Петровский Виктор Эдуардович

Суд Линча (Очерк истории терроризма и нетерпимости в США)

Рукопись книги прочли и дали положительные отзывы доктор философских наук проф. Ю. А. Замошкин и доктор исторических наук проф. Н. Н. Яковлев.

The American tradition of extra-legal justice is the frontier product This fresh approach hy Victor E. Petrovski is a bold challenge to our customary idea of Judge Lynch. Yet this is not what makes the hook a real value. His comprehensive study in the American character affords him an explanation of the unofficial rule of the petty-bourgeois mind and behavior in the USA, which Is manifested not in physical violence alone, but in a sort of spiritual violence by the uniformly thinking majority over dissenters. The book is essentially a thorough sociological cut of the american society.

The conflict of the two races is not the main concern of the study, yet the reader will dwell on pages where it is presented at its initial stage as a dramatic clash of two sharply differing historical types of a human being. Following the author’s criticism of negro's «inferiority» theory is the essay on yan-kee's… inferiority" as obstructing the path of negro’s progress. The reader will find interesting the author’s view of yankee as a modern type of the bourgeois individual.

К ЧИТАТЕЛЮ

В наши дни мир является свидетелем возрастающей агрессивности американского империализма. Вооруженные силы США ведут варварскую войну против героического народа Вьетнама. Официальный Вашингтон нагнетает военный психоз, поддерживает антинародные режимы, выступает покровителем сил реакции.

Агрессия Вашингтона встречает мощное сопротивление миролюбивых сил всей Земли. Социалистические страны стоят мощной преградой на пути агрессоров, оказывая все возрастающую помощь народам, ставшим жертвами агрессивных действий американского империализма. Исполинская мощь Советского Союза является верной гарантией того, что разбойничьи планы империалистов будут сорваны.

В этой борьбе на стороне Советского Союза все прогрессивные силы. Миролюбивая политика СССР находит поддержку со стороны честных людей всех стран, в том числе Соединенных Штатов. Однако в Америке по-прежнему верховодят империалистические круги, что дает им возможность проводить агрессивную политику. Почему "военно-промышленный комплекс", стоящий у власти США, в состоянии добиваться своего с относительно небольшими внутренними затруднениями? Почему агрессивная политика Вашингтона не встречает непреодолимого сопротивления в собственной стране?

На эти вопросы делает попытку дать ответ советский исследователь В. Э. Петровский. Автор поставил задачу определить генезис современного психологического климата в США. Ознакомление с его книгой убеждает, что нынешние процессы, происходящие в политической жизни этой страны, имеют глубокие причины. Милитаристская пропаганда, проповедь "особой миссии" Америки во второй половине XX столетия не является каким-либо отступлением от идеологии "американизма", а, напротив, является развитием в век атома духовных "ценностей" американского буржуа эпохи кремневого мушкета.

Хотя в американском народе есть революционная традиция, на что обращал особое внимание В. И. Ленин, в этой стране также прочно укоренилась власть денежного мешка. Властвующая элита США делает все, чтобы объявить свое мировоззрение однозначным взглядом "простого американца".

В. Э. Петровский показывает механизм этого оболванивания американского обывателя не в двухмерном измерении юридически-схоластических документов (каковыми оперируют американские идеологи для "объяснения" образа жизни США), а трехмерными категориями реальности. Книга, казалось бы обращенная в прошлое, современна в полном значении этого слова. Она особенно актуальна именно в наши дни, когда американские империалисты стали пожинать зловещие плоды посева, сделанного с хорошо оплаченным рвением поколениями американских идеологов.

Книга вскрывает важную сторону американской действительности — культ насилия, пронизывающий все стороны жизни США. Это заставляет задуматься и в новом свете представляет политический курс Вашингтона. Американская плутократия действует исходя из принципа — если нет силы веры, нужно заставить уверовать силой. То, что американская буржуазия духовно ниша, — открытие не первостепенной важности. Об этом было известно давно. Но работа В. Э. Петровского важна в том отношении, что, показав размах насилия в политической жизни США, он дает верный критерий для измерения глубины, поистине беспредельной, духовного обнищания, оскудения правящих группировок в Вашингтоне.

В книге В. Э. Петровского есть и спорные положения. Но бесспорно одно — молодой исследователь сделал первый и заметный шаг в науку.

Доктор исторических наук профессор Н. Н. ЯКОВЛЕВ

ПРЕДИСЛОВИЕ

"Первые камни нового мира, пусть еще грубые и неотесанные, прекраснее заката агонизирующего мира и его лебединых песен".

Антонио Грамши

Суд Линча, оформившись к концу прошлого столетия в один из элементов американской реакции, справедливо пользуется зловещей репутацией, несмотря на то что его историческое прошлое заслуживает иной оценки. Он напомнил об этом прошлом в начале тридцатых годов нашего века, когда в США происходили события, могущие обескуражить всякого, кто автоматически отождествляет суд Линча с американской реакцией.

В 1929 году в США разразился самый жестокий в истории страны кризис, имевший трагические последствия для многих тысяч фермеров. Над каждой третьей фермой занесся молоток аукционера. Тогда-то над многими обреченными фермами повисла линчева петля, как восклицательный знак, предупреждавший страховых агентов о неприкосновенности частной собственности.

В линчевой петле, предназначенной не для негра, не для прогрессивного американца, а для представителя монополии, отразилась хорошо сохранившаяся традиция более ранней эпохи американского капитализма — эпохи колонизации дикого Запада, когда суд Линча был в руках фермеров орудием мелкобуржуазной, революционно-демократической диктатуры.

С точки зрения официального закона суд Линча — это самочинные, противозаконные действия. Самоуправство народных масс приобретало в прошлом наибольшую остроту во время крестьянских бунтов, восстаний и буржуазно-демократических революций. В этих случаях оно было реакцией "взбунтовавшейся черни" против существующего общественного порядка, против официального закона.

Американская революция 1775–1783 годов изобиловала примерами создания как самочинных органов власти типа "сынов свободы", так и анархических стихийных действий. После принятия несправедливых законов Таунсенда начало американской войне за независимость было положено, как пишут американские историки Чарльз и Мэри Бирд, "неслыханным, вопиющим и решительным противодействием закону". Осведомителя, который донес на бостонского контрабандиста английским властям, вымазали дегтем, вываляли в перьях и пронесли на перекладине по городу. Та же участь постигла трех осведомителей в Нью-Йорке. В Провиденсе избили чиновника портовой таможни и одели в деготь и перья. Нью-йоркская газета "Таймс меркюри" 27 февраля 1775 г. приводила следующий эпизод:

"Вот какой случай произошел не так давно. Кларка из Рединга (штат Коннектикут), джентльмена, известного непоколебимой преданностью королю и конституции, схватили в Хартфорде и — какой несмываемый позор для блюстителей порядка этого города! — пронесли на перекладине по приходу. От этого истязания он несколько раз терял сознание. А когда, наконец, мучители отпустили Кларка и его осмотрел доктор Тидмарш, тот оказался настолько изувеченным, что это не поддается никакому описанию. Да еще и доктору угрожали такой же расправой — и все за человеколюбие к страдальцу, чьей единственной виной было то, что он почтительно отзывался о короле и его правительстве".

Но народное самочинство и непочтительное отношение к закону в США возникли задолго до американской революции и не кончились вместе с ней. Почему так случилось — на этот вопрос можно ответить, лишь поняв своеобразие условий, в которых проходило становление американского капитализма.

АМЕРИКАНСКОЕ СТОЛПОТВОРЕНИЕ

Согласно древней библейской легенде, разноязычные племена и народы появились после того, как разгневанное божество заставило строителей Вавилонской башни говорить на разных языках. Строительство было сорвано, люди рассеялись по всей земле.

С той мифической поры прошло много веков. И вот в канун буржуазно-демократических революций европейское крестьянство, вдоволь натерпевшееся от феодальной эксплуатации и не желавшее подставлять шею под новое, капиталистическое ярмо, устремляется в североамериканские колонии, в этот прорыв, как они наивно верили, образовавшийся в системе эксплуатации человека человеком. Люди, хотя и говорившие на разных языках, как бы вновь собираются вместе, но уже не в Старом, а в Новом Свете. Так началось великое американское столпотворение. И, несмотря на почти вавилонское смешение языков, на которых говорили пионеры, американский народ воздвиг такое здание, которое и поныне остается столпом капитализма.

Достижения американцев в материальной культуре могут быть объяснены только своеобразием условий, в которых происходило рождение капитализма на Североамериканском континенте, точно так же как Греция и Рим необычайным расцветом своего искусства были обязаны своеобразным условиям происхождения этих двух античных обществ.

Самое замечательное здесь то, что при огромной разнице исторических условий, предшествовавших образованию античных и американского обществ, эти условия в обоих случаях были благоприятными для свободной, не ограниченной государственной регламентацией, народной деятельности. Подобно тому как античное искусство было подготовлено свободным художественным творчеством первобытных предков греков и римлян и прочно покоилось на широкой народной основе, так и невиданный технический прогресс американцев был подготовлен широкой и разносторонней деятельностью свободных колонистов-земледельцев.

Колонизация Североамериканского континента — довольно оригинальное социальное явление, без рассмотрения которого нельзя понять последующую историю американского народа, решить проблему самобытности американской нации, самобытности ее социально-политических институтов, самобытности ее культуры, ее психологического склада.

Колонизация эта замечательна тем, что народные массы получили благоприятную возможность свободной созидательной деятельности. Именно это обстоятельство и лежит в основе американского своеобразия. История эксплуататорского общества не богата подобными примерами. Со времени разложения первобытной общины и зарождения античных государств созидательная деятельность народных масс всегда была втиснута в определенные рамки общественных отношений. Эти отношения, поддерживаемые эксплуататорским государством, были направлены против народа, служили средством его порабощения. Только во время широких народных восстаний крестьянские массы на определенное время уходили из-под контроля государства. Бунты, мятежи и крестьянские войны были единственной формой их свободной деятельности, но это была разрушительная, отрицательная деятельность.

Известно, что ни одно крестьянское движение в эпоху феодализма не одерживало окончательной победы, если оно не было возглавлено буржуазией. Эти движения только вызывали еще большее ожесточение со стороны феодального государства.

Такова общая историческая закономерность.

И тем не менее в эпоху общего кризиса феодального-строя в Европе, эпоху перехода к капиталистическому способу производства и великих географических открытий, возникают условия, которые открыли для народных масс временную возможность заниматься положительной деятельностью в обстановке, не стесняемой ни паразитизмом вооруженных сеньоров, ни игом фабричного режима, ни государственной регламентацией, ни волей диктаторов, ни церковной проповедью. Такие условия возникли на плодородных землях Нового Света, в частности на Североамериканском континенте.

Испанские конкистадоры, появившиеся в Северной Америке после того, как они ограбили Южную, испытали досадное разочарование: разведка не обнаружила следов золота. Этому континенту была уготована судьба иная, резко отличавшаяся от той, которая постигла южноамериканский, судьба, определившаяся богатствами тоже несметными, но совсем иного рода, отвечавшими совсем иным нравственным идеалам, понятиям и вожделениям. Этим богатством была плодородная девственная земля. Приведение ее в культурное состояние требовало усилий целого народа. Это же обстоятельство и предопределило демократический характер колонизации Северной Америки в отличие от богатых золотом и драгоценностями материков, где она стала делом привилегированных классов.

В то время как Старый Свет продолжал жить старыми интересами и понятиями, европейские кандидаты в американцы — передовой тип людей, в которых психология буржуа окончательно сформировалась и стремилась реализоваться в практических делах, не дожидаясь, пока революция "взорвет" феодализм, — использовали свободные земли Северной Америки как редкую возможность "обойти" его. Эта мысль была выражена К. Марксом и Ф. Энгельсом в "Немецкой идеологии": "Они (Соединенные Штаты Америки. — В. П.) начинают поэтому свое развитие, располагая наиболее прогрессивными индивидами старых стран, а стало быть и соответствующей этим индивидам наиболее развитой формой общения, еще до того, как эта форма общения успела утвердиться в старых странах".

Соединенные Штаты Америки, писал в последние годы своей жизни Ф. Энгельс, "были основаны мелкими буржуа и крестьянами, бежавшими от европейского феодализма с целью учредить чисто буржуазное общество". Следовательно, земледельческая колонизация была массовым социальным движением, по своему содержанию адекватным победоносной крестьянской антифеодальной революции.

Все, что обычно относят к роковым порокам крестьянских войн: узость экономического интереса, стихийность, разрозненность, отсутствие единого плана, неумение вести крупные военные действия — в общем все, что неизменно обрекало их на неудачу, так что само поражение уже сделалось чем-то вроде фатальной неизбежности, было не недостатком, а большим преимуществом колонизационного движения. Но решающую роль сыграло именно то, в чем не нуждалась ни одна крестьянская война — это вековой хозяйственный опыт народа, помноженный на труд. Строительство нового общества на этом континенте было как раз небывалым торжеством творческого труда народа, свободной импровизацией его хозяйственного гения.

В то время как все европейские движения крестьян, будь то Жакерия, пугачевщина или крестьянская война в Германии, были больше всего озабочены тем, чтобы вбить осиновый кол в могилу феодализма, американская колонизация, оптимистическая по духу, вбивала опорные сваи под фундамент буржуазной цивилизации.

Первыми колонистами были английские пуритане, отправившиеся на заре XVII столетия за океан, в страну, которая впоследствии отождествляется в представлении всего европейского крестьянства с идеалами свободы и равенства.

Но и здесь Англия стремилась пересадить на американскую почву феодальные отношения и всячески мешала расширению колонизации на запад, за Аллеганы. Потребовалось полтора столетия, чтобы в английских колониях сложилась национальная буржуазия, способная возглавить борьбу народных масс против английского господства. В 1775 году разразилась одна из самых смелых в истории революций, которая обеспечила тринадцати американским колониям, объявившим себя штатами, независимое национальное существование.

С этого времени колонизация как буржуазное движение фермерства принимает свой абсолютный облик и классическую завершенность. Через Аллеганские ворота, распахнутые настежь могучим ветром революции, к вольным просторам Запада устремилась беспорядочными стихийными потоками пестрая масса крестьян, прибывавших в Америку теперь не из одной только Англии, но и из прочих стран Западной Европы.

* * *

Уникальность американской антиколониальной революции 1775–1783 годов состояла в том, что буржуазия, призванная историей выполнять роль гегемона в этом движении и приведшая его к победному концу, оказалась не в состоянии полностью обуздать и подчинить себе народную стихию.

В Европе в эпоху массовых антифеодальных движений буржуазия лишь тогда отваживалась влиться в бурный революционный поток и повести его за собой, когда могла быть уверена, что ее не вышибут из седла, если в нужный момент она натянет поводья у критической черты и воскликнет: "Стой! Ни шагу вперед!". Она искала себе союзников среди правящего класса — носителя публичной власти, чтобы с их помощью овладеть централизованным государственным аппаратом принуждения. И если ее поиски завершались успехом, она обеспечивала себе контроль над движением и могла после победы революции организовать капиталистическое производство на безоговорочных условиях казарменного фабричного режима.

Но в тринадцати английских колониях революционная ситуация была иной. Буржуазия здесь была связана с народом единством национального опыта в Новом Свете и общей националистической неприязнью к Старому Свету. Крепкая фаталистическая вера в "особое предназначение" юной нации была идеологическим стержнем, связывавшим всех янки воедино.

Американская революция была по преимуществу антиколониальной. Перед буржуазией этой страны не стоял вопрос об овладении государственной машиной. Ее просто не было на территории будущей республики. Безбрежные пространства атлантических вод отделяли от нее британский "Левиафан".

Американская буржуазия не имела возможности широкого оппортунистического маневра: она была вынуждена возглавить бескомпромиссную антиколониальную борьбу, избрав меньшее из двух зол — перспективу бесконтрольной центробежной колонизации вместо реального английского господства. Но как ни опасен был выбор, У нее не было оснований (чего нельзя сказать о европейской буржуазии) беспокоиться, что, вырвавшись из-под ее контроля, народное движение станет угрожать ее собственному существованию. Громадные массивы неосвоенных плодороднейших земель обещали сыграть роль достаточно широкого русла, чтобы в нем умиротворилась буйная стихия плебейских страстей.

"В ходе всякой буржуазно-демократической революции, — пишет Б. Ф. Поршнев в работе "Народные восстания во Франции перед Фрондой", — буржуазии приходится разрешать трудную задачу: присвоить плоды победы, добытой не ее руками. Для этого ей надо сохранять роль гегемона в движении… В XVII–XVIII вв… буржуазия не во всяких, а лишь в определенных исторических условиях отваживалась на революции: если она имела в руках вожжи, — чтобы "кони не понесли"".

Чтобы кони не понесли потерявшего вожжи возницу! В Европе они "не понесли" (если исключить кратковременный период якобинской диктатуры), но они "понесли" в Соединенных Штатах Америки — на запад, через Аллеганы, оставив возницу, то есть американскую буржуазию, на Востоке.

И английская, и французская, и немецкая буржуазия — в общем вся буржуазия Европы — была наследницей централизованного государственного аппарата, созданного в феодальную эпоху.

Американская буржуазия ничего не получила в наследство от феодализма. После американской революции власть молодой республики оказалась настолько слабо централизованной и малоавторитетной, что, когда понадобилось произвести внешний заем и Континентальный конгресс обратился к французскому правительству, оно согласилось дать деньги не конгрессу, а персонально главнокомандующему Вашингтону.

Это инфантильное государство не могло преградить путь народной стихии. Открытие пути за Аллеганы, прежде блокировавшегося Англией, народные массы считали своим кровным завоеванием в революции. Поэтому многие отправлялись на Запад, нисколько не интересуясь, нравится это кому-нибудь или нет.

В то время как американское государство и армия переживали младенческую пору, фермеры Запада были поголовно вооружены. Вооруженность западного фермерства при одновременной слабости государства в США — это условие было весьма благоприятным для вольнонародной колонизации.

Как пишет американский военный историк Уолтер Миллис, вооружение республики складывалось из трех источников: 1) из всей совокупности вооружения, имевшегося в свободном владении у колонистов, 2) за счет королевских трофеев, 3) за счет помощи Франции. Из этого следует, что военная сила США находилась в "распыленном" состоянии.

Американская буржуазия, преодолевая значительные препятствия, только приступала к созданию сильного государственного аппарата. У нее не было и подобия такой регулярной, имеющей большие военные традиции и опыт армии, которую вымуштровала европейская буржуазия. Едва лишь закончилась американская революция, армия была распущена. В 1794 году, то есть через год после окончания войны, на военной службе осталось лишь восемьсот человек для несения караульной и гарнизонной службы.

После этого был принят закон, в соответствии с которым возникли небольшие контингенты вооруженных сил численностью до семисот человек. Президент наделялся полномочиями призывать на небольшой срок милицейские силы (народное ополчение) для борьбы с индейцами. К этому нужно добавить, что армия как военный институт государства была крайне непопулярна среди самых широких слоев американского народа. Сама европейская по происхождению, американская нация была воплощением отрицания Европы с ее феодально-монархическими пережитками и традиционным милитаризмом.

Американский военный историк Джекобс пишет следующее: "Наша революционная армия воевала целых восемь лет. В течение этого времени она рассматривалась лишь в качестве временной силы. Она отнюдь не производила впечатление профессиональной армии. В общем она отражала стремления народа и редко расходилась с настроениями масс. Во время войны ее содержали только ввиду крайней необходимости, а во время мира одни были настроены ликвидировать ее совсем, немногие предлагали оставить один полк. Джефферсон даже заявил, что американцы не могут иметь постоянной армии, потому что в стране не было пауперов, из которых она могла бы быть составлена. Многие фермеры, люди различных профессий, ремесел и занятий придерживались подобного взгляда, считая армию дорогим и ненужным приютом праздности и распущенности. Лишь исчерпав все иные доступные средства для защиты наших поселенцев, члены конгресса согласились, да и то крайне неохотно, создать очень небольшой контингент регулярных войск в 1784 году".

Таким образом, революция в Америке произошла в неблагоприятных для буржуазии условиях. Не имея после революции достаточных средств военного и бюрократического принуждения, она оказалась перед фактом появления свободной фермерской вольницы на Западе. Она не была заинтересована в демократической колонизации Запада ни политически, ни экономически. О том, что колонизация была невыгодна ей экономически, говорит замечание К. Маркса о колониях как факторе, противодействующем "водворению капитала".

Кроме того, многочисленные факты показывают, что американская буржуазия боялась, и не без оснований, перенесения центра политической активности с Востока на Запад. Ведь именно эта боязнь толкала ее к политическому и экономическому сотрудничеству с Англией. Консервативные элементы американской буржуазии, захватив после революции власть, стремились упрочить ее коронацией Вашингтона и сближением с Англией, в которой они видели того союзника справа, которого им так недоставало на американской земле. Эта проанглийская политика стоила им политической власти в 1800 году.

Итак, после завершения американской революции наиболее радикальная часть крестьянства в благоприятнейших для народной деятельности условиях (при отсутствии аппарата насилия) проявляет самостоятельность, порывает со своим гегемоном точно так же, как в свое время наиболее радикальная часть английских пуритан порвала связи с Англией и устремилась на Запад.

Американская революция раскололась географически, то есть была самостоятельно продолжена фермерством на Западе, где она и получила свой ярко выраженный якобинский характер и заложила основу стихийной фермерской демократии за Аллеганами. Эта революция на Западе была мелкобуржуазной и отличалась от всех европейских крестьянских движений в периоды буржуазных революций, во-первых, тем, что проводилась не под руководством буржуазии, а вопреки ей, на свой страх и риск, а потому, во-вторых, носила не разрушительный, а главным образом созидательный характер[1]. Эти два фактора сыграли выдающуюся роль в формировании политического сознания американской нации.

Не имея достаточных полицейских сил для противодействия этому движению, американский конгресс через представителей восточной буржуазии мог чинить ему препятствия главным образом только в форме аграрного законодательства. Правда, 3 марта 1807 г. был издан закон против самовольных поселений, по которому президент получил полномочия направлять судебных исполнителей и применять военную силу для удаления скваттеров с самовольно захваченной ими земли. Однако закон оказался неэффективным и действовал недолго. Запад превратился в свободную арену народной деятельности, где в полной мере проявились мелкобуржуазный радикализм и самоуправство масс, — перспектива, которая всегда пугала европейскую буржуазию в эпоху революционных бурь.

Американская революция и колонизационная деятельность масс после нее на Западе составляют одно диалектическое целое. Как пишет американский историк марксист Г. Аптекер, "постоянное наличие относительно дешевых, если не совершенно даровых, земель на Западе сыграло громадную роль в американской истории; создание и расширение фонда таких земель было одним из главных результатов американской революции".

Фермеры бежали от экономического и государственного принуждения, от судьбы наемного рабочего, которая ждала их на капиталистическом Востоке. Они рассеялись по необъятным просторам американского Запада, образуя самостоятельные хозяйства. Они думали, что обрели свободу. Но они были всего лишь разрозненными элементами буржуазного общества, из которого вырвались. Как только у природы и индейцев была отвоевана пионерами первая полоса, на ней немедленно водворялись стеснительные порядки цивилизации. Неуживчивые пионеры двигались дальше, и так, полоса за полосой, фронтир за фронтиром, дело колонизации продвигалось на Запад.

Это движение было примитивной формой разрешения противоречий между фермерством и буржуазией, которое поддерживало в американских пионерах иллюзию полного освобождения. Где им было знать, что, в какие бы дебри зааллеганского края они ни ушли, за ними всюду волочилась невидимая цепь, связывающая их с восточной буржуазией. Они могли погрузиться в какое угодно состояние дикости, почти слиться внешне с американскими индейцами, но если в мозгу последних идея частной собственности в то время едва лишь забрезжила, то у пионеров представление о собственности было наиполнейшим. Эта-то сложившаяся исторически "идея", которую ничем нельзя было вышибить из головы, и была троянским конем буржуазии, залогом ее будущей победы над простодушными беглецами.

В этом заключалась историческая обреченность мелкобуржуазного уклада, сложившегося на Западе. Этот уклад мог долгое время существовать на гребне колонизации и, следовательно, постоянно воспроизводить демократический образ жизни, откладывая соответствующий отпечаток на психологию американцев. Нужно, однако, иметь в виду, что этот уклад был наилучшим полуфабрикатом капитализма. Даже в самых примитивных условиях Запада пионеры оставались, по выражению К. Маркса и Ф. Энгельса, "наиболее прогрессивными индивидами" буржуазного общества, в головах которых вполне сложилось и завершилось исторически представление о частной собственности. Это ставило их бесконечно выше, например, американских индейцев. Это также было и залогом неминуемой гибели эгалитарной демократии на передней полосе поселений.

Разнообразие окружавших американского пионера условий вызывало необходимость разнообразной деятельности. Главным условием была земля, но, чтобы получить ее, необходимо было преодолеть немало препятствий. Основным препятствием была природа — грозный властелин всего континента, на котором предстояло совершить глубокую хозяйственную революцию. Сделать это можно было, лишь сломив дикое могущество первобытной стихии нечеловечески тяжелым, титаническим трудом. Хотя Запад не обещал никому легкой жизни, американский первостроитель-простолюдин предпочитал схватиться с суровой природой на честных условиях единоборства, в котором он мог бы наиболее широко применить свои недюжинные личные качества.

Отсюда повелась в американском народе, как писал А. Грамши, "традиция пионеров, то есть сильных личностей, в которых "трудолюбие по призванию" достигло наибольшей интенсивности и мощи, — людей, которые прямо, а не через посредство армии слуг и рабов вступали в энергичный контакт с природными силами, чтобы покорить и победоносно использовать их". Причем в Америке эта традиция стала, продолжает А. Грамши, "чертой, присущей не одному только рабочему классу, но представляла собой специфическую черту также и классов руководящих".

"Слившийся" с дикой природой колонист, помимо своих несравненно более обширных представлений о частной собственности, превосходил индейца еще и в том, что не обожествлял природу и не юлил перед ней приношениями. Коллектив индейцев был залогом существования каждого индивида. Индивидуальное существование было для него бессмыслицей. Напротив, в пионере, который нередко жил один в своей бревенчатой хижине и готов был поспорить с силами природы в одиночку, необычайно развились индивидуалистические качества.

* * *

Выдающаяся роль в деле хозяйственного освоения Запада принадлежит пионеру-фермеру. Обычно ему предшествовали три группы пионеров: трапперы — охотники за пушным зверем, скотоводы, золотоискатели. Но эта когорта пионеров лишь приспосабливалась к окружающей среде, а ее нужно было покорить, переделать, цивилизовать. Эту историческую задачу выполнили фермеры. Миллионы акров прерий были перевернуты фермерским плугом. Впоследствии их подвиги окружили романтическим ореолом, но в их жизни было мало романтики. Пожары или саранча нередко уничтожали их посевы. Приходилось переносить болезни, силой вытеснять индейские племена, справедливо видевшие в фермерах своих смертельных врагов.

Именно фермеры производили расчистку леса, строили первые грубо сколоченные жилища, прорубали первые тропы. Часто они не делали никаких попыток купить землю, а просто захватывали приглянувшийся участок. Труд, от которого трещала спина, превращал новые и новые земли в расчищенные площади, пока они не становились пригодными для земледелия и могли прокормить пионера с его семьей. Наконец, расчищенные площади начинали соперничать с лесными. По мере того как количество поселенцев увеличивалось, цены на культивированные участки росли. Чаще всего пионер был скваттером, то есть самовольным захватчиком земли. Он продавал произведенные им "улучшения", если же он владел своим участком на законных основаниях, он продавал всю ферму вместе с "улучшениями" и двигался дальше на запад, чтобы начать все с самого начала.

Их место занимали фермеры с некоторым капиталом, пришедшие из близлежащих фермерских районов. Они приходили с намерением обосноваться надолго. Они выкорчевывали пни, строили каркасные дома, окружали частоколом участки и занимались улучшением дорог. Их предшественники делали все собственными руками: потребности новых поселенцев вызывали необходимость в разделении труда. Поэтому вскоре здесь появлялись привлеченные новыми возможностями мельники, купцы, торговцы, скотобои, винокуры, учителя, юристы, владельцы газетных изданий. Так в центрах сельскохозяйственных поселений возникали сначала деревни, потом поселки и, наконец, небольшие города.

Фермер был основателем этой цивилизации.

На передовой полосе поселений складывался оригинальный национальный тип — американский. В этом характере не могли, конечно, не сохраниться определенные черты, унаследованные от европейского образа жизни. Он складывался также под влиянием постоянного наплыва идей из-за границы, пестрого многообразия перемешивающихся национальных типов, промышленной революции и роста классового сознания. Но, как пишет американский историк колонизации Р. А. Биллингтон, "ни один фактор не сыграл большей роли в деле "американизации" этих людей и их обычаев, чем систематическое воспроизведение цивилизации вдоль западного края по-: селений в течение трех столетий, потребовавшихся для освоения континента". Именно это имел в виду Фенимор Купер, сказавший, что "Европа богата воспоминаниями, а Америка чревата надеждой".

В значительной степени благодаря тому, что колонизация Северной Америки была стихийной, земледельческой, массовой, народной, она оказалась способной вытеснить ее прежних хозяев — индейцев. Сам американский фермер был совсем не похож на европейского крестьянина. Он неплохо обращался не только с плугом, но и с винтовкой; среди предметов его употребления, помимо обычной сельскохозяйственной утвари, были порох и пули. Он был един в трех лицах: труженик, мятежник и колонизатор.

Часто говорят, что нигде первобытные племена не защищались с таким упорством, как в Америке, и приписывают это их нравственной гордости, предпочитавшей смерть рабству. Поэтому-де американские аборигены были уничтожены и южанам-плантаторам пришлось приобретать африканских. Изучение истории колонизации в Америке помогает дать более правильный ответ на этот вопрос.

Европейцы колонизовали Азию, Африку, Австралию, Северную и Южную Америку. Но основательнее всего туземное население было уничтожено на территории Соединенных Штатов Америки в их настоящих границах. Народам Африканского континента, хотя они и понесли много людских жертв в эпоху колониального разбоя, все же удалось выжить в основной массе. Африка была ареной деятельности крупного капитала. Главными условиями этой деятельности были природные ресурсы континента, дешевая рабочая сила и обширные рынки сбыта.

В Северной Америке индейцы столкнулись с народной земледельческой колонизацией, с полчищами жадных до земли колонистов из Европы. Местные племена их нисколько не интересовали. Земля была главным условием существования как для колонистов, так и для индейцев. Вот почему борьба за землю была здесь бескомпромиссной и шла не на жизнь, а на смерть.

Янки считали индейцев существами низшего порядка и были убеждены, что континент должен по праву принадлежать им — энергичным и дерзким преобразователям природы. В действительности здесь имел место конфликт между общественными отношениями и производительными силами, Выступавший в виде противоречия между разными народами. К. Маркс и Ф. Энгельс указывали на возможность такого конфликта, когда "противоречие обнаруживается не в данных национальных рамках, а между данным национальным сознанием и практикой других наций…". Но что бы ни рисовало янки собственное воображение относительно их сущности, каждое столкновение с индейцами было в действительности драматическим поединком двух сильно расходящихся социальных систем, стихийной революцией без лозунгов, без знамен, без политических вождей и программ. Чтобы восторжествовала одна система, другая должна была неминуемо погибнуть. Так оно и случилось: первобытный способ производства был устранен, а те его носители, которым удалось выжить, — загнаны в глухие резервации.

Фермеры Запада требовали в самых решительных выражениях от конгресса принятия мер для защиты поселений, но на Востоке медлили и не торопились с посылкой военных подкреплений. Вот что пишет по данному поводу Джекобс: "Большинство членов конгресса было с атлантического побережья. Их настроения отличались консерватизмом. Их внимание было сосредоточено на проблемах, существовавших к востоку от Аллеган. Ведя удобный образ жизни, они не способны были представить себе муки, на которые обрекали их собратьев индейцы в долине Огайо и у Мексиканского залива. Их трудно было заставить выделить деньги на создание регулярной армии, которую можно было бы послать в глубь дикого континента и привести к покорности неутомимого врага, которого уже в течение долгого времени гнали из его собственных стоянок и поселений. Одни не были уверены в успехе подобной миссии, другие считали, что на такую армию нельзя было бы положиться, так как она могла стать в будущем орудием тирании, большинство же законодателей просто не имело достаточно широкого опыта: объем и разнообразие их новых обязанностей ошеломляли их. Меньше всего они могли думать о больших ассигнованиях в то время, когда Гамильтон прилагал все усилия к тому, чтобы сделать новорожденное государство платежеспособным и способным полностью оплатить: давно просроченные векселя".

К этому нужно добавить, что судьба колонистов вообще мало интересовала восточную буржуазию. Помимо того что восточная буржуазия пока сама переживала много трудностей, связанных с проблемой власти и организацией своего экономического господства, и все другие вопросы отходили для нее на второй план, она еще испытывала определенную неприязнь к западной вольнице и не только не могла, но и не хотела помогать фермерам в борьбе с индейцами. Положение изменилось, когда кончился "гамильтоновский период" и к власти пришли плантаторы в союзе с западным фермерством. Спустя сорок лет президенты Джексон, Гаррисон и Полк повели политику беспощадного истребления индейцев. А до того колонистам приходилось самостоятельно выполнять военные функции.

На передовой полосе поселений они много переняли из военного искусства и опыта индейцев. Вступая с ними в частые столкновения, они научились у противника тактике ведения боевых действий, разведке и патрулированию. Они переняли у них также умение прекрасно разбираться в лабиринте лесных чащ и ориентироваться в прериях.

Индейцы начинали атаку бесшумно, при последнем броске они издавали многоголосый и яростный боевой клич, от которого в жилах стыла кровь. Многие часы подряд они были способны лежать неподвижно, сливаясь с местностью. В умении маскироваться они достигали высшего искусства и применяли его, когда выслеживали противника. Изумительные следопыты, они неминуемо настигали свою жертву, если нападали на ее след. Чуть сдвинувшийся камень, сломанная щепка, помятый куст указывали им нужное направление. Постоянно живя на лоне природы, они могли покрывать с легкостью большие расстояния не только днем, но и ночью. Особое их преимущество состояло в том, что они совершали атаки ночью. Очень часто они были успешны благодаря своей неожиданности и потому, что осуществлялись небольшими, хорошо спаянными отрядами, возглавляемыми искусными воинами. Суровая школа борьбы с индейцами заставила поселенцев усвоить их тактику ведения войны.

За пятнадцать лет существования патриархальной цивилизации трапперов, "промышлявших зверя", к западу от реки Миссисипи с середины двадцатых до начала сороковых годов XIX столетия и подготовивших приход фермерской цивилизации, они успели усвоить очень много полезного для себя из военного опыта индейцев. Они дрались не хуже их. Умело применяясь к условиям местности, они могли совершать бесшумные атаки, пользуясь чащей лесов и скалами как естественными укрытиями. Стреляли они без промаха. Подобно индейцам, они заканчивали стычки рукопашным боем, пуская в ход ножи и томагавки. Этим оружием трапперы владели в совершенстве.

* * *

На американском Западе, главным образом на передовой полосе поселений, общественный процесс начинался с элементарных условий человеческой деятельности. Американский пионер вступал здесь в непосредственный, по выражению А. Грамши, "энергичный контакт" с природой. Ее суровая стихия и воинственный индеец не делали социальных различий между дерзко атаковавшей их пионерской ордой. Здесь от пионера прежде всего требовалось уметь делать все и не бояться титанической работы по превращению вековых дебрей в фундамент грядущей цивилизации и обладать при этом неиссякаемой изобретательностью, сизифовым упорством, мужеством, ловкостью и отвагой. Получить массовую популярность здесь мог лишь тот, кто наилучшим образом воплощал в себе эти достоинства. Понятно, не каждый отваживался оставить позади привычный уклад жизни, хотя и несладкой, и начать совершенно иное существование, полное опасностей, новизны и тяжелого труда. Перспектива стать свободным земледельцем увлекала лишь тех, кто не мог мириться с принудительной дисциплиной монотонного фабричного режима и чувствовал в себе силы, чтобы поспорить с открытой первобытной стихией.

Борьба с природой требовала невероятных усилий и жертв как нравственных, так и физических, зато они могли похвастаться тем, что работа, которую они выполняли в течение дня, оказалась бы непосильной для заурядной личности. Большая физическая сила пользовалась здесь уважением и была предметом гордости. Пусть в этой гордости было много наивного, зато каждый пионер считал себя не хуже иного джентльмена, если не во сто крат лучше. В этих условиях революционная фермерская демо-кратия Запада приобрела особый, неповторимый колорит. "То, что это была демократия неотесанная и подчас грубая, не находившая оправдания своим стремлениям в глазах критически настроенных и реалистически мыслящих людей, не уменьшало приверженности ее сторонников и не ослабляло их преданности ее идеалам", — отмечал историк американской литературы Л. В. Паррингтон.

