перед тем они помогают императору, которому посоветовали выпустить ценные бумаги, расправиться с восставшими врагами. Фауст получает возможность построить плотину. Но на пути его замыслов оказывается хижина стариков, которые наотрез отказываются переселяться в другое место. Фауст просит помощи у спутника. Мефистофель убил гостя, который пришел к старикам. Потрясенные, они умирают, а дом горит. Фауст проклинает их за упорство. Герой стареет и слепнет. Он уже неспособен видеть света, но слышит звуки лопат. Они предают ему энергию, и он требует от рабочих энергичнее строить плотину. Фауст не знает, что это не рабочие, а духи роют для него могилу по приказу Мефистофеля.

«Фауст», содержание которого заканчивается финальным монологом героя, содержит ценные для читателя выводы. Герой утверждает, что ни власть и слава, ни богатство и женщины не придают существованию того смысла, который дает работа алхимика, потому что алхимия в философском понимании этого слова – не добыча золота ради простого обогащения, а путь самосовершенствованию, к исцелению больной человеческой природы в целом. Фауст умирает, но его душа не достается Мефистофелю. Ее на небо забирают ангелы, где проводником героя в рай становится Маргарита. Надо сказать, что алхимией в Средневековье занимались даже святые, например Фома Аквинский и Альбер Великий. По законам Великого алхимического деяния была выстроена вся «пламенеющая готика» и даже знаменитый собор Нотр-Дам в Париже. К алхимии был неравнодушен и сам Данте. В Великом алхимическом деянии предполагалось участие мужчины и женщины. Они должны были достигнуть великого духовного единения, согласно философии неоплатонизма. И в этом космическом браке должна была родиться новая чистая человеческая субстанция, которая и являлась бы истинным алхимическим золотом, а не золотом профанов. И если у Данте его Беатриче возносит поэта в рай, то у Фауста – это его Маргарита, которая явилась ему в алхимических штудиях в облике Прекрасной Елены. Вот такая получается запутанная история.

Известно, что первый вариант произведения Гете написал в первой половине 1770-х годов. Он содержал 1441 рифмованную строку. Оригинал не сохранился, но в 1886 году была найдена копия. Первый фрагмент произведения был опубликован в 1790-м по предложению Шиллера. Первая часть труда появилась в начале 1800-х, а вторую Гете закончил в 1831 году, незадолго до смерти. В завещании писатель указал, что произведение должно быть издано, когда его не станет. Поэтому вторая часть трагедии вышла в 1832 году.

Тема и конфликт трагедии. Трагедия «Фауст» многие годы вызывает разногласия философов и литературных критиков по поводу ключевой идеи, которую автор вложил в произведение. Большинство исследователей сходятся во мнении, что главной темой произведения являются размышления о смысле человеческой жизни. Она раскрывается через сюжеты об искушении дьяволом, убийстве ребенка, создании искусственного человека, преступлении и расплате за него, злодействе, сделанном ради общего блага. Герой одержим идеей абсолютного знания, поэтому еще одной важной темой произведения является цена, которую ученый платит за исследования. Фауст ради знания готов продать душу.

«Фауст», сюжет которого меняется от части к части, является произведением многослойным. Оно приспособлено для постановки в театре. Первая часть написана как классическая трагедия. В практике театральных постановок сложилась традиция, что актеры, играющие в прологе, исполняют ключевые роли и в пьесе. Так перед зрителем предстают: Режиссер – он же Бог, Актер – Мефистофель и Поэт – Фауст. В первой части есть все элементы трагедии: искушение дьяволом; соблазнение невинной девицы; убийства ее матери, брата и ребенка; расплата за содеянное.

Вторая часть имеет более сложную композицию. Акты представляют собой набор аллегорий и загадок, оставляющих пространство для интерпретации. Действие в ней развивается нелинейно, герои попадают из Средневековья в Античность и обратно.

Спустя столетие после публикации «Фауста» Освальд Шпенглер назовет европейскую культуру фаустовской, стремящейся к познанию и истине, несмотря на цену, которую придется за них заплатить («Закат Европы»).

Гете не назидатель, но мятежник метафизического нонконформизма, и именно в этом контексте следует рассматривать «Фауста». Как это чаще всего бывает, оккультные мотивы находятся практически на виду у читателя, однако понять это могут очень немногие. Его рассматривают в социальном, историческом, просвещенческом ракурсе, но основной смысл – оккультно-герметический – упорно проходит мимо большинства исследователей. Почему? Для этого нам следует еще раз вернуться к вопросу, кто такой исторический «Фауст» и с какими смыслами он традиционно связывался.