Государство принимало слабое участие в освоении континента. Суровые условия фронтира заставляли колонистов полагаться на самих себя. На вездесущих правительственных чиновников, которых государство посылало после того, как новые территории уже были освоены колонистами, последние смотрели с тем непочтительным снисхождением, с каким закаленный в боях ветеран смотрит на безусого командира, не нюхавшего пороха. "Пограничная полоса породила единственную в истории расу наследственных мятежников", — говорит американский историк А. Саймонс.

В традиционном антагонизме государства и личности в Соединенных Штатах Америки следует видеть лишь внешнюю оболочку более существенного конфликта между фермерской системой хозяйства и системой крупнокапиталистической.

К. Маркс следующим образом вскрыл политэкономическое содержание этой особенности всех колонизаций: "На западе Европы… процесс первоначального накопления более или менее завершился. Капиталистический режим или прямо подчинил себе здесь все национальное производство, или, где отношения менее развиты, он, по меньшей мере косвенно, контролирует те продолжающие еще существовать наряду с ним и погибающие общественные слои, которые относятся к устаревшему способу производства…

Иначе обстоит дело в колониях. Капиталистический режим на каждом шагу наталкивается там на препятствия со стороны производителя, который, будучи сам владельцем условий своего труда, своим трудом обогащает самого себя, а не капиталиста. Противоречие этих двух диаметрально противоположных экономических систем проявляется здесь на практике в их борьбе".

В странах Западной Европы пролетариат был позвоночным столбом буржуазной демократии — она была, в конечном счете, его завоеванием. В Соединенных Штатах Америки демократия была завоевана в классовой борьбе мелкобуржуазного фермерства с крупной буржуазией. В этом, пожалуй, главное отличие американского типа буржуазной демократии от европейского.

Воинствующая фермерская демократия запада США была мелкобуржуазной диктатурой. Эта диктатура осуществляла свою власть через такие самочинные органы, как ассоциации по заявкам и суды Линча, о которых речь пойдет ниже.

ТИРАНИЯ БОЛЬШИНСТВА

Суд Линча в фермерском поясе

В эпоху, когда повсюду в Европе конкуренция спешила на смену вассалитету, устремившееся в Северную Америку европейское крестьянство рассчитывало найти там обетованную землю, где люди не были бы придавлены тяжкой плитой феодальной иерархии и не влачили бы полную превратностей жизнь наемного пролетария. Этот способ преодоления эксплуатации или, попросту говоря, бегство, был знаком европейским крестьянам очень давно, еще в эпоху феодальной раздробленности, когда в деревне стали появляться первые признаки разделения труда. Крестьяне, сумевшие освоить какое-нибудь ремесло, забирали с собой все материальные условия своего производства, то есть весь свой несложный инструмент, и бежали от сеньоров в города, ибо, как говорили тогда, "городской воздух делает человека свободным". Чтобы отстоять свое свободное существование от феодалов, горожане воздвигали вокруг городов стены и создавали собственные органы власти. Они объединялись в общины, которые управлялись выборными лицами, имели свой суд, финансы и войска. Города становились ростками новых отношений, утверждавших свободу и самостоятельность их хозяйственной деятельности. Городские общины были одновременно и самоуправляющимися, и вооруженными ассоциациями.

Безземельные крестьяне, отправляясь за Аллеганы, были уверены, что свободным делает человека воздух американского Запада. Ведь писал же Гектор Кревекер — американец французского происхождения, бывший дворянин, впоследствии превратившийся в фермера: "Когда европеец впервые прибывает в Америку, он кажется ограниченным в своих взглядах, в своих намерениях… но вдруг совершенно преображается. Стоит ему только глотнуть нашего воздуха, как он начинает строить новые планы жизни и пускаться в предприятия, о которых он и мыслить не посмел бы на старой родине".

Американские пионеры строили не города, а деревни — фермерские поселения, которые все вместе составляли, особенно на окраинной полосе, свободную, демократическую по духу, враждебно настроенную к восточной буржуазии фермерскую цивилизацию. У нее тоже были свои органы самоуправления — органы власти, выполнявшие не только хозяйственные, но и принудительные функции. Эта центробежная цивилизация вселяла беспокойство в души буржуа и их политических вождей на Востоке. Остановить массовое, целеустремленное перемещение людей, которое по своим масштабам может быть приравнено к эпохе великого переселения народов, они не могли.

В 1787 году, когда на заседаниях конституционного конвента обсуждался вопрос об избирательном праве для негров плантаторского Юга и свободных фермеров Запада, член Палаты представителей Джошуа Куинси из Массачусетса заявил:

"Давайте заглянем вперед и представим, что вдобавок к этой массе людей все население замиссисипского края будет представлено в обеих законодательных палатах и примется издавать законы, распоряжаться нашими правами и решать нашу судьбу. Сэр! Разве можно хоть на миг допустить мысль, что патриоты того времени примирятся с этим..? Нет! Они не будут такими идиотами…".

А в 1830 году, спустя два года после того, как "старый дуб" Эндрю Джексон — личность, которая в иное время и при иных обстоятельствах могла бы стать предводителем крестьянского восстания, — был избран президентом, представитель западной Виргинии заявил во время дебатов в законодательном собрании штата по вопросу о расширении избирательных прав: "Но, сэр! Не роста населения на Западе следует бояться этому джентльмену[2], а силы, силы, которую придают этим переселенцам легкие ветры гор и уклад жизни на Западе. Они перерождаются, сэр. Они быстро становятся трудящимися политиками, а разница между разглагольствующим политиком и трудящимися огромна, сэр".

Этот насмешливый тон приобретает простонародную грубоватость в одной из петиций, в которой западные фермеры требовали от конгресса предоставить их территории статус штата: "Некоторые из наших сограждан, возможно, считают, что мы не умеем управлять нашими делами и блюсти наши интересы; но если мы и грубы и неотесанны, то все же немного требуется ума, чтобы удовлетворить наши нужды. И дурак ведь наденет на себя свою одежду лучше, чем это сделал бы для него мудрец".

Торговая и плантаторская буржуазия постаралась через пятнадцать лет после американской революции создать такой механизм государственного правления, который, как считает Г. Аптекер, "сильно затруднил для масс осуществление действительной политической власти". Укрепляя собственное политическое господство, буржуазия норовила нанести удар по вольнозахватному землевладению.

После войны за независимость конгрессу удалось все же склонить тринадцать штатов уступить свои права на западные земли конфедерации. Земли поступили в общественный фонд, и встал вопрос о том, какой должна быть земельная политика конфедерации. Джефферсон и другие предложили продавать западные земли по самым низким ценам или даже отдать их поселенцам задаром. Будущий президент США рассчитывал таким образом осуществить свои теории на американской почве, построив здесь некое подобие буколического государства — фермерскую Аркадию, в которой не было бы места дымным городам — рассадникам бунтующей черни.

Его политический противник Александр Гамильтон — мессия американской буржуазии — рассматривал массивы западных земель прежде всего как средство решения финансовых трудностей молодой республики, обремененной большим национальным долгом. Он планировал организовать прибыльную торговлю ими. Этот план ущемлял интересы безземельных поселенцев, так как конгресс постановил пустить свободные земли в продажу огромными участками в шестьсот сорок акров по два Доллара за акр. Эта политика, разумеется, была выгодна крупным спекулянтам землей, которые только и могли приобретать такие участки. С этих пор на Западе появляется фигура спекулянта — "пирата", как его называли фермеры. Между ними завязывается непрекращающаяся борьба.

В результате этой борьбы практическое осуществление аграрных законов потерпело неудачу. Переселенцам, естественно, они казались лишенными здравого смысла или, по крайней мере, странными, ибо как можно, рассуждали они, назначать цену на дикие, неосвоенные земли, покрытые зарослями. У них был собственный взгляд на права и обязанности перед государством. Они считали освоение континента патриотическим долгом "хорошего" американца и оседали на приглянувшихся им участках, проявляя удивительное пренебрежение ко всяким юридическим формальностям. Этим было положено начало скваттерству — самовольному захвату земли по принципу "черного передела".

Аграрные законы игнорировались. Впрочем, не только аграрные законы, но и права индейцев, закрепленные в специальных договорах с конфедерацией. Экспедиция полковника Гармера, отправленная, чтобы изгнать пионеров, столь неуважительно попиравших буржуазный закон и договор, оказалась не в состоянии справиться с миссией. На Западе установились другие законы и порядки. Как замечает американский историк Бенджамин Гиббард в своей "Истории аграрной политики в США", здесь проявил себя дух народного или скваттерского суверенитета.

Закон требовал платить за землю, а пионер считал, что если земля и обладала какой-либо стоимостью, то это была исключительно стоимость циклопического труда, вложенного в нее фермером. Единственный закон, который признавался здесь, был закон первоначального захвата.

"Собственники!.. — взрывается неистовый Ишмаэль Буш в "Пионерах" Фенимора Купера. — Я такой же полноправный собственник земли, на которой стою, как любой губернатор в Штатах!..Где есть такой закон или право, по которым один будет владеть участком, городом или, может быть, целым графством, а другой — выпрашивать из милости землю, чтобы вырыть себе могилу? Это противно природе… Воздух, вода и земля даны свободно в дар человеку, и никто не властен делить их по кусочкам. Человек должен пить и дышать, и ходить, а потому у каждого есть право на свою долю земли. Почему бы землемерам Штатов не расставить свои инструменты и не провести свои пограничные линии у нас над головой так же, как под ногами? Почему бы им не исписать свои пергаменты громкими словами в знак того, что землевладельцам, или, пожалуй, вернее сказать, воздуховла-дельцам, предоставляется по стольку-то саженей неба, с такой-то звездой в качестве межевого знака…".

В 1828 году комиссия конгресса по общественным землям высказалась за узаконение заимок (захватов), так как "бороться с поселением на общественных землях невозможно". В Айове в 1838 году жило от 20 до 30 тысяч колонистов, хотя земля еще не была пущена в продажу. Все это население было скваттерами. В 1841 году сенатор Линн из Миссури заявил: "Весь Миссури заселен был отважной предприимчивой бандой еще задолго до размежевания. Так было, так будет всегда".

Один из жителей Алабамы писал военному министру в 1830 году о положении на передовой полосе поселений: "Сэр, я беру на себя смелость информировать Вас о постоянном надругательстве над законами США и над мирными и почтенными гражданами в этом округе. В округе Кахаба имеется пять ценных участков общественных земель. С санкции президента эти участки назначены в продажу в четвертый понедельник мая, но эта земля уже густо заселена фермерами, в основном состоятельными, как и в любом другом районе Южной Алабамы. Граждане, занимающие эти земли, вместе с немногими другими устроили митинг и вынесли в письменной форме торжественную резолюцию о том, чтобы воспрепятствовать всем и каждому, кто захочет осмотреть землю до дня продажи. Они обязались осуществить это силой оружия. Они также решили, что выставят на аукционе своего покупщика от каждого участка, чтобы он выкупил землю, которую они намерены оставить за собой, в то время как остальная часть их компании, вооруженная ружьями и мушкетами, расположится перед дверьми земельной конторы и будет немедленно стрелять во всякого, кто назначит цену за какую-либо из тех земель, которые скваттеры считают своими.

Эта резолюция была приведена в исполнение, и множество людей, желавших приобрести фермы на этих землях, были встречены группами вооруженных людей, которые прогоняли их с участков, подлежащих продаже…

Фермеры решили, что, поскольку конгресс отказался дать им право преимущественной покупки по минимальной цене, они завоюют это право силой оружия".

Скваттерское движение выдвинуло оригинальные формы организованной борьбы с их классовыми противниками — земельными спекулянтами и правительственными чиновниками. Такими формами были ассоциации по заявкам и суды Линча. Трудно сказать, когда именно они появились, потому что в первоначальный период они действовали нелегально. И ассоциации, и суды Линча, порожденные свободным творчеством масс, были самочинными органами власти и мелкобуржуазного террора, орудиями борьбы за землю.

С обычной для колонистов склонностью к организации они создавали ассоциации, писали конституции, издавали постановления и избирали должностных лиц. Самая большая ответственность ложилась на секретаря, который вел регистрацию притязаний членов ассоциации на определенный участок земли.

Когда правительственные землемеры заканчивали межевание и объявлялась аукционная продажа земли, ассоциация посылала "покупщика", как правило, секретаря, действовавшего от имени всех членов. По мере того как аукционер называл участок, "покупщик" водил пальцем по списку и, если названный участок принадлежал члену ассоциации, объявлял о желании купить его, назначая минимальную цену за акр — в доллар с четвертью. Если кто-нибудь из заносчивых чужаков позволял себе назначать более высокую цену, это ему не сходило с рук. Его приговаривали судом Линча к наказанию плетьми, окунали в прорубь или обмазывали дегтем и вываливали в перьях.

Ассоциации по заявкам улаживали также спорные претензии своих членов. Каждый спор передавался на рассмотрение комитета ассоциации, который и принимал окончательное решение. Если один из участников спора возражал против решения комитета, он подвергался телесному наказанию. В иных случаях комитет принимал решение об уничтожении улучшений, произведенных на спорном участке лицом, отказавшимся подчиниться решению суда.

Ассоциации занимались регулированием и других, чисто местных проблем. Как правило, такие проблемы разрешались быстро и эффективно. К 1840 году на территории Айовы существовало около сотни подобных народных органов власти. Они вообще были широко распространены в новых западных штатах.

Фермерские ассоциации имели много общих черт, хотя в одних случаях фермеры в законодательном пылу составляли обширные, разработанные до деталей конституции, а в других — формулировалась только цель или принципы ассоциации.

Вот, например, какие правила и постановления были приняты при образовании одной ассоциации в Канзасе:

"…Мы договорились принять следующие правила и постановления, которые, как вехи, указывали бы нам дорогу через все лабиринты к сущей правде.

Во-первых, никто не может перейти межу, чтобы заявить претензии на участок, если при этом он или она вступят в конфликт с действительным поселенцем, в то время когда производится межевание. Никто не имеет также права на привилегии… за исключением случаев, когда возникает очевидная необходимость сохранить за ним или ею сельскохозяйственные постройки, возведенные на участке до межевания, но при этом участок с постройками не должен быть занят другим поселенцем.

Во-вторых, участок считается безусловно занятым, если на его территории построен дом или имеются иные признаки, необходимые для получения права на заявку.

В-третьих, заявка каждого члена настоящей ассоциации должна находиться под защитой ассоциации…

В-четвертых, члены ассоциации избирают путем тайного голосования девять присяжных, в обязанности которых входит объективное рассмотрение каждого случая, когда стороны не могут сами прийти к согласию…

В-десятых, мы должны изгонять любое лицо или лиц, вторгшихся на участок любого поселенца и устроившихся на этом участке, если можно — мирно, если необходимо — силой. К этому мы принуждены, чтобы обеспечить наши общие интересы и безопасность, чтобы бесчестные люди не могли лишить нас наших домов и ферм с помощью бесчестных средств".

В Айове скваттеры постановили в 1833 году, что поселенец не имеет права занимать участок, шириной более полутора миль вдоль реки или в прерии. В Висконсине поселенцам не разрешали занимать больше 40 акров "хорошего" леса. В графстве Дейн (Висконсин) одна ассоциация предусматривает меры наказания: "Решено, что, если кто-нибудь нарушит постановления этого собрания и права заимщика, обманув его справедливое ожидание, мы не замедлим наказать его с суровостью, которая обычна у поселенцев Запада".

К одному "пирату" приехала группа скваттеров и стала уговаривать его отказаться от покупки. "Пират" упорствовал и грозил, что железная рука закона обрушится на их головы. Исчерпав безрезультатно свои словесные аргументы, комиссия опустила "пирата" в прорубь. "Пират" стоял на своем и, когда его вытащили из проруби, опять стал поносить комиссию. Тогда "пират" вторично был посажен в прорубь. Лишь после этого он дал подписку, что по доброй воле отказывается от своей покупки. Неизвестно, получил ли "пират" назад уплаченные им деньги, в этом отношении практика не была единообразной. Как общее правило, поселенец считал своим долгом вернуть "пирату" уплаченные за землю деньги, но в некоторых случаях скваттер считал, что эти деньги по праву принадлежат ему в возмещение за причиненные "пиратом" беспокойство и трату времени.

Политическая власть буржуазии на всем Северо-Западе от Аллеган до Тихого океана, если употребить известное выражение Ф. Энгельса, была "незначительной, почти незаметной". Вот почему конфликты, которые возникали между фермерами и представителями восточной буржуазии, занимавшимися земельными спекуляциями на Западе, решались силой местной власти, совпадавшей с властью всех поселенцев.

"Нет никакого сомнения в том, что поселенцы создали иной закон, — пишет Б. Гиббард. — Но если вспомнить, что они находились часто на расстоянии многих миль даже от административного центра территории, вне досягаемости регулярных судов и в значительной степени вне сферы действия органов государственной власти, то вряд ли их можно упрекать в том, что их поступки были несправедливы и не освящены законом. Закон скваттеров, как показали последующие события, был не хуже вашингтонского. Более того, закон скваттеров отвечал местным условиям, в то время как федеральный закон часто был в этом отношении неудачен". Государство очень часто оказывалось неспособным гарантировать интересы буржуазии, занимавшейся спекуляциями на Западе, то есть было не способно выполнять в районах, столь отдаленных от административных центров, роль комитета по заведованию делами буржуазии. Земельный спекулянт оказался "беззащитным" на периферии перед организованным скваттерством, воля которого часто была здесь настолько неоспоримей, настолько весомей и ощутимей воли разрозненных буржуа, что всякое сопротивление было бессмысленным.

Мелкобуржуазная диктатура скваттеров с помощью ассоциаций по заявкам и судов Линча осуществляла насилие большинства над меньшинством или, если употребить выражение уже упоминавшегося де Токвиля, "тиранию большинства".

В течение пятнадцати лет, начиная с 1862 года, на территории Иллинойса, Айовы и Миссури тайно действовала огромная разветвленная организация — ассоциация против конокрадства. Американский историк прошлого столетия Губерт Банкрофт автор многочисленных трудов по истории тихоокеанских штатов — заметил, что "ассоциация, если это не вызывалось очевидной потребностью, не ставила своей целью спорить с законом, но она и не выказывала особенно большого уважения к институтам, не выполнявшим целей, ради которых они были созданы". Распространившись на территории Канзаса и Небраски, эта организация превратилась в огромную силу с местными отделениями и ежегодными собраниями, а также со всеми необходимыми атрибутами для обнаружения и ликвидации преступлений, не только конокрадства, но и всех видов грабежа и убийства. Организация насчитывала восемь тысяч человек.

Следующий эпизод казни в Канзасе, описанный неким Фицем Ладлоу, дает наглядную картину фермерского самосуда. Фиц Ладлоу наблюдал быт западной вольницы собственными глазами. Сцена, виденная им в штате Канзас, вызывает в нем противоречивые чувства и потребность в осмыслении народного самоуправства в духе демократической обыденной философии:

"Атчисон — небольшой, но очень оживленный городок. Едва наша нога ступила на паромную пристань, где начиналась уже территория Канзаса, как мы были приглашены на казнь. Линч — главный судья — должен был в то утро судить двух обитателей лесной глуши. Его суд — самый беспристрастный, и, чтобы не было обиженных, он никого не оправдывает.

Обвиняемых было двое. Первый — человек примерно пятидесяти пяти лет, седовласый, — личность, которая на более развитой ступени общества могла бы удачно спекулировать на бирже, надувать друзей и, прикрываясь респектабельной внешностью, даже не вызывать низких сплетен. Вторым был молодой человек с невозмутимым лицом. Его высоко оценили бы на Уолл-стрите как пользующегося доверием клерка на услужении у первого. Ни тот, ни другой не отвечали общему представлению о преступнике. Вероятно, оба они были ничем не хуже пятидесяти человек, требовавших их смерти.

Я говорю это не потому, что осуждаю суд фронтира, а потому, что почти в каждом случае он сопровождается звериным исступлением или капризом толпы. В новых районах неукротимые пионеры, строящие основы цивилизации, слишком заняты борьбой с природой, чтобы останавливаться на вопросах государственного управления. А государство, пока люди остаются эгоистами, не способно навести порядок в себе самом. В то время как рабочий люд валит деревья, прокладывает дороги и строит хижины, проходимцы и бездельники получают доступ к политической власти. Уже давно судья занимается только тем, что запугивает честных людей и оправдывает преступников. Жетон шерифа превратился в указатель убежища для грабителей и убийц. Присяжные и злодеи перемигиваются во время суда. А тут еще и губернатор норовит своим прощением протолкнуть знаменитого преступника сквозь дыру в решете правосудия, в котором он случайно застрял. Члены законодательных собраний издают законы с хитроумной игрой слов, предусмотренной на тот день, когда они могут им пригодиться. В подобных случаях, если честные люди обнаруживают их, суд Линча является практически единственным переходом к настоящему государственному управлению. При абстрактном рассмотрении суд Линча — вещь страшная и ужасная, тем не менее в обстоятельствах конкретных он незаменим.

Возможно, он не может действовать иначе чем с помощью неистовствующей толпы, хотя именно это производит наиболее ужасное впечатление на непосвященного.

Около двух тысяч людей собралось в овраге, который образовал глубокий вырез в равнине, открывавшейся за местечком вокруг одинокого дерева. Под ним стоял роковой фургон. Господи, не позволяй многоликим чудовищам, вроде этого, присутствовать при смерти человека, вина которого не доказана дважды! В данном случае не было даже попытки ее классифицировать. Всадники с всклокоченными бородами наезжали на снующих рядом мужчин, детвору и, стыдно даже сказать, женщин. Здесь и там стояли фургоны с нераспряженными лошадьми. Сюда съезжались целыми семьями из отдаленных ранчо, как будто это была не казнь, а праздник. Приехавшие на фургонах были предметом всеобщей зависти, поскольку наблюдать за происходящим им было не только лучше, но и удобнее. Поэтому свое седло в подобных случаях — источник какого-то эгоистического удовлетворения. Неумолимое правосудие и семейное счастье мирно уживались в кругу небольшой семьи, члены которой, рассевшись, взрослые на фургонах, дети на коленях и грудные младенцы на руках у матерей, перебрасывались мрачноватыми шутками в ожидании начала страшной мелодрамы.

Суд был непродолжительным. Показания говорили о том, что обвиняемые вошли на ранчо старого фермера, жившего на безлюдной местности, милях в двадцати от Атчисона. Несколькими ударами рукоятки револьвера они лишили его чувств, опрокинули кресло, в котором сидела его жена, и несколько раз вздернули на веревке двенадцатилетнего ребенка, пока тот не согласился, чтобы спастись от петли, показать тайник с деньгами. Взяв деньги — их было около сорока долларов, а также всех лошадей, стоявших в загоне, они вернулись в Миссури, превратили лошадей в наличные и, не сделав ни малейшей попытки обезопасить себя, стали заниматься спекуляцией. Через три дня после преступления они попали в руки к Линчу.

После того как эти факты были оглашены, братия получила возможность сделать свои замечания. Человек, сидевший верхом на лошади и выделявшийся на общем фоне более утонченной внешностью и лучшей одеждой, привлек внимание толпы речью, в которой чувствовалась спокойная сдержанная сила. Он сказал, что, если поселенец не будет уверен, что на его убийц не обрушится неминуемая и немедленная кара, он будет беззащитным в своей одинокой хижине. Люди, слушавшие его, одобрительно говорили: "Правильно! Вот именно! Я поддерживаю!" Когда выступавший кончил, он предложил голосовать за то, чтобы немедленно казнить "бродяг". После него выступали другие. Они говорили хуже, но речь их сводилась к тому же. Наконец, толпа решила повесить без промедления более молодого из двух преступников и дать двухдневную отсрочку другому. Возможно, я несправедлив к обществу, которое только зарождается, но эта отсрочка, как мне показалось, была дана скорее из желания бережливее расходовать удовольствия, чем из милосердия или для исповеди. В самом деле, один из них сказал: "Если бы мы повесили в четверг сразу двух, нам некого было бы вешать в субботу".

После того как приговор был одобрен, обреченного спросили, что он хотел бы сказать в свое оправдание.

— Ничего, — ответил он небрежным тоном, — разве только то, что вы повесите человека, который достойнее любого из вас.

Его возвели на фургон. Он быстро оглядел каменные лица толпы и ни в одном не увидел сострадания. Ему затянули на шее петлю и фургон ушел из под его ног".

Суд Линча на золотых приисках Калифорнии

"Каждый американец — скваттер в душе. По крайней мере, такое впечатление возникает, когда думаешь о лавине предприимчивых людей, устремившихся на Запад с окончанием войны за независимость. Не выносившие правительственной власти, презиравшие права индейцев, которых они третировали, как диких животных, эти люди считали, что земля должна быть свободна, как воздух. Наконец, эта лавина докатилась до крайних границ на Западе в Калифорнии". Этими словами начинает американский историк У. Робинсон главу о колонизации бывшей мексиканской провинции в книге "Землевладение в Калифорнии".

История массовой колонизации в Калифорнии представляет особый интерес. Именно здесь "лавина предприимчивых людей" впервые столкнулась с крупным землевладением феодального типа и в конце концов рассекла его на мелкие части; аграрный вопрос, который, несмотря на долгие десятилетия кровопролитных гражданских войн, никак не мог разрешиться в Мексике, янки разрешили быстро и энергично. Раздроблению подверглись также крупные имения богатых американцев, которые появились здесь прежде и получили права на владение землей от испанских (Испания владела Калифорнией до 1822 года) или мексиканских властей.

Потерпев поражение от Соединенных Штатов Америки, Мексика в феврале 1848 года уступила победителю ряд своих провинций, в том числе Калифорнию. Перед американским правительством встал вопрос о судьбе землевладения в новоприобретенной территории, и оно решило его далеко не демократическим путем. В Калифорнию была отправлена правительственная комиссия, чтобы установить, какие земли находятся в частном владении и какие должны войти в общественный фонд… Задача комиссии состояла, следовательно, в том, чтобы зафиксировать сложившееся положение вещей; позднее американское правительство подтвердило права, выданные землевладельцам прежними феодальными властями. Естественно, что лучшие земли в Калифорнии принадлежали крупным землевладельцам: более пятисот ранчо раскинулись в плодороднейших долинах Верхней Калифорнии.

Но совершенно естественно также и то, что у хлынувшей сюда орды янки, очень любивших распевать песню, в которой говорилось: "Наш дядя Сэм вполне богат, чтоб всем по ферме дать", — этот факт вызвал сильнейшее недоумение.

У. Робинсон пишет, что "многие из этих "североамериканских авантюристов", как любили называть американцев коренные калифорнийцы, считали крупных землевладельцев обыкновенными монополистами, мешавшими прогрессу. Когда они обнаружили, что лучшие земли находятся во владении, скрепленном мексиканской печатью, или принадлежат спекулянтам, которые скупили их, столкновения стали неизбежны… История скваттерства в Калифорнии — это целая глава в истории народных рас-прав в Америке".

Полчища скваттеров оседали всюду, не разбирая, принадлежит кому-нибудь избранный ими участок или нет. После продолжительной, нередко доходившей до кровавых столкновений борьбы власти Сан-Франциско были вынуждены признать права скваттеров на захваченные ими пригородные земли.

Настоящие сражения происходили в 1849 году в Сакраменто. Город был основан американцем Джоном Саттером на одном из участков его огромных, более чем в пятьдесят квадратных километров, земель, право на которые было пожаловано ему в 1841 году мексиканским губернатором Калифорнии Альварадо и позднее подтверждено правительством США. В 1849 году на землях Саттера обосновалось несколько тысяч скваттеров проявивших исключительное равнодушие к предупреждениям властей. В ноябре скваттеры устроили несколько митингов в защиту своих прав. Жители Сакраменто раз делились на тех, кто поддерживал скваттеров, и тех, кто любил закон и порядок.

Страсти накалились в августе следующего года, когда власти арестовали и посадили в тюрьму двух вожаков скваттеров — Макклатчи и Морана. 14 августа тридцать вооруженных скваттеров под командованием Джона Малони двинулись по направлению к тюрьме. Вскоре туда же поспешил мэр Сакраменто Биглоу с группой вооруженных людей. Встреча произошла на Четвертой улице. Мэр Биглоу и шериф Маккини приказали скваттерам сложить оружие и сдаться. В ответ Малони, державший все время шпагу наголо, скомандовал: "По мэру огонь!" Последовала перестрелка, раненого мэра унесли с поля боя. На следующий день шериф, сопровождаемый группой во оружейных людей, вошел в салун, где его караулили скваттеры. В новой стычке шериф был убит, обе стороны понесли потери убитыми и ранеными.

В 1853 году двести скваттеров, расположившихся вдоль Русской реки у города Гильдсбурга, решили объединиться с оборонительной целью. Через некоторое время пятьдесят вооруженных скваттеров напали на правительственного землемера, уничтожили все его бумаги и при грозили, что убьют его, если он не перестанет мерить землю и не уберется домой. Живший по соседству богатый испанец, владелец крупного ранчо, вынужден был под давлением скваттеров отказаться от всех своих прав на землю и уехать.

С течением времени масса скваттеров, появившихся в Калифорнии, стала настолько внушительной, что местные политические дельцы начали охотиться за их голосами. Появились губернаторы, законодатели, присяжные и судьи, защищавшие интересы скваттеров.

Лишь после того как гигантские ранчо были уничтожены, скваттерское движение постепенно утихло и перестало быть главным вопросом политической жизни штата.

Но не только земля привлекала в Калифорнию американцев. Еще в январе 1848 года, то есть за год до того, как здесь появились охотники за землей, Джон Маршалл нашел в Коломе золото, а когда наступило лето, Калифорния вдруг стала центром притяжения человеческих страстей и вожделений. Люди бросали свои прежние занятия и устремлялись к приискам. Шли все. С быстротою молнии распространялись невероятные слухи о золотых сокровищах Калифорнии, о быстром и легком обогащении. За золотыми слитками пустились фермеры и трапперы, матросы бежали с судов, и даже суровое благочестие мормонов не могло устоять перед страшным искусом.

Старатели добывали золото в руслах рек и расщелинах, отмывали его из песка или вели разведку новых россыпей. Первоначально права на участки уважались, и здесь не знали даже воровства. Кирка и лопата, брошенные на земле, палка, воткнутая в землю, или табличка, уведомляющая о вступлении в собственность, были достаточными гарантиями против захвата. Старатели большую часть времени проводили на открытом воздухе и жили в парусиновых палатках или грубо сколоченных деревянных хибарках и оставляли в своих жилищах бутылки и кожаные мешки с золотым песком, не принимая никаких предосторожностей.

Летом 1848 года старатели жили, не зная ни государства, ни закона, ни конституции, ни законодательного собрания, ни судей, ни шерифов, ни сборщиков налогов, ни прочих представителей центральной власти. И в этом смысле здесь царила "неприличная", с точки зрения представителей государственного порядка, анархическая свобода. Каждый в известном смысле принадлежал самому себе, а все вместе были безраздельными хозяевами золотоносной земли.

Брет Гарт — настоящий Гомер этой стихийной цивилизации — в рассказе "Счастье Ревущего стана" дает целую галерею ее человеческих типов.

"Здесь собралось около ста человек. Один-двое из них скрывались от правосудия; имелись здесь и закоренелые преступники, и все они вместе взятые были народ отчаянный. По внешности этих людей нельзя было догадаться ни об их прошлом, ни об их характерах. У самого отъявленного мошенника было рафаэлевское лицо с копной белокурых волос. Игрок Окхэрст меланхолическим видом и отрешенностью от всего земного походил на Гамлета; самый хладнокровный и храбрый из них был не выше пяти футов ростом, говорил тихим голосом и держался скромно и застенчиво. Прозвище "головорезы" служило для них скорее почетным званием, чем характеристикой. Возможно, у Ревущего стана был недочет о таких пустяках, как уши, пальцы на руках и ногах и тому подобное, но эти мелкие изъяны не отражались на его коллективной мощи. У местного силача на правой руке насчитывалось всего три пальца; у самого меткого стрелка не хватало одного глаза".

Когда на прииски стали прибывать новые партии старателей, возникла необходимость в регулировании прав старых и новых поселенцев, в разрешении споров и других насущных проблем. В таких случаях несколько наиболее авторитетных и пользующихся всеобщим уважением старателей вывешивали объявление об общем собрании. Собрание обычно проходило на главной улице приискового городка. Старатели избирали председателя собрания, принимали постановления относительно размеров заявок, разрабатывали способы разрешения споров и наказания за преступления. Обычно назначался комитет из трех или четырех судей, который занимался приведением в действие законов, составленных "по своему разумению старателями. Их кодексы неизменно запрещали применение наемного или рабского труда и предусматривали такие размеры участков, которые не превышали "разумных" пределов. Высшая власть оставалась всегда у общего собрания золотоискателей, которое могло быть созвано в любое время, как только в этом возникала необходимость.

Спустя некоторое время к золотоискательским станам потянулись с целью наживы люди самых различных занятий: от игроков в покер до спекулянтов и держателей трактиров. Сюда же хлынули и толпы мошенников и головорезов. Вот как описывает Марк Твен в "Закаленных" приисковый городок на этом этапе:

"В игорных домах, среди табачного дыма и ругани, теснились бородатые личности всех мастей и национальностей, а на столах возвышались кучи золотого песка, которого хватило бы на бюджет какого-нибудь немецкого княжества; по улицам сновали толпы озабоченных людей; городские участки стоили чуть ли не четыреста долларов фут по фасаду, всюду кипела работа, раздавался смех, музыка, брань, люди плясали и ссорились, стреляли и резали друг друга, каждый день к завтраку газеты сервировали своим читателям свежий труп, убийство и дознание, — словом, здесь было все, что украшает жизнь, что придает ей остроту, все признаки, все непременные спутники процветающего, преуспевающего и многообещающего молодого города…".

Когда преступления достигали таких угрожающих размеров, что должностные лица, избранные общим собранием, оказывались не в состоянии с ними справиться, наиболее смелые и инициативные члены старательского братства организовывали тайные комитеты бдительности с писаной конституцией, которая обязывала всех членов комитета действовать вместе и дружно до тех пор, пока не будет восстановлен порядок. В такой комитет вступали другие старатели, и, когда количество его членов становилось значительным, он приступал к решительным действиям. Сначала комитет вывешивал объявление, в котором всем преступным элементам предписывалось оставить приисковый стан в течение двадцати четырех часов. Если предписание не выполнялось, комитет арестовывал преступников и приговаривал их тут же к повешению.

Золотоискатели обнаружили большие способности и изобретательность в организации местного самоуправления. Были даже попытки создания целого штата. В 1858 году золотоискатели Денвера (штат Колорадо) направили своих делегатов в Вашингтон с требованием создать штат Джефферсон. Когда конгресс, как и следовало ожидать, отказал в этом требовании, золотоискатели решили действовать самочинно. Собрание делегатов от шести старательских станов, состоявшееся в Денвере 15 апреля 1859 г., поставило вопрос ребром: "Будут ли здесь и впредь править нож и револьвер или мы объединимся для того, чтобы создать в нашей золотоносно стране посреди ущелий и карьеров Скалистых гор плодородных долин Арканзаса и Платта новый и независимый штат?"

Было решено создать конвент для принятия конституции штата. Когда конвент был собран в июне 1859 года, поток новых поселенцев значительно ослабел, и поскольку в это время трудно было предсказать, сохранится ли на территории постоянное население, делегаты решили перенести конвент на осень. В октябре они встретились вновь, после того как референдум показал, что большинство высказалось за немедленное предоставление территории статуса штата, для того чтобы разработать структуру правительственной власти территории. Вслед за утверждением структуры спустя две недели были избраны губернатор и законодательное собрание дл управления территорией до тех пор, пока конгресс не примет специального решения.

"Мы считаем, — писалось тогда в редакционной стать местной газеты "Роки маунтинс ньюс", — что любая группа или общество американских граждан, которые по какой-либо причине или обстоятельствам оказываются вне сферы действия органов центрального государства, имеют право, при условии что они находятся на американской земле, издавать такие законы и постановления, которые окажутся необходимыми для обеспечения их безопасности, спокойной жизни и счастья".

Эксперимент тем не менее провалился. Избранным должностным лицам территориальной власти надоело служить, не получая никакого жалованья. Декреты правительства штата игнорировались золотоискателями. Их примитивным средствам производства, их мелкой собственности как раз соответствовали органы местного самоуправления. Объединиться в масштабе целого штата они оказались не в состоянии. Неудача государственного творчества золотоискателей показала предел их свободной деятельности. Политическое руководство в масштабах штатов и всего союза могла осуществить только крупная буржуазия.

Уделом старателей был тяжелый труд. Эдвин Истмен, побывавший в плену у индейцев, замечает в своей автобиографии, что работа у команчей требовала гораздо меньшего физического напряжения, чем на приисках. Но и вознаграждение, которое получал за свой труд старатель, было небольшим. Средняя добыча золота соответствовала четырем долларам в день. Это значит, учитывая очень высокие цены на продукты и предметы первой необходимости, что жизнь на приисках была бедной. Значительная часть золотого песка оседала в карманах торговцев, держателей салунов и разного рода аферистов. Грубые развлечения и неистребимая вера в счастливый случай только и поддерживали в старательских артелях дух энергичного и деятельного оптимизма. Иногда по всем приискам проносился слух о счастливце, напавшем на крупную жилу. Судьба таких находок была удивительной.

Золотоискатель Слин в рассказе Брет Гарта "Миллионер из Скороспелки", давно мечтавший о золотых слитках, неожиданно нашел золотую жилу. Но странное дело! Находка, которая в один миг сделала миллионером странствующего старателя с пустым брюхом, лишает его радости. С нею не может справиться его психика, сложившаяся под влиянием каторжного труда и бедности. Паралич надолго выводит Слина из строя.

Широкой известностью на приисках пользовалась действительная история, случившаяся с неким Бауэрсом по прозвищу "Рыжий". Бауэрсу тоже повезло, и хотя его дальнейшая судьба была скорее комической, чем трагической, она тоже подтверждает общее правило. "Рыжему" посчастливилось наткнуться на такую жилу, какая не рисовалась даже в его воображении. Кое-как оправившись от шока, он превратил золото в доллары и обнаружил, что является обладателем ошеломляющего богатства. Немедленно Бауэрсом был отстроен дом за четыреста семь тысяч долларов, после чего он начал закатывать щедрые пиры, на которые приглашались решительно все. Наконец, ему пришло в голову побывать в Старом Свете, и он отправился в Европу вместе со своей женой — недавней прачкой. Путешествие длилось три года. Бауэрс купил все, что только можно было купить в Европе. Вернувшись в родной штат Виргинию, он арендовал отель и распахнул его двери для всех желающих. Вскоре Расточительство Бауэрса совершенно истощило его жилу, и без цента в кармане он вернулся к старательскому ремеслу.

Не было старателя, который не мнил бы себя потенциальным миллионером, но не было, пожалуй, и такого, который не затруднился бы дать внятный ответ на вопрос: что он будет делать, если удача свалится на его косматую голову? Никто не планировал стать крупным промышленником или банкиром. Это просто не могло прийти на ум.

Условия жизни и положение в молодых старательских поселках были своеобразными. Сюда быстро стекались массы преступников, а в их среде не пользовался уважением тот, кто не убил ни одного человека. Когда в поселке появлялся новый пришелец, никому и в голову не приходило спросить у него, был ли он порядочным или трудолюбивым, но зато спрашивали, убил ли он "своего" человека. Если нет, его считали второстепенной личностью, не достойной дальнейшего внимания; если да, сердечность, с которой его принимали, и его положение в общине измерялись количеством его побед. Не удивительно поэтому, что многие были убиты без малейшего повода — так не терпелось этим людям отличиться.

Головорез чванливой походкой расхаживал по улицам, его важность была пропорциональна числу совершенных убийств. Приветственного кивка его головы было достаточно, чтобы сделать робкого почитателя счастливым на весь день.

Популярному головорезу, который имел "личное кладбище", оказывалось большое почтение. Когда он двигался вдоль улицы в своем чрезмерно длиннополом сюртуке, в начищенных до блеска сапогах с квадратными носками и в надвинутой на левый глаз элегантной шляпе с широкими опущенными полями, мелкая сошка из преступников давала дорогу "его величеству". Когда он входил в бар, официанты покидали банкиров и торговцев, чтобы излить на нем свое раболепие; когда он шел, проталкиваясь к стойке, получившие от него толчок, возмущенно поворачивались, узнавали… и просили извинений. В ответ они получали взгляд, от которого у них тряслись колени, а в этот момент сам владелец бара перегибался через стойку, гордый знакомством, которое позволяло ему фамильярности, вроде: "А, Джек! Как живешь, старина? Рад тебя видеть! Чего тебе, как всегда?"

Имена, наиболее известные в старательских станах, принадлежали этим кровавым героям револьвера. Губернаторы, землевладельцы, капиталисты, лидеры законодательных собраний и люди, которым удавалось найти богатую жилу, пользовались некоторой степенью известности, которая, однако, не выходила из местных границ и была незначительной в сравнении с популярностью таких людей, как эти. Их было много. Они были храбры и отчаянны, и жизнь была в их собственных руках.

Упоминавшийся выше Эдвин Истмен из Массачусетса, уступив настояниям своего отца, в котором никогда не ослабевал неукротимый дух пионерства, отправился с ним и женой в Калифорнию, когда там еще не было открыто золото. В пути на них напали индейцы. Истмен с женой оказались в плену. Прошло несколько лет, прежде чем ему удалось бежать. Повстречавшись с партией золотоискателей, возглавляемой неким Недом Гардингом, Истмен присоединился к ним и некоторое время работал на приисках старателем. В написанной им впоследствии очень интересной автобиографии нашлось место и впечатлениям, полученным Истменом от старательской жизни. Он пишет как раз о том периоде в жизни небольшого приискового городка, когда тирания преступников стала нестерпимой и старатели решаются на беспощадный террор:

"Поселок Гардинг стал теперь городом в эмбриональной стадии его развития. Уже около двух тысяч жителей населили его, и среди них можно было найти представителей всех ступеней цивилизации и варварства в особенности. Ночью он являл собою очень живое зрелище, так как каждая третья лачуга была кабаком или картежным адом. В них горел яркий свет, и двери, выходившие на улицу, были широко распахнуты, так что можно было видеть возбужденных людей вокруг карточных столиков и у стоек. Каждый был вооружен до зубов. Схватки и потасовки происходили почти ежедневно — да что там — ежечасно! Пистолетный выстрел стал для моих ушей привычным звуком, а случаи насилия и убийств были настолько часты, что я начал думать, что люди, окружавшие меня, были хуже дикарей, с которыми судьба сводила меня прежде.

Дерзость и жестокость головорезов дошла, наконец, До такой степени, что лучшая часть старателей начала поговаривать между собой о необходимости что-то предпринять. Но, по-видимому, ни у кого не было желания сделать первый шаг, и дела ухудшались, пока не появилось новое действующее лицо, при котором безобразия достигли верхней точки. Тогда-то беспорядкам и насилию был положен конец резким и жестоким вмешательством правосудия.

Новое лицо, которому было предназначено сыграть главную роль в предстоящей драме, был пришельцем из Кентукки по имени Рейд. Ему было около тридцати лет. Среднего роста и прекрасного атлетического сложения, с открытым располагающим лицом — в нем не было ничего, что выдавало бы закоренелого преступника. И все же говорили, что он загубил тридцать два человека в потасовках и личных столкновениях с тех пор, как появился на золотоискательском Западе. С первого же дня этот человек стал признанным лидером всех противозаконных элементов в нашей общине, и так как он, по-видимому, жаждал дурной славы, кощунства творились беспрестанно.

С самого начала в нашей группе был тихий, безобидный немец по имени Шеффер. Трудно было бы сыскать где-либо более миролюбивого человека. Рейд питал к нему, казалось, особую неприязнь с того момента, когда он впервые увидел его. И вот, встретившись с ним, наконец, однажды вечером в салуне "Эльдорадо", он затеял ссору и убил беднягу Шеффера наповал, прежде чем тот успел защититься. Очевидно, он полагал, что это сойдет ему с рук, так же как все его прежние преступления, но на этот раз он заблуждался. Убийством Шеффера он нажил себе решительного и неумолимого врага. Им был не кто иной, как сам Нед Гардинг, в то время исполнявший обязанности мэра в городе, названном его именем. Нед быстро собрал всех нас, пригласив около двадцати пяти видных старателей, и объявил о своем намерении сформировать комитет бдительности, чтобы очистить город от заразивших его преступников. Все признали своевременность предложения, и на том же месте в тот же час был создан комитет. После некоторых консультаций договорились о плане действий и сразу же приступили к его выполнению.

На следующее утро в нескольких самых видных местах старательского стана появились написанные аккуратным почерком объявления, в которых всем нежелательным лицам предписывалось оставить город в течение двадцати четырех часов. Другой альтернативой была смертная казнь. Под этим документом стояла подпись "Бдительные", что вызвало заметное волнение среди тех, к кому он был адресован Многие вняли предупреждению и ушли. Однако самые отчаянные — их осталось около двадцати — объединились в одну банду, возглавляемую Рейдом, и поклялись, что они ни за что не уйдут, разве только по своей воле.

По истечении двадцати четырех часов мы решили арестовать всех, кто входил в банду Рейда, и поступить с ними так, как они того заслуживали. Затем мы произвели смотр наших сил и одновременно сообщили о своих планах большинству наиболее видных обитателей стана. Когда все приготовления были закончены, приступили к розыскам "зверя", и в течение примерно двух часов мы схватили и посадили под стражу всех членов шайки, за исключением двух. Один из них узнал каким-то образом о нашем намерении и предпочел без промедления уйти и поискать себе другое место. Вторым был сам Рейд, который расхаживал по стану, хвастая, что ни у кого не хватит духу задержать его, и угрожал убить на месте всякого, кто попытается это сделать.

Это дело как раз и взял на себя Нед Гардинг, и когда все было готово, он приступил к выполнению своей цели. Поскольку никто не знал, что он был виджилянтом (бдительным), а сам он имел репутацию спокойного и миролюбивого человека, никто не подозревал о его участии в облаве.

Вооружившись, он отправился на центральную улицу поселка и, войдя в самый большой салун, встретился с головорезом лицом к лицу. Последний, должно быть, увидел по глазам Неда, что он что-то затеял. Его рука потянулась было к оружию, но прежде чем он смог им воспользоваться, Нед схватил его за горло и повалил на пол всей силой своей геркулесовой руки. Остальные виджилянты, примерно двадцать человек, окружили поверженного и его поимщика с пистолетами в руках, чтобы предупредить любую попытку к бегству. Рейда надежно связали, поставили на ноги и заключили в одну из наших хибарок, выставив охрану из двух хорошо вооруженных и решительных мужчин.

Спустя два часа все пленники были выведены на казнь. Собралось много старателей. Составив внушительную колонну, вооруженные до зубов, они прошли по главной улице и остановились перед домом, где была заключена основная масса пленников. Вскоре обреченных вывели и сообщили им об их участи. В тот же момент появился Нед Гардинг, он привел Рейда. Сцена, которая за этим последовала, надеюсь, никогда больше не повторится в моей жизни. Бесстрашные головорезы, которые постоянно обагряли свои руки человеческой кровью, превратились вдруг в скулящую кучу трусов, унизительно выпрашивающих и вымаливающих жизнь.

Рейд, всеобщий верховод, являл самое жалкое зрелище. Истошные вопли, проклятия и мольбы о пощаде беспрерывно срывались с его губ, пока петля не задушила его. В стороне от поселка была роща, сюда мы и привели наших пленников, и через десять минут они были вздернуты один за другим…

После казни мы вернулись в поселок, оставив предварительно группу людей, которые сняли и похоронили тела. Затем все спокойно разошлись по домам, и в ту ночь в нашей небольшой общине впервые установились мир и тишина, которых она не знала так много дней".

Малодушие Рейда и его сообщников, обнаружившееся в тот момент, когда они были подведены к виселице, кажется странным в людях, чья жизнь была сплошной цепью рискованных и дерзких предприятий. В самом деле, подобные проявления трусости, хотя и имели место на диком Западе, не отражали господствовавшей в те времена особой этики. Бесшабашные натуры считали за честь умереть "в сапогах" — смерть в постели была для них унизительна; "юмор висельника" был тогда наиболее приличествующим случаю поведением перед казнью.

В литературе, посвященной быту старательской вольницы, популярен один анекдот, очень характерный для того времени.

Некий заезжий джентльмен, никогда не бывавший прежде на приисках, узнал, что в соседнем поселке пойман и ждет линчева суда преступник. Он поспешил на место казни. На площади вокруг дерева, с которого свисала веревочная петля, уже шумела большая толпа. Молчал лишь стоявший чуть поодаль молодой человек несколько авантюристической наружности. К нему и решил обратиться пришедший:

— Не скажете ли вы мне, кто тот человек, которого хотят повесить?

— Мне думается, сэр, что это я, — ответствовал незнакомец, не изменив своей непринужденной позы.

Комитет бдительности 1851 года в Сан-Франциско

Калифорнийское золото дало мощный толчок экономическому развитию штата. В баснословно короткий срок весь его облик совершенно переменился. Стремительно увеличивавшиеся богатства сосредоточивались в руках немногих частных лиц. Города росли, как на дрожжах, вместе с банками, коммерческими и финансовыми компаниями. В 1849 году Сан-Франциско был городом, словно наспех построенным из дерева и парусины. Еще год назад он насчитывал немногим более восьмисот человек, а к февралю в нем уже было около двух тысяч. Спустя пять месяцев он насчитывал уже пять тысяч жителей.

"Из всех изумительных свершений современности, — пишет американский историк Р. Клеланд, — Сан-Франциско явится самой неразрешимой головоломкой для будущих поколений. Ничего подобного еще не было и уже не будет. Словно волшебное зерно индийского факира, которое на глазах зрителей дало всходы, распустилось и начало плодоносить, Сан-Франциско прошел почти за день эволюцию полувека".

Однако размаху развития штата не уступал и рост совершаемых здесь преступлений. Между предпринимательской деятельностью и разбоем граница была стерта почти начисто. Конституционная власть, едва пустив здесь корни, также была деморализована поголовным энтузиазмом наживы. Чиновники не только попустительствовали преступникам, но нередко использовали их в политических интригах. Суды не обладали никаким авторитетом и своей бездеятельностью вызывали у трудового люда справедливое подозрение в сговоре с самим сатаной. Американцы, воспитанные на традициях фронтира, и без того никогда не испытывали особого почтения к власти. Здесь же, когда политическая коррупция ощущалась всеми повсеместно, американская снисходительность к ней приняла форму открытого вызова — анархического самочинства в наказании преступников. Самоуправство толпы в городах Калифорнии было формой протеста народных масс против тяжелой жизни и продажности чиновников.

На одной из центральных улиц Сан-Франциско, там где сосредоточивалась деловая жизнь молодого города, на Монтгомери-стрит, расположился магазин промышленных товаров Янсена. Фирма была крупной и вела большие операции.

Американские торговцы в те времена уделяли делам значительную часть своего времени. Особенно это справедливо для Калифорнии второй половины XIX столетия. Штат развивался скачками. В таком городе, как Сан-Франциско, конкуренция почти ежедневно создавала чрезвычайные ситуации для неудачливых бизнесменов. Владельцы фирм принимали личное участие в делах, засиживались в своих конторках до глубокой ночи и нередко здесь же ели и спали.

Около девяти часов вечера 13 февраля 1851 г. в магазин Янсена вошел некто и, неслышно ступая от полки к полке, стал с любопытством всматриваться в шляпы, рубашки и прочий товар. Иногда он бросал осторожный взгляд на дверь и снова скользил глазами по полкам.

В наружности клиента не было ничего необычного. В те бурные времена по одежде трудно было судить о социальной принадлежности ее обладателя.

Янсен был один. Наконец, подойдя к торговцу, незнакомец сказал, что хочет купить дюжину одеял. Янсен взялся было за стопку цветных, но посетитель сказал: "Мне нужны белые". В этот момент вошел новый покупатель и, странно, тоже попросил одеяла. В помещении горела единственная свеча. В то время как Янсен нагнулся, чтобы достать товар, высокий закричал: "Давай!" Тот, что был пониже, сильным ударом свалил торговца с ног, и оба тотчас же стали бить его ногами, пока не решили, что торговец мертв. Затем они открыли кассу, вынули две тысячи долларов и бежали. Немного позднее Янсен пришел в себя, подполз к выходу и поднял тревогу. О случившемся сообщили властям. Янсен дал описание грабителей, и начались розыски.

После этого случая разбой, грабежи и убийства как в Сан-Франциско, так и в его окрестностях, стали принимать устрашающие размеры. Власти бездействовали.

3 июня состоялся суд над крупным преступником. Присяжные дважды приносили вердикт виновности и дважды судья Парсонс, ссылаясь на технические формальности, отклонял вердикт. Ночью того же дня были ограблены ювелирный магазин и лавка, принадлежавшая торговцу Робинсу. 5 июня пламя охватило дом на углу улиц Керни и Калифорния. Пожар едва удалось потушить. 8 июня пожар вспыхнул на городской пристани. На следующий день в салуне "Синий черт" на улице Джексона завязалось массовое побоище, а ночью на улице преподобного Прево был ограблен дом.

В субботу 14 июня во время танцев был убит некий Вицер в клубе на Тихоокеанской улице. В воскресенье было совершено убийство на Виргинской улице.

22 июня вспыхнул седьмой большой пожар, в результате которого погибло шесть человек. Почти четверть города превратилась в пепел. Тщательное расследование убеждало, что пожар возник не случайно, а был делом рук поджигателей. Во время тушения пожара кто-то пытался ограбить ювелирную лавку на Торговой улице.

Вечером произошло очередное убийство. Был схвачен и высечен вор, пытавшийся воспользоваться всеобщим переполохом и ограбить погорельцев.

Вечером 30 июня двое затеяли дуэль возле городской площади. Дуэлянты, по-видимому, не отличались меткостью. Оба опустошили обоймы в беспорядочной пальбе, не причинив друг другу ни малейшего вреда, зато пострадало несколько наблюдавших эту сцену прохожих.

26 июня было прекращено судебное преследование убийцы Чарльза Дьюана за неимением свидетелей обвинения. "Существовала обычная практика, осуществлявшаяся союзом грабителей и юристов. Она состояла в том, чтобы затягивать судебное преследование до тех пор, когда свидетелей уже трудно бывает сыскать", — отмечает американский историк У. Эллисон.

Положение становилось нетерпимым. Каждый ощущал потребность что-то сделать, чтобы положить конец преступлениям, которые в результате безнаказанности и явного попустительства властей множились с угрожающей быстротой.

* * *

8 июня 1851 г. в доме Джеймса Нила, видного гражданина Сан-Франциско и крупного торговца, произошла беседа между хозяином дома и его гостем — представителем одной из фирм — Джорджем Оуксом.

Поговорив сначала о пустяках, собеседники перешли к предмету, который в то время волновал их больше всего: заниматься делами становится все более небезопасно, надо принимать меры. В тот же час оба решили навестить Браннана, которому предстояло стать ведущей фигурой в начинавшемся движении. Браннан сидел у себя в конторке вместе с Бордвеллом — своим клерком. По-видимому, его волновали те же проблемы, потому что своих гостей он слушал с большим вниманием и полностью разделял их опасения. Было решено составить список известных лиц, которые заслужили в городе хорошую репутацию, и пригласить их на собрание в понедельник 9 июня в помещении калифорнийского депо. Ряд лиц, живших в разных районах города, получили предложение организовать районные комитеты, которые они представляли бы в качестве председателей. Обязанность этих комитетов должна была состоять в том, чтобы уведомить всех вызывающих доверие граждан, живущих в данных районах, о времени и месте собрания.

На следующий день депо было переполнено. Собрание обсудило несколько злободневных вопросов и обменялось взглядами о необходимых мерах. Затем было решено продолжить собрание у Браннана и разработать у него план действий.

Не подозревая о происходящем, другой торговец Делано написал два объявления, в которых он предлагал созвать городское собрание в три часа следующего дня на центральной площади. Делано составил также устав организации, которую он назвал комитетом безопасности. Однако, узнав от Браннана, что начало организации уже было положено, он присоединился к ней.

На собрании у Браннана было решено создать комитет бдительности. Всем было ясно, что инициаторы движения самозащиты избрали путь самочинных действий и бросили недвусмысленный вызов официальному закону. Однако почти никто не был приведен этим обстоятельством в большое смущение. Все восприняли его как очевидный и неизбежный факт. Душой новой ассоциации был Браннан, своей решительностью и энергией воодушевлявший самых робких и нерешительных и не жалевший, по замечанию Г. Банкрофта, ни жизни, ни своего состояния для молодой организации.

Главная цель ассоциации состояла в том, чтобы бдительно следить за порядком, преследовать уголовные элементы и предавать их официальному суду, насколько это окажется возможным, и суду "скорому и правому", если к этому возникнет необходимость. Каждый член обязывался не жалеть своих средств и самого себя для защиты жизни и собственности членов ассоциации и всех граждан Сан-Франциско, а также для того, чтобы выдворить из города всех темных личностей.

Участники собрания подписали неофициальный договор, в котором определялись общие цели ассоциации и план действий. Каждый, поставивший подпись под этим документом, обязывался нерушимо блюсти тайну ассоциации, содействовать единству и доброй воле ее членов и во всей своей деятельности руководствоваться общими интересами и принципами "мужской чести". Отныне они становились недреманым оком города. В случае каких-либо нарушений порядка каждый должен был явиться по вызову и выполнять любое необходимое поручение.

Следуя установившейся американской традиции, члены комитета бдительности приняли и подписали конституцию, в которой, в частности, говорилось:

"Поскольку для граждан Сан-Франциско стало очевидно, что существующие постановления и законы не обеспечивают безопасность их жизни и собственности, граждане, чьи подписи стоят под этим документом, настоящим объединяются в ассоциацию с целью поддержания спокойствия и порядка в обществе и сохранения жизни и собственности граждан Сан-Франциско и дают друг другу обязательство осуществлять и выполнять все законные действия, направленные на поддержание закона и порядка, а также поддерживать точно и должным образом отправляемое правосудие.

Вместе с тем мы постановили, что любой вор, взломщик, поджигатель или убийца не должен избежать кары, воспользовавшись софистическими увертками и ссылками на закон, ненадежностью тюрем, халатностью или коррупцией полиции и расхлябанностью тех, кто только делает вид, что отправляет правосудие".

Подписавшись под конституцией (было поставлено двести подписей), члены комитета приняли постановление о создании комитета безопасности из тридцати человек, который вскоре стал известен как исполнительный комитет. Постановление предлагало также всем "надежным гражданам" присоединиться к комитету бдительности и оказывать ему поддержку. Было решено уведомить все подозрительные элементы, что им надлежит очистить город в течение пяти дней. Был установлен пароль; пожарная охрана Сан-Франциско любезно предоставила комитету бдительности свой колокол; назначили дежурных, которые сразу же отправились на указанные места.

И прошло очень немного времени, когда впервые над городом раздался непривычный звон колокола: три частых удара, возобновляемые каждую минуту.

С разрешения Браннана, штаб-квартиру комитета бдительности решено было расположить в его конторе, на углу улиц Буш-стрит и Сенсам-стрит. Вход в контору был со стороны Буш-стрит. Низкий потолок и стены комнат обиты бумажной матерней, потемневшей от пыли и отсыревшей после зимних дождей там, где были щели. Чтобы попасть в конторку Браннана, нужно было подняться этажом выше.

Объем операций ее обитателя был значительным. В городе он владел немалой недвижимостью, кроме того, ему принадлежало несколько фермерских хозяйств и приисковых участков. Три нижние комнаты, которые сначала предполагалось сдать в аренду, были отданы в распоряжение комитета. Их обстановка была довольно непривлекательной. Вокруг простого стола стояло несколько стульев, в которых восседали самые активные члены ассоциации: секретарь, председатель и рабочая комиссия. Остальные обычно либо стояли, прислонившись к стене, либо довольствовались ящиками, вместо кресел, иногда кладя на них доски, импровизируя таким образом скамьи.

На одном из последующих заседаний было решено для лучшей конспирации работы комитета создать исполнительный и общий комитеты. Последний должен был заниматься исполнением приказов и поручений исполнительного комитета. Чтобы предупредить злоупотребления властью, решили каждое важное решение комитета бдительности представлять общему комитету для одобрения. Все приказы исполнительного комитета должны были выполняться беспрекословно, и он один нес ответственность за свою деятельность.

Селим Вудворт был первым председателем общего комитета, а Сэмюэль Браннан — первым председателем исполнительного комитета. Через три месяца Браннана сменил Стивен Пэйран, который уступил затем этот пост Джерриту Рикману.

У каждого члена ассоциации был номер, соответствовавший порядковому номеру его подписи под конституцией ассоциации. Порядок пропуска на собрания имел очень много общего с франкмасонским: входивший называл свое имя и номер, и, если привратник не знал его в лицо, прибывшего опознавал пристав. Иногда прибегали к паролю.

Денежные средства ассоциации пополнялись главным образом из вступительных взносов (пять долларов), а также из пожертвований.

Помимо регулярной полиции, в которую входили дозорные, патрульные и разведчики, ассоциация учредила прибрежную полицию. Регулярная полиция была поставлена на денежное содержание, хотя полицейскими нередко назначались люди, не бравшие за свои услуги никаких денег. Весь город был разбит на отдельные районы, в которых специально назначенные районные комитеты наблюдали за положением дел. Прибрежная полиция выставляла свои посты вдоль береговой линии. Каждый раз, когда в порт заходило новое пассажирское судно, комитет тщательно изучал список пассажиров.

Пристав ассоциации составлял график дежурств, посылал соответствующие уведомления членам комитета бдительности, исключая тех, кто входил в состав его исполнительного органа.

Однажды в закусочной одной из гостиниц Сан-Франциско собралась группа мужчин, довольно громко выражавших свое неодобрение в адрес новоявленных "вешателей". Появился Рикмен — член исполнительного комитета. В течение нескольких минут он сидел за столиком и спокойно жевал свой завтрак, делая вид, будто тема беседы его нисколько не интересовала. Окончив трапезу, он встал, подошел к наиболее пылкому оратору и отозвал его в сторону. Когда они оказались наедине, Рикмен извлек откуда-то изображение бодрствующего ока, служившего эмблемой организации, и сказал:

— Комитет будет ждать вас у себя сегодня вечером в двадцать часов.

— Господи! Рикмен! Что ты этим хочешь сказать? Неужто ты с ними?

— То, что я хотел сказать, я уже сказал, — ответил с пуританской суровостью Рикмен. — Эти люди рискуют жизнью и состоянием ради общего блага, и я не хочу, чтобы их поносили из-за спины. Если вы намерены в чем-нибудь обвинить их и ваши претензии обоснованны, они будут готовы выслушать выдвинутые против них обвинения с таким же беспристрастием, с каким они выслушают обвинение, которое я предъявляю вам. До свидания. Будьте в назначенное время.

С большим трудом, и то лишь дав обещание "примерно" вести себя в будущем, "провинившемуся" гражданину Сан-Франциско, известному богачу и влиятельному человеку в городе, удалось смягчить сердце сан-францисских блюстителей нравов.

* * *

В Вашингтонском квартале, на Длинной пристани, разместилась погрузочная контора Вирджииа. Подобно многим дельцам тех времен, он держал деньги в небольшом металлическом сейфе, который сильный человек мог легко унести под мышкой. Не один раз в течение дня покидавший свою контору Вирджин почему-то нисколько не заботился о том, чтобы покрепче запереть дверь, и оставлял ее всегда открытой, особенно в последние дни, когда ему то и дело попадался на глаза какой-то подозрительный субъект, слонявшийся по пристани. Высокий, плечистый мужчина с острыми, беспокойными глазами и зловещей миной, замышлял, как показалось Вирджину, нечто имеющее мало общего с благотворительной деятельностью.

10 июня 1851 г., когда над пристанью сгущались сумерки, Вирджин ушел из конторы, чтобы присутствовать при погрузке судна. Незнакомец счел момент подходящим и вошел в контору. Через полминуты он вышел с сейфом в руках и быстро направился к воде. Вскочив в приготовленную лодку, он взялся за весла и стал бешено грести к противоположному берегу.

Вирджин вскоре вернулся и обнаружил пропажу. Несколько человек сообщили, что видели подозрительного субъекта с сейфом в руках, который сел в лодку и поспешно отчалил. Немедленно дюжина лодок пустилась в погоню.

Одна лодка с одним лишь гребцом, даже и очень сильным и знающим, что от его усилий зависит, жить ему или не жить, не могла соперничать с дюжиной лодок, в которых было по нескольку сильных и опытных гребцов. Вскоре вор понял, что ему не уйти. Выбросив сейф за борт, он еще сильнее приналег на весла. Но вот лодка перехвачена, и преступник арестован.

Как раз в этот день и час комитет бдительности заканчивал последнее учредительное собрание. Его члены не успели разойтись по домам, когда в дверь комнаты для заседаний постучали. Вошедший объявил о поимке грабителя. Случилось так, что комитету бдительности сразу же пришлось подвергнуться испытанию.

Преступника ввели в плотном кольце охраны. Над Сан-Франциско уже раздавались тревожные и таинственные сигналы колокола, сзывавшие всех "добрых граждан", готовых поддержать виджилянтов. Преступник предстал перед судьями, которых ему еще не случалось видеть.

Он был из Австралии и небезызвестен для многих присутствующих. Одежда и черты лица выдавали английское происхождение арестованного. Его подлинное имя было Симптон, хотя он выдавал себя за некоего Джона Дженкинса. О нем знали еще, что ему не раз удавалось обманывать правосудие. Исполнительный комитет взял на себя судебные функции. Его председатель Сэмюэль Браннан стал главным судьей, остальные члены — помощниками судьи. Приставу было приказано вывести из комнат всех, за исключением членов исполнительного комитета, в состав которого входило уже около семидесяти человек. Дело Дженкинса объявили к слушанию. Начались свидетельские показания. Свидетелей было много, и ни у кого не осталось скоро никаких сомнений в справедливости обвинения. Решили заглянуть в прошлое обвиняемого. Среди членов комитета и множества людей, собравшихся на улице, нашлось немало свидетелей, показавших, что обвиняемый и ранее совершал дерзкие преступления.

И вот наступил критический для самозванных судей момент, когда нужно было решить судьбу человека средствами с точки зрения официального правосудия противозаконными. Эти люди смогли проявить инициативу в создании самочинной организации, составить ее устав и разработать план действий. Но лишь тогда, когда пришлось, наконец, взять весы Немезиды в собственные руки, они в полной мере ощутили их величавую тяжесть и почувствовали себя причастными к кощунству.

Положение спас Вильям Говард. Заметив нерешительность своих товарищей, он встал, положив револьвер на стол, и, окинув взглядом собравшихся, негромко, но внятно произнес: "Насколько я понимаю, джентльмены, мы собрались здесь, чтобы повесить кого-то!" Лед был сломан.

Суд длился до одиннадцати часов вечера, когда обвиняемого перевели в соседнюю комнату и присяжным предложили вынести вердикт. Он был единодушным: "Виновен, должен быть повешен".

Рикмен вошел в комнату и сообщил преступнику о решении суда.

— Вздор, — отмахнулся заключенный.

— Скажите мне правду, каково ваше настоящее имя? — спросил Рикмен.

— Джон Дженкинс.

— Так вот, мистер Дженкинс, вам предстоит умереть до того, как взойдет солнце.

— Дудки, не выйдет.

— Имеете ли вы деньги или записку, которые вы хотели бы послать вашим друзьям?

— Нет.

— Может быть, вы желаете, чтобы я написал кому-нибудь от вашего имени?

— Нет.

— Могу ли я оказать вам какую-либо услугу?

— Дайте мне немного бренди и сигару.

Ему принесли и то, и другое. Он выпил все до последней капли и с видимым наслаждением сделал первую затяжку. Затем у него спросили; не хотел бы он видеть священника, и если да, то какого вероисповедания. Дженкинс ответил, что если уж ему нужен исповедник, то епископальной церкви. Был вызван преподобный Майнс и их оставили наедине.

Исповедь затягивалась, члены комитета начали испытывать беспокойство и нетерпение. Все полагали, что молитвы и проповеди в подобных случаях должны быть краткими, как суд и казнь. К тому же с минуты на минуту мог появиться отряд полиции и попытаться забрать преступника. Наконец, Рикмен, терпение которого иссякло, вошел в камеру и сказал: "Мистер Майне, вы заняли уже сорок пять минут, и я думаю, что вам пора закруглиться. Через четверть часа этот человек должен быть повешен".

Во время расследования заключенный вел себя вызывающе. Он рассчитывал, что друзья спасут его, и не скрывал этого даже от своих судей. С улицы то и дело доносили, что головорезы Сан-Франциско узнали о создании организации и о судьбе своего собрата. Многие мелькали в толпе, вслушиваясь в разговоры и наблюдая за теми, кто входил и выходил из дома Браннана Вести, приходившие оттуда, были самыми неутешительными.

Суровый приговор вызвал у некоторых членов комитета возражения на том основании, что он не подобает правилам "мужской чести" и к тому же нецелесообразен. "Повесить его ночью, с такой поспешностью, — заявил один из лидеров Коулмен, — значит, незаслуженно приобрести репутацию малодушных трусов. Это правда, что наши решения должны быть тайными, однако действовать нам нужно при ясном свете дня. Этого человека следует продержать до утра, а затем повесить, когда взойдет солнце". Точка зрения Коулмена была поддержана немногими, и когда священник вышел и сообщил, что преступник не раскаялся, что на его молитвы он отвечал одними только проклятиями, умеренные отступили и уже не возражали против немедленной казни. Было решено сообщить о решении суда собравшемуся на улице народу.

Браннан в сопровождении Вудворта вышел к толпе. Он был зажигательным оратором, и ему часто удавалось завоевывать симпатии простолюдинов резкостью и эмоциональностью своих выступлений. Взобравшись на песчаную глыбу, Браннан сразу же разразился ураганом слов. Он объявил анафему судам и судьям, не пожалел язвительных стрел и для толпы, упрекнув ее в пассивном повиновении властям. Наконец, он сообщил, что комитет поручил ему и Вудворту передать им, что после беспристрастного расследования дела подсудимого нашли виновным и приговорили к повешению. Казнь должна была состояться на площади через час. Браннан попросил всех сохранять организованность и порядок, заверив, что комитет все сделает так, чтобы выполнить их волю.

— А теперь, — обратился Браннан к толпе, — скажите, одобряете ли вы решение комитета?

Если в толпе и были возражавшие, их голоса потонули в оглушительном хоре одобрения, из которого то здесь, то там прорывались вопросы заинтригованных: "Как зовут оратора?", "Кто входит в комитет?"

Специально назначенная комиссия, куда вошли Коулмен, Уэйкмен и Шенк, должна была определить место казни. Трое отправились на поиски подходящего места. Хотя уже было за полночь, город был взбудоражен, на улицах толпился народ. Трое остановили свой выбор на таможне, стоявшей на городской площади. В штаб-квартиру послали гонца, сообщившего, что через четверть часа все будет готово. Скоро приготовления были закончены. Через балку веранды с южной стороны таможни перебросили веревку и завязали петлю.

В половине второго двери штаба резко распахнулись и члены комитета вышли на улицу. Они увидели, что люди, ожидавшие их появления, не тратили времени зря. Дюжие мужчины, с помощью веревки сдерживавшие напор толпы, образовали у выхода просторную площадку. Члены комитета построились в две колонны по двое. Дженкинса со связанными руками и под сильной охраной ввели в пространство между колоннами, которые затем сомкнулись по фронту и по тылу, образовав замкнутый четырехугольник. Член исполнительного комитета Блуксом взвел предохранитель револьвера и обратился к пленнику со следующими словами: "Если будет предпринята попытка вырвать вас из наших рук, вы умрете прежде, чем сделаете хотя бы один шаг к спасению". Быстрым шагом процессия двинулась по направлению к площади.

Городские власти внимательно следили за происходящими событиями. Сан-францисские уголовники тоже. И те, и другие получили исчерпывающую информацию о результатах виджилянтского суда. И когда бдительные построились в колонны, гонцы донесли до них и эту новость. Что касается членов комитета бдительности, то они были полны решимости отразить любой наскок, будь он даже предпринят официальными властями. У всех оружие было наготове, и все чувствовали, что мосты сожжены.

Когда четырехугольник подошел к площади, Бенджамин Рей, начальник полиции, атаковал его. Однако все поняли, что полицейские хотели лишь соблюсти видимость выполнения служебного долга. Они были легко оттеснены толпой и при этом получили множество рекомендаций держаться подальше. Следующая попытка была предпринята шайкой преступников, но и их нападение было отбито без труда.

В центре площади стоял столп Свободы, и многие подумали, что именно он был избран в качестве виселицы. Толпа заволновалась, кто-то крикнул: "Нет, нет! Не здесь! Не оскверняйте флага!" После того как передали, что столп Свободы будет оставлен в покое, волнение улеглось. Было два часа тридцать минут ночи. У старой таможни преступника подвели к веревке и надели петлю на шею. Свободный конец веревки, переброшенный через балку, Браннан протянул толпе и воскликнул: "Хватайте, кому дороги свобода и порядок!" Пятьдесят рук мигом ухватились за веревку, и Дженкинс взлетел вверх.

В шесть часов утра труп отдали властям. Его снял судебный исполнитель Сан-Франциско. В карманах казненного нашли двести восемьдесят долларов. Они пошли на оплату похоронных расходов.

13 июня, через два дня после казни, газета "Геральд" писала: "-Если еще нужна какая-то гарантия того, что совершившееся во вторник ночью правосудие было справедливым и беспристрастным, таковой является это множество имен, принадлежащих наиболее видным и уважаемым гражданам города. То, что члены комитета не вели себя как злоумышленники за закрытыми дверями, следует уже из факта этой добровольной их публикации".