Исторический Иоганн Фауст – это ученый, алхимик и Маг раннего Средневековья. О его жизни сохранилось крайне немного информации, но вокруг него сразу сложилось множество мифов и легенд. Так в «народной книге» Фауст изображается дерзким грешником, заключившим союз с дьяволом. Книга повествует «о страшном и ужасном конце нечистивца, которого разрывают бесы».

Для нас особенно важно, что образ Фауста тесно пересекается с образом другой историко-мифологической персоналии, важной для нашего исследования. Я говорю о Симоне Маге. Согласно историческим сведениям, Симон Маг был «отцом всех ересей» и проповедовал свое учение вместе с женщиной Еленой, которая, по его утверждению, была инкарнацией Троянской Елены и физическим проявлением Софии. Симон и Елена видели в сексуальном соединении форму искупления и способ освободиться от власти ложных смыслов. То есть для них сексуальность была сакральна. Симон Маг представлял одну из самых радикальных гностических школ.

Внимательно рассмотрев мифы о Симоне и Фаусте, мы найдем немало общего, например факт договора с дьяволом, который являлся в образе черного пса и тому, и другому (без этого договора, по мнению ортодоксов, невозможно получить Знание). К тому же Елена Прекрасная сопровождала и Фауста, и Симона. Ортодоксия во все времена стремилась всячески очернить образ своих противников – гностиков, представив их как черных колдунов.

Так, до Гете, Фауст представлялся либо нечистивым колдуном, либо заранее обреченным Героем. И в том, и в другом случае его смерть и низвержение в Ад оставались неизменным атрибутом мифа о Фаусте. Гете полностью повернул колесо истории, радикально поменяв акценты, – Фауст в финале получает не проклятие, а благословение, и устремляется в объятия вечной женственности, как истинный Гностик. Кто они такие? Гностики полагали, что у них есть сакральное знание о Боге и человечестве и остальной части Вселенной, которым остальные не владеют; вера, что спасение достигается через интуитивно постигаемое Знание. Традиционной, христианской концепции вселенной гностики противопоставляли свою, по которой ветхозаветный Бог Яхве воспринимался как Демиург. Демиург (др. – греч. δηµιουργός – «мастер, ремесленник, творец» от др. – греч. δῆµος – «народ» и ἔργον – «дело, ремесло, промысел»). В гностицизме Демиург является одной из ключевых фигур. Правая рука создателя бессмертных душ, неспособный понять любовь. Он стремится показать, что может создать лучший мир, чем Первый Бог.

Демиург создает материю и заключает души в материальных телах. Его незавершенность считается причиной всех бед и несовершенства мира.

В гностических учениях Демиург воспринимался как «злой бог», сотворивший несовершенный и греховный материальный мир. Как правило, отождествлялся он с ветхозаветным Яхве, иногда с Сатаной.

Общим для гностических систем является дуализм (противопоставление духа и материи). В основе гностического мифа лежало представление, что мир пребывает во зле и это зло никоим образом не могло быть сотворено Богом. Отсюда следовало, что мир был сотворен либо злой, либо ограниченной в своем могуществе силой, которую гностики и именуют Демиургом.

А Высший Бог обитает в занебесной области, однако из сострадания к человечеству он направляет к людям своего посланца (или посланцев), чаще всего – это София, или Вечная Женственность, чтобы научить их, как освободиться из-под власти Демиурга. Отсюда и образ Елены Прекрасной, и Гретхен в «Фаусте» Гете. Для нас важно и то, что существовало еще и либертинское направление в гностицизме, которое можно спокойно связать с культом Дон Жуана в весь век европейского Разума, в котором освобождение от власти материи предполагалось достигнуть с помощью безудержной сакральной сексуальности (Родин Е.В.).

«Фауст» – не столько пьеса в обычном понимании этого слова, сколько так называемый Алхимический роман. И дело тут не только в Гомункулусе, который создается в середине второй части. Дело в том, что главным объектом алхимической операции является душа самого Фауста, а его проводником и одновременно противником является Мефистофель, «дух отрицания», «тень» или «Черная земля» алхимиков. Но Мефистофель только часть процесса, главным является постоянное взаимодействие Фауста со своей женской ипостасью, называемой у Юнга Анимой. И все женские персонажи «Фауста» это разные уровни его Анимы.