Вечером следующего дня после казни Дженкинса на площади состоялось огромное городское собрание, на котором бдительные призвали всех вступать в их ассоциацию. Сходка одобрила деятельность комитета. На другой день состоялось еще одно собрание. Оно было гораздо более бурным, чем первое. Оппозиция, возглавленная сенатором Бродериком, пыталась обратить на себя внимание горожан. На некоторое время ей удалось захватить трибуну, но сторонники бдительных быстро вытеснили их оттуда. Обе сходки произошли стихийно и не были запланированы комитетом бдительности. Выступавшие ораторы высказывали самые разные мнения о деятельности комитета в связи с последней казнью Дженкинса, но огромное большинство оба раза выразило бдительным свое одобрение.

Несколько газет выступило в поддержку комитета бдительности. 17 июня 1851 г. газета "Курьер" писала: "Чтобы показать, как мошенникам удается грабить нас и избегать кары, приведем следующий пример. Некто Джордж Спайерс много месяцев назад был арестован за грабеж. Доказательства его вины были настолько очевидны, что главный судья Сан-Франциско приказал предать его суду. Дело было рассмотрено судом присяжных, где ему предъявили обвинение на основании самых недвусмысленных показаний. В сущности его застигли на месте преступления. Тем не менее судебное расследование было отложено, и откладывалось затем сессия за сессией, пока, наконец, свидетели не уехали из города, если не из штата. И вот, когда он предстал перед судом, уже никто не мог дать против него показаний, и районный судья прекратил дело. Двери тюрьмы открылись, и преступник вышел на свободу, чтобы вновь грабить и воровать.

Несколько недель тому назад его арестовали по обвинению в убийстве. Он был заключен под стражу, так как доказательства его вины были бесспорны. Последний суд присяжных, список которых, к сожалению, был признан недействительным, вынес ему обвинение в убийстве, исходя из самых надежных показаний. Но это обвинение, по-видимому, не будет принято во внимание. К тому же последний пароход уже увез единственного свидетеля, который мог доказать вину… И так всегда преступникам удается избежать правосудия из-за медлительности судов и грабить и убивать нас, поджигать наши дома с целью грабежа. И несмотря на эти очевидные факты, нам еще говорят, что мы не должны мешать нормальному судебному разбирательству, что нужно предоставить криминалистам заниматься уголовными делами, тем са мым давая преступникам возможность скрыться. Мы надеемся, что народ нельзя будет больше обманывать и вводить в заблуждение и, не терпя никаких промедлений, он быстро расправится с каждым, кто будет пойман на воровстве, поджигательстве или убийстве. Только так мы покажем всем нарушителям общественного порядка, что их ожидает немедленная смерть, и только так мы покажем судьям, что мы не потерпим больше, чтобы они затягивали правосудие".

Самая решительная "Геральд" писала в тот же день даже так: "Нам следует заняться чисткой судов. Несомненно, что подобных судей не знала никогда ни одна молодая страна".

18 июня на улицах были расклеены обращения местных властей:

"МАССОВОЕ СОБРАНИЕ В ЗАЩИТУ ПРАВОПОРЯДКА

Именно сейчас, иначе может быть поздно, жителям города и округа Сан-Франциско, всем республиканцам до единого выпало решить, будут ли они служить власти, олицетворяющей правопорядок, или диктаторам и анархистам, которые, недавно опозорив наш город своими незаконными и преступными действиями, стремятся к тому же заполучить неограниченную, противозаконную власть для наказания преступников… Неужто мы будем терпеть в наш просвещенный век Дантонов, Робеспьеров, Фуше и тайную инквизицию, ущемляющую наши законы и суды?

Спасем закон и порядок от рук тайной инквизиции! Для этого мы все должны прийти на массовый митинг в следующее воскресенье 22 июня, который состоится на городской площади в пятнадцать часов тридцать минут, и сообща выступить против полуночных убийц…"

Предполагаемая демонстрация не состоялась. Мэр Сан-Франциско помешал ее организации, опасаясь беспорядков.

Спустя три дня передовая статья газеты "Геральд", подведя первые итоги деятельности комитета бдительности, снова выступила в его поддержку: "Мы обязаны заявить, что никогда еще не было организации, которая была бы так исключительно оперативна и которая добилась бы поставленных задач с таким замечательным успехом, как комитет бдительности нашего города. Не поднимая шума, с присущей им серьезностью и неутомимостью, члены комитета преследуют свою цель и за двенадцать дней добились того, что оказалось не под силу карающей деснице суда за все время его существования.

Они остановили руку убийцы и поджигателя и оплели преступников, бросивших вызов закону, такой сетью, из которой они не смогут выбраться ценой даже самых больших усилий. Они постоянно бодрствуют. Все классы находятся под их наблюдением. Их агенты невидимы и вездесущи. Они отмечают дома, где прячутся и устраивают свидания воры и посылают по соответствующим адресам предупреждения о том, что не собираются больше попустительствовать нечестивым делам. Негодяям, пользующимся наиболее бурной славой, они предписывают уехать из страны. Многие преступники находятся под их наблюдением для наиболее полного разоблачения. Они установили связь между преступниками и некоторыми людьми, занимающими видное положение в обществе. Их не раскрыли до сих пор только потому, что необходимо время, чтобы накопилось больше доказательств для того, чтобы выдворить их из страны".

Когда был ограблен магазин Янсена, полиция занималась розысками некоего Джеймса Стюарта, обвиненного в убийстве шерифа из Ауберна. Он сбежал из Сакраменто, где находился под стражей, пока шло предварительное следствие. На следующий день после нападения на Янсена был арестован человек, назвавший себя Томасом Бюрдю. В полиции он долго рассказывал, как уехал из Сиднея, оставив там жену и детей, и добирался до Калифорнии. Не найдя работы, он отправился на золотые прииски, но старательствовал неудачно. Того, что он добывал, ему едва хватало на еду. Несколько месяцев его трясла лихорадка, и если бы добрые товарищи не ухаживали за ним, он не выжил бы. Но судьба уготовила ему еще более жестокую и самую несправедливую участь. Уже три раза полицейские арестовывали его за преступления, которых он никогда не совершал. Уже дважды его привлекали к суду и выносили приговор. Его не повесили только чудом, хотя он был абсолютно невиновен.

Полицейские нашли рассказ Бюрдю слишком сентиментальным, чтобы поверить каждому его слову. К тому же внешность арестованного как нельзя лучше соответствовала словесному портрету Джима Стюарта. "Это он" — решили полицейские и незаслуженно присвоили Бюрдю, человеку на редкость безобидному и смирному, славу одного из величайших преступников Калифорнии. В довершение всех бед вскоре был схвачен "сообщник" Бюрдю — Вильдред, настоящий сообщник настоящего Джима Стюарта. Весь Сан-Франциско был возбужден. Большая толпа собралась у здания, где содержались "Стюарт" и Вильдред, и требовала выдать преступников.

В субботу, в полдень, арестованные, сопровождаемые сильной охраной, появились в доме у Янсена, который еще не оправился от побоев и не мог посещать заседаний суда. После того как Янсен принял присягу, ввели Вильдреда. Увидев арестованного, Янсен признал в нем, хотя и без абсолютной уверенности, грабителя в плаще. Ввели "Стюарта", который видно все-таки родился под несчастливой звездой, потому что, едва бросив взгляд на вошедшего, Янсен стал горячо клясться, что он именно тот негодяй, который сшиб его с ног. Для пущей наглядности на голову "Стюарта" надели шляпу, и Янсен снова подтвердил, что большего сходства он не мог бы вообразить.

На обратном пути арестованных преследовала толпа, кричавшая: "Повесить их! Линчевать!" Двое были благополучно доставлены в тюрьму.

Суд состоялся через неделю. За это время Вильдред и семеро других заключенных взломали двери тюрьмы и бежали. Бюрдю-Стюарт был приговорен к четырнадцати годам тюрьмы. Все деньги, найденные при нем, были переданы Янсену.

Но пока Бюрдю находился под стражей, суд Мерис-вилля предъявил ему обвинение в убийстве шерифа Мура. Мур был убит Джеймсом Стюартом. В Мерисвилле большинство свидетелей обвинения полностью отождествляло Бюрдю со Стюартом, хотя находились и такие, которые решительно отрицали, что подсудимый — Джеймс Стюарт. Суд, однако, состоялся, и присяжные после долгих колебаний признали Бюрдю виновным.

Теперь, казалось, Бюрдю грозила неминуемая смерть. И вдруг, в очередной раз посрамив незадачливых судей, в дело вмешались бдительные. "Так называемый Стюарт — никакой вовсе не Стюарт, а Томас Бюрдю. Он невиновен и не совершал нападения на Янсена", — заявили они.

Комитету бдительности удалось арестовать настоящего Стюарта, и когда Бюрдю поставили с ним рядом, все увидели, что они двойники.

Бюрдю вернулся в Сан-Франциско в ореоле мученика. Губернатор простил ему преступления, которых он никогда не совершал, а Янсен не только вернул отобранные деньги, но прибавил еще щедрую сумму в виде компенсации. Кто-то организовал общественный сбор, и Бюрдю осыпали деньгами.

В 1853 году на рассмотрение законодательного собрания штата была представлена памятная записка о Томасе Бюрдю, в которой предлагалось выплатить ему компенсацию в четыре тысячи долларов за страдания и несправедливость, которые ему пришлось выносить в течение девяти месяцев незаслуженного заключения.

* * *

2 июля, между десятью и одиннадцатью часами утра, в Миссии был ограблен дом. Вор унес чемодан. Обнаружив пропажу, владелец поднял тревогу. Вскоре были получены сведения об ограблении дома на Калифорнийской улице в Сан-Франциско. Несколько человек бросились на поиски грабителей.

Вскоре владелец пропавшего чемодана где-то на пути между Миссией и Сан-Франциско встретил человека, возбудившего его подозрения. Неподалеку работали плотники, которые, узнав в чем дело, решили помочь в поимке преступника. Впоследствии выяснилось, что пойманный не имел никакого отношения к краже. Однако его внешность показалась подозрительной настолько, что это невольно вызвало желание задержать его.

Он был среднего роста, хорошего сложения, с ясными, словно прожигающими собеседника глазами и язвительной улыбкой. Поверх чистой шерстяной рубашки серого цвета на нем был английского покроя пиджак, хорошо подогнанные легкие пантолоны, заправленные в сапоги, и шляпа с узкими полями. Под пиджаком на ремне висели длинный охотничий нож и прекрасной отделки револьвер.

Владелец пропавшего чемодана, сопровождаемый плотниками, приблизился к незнакомцу и окликнул его:

— Здравствуй, приятель.

— Здравствуй.

— Ты что, живешь в этих местах?

— Нет.

— Что тебя привело сюда?

— Я иду из Миссии к Северному побережью.

— Ты неправильно выбрал дорогу. Сегодня утром неподалеку отсюда кто-то обворовал два дома. Откуда у тебя эта одежда?

— Какого черта! Кто вы? — воскликнул человек, потянувшись к револьверу. Но в тот же миг два пистолета со взведенными курками были приставлены к его голове.

— Я ничего не знаю об этом деле, — сказал незнакомец. — Эта одежда на мне с тех пор, как я уехал из Соноры. Но я видел, как кто-то с узлом в руках еще минуту назад исчез вон за тем холмом. Послушайте, я не тот, кого вы ищете.

— Ну, вот что, приятель, — сказал владелец пропавшего чемодана. — Ты говоришь, что эта одежда на тебе с Соноры и ты прошел уже некоторый путь. Это неправда. Погода теплая, и дорога в пыли. И все же твои сапоги не так уж запачканы. Нижняя рубашка чистая, а на шерстяной еще видны следы прежних складок. Придется тебе пройти вместе с нами в комитет бдительности. Если ты честный человек, тебе нечего бояться.

— Ну что ж, я весьма наслышан о вашем знаменитом комитете бдительности, — неожиданно ответил пленник, сардонически улыбаясь, — и мне бы очень хотелось посмотреть, что это за штука. Посему я с большим удовольствием составлю вам компанию.

В комитете он назвал себя Стивенсом, но все сразу же обратили внимание на его странное сходство с Бюрдю и со словесным портретом Джеймса Стюарта. Ни у кого не оставалось сомнений, что это и есть сам Стюарт. Комитет располагал к тому времени немалым количеством присланных отовсюду сведений о его похождениях и подвигах.

Член исполнительного комитета Пэйран очень скоро заслужил у виджилянтов репутацию человека, который не то что закоренелого рецидивиста, но и самого дьявола мог расположить к задушевной беседе. Этого он добивался своей честной прямотой и суровой откровенностью, без дешевой сентиментальности или издевательского отношения к допрашиваемому, из-за чего следователь, ведущий допрос, только теряет уважение в глазах преступника и не добивается поставленной цели.

Помимо этого, Пэйрану удавалось добираться до самых затаенных уголков души какого-нибудь неисправимого разбойника и тронуть там такую струну, которая располагала его к чистосердечному признанию. Именно к такого рода человеку и попал на допрос Джеймс Стюарт. После того как он отверг одно за другим все обвинения, Пэйран устроил ему очную ставку со свидетелями, которые лично знали Стюарта. Не ожидавший такого оборота дела, Стюарт был сломлен, и Пэйран приступил к допросу.

— Стюарт, — сказал Пэйран, — вам предстоит умереть, и очень скоро. В этом вы можете быть уверены. Никакие земные силы уже не помогут вам. Мы повесим вас не из мести и не из ненависти. Между нами и людьми вроде вас должна идти непрекращающаяся война. Мы не хотим быть вечной жертвой таких, как вы. Мы должны защищать себя. Ваша песенка уже спета, хотя пели вы ее и неплохо. Вы знали, на что шли, и до сих пор вам замечательно везло. Теперь все. У вас осталось несколько часов. Мы готовы исполнить все ваши пожелания. Единственно, чего мы хотим от вас — это полного и чистосердечного признания. Вам от этого хуже не будет, а общество только выиграет.

— Но послушайте, сэр, разве это судебное разбирательство? Вы не посмеете казнить меня в результате такого противозаконного фарса!

— Сэр, — отвечал ему Пэйран, — мы, народ, выше, чем закон. Не лелейте надежду и пребывайте в уверенности, что живым вам от нас не уйти. Но если хотите, мы можем продлить следствие. Возьмите себе защитника, вызовите свидетелей и, если можете, докажите, что невиновны. Но вы ведь прекрасно знаете свои шансы. Мы думаем, что в этом нет никакой надобности.

Слушая Пэйрана, Стюарт сидел сгорбившись и спрятав лицо в ладонях. Пэйран кончил говорить, и воцарилась тишина. Наконец, подняв голову, Стюарт сказал:

— Ладно, я согласен, черт с ними со всеми. Так или иначе, я должен свести счеты, кое с кем.

11 июля 1851 г. в 9 часов утра над Сан-Франциско раздались удары колокола. Члены комитета бдительности спешили на общее собрание.

Повестка дня была предельно лаконичной. Предложили прочесть показания по делу Стюарта. После ответов на вопросы подсудимый был признан виновным в преступлениях, за которые полагалось одно наказание — смерть. Через полчаса приговор был зачитан Стюарту, который в течение трех часов слушания дела сидел в соседней комнате. Два или три раза он закидывал руки, скованные наручниками, за голову, потягивался, зевая, и восклицал: "Черт побери, сколько же еще можно ждать. Дайте хоть табаку пожевать!" Приговор он выслушал с той же скучной миной на лице.

Исповедь у преподобного Майнса длилась около часа. Стюарт принял его, как подобает, признал справедливость приговора, заявив, что готов умереть, не тая злобы.

Во время исповеди четыреста судей Стюарта, все члены исполнительного комитета, сидели в зале заседаний, неподвижные, как изваяния, торжественные и безмолвные. Кто-то вышел к толпе и сообщил, что вина величайшего преступника доказана и подтверждена его собственными признаниями, что комитет приговорил его к смерти. Толпа одобрила приговор. Только трое высказались против.

Комитет бдительности 1851 года не имел военной организации. В его распоряжении были только полицейские силы. Во время казни Стюарта члены исполнительного комитета импровизировали боевое подразделение, состоявшее из рот и взводов с командирами во главе. В гавани оно было построено в каре вокруг виселицы.

Власти не оказали никакого сопротивления.

* * *

Стюарт назвал около двадцати пяти сообщников, и Комитет приступил к розыскам. Очень скоро были арестованы предводители шайки Стюарта: Роберт Маккензи и Сэмюэль Витейкер. Последний, кстати, и был тем самым человеком, который вместе со Стюартом ограбил Янсена.

Оба предстали перед судом бдительных и получили одинаковый приговор — смерть через повешение. Казнь была назначена на двадцатое августа.

Когда губернатор Макдугал узнал о предстоящей казни, он поспешил в Сан-Франциско. Прибыв в город, губернатор вместе с мэром города Бренамом взяли у главного судьи Нортона ордер на арест пленников. Дело было уже ночью, перед самой казнью. Разбудив шерифа и его помощника, все четверо направились к дому комитета бдительности. Им очень повезло. Пэйран спал крепким сном, а начальника полиции виджилянтов в этот момент не было. Оттолкнув опешившего часового, ночные гости вошли в камеру и, приказав заключенным следовать за ними — приказ, которому они охотно повиновались, — благополучно вывели их на улицу.

В восемь утра открылось собрание. Члены комитета были взбудоражены до предела. Многие предлагали немедленно вернуть похищенных. Обычно хладнокровный, Пэйран предложил решительную резолюцию, которая призывала членов комитета или призвать всех жителей Сан-Франциско к действиям и тем самым показать, кто обладает действительной властью, или признать свое поражение и освободить тогда всех заключенных. Было решено казнить Витейкера и Маккензи, как только их удастся отбить.

В тот же день губернатор издал прокламацию, в которой заявил, что группа организованных и вооруженных граждан Сан-Франциско, поправ конституцию и законы штата, взяла на себя полномочия уголовных судов и выносит и приводит в действие самочинные смертные приговоры. Поэтому он призывает всех настоящих граждан округа объединиться, чтобы поддержать общественные законы и спокойствие, оказать должностным лицам помощь в исполнении их обязанностей и положить конец попыткам заменить полномочное государственное управление самочинным контролем.

В течение нескольких дней закон, казалось, торжествовал. Все эти дни, однако, бдительные посвятили энергичным поискам наиболее приемлемого плана, чтобы отбить украденных при столь несчастливых обстоятельствах Витейкера и Маккензи. Наконец, план был принят. День захвата был назначен на воскресенье 24 августа, на тот час, когда в тюрьме обычно кончалось богослужение. Виджилянты поставили своих людей в церкви, начальник полицейских сил Джон Картрайт и тридцать человек, которых он разбил на три отделения, заняли все подступы к тюрьме. В половине третьего, когда кончилась служба, виджилянты по условленному сигналу, оттеснив стражу, ворвались в тюрьму, схватили Маккензи и Витейкера, посадили их в поджидавшую карету и погнали лошадей в штаб.

В то время как карета неслась по улицам, над Сан-Франциско уже раздавались знакомые удары колокола. Возбужденный народ бежал вслед за каретой, и толпы людей вливались в улицу, на которой стоял дом комитета бдительности. Спустя семнадцать минут Маккензи и Витейкер были повешены.

После этой казни исполнительный комитет собирался очень редко. Шестого сентября члены комитета заявили, что усилия виджилянтов принесли городу мир и безопасность и что поставленная ими задача была, таким образом, выполнена.

Начиная с 17 сентября 1851 г. до 17 марта 1852 г. комитет бдительности собирался еженедельно в течение двадцати пяти раз. 17 марта, когда истек шестимесячный срок полномочий комитета, в старом помещении штаба собрались триста виджилянтов, чтобы выбрать новых представителей. Позднее комитет был реорганизован. Количество его членов уменьшилось до тринадцати человек, которые должны были в случае необходимости созывать общее собрание виджилянтов. В течение трех лет комитет существовал лишь номинально и занимался малозначительными текущими делами, пока в 1856 году он не проснулся от летаргического сна, разбуженный на этот раз выстрелами политической борьбы.

Каким был итог деятельности виджилянтов? Статистические цифры периода между августом 1851 года и серединой 1852 года показывают хотя и не резкое, но все же заслуживающее внимания уменьшение преступности. Террор виджилянтов, высылка и казни преступников принесли им временный успех.

Однако, как пишет Эллисон, "в то время как виджилянты наказывали воров, преступники гораздо более опасные продолжали вершить свои дела на виду у общества". Г. Банкрофт высказывается еще решительнее: "Головорезами были наши конгрессмены, бесстыжими развратниками — сенаторы. Законодатели представляли подонков общества, а не достойных граждан".

Дженкинс в своем признании несколько раз упомянул прокурора Пиксли и полицейских Макинтайра и Маккарти, которые были связаны с его шайкой.

Комитет бдительности 1856 года

К концу 1852 года разбой снова процветал в притонах Сан-Франциско. Между тем многое уже переменилось в этом городе. Возникли другие, более серьезные проблемы, в сравнении с которыми уголовная преступность казалась не столь важной. Аферы крупных капиталистов, коррупция достигли апогея. Полная деморализация верхушки сан-францисского общества дополнялась экономическим спадом. Эфемерная цивилизация золотоискателей, просуществовав четыре бурных года, исчезла.

Поток иммиграции резко сократился, и вместе с ним упала деловая активность, поддерживавшаяся до этого поставками всего необходимого для иммигрантов и золотоискателей.

Старатели, разочарованные и нищие, тысячами возвращались в города в поисках хоть какой-нибудь работы. Положение ухудшилось, когда европейский капитал, привлеченный сюда фантастическими процентами с прибылей, потерял интерес к Калифорнии, после того как стал нести там большие убытки. Кризис наступил в феврале 1855 года, когда обанкротился банк "Пэйдж, Бэйкон и компания".

За ним последовала целая серия банкротств многих других банков. Прекратил операции крупнейший банк Калифорнии "Адамс и компания". В очень затруднительном положении оказались банк "Уэллс, Фарго и компания" и несколько других крупных банков. Огромное множество спекулянтов и торговцев оказались разоренными.

Четыре года золотая лихорадка поддерживала дух оптимизма даже в нищих старателях, мнивших себя потенциальными миллионерами. Но как только наступил кризис, всем бросились вдруг в глаза и неприличный контраст бедности и богатства, и политическое разложение, и бессовестные аферы, и мошенничество крупных воротил, и растраты общественных фондов.

В 1854 году стали поговаривать о возможности возрождения виджилянтизма. Первый шаг был сделан созданием "Ассоциации по защите прав собственности и поддержания порядка". В цели организации входило положить конец вооруженным конфликтам между отдельными лицами из-за земельных участков. Хотя в организацию вошло около тысячи человек, она существовала недолго и не принесла желаемых результатов.

8 октября 1855 г., когда город, казалось, уже погрузился в состояние сонной апатии и безразличия, а аферы политиканов и дельцов, совершаемые с невозмутимым бесстыдством, приобрели еще больший размах, в Сан-Франциско вышел первый номер газеты "Дейли ивнинг бюллетин" Джеймса Кинга Вильямского с резкой обличительной статьей, в которой была тысяча острых стрел, выпущенных в адрес отцов города. Так Сан-Франциско получил своего Овода — неутомимого и бесстрашного разоблачителя городских нравов.

Джеймс Кинг Вильямский приехал в Калифорнию в ноябре 1848 года. Побывав на золотых приисках, он вернулся в Сакраменто, где стал партнером и счетоводом в торговой фирме. Затем он отправился в Сан-Франциско и вместе с партнером открыл в декабре 1849 года банковскую фирму. Однако бизнесменом он был, по-видимому, плохим, или, во всяком случае, при существовавшей тогда конкуренции крупных банков он имел мало шансов на успех. В течение шести лет его преследовали одни неудачи и разочарования, наконец, 29 июня 1855 г. он окончательно отказался от деловой деятельности.

Кинг Вильямский как нельзя лучше подходил для роли обличителя. Когда некоторые аферы банка "Адамс и компания" проникли в печать, его попросили написать несколько разоблачительных статей, и Кинг, хорошо знакомый с методами деятельности банковских акул, охотно принял предложение. Воздействие его резкого и прямого слога оказалось настолько впечатляющим, что друзья предложили ему основать газету, при помощи которой он мог бы более свободно выражать свое мнение.

Так было положено начало печатному органу. Газета стала голосом Джеймса Кинга Вильямского, потому что с самого начала он, как редактор газеты, и Джебердинг, как ее издатель, договорились, что Кинг будет единственным и абсолютным творцом редакторской политики.

"Таким образом, осенью 1855 года общественное мнение Сан-Франциско, — пишет Эллисон, — заговорило голосом Кинга. Это было уже иное общественное мнение, ополчившееся не только против уголовных зол, таких как грабеж и убийство, но и против социальных, гнездившихся в самой верхушке политических, финансовых и деловых кругов. Кинг пошел в атаку против афер и продажности дельцов, объединившихся с государственной властью. Он нападал на печать, беспомощную и раболепствующую, в особенности на газету "Геральд", которую он обвинил в том, что она полностью зависела от компании "Пальмер, Кук и К°", что ее редактор не смеет раскрыть рта, разве только по знаку богатых тиранов. Он осыпал своим презрением концерны и предъявил им обвинение в мошеннических махинациях. Получив поддержку групп, которые до того не имели голоса, он в некоторой степени достиг своих главных целей".

Прошел уже месяц с тех пор, как вышел в свет первый номер бюллетеня. За это время город уже успел размежеваться на партию "закона и порядка" и всех остальных — торговцев, ремесленников и рабочих, объединивших свои силы под знаменем Кинга Вильямского.

17 ноября 1855 г. известный в Сан-Франциско спекулянт и аферист Чарльз Кора убил судебного исполнителя Вильяма Ричардсона. Конфликт между Ричардсоном и Корой возник после того, как госпожа Ричардсон и богатая любовница Коры Арабелла Райян вступили в перебранку у городского театра. Вечером следующего дня двое мужчин встретились в "Голубом крыле" — салуне на Монтгомери-стрит. Через некоторое время они вышли, взявшись за руки, без каких-либо признаков взаимной вражды. Недалеко от салуна они остановились у пивной. Свидетели видели, как Кора, схватив Ричардсона левой рукой за борт пиджака, правой вытащил пистолет и выстрелил ему в грудь.

Убийство Ричардсона, одного из видных деятелей демократической партии, по-видимому, пользовавшегося популярностью, возбудило весь город. Как только узнали, что его убил аферист, которого содержала богатая проститутка — "красавица Кора", как называли Арабеллу Райян, раздались требования линчевать убийцу.

На следующий день бюллетень потребовал немедленной расправы над смотрителем окружной тюрьмы Биллом Муллиганом и шерифом Давидом Скэннелом, если Коре дадут бежать. После того как Кора 3 января 1856 г. предстал перед судом и голоса присяжных разделились, Кинг Вильямский тут же полыхнул пламенем своего едкого сарказма: "Деньги афериста и проститутки одержали верх".

Красавица Кора действительно не жалела денег, чтобы спасти любовника. Она наняла лучшего в городе адвоката Эдварда Бэйкера, славившегося своим красноречием.

Между тем всеобщее возбуждение нарастало.

Кинг без устали наносил свои меткие и беспощадные удары, нагоняя страх на еще не разоблаченных и вызывая ненависть тех, кого он уже пометил своим обжигающим тавром.

Враги знали, что Кинг неподкупен и что существовал лишь один способ убрать его с пути — убийство. Аферисту Селоверу, который угрожал ему расправой, Кинг заявил в своем бюллетене следующее:

"Мистер Селовер, говорят, носит с собой нож. Мы носим пистолет… Каждый день пополудни, между половиной пятого и пятью, мы идем по Рыночной улице от Четвертой улицы до Пятой. Дорога в этом месте широкая, а прохожие редки. Если уж нам суждено погибнуть, ради бога, пусть это состоится здесь".

Нападение на Кинга, которого все ожидали, действительно произошло спустя пять месяцев — 14 мая 1856 г. В этот день в бюллетене появилась статья, осудившая назначение Джона Бегли на один из постов в государственной таможне. Незадолго до этого Бегли скомпрометировал себя бесчестными махинациями в предвыборной борьбе со своим противником Джеймсом Кейси, который, впрочем, и сам слыл крупным политическим жуликом и аферистом, входившим в совет инспекторов Сан-Франциско. Кинг не преминул, поэтому и Кейси отпустить пилюлю с ядом:

"Неважно, насколько темной личностью был Кейси до выборов, неважно и то, какую пользу получило бы общество, избавившись от него. Мы никому не можем предоставить право уничтожить его или хотя бы намять бока, если это не будет оправдано его личным вызовом.

Тот факт, что Кейси сидел в нью-йоркской тюрьме Синг-Синг, по-видимому, ничуть не оскорбляет законы нашего штата".

14 мая в три часа дня бюллетень был расклеен на улицах, а уже через час Кейси ворвался к Кингу в редакцию в крайнем возбуждении и, не переведя дыхания, выпалил: "Что вы хотели сказать этой статьей?" После короткой словесной перепалки Кинг, указав на дверь, произнес: "Вот дверь — убирайтесь и никогда больше не приходите сюда". В ответ Кейси процедил: "Если будет нужно, я сумею оградить себя". Тогда Кинг встал со своего редакторского кресла и повторил: "Убирайтесь! И чтобы вашей ноги здесь больше не было". Не сказав ни слова, Кейси ушел.

Спустя час Кинг, не проявляя внешне никакого беспокойства за свою жизнь, оставил редакцию. На углу улиц Вашингтона и Монтгомери Кейси, выйдя из-за почтовой кареты, пробормотал несколько злобных слов и выстрелил в Кинга.

Помощник шерифа мигом переправил Кейси в ратушу под охрану полиции. Между тем весть об убийстве общепризнанного трибуна молниеносно разнеслась по всему Сан-Франциско. Чтобы спасти Кейси от толпы, которая быстро окружала тюрьму и выкрикивала: "Повесить его! Вздернуть его на фонаре!", полицейские решили перевести убийцу в окружную тюрьму, пока еще это можно было сделать.

Под защитой отряда полиции и друзей Кейси вывели из полицейского участка. Мэр Сан-Франциско Джеймс Ван-Несс пытался успокоить толпу заверениями, что правосудие свершится, но толпа проявила столько враждебности к мэру, что он поспешил ретироваться. Вскоре в толпе пронеслась весть об организации комитета бдительности. После того как один из друзей Кинга, успевший уже побывать в окружной тюрьме, сообщил, что Кейси находится под надежной охраной, толпа окончательно успокоилась и разошлась.

Смерть Кинга Вильямского послужила сигналом к возрождению комитета бдительности. В короткое время он превратился в настоящую армию, бросившую решительный и смелый вызов властям города, штата и федеральному правительству. Эта армия была возглавлена лавочниками и торговцами средней руки.

Уже вечером того дня, когда произошла трагедия, несколько членов комитета 1851 года предложили Вильяму Коулмену возглавить подготовку нового комитета. Коулмен согласился после того, как выставленные им требования строжайшей секретности и беспрекословного подчинения руководителям нового движения были приняты. Было также решено, что никто из участников не будет называться по имени, а получит один только номер.

Эти вопросы обсуждались на собрании следующего дня в девять утра. Солнце едва установилось в зените, а уже было принято полторы тысячи членов. Однако неграм и китайцам в приеме было отказано. Вечером все участники собрания перешли в более просторное помещение Тернверейн-холла. Здесь создание комитета было завершено.

По предложению Коулмена, нового президента комитета, был создан исполнительный комитет, в который вошли тридцать семь человек. Они должны были руководить деятельностью всей организации. Тут же приступили к занятиям строевой подготовкой, которыми руководили примкнувшие к движению офицеры и бывшие полицейские, бросившие службу, чтобы вступить в комитет. С самого начала комитет ясно представлял себе последствия своих действий, поэтому организация сразу приняла ярко выраженный военный характер. Комитет бдительности 1856 года в отличие от своего предшественника стал органом "якобинской диктатуры".

На следующий день исполнительный комитет на основании общей резолюции постановил забрать Джеймса Кейси и Чарльза Кору из тюрьмы и судить их. В другой резолюции исполнительному комитету поручалось провести тщательное расследование и представить общему собранию комитета бдительцости список всех лиц, пользующихся дурной славой и своими преступлениями позорящими Сан-Франциско.

Третья резолюция, принятая почти единодушно, требовала, чтобы все члены комитета бдительности перестали оказывать поддержку газете "Геральд" и воздействовали на своих друзей и знакомых в том же направлении. Резолюция была вызвана тем, что 15 мая "Геральд" осудила самочинство виджилянтов.

Вскоре в деловом районе Сан-Франциско, на Приморской улице, лавочники, собрав столько экземпляров газеты, сколько было возможно, сожгли их под одобрительные возгласы толпы. Лишившись подписчиков, "Геральд" прекратила на время свою деятельность.

Весь город оказал комитету бдительности безусловную поддержку. "Для многих Джеймс Кинг был символом добра и нравственности. В Кейси же все видели воплощение разбойника, грабителя и убийцы, — пишет Эллисон. — С их точки зрения, ставленник попирающих закон злодейски убил представителя тех, кто почитал справедливость и соблюдение политических и социальных прав".

В ночь после убийства Кинга группа людей, решивших помочь властям в ожидавшемся конфликте, сняла пушки с двух паровых судов, стоявших в гавани, перевезла их в тюрьму и установила в боевом положении. Полицейские между тем изъяли из всех оружейных лавок и военных складов мушкеты и ружья, чтобы вооружить защитников тюрьмы. Однако добровольцы вскоре услышали о внушительных силах виджилянтов, и многие оставили свои позиции. Несколько рот солдат бросили службу и разошлись по домам. Шериф, обнаружив, что некоторые офицеры покинули его, призвал мужское население графства явиться в зал четвертого районного суда в пятницу пополудни. Собравшиеся в назначенный шерифом день мужчины состояли в основном из адвокатов. Новые рекруты увеличили число защитников тюрьмы до ста человек.

Губернатор Калифорнии Джон Джонсон, получив от мэра Сан-Франциско срочную телеграмму, приехал вечером 16 мая. Он тотчас же отправился в "Интернэшнл" (отель), куда пригласил Коулмена для переговоров. На вопрос о целях, преследуемых комитетом бдительности, Коулмен ответил, что виджилянты хотят мира и намерены добиться его без войны, насколько это окажется возможным. "Но если будет нужно, — добавил Коулмен, — мы станем добиваться его даже ценой войны".

Президент комитета бдительности заявил губернатору, что комитет будет распущен лишь тогда, когда крупные преступники получат возмездие и все темные личности оставят город.

Коулмен также предупредил губернатора, что, если он попытается подавить виджилянтов с помощью ополчения, это приведет к беспорядкам. Коулмен впоследствии рассказал, что, выслушав его, губернатор хлопнул его по плечу и сказал: "Валяй, дружище! Только управься с этим побыстрее. Не медли! Есть люди, которым все это ужасно не нравится. Они давят на меня".

18 мая в воскресенье в восемь часов утра Чарльз Доун, избранный начальником военных отрядов комитета бдительности, доложил, что вверенные ему военные силы готовы к немедленным действиям. В короткий срок вождям виджилянтов удалось собрать, вооружить и дисциплинировать две тысячи шестьсот человек. Эта была довольно внушительная армия мятежников, и необычайно сжатый срок, в течение которого ее удалось сформировать буквально из ничего, может быть объяснен только энергичностью руководителей и энтузиазмом и решительностью ее добровольцев.

После полудня военные отряды виджилянтов окружили тюрьму вместе с ее тридцатью защитниками и потребовали от шерифа Скэппела сдаться. Шериф, заявив формальный протест, выдал Кейси и Кору. Виджилянты перевели в свой штаб под сильным конвоем сначала Кейси, а часом позже и Кору. Мэр Ван-Несс, генерал Шерман — будущий герой гражданской войны, губернатор Джонсон — все они, беспомощные и униженные, наблюдали за происходящим с крыши отеля на улице Джексона. Они видели, как Доун гарцевал на белой лошади, отдавая приказы военным отрядам, которые успешно выполняли операцию в присутствии одобрительно шумевшей толпы горожан.

20 мая должен был состояться суд над Кейси и Корой. Накануне суда исполнительный комитет решил назначить группу лиц, которая должна была заявить губернатору штата и мэру города, что комитет бдительности не намерен вмешиваться в их деятельность и был бы рад видеть, что конституционные власти занимаются отправлением гражданских и обычных дел, как если бы комитет бдительности не существовал вовсе.

Прежде чем открылся суд, было вынесено еще одно постановление, касающееся самого судопроизводства, в котором говорилось, что решение по рассматриваемым делам будет приниматься путем тайного голосования; приговор должен выноситься волей большинства, вердикты подлежат одобрению коллегии делегатов; перерыв в работе суда не должен превышать тридцати минут и каждый из обвиняемых должен иметь право выбрать себе защитника из числа членов исполнительного комитета.