Самый первый уровень Анимы – Маргарита. «Тот, кто не перегорел в своих страстях, никогда не преодолеет их», – сказал Юнг в «Мистерии объединения». Маргарита – это предисловие к мистерии, первая попытка взаимодействия, которая заканчивается катастрофой. Она представляет уровень Тела, первый и исходный уровень гностической трансформации. Интересно, что практически всегда, когда «Фауста» Гете ставили в кино или на сцене, обращение шло прежде всего к первой части этого произведения, которая заканчивается гибелью Маргариты, оставляя простор для моралистических спекуляций. Дальнейшее – это уже пространство мистерии, оно оказывается непонятым и сокрытым для большинства.

Елена Троянская, которую вызывает Фауст, представляет второй уровень мистерии – мистерии души. Очень важно, что для того, чтобы достичь Елены, Фаусту необходимо опуститься в глубины глубин, которые страшны даже для Мефистофеля. Эти глубины он называет миром материи:

Я эту тайну нехотя открою.

Богини высятся в обособленье

От мира, и пространства, и времен.

Предмет глубок, я трудностью стеснен.

То – Матери.

…

Фауст: Где путь туда?

Мефистофель: Нигде. Их мир – незнаем.

Нехожен, девственен, недосягаем,

Желаньям не доступен. Ты готов?

Не жди иных затворов и замков.

Слоняясь без пути пустынном краем,

Ты затеряешься в дали пустой.

Достаточно знаком ли с пустотой?

Далее звучит очень важная реплика Фауста, где он говорит, что надеется в этом ничто и пустоте добыть «все». Дальнейшее продолжение позволяет нам делать свои выводы:

Мефистофель: Вот ключ, ты видишь?

Фауст: Жалкая вещица.

Мефистофель: Возьми. Не брезгуй малым. Пригодится.

Фауст: Он у меня растет в руках, горит!

Мефистофель: Не так он прост, как кажется на вид.

Волшебный ключ твой верный направитель

При нисхожденье к Матерям в обитель.

(Перевод Б. Пастернака)

Для знающего человека приведенные цитаты не нуждаются в комментарии. Пустота, которая одновременно и Полнота, имеет много имен. Неудивительно, что ключ здесь так похож на мужской половой член («увеличивается», «горит»), поскольку тайные традиции эротического гностицизма отождествляли силу сознания с фаллической силой порождения. Это яркое доказательство того, что Гете как человек века всеобщей галантности исповедует здесь именно сугубо эротический гностицизм. Сила адепта определяется силой его фаллической мощи, и целью этого спуска является познание и соединение со своей андрогинной половиной, в данном случае символизируемой Троянской Еленой.

Таким образом, Гете прекрасно изучил, как тогда поступали алхимики, как обращались с «красным львом» – ртутью, серной ртутью, как смешивали различные химикалии, предоставляя затем их естественным процессам. Речь шла о таинственном мистическом бракосочетании.

В самом начале этого таинственного произведения Фауст задает себе вопрос, взятый из Евангелия: «В начале было Слово?»

Почему автор Евангелия от Иоанна взял именно Слово, Логос? Потому что автор Евангелия от Иоанна хочет указать, что важнейшее в земном человеческом развитии, то, что внешне делает человека именно человеком на Земле, не развивалось постепенно, а существовало всегда, изначально. Чем отличается человек от всех прочих существ? Тем, что он может говорить, все остальные существа – животные, растения, минералы – не могут.

А для Фауста важно другое: «В Деянии начало бытия!»

И согласно этой концепции, в начале мира было Дело, а не Слово. И это утверждение дела не что иное, как повторение общей концепции гностиков о ремесленнике Демиурге, создавшем материальный мир и заточившем в нем бессмертную душу. И от этой всеобщей власти материи предлагается избавиться с помощью сакральной сексуальности в стиле Симона Мага и его Елены Прекрасной. Здесь бытовая сексуальность Дон Жуана осложняется мистицизмом древних гностиков. И оба персонажа эпохи так или иначе приходят в своих исканиях к теневой стороне бытия, к договору с Дьяволом, в конечном счете, и договор этот свершается на брачном ложе сакральной свадьбы между материальным миром, полным зла и освобожденным от этой материи через эротическое соитие с Еленой Троянской, божественной Софией Духа. Вот такой вот путанный, зашифрованный смысл можно предположить и наполняет собой все действо великого «Фауста» Гете.