Суд вскоре был прерван появлением Доуна, который объявил, что Кинг Вильямский скончался, сказав перед смертью: "Если я умру, то я не хотел бы, чтобы Кейси был убит". Выслушав Доуна, комитет поручил ему сообщить народу, что судебное разбирательство дел Кейси и Коры ведется с необходимой тщательностью.

Кейси и Кора были единодушно приговорены к смерти. Казнь назначили на 23 мая на двенадцать часов дня.

В шесть часов утра 22 мая, в день похорон Кинга Вильямского, члены исполнительного комитета решили перенести казнь на день раньше и казнить Кейси и Кору в то время, когда похоронная процессия будет идти по городу. В половине первого дня на улице, где находился комитет бдительности, собралась толпа в двадцать тысяч человек. Здесь должна была состояться казнь. Военные силы виджилянтов с примкнутыми штыками и пушкой расположились в боевых порядках, заперев ближайшие улицы.

В час дня катафалк с телом Кинга Вильямского, запряженный четырьмя белыми лошадьми, в сопровождении огромной процессии двинулся к Уединенной горе, где находилось кладбище. В то же время Кейси и Кора со связанными руками взошли на эшафот.

После этих событий комитет бдительности начал реорганизацию исполнительного комитета. Черный список комитета стал пополняться новыми именами людей, которых предстояло арестовать и судить. Был разработан и одобрен проект новой конституции комитета. В соответствии с ее статьями члены комитета, рассматривая себя в качестве "подлинных представителей народа и исполнителей его воли", дали обязательство считать "священным долгом каждого осуществлять различные функции государственной власти".

26 мая комитет бдительности арестовал тюремного смотрителя Билли Муллигана, Янки Салливана и Мартина Галлахера. Всех троих обвинили в различных политических преступлениях, и на следующий день суд виджилянтов приговорил их к высылке из Соединенных Штатов Америки и к смертной казни в случае невыполнения приговора. В течение следующих дней было арестовано еще семнадцать человек, которым предъявили обвинение в политиканстве, коррупции и махинациях на выборах. Все семнадцать были высланы. Янки Салливан покончил жизнь самоубийством.

Передав регулярным судам полномочия на разбирательство преступлений, совершенных из мести или для удовлетворения чести, виджилянты начали преследовать местных политиканов, подозреваемых во взяточничестве и жульнических махинациях.

2 июня губернатор Джонсон приказал генералу Шерману призвать силы ополчения и всех военнообязанных и поддерживать с ним контакт, чтобы обеспечить законность и порядок. На следующий день Джонсон издал прокламацию, объявлявшую округ в состоянии мятежа и предписавшую всем военнообязанным немедленно явиться к Шерману. Джонсон приказал также всем незаконным организациям, особенно комитету бдительности, объявить о самороспуске, а их членам подчиниться конституционным законам и юрисдикции судов.

Но, сетует Эллисон, "к сожалению, противозаконная деятельность революционных виджилянтов произвела впечатляющее воздействие на народ, который любил, а может быть, и боялся собственной власти больше, чем власти штата". На призыв губернатора откликнулась горстка людей, в то же время несколько волонтерских рот национальной гвардии разбежались. Волонтеры заявили, что они не намерены убивать своих сограждан. Власти почувствовали свою полную беспомощность, когда генерал Джон Вул отказался дать им оружие на том основании, что президент не возлагал на него таких полномочий.

Тем временем группа умеренных граждан Сан-Франциско решила выступить в качестве посредника между виджилянтами и конституционными властями. Взяв с комитета обещание не демонстрировать свои военные силы в общественных местах и не противодействовать исполнению закона о неприкосновенности личности, при условии что губернатор отменит прокламацию и распустит свои силы, они предприняли попытку вступить в переговоры с Джонсоном и Шерманом. Джонсон под давлением высших чиновников штата, особенно судьи Давида Терри, считавшего умеренных не лучше виджилянтов, отказался от каких-либо переговоров.

Узнав об этом, виджилянты приступили к дальнейшим военным приготовлениям, сообщив о своих планах жителям округа. Шерман — сторонник разрешения конфликта мирным путем — после неудачных переговоров с умеренными представителями Сан-Франциско ушел в отставку. Губернатор тотчас же назначил на его место Волни Говарда — горячего вояку из Техаса. Это вселило новые надежды в твердых лоялистов, заявивших, что новый генерал скоро сбросит "торговцев испорченной мукой и свининой" в залив.

Виджилянты произвели военную реорганизацию. Новые правила предусматривали круглосуточное дежурство подразделений. В стратегических пунктах были установлены пушки. Детально разработанные инструкции указывали порядок сбора и действий виджилянтов на случай чрезвычайного положения.

После того как губернатор наотрез отказался вести какие-либо переговоры с виджилянтами, жители Сан-Франциско решительно поддержали комитет бдительности. 14 июня состоялась пятнадцатитысячная сходка. На сходке выступил один из вождей виджилянтов Бейли Пейтон. Его речь была ярким и эмоциональным описанием политической коррупции в городе. Пейтон сказал, что комитет бдительности намерен очистить город от шарлатанов, несмотря на противодействие лоялистов. Пейтои затем поставил вопрос ребром — или народ поддержит комитет бдительности, или виджилянты будут подавлены, однако любая попытка вооруженного сопротивления виджилянтам закончится кровопролитием.

Толпа единодушно поддержала комитет бдительности. Затем были приняты резолюции, в которых одобрялась деятельность комитета бдительности как народной организации, декларировалась приверженность конституции и законам Соединенных Штатов Америки и Калифорнии. Сходка также высказала одобрение инициативе граждан Сан-Франциско, предпринявших попытку переговоров с губернатором.

Хотя генерал Вул ответил отказом на просьбу властей Сан-Франциско, все же в его распоряжении находилось оружие (шесть ящиков с мушкетами), полагающееся штату Калифорния. 19 июня Джеймс Малони и Джон Филиппе, сторонники лоялистов, получили оружие и погрузили его на судно. Однако капитан какой-то шхуны сообщил виджилянтам о местонахождении груза, и те поручили Джону Дэрки и Чарльзу Рэнду вместе с десятком человек перехватить его. 21 июня операция была выполнена. Одновременно было перехвачено оружие, направлявшееся по приказу губернатора из Сакраменто в Сан-Квентин для ремонта.

В тот же день виджилянтам стало известно, что Малони и Филиппе, которых они освободили после "пиратского" нападения на судно с оружием, заглядывая из салуна в салун, открыто угрожали членам комитета бдительности расправой. Исполнительный комитет, не медля ни секунды, приказал Стерлингу Гопкинсу, полицейскому комитета, арестовать двух провокаторов. Гопкинс нашел Малони в кабинете Ричарда Эйша — морского представителя правительства Соединенных Штатов, сторонника официального правопорядка. Кроме Малони и хозяина там оказалось еще несколько человек и среди них — сам верховный судья штата Давид Терри, который, отчитавши Гопкинса и четырех его спутников, запретил арестовывать Малони.

Пятеро поспешили за подкреплением, в то время как судья Терри, Малони и остальные бросились в городской арсенал. Но прежде чем они достигли его, Гопкинс с десятком человек преградил им дорогу и потребовал выдачи Малони. Терри выхватил пистолет, но Гопкинс схватил его за руку. Последовала короткая схватка, в которой верховный судья, вырвав из ножен свой длинный охотничий нож, вонзил его в Гопкинса.

Товарищи быстро доставили раненого в помещение Пенсильванского депо. Тем временем Терри, Малони и остальные укрылись в арсенале.

Происшествие моментально стало известно в штабе виджилянтов. Вышел приказ об аресте Терри, над городом разносились тревожные удары колокола, виджилянты занимали боевые посты. Вскоре арсенал был окружен, Терри и Малони арестованы и отправлены в штаб комитета. Забрав из арсенала триста мушкетов, виджилянты прошли по городу. По пути они захватили еще несколько городских складов с оружием. Оружие и арестованный гарнизон арсеналов в сопровождении эскорта из тысячи вооруженных пехотинцев и кавалерии были доставлены в помещение штаба.

Сторонники закона и порядка лишились оружия и солдат. Губернатор Джонсон чувствовал, что почва уходит из-под его ног. Хвастливый генерал Волни Говард, который, как многие ожидали, должен был сбросить "лавочников" в залив, мог только представить письменный доклад о своей беспомощности.

После ареста судьи Терри — личности очень крупной и сильной — виджилянты почувствовали себя в затруднительном положении. Было ясно, что казнь Терри поставит всех перед решительным выбором. Но и освободить Терри комитет уже не мог. Было решено приступить к судебному разбирательству.

На следующий день в воскресенье в десять часов утра начался суд. Комитет предполагал, что все разбирательство займет не более тридцати минут, однако удалось выслушать только меньшую часть показаний, и, разрешив госпоже Терри свидание с мужем, комитет перенес заседание на следующий день. В понедельник по просьбе судьи решено было отложить работу комитета на среду.

Днем к Терри пришла группа граждан. Во вторник к нему впустили еще одну делегацию горожан. Им удалось убедить Терри и его друзей, что судья должен подать в отставку и покинуть штат. В среду заседание комитета приняло ряд процедурных правил и перенесло суд на четверг, но и на следующий день сессия была отложена. Говорили, что колеблющиеся члены исполнительного комитета ждали обнадеживающих вестей о состоянии Гопкинса.

27 июня в пятницу суд возобновил свою работу. Тем временем судья Терри отказался от принятого ранее решения об отставке, уступив настояниям своей жены, которая считала, что ее муж ни в чем не виноват и мог оставить камеру лишь при одном условии — сохранив звание верховного судьи.

Кризис обострился. Уже обе стороны — партия официального правопорядка и партия самочинной диктатуры — стали побаиваться последствий, которые могли бы возникнуть в случае смерти Гопкинса.

Казнь одного из семи членов Верховного суда Калифорнии обещала стать событием, выходящим далеко за пределы штата. Воображению исполнительного комитета она рисовалась прыжком в неизвестность. Когда после хирургической операции Гопкинс стал поправляться, все вздохнули с облегчением.

24 июля, то есть немногим более месяца спустя после первого заседания суда, по делу Терри был вынесен следующий приговор: "Комитет бдительности нашел после досконального, беспристрастного и справедливого разбирательства дела Давида Терри, которому был предъявлен ряд обвинений, что обычная мера наказания в данном случае не может быть применена. Поэтому комитет бдительности решает выпустить Давида Терри из-под стражи".

Однако, прежде чем отпустить Терри на свободу, необходимо было, чтобы коллегия делегатов ратифицировала решение исполнительного комитета. Разгорелись споры. Только 6 августа сорока четырьмя голосами против тридцати шести решение было ратифицировано. В два часа ночи, когда делегаты и большинство членов исполнительного комитета разошлись, оставшиеся решили как можно скорее избавиться от судьи. Воспользовавшись поправкой к правилам комитета бдительности, которая разрешала двенадцати членам исполнительного комитета принимать самостоятельные решения ночью в случае чрезвычайного положения, часть вождей виджилянтов собралась на повторное заседание и постановила немедленно освободить Терри. В половине третьего ночи карета адвоката Терри — Труэ увезла судью домой.

Не прошло и получаса, как многие из рядовых виджилянтов узнали об освобождении Терри. Вскоре Труэ разбудили и сообщили, что тысячная толпа отправилась на поиски Терри. Труэ, не медля, бросился к судье, тайно провел его в порт, посадил в лодку и доставил его на борт сторожевого корабля "Джон Адамс". На следующий день верховный судья Давид Терри, который приехал в Сан-Франциско еще в середине мая, чтобы навести порядок и приструнить виджилянтов, бежал туда, откуда появился — в столицу Калифорнии Сакраменто.

Президент комитета бдительности Коулмен планировал освободить Терри днем на виду у всех, в присутствии виджилянтов, в сопровождении военного эскорта. Поэтому на следующий день многие члены исполнительного комитета были очень недовольны, а тысячи рядовых виджилянтов и простой люд были шокированы его решением. "Некоторые были горько разочарованы, — пишет Г. Банкрофт, — другие возмущены. Членов комитета бдительности, который еще недавно был их идолом, считали предателями, жалкими и коварными лизоблюдами, смело вздергивавшими маловлиятельных преступников, но не дерзнувшими коснуться августейших одежд Терри".

18 августа 1856 г. комитет бдительности объявил об окончании своей деятельности. В тот же день комитет организовал грандиозный парад виджилянтов, в котором было много сходства с триумфальным шествием победоносной армии.

Демонстрация военной силы виджилянтов произвела внушительное впечатление на всех. Горожане встретили этот день как праздник. За несколько дней до парада улицы и дома были украшены флагами и знаменами. В торжественный день праздничные толпы выстроились вдоль улиц, по которым должны были идти виджилянты. Пройдя по городу, шесть тысяч вооруженных виджилянтов направились в штаб, где был устроен смотр оружия. В течение двух дней штаб служил выставкой, на которой можно было посмотреть пушки, ружья и холодное оружие. Были показаны также камеры, в которых содержались заключенные, их пистолеты и ножи. На стенах висели шляпы Коры, Кейси и прочих казненных преступников.

27 августа исполнительный комитет обратился к общему комитету с открытым письмом, опубликованным в газетах. Комитет заявил, что в основе его справедливых, хотя и самочинных действий, лежали соображения высшей нравственности, верности республиканским принципам и горячей приверженности духу истинной государственности. 8 сентября, когда суды Сан-Франциско составляли списки присяжных, комитет поручил своему секретарю расклеить на самых видных местах списки присяжных, которые были незнакомы комитету или пользовались сомнительной репутацией. Комитет просил граждан сообщить письменно о своем мнении относительно данных кандидатов в присяжные. Таким способом комитет бдительности добился исключения из списков не заслуживавших доверия людей.

Еще в июле вожди виджилянтов планировали реорганизовать комитет бдительности в политический орган — инструмент, с помощью которого можно было бы очистить город от политиканов накануне приближавшихся выборов. 11 августа на массовой сходке, созванной по призыву трехсот торговцев, в Сан-Франциско была создана "Народная партия реформы" и "Комитет 21-го". Последний получил полномочия назначать кандидатов во время выборов.

Вскоре виджилянты выставили кандидатов в законодательное собрание штата и на ряд административных постов в округе и муниципалитете. Во время выборов, которые состоялись 4 ноября, виджилянты контролировали избирательные урны и сумели провести избрание только одобренных ими кандидатов. "Комитет 21-го" продолжал функционировать в течение нескольких лет.

СОЕДИНЕННЫЕ ЛИНЧУЮЩИЕ ШТАТЫ

Национальный характер

Определить современный характер американского народа — задача весьма трудная. Здесь речь пойдет о национальном характере американского народа в том общем виде, в каком он сложился в домонополистическую эпоху. Американское общество в этот период отличалось известной социальной однородностью и основывалось на индивидуальном фермерском хозяйстве, постоянно "воспроизводившем" мелкобуржуазную психологию. Соответственно, здесь мы попытаемся обрисовать в самых общих чертах мелкобуржуазный характер американской нации, оставив за пределами исследования те изменения, которые произошли в нем при последующем развитии буржуазного общества в США.

Нам следует показать, как превращение Америки в монополистическую вызвало кризис национального характера американцев и как этот кризис отразился на их поведении. Традиционное самоуправство янки в XX веке окончательно испустило здоровый якобинский дух и начало свою историю как бы сначала, уже вписав в нее немало бесславных страниц. Но, прежде чем перелистать их, необходимо составить себе определенное представление о национальной психологии американцев.

Американские историки до сих пор не пришли к единому мнению по этому вопросу. Одни считают американцев закоренелыми материалистами, прикладывающими ко всему на свете все один и тот же эталон — доллар, другие утверждают, что американцы, напротив, сущие идеалисты: они вошли в XX век с понятиями и привычками новосветской Америки и от этих понятий и привычек не только не желают отказываться, но и остальному миру предлагают себя в качестве примера для подражания.

Разумеется, знаменитый практицизм американцев — факт явный и неоспоримый. Это неисправимые буржуа, буржуа до мозга костей. "Плох американец, не мечтающий стать миллионером" — вот основная нравственная формула этих людей!

И все же они неисправимые идеалисты, и в этом нет никакого противоречия. Ведь если практицизм отличает материальную деятельность американцев, то идеализм является главным свойством их мироощущения, квинтэссенцией национального самосознания. Он вносит много своеобразия в политическое поведение этой нации.

И, наконец, индивидуализм — черта, выражающая отношение отдельного человека к обществу в процессе материальной деятельности. Типичная для буржуазной эпохи вообще, эта черта благодаря особым условиям, в которых рождалась новая страна, получила на Североамериканском континенте исключительно благоприятную возможность для наиболее полного и последовательного развития.

Американская мифология

В период кризиса феодальных отношений в Европе повсюду на первое место выдвигался буржуазный интерес. В своем общем выражении он был единой цементирующей силой, которая скрепляла союз народных масс с буржуазией в борьбе со старым порядком и внушала союзникам уверенность, что победа реализует этот интерес к взаимной выгоде. Но действительные результаты буржуазно-демократических революций в Европе доказали, что единство было эфемерным и мнимым, что под его идиллическими покровами таились два непримиримых начала, из которых восторжествовало полностью и окончательно лишь крупнобуржуазное.

Мелкобуржуазный интерес, которому не смогли принести победы ни крестьянские войны, ни даже буржуазно-демократические революции, стремился реализоваться в независимом хозяйстве и политической анархии. Интересы же крупной буржуазии настоятельно требовали наличия хотя и раскрепощенной, но неимущей массы людей — пролетариев, способных предложить на национальном рынке лишь один товар — свою рабочую силу. Именно таким ей виделся идеальный образ народной массы.

Но чтобы сделать этот идеальный образ конкретным, нужны были внушительные силы принуждения. Такой силой оказались феодальные учреждения — централизованное государство и церковь, которыми не замедлил воспользоваться захвативший их класс. Сохранение феодальных учреждений буржуазией было коренным недостатком, в частности, Французской революции, давшим ее многочисленным феодальным критикам повод для утверждений, что революция была совершенно неоправданным предприятием, так как в сущности-де ничего не изменила.

Иначе было в Северной Америке. Первоначальная экономическая необходимость продиктовала там совершенно иные задачи и, следовательно, совершенно иной ход буржуазного переворота. Чтобы капитализм мог пустить там прочные и глубокие корни, должен был произойти коренной переворот в использовании земельных ресурсов континента. Такая задача, как мы уже видели, была выполнена независимыми фермерами. Триумф мелкобуржуазного интереса был здесь исторически необходимой предпосылкой образования национального остова, без которого невозможно никакое буржуазное общество.

"Все, что приводит людей в движение, должно-пройти через их голову; но какой вид принимает оно в этой голове, в очень большой мере зависит от обстоятельств", — писал Ф. Энгельс. Яркий исторический опыт деятельности народных масс на Североамериканском континенте, столь непохожий на все, что когда-либо совершалось в Европе, имел свое народное истолкование.

Мелкобуржуазный идеал здесь стремился материализоваться во всем. Это проявилось и в чрезвычайно слабой государственности, отвечавшей популярному у янки выражению: "Чем правительство меньше, тем лучше"; и в сосредоточении центров общественной жизни в аграрной сфере — центробежная тенденция, определявшаяся мелкобуржуазным составом общества; и в отсутствии постоянной регулярной армии, которая была заменена здесь ополчением; и в отсутствии сильной католической церкви, но торжестве сотен религиозных сект; и в большой непопулярности той утонченной культуры, которая столетиями ассоциировалась в народном сознании с роскошью и привилегиями аристократов; и, наконец, в широком развитии элементарного образования.

Всякое историческое действие тем основательнее, чем больше людей воплощает в его результатах свои идеалы. Это положение К. Маркса и Ф. Энгельса блестящим образом подтверждается историей буржуазного переворота в Северной Америке.

В Старом Свете энтузиазм народных масс в период революции был бабочкой-однодневкой: он исчезал, как только становилось ясно, кому достались плоды победы. В Новом Свете буржуазный переворот отвечал жизненным потребностям большинства энергичных пионеров-энтузиастов, которые не могли ждать милостей ни от какого другого класса, а сами, на свой лад, высекали из первобытного ландшафта контуры буржуазной цивилизации. Вот почему этот континент стал свидетелем мощного взмаха энтузиазма, вносившего во всякое дело дух смелого новаторства, деятельной энергии и неистощимого оптимизма.

Весь общий вид молодой аграрной страны наводил на мысль, что ее создатели были одержимы одной только целью: чтобы все в ней, до самых последних мелочей, было "шиворот-навыворот", не так, как в Европе, — старом заповеднике войн, пауперов и феодальной иерархии. И чем больше неприязни к ней, тем больше любви к новой родине! Кстати, вот еще одна черта американского характера — патриотизм. Патриотизм, может быть, с излишней дозой заносчивости и даже бахвальства. Ведь писал же рафинированный аристократ де Токвиль: "Нет ничего стеснительнее в обычной жизни, как этот раздражительный патриотизм американцев. Иностранец готов был бы хвалить многое в их стране, но он бы желал, чтобы ему было позволено и порицать что-нибудь, а в этом-то ему решительно отказывают".

Американский мелкий буржуа был демиургом буржуазной цивилизации в Америке. Поэтому всякую хулу по адресу своего детища, а такая хула по преимуществу исходила от аристократов или приверженцев европейского образа жизни, он встречал с величайшим неодобрением.

Сработанное его собственными руками общество он рассматривал как Новый Мир! Антимир! Анти-Европу! — в этом смысл всей обыденной метафизической философии американцев. Буржуазный переворот в Северной Америке отразился в их головах не как антифеодальная, а как антиевропейская революция, а само переселение с одного континента на другой — как гигантский, трансатлантический скачок из царства необходимости в царство свободы!

Анти-Европа — это Великая Американская Иллюзия, Великий Американский Миф.

"Вместе с основательностью исторического действия будет, следовательно, расти и объем массы, делом которой оно является", — писали К. Маркс и Ф. Энгельс. Можно сказать, что вместе с основательностью исторического действия возрастает и привязанность массы к его результатам.

Мы, народ!

19 марта 1966 г. "Известия" сообщили об американском солдате Роберте Лафтиге, возбудившем в вашингтонском суде дело против министра обороны США Макнамары и военного министра Ресора за ведение агрессивной войны во Вьетнаме!

По отношению к властям американец никогда не испытывал ни излишнего низкопоклонства, ни льстивой почтительности, ни беззаботной доверчивости. Никакого неразумного, нерационального преклонения. Ничего подобного нет в характере этого народа. Наоборот. Условия вольнонародной колонизации были таковы, что заставляли первостроителей — фермеров, трапперов, золотоискателей — видеть в любом общественном начинании свое собственное дело. В феодальной Европе каждый человек считался подданным короля, в Соединенных Штатах каждый человек был убежден, что члены правительства — его подданные.

Отпрыски Европы, они хладнокровно разорвали пуповину, связывавшую их с прежним отечеством, чтобы построить новое, из сырого материала за тридевять земель от Старого Света. В результате и развилось у американского народа то представление о собственной ценности, которое было использовано впоследствии буржуазными идеологами для создания реакционнейшей теории "предопределения судьбы".

Колонизация была именно торжеством самодеятельности массы, ее самоустройства и самоуправления. Американский историк Р. Биллингтон в книге "Западная экспансия" приводит замечание изумленного наблюдателя американской жизни — европейца, относящееся к первой половине XIX столетия:

"Создание различных органов управления и строительство новых населенных пунктов — естественное занятие мигрирующих янки. Здесь ими руководит такой же инстинкт, какому повинуется вылупившийся из яйца утенок, когда он направляется к воде. Соберите сотню американцев в любом месте за пределами людской жизни. Они немедленно заложат город, составят конституцию штата и направят в конгресс петицию о вступлении в союз. К тому времени двадцать пять из них будут избраны кандидатами в члены сената".

Но, пожалуй, наибольший интерес представляют замечания об этой стороне американского характера, сделанные Алексисом де Токвилем. В работе "О демократии в Америке", которая принадлежит его перу, можно найти массу тонких наблюдений над общественной жизнью американцев, живо передающих дух той поры.

"Чего нельзя понять, не видевши лично, — пишет де Токвиль, для которого конституционная монархия была венцом его философской системы, — это политической деятельности, царствующей в Соединенных Штатах.

Вмешиваться в управление обществом и говорить об этом составляет самое важное дело и, так сказать, единственное удовольствие, известное американцу. Это заметно даже в самых мелких привычках его жизни, даже женщины часто являются на публичные собрания и, слушая политические речи, отдыхают от домашних работ…

Не заговаривайте с американцем о Европе: обыкновенно он выскажет при этом большое самомнение и довольно глупое тщеславие, довольствуясь общими и неопределенными понятиями, которые во всех странах оказывают такую большую помощь невеждам. Но спросите его о собственной его стране, и вы увидите, как тотчас рассеется туман, застилавший его разум: его речь сделается ясна, отчетлива и точна, так же как и его мысль. Он объяснит вам, какие он имеет права и какие средства, чтобы ими пользоваться; он знает, какими обычаями руководствуется политический мир; вы замечаете, что ему известны правила администрации и что он вполне усвоил механику законов".

В этих картинах, несомненно списанных де Токвилем с натуры, явно чувствуется энергичное биение пульса мелкобуржуазной стихии. Фермер, распахивающий свой участок, городской ремесленник и торговец, мелкий и средний буржуа выступают здесь как активные субъекты общественной жизни, которые, приспособив огромный континент к своим потребностям, сделали то же самое и с политикой.

Мелкая и средняя земельная собственность, писали К. Маркс и Ф. Энгельс в 1882 году, составляет основу всего политического строя Соединенных Штатов.

Мелкое фермерское хозяйство долгое время было здесь господствовавшей экономической ячейкой; связанная с ним разного рода деятельность отличалась простотой, его экономический горизонт был не шире фермерской ладони. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, считая эту ячейку средоточием всей общественной жизни, фермер требовал от политики такой же ясности и простоты и рассматривал ее как дело, вполне доступное каждому, обладающему здравым человеческим смыслом. Когда эта ясность и простота отсутствовали и в политику вкрадывалось двусмысленное политиканство, мелкий буржуа безошибочным классовым чутьем угадывал в нем тайный происк крупного дельца. Если афера имела местные масштабы, народное самочинство обрушивалось на продажную власть с быстротою молнии.

Следует подчеркнуть, однако, что традиция народного самочинства в Америке отнюдь не совпадала с народовластием в масштабе всей нации. Любой из мелкобуржуазных демократов, возносившийся на президентский олимп волей большинства народа, как бы впервые получал возможность обозреть национальные горизонты с высоты своего положения. И тогда он не мог не сделать для себя двух обескураживающих открытий.

Первое — что общегосударственный интерес требует покровительственной политики по отношению к крупной (плантаторской, торговой или промышленной) буржуазии, на борьбу с которой звала его мелкобуржуазная совесть (в этом, заметим мимоходом, причина мучительной раздвоенности многих, особенно ранних, президентов как человеческих личностей). И второе — что, как он ни отстаивай интересы простых американцев, власть денег всегда будет смеяться гомерическим хохотом над его чудачествами, так что все его политические начинания будут походить на сражение с ветряными мельницами.

Правда, демократический инстинкт американского народа доставлял немало хлопот капиталистам, но они сумели, и, к сожалению, довольно легко, приспособиться. В странах, духовная жизнь которых почти исчерпывается народными предрассудками и поверхностной культурой, демагогия цветет пышным цветом. Она как раз и являлась всегда формой приспособления крупного капитала к демократизму американцев, породив целые полчища прожженных политиканов, назубок выучивших роль "нашего парня", "простого стопроцентного американца" и совершивших все человечески возможное в области "демократической" фразеологии.

"Если вы имеете какие-либо достоинства, — говорит политический демагог Лаведаль политическому новичку Рандольфу в комедии новоорлеанца Гайарре "Курс политики", — то вы должны иметь и недостатки, которые бы служили им противовесом. Дайте повод народу сказать о вас: какая светлая голова! и какое несчастье, что он негодяй! — и вы можете быть уверены, что этот народ изберет вас единогласно; если же вы исключительный по вашим достоинствам кандидат, он вас забаллотирует всенепременно.

Подавайте руку каждому встречному на улице, и чем он грязнее, чем оборваннее, тем лучший эффект это произведет; одевайтесь небрежно, притворяйтесь человеком грубым, произносите как можно громче разные бранные слова и поговорки, хлопайте дружелюбно по плечу всех и каждого, напивайтесь до опьянения раз в неделю в каком-нибудь популярном кабаке, сделайтесь членом одной из тех ассоциаций, которые каждый день возникают в Новом Орлеане, ораторствуйте против тиранов, аристократов и богачей, не забывайте соболезновать постоянно о бедном угнетенном народе, о его правах — и вы имеете шанс быть избранным с триумфом…".

Вот почему Ф. Энгельс имел все основания назвать Соединенные Штаты Америки классической страной мошеннической демократии.

Одноликая Америка

Но, говоря о традиции народного самочинства в Соединенных Штатах Америки, нельзя обойти молчанием характерный для этой страны феномен господства единообразного мышления, составляющего основу настоящего интеллектуального деспотизма, почти безраздельного конформизма в морали и мировоззрении. "Что меня поражает, — писал де Токвиль по возвращении во Францию, — так это единство гигантского большинства умов, покоящееся на общности определенных представлений".

Толщи веков отделяют теперь нас от предыстории эксплуататорского общества, от эпохи свободного движения народной жизни во всех ее проявлениях, — в общественной жизни, в идеологии, в искусстве, в быту и нравах. С расколом общества на классы народное начало постепенно изгонялось изо всех его сфер. Новый комплекс представлений, связанный с жизнью высших классов, повсюду утверждал свое господство. Оно стало безраздельным в эпоху расцвета абсолютизма в Западной Европе.

Подымавшаяся буржуазия, чтобы утвердить себя в феодальном обществе, должна была усвоить аристократическую культуру, и она делала это со школьническим прилежанием, молча глотая презрительные насмешки "высшего света".

Так было во Франции.

В Англии, напротив, происходило обуржуазивание самой аристократии, но с тем же результатом — элементы утонченной культуры были сохранены и здесь.

Когда же воспитанная на аристократических традициях буржуазия повсюду в Европе пришла к власти, она поставила себе на службу старую интеллигенцию и чиновников.

В Соединенных Штатах Америки не было этой культурной преемственности. Простонародье было глашатаем буржуазной культуры на Североамериканском континенте. Простонародная культура с характерными для нее народными идеалами и суевериями, способами мышления, фольклором отбросила блестящий футляр аристократической культуры и оказалась главным источником буржуазной культуры. Интеллектуальный уровень молодой буржуазной нации относительно европейского, разумеется, от этого заметно понизился, но дальнейшее развитие капитализма в Америке доказало, что буржуазные отношения вовсе не требуют ни философского размышления, ни вдохновенного порыва, ни светского изящества в манерах и совсем холодны к прекраснодушию и милосердию (в чем, между прочим, еще одна немаловажная причина стремительного развития капитализма в этой стране).

* * *

История производительных сил является историей развития сил самих индивидов. "Так как развитие это происходит стихийно, т. е. так как оно не подчинено общему плану свободно объединившихся индивидов, — писали К. Маркс и Ф. Энгельс, — то оно исходит из различных местностей, племен, наций, отраслей труда и т. д., каждая из которых первоначально развивается независимо от прочих, лишь мало-помалу вступая в связь с ними… Отсюда следует, что даже в рамках одной и той же нации индивиды, если даже отвлечься от их имущественных отношений, проделывают совершенно различное развитие и что более ранний интерес, когда соответствующая ему форма общения уже вытеснена формой общения, соответствующей более позднему интересу, еще долго продолжает по традиции обладать властью… которая в конечном счете может быть сломлена только посредством революции".

Буржуазно-демократические революции в Европе вырвали эту власть из рук аристократов, но Европа так и осталась в социографическом отношении калейдоскопической мешаниной живых "ископаемых остатков" самых разных индивидуальных и коллективных вариантов сознания, формировавшегося в самые различные исторические эпохи, в самых различных условиях.

Но в Соединенные Штаты Америки устремились как раз те индивиды, которые в Европе первыми экономически и психологически сложились в буржуазный тип человека, опередив всех прочих консервативных индивидов, как пользующихся властью, так и отстраненных от нее (но дающих первым силу в виде собственного консерватизма). Американская нация поэтому формировалась как нация политических эмигрантов, отправившихся из Европы в Америку в поисках экономических и гражданских свобод.

Поэтому буржуазная культура Соединенных Штатов Америки выросла на нетерпимом отношении к культуре аристократии. Торгашеская психология буржуа могла легче всего развиться именно в американском типе людей, отказавшихся от богатейшего культурного наследия европейского прошлого.

Тон общественного мнения этой страны спорадически задается некоторыми особенностями "простонародного" мышления. Этот род мышления, по мнению этнографа Л. Я. Штернберга, сохранился со времени первобытного человека, когда инстинкт еще обладал властью над примитивным мышлением вне узких границ человеческого опыта. В чрезвычайных ситуациях предчувствие соединялось с картинообразной мыслью первобытного человека, в результате чего возникали так называемые "видения", нередко коллективные, принимавшие форму массовых галлюцинаций. Достаточно было одному члену племени увидеть призрак, чтобы он с лавинообразной быстротой привиделся всем соплеменникам.

Такого рода мышление периодически обнаруживает себя и в цивилизованном мире также в виде настоящих психических эпидемий, когда распространяются невероятно вздорные слухи и фантастические вымыслы, желаемое выдается за действительное, а действительное — за желаемое. Своей живучестью этот феномен, конечно, обязан крайней неравномерности, с которой культура развивается в разных слоях эксплуататорских обществ.

В средневековье патологическое мышление ярко проявило себя во время "ведовских процессов", когда целые народы повсюду в Западной Европе были увлечены ловлей бесов. В конце 1877 года крестьяне России повсеместно обсуждали грядущее "равнение" земли и ждали соответствующей "бумаги". Вера в "бумагу" не имела никаких реальных оснований, однако она была такой неистовой, что власти были сильно обеспокоены новым вариантом хилиастической мечты[3]. Наблюдавший это явление А. Н. Энгельгардт, автор известных писем "Из деревни", писал: "Никаких сомнений, все убеждены, все верят. Удивительно даже, как эти люди слышат и видят именно то, что хотят видеть и слышать: Впрочем, то же самое мы знаем из истории колдовства, чародейства. Люди видели золото там, где его не могло быть, говорили с нечистой силой, верили в то, что они колдуны".

"В Соединенных Штатах Америки, — заметил Гегель, — господствует необузданнейшая дикость народных фантазий". В этой стране вспышки психических эпидемий, возбуждаемых пропагандой самых реакционных групп американской буржуазии, действительно нередки. Достаточно указать на "красную истерию", распространившуюся после первой мировой войны, когда американцы ревностно ловили "большевиков", или на период маккартизма. В подобные моменты фантастическое мышление, пассивное в остальное время, довольствуется стереотипными понятиями, культивируемыми на официальной политической кухне. К этому следует добавить сверхревностное отношение к морали, обычай подозревать в нравственной неполноценности тех, кто не разделяет популярных предрассудков.

Мелкобуржуазный характер в том виде, в каком мы его уже обрисовали, является типичным характером в Соединенных Штатах Америки. Класс буржуазии в целом сохранил многие черты мелкого буржуа с его идеалами, предрассудками, практическими манерами.

Американский буржуа истово верит в Великий Американский Миф; его крайне раздражает неумеренное вмешательство властей в бизнес; еще недавно, когда в том была нужда, он самовольно выполнял карательные функции — нанимал отряды вооруженных людей для расправы над рабочими и мог похвастаться личным арсеналом с оружием и боеприпасами.

Громадное развитие капиталистического производства в Соединенных Штатах Америки вызвало потребность в бесчисленной армии интеллигентов и служащих. Эти средние классы рекрутировались главным образом из разорившихся фермеров и, разумеется, сохранили в своем характере все признаки своего происхождения.

То же следует сказать и о городском мелком буржуа — самом шумном и скандальном приверженце Великого Американского Мифа.

Таким образом, в Соединенных Штатах Америки колоссальная масса коренных американцев, несмотря на то что с воцарением монополий их Америка повернула на сто восемьдесят градусов, продолжала наивно верить в "исключительность" своей национальной судьбы. Эта вера приобрела прочность окаменелого предрассудка. Она и составляет основу устойчивого, хотя и мнимого, нравственно-политического единства довольно широких слоев американской нации.

Своеобразие американской буржуазной демократии как раз в том и состоит, что в рамках официально-буржуазного принципа она допускает самую широкую свободу мнений, и в этом смысле она гораздо "демократичнее", "буржуазнее" буржуазной демократии европейского типа. Но горе тому, кто нарушит этот принцип — он слишком скоро убедится, что перешел рубикон между демократией и свирепой диктатурой. Только американская буржуазная демократия имеет эту четкую и недвусмысленную, как знак восклицания, границу между самой анархической свободой мнений и анархической же нетерпимостью.

Неофициальное господство сплошной, массовой морали в Соединенных Штатах Америки, проявлявшееся в нравственном насилии мелкобуржуазного мыслящего большинства над инакомыслящим меньшинством, — таков феномен общественной жизни этой страны.

Лучшие феодальные критики буржуазных порядков в прошлом столетии избирали в качестве мишени для своих стрел именно эту нравственную нетерпимость, царящую в Соединенных Штатах Америки. Граф де Токвиль, приехавший в 1831 году в эту страну в поисках доказательств преимущества конституционной монархии, сразу же обратил на нее внимание. Она произвела на него сильное впечатление, и он дал ей краткое, ставшее крылатым название — тирания большинства!

Полстолетия спустя после де Токвиля его соотечественник монархист Жанне писал: "Американцам даже и в голову не приходит, чтобы большинство могло ошибаться и хотеть чего-нибудь несправедливого".

Де Токвиль следующим образом сформулировал свою идею о тирании большинства: "В Америке большинство ограничивает мысль грозным кругом. Внутри его пределов писатель свободен, но горе ему, если он осмелится выйти из него. Это не значит, чтоб ему грозило сожжение, но он подвергается неприятностям разного рода и повседневному преследованию. Политическая карьера для него закрыта, потому что он оскорбил единственную власть, которая может ее открыть. Ему отказывают во всем, даже в славе. До обнародования своих мнений он полагал, что имеет сторонников, теперь, когда он высказался явно перед всеми, ему кажется, что их уже нет, потому что порицающие его выражаются открыто, а те, кто думает, как он, не имея его мужества, молчат и удаляются. Он, наконец, уступает, сгибается под ежедневными усилиями и снова замолкает, как будто бы он чувствовал угрызения совести оттого, что сказал правду.

Цепи и палачи — это грубые орудия, когда-то употреблявшиеся тиранией, но в наше время цивилизация усовершенствовала даже самый деспотизм, который, казалось бы, уже не имел нужды ничему учиться".

Нетерпимость янки

Откуда эта преданность Великому Американскому Мифу? Откуда линчевы расправы и анафемы инакомыслящим, отдающие грубым ароматом далекой эпохи?

В самом деле, чтобы отыскать в истории аналогию нетерпимости американцев, историк вынужден обращаться к средневековью, особенно к испанскому.

В чем был секрет необычайного влияния католицизма и христианства вообще? Прежде всего, видимо, в том, что христианство возникло как религия обездоленных, как революционная, хотя и мистифицированная, идеология древнего пролетариата. Основным элементом раннего христианства, было нетерпеливое ожидание основательнейшего социального переворота (вселенской катастрофы), совершенного рукою мессии. Проповедники новой веры пророчили неизбежную гибель старого мира и наступление нового. Эта мысль завоевала невероятную популярность в широчайших массах, так что христианство смогло очень быстро распространиться среди народов и превратиться в колоссальную материальную силу.

Но именно христианство, так необычайно широко Распространившееся среди народных масс, положило конец культовой чересполосице язычества и впервые дало эксплуатирующему классу исключительную возможность управлять народным сознанием из единого центра. Христианство становится церковным.

Церковь вместо мятежного ожидания рая на земле проповедует пожизненное смирение в расчете на рай загробный; исподволь превращает массы потенциальных борцов в благоговейную паству. Если же она и вкладывает время от времени в их руки меч, то лишь для того, чтобы дать высвободиться страшной энергии их возмущения в русле крестовых походов.

Крестьянские войны наизнанку — вот чем были эти походы, до сих пор хранящиеся в человеческой памяти как дикие фантасмагории вандализма.

Догматическая приверженность к идеалам всегда граничит с нетерпимостью к тем, кто их отрицает. Средневековая Испания дает классический образец религиозной нетерпимости. Воистину эта страна была гигантской капеллой единоверцев, где над колоссальным скопищем умов, плебейских и аристократических, царил мрачный, величественный католицизм. Ей была известна одна форма интеллектуального существования — вера, а у этой, последней было лишь две краски на палитре: черная и красная — цвет сутан и костров инквизиции. Вместо свободных художников-творцов — толпы иконотворцев, вместо классовой вражды — религиозный фанатизм, пожирающий мыслителей.

Рядовые представители непросвещенной массы, чтобы доказать истинность своих представлений, не оперируют строгими логическими категориями — философское мышление им недоступно (масса рассматривает его как привилегию высших классов), но ссылаются на то, что "так, как он, думают все", а масса людей ведь ошибаться не может! Она смотрит на мир фасеточными глазами, в которых количество тождественных отражений бытия равно количеству составляющих ее индивидов; она страдает родом метафизического дальтонизма — различает лишь черные и белые цвета, рассуждая по формуле: да-да, нет-нет, что сверх того, то от лукавого.

Подобный метод аргументации во многих случаях был незаменим, когда мог служить залогом суверенитета и неприкосновенности народного мировоззрения. Но будучи догматическим по существу, он нередко и подводил народные массы, и они давали себя увлечь псевдонародными лозунгами вопреки своим собственным интересам. Так, христианская церковь не имела бы никакого влияния среди народных масс, если бы не сохранила в своих догматах формальные элементы раннего демократического христианства.

История идеалов христианства во многих пунктах напоминает историю народных представлений о буржуазном перевороте на Североамериканском континенте. Основательность этого переворота, проходившего под знаком фермерских идеалов и в этом смысле не имевшего себе европейских аналогий, сделала идею об "исключительности" американского общества чрезвычайно популярной среди колонистов. Популярность ее только усиливалась оттого, что переворот происходил в невиданной географической среде, так что ощущение Нового Мира было у колонистов самым полным.

Когда в душу народа западают дорогие ему идеалы, ему уже трудно расстаться с ними. Даже когда они превращаются в зыбкие отражения давно прошедших времен, он может держаться за них, пока серьезные причины не побудят его к выработке нового мировоззрения. Страшная инертность сознания как раз больше всего была характерна для средневекового народного мышления. В наше время из всех народов буржуазного Запада она сохранилась как атавизм только у американцев.

Американский индивидуализм

Буржуазный индивидуализм, когда он еще проделывал восходящее движение, был прогрессивным явлением в развитии человеческой личности как нового общественного типа. Он означал сокрушительную победу над старинным общинным бытом, который, хотя и доказал своим долголетием необыкновенную живучесть, в конечном счете должен был лишиться мощных сил сцепления, действовавших внутри него, и вдруг распался на тысячу частей.

В то же время буржуазный индивидуализм означал новую победу человека над природой, сам был мерой человеческих возможностей, когда, удесятерив свои силы, человек мог, наконец, не безликим числом, а личным уменьем бороться с природой.

Не случайно именно в это время в головах философов-материалистов выкристаллизовываются захватывающие идеи человеческого прогресса и дерзкие представления о неисчерпаемой мощи человеческого разума, осознавшего свое превосходство над природой.

Но нигде в Старом Свете, в этом сравнительно хорошо ухоженном человеком урочище, индивидуализм не прошел такого сурового и всенаправленного испытания, как на Североамериканском континенте, и с таким участием больших масс народа. Люди вступали здесь в непосредственный конфликт со стихией и нигде этот конфликт не был столь мало опосредствован крупными формами производства.

Чисто физическое напряжение было большим, но ни с чем нельзя было сравнить весь объем тех сложных задач, которые природа ставила на каждом шагу перед интеллектом пионера. В новом непривычном мире, астрономически далеком от старого, так что сам этот последний казался уже не существующим, весь исторически накопленный запас народных практических рецептов, важных примет и руководящих пословиц был бесполезен.

Американский фермер, не в пример европейскому крестьянину, был непоседлив. Неукротимый дух пионера толкал его в новые, неизведанные края. Постоянно меняющаяся среда требовала отбросить старые формулы и принимать каждый раз самостоятельные решения, исходя из обстановки. Поэтому здесь вылепливались характеры, не боящиеся новизны, расстающиеся безо всякого сожаления с патриархальными догмами старины, если они не выдерживали проверки рационализмом. Потому что излишняя привязанность к традиционному в этих суровых условиях была гибельной.

На американском Западе выковывались личности, из которых многие впоследствии были окружены ореолом национальных героев или стали крупными государственными деятелями. Легендарный Даниэль Бун вызывает у американцев такие же ассоциации, как у нас имя Ермака. Президенты Джексон, Гарриссон, Полк и другие — все прошли закалку на фронтире.

С наступлением эры крупного машинного производства, высокомеханизированного сельского хозяйства индивидуалистический тип американского фермера значительно усложнился, но в нем осталась его прежняя фундаментальная закваска, которая выдает его во всем.

Он механик — машины вошли в его плоть и кровь, технику он знает и умеет ею управлять; он и экономист — постоянно ломает голову над тем, как рациональнее вести хозяйство, чтобы затраты были минимальными, а прибыль максимальной; он и расчетливый торговец, умеющий учуять благоприятную конъюнктуру, знающий, куда выгоднее вложить деньги, чтобы они обернулись с хорошим процентом.

Из всех буржуазных типов личности американский наиболее абстрагирован от предыдущих исторических связей. Американскую личность поэтому можно считать моделью буржуазной личности.

Замечание, сделанное Полем Лафаргом относительно американских фермеров, поясняет нашу мысль:

"Они не одержимы, подобно европейским крестьянам, дикой страстью к каждому куску земли, страстью, опоэтизированной Мишле, Прудоном и другими великими людьми вульгарной демократии, но порождающей, тем не менее, грубый эгоизм, умственную ограниченность и ужасную преступность наших крестьян… В прериях Запада пропадает всякая сентиментальная мечтательность: они не напоминают фермеру о днях его детства, его колыбель не стояла в этой стране, его нога не спотыкается о могилы его отцов. Никакие воспоминания, никакие духовные узы не связывают его с землей, которую он эксплуатирует и разоряет".

Американская метаморфоза

Начало второй половины XIX века в Соединенных Штатах Америки было чревато чрезвычайными переменами. Промышленный переворот и победа над рабовладельческим Югом необыкновенно усилили промышленную буржуазию Востока. Президент Линкольн с мрачной неприязнью пророчил наступление эпохи самовластия монополий.

Американское общество все еще представляло собой явление своеобразное, не находящее никакого оправдания своей экстравагантности в глазах европейцев и заслуживавшее от них одни лишь иронические насмешки.

Это была сплошь мелкобуржуазная по характеру, молодая "страна независимых крестьян". Малоинтеллигентная, но жадно впитывающая элементарные знания; не ведающая "священного трепета религиозного экстаза", а положившая в основу основ трезвый расчет; охваченная повальным энтузиазмом обогащения, но полная недружелюбных чувств к капиталистическому Востоку; третирующая центральную власть как неприличный европейский атавизм и обнаруживающая постоянно неистребимую наклонность к самоуправлению, если не к самоуправству; дружно ненавидящая европейский католицизм и исповедующая простонародное пуританство; не приемлющая европейской утонченной культуры, отдающей "аристократчиной", но обнажившая мощные пласты народной музыкальной культуры и яркого самобытного фольклора; страна, гордая своей эксцентричностью, непохожестью на Европу, нетерпимая к малейшему ей подражанию; страна, быстро растущая "в ширину и в глубину" и верящая в свое "предназначение". Это была, наконец, страна, которой, помимо богатейших природных ресурсов, достался превосходный человеческий материал, круто замешанный на чисто буржуазных дрожжах.

Поэтому очень скоро, в ошеломляюще короткий срок, из нее получилась страна-гигант, страна-гулливер на фоне европейских капиталистических лилипутов.

* * *

"Американская империя создана была, как дворец Аладина, в одну ночь. Наступает день, и вставшие рано, во сне не слышавшие ни ударов молота, ни шума машин, начинают протирать глаза и спрашивать друг у друга, что то видение значит и реально ли оно". Этот яркий художественный образ, принадлежащий американскому прогрессивному социологу С. Нирингу, живо передает степень замешательства, овладевшего целой нацией на стыке XIX и XX веков, который был отмечен победным маршем могущественных трестов.

Бурные экономические перемены в стране совпали с последним этапом колонизации: к концу века граница освоения материка приняла очертания тихоокеанского побережья. Ресурсы свободных земель были исчерпаны, великое движение на Запад остановилось, в то время как уже всесильный орден промышленно-финансового капитала с необыкновенной энергией и быстротой стягивал страну обручами железных дорог. По отношению к фермерству эти дороги сыграли точно такую же роль, какую играют хорошие магистрали для успешного развития стратегического наступления на неприятельской территории.

Индивидуальное хозяйство фермеров, старый враг крупной буржуазии, могло до поры до времени вести более или менее успешную борьбу. На этот же раз оно было поставлено перед неминуемой катастрофой — массовой экспроприацией.

Вместе с экспроприацией заканчивается революционная эпоха классовой борьбы между мелкобуржуазным индивидуальным и капиталистическим хозяйством. Американское фермерство выполнило свою историческую роль и должно было уйти со сцены. Уже складывается классовая структура и антагонизм, типичный для развитого капиталистического общества.

После финального аккорда, каковым было знаменитое движение попюлистов, центр классовой борьбы перемещается в город. Теперь пролетариат становится активным фактором всей общественной жизни США. Заполняя опустевшую арену своими многочисленными отрядами, он громогласно возвещает о себе энергичными забастовками, истинно пролетарской солидарностью и единодушным стремлением к организации.

Стремительный процесс урбанизации шел параллельно с перемещением центров общественной жизни из аграрной сферы в городскую, с невиданным усилением и бюрократизацией центральной власти. Финансовая и промышленная буржуазия вторгалась во все без исключения области жизни и, противопоставив себя целой нации, намеревалась вести себя как победитель среди побежденных.

"Не играет абсолютно никакой роли, какая из политических партий стоит у власти или какой президент держит бразды правления. Мы не политики и не общественные деятели. Мы богачи, и мы владеем Америкой. Мы заполучили ее бог весть какими путями, но мы намерены удержать ее в своих руках и, если потребуется, пустим в ход все: огромную силу нашей поддержки, все свое влияние, деньги, политические связи, купленных нами сенаторов, алчных конгрессменов, ораторов-демагогов — против любого законодательного собрания, против любой политической программы, против любой кампании по выборам в президенты, если они будут угрожать нашему состоянию". С таким наглым манифестом выступил в конце XIX века один из титанов американского капитализма — Фредерик Таундсен Мартин.

Коренным образом изменилось положение Соединенных Штатов Америки в мире. Война с Испанией и последовавший затем захват Филиппин показали империалистическую физиономию этой страны, а первая мировая война превратила ее из захолустного угла на земном шаре в ведущую державу капиталистического мира, открыто претендующую на роль арбитра мировой политики.

Новые хозяева страны готовились стать новыми властелинами мира. Но чтобы завоевать мир, от которого они когда-то отмежевались, нужно было связать с ним свою судьбу!

Новый Свет старел на глазах. Морщина за морщиной, одна уродливее другой, ложились на его юное лицо: и самовластная олигархия, и продажная бюрократия, и кровавый милитаризм — настоящий двойник капиталистического Старого Света!

Американское сознание, сформировавшееся на основе мелкобуржуазных идеалов и явившееся в немалой степени продуктом мелкобуржуазного отрицания Старого Света, с этого момента переживает кризис: болезненный конфликт идеальных представлений с реальной действительностью.

С исчерпанием земельных ресурсов традиционные русла, в которых двигались потоки земледельческой иммиграции, пересыхают окончательно. Сама иммиграция приобретает почти исключительно пролетарский облик.

До этого момента промышленный рабочий, какими бы высокими ставками заработной платы его ни манил предприниматель, нет-нет да и поглядывал на Запад. А накопив достаточную сумму денег, с легким сердцем расставился с хозяином и отправлялся в край независимых фермеров. Положение потомственного пролетария не считалось завидным. Его скорее склонны были рассматривать как переходное состояние, "перевалочный пункт", за которым все дороги вели в противоположную промышленному Востоку сторону света.

Вот почему долгое время рабочий класс этой страны не мог сформироваться в одно компактное, упорядоченное целое. Правда, имелась в зыбкой среде американского пролетариата часть, которая менее всех остальных поддавалась размывающему действию колонизационных потоков — высококвалифицированные рабочие.

Как и все в природе, что достигает высокой степени совершенства, искусный рабочий, максимально развивший свои способности в пределах одной узкой специальности, с законченной психологией кадрового пролетария был практически неспособен перейти из одного качественного состояния в другое. Такая метаморфоза в подавляющем большинстве случаев происходила с рабочими низкой квалификации, с рабочими, которые еще помнили запах чернозема и обращались с плугом куда лучше, чем со сложной машиной. Поэтому в американском рабочем классе с самого начала существовал устойчивый слой коренных рабочих, который постоянно и главным образом самовоспроизводился, в то время как остальная его часть непрерывно восполнялась преимущественно новыми иммигрантами. Так сложился привилегированный слой правоверной рабочей аристократии, которая без критического отбора восприняла целиком и национальные традиции, и национальный характер.

Своеобразие исторического развития в Соединенных Штатах заключается в том, что буржуазно-демократические свободы здесь были завоеваны в основном в ходе борьбы фермерства с крупнокапиталистической тенденцией. Не сформировавшийся еще пролетариат занимал в этой борьбе второстепенное положение, и это обстоятельство предопределило его политическое развитие.

Мощные двигатели буржуазных отношений привели в конце XIX века в движение весь мир — иммиграция приняла глобальные размеры. С 1880 года в страну устремились массы иммигрантов из стран Южной и Восточной Европы — стран с наиболее сохранившимися феодальными пережитками, наименее знакомых с буржуазно-демократической практикой развитых капиталистических государств. Рабочие этих стран, боровшиеся за ликвидацию феодальных порядков, успели испытать на собственной шкуре и все прелести капитализма. Поэтому те из них, которые отправились в Америку, не разделяли иллюзий американцев в отношении этого способа производства, тем более что "обетованная земля" обманула их надежды. Наоборот, их заслуга состоит в том, что они сильно активизировали американское рабочее движение.

Однако, прежде чем могло определиться воздействие иммигрантов на характер рабочего движения, на территории Соединенных Штатов Америки разразился жестокий конфликт между принципом пролетарским и принципом буржуазным. Всесильные американские капиталисты, грубые и прямолинейные, никогда не тратившие времени на постижение искусства тонкого обмана рабочих, но всегда предпочитавшие прямое действие на мелкобуржуазный манер, повели беспощадную борьбу с рабочими. Но они не могли бы все же рассчитывать на полный успех в этой борьбе, если бы не опирались на национальные предрассудки.

Методы мелкобуржуазного террора, игравшие прогрессивную роль в домонополистический период истории страны, благополучно перекочевали в XX столетие, но обернулись теперь против рабочих. Фермерская Америка линчевала аристократов, земельных спекулянтов, продажных чиновников, политиканов и аферистов. Монополистическая Америка линчует и терроризирует рабочих вожаков, прогрессивно мыслящих интеллигентов.

Незавидна судьба мелкого буржуа в XX веке. Ему приходится соперничать с крупным концентрированным производством, и это держит его постоянно в крайнем напряжении. Вместо отчаяния им овладевает бешенство. Перед его угрюмым взором совершаются гигантские процессы обобществления производства, и он инстинктивно чувствует в них глубинную социалистическую тенденцию. И он не объявляет войны капиталистам, но затевает почти всегда с их помощью погромные походы против рабочих, разносит в пух и прах федеральное правительство за "социалистические" мероприятия.

Он — активный анахронизм прошлого. Прошлое вселяет в него оптимизм, относительно будущего он пессимистичен. И он бережно извлекает на свет еще довольно хорошо сохранившиеся знамена старого индивидуализма, отряхивает их от пыли и по-прежнему чувствует себя главным оплотом американизма. Его знание истории все же довольно поверхностно. Оно исчерпывается несколькими яркими героическими символами, которые тем не менее способны воодушевить его до высшей степени. Он не уклоняется от борьбы, как и его предки, так же быстро переходит от слов к делу и так же склонен игнорировать федеральные законы. Правда, что его политические требования громки и внешне эффектны, но правда и то, что они пусты, как выеденное яйцо, — в них нет реалистического содержания. Этот недостаток с лихвой возмещается политической трескотней, и, действительно, партийная печать нынешних фашистских организаций в Соединенных Штатах Америки вся изобилует грубыми догматическими штампами и неумными нравоучительными сентенциями; ее отличает ужасающе грубиянский стиль, вся она держится на риторике, как на бычьих пузырях.

Как мелкий собственник, он постоянно пребывает перед лицом смерти, или, как выразился бы экзистенциалист, в "пограничной ситуации", или в экзистенции. Его представление о собственной сущности воистину иррационально, но, вместо того чтобы познать "блаженство интимного единения с миром", он страдает тяжелой формой маниакальной болезни — манией величия. Свои собственные интересы он выдает за интересы всей нации; мораль, которой он придерживается, рассматривается им как национальный кодекс поведения для всех и на все времена; его одолевают "мессианистические" настроения.

Он борется и борется решительно, поддерживая традицию. Но его борьба — это злая карикатура на классовую борьбу. Его программа иррациональна, сам он — прямое орудие реакции. Прошлое его отцов полно драматизма, его настоящее — фарса[4].

СНОВА ТИРАНИЯ БОЛЬШИНСТВА

Энергичное развитие профсоюзного движения в конце XIX века было воспринято классом капиталистов как угроза их авторитету организаторов производства. Все, что консервативная традиция уже закрепила как неотъемлемое единоличное право американского предпринимателя — право нанимать рабочих или выбрасывать их за ворота, право устанавливать оплату труда и условия работы, единодержавное право распоряжаться телом и духом рабочего в угоду строптивой стихии рынка, буржуазия отнюдь не была намерена делить с профсоюзами.

Фронт классовой борьбы переместился в город, и средний класс не раздумывал, чью сторону выбирать. Уже то, что боровшийся пролетариат не имел частной собственности, подсказывало ему решение. Снова возникли организации типа комитетов бдительности. Помимо мелких буржуа, их создают сами капиталисты, и притом, разумеется, с еще большим размахом. Начиная с железнодорожных забастовок в 1877 году и до второй мировой войны каждое крупное выступление пролетариата завершалось расправой. "Промышленники, — пишет американский социолог Даниэль Белл, — могли в общем и целом давать отпор профсоюзам, заручившись поддержкой властей (часто силами милиции штатов), а также благодаря апелляции к морали среднего класса, что часто выливается в самочинный виджилянтизм".

Первая мировая война сильно подогрела националистические чувства в США, чем не преминул воспользоваться правящий класс, после того как наступил мир. В октябре 1918 года американские законодатели принимают новый закон против иммигрантов; все иностранцы, которых "не устраивал" американский образ жизни и в силу этого заслуживавшие ярлык "анархистов" или "большевиков", подлежали безоговорочной высылке из страны. Через год, под воздействием официальной пропаганды, страна была охвачена "красной паникой", шизофреническим ожиданием "большевистского переворота". Последовали тринадцать месяцев настоящего средневекового мракобесия — "охоты за красными". В мае 1924 года конгресс принял четвертый закон против иммигрантов, сильно сокративший норму иммиграции из стран Южной и Восточной Европы.

Кризис 1929–1933 годов основательно подмочил авторитет капиталистов как капитанов промышленности. Мероприятиями Рузвельта впервые были признаны важнейшие институты профсоюзного движения — рабочие организации и коллективный договор. Капиталисты, едва оправившись от кризиса, пошли в контрнаступление. Во второй половине тридцатых годов получила большое распространение формула Могаук Вэлли — тщательно обобщенный опыт подавления стачек. В десятках городов действовали комитеты граждан, предпринимались попытки объединить их в национальную организацию. Против рабочих ополчились даже фермеры. В Гершее (штат Пенсильвания) разъяренные фермеры штурмовали предприятия шоколадной компании и рассеяли пикеты забастовщиков, по "вине" которых они не могли сбыть свое молоко.

Поборники "закона" и "порядка"

Тогда-то предприниматели во главе с Гульдом, ввиду столь явного бессилия официальных властей, решили возобновить старую традицию самочинства. В атмосфере величайшей секретности, разработав систему опознавательных знаков и паролей, они создали лигу закона и порядка в Седалии. Почин Седалии был сразу же подхвачен предпринимателями Сент-Луиса, Де Соты и Вайан-дотта. Повсюду лиги формировали отряды шпионов, тайных осведомителей и провокаторов и засылали их в среду рабочих, так что вскоре удалось контролировать и получать подробнейшую информацию о каждом шаге "Рыцарей труда" и их планах.

Располагая добытыми таким образом данными, поборники "закона и порядка" получили возможность шантажировать власти, чтобы заставить их ввести федеральные войска. В конечном итоге забастовку железнодорожников Седалии удалось сломить.

После первого практического успеха лиги стали расти, как грибы после дождя. Они появились в Пенсильвании, Иллинойсе, Индиане и Канзасе. Ряды легионеров множились, и вскоре их было уже семнадцать тысяч. Имея в своем распоряжении немалые финансовые средства, лиги повели успешную пропаганду американизма и вскоре доказали свою способность формировать нужное общественное мнение и, следовательно, оказывать нажим на местные власти. Выступая в роли "нравственной силы, признанной оздоровить дух американизма", предприниматели выдвигали принципы, служившие идеальным выражением их частных интересов. Так, циркуляр лиги закона и порядка Сент-Луиса, разосланный местным отделениям лиги, провозглашал следующее:

"Лига закона и порядка основывается на принципах, изложенных в уставе. Она требует, чтобы законы соблюдались; чтобы в обществе поддерживались мир, спокойствие и порядок, чтобы никто — ни частное лицо, ни группа лиц или ассоциация — не ущемлял законных прав любого лица работать или не работать, как заблагорассудится, чтобы любое лицо могло заключать и выполнять те законные договоры, которые ему подходят. Члены лиги требуют, чтобы их сограждане, какой бы деятельностью они ни занимались, могли рассчитывать на надлежащую защиту всех своих прав по конституции и законам штата. Всех лиц или ассоциации, которые не считаются с этими правами, лига требует подавлять как преступников и бунтовщиков. Она будет оказывать самое решительное и дружное сопротивление бунтовщическим и анархическим демонстрациям, любым проявлениям бойкота, а также применению противозаконных и насильственных методов возмещения мнимого персонального ущерба.

Лига требует, чтобы политические партии выдвигали в кандидаты на выборные посты людей решительных, способных и честных, ибо только такого рода личностям мы согласны отдать свой голос. Мы требуем проваливать темных личностей всякого рода на первичных выборах: бунтовщиков, анархистов и мошенников, паразитирующих на обществе".

Организованное предпринимателями движение виджилянтизма окрепло настолько, что железнодорожные магнаты отвергли компромиссное предложение лидера "Рыцарей труда" Теренса Паудерли об арбитраже. Забастовка на всем Юго-Западе была сломлена.

В 1937 году сенатская комиссия гражданских свобод под председательством Лафолетта вскрыла сенсационные факты. Стало известно, что многие крупные американские корпорации и компании обладают собственными арсеналами оружия и слезоточивых газов и отрядами вооруженных наймитов. Сотни револьверов и автоматов, десятки тысяч патронов и прочего военного снаряжения помимо гранат со слезоточивыми газами находят на заводах компаний "Рипаблик стил", "Янгстаун шит энд тьюб", "Уэйртон стил".

Двадцать крупнейших корпораций и компаний располагали снаряжением для применения слезоточивых газов на сумму в 375 992 долларов.

Потребность предпринимателей в оружии для подавления забастовочного движения вызвала к жизни целую промышленность, занимающуюся частными поставками вооружения. Торговцы оружием стремились нажиться и, чтобы увеличить сбыт, ловко провоцируют столкновения и беспорядки на предприятиях. Как шакалы, они следуют по пятам за каждой забастовкой и стачкой, в предвидении беспорядков помещают объявления в газетах с рекламой своего товара.

Торговый агент компании "Лейк Эри кемикал", околачивавшийся в текстильных районах Новой Англии, писал в 1935 году своим хозяевам: "Хорошую бы здесь забастовку!" И несколькими днями позже, в предвидении забастовки: "Я рассчитываю, что через некоторое время условия для нее вполне созреют, но, чтобы вышла славная заварушка, потребуются деньги".

Агенты охотно выступали в роли инструкторов по обращению с оружием, а нередко и сами принимали участие в расстреле рабочих. После событий в Сан-Франциско 5 июля 1934 г., получивших известность "кровавого четверга", агент "Федерал лабораториз" писал: "Могу прибавить, что во время одного из столкновений я выстрелил из дальнобойного ружья в группу рабочих. Газовый снаряд размозжил череп одному из них, отчего он тут же умер. Поскольку он был коммунистом, его смерть нисколько не тронула меня. Жаль, что не убил больше".

Эксплуататорское государство существует для того, чтобы классы, по известному выражению Ф. Энгельса, не пожрали друг друга во взаимной борьбе. Но центральная власть в США и до сих пор несет на себе печать мелкобуржуазного проклятия, до сих пор еще она не достигла такой степени самостоятельности, чтобы уметь держать противоположные классы или расы на безопасном расстоянии друг от друга. Между так называемым "гражданским обществом" и "обществом политическим" здесь до сих пор еще не утвердилась та субординация, которая известна капиталистической Европе, — молчаливо признаваемый всеми приоритет второго над первым. В настоящее время это доказывается явной неспособностью федеральных властей преодолеть сопротивление южных штатов и защитить негров от линчевателей. Дух самоуправства в этой стране до сих пор еще господствует над идеей государственного патернализма, хотя после кризиса 1929–1933 годов роль центральной власти в США заметно возросла.

Американские предприниматели, унаследовавшие от пионеров привычку рассчитывать только на себя в любых обстоятельствах и положениях, всегда были склонны "по-своему", то есть на скорую руку, по так называемому методу "прямого действия", расправляться с недовольными.

В тридцатые годы наряду с лигами закона и порядка активно действовали комитеты граждан. Их появление и подлинные намерения всегда были окутаны тайной.

Составленные из видных граждан и местных служителей культа и, следовательно, пользующиеся определенным престижем в городе, эти комитеты выступали как беспристрастные ассоциации частных лиц с декларациями о правах, в том числе и о праве на забастовку и на труд. Но за закрытыми дверями их деятельность строжайше контролировалась предпринимателями.

Во время забастовки в Кантоне (штат Огайо) группа именитых горожан в обстановке строгой секретности образовала "Гражданскую лигу закона и порядка". В печатном заявлении лига представила себя как организацию, которая не ставит своей целью борьбу с забастовщиками и не желает вмешиваться в какой бы то ни было производственный конфликт. Однако на тайном совещании организаторы лиги поставили перед собой строго определенную цель: не допустить, "чтобы господствовала чернь", и с этой целью "подыскать подходящих людей для выполнения специальных функций в качестве полицейских и помощников шерифа".

Нередко гражданские комитеты прямо и неприкрыто выступали против забастовщиков, обращаясь к общественному мнению с воззваниями, полными "патриотического" пафоса. В том же Кантоне прокурор Адольф Унгер, один из вожаков лиги, выступая по местному радио, обратился к своим согражданам с патетической речью:

"Разве мы живем не в Соединенных Штатах Америки, права и свободы которых были куплены ценой крови, искалеченных жизней и разбитых сердец?…

Разве билль о правах уже превратился в простой клочок бумаги, который можно небрежно отшвырнуть лишь потому, что возник так называемый трудовой конфликт?

Разве американский флаг уже перестал символизировать превосходство нашего образа правления и суверенитет власти и его нужно заменить теперь флагом рабочих?"

Свою главную задачу гражданские комитеты видели в формировании общественного мнения, враждебного всякому самостоятельному движению рабочих. Получая от предпринимателей щедрые суммы, они нанимали специалистов по рекламе, организовывали выступления по радио, помещали объявления в газетах или перепечатывали статьи крупных газет с нападками на забастовщиков. Периодически устраиваемые ими городские митинги ставили целью показать профсоюзам, на чьей стороне "общественное мнение".

Так же как и лиги закона и порядка, гражданские комитеты нанимали особые группы людей "мессионеров", которые проникали в рабочие коллективы во время забастовки и стремились деморализовать дух рабочих ложными слухами или, наоборот, агитировали за продолжение забастовки, когда это было выгодно предпринимателю.

Как правило, гражданские комитеты состояли из средних и высших социальных слоев — банковских служащих, страховых агентов, юристов, иногда лиц духовного звания.

Комитет граждан действует

1 мая 1903 г. Западная федерация горняков объявила забастовку в Айдахо-Спрингз (штат Колорадо), добиваясь восьмичасового рабочего дня. Несколько шахт поддержали призыв профсоюзной организации, другие отказались, среди них шахта "Солнце и Луна". В ночь на 28 июля кто-то пустил по склону горы в направлении к этой шахте два бочонка со взрывчаткой и горящими бикфордовыми шнурами. Если хотя бы один попал в копёр, взрыв вызвал бы много жертв. Оба бочонка угодили в трансформаторную будку и вывели ее из строя. Единственной жертвой оказался сам подрывник — шахтер итальянского происхождения, член профсоюза. Помощник шерифа арестовал нескольких лидеров и рядовых членов профсоюза. О дальнейших событиях рассказал правительственный уполномоченный по трудовым отношениям Кэролл Райт:

"Союз для защиты граждан" созвал митинг, чтобы выразить возмущение и протест против содеянного преступления. Это была ассоциация шахтовладельцев и коммерсантов, которые создали свою организацию после забастовки горняков. Она была объединена с "Альянсом граждан", штаб которого помещался в Денвере… В. Маккормик, бывший торговец, произнес речь. "Я не верю, — сказал он, — чтобы это сделали горняки. Многих из них я знаю как добрых, трудолюбивых граждан. Вина за происшедшее лежит на руководителях, вот на ком. Вопрос стоит только так: будет ли город принадлежать жителям Айдахо-Спрингз или горстке чужаков?"

Лафайет Хэнчитт, управляющий шахты "Ламартин" и президент Первого национального банка Айдахо-Спрингз, выступил так: "…Мы не будем прибегать к противозаконным мерам, но мы и не можем допустить, чтобы безнравственные люди засоряли ряды добрых граждан. Мы должны избавиться от них, и я предлагаю от имени собравшихся на этом митинге отправиться сейчас в тюрьму, взять, заключенных, выпроводить их из города и решительно предупредить их, чтобы они больше не появлялись в нашем городе". Д. Мэй, управляющий шахты, добавил: "Если, избавившись от профсоюза, мы обезопасим жизнь управляющих и горняков, значит так и следует поступить".

Председатель поставил предложение Хэнчитта на голосование, и оно было встречено громкими возгласами одобрения. Митинг окончился, и толпа двинулась к зданию окружной тюрьмы. Всех было человек пятьсот, среди них немало деловых людей и служащих. Приблизившись к тюрьме, они потребовали выдать заключенных. Трое часовых были вынуждены отдать ключи, и дверь распахнулась. Четырнадцать человек из двадцати трех, находившихся в заключении, были выведены на улицу…

Поставив четырнадцать членов профсоюза впереди огромной колонны, толпа двинулась по главной улице к самой крайней восточной черте города. Когда город остался позади, Лафайет Хэнчитт сказал четырнадцати:

"Пусть вашей ноги никогда больше не будет в округе Чистый ручей, в противном случае мы снимаем с себя ответственность за то, что может с вами приключиться. Есть немало людей, которые хотели бы вздернуть вас, братцы, но умеренные настояли на своем.

Так вот, они рассчитывают, что вы не остановитесь до тех пор, пока не выйдете за пределы штата".

Некоторые из этих четырнадцати жили в Айдахо-Спрингз уже несколько лет, имели семьи.

4 августа "Альянс граждан" в Денвере принял следующую резолюцию: "Наше внимание последнее время было привлечено недавними действиями "Союза для защиты граждан" в Айдахо-Спрингз, которые, хотя и были с формальной точки зрения совершены без суда и следствия, тем не менее, если иметь в виду чрезвычайность ситуации и необходимость самозащиты, были предприняты, чтобы спасти жизни, свободу и собственность граждан. Посему мы, члены "Альянса граждан" в Денвере, считаем, что бизнесмены Айдахо-Спрингз поступили в соответствии с высшим и неписаным кодексом самосохранения, на который следует опираться каждый раз, когда отсутствуют законные средства для быстрого и удовлетворительного решения проблемы".

Районный судья Джорджтауна Фрэнк Оуэрс, получив заявление адвоката членов профсоюза, издал судебное предписание от 10 августа 1903 г., которое запрещало членам "Союза для защиты граждан" предпринимать какие-либо действия в отношении высланных или препятствовать их возвращению в свои дома и на место работы.

Судья заявил: "Действия этой толпы из Айдахо-Спрингз (я старался найти наиболее точное определение), в результате которых руководители профсоюза горняков были изгнаны из города под угрозой насилия — это самая настоящая анархия, это возмутительное нарушение прав, гарантированных конституцией для самых беззащитных. Насколько можно судить, одни преступления расследуются очень дотошно, а другие, по-видимому, не расследуются вообще. Дело профсоюза горняков, как видно, расследуется с большим рвением, но деятельность другого профсоюза, по-видимому, так и не будет расследована районным прокурором".