Подводя итог, можно сказать, что литература эпохи века Разума смогла создать два великих персонажа из четырех. Гамлет и Дон Кихот – это порождение эпохи Возрождения, но в рассматриваемый период на свет появились Дон Жуан и доктор Фауст. И этот факт интересен уже тем, что в эпоху, когда и была окончательно сформирована европейская рациональность, сексуальность и мистицизм вышли на первый план. Напомним, что век Разума был еще и галантным веком. Любовным утехам предавались все, а не только легкомысленные повесы, например такие, как Казанова и маркиз де Сад. О своих любовных похождениях писал и Руссо в «Исповеди», в «Орлеанской девственнице» Вольтер показывал, как в постели, а не на поле сражения свершались судьбы Франции, а «Нескромные сокровища» Дени Дидро оказались популярнее всех других его творений. Немало места эротизму отводится и в таком эпохальном романе XVIII века, как «Юлия, или Новая Элоиза», а также в романе «История Тома Джонса, найденыша».

Что же касается мистицизма, то это не только шарлатанская практика графа Сен-Жермена и Калиостро, не только повальное увлечение алхимией и каббалой, а также астрологией и другими герметическими науками, но и повальное увлечение масонскими ритуалами, основанными на эзотерике древнего Египта. Напомним, что почти все выдающиеся люди эпохи были членами той или иной масонской ложи: Гете, Вольтер, Монтескье, первые президенты США, Радищев, Новиков, есть сведения, что и Руссо отдал дань этой моде, масонами были многие архитекторы как в Англии, так и во Франции, в частности Кристофер Рен, создавший грандиозный собор святого Павла в Лондоне, собор – прямой укор Ватикану с его творением Микеланджело, и список этот можно было бы продолжить. Поэтому нам представляется совершенно закономерным, что век Разума завершает окончательное оформление образа Фауста, чернокнижника и мистика, исповедовавшего эротический гностицизм в духе Симона Мага, первого прототипа образа Фауста. Именно Разум привел европейскую цивилизацию к тому, что поменялся Договор, и теперь эта цивилизация начала договариваться не с Богом, а с его прямым оппонентом. Это и есть, на наш взгляд, самое яркое, если можно так выразиться, воплощение Тени Просвещения. Именно под этой Тенью и будут существовать все последующие века.

Иллюстрации

Жан-Батист-Жозеф Деламбр

Пьер Франсуа Андре Мешен

Атмосферный двигатель Т. Ньюкомена

Портрет Джеймса Геттона (Хаттона). Генри Реберн

Механический ткацкий станок Картрайта

Портрет Генри Филдинга, гравюра XVIII века

Портрет марикза де Сада, гравюра XVIII века

Франсуа-Тимолеон де Шуази, гравюра XVIII века

Портрет Джакомо Казановы, Франческо Наричи

«Мемуары Дж. Казановы де Сенгальт, написанные им самим», 1822–1828 гг.

Портрет графа Калиостро

Карта путешествий графа Калиостро

Прижизненный портрет графа Сен Жермена, неизвестный художник

Портрет Пьера-Огюстена Бомарше

Франсуа Буше.. Любовная записка, 1754 г.

«Опасные связи» Шодерло де Лакло. Иллюстрация издания 1796 г.

Прижизненное издание романа «Жюстина, или несчастья добродетели». Автор маркиз де Сад, 1791 г.

Портрет Жана-Жака Руссо. Морис Кантен де Латур, ок. 1753 г.

Портрет Вольтера. Никола де Ларжильер, 1718 г.

Портрет мужчины в парике «аллонж». Никола де Ларжильер, ок. 1710 г.

Портрет Мольера. Пьер Миньяр, 1658 г.

Мария-Антуанетта с розой, Элизабет Виже-Лебрен, 1783 г.

Мария-Антуаннетта с рукой, лежащей на глобусе, Э Жан-Батист-Андре Готье-Даготи

Портрет Марии-Антуанетты. Мартин

Портрет художника Франсуа Буше. Густаф Лундберг

Портрет художника Антуана Ватто. Розальба Каррьера. 1721 г.

Портрет Франца Йозефа Гайдна

Портрет Георга Фридриха Генделя. Бальтазар Деннер

Портрет Кристофа Виллибальда Глюка. Жозеф Дюплесси

Посмертный портрет Моцарта. Барбара Крафт, 1819 г.

Певец Джованни Марио в образе «Дон Жуана» в одноимённой опере Моцарта

Сцена из оперы «Дон Жуан» Моцарта. Александр Эварист Фрагонар

Последние часы жизни Моцарта. Генри Нельсон О’Нил, 1860-е гг.

Хендрик Карре. История Дон Жуана. 1710. Частная коллекция

Портрет Энтони Сейера, гравюра XVIII века

Портрет Канта. Иоганн Готлиб Беккер, 1768 г.

Портрет Джона Монтегю, 2-го герцога Монтегю. Кнеллер, Готфрид, 1709 г.