Судья Оуэрс предписал ста двадцати девяти гражданам Айдахо-Спрингз явиться в суд. Но 8 февраля 1904 г. районный прокурор Г. Трумен прекратил судебное преследование. Адвокат Ф. Ричардсон, принимавший участие в расследовании, говорил потом, что, по всей вероятности, был оказан определенный нажим, и у него осталось впечатление, что для влиятельных лиц существовал один закон, а для рабочих — другой. Он сказал еще, что за всю практику не помнил дела, которое было бы прекращено при наличии столь бесспорных и убедительных фактов.

После того как горняки, входящие в профсоюз, были изгнаны из Айдахо-Спрингз, только не члены профсоюза могли получить работу на здешних шахтах.

Американский легион

Официальная история происхождения этой черносотенной организации окружена буколическим ореолом: два простых американца — сержант Вильям Паттерсон и подполковник Теодор Рузвельт, получив боевые ранения, попали в 1918 году в американский полевой госпиталь, находившийся во Франции. Их койки оказались рядом, ветераны подружились, и однажды им пришла в голову идея, которая целиком завладела их умами, — когда кончится война, создать для блага отчизны ассоциацию фронтовиков, которая не признавала бы никаких рангов.

Вскоре Паттерсон погиб в бою, а Рузвельт, обдумывавший наполовину осиротевшую идею до февраля 1919 года, поделился ею, наконец, с девятнадцатью офицерами на обеде в офицерском клубе союзников в Париже. Через месяц она обсуждалась при участии уже тысячи офицеров и солдат Американского экспедиционного корпуса. Затем в Сент-Луисе состоялось учредительное собрание, была принята временная конституция, а в ноябре состоялся первый национальный конвент Американского легиона в Миннеаполисе.

Лишь после второй мировой войны, благодаря Джастину Грею, одному из функционеров Американского легиона, наружу всплыли подлинные исторические факты.

Джастин Грей вступил в легион после демобилизации, обуреваемый жаждой полезной деятельности. Благодаря незаурядным способностям он довольно скоро стал помощником председателя комитета по национальному американизму в легионе. Но вскоре он почувствовал, в какого рода организацию попал. Усомнившись в подлинности официальной версии происхождения Американского легиона, он решает установить истину и находит ее.

Американский легион был создан за три года до того, как Рузвельт обсуждал идею с другом Паттерсоном, и за четыре года до того, как он представил свой план однополчанам в Париже. Точнее, 5 марта 1915 г., за два, без малого, года до вступления США в войну, Рузвельт уже был зарегистрирован как один из учредителей и лидеров Американского легиона. В разъяснении о мотивах создания организации ее основатели писали: "Основная цель организации состоит в том, чтобы развивать и воспитывать патриотические чувства, сплотить американских граждан, которые не проходят действительную, службу в армии или во флоте Соединенных Штатов или любого другого штата, но подлежат призыву на службу в случае начала или угрозы войны".

Американский легион возник не случайно, констатирует Грей, он был задуман и создан по инициативе узкого круга лиц.

В библиотеке Американского легиона Грей обнаружил подшивку изданий ежемесячника "Америкен лиджен мансли" и статью первого национального главнокомандующего Франклина Дольера, который десять лет спустя после совещания двадцати в Париже писал: "Вспомните, что было после заключения мира. Обстановка повсюду была напряженной. Всем виделся призрак большевизма. Недовольные солдаты были социальной базой катаклизма в России. Везде солдаты думали только о собственных проблемах".

Полувоенная дисциплина, диктаторский режим, обнаруженная Греем тайная связь лидеров легиона с Национальной ассоциацией промышленников, с Федеральным бюро расследований, грубая догматическая нетерпимость к рабочему движению, не делающая различий даже между реакционными и прогрессивными профсоюзами, подавление забастовок террористическими методами — это картина, столь непохожая на официальную, постепенно вырисовывалась перед глазами Грея.

"Чем больше я работал в центральном управлении Американского легиона — вспоминает Грей, — тем острее чувствовал, что угодил в самый центр паутины, сплетенной из бесстыжего шпионажа и двурушничества. Перед моим мысленным взором возникла печальная картина того, как одни американцы шпионят за другими и обливают их грязью".

Являетесь ли вы членом профсоюза? Принимаете ли в нем активное участие? Если профсоюз и Американский легион станут на противоположные позиции, как вы поступите в этом случае? — эти вопросы, задаваемые поступающим в легион, лучше всего говорят о том, какое направление стремились придать его лидеры патриотическим чувствам американцев. И в двадцатые и в тридцатые годы Американский легион все больше отождествляется с реакционным виджилянтизмом.

14 июня 1924 г. местное отделение профсоюзного объединения "Индустриальные рабочие мира" в Сан-Педро — одном из пригородов Лос-Анжелоса — организовало благотворительный вечер в пользу двух семей рабочих, которые погибли во время железнодорожной катастрофы. Во время концерта в зале появился отряд из 150 легионеров, вооруженных пистолетами и дубинками. Размахивая дубинками, они били и крошили все на своем пути. Шестерых ребятишек, пришедших на вечер, окунули в котел с горячим кофе, арестовали семерых рабочих, посадили в машину и увезли. Но предоставим слово одному из тех, кто был арестован легионерами, — Тому Салливану:

"В субботу 14 июня в восемь часов двадцать минут я организовал вечер. Было исполнено всего два номера, когда они ворвались. Помню, они стали бить окна. Наверное, их было четыре группы, каждая с определенными обязанностями. Одна била окна, другая — мебель, третья, вооружившись пистолетами, кастетами и распылителями газов, избивала всех, кто был в зале, четвертая группа стояла у выхода и хватала тех, кого выталкивали во двор… Меня ударили по голове, и у меня все поплыло перед глазами, кто-то грубо толкал меня к выходу.

Очнулся я на коленях у Боба Биглоу в огромном грузовом автомобиле с брезентовым верхом… Впереди нас ехало два автомобиля и сзади целых пятнадцать…

Наконец, мы остановились. По нашим догадкам это было в двенадцати километрах от Оливера.

Когда мы спрыгнули на землю, нас окружили десять моряков и девятнадцать в штатском и приказали иам раздеться. Мы разделись. Они стали спрашивать, не хотим ли мы служить в армии, и задавать вопросы, касающиеся военной службы. Они подтрунивали и издевались над нами. Мы молчали.

— Посмотрите, что у них в карманах, деньги мы передадим в фонд Армии спасения, — приказал командир.

У меня забрали семьдесят долларов.

Потом командир стал говорить с каждым. Я был четвертым.

— Ты член ИРМ?

— Да.

— Ну и что, ты гордишься этим?

— Да.

— Где родился?

— В Сан-Франциско.

— Ну как, уйдешь из организации?

— Нет! — ответил я ему. — И тысяча линчевателей не заставят меня уйти. Если когда-нибудь я и откажусь от членского билета, то сделаю это на профсоюзном собрании и при этом объясню своим товарищам, почему я так поступаю.

— У кого билеты? — громко спросил он, обратившись к легионерам.

Кто-то принес наши профсоюзные билеты, и они стали изучать их при свете костра. Дошли до моего билета, в который был вложен протокол нашего последнего собрания. Командир легионеров затем подошел ко мне и, глядя в глаза, сказал:

— Мы нашли Тома Салливана! Это ты организуешь митинги. Прекрасно, ты-то как раз нам и нужен…

С ними были две женщины. Они вспороли две подушки, туго набитые перьями, а потом стали обмазывать меня дегтем, одна спереди, другая сзади. Потом меня обсыпали перьями. Я отошел, было, в сторону, но одна из них сказала с насмешкой: "Приятель, ты забыл, что тебе полагается вторая порция". И они повторили все сначала…

— Иди впереди меня, — приказал мне их главарь, ткнув пистолетом в спину.

Я сделал несколько шагов вперед, но потом повернулся к нему и спросил:

— Куда вы меня ведете?

— Не спрашивай, иди. Ты пойдешь в ад!

— Стреляй, пора с этим кончать, — закричал я, — вы и так зашли слишком далеко!

Раздался выстрел, но, должно быть, в воздух, потому что пуля не задела меня.

Когда процедуре были подвергнуты все, они забрали нашу одежду и обувь и полили ее дегтем. На мне остался один пиджак.

Семь миль мы шли босые. Кричали вслед проносившимся мимо автомобилям, но никто не останавливался, пока, наконец, не притормозил человек с большим знаком масонского ордена на груди. Его звали Рой Масингейл. Он довез нас до Оливера".

Лидеры Американского легиона с большим интересом и вниманием наблюдали за развитием фашистского движения в Италии. В 1931 году национальный главнокомандующий легиона Ральф О’Нейл передал через итальянского посла в США Джакомо де Марчино приветствие "Его Величеству Бенито Муссолини", а два года спустя заместитель национального главнокомандующего Вильям Истмен отправился в Италию, чтобы объявить дуче, что Американский легион присвоил ему звание почетного члена Американского легиона.

Ку-клунс-клан номер два[5]

Глухой ноябрьской ночью 1915 года перед Днем благодарения у подножья Каменной горы — близ Атланты (штат Джорджия) остановились несколько автомобилей. От них отделились пятнадцать слабо различимых в кромешной тьме фигур, которые стали медленно и осторожно взбираться по крутой каменистой тропе. Достигнув, наконец, широкой и плоской, как стол, вершины, они тотчас принялись за дело. Прошло несколько минут, и яркое пламя в виде огромного креста озарило каменную площадку, а на ней группу прижавшихся друг к другу в едином порыве людей и поспешно сооруженный из камней алтарь, с возложенными на нем американским флагом, раскрытой библией, шпагой в ножнах и кувшином с водой.

До того как горящий крест успел превратиться в золу, пятнадцать заговорщиков приняли торжественную присягу на верность невидимой империи и рыцарям Ку-клукс-клана.

В своей "Истории цивилизации Англии" Генри Бокль писал, что создателями испанской инквизиции, этого чудовища нетерпимости, были энтузиасты — люди, одержимые идеей. Ку-клукс-клан, который, можно сказать, вполне способен выдержать любое сравнение с монстром средневековья, имел своим духовным отцом и основоположником экзальтированного идеалиста в лице Вильяма Джозефа Симмонса.

Правда, в течение целых пяти лет любимое дитя Симмонса почти не подавало признаков жизни. Крайне непрактичному отцу пришлось пройти через множество лишений и невзгод и даже пожертвовать небольшим своим состоянием, чтобы уберечь его от гибели.

Лишь в 1920 году Симмонс спустился с облаков на землю и вступил в контакт с деловыми людьми. Дело пошло на лад, когда оно было поставлено на солидную коммерческую основу.

Было одно решающее обстоятельство, внушившее дельцам, что игра стоит свеч. Экономические трудности послевоенного периода, суеверный, нагнетаемый официальной пропагандой страх перед Октябрьской революцией в России дали толчок к массовым стихийным мелкобуржуазным движениям фашистского толка. Именно тогда идея Симмонса приобрела в глазах дельцов коммерческую ценность.

Уже в 1922 году Ку-клукс-клан насчитывал более миллиона "рыцарей". Но эпоху его расцвета относят к 1924 году — году его бурной экспансии в штаты Севера и Запада. Полмиллиона членов в Индиане, четыреста пятьдесят тысяч в Огайо, четыреста пятнадцать в Техасе, по двести тысяч в Калифорнии, Нью-Йорке, Оклахоме и Орегоне, от пятидесяти до двухсот тысяч в штатах Алабама, Арканзас, Флорида, Джорджия, Иллинойс, Канзас, Кентукки, Луизиана, Мэриленд, Мичиган, Миссисипи, Миссури, Нью-Джерси, Теннесси, Вашингтон и Западная Виргиния — всего около четырех миллионов членов.

Как и почти для всех мелкобуржуазных движений в Америке, для Ку-клукс-клана характерна страшная разорванность между идеалами, которыми вдохновляется его движение, и действительными материальными интересами, которые составляют его тайную пружину.

"Мы убеждены, — заявляли члены клана в 1924 году, — что пионеры, положившие начало Америке, завещали потомкам свое право первовладетелей и ответственность за ее настоящее и будущее… Мы убеждены также, что божественная роль Америки состоит в том, чтобы увековечить, постоянно совершенствуя, нацию и культуру в наиточнейшем соответствии с тем, что было создано нашими предками… Мы также убеждены, что американская раса, развившаяся в среде, максимально благоприятствовавшей отбору, доказала свою ценность и должна теперь сохранить чистоту крови… Мы убеждены, наконец, что все иностранцы получили доступ в нашу страну, как бы заранее согласившись или, по меньшей мере, отдавая отчет в том, что они… должны воспринять наши идеи и идеалы и проявят желание помогать нам следовать по пути, предначертанному нам свыше. Но они никоим образом не могут рассчитывать, что им разрешат подвергнуть наше общество насильственной переделке".

Это — американская мифология в куклуксклановском изложении. Увещания по адресу свободных от буржуазных мифов "иностранцев" говорят о том, что, очнувшийся после продолжительной летаргии, Ку-клукс-клан — действительно последовательно реакционное движение, преследующее не просто людей с черной кожей, но людей прогрессивного или радикального образа мыслей.

Социальной базой куклуксклановского "братства" с начала его существования служила знаменитая своей географической обширностью американская провинция, не затронутая ни идеями, приносимыми свежими потоками иммигрантов, ни идеями нового скоротечного индустриального века — край, где как бы в нетленном виде сохранились милые сердцу настоящего янки предрассудки и ухватки минувшей эпохи, "полноценная" Америка патриархальных динозавров. Многие видели в клане оплот "Америки уходящей", которую нужно было схватить за рукав и удержать любой ценой.

Но вербуя себе новых членов, активисты клана стараются прежде всего привлечь крупных бизнесменов, политических дельцов, местных деятелей просвещения, протестантских священников. И надо сказать, многие местные бизнесмены и политики охотно вступают в клан. Первые при этом могут смело рассчитывать на широкий и постоянный круг покупателей и заказчиков, вторые могут положиться на клан как на верный фонд избирателей. Под безобразным колпаком скрываются также физиономии практикующих врачей и юристов — клан сулит им надежную клиентуру. Словом, священный для многих рядовых куклуксклановцев принцип "братской сплоченности и солидарности" открывает перед людьми такого сорта превосходные коммерческие возможности.

Но клан не гнушается принимать в свои ряды и преступников-рецидивистов для выполнения всяких заплечных дел. Ведь его двери широко распахнуты для всех, кого природа одарила "лилейно-белой" кожей, кто исповедует христианство и готов внести вступительный взнос в десять долларов. Женщины в клан не принимаются.

В двадцатые годы символами веры куклуксклановцев были ненависть к иностранцам, евреям, католикам и пропаганда белого превосходства, "подлинного американизма" и строгой морали.

Как и в период Реконструкции, расисты продолжают ставить перед неграми кордоны страха, преграждающие путь к избирательным урнам. В апреле 1923 года в Майами (штат Флорида) накануне муниципальных выборов в негритянском районе появились листовки с "дружескими" предупреждениями, вроде следующего:

"Внимание!

Негритянские граждане, пока вы будете знать свое место, мы готовы защищать вас, но имейте в виду, что Ку-клукс-клан снова действует.

Каждый негр,

который приблизится к урне в следующий вторник, будет замечен.

Здешние края принадлежат белым, ребятки, так что позаботьтесь о своей жизни в следующий вторник.

Ку-клукс-клан.

Примечание: И не рассчитывайте, что мы не опознаем вас. Белый с записной книжкой в руках будет стоять у каждой урны. Не попадите в его книжку".

Ку-клукс-клан известен своей нетерпимостью к католицизму — религии, чуждой традиции истинного американизма. В Северном Манчестере один пропагандист клана, выступая перед аудиторией, предупредил, что в город скоро приедет… папа римский: "Очень может быть, что он приедет завтра северным поездом. Очень! Очень! — горячился куклуксклановец. — Будьте бдительны! Приготовьтесь! Америка принадлежит американцам. Ищите всюду ее затаившихся врагов, гадюк, пригревшихся на груди священной Республики! Проверяйте поезда!"

На следующий день тысячная толпа двинулась встречать чикагский поезд. Единственным пассажиром, сошедшим в Северном Манчестере, был некий коммивояжер, сбывавший женские корсеты. Ему пришлось натерпеться страху, пока через тридцать минут у окружившей его толпы не зародилось сомнение в том, что перед нею переодетый папа. Тем не менее, чтобы дать хоть какой-то выход своим чувствам, коммивояжера заставили сесть в следующий поезд, наказав ему больше не появляться в славном и добропорядочном городе, каковым является Северный Манчестер.

Но, пожалуй, наибольший интерес представляет энергичная деятельность Ку-клукс-клана на поприще стража "истинно американской морали", которая, кстати сказать, невыразимо скучна, как, впрочем, и изъеденное молью чучело старой Америки, предлагаемое "рыцарями" для поклонения с грубой фанатической назойливостью.

В листовке, распространявшейся местным отделением клана в Индиане, содержались следующие суровые внушения обитателям штата:

"Запомни!

Каждый преступник, каждый аферист, каждый вор, каждый убийца, каждый распутник, каждый грабитель, каждый, кто бьет жену, каждый торговец наркотиками или контрабандными напитками, каждый политикан, каждый папский священник, каждый юрист, стряпающий темные делишки, каждый католик, каждый белый с душой раба, каждый владелец публичного дома, каждая контролируемая Римом газета, каждый паразит — все они против клана.

Поразмысли над этим и скажи, с кем ты".

Безусловно, в этом энергично сформулированном нравственном кредо рыцарей Ку-клукс-клана есть что-то, вызывающее ассоциации с суровым моральным обликом ранних пионеров — организаторов первых пуританских общин в Новой Англии. Это-то и Делает Ку-клукс-клан привлекательным для многих американцев.

Без ясного представления о смысле жизни, без твердо усвоенных принципов деятельности и поведения в обществе, короче говоря, без определенного взгляда на вещи, без мировоззрения человек и шагу не может ступить спокойно, как если бы он был вовсе лишен вестибулярного аппарата. Характер американца, этой классической модели буржуазной личности, переживает глубокий кризис. Его наивный идеализм слишком сильно расходится с действительностью, его мощный индивидуализм больше не гарантирует личного успеха, его мелкобуржуазный демократизм попирается чудовищной бюрократией XX века. Потеря нравственного равновесия, массовая безыдейность, развращенность нравов — все это прогрессирующие симптомы запущенной болезни, которой страдает современное американское общество.

Ку-клукс-клан со своей демонстративной принципиальностью в вопросах морали кажется очень многим, слишком многим, твердой точкой опоры, очистительной силой, указующим перстом. Но указывая на пороки, "рыцари" Ку-клукс-клана видят спасение в том, чтобы хранить в чистоте "американизм", который они хотели бы навечно запаять в консервную банку, чтобы предохранить его от негритянской крови, католицизма и социалистических идей.

Твердокаменные "рыцари" Ку-клукс-клана на местах ревниво следят за поведением граждан. Они рассматривают себя в качестве надзирателей нравственности и берут на заметку тех, кто не следует "добрым нравам". Многие не ведают, что находятся под чьим-то неусыпным наблюдением.

— О собранной информации "рыцарь" сообщает на очередном собрании ордена, которое принимает решение. Чаще всего назначается комиссия, которая проводит "индивидуальную работу" с "морально неустойчивой личностью". Если таковая выказывает строптивый характер, куклуксклановцы заявляют о ней в полицию. Но бывает так, что полицейские, раздраженные назойливым шефством этих суровых ассенизаторов нравственности, игнорируют их уведомления. Ку-клукс-клан знает, что делать в таких случаях — механизм связей вступает в действие, и по прошествии некоторого периода бесшумной, но интенсивной закулисной возни в штатах местной полиции происходят существенные перемены.

Тех, кто окончательно теряет себя в глазах клановцев, ожидает остракизм, обычно решительно доводимый до конца.

Одно из основных направлений деятельности клана — антикоммунизм. "Открытый поход" против коммунизма лидеры Ку-клукс-клана объявили еще в начале 1930 года. Вот некоторые примеры их деятельности. В марте 1931 года в Далласе (штат Техас) четырнадцать вооруженных куклуксклановцев увезли за город и избили плетью двух коммунистов за то, что те выступали против сегрегации и линчевания негров.

В ноябре 1932 года в центре Бирмингема (штат Алабама) члены местного клана разбрасывали с крыши своего помещения листовки, направленные против коммунистов:

"Негры Бирмингема! Клан видит вас. Говорите коммунистам, чтобы они ушли из города. Из-за них у вас ведь только одни неприятности, потому что Алабама — настоящее место для настоящих негров и опасное место для тех, кто верит в расовое равенство. Сообщайте о деятельности коммунистов Ку-клукс-клану по адресу: Бирмингем, почтовый ящик 661".

В 1936 году орден куклуксклановцев в округе Уэст-честер (штат Нью-Йорк) устроил митинг. Принимавший в нем участие один из руководителей клана заявил: "Наше время нуждается в клане, особенно в этой части страны, потому что мы должны вернуть американскому народу основные права, записанные в конституции. Коммунизм должен быть раздавлен. "Новый курс" стал коммунистическим, и я уверен, что американская общественность выступит против него и проголосует против президента Рузвельта на следующих выборах".

Обращаясь к семидесяти пяти куклуксклановцам с большой речью 5 сентября 1936 г., руководитель нью-йоркского отделения Г. Гаринг счел нужным несколько раз подчеркнуть, что деятельность его отделения была не столько антикатолической, антисемитской или антинегритянской, но прежде всего и во всех отношениях антикоммунистической.

* * *

В тридцатые годы империя Ку-клукс-клана вступила в полосу кризиса и стремительно распадалась. Моральное разложение ее лидеров, их откровенная погоня за наживой и грубые диктаторские замашки отталкивают от клана многих американцев. После того как одна молодая женщина, похищенная и изнасилованная Стефенсоном — главой ордена в Индиане, — дала перед смертью полные свидетельские показания о нравах, царивших в организации, тысячи членов Ку-клукс-клана вышли из его рядов.

Лишь спустя почти два десятка лет Ку-клукс-клан снова ожил под гальванизирующим воздействием известного решения Верховного суда о запрещении сегрегации в государственных школах, изданного 17 мая 1954 г. Усиливающееся с тех пор движение негров за равноправие снова толкает расистов самых разных мастей в куклуксклановское подполье.

"Радикалы, вон из Америки!"

Американская вакханалия

События 1919–1920 годов, известные как "охота за рабочими", или "национальная истерия", или "красный ужас", были подготовлены в период участия Соединенных штатов Америки в первой мировой войне.

Это был период барабанного патриотизма. В ряде штатов строго-настрого запрещалось преподавание немецкого языка, музыка Вагнера почти исчезла из репертуаров. Американские граждане и целые города с немецкими именами и названиями обращались в суды, и Шмидты вдруг становились Смитами, а Берлины — Белвиллами. Незаметно для себя нация выстраивалась в единую шеренгу, тщательно выравнивала носки, выпячивала грудь.

"Правительство объявило военную мобилизацию общественному мнению, — писала в то время одна американская газета, — поступив с ним точно так же, как с людскими, финансовыми и материальными ресурсами страны. А когда оно явилось на призывной пункт, то разделило обычную судьбу новобранцев — его зачислили на службу, приставили к нему сержантов, вымуштровали, научили стоять по стойке "смирно" и отдавать честь".

Повсюду избивали, измазывали дегтем и вываливали в перьях тех, кто отказывался покупать военные облигации или участвовать в "патриотических" кампаниях.

Ура-патриотические организации вроде "Лиги национальной безопасности" и "Общества американской обороны" вместе с правительственной "Лигой по охране американских институтов" буквально наладили массовое производство первосортных "патриотов" и добровольных шпионов из тысяч американцев.

Федеральные власти и власти штатов принимали без промедления законы против шпионажа и подрывной деятельности. Большинство этих законов продолжали оставаться в силе и после войны.

Осенью 1916 года на Юго-Западе страны активисты боевого профсоюзного объединения "Индустриальные рабочие мира" (ИРМ) агитировали за вступление в свою организацию сразу в четырех горнорудных центрах Аризоны. К началу следующего года им удалось привлечь на свою сторону часть горняков Международного профсоюза горнорудной, дробильной и сталеплавильной промышленности и нескольких отделений АФТ. Последние присоединились к ним во время всеобщей забастовки в июне — июле 1917 года, вызванной резким сокращением заработной платы на медных рудниках.

США вступили в войну, и предприниматели рассчитывали заставить рабочих затянуть пояса и "потрудиться для победы". Поэтому забастовка рабочих Аризоны была сразу же объявлена ими "пронемецкой", вслед за чем последовали энергичные подготовительные мероприятия по накоплению оружия и боеприпасов, по созданию "комитетов бдительности" и набору наемных отрядов. С помощью газет было заявлено о решительном намерении изгнать из штата всех "смутьянов". Шериф города Бизби спешно телеграфировал губернатору о том, что большинство забастовщиков — иностранцы, что сама забастовка — пронемецкий заговор, что предстоит кровопролитие.

6 июля 1917 г. в городе Глоубе возникла виджилянтская лига лояльных. Учредители постановили: "Терроризму в нашем городе пора положить конец; все массовые сходки ИРМ и прочие собрания, во время которых произносятся изменнические или подстрекательские, или опасные речи, будут подавляться; организацию ИРМ следует рассматривать как социального врага Соединенных Штатов; мы решительно возражаем против чьего бы то ни было посредничества между ИРМ и шахтовладельцами этого района; после того как конфликт будет разрешен… мы воспротивимся приему на работу членов ИРМ в этом районе…". В течение нескольких дней виджилянты распространяли среди жителей Глоуба и Майами бланки с прочерками. В них содержалось следующее разъяснение: "Кто откажется от сотрудничества с нами, будет взят на учет… Мы проверяем всех граждан. Нам нужны фамилии членов ИРМ и сочувствующих".

Вскоре в городе Джером устроили облаву на уоббли (так называли в Америке членов ИРМ). Было задержано шестьдесят семь человек. Их затолкали в железнодорожные вагоны для скота и отправили в Калифорнию. Спустя два дня после этого события виджилянты из города Бизби, с благословения местного шерифа сколотив отряд из тысячи человек, решили произвести облаву.

Согнав за пределами города более тысячи уоббли и сочувствовавших им, виджилянты предложили им выбрать между "примерным трудом" и тюрьмой или изгнанием. По-видимому, уоббли отказались принять ультиматум, потому что большинство их было посажено в двадцать семь железнодорожных вагонов для скота и под охраной двухсот конвоиров отправлено в штат Нью-Мексико. На станции Эрманас вагоны стояли тридцать шесть часов, и за все это время пленники не получали еды, пока федеральные власти не распорядились отправить поезд в Колумбус и разместить всех в местной тюрьме для каторжников, приставив к ним военную охрану. Лишь в сентябре уоббли были выпущены на свободу, да и то потому только, что федеральные власти отказались держать их на довольствии.

Год спустя более двадцати организаторам "лиги лояльных" в Бизби было предъявлено обвинение в незаконных действиях, но ни один из них так и не попал на скамью подсудимых.

В то же время, то есть в июне, но только уже на севере страны, в городе Батте (штат Монтана), вспыхнул пожар на шахте "Спекюлейтер" на семидесятитрехметровой глубине. В пламени и дыму погибло сто шестьдесят четыре горняка. История горной промышленности не знала еще таких жестоких трагедий. "Они попали, как крысы в клетку, когда в нижних слоях шахты взорвались скопления газов и выход был блокирован", — рассказывал один из горняков. Оказавшись в ловушке, горняки долго, но тщетно скребли бетонные перегородки, которые установила компания вместо требуемых стальных переборок с люками.

Четырнадцать тысяч горняков, возмущенных и негодующих, бросили работу. Забастовочный комитет потребовал улучшить систему безопасности труда, повысить заработную плату и полностью ликвидировать черные списки. Горняки приняли решение объединиться в союз рабочих горнорудной промышленности под руководством Тома Кемпбелла. В виде отделения союз вошел в организацию "Индустриальные рабочие мира".

Батт был объявлен на военном положении. Газеты дружно поносили горняков, называли их "изменниками", "врагами отечества", "пособниками немцев". Компания заявила, что скорее затопит шахты, чем уступит забастовщикам.

Вскоре в Батте появился один из наиболее популярных лидеров уоббли — председатель генерального исполнительного комитета ИРМ Фрэнк Литтл. Это он в немалой степени способствовал тому, что местные горняки организовались и вступили в ИРМ. Год назад он был арестован властями в Мичигане и брошен за решетку. Виджилянты ворвались к нему в камеру, схватили и увезли на городскую окраину. Жестоко избитый, без сознания, он был брошен в придорожной канаве с веревкой на шее.

31 июля Фрэнк Литтл последний раз выступил перед рабочими. Ранним утром следующего дня шестеро вооруженных людей проникли в квартиру, которую он снимал, вывели в одном белье на улицу, посадили в автомобиль и увезли на самый край города к железнодорожному мосту. Повесив Литтла, линчеватели прикрепили ему на грудь табличку на которой было начертано: "Он получил первое и последнее предупреждение".

Председатель "гражданского совета обороны" в Батте сделал заявление для сведения расквартированных в городе федеральных войск: "Как только военные перестанут арестовывать бунтовщиков и мятежников, нам придется заняться этим по-своему и прибегнуть к самоуправству толпы, хотя это и нежелательно. Я могу организовать толпу в течение двадцати четырех часов и вздернуть полдюжины человек".

В декабре горняки были вынуждены возобновить работу, добившись выполнения лишь небольшой части своих требований.

5 и 6 ноября 1917 г. в городе Тулса (штат Оклахома) были арестованы шестнадцать членов ИРМ. Суд предъявил им обвинение в "бродяжничестве и принадлежности к подрывной организации".

Однако дело осталось незаконченным, точнее, оно было продолжено местными линчевателями, при поддержке полиции. 9 ноября, вечером, когда арестованные после очередного судебного разбирательства находились в тюремной камере, лязгнул замок и в дверях показался надзиратель. "Ну-ка, ирмисты, приготовьтесь к выходу", — скомандовал он. Арестованные торопливо оделись, а когда вышли на улицу, увидели стоявшие в переулке автомобили, в которые их затолкали.

Была полночь, когда автомобили остановились в незнакомой, пустынной и глухой местности. Словно из мрака ночи выросли неизвестные люди в масках, кто-то скомандовал: "Руки вверх!". Потом стали связывать руки, одним за спиной, другим — спереди, третьих просто спеленали веревками. Полицейским было приказано "смыться", что они охотно и сделали.

Автомобили снова тронулись в путь. Через некоторое время они остановились, достигнув, по-видимому, назначенного пункта. В нескольких шагах показался строй вооруженных людей в темных плащах и масках. Арестованным приказали сойти на землю, а затем построили в одну линию так, что они оказались между двумя шеренгами людей в масках. Разрезали веревки, приказали раздеться до пояса, стали бить жесткой, сложенной вдвое, пеньковой веревкой. Как только очередная жертва получала определенное количество ударов, кто-то, орудовавший большой кистью, опускал ее в бочку с дегтем и затем водил ею от головы до пояса, посыпая сверху перьями.

Когда все шестнадцать подверглись этой изуверской экзекуции, кто-то собрал их одежду в одну кучу, полил керосином и поджег. Вспыхнуло пламя, и некто, исполнявший, по-видимому, обязанности предводителя "патриотической" шайки, медленно прошелся вдоль шеренги, с подчеркнутым вниманием всматриваясь в каждое лицо, а затем, остановившись перед строем, заорал: "Убирайтесь! Слышите? Убирайтесь из Тулсы и чтобы вашего духу здесь больше не было! Да бегом! Бегом!!!"

* * *

После первой мировой войны перед Соединенными Штатами Америки встал ряд трудных проблем. Резко снизилась покупательная способность доллара, увеличились цены на товары первой необходимости. К ноябрю 1919 года почти весь личный состав четырехмиллионной армии был демобилизован — возникла проблема трудоустройства бывших солдат. На горизонте маячил призрак экономического кризиса.

Пользуясь послевоенной неразберихой, американские предприниматели стремились взять реванш за некоторые завоевания рабочих и вообще вернуть "старые добрые времена" последних трех десятилетий XIX столетия — трех десятилетий победного шествия монополий.

Намерения рабочих, положение которых теперь значительно ухудшилось, были, разумеется, совершенно противоположного свойства. Менее всех склонны были уступить завоеванное "Индустриальные рабочие мира" — боевой профессиональный союз неквалифицированных рабочих, — которые ставили своей целью ликвидацию капиталистического строя в Америке. Каковы бы ни были их методы претворения своей программы в жизнь, эти пролетарии были свободны от буржуазных предрассудков, а боевые песни, которые они распевали на севере и на юге, на востоке и на западе Соединенных Штатов Америки, были уже признаком нового сознания.

По стране прокатилась волна стачек. Боевым духом и решительностью они были во многом обязаны пестрой массе европейских иммигрантов, уже составлявших значительную часть американского пролетариата.

Победа социалистической революции в России вызвала волну энтузиазма среди передовых рабочих США. Американские левые социалисты приветствовали ее с ликованием и призывали пролетариев последовать примеру русских собратьев. Поэтому после Версальского мира предприниматели и правительство решили объявить войну всем в Америке, кого привлекали идеи Октября.

Консервативная Америка продолжала пребывать в состоянии ура-патриотического экстаза. Враг был разбит, но страсти не улеглись. Момент был самым подходящим для того, чтобы дать "высокому порыву" новое направление. И этим моментом воспользовались предприниматели и правительство, объявившие "отечество в опасности".

21 января 1919 г. тридцать пять тысяч судостроителей Сиэтла объявили забастовку. Они требовали увеличить заработную плату и сократить рабочий день. Сформированный рабочими Сиэтла из представителей всех местных профсоюзов центральный совет решил провести всеобщую забастовку солидарности. Даже местные отделения Американской федерации труда, вопреки обычаю, присоединились к решению. Был создан стачечный комитет, который, не медля ни минуты, приступил к разработке плана действий.

3 февраля комитет поместил в газетах прокламацию о забастовке. Всеобщая забастовка должна была начаться через три дня.

В Сиэтле воцарилась предгрозовая тишина. Подозрительно быстро исчезли товары из аптекарских и продовольственных магазинов. Опустели полки оружейных лавок. "Сиэтл юнион рекорд" — газета центрального рабочего совета — вынуждена была обратиться к жителям с призывом соблюдать спокойствие и не поддаваться панике. Газета разъяснила, что в период забастовки стачечный комитет будет обеспечивать бесперебойное снабжение города всеми предметами первой необходимости, дети и больные не останутся без присмотра, в городе будет поддерживаться закон и порядок, жизненно важные предприятия не будут остановлены.

Но страсти накалялись. "Остановитесь, пока не поздно! Здесь вам не Россия!" — предупреждали аншлаги местных газет. Рисунок в "Пост интеллидженсер" изображал красный флаг, реющий над звездно-полосатым американским. Под рисунком была подпись: "Не бывать этому и через тысячу лет!"

6 февраля всякая работа в городе прекратилась. Шестьдесят тысяч рабочих спрятали руки в карманы. Работали только предприятия бытового обслуживания. Город по-прежнему получал продовольствие, уголь, воду, свет и пар. Вопреки жутким прогнозам перепуганных газетных кликуш, повсеместно царил образцовый порядок.

Но слишком скоро стало ясно, что всеобщая забастовка рабочих Сиэтла не вызовет всеобщей поддержки в стране. Пожалуй, и сами организаторы забастовки с самого начала не вполне представляли себе, чем закончится их выступление. "Мы вступили на путь, который ведет в неизвестность" — эти слова из обращения стачечного комитета к жителям Сиэтла лучше всего показывают, что забастовка была скорее дерзким вызовом традиционному духу консерватизма, чем делом, все возможные последствия которого были продуманы наперед.

Забастовщики решились на многое. Городская власть фактически находилась в их руках. Но эта кульминация оказалась и началом их поражения. Ура-патриоты были шокированы событиями в Сиэтле. Даже среди лидеров Американской федерации труда забастовка встретила ледяной прием. "Забастовкой в Сиэтле руководят красные! Они репетируют революцию!" — подобными заголовками пестрели газеты.

Семь дней кряду страна янки походила на встревоженный улей. Затем наступила развязка.

Оль Гансен был мэром Сиэтла. Он питал особую ненависть к уоббли, которые, заявляли, что "каждая забастовка — это революция в миниатюре и репетиция настоящей". Непоколебимо убежденный, что этой всеобщей забастовкой заправляют "эти чертовы уоббли", Гансен видел в ней призрак грядущей "анархии на русский манер". Как "настоящий американец", он не мог допустить, чтобы Сиэтл дал сигнал к революции. "К тому же, — как замечает американский историк Р. Мюррей, — он нимало не сомневался в том, что, принимая этот вызов, он сможет рассчитывать на прекрасное будущее".

Точно определив момент, когда враждебные забастовке настроения достигли апогея, Оль Гансен потребовал ввести в Сиэтл федеральные войска.