Портрет Джона Дезагюлье, гравюра XVIII века

Портрет Луи-ФилиппаЖозефа. Мишель Гарнье Бурбон

Портрет Филиппа Уортона, 1-го герцога Уортон, гравюра XVIII века

Портрет Жоржа Жака Дантона. Неизвестный художник

Портрет Оноре Габриэля Рикети, графа де Мирабо. Жозеф Бозе, ок. 1789 г.

Портрет Бенджамина Франклина. Жозеф Дюплесси, ок. 1785 г.

Портрет Пьера Корнеля. Неизвестный художник

Портрет Жана Расина

Обложка первого издания «Сида», 1636 г.

«Федра». Александр Кабанель

Портрет Даниэля Дефо. Годфри Кнеллер

Портрет Сэмюэля Ричардсона. Мейсон Чэмберлен, ок. 1754 г.

Портрет Джонатана Свифта. Чарльз Джервес, 1710 г.

Портрет Лоренса Стерна. Джошуа Рейнольдс

Дени Дидро. Луи-Мишель ван Лоо, 1767 г.

Content

Евгений Викторович Жаринов
Падшее просвещение. Тень эпохи

Тень Просвещения Вместо введения

Глава I Гримасы Природы

Гримаса первая. Лиссабонское землетрясение

Последствия катастрофы

Гримаса вторая. Жеводанское чудовище

Хронология событий

Лох-несское чудовище

Гримаса третья. Уроды

Цирк уродов и век Просвещения

Гримаса четвертая. Дети-Маугли эпохи Разума

Дикий мальчик из Авейрона: история Виктора

Глава II Наука эпохи Просвещения (Станислав Жаринов)

Выбор меридиана

Появление науки геологии

История развития сейсмологии

Промышленная революция эпохи века Разума

Создание криминалистики

Глава III Дух авантюризма в век Разума

Маркиз де Сад

Франсуа-Тимолеон де Шуази (1644–1724)

Джакомо Казанова

Биография

Граф Калиостро

Основные приемы графа Калиостро, с помощью которых он воздействовал на людей

Граф Сен-Жермен

Семилетняя война

Алхимия и другие проекты. Двойники и подражатели

Сен-Жермен и тайные общества

Оккультная и теософская версия биографии Сен-Жермена

Частная жизнь Бомарше

Глава IV Секс и Разум, или взбесившаяся иррациональность

Увлечение наркотическими средствами

Глава V Мода в эпоху Просвещения

Глава VI Искусство эпохи Просвещения (живопись, музыка, архитектура)

Живопись

Буше Франсуа (1703–1770) (рококо)

Антуан Ватто

Музыка эпохи Просвещения

Музыка в опере «Дон Жуан»

«Волшебная флейта»

Краткое содержание

Моцарт и масоны

Людвиг Ван Бетховен (1770–1827)

Факты из жизни Бетховена

Архитектура эпохи века Разума. Классический стиль

Английский классицизм

Особенности классицизма в архитектуре Франции

Русский классицизм в архитектуре

Примеры отечественной архитектурной классики

Глава VII Философия эпохи Просвещения (Станислав Жаринов)

Философская тень Просвещения

Тень Первая. Философия идеализма

Тень Вторая. Сомнения в безграничных возможностях разума и науки

Глава VIII Масоны и Просвещение

Гуманный доктор Гильотен

Идешь в поход? Возьми гильотину!

«Машина смерти» покоряет Европу

Кровавый ритуал или казнь согласно закону?

Последние часы короля

Зачем отрубленную голову показывали толпе?

Глава IX Литература Классицизма и Просвещения

Французская Академия

Корнель

Образцовая трагедия французского классицизма – «Сид» Корнеля

Расин

«Федра» (краткое содержание трагедии Расина)

Мольер

«Дон Жуан»

Английская литература эпохи века Разума

Сэмюэл Батлер

Джон Беньян

Джон Драйден

Колли Сиббер

Джордж Лилло

Джон Гей

Генри Филдинг

Шеридан

Английский просветительский роман XVIII века

Джонатан Свифт

Сэмюэл Ричардсон

Генри Филдинг (Henry Fielding, 1707–1754)

Лоренс Стерн

Французская литература XVIII столетия

Вольтер (Франсуа-Мари Аруэ)

«Кандид»

Дени Дидро

«Монахиня»

«Нескромные сокровища»

Бомарше

Шодерло де Лакло

Жан-Жак Руссо

Литература Германии XVIII века

Философия игры и категорический императив Канта в творчестве Шиллера

«Вильгельм Телль»

«Разбойники»

Гете. «Фауст»

Иллюстрации