"Для жителей Сиэтла, — возгласил он на следующий день после введения войск, — наступила пора доказать, что они привержены принципам американизма".

Рабочие получили безжалостный ультиматум: "Капитуляция или свинец!".

Отступив перед объединенным фронтом предпринимателей и ура-патриотов под сильным нажимом лидеров Американской федерации труда, рабочие Сиэтла вынуждены были прекратить забастовку.

Оль Гансен оказался в выигрыше, реакционная печать окружила его личность ореолом национального героя. Газеты соревновались в придумывании самых лестных похвал в адрес мэра — "человека, не знающего сомнений", "человека твердого, как скала", "истинного патриота". Журналы выражали горячее желание организовать для мэра выборную кампанию, если он выставит свою кандидатуру на какой-либо пост, хотя бы и на пост президента. "Гансен — самый что ни на есть американец. Он украсит любую должность в Америке!" — захлебывались от восторга газеты.

Несколько месяцев спустя мэр Сиэтла подал в отставку. Он решил отправиться в турне по стране с лекциями "об опасности внутреннего большевизма".

Семь месяцев на лекторском поприще принесли ему тридцать восемь тысяч долларов чистого дохода. Оль Гансен был воистину "настоящим американцем".

* * *

Не федеральные войска со стальными штыками сломили рабочих Сиэтла, а враждебность многомиллионной толпы "чистокровных" янки, поднявших "священные хоругви" американизма.

Случаи, когда толпа устраивала самосуд над передовыми рабочими, были нередки в 1919 году. Либеральный журнал "Нейшн" писал тогда не без едкой иронии, что всем газетам следовало бы завести особый раздел, в котором указывались бы места собраний радикалов, социалистов и либералов, чтобы публика знала, где учинить погром. Во время забастовки сталелитейщиков в городе Уэйртоне (штат Западная Виргиния) огромная толпа разъяренных янки заставила сто восемнадцать рабочих-иностранцев целовать американский флаг.

Летом и осенью 1919 года американская нация была превращена в гигантскую разъяренную толпу, истошно вопившую: "Радикалы, вон из Соединенных Штатов!". В этом оглушительном реве бесследно тонули редкие голоса трезвомыслящих американцев. Либеральные профессора колледжей, преподаватели государственных школ, духовные лица один за другим прекращали безнадежную борьбу, переставали выписывать либеральные журналы и газеты. Одни погружались в мрачное молчание, другие, чтобы не вызывать подозрений даже своим молчанием, вынужденно присоединялись к "патриотическому" хору. Это было время, когда, по словам Р. Мюррея, "принцип представительного правления был отброшен в сторону, свобода слова едва ли не превратилась в пустышку и даже независимость печати была под угрозой".

Типично американская мания вешания ярлыков восходит своими корнями именно к этому периоду "красной паники". Сказать, что такой-то и такой-то — большевик, значило тогда сделать человека белой вороной и удобной мишенью для невежественных "патриотов".

Травля рабочих достигла апогея в ноябре 1919 года в городе лесопильщиков — Сентрейлии (штат Вашингтон). Тайная деятельность местных виджилянтов против уоббли уже имела здесь свою историю. Еще весной, 30 мая, когда отмечался День павших в гражданской войне, во время парада активистов Красного Креста фанатики американизма учнннлн погром в помещении местного отделения организации "Индустриальные рабочие мира". В июне они разгромили газетный киоск Тома Ласситера — слепого, который сочувствовал уоббли и продавал газету "Индастриал уоркер". Ласситера схватили и увезли за город. Там его окунули в канаву и пригрозили смертью, если он снова появится в Сентрейлии.

Когда уоббли сняли новое помещение, ассоциация стражей порядка — виджилянтская организация, созданная по инициативе местных бизнесменов, — начала выпускать бюллетени, извещавшие об опасности со стороны уоббли. Вскоре ассоциация сформировала тайный комитет для разработки детального плана изгнания уоббли из Сентрейлии.

По городу прошел слух, что готовится новое нападение на помещение профсоюза в день, когда должен был состояться парад по случаю заключения мира в Версале.

Элмер Смит, адвокат профсоюза, срочно выехал к губернатору. Уоббли выпустили листовки для жителей города с просьбой о поддержке.

11 ноября в городе состоялся парад ветеранов войны. По главной улице, переполненной толпами народа, шествовала колонна легионеров. Впереди шли начальник местного отделения почты и бывший мэр города. Они демонстративно несли свернутую кольцами веревку.

Когда колонна поравнялась с домом, где находилось местное отделение "Индустриальных рабочих мира", легионеры бросились в атаку.

Кто-то вышиб дверь, и в пустой проем устремился град пуль. Уоббли не были намерены дать расстрелять себя, как баранов. Они вооружились. В завязавшейся перестрелке три легионера были убиты, в том числе начальник городского поста Американского легиона и ведущая фигура в ассоциации стражей порядка — Уоррен Гримм.

Когда ветераны ворвались в помещение, они застали пятерых уоббли и схватили их. Шестой — Уэсли Эверест — сам ветеран, недавно вернувшийся с войны, выбежал через черный ход, преследуемый разъяренными погромщиками.

У реки Скукумчак его окружила толпа. Раздался выстрел — четвертый легионер упал на землю, получив пулю из пистолета Эвереста. Но и его сшибли с ног и, завязав на шее веревку, поволокли к зданию тюрьмы.

Когда наступила ночь, в здание тюрьмы вошла группа таинственных личностей, которые вывели Эвереста, затолкали в машину и увезли на окраину города.

Изуверы долго издевались над Эверестом. Он был кастрирован и, наконец, повешен на ферме железнодорожного моста.

После случившегося, после помпезной погребальной процессии Американский легион стал фактически хозяином положения в Сентрейлии. Были созданы отряды вооруженных людей, начальник полиции получил предупреждение, что лишится поста, если не проявит ревности в преследовании уоббли. Последовала целая серия облав. Более тысячи членов профсоюза были брошены за решетку.

Ассоциация юристов округа Люмис предупредила своих членов, что исключит из коллегии каждого, кто попытается оказать правовую помощь жертвам гонений. Царивший в Сентрейлии дух передает статья из городской газеты "Кроникл", автор которой писал: "Одно только сочувствие виновникам этой трагедии должно быть ясным доказательством того, что сочувствующий — изменник родины".

В соседнем Элме пресса вопила: "Вешать их мало!!!", в то время как в Монтесано газета "Видетт", окрестив уоббли "медноголовыми ползучими гадами", спешила оповестить читателей известием о начавшейся кампании за то, чтобы участие в профсоюзной организации "Индустриальные рабочие мира" каралось пожизненным заключением или смертной казнью.

* * *

Удивительно, как многообразно предмонополистическая Америка отозвалась в Америке XX века. Мы чувствуем все тот же дух нетерпимости и самоуправства, мы видим, как большинство тиранит, как и прежде, меньшинство, мы узнали, что самочинные организации типа комитетов бдительности продолжали существовать, когда в них, казалось бы, отпала всякая необходимость. Более того, вся эта предыдущая Америка вошла в новейшую в многократном увеличении, как гигантская тень, перспективно отброшенная историей.

Если это линчевание, так уж устраиваемое не провинциальной толпой, а всеми "стопроцентными американцами" во главе с правительством; если это комитет бдительности, так уж действующий в масштабах всей страны через многочисленные местные отделения; если это ночные облавы, так уж по всей стране и под руководством того же правительства; если это изгнание, так уж массовое, с использованием национальных транспортных средств и при всеобщем улюлюканьи "истинно американской" печати; если это было нечто такое, что виделось прежде лишь в смутных очертаниях, то после это нечто уже принимает вполне определенные зловещие черты. Так в свое время возникла, например, американская инквизиция — Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности.

Остановимся на событии, одно воспоминание о котором на либерально мыслящего американца производит удручающее впечатление. Пятнадцать месяцев с ноября 1919 года по январь 1921 года были периодом такого невиданного массового аффекта нетерпимости, аналогию которому можно было бы найти разве только в испанском средневековье.

Осенью 1919 года отдел особых расследований министерства юстиции установил, что девять десятых всех революционно настроенных лиц, проживающих в США, — иностранные рабочие. 7 ноября министр юстиции Митчелл Пальмер дал сигнал облаве на иностранцев.

В детстве Пальмер получил квакерское воспитание и, достигнув зрелых лет, был квакером с головы до пят. В девятнадцать лет он получил диплом юриста с отличием. Затем он член коллегии адвокатов в Пенсильвании, потом конгрессмен, потом вице-председатель Национального комитета демократической партии — суровый христианин делал хорошую карьеру.

В феврале 1913 года президент Вильсон предложил Пальмеру портфель военного министра. Предложение было отклонено. "Я квакер, а Соединенным Штатам Америки нужен человек, мыслящий военными категориями", — заявил Пальмер.

5 марта 1919 г. Пальмер получил портфель министра юстиции.

Пальмер ненавидел Октябрьскую революцию со всей страстью своего религиозного фанатизма. Провидение направляло его к священной войне с пропагандистами ее освободительных идей.

Рабочая иммиграция была носителем европейских революционных традиций. Европейская рабочая сила нужна была американскому капитализму позарез. Правительство и бизнесмены, наверное, поощряли бы приток новых сил, если бы иммигранты были безглавыми владельцами одних только мускулистых рук. Но у них были головы, и притом полные самых свежих идей, слишком отдающих революционным озоном!

Вскоре в апартаментах Пальмера была обнаружена бомба. Весьма вероятно, что именно в этот момент до его благочестивых ушей донеслись призывные трубные звуки, и министр юстиции решил, что час пробил. Получив от конгресса полмиллиона долларов, Пальмер развивает бешеную активность. 1 августа в бюро расследований его министерства возник отдел особых расследований во главе с Эдгаром Гувером. Три месяца ушло на изучение роли иммигрантов в распространении революционных идей в Соединенных Штатах Америки.

7 ноября, в день второй годовщины социалистической революции в России, Пальмер дал сигнал к облаве в двенадцати городах страны. Первый удар был нанесен по Союзу русских рабочих, центральные органы которого находились в Нью-Йорке, в Доме русского народа.

План облавы на Дом русского народа был продуман до мелочей. Спрятавшись в автомобилях, стоявших на парковой площадке у здания дома, агенты ждали условного знака. По команде они неожиданно выскочили из засады и ворвались в помещение союза.

Налет был завершен, когда колонна грузовиков с конфискованной литературой и двумястами арестованными отправилась в обратный путь.

Пальмеровские облавы послужили сигналом для властей штатов. Облавы охватили страну с лавинообразной быстротой.

Как и Гансена, Пальмера увенчали лаврами героя, пресса захлебывалась от похвал и единодушно утверждала, что Пальмер — "человек с львиным сердцем", задушивший "гигантский заговор".

21 декабря в нью-йоркском порту на борт "Бьюфорда" под конвоем двухсот пятидесяти солдат были доставлены двести сорок девять иностранных рабочих. Двенадцать из изгнанников оставили на берегу жен и детей, которые тщетно пытались прорваться к своим мужьям и отцам через железную решетку ворот. Корабль взял курс на Советскую Россию.

"Бьюфорд" еще находился в открытом море, а в голове министра юстиции уже созревал новый план облавы на Коммунистическую партию и Коммунистическую рабочую партию Америки. После консультаций с официальными лицами было решено выслать из страны всех иностранных членов обеих партий на основании военного "Закона об иностранцах". Джон Аберкромби, временно исполняющий обязанности министра труда, охотно подписал более трех тысяч ордеров на арест. Через четыре дня он еще раз злоупотребил своими временными полномочиями, существенно изменив правила задержания лиц, подлежащих высылке. Право арестованных на юридическую защиту было урезано.

Для облавы выбрали вторую новогоднюю ночь 1920 года. За неделю до операции Пальмер разослал секретные инструкции местным органам бюро расследований. В них предписывалось организовать с помощью тайных агентов в обеих партиях собрания коммунистов в ночь на 2 января, произвести налет и завладеть всеми документальными "уликами": экземплярами уставов, протоколами собраний, членскими книжками, учетными карточками, перепиской и т. д., арестованных же коммунистов абсолютно изолировать от посторонних. "Иностранцев обыскивать тщательно; если будет захвачена целая группа людей, их следует выстроить в шеренгу лицом к стене и обыскать".

По сигналу из центра облавы начались сразу в тридцати трех крупнейших городах страны. Не было местного отделения коммунистических партий, порог которого не переступила бы в ту ночь нога полицейского. Практически все руководители были арестованы, причем многие даже без ордера на арест. Четыре тысячи человек встретили восход солнца в тюремных камерах.

Во время облав в Бостоне, Челси, Брокстоне, Нешуа, Манчестере, Портсмуте было арестовано около восьмисот человек. Половина была отправлена на иммиграционный пункт в Бостоне, а затем на остров Дир в Бостонском заливе.

Последний переход заключенные совершили, будучи закованными в цепи. Газеты поспешили увидеть в этом факте неопровержимое доказательство того, что арестованные — опаснейшие преступники.

На острове иностранцы содержались в ужасных условиях. Их загнали, как скот, в тесное помещение, лишили самого необходимого минимума санитарных условий и отопления, полностью отрезали от внешнего мира.

Остальных четыреста человек отпустили через несколько дней, поскольку выяснилось, что арестованные никоим образом не были связаны с революционным движением. Были, например, освобождены из-под ареста тридцать девять пекарей из Линна (штат Массачусетс), схваченных во время "тайной революционной сходки". Дознание установило, что вечером 2 января они встретились, чтобы организовать… кооперативную хлебопекарню.

В штате Нью-Йорк было задержано четыреста иностранцев. С ними тоже совершенно не церемонились и обращались с самой грубой жестокостью. "Мне нанесли сильный удар в голову, — показывал впоследствии один из арестованных, — какой-то детектив сбил меня с ног, сел сверху и, надавив коленом в спину, начал с силой загибать тело назад, пока у меня не хлынула кровь из носа и рта". В Питтсбурге, располагая двадцатью ордерами, агенты схватили сто пятнадцать человек и бросили их за решетку.

В штате Нью-Джерси было произведено пятьсот арестов, но большинство арестованных пришлось отпустить за недостатком улик. Так, один из пятисот был просто "похож на радикала" (!), поэтому его арестовали на всякий случай; другой, случайно оказавшись свидетелем облавы, имел неосторожность справиться о причине переполоха, чем вызвал сильнейшее подозрение у агентов, и тоже был арестован.

И все-таки Пальмер был не первым человеком, кому пришла в голову идея облавы на рабочих. Власти некоторых штатов пришли к ней совершенно самостоятельно и раньше министра юстиции. Власти штата Иллинойс, не подозревая о стратегических замыслах Пальмера, разработали план облавы на всех инакомыслящих и наметили осуществить его в новогоднюю ночь, то есть за день до пальмеровских облав. Узнав, наконец, о грандиозном плане Пальмера, они были сильно раздосадованы — все-таки их приоритет был поставлен под сомнение. Тем не менее облава была произведена в назначенный срок. Среди двухсот задержанных оказался выдающийся лидер уоббли "Большой Билл" Хейвуд. Через день за решетку попало еще двести двадцать пять человек.

Террор на уровне штатов был еще более жестоким, хотя и, быть может, менее бросающимся в глаза. Традиционное фрондерство штатов обернулось в XX веке реакционной твердолобостью. Штаты обнаруживают ее всякий раз, когда федеральные власти, уступая национальному общественному мнению, пытаются осуществить какое-либо либеральное мероприятие. Строптивые штаты игнорируют в подобных случаях общественное мнение. Они все еще обладают значительным суверенитетом и могут не придавать ровно никакого значения тому, что по данному вопросу думает нация. Когда же центральное, правительство становится предводителем реакции, штаты значительно опережают его.

В 1917–1918 годах штаты Айдахо, Миннесота, Монтана, Южная Дакота и Небраска приняли законы против "преступной анархии" и "синдикализма", против "демонстрации красного флага и подрывной деятельности". В следующем году уже двадцать штатов приняло два первых закона, а еще через год в тридцати двух штатах были приняты законы против демонстрации красного флага.

Капиталисты и консервативные лидеры рабочих профсоюзов вкупе с "патриотическими" организациями активно содействовали практическому осуществлению этого законодательства. Было арестовано не менее 1400 человек, из которых 300 подверглись тюремному заключению.

В Чикаго были преданы суду Роуз Пастор Стоукс, "Большой Билл" Хейвуд и 83 других видных рабочих лидера. Все были посажены в тюрьму на срок от пяти до десяти лет. В Нью-Йорке судили Чарльза Рутенберга, И. Фергюсона, Джеймса Ларкина, Гарри Винницкого и Бенджамина Гитлоу. В Калифорнии из 500 арестованных 264 человека было брошено за решетку.

Только в начале 1920 года стали появляться первые признаки спада гонений. Наваждение исчезло вместе с улучшением экономической конъюнктуры, которая всегда служила для янки прекрасным живительным бальзамом, возвращающим здравый смысл. В них быстро просыпался дух аполитичного, думающего об одних только долларах, буржуа, и они торопились занять свое место под теплым душем экономического бума. К тому же рабочее движение получило такой удар, от которого ему не скоро предстояло оправиться.

Пожалуй, только квакер с портфелем министра юстиции не знал покоя. Ведь он был одним из тех немногих людей в Америке, суровый религиозный дух которых не могли смутить никакие колебания конъюнктуры. Да и какие там колебания конъюнктуры, когда приближался пролетарский праздник 1 Мая! Видения, одно страшнее другого, преследовали его по пятам.

В апреле 1920 года он приказал отделу особых расследований опубликовать сообщения о заговоре, якобы назначенном на 1 мая с целью физического уничтожения всех высших государственных чиновников. Пальмер пророчил всеобщую забастовку, повсеместное разрушение государственных учреждений, наконец, государственный перевороти признание Советской России.

И снова мракобесие затмило показавшиеся было в Соединенных Штатах признаки рассудка. Газеты перепечатывали прорицания правительственного звездочета под аршинными заголовками. Повсюду на местах полицейские силы были приведены в состояние боевой готовности. Общественные здания, церкви, резиденции политических деятелей и деловых людей охранялись усиленными нарядами полиции. Одиннадцать тысяч полицейских Нью-Йорка были поставлены на круглосуточное дежурство, общественная библиотека, вокзал Пенсильванской железной дороги и главный почтамт окружила стража. В стратегически важных пунктах Бостона стояли автомашины с пулеметными расчетами, солдаты дежурили у общественных зданий и городской тюрьмы. В Питтсбурге днем и ночью, дежурил, не смыкая глаз, взвод гранатометчиков. В Вашингтоне стража стояла по всему городу.

Наконец, наступил май, которого ждали, как космической катастрофы, и оказалось, что предсказания Паль-мера представляли собой лишь плод его неумеренного воображения.

В начале 1921 года сенат занялся расследованием деятельности министра юстиции. Пальмер сделал следующее заявление: "Я не считаю себя обязанным раскаиваться в том, что было сделано министерством юстиции. Я горжусь его деятельностью. С глубоким удовлетворением и чувством гордости я оцениваю результаты проделанного. И если, как я уже говорил, некоторые из моих агентов… проявили некоторую грубость и жесткость, то есть, я хочу сказать, не церемонились с этими иностранными смутьянами, вознамерившимися среди бела дня порушить их религию, семейный очаг и нацию, то, я думаю, это не столь важно, если особенно иметь в виду, что в общем их деятельность принесла стране много полезного".

Сенат не принял никакого решения по делу Пальмера, а в 1923 году и вовсе запретил заниматься каким-либо расследованием его деятельности.

Так закончилась эта Варфоломеевская ночь по-американски.

* * *

Наступил день, и глазам нации предстала картина сокрушительного разгрома, при виде которой капиталисты с удовольствием потирали руки, предвкушая безоговорочную капитуляцию рабочих, а "незваные пришельцы" молчали, стиснув зубы.

Рабочее движение лишилось лучших лидеров. Было почти наголову разбито и никогда уже не оправилось от удара самое боевое профсоюзное объединение в стране — "Индустриальные рабочие мира". Но ценой предательств выжила консервативная Американская федерация труда.

Разгромив боевой отряд американского рабочего движения, капиталисты не пощадили затем и своего союзника в борьбе с большевизмом — АФТ. Опираясь на массовые "патриотические" организации, они повели энергичную и успешную кампанию за проведение в жизнь "американского плана". Это был план узаконения "открытых предприятий", в которых профсоюзы переставали играть роль посредников между рабочим и нанимателем, план полной ликвидации коллективных договоров, давший судам полную свободу издавать предписания о запрещении забастовок. Удары, которые АФТ с таким усердием наносила по большевизму, теперь градом посыпались на нее. Среди победителей и побежденных она оказалась в самом неловком и жалком положении. Ее лидеры, чуть не плача, били себя кулаками в грудь и возмущенно доказывали, что они "свои", что они за сотрудничество, за американизм, против большевизма! Джон Льюис, Сэмюэль Гомперс устно и печатно обрушивались на марксизм и слали проклятия по адресу Советской России. На конференциях АФТ составлялись аналогичные резолюции. Лидеры некоторых профсоюзов в своем усердии доходили до того, что устраивали по собственному почину ловлю "красных" внутри своих профсоюзов.

Лишенные своих вождей, стачки рабочих теряли свою эффективность. Все чаще они заканчиваются поражением рабочих или зыбким компромиссом. С 1922 по 1926 год предприниматели выигрывали большинство стачек. Поэтому их количество быстро падает. Квалифицированные рабочие, видя, что федерация, которая прежде казалась им надежной твердыней труда, в действительности была колоссом на глиняных ногах, массами покидают профсоюзы.

Чтобы приостановить приток иммигрантов, в 1921 и 1924 годах конгресс принимает законы, ограничивающие въезд рабочих, прежде всего из стран Восточной и Южной Европы.

Последствия "красной паники" оказались пагубными также и для либерально мыслящей интеллигенции.

Невольно вспоминаешь "грозный круг", о котором писал де Токвиль, когда читаешь отчаянные строки из книги "Поведение толпы", написанной как раз в 1920 году Эвереттом Мартином — американским социологом. В них отразились и жуткое состояние интеллектуального одиночества и невесомости американского интеллигента, и таинственная сила арифметической философии массы, признающей только унифицированные характеры.

"Каждый принужден говорить так, как говорит толпа, думать так, как думает толпа, все истолковывать так, как истолковывает толпа. Все, что есть в человеческой душе оригинального, редкостного, утонченного, загадочного — душится. Если вы хотите добиться чего-то в этот век прогресса, вам нужно лезть из кожи вон, чтобы все видели, какой вы простой смертный. От вас требуют постоянно стать на одну из двух точек зрения, которые правильны лишь наполовину, менять любимую музыку на модный танцевальный ритм, есть ножом духовную пищу, драпироваться в флаг доминирующей партии. Иными словами, вы должны быть стопроцентным человеком толпы.

Последствия этого обычно таковы, что личность перестает принадлежать себе… Она проводит время, играя предустановленные роли, и пробавляется скопированными добродетелями и поношенными истинами".

В 1920 году в Бостоне появилось "Общество стражей и опекунов", учредители которого присвоили себе право надзора над литературными изданиями. Когда на их взгляд вышедшая книга или журнал нарушали существовавшие законы, они уведомляли об этом торгующие фирмы и намекали, прямо или косвенно, что, если данная публикация поступит в продажу, они будут подвергнуты судебному преследованию. Подобные уведомления посылались, как правило, некоему Трейси — посреднику книготорговых фирм Бостона и Новоанглийской газетно-издательской компании, а тот информировал соответствующим образом книготорговцев.

В результате продажа журналов и книг, не получивших одобрения самовольных "стражей и опекунов" бостонской нравственности, наталкивалась на большие трудности. Немногие дельцы, особенно дорожившие своей репутацией, были склонны идти на риск, если даже знали, что доводы бостонских "опекунов" смехотворны. Страх перед хлестким ярлыком и резиновыми законами о подрывной деятельности парализовал многих, и "опекуны", отлично зная свою силу, безнаказанно диктовали свою волю.

В 1926 году общество привлекли-таки к суду. Но "опекуны" на суде держались нагло, как бы понимая все значение взятой ими на себя добровольно миссии, и упорно твердили, что и впредь будут непримиримы к предосудительной литературе.

В 1930 году городской суд Бостона по заявлению "опекунов" предъявил Джеймсу Дилейси — владельцу книжного магазина, помещавшегося рядом с Гарвардским университетом, — обвинение в продаже произведений писателя Бернарда де Вото. Де Вото писал тогда: "Теперь остается лишь насладиться ароматом этой несравненной тупости. Уже одно название общества потешно донельзя. Ассоциация столь абсурдная может быть только забавным зрелищем… И тем не менее за десять лет своего существования она стала только еще более назойливой и грубой… Не обладая ровно никакими официально признанными полномочиями, она уже много лет занимается цензурой литературы в Бостоне".

В двадцатые годы ставились под сомнение даже элементарные гражданские права. Штаты один за другим принимали законы, предписывавшие школьным учителям приносить присягу на "верность родине".

С 1923 по 1927 год в шестнадцати штатах были приняты законы, касающиеся школьных программ по общественным предметам. От преподавателей требовалось "вложить в души учеников… подлинный образ Соединенных Штатов Америки, любовь к родине и преданность принципам американизма".

Различные шовинистические организации подвергают существующие школьные учебники резкой критике и требуют переписать заново американскую историю, которая в "правильном свете отражала бы идеалы и устремления, за которые боролись и приносили себя в жертву основоположники нашего государства".

В школах исследовали детские души "патриотическими" зондами. На школы начинают смотреть как на передовую линию "патриотической" обороны. Нерушимая преданность американскому образу жизни, превращаясь в правовое понятие, звучит убийственной насмешкой над американской конституцией, провозглашающей право народа свободно менять форму общественного устройства.

* * *

"Хотя с тех пор прошло много лет и обстоятельства, способствовавшие истории 1919 года, никогда уже в точности не будут воспроизведены, даже стороннему наблюдателю ясно, что общественная жизнь в США по-прежнему имеет все необходимые элементы для очередного "красного страха". "Нужен только толчок", — писал десять лет назад Роберт Мюррей.

Эти слова и по сей день не утратили актуальности. Независимо от того, испытают или нет Соединенные Штаты Америки это состояние массового аффекта, американцы с их унифицированным мелкобуржуазным мышлением по-прежнему предоставляют правящей элите возможность управлять своими настроениями и эмоциями с помощью одного-единственного пропагандистского "электрода", искусно вживленного в их сознание.

"Черный легион" действует

Совещание близ Финдлейтер Темпл закончилось. Мужчины построились повзводно и по команде бросились к грузовикам.

Очередная ночная кампания "Черного легиона" началась.

Через некоторое время к темному заброшенному пустырю в окрестностях Детройта подъехали два головных автомобиля. Остальные, по-видимому, застряли у разводного моста через реку Руж.

Семеро спрыгнули на землю и стали негромко переговариваться, то и дело поглядывая в сторону дороги. Ждали остальных, и прежде всего автомобиль с черными балахонами, веревкой и прочим линчевательским реквизитом.

— Сдается мне, они заблудились, — проговорил "полковник" Гарвей Дэвис, обращаясь к соседу — долговязому созданию с острым крысиным лицом. И, повернувшись к плотному крепышу, стоявшему сзади, приказал:

— Дин, давай его сюда!

В руках Дина появилось по пистолету, и он направился к одному из автомобилей.

— Пул! Вылезай!

На землю спрыгнул и тотчас оказался в плотном кольце молодой рабочий.

— Слушай, Пул, в последнее время ты что-то стал частенько побивать свою жену. А теперь она в больнице: у нее сломано ребро, — сказал "полковник".

— Вы ошибаетесь. Я не бью ее. А в больнице она потому, что ждет ребенка, — возразил Пул.

Но "полковника" явно не интересовало, что скажет Пул. Он дал Дину условный знак и тот, бешено нажимая сразу на два спусковых крючка, выпустил в жертву восемь пуль. Еще три добавил его спутник Урбан Ли.

Чарльз Пул, член профсоюза в Детройте, упал мертвым.

Машины тронулись в обратный путь.

Вернувшись в город, убийцы зашли в пивной бар и выпили в честь "хорошо проведенного дела".

"Держите язык за зубами, иначе вы получите то же, что и этот Пул, — сказал на прощанье "полковник", и все разошлись по домам.

Через десять дней, 22 мая 1936 г., об этом событии сообщили газеты. Трагедия взволновала тысячи американцев. О "Черном легионе", за которым волочилась трехлетняя цепь кровавых преступлений, узнали все. Члены этой подпольной организации наряжали себя в черное облачение и напяливали на головы балахоны с зловещим изображением черепа и костей. Допрос шестнадцати убийц Чарльза Пула показал, что "Черный легион" был ярко выраженной политической организацией, объявившей крестовый поход против коммунистов, негров, католиков, евреев и иностранцев. Организация была построена на полувоенной основе и действовала в промышленных районах, заручившись поддержкой отдельных представителей власти.

Жители штатов Мичиган, Огайо и других, которых терроризировал легион, узнали, наконец, организаторов многочисленных убийств, избиений плетью, взрывов бомб в помещениях профсоюзов, поджогов рабочих жилищ, распространения провокационных листовок, преступлений, оставшихся неразгаданными в течение более чем трех лет.

Джон Беляк, молодой и энергичный активист АФТ, был найден изрешеченным пулями 15 марта 1934 г. посреди дороги в десяти милях от Монро (штат Мичиган). Накануне этого злодейского убийства он организовал удачную забастовку — предприниматели вынуждены были уступить и согласиться на увеличение заработной платы.

Вечером, перед тем как уйти из дому, Беляк сказал жене, что у него назначена встреча с Биллом Муром, десятником, считавшимся среди членов профсоюза человеком самого консервативного склада ума. Как стало известно позже, в тот же день Билл Мур принимал участие в очередной сходке "Черного легиона".

Весной 1935 года рабочие Детройта выдвинули кандидатуру своего товарища Мориса Шугара на пост главного судьи города. Здесь впервые сложился широкий пролетарский фронт из рабочих местного отделения АФТ, коммунистов, независимых профсоюзов и большинства других рабочих организаций.

Заключительный этап предвыборной кампании должен был проходить 30 марта в здании Северной школы. Городской отдел образования отказался сдать помещение рабочим, мотивируя свое решение тем, что на митинге "будут принимать участие коммунисты". После острой борьбы либеральный городской судья издал судебное постановление, которое предписывало отделу образования разрешить рабочим провести свою кампанию в зале школы.

В тот же вечер, когда рабочие собрались в школе, члены "Черного легиона" организовали тайную встречу и разработали план действий. Один отряд должен был отправиться в рабочий квартал и предать огню жилища рабочих. Другой получил задание сорвать митинг. Двум легионерам поручили перерезать электрические провода, в то время как шестеро должны были войти в зал и забросать его бомбами с зловонными газами, когда погаснет свет. Были приготовлены фальшивые листовки, которые решили разбросать в зале во время всеобщего замешательства.

Первый отряд выполнил всю операцию до конца. Во всем остальном план провалился из-за незадачливости его исполнителей: были перерезаны по ошибке резервные провода. На следующий день сторож школы сообщил об этом Шугару и передал ему пачку листовок, найденных им в школе. Листовки были провокационными и предназначались для дискредитации коммунистов и рабочего кандидата. В них говорилось:

"Товарищи! Подымайтесь против капиталистического правительства! Сбрасывайте хозяев, убивайте тиранов! Неужели вы хотите жить, как скоты, и получать пинки от капиталистов до самой могилы? Их нужно доконать прежде, чем они сделают это с вами.

Негры! Подымайтесь против ваших белых угнетателей! Все мы равны, и вы имеете право на равные возможности с белыми. Мы даем вам эту возможность. Чтоб внести свой вклад, вы должны избрать Мориса Шугара главным судьей. Это позволит нам вести борьбу изнутри, чтобы уничтожить эту ненавистную форму правления.

Коммунистическая партия Америки".

После этого каждый раз, когда городской комитет по делам образования отказывался предоставить рабочим помещение школы, он ссылался на эти "коммунистические" листовки, хотя последние были очевидным подлогом.

В одном из своих обращений после разоблачения "Черный легион" писал:

"Все патриоты Америки должны объединиться, чтобы отразить ужасную угрозу коммунизма. И так уже, благодаря тонким интригам коммунистов, на любого антикоммуниста поглядывают с подозрением. Безвинные люди брошены за решетку, мужественных полицейских увольняют с работы, и вот, хорошо налаженная организация, выполнявшая задачи, от которых отмахивалось правительство, разбита…

Но ответьте, почему это так много граждан считают своим долгом вступить в эту организацию? Да потому, что с тех пор как мисс Перкинс стала министром труда, ни один иностранный смутьян не был выслан из страны! Оно и понятно — ведь правительство поддерживает колледж "Содружество народов" — школу коммунистической подготовки в Арканзасе!"

Каждый вступавший в организацию приносил торжественную клятву. О социальной принадлежности ее членов и их умственном горизонте лучше всего говорят ее содержание, тон и стиль:

"Именем воздающего бога и карающего дьявола, силами света и тьмы, добра и зла, под черным сводом неба — символом расплаты — освящаю мое сердце, мозг и члены и клянусь силами неба и ада отдать всего себя служению под началом командиров, и никакая опасность не помешает мне выполнять их приказы.

Я буду делать все, что в моих силах, для того чтобы уничтожить анархистов, коммунистов, католиков и их соучастников.

Я торжественно клянусь, что не предам товарищей, но скорее дам подвергнуть себя всем мукам, какие только может придумать человек, чем нарушу хотя бы одно слово из этой клятвы. Если же я нарушу ее, я буду молить воздающего бога и карающего дьявола вырвать из моей груди сердце и сжечь его в серном пламени, размозжить голову и разбросать мозг по земле, распороть живот и кишки скормить стервятникам.

Пусть раздробят камнем мои члены и искромсают на мелкие части, чтобы стервятники могли съесть их.

И, наконец, пусть душу мою предадут мукам, а тело бросят в расплавленный металл, чтобы горело в адском пламени, и пусть муки мои будут длиться вечно во имя бога, нашего создателя, аминь".

Несмотря на то что деяния "Черного легиона" всплыли на поверхность, эта организация не была ликвидирована, а, несколько видоизменившись, продолжала функционировать. К тому же скоро стало известно о существовании целого сонма террористических организаций, действовавших в разных концах страны: "Серебряные рубашки", "Крестоносцы", "Партия христиан Уильяма Пелли" и многие другие.

В Мичигане помимо "Черного легиона" орудовали "Рыцари на колеснице" — организация, действовавшая под лозунгом "борьбы с коммунизмом и укрепления основ гражданственности". Рабочие города Линкольн-Парк подозревали, что террористы из этой организации убили 22 декабря 1933 г. Джорджа Марчука — секретаря местного профсоюза.

В том же штате в 1937 году появились новые организации виджилянтов, созданные по инициативе местных активистов республиканской партии и руководителей постов Американского легиона. В Гранд-Рапидсе они открыто призывали создать специальные вооруженные силы, которые были бы независимы от милиции штата и единственной обязанностью которых было бы подавление забастовок. В Флинте виджилянты создали Лигу закона и порядка, подчинившую себе городской совет и поставившую на пост шефа полиции угодного себе человека. В Монро мэр вооружил толпу, которая изгнала активистов Конгресса производственных профсоюзов из города и рассеяла рабочие пикеты у завода компании "Рипаблик стил плант".

Тридцатые годы были периодом значительного усиления центральной власти. В обстановке чрезвычайного замешательства и разочарования, которые охватили страну во время кризиса, нужна была энергичная централизующая сила, и Рузвельт как нельзя лучше воспользовался столь ценной в условиях этой страны возможностью. Наделенный громадными полномочиями, президент проводил в жизнь мероприятия, исходившие прежде всего из интересов монополистической буржуазии, но которые не могли не учитывать в тот период интересов рабочего класса — от этого зависела судьба американского капитализма. Массы городской мелкой буржуазии были предоставлены самим себе, хотя они пострадали от кризиса не меньше, если не больше, чем рабочие. Поскольку с рабочим классом больше уже нельзя было не считаться, за ним было признано право на организацию, на забастовку, на коллективный договор и социальное обеспечение.

Социальные мероприятия федерального правительства крайне раздражали мелких буржуа. Они не находили никакого объяснения тому, что они — "признанный историей оплот демократии и американизма" — задыхаются в крысиной индивидуалистической гонке конкуренции, в то время как правительство отступает перед коллективным напором рабочих и улучшает условия их жизни. Неслыханным с их точки зрения было также энергичное вмешательство правительства в экономику. В этом причина массового виджилянтизма тридцатых годов.

На Севере и Юге, Востоке и Западе — всюду действовали виджилянтские организации. В знакомом нам уже Сиэтле комитет бдительных был организован, когда моряки объявили забастовку в 1936 году. Комитет издал особый бюллетень, который следующим образом инструктировал своих членов:

"Приготовьтесь действовать с жестокостью, когда в этом будет надобность. Помните, ничто не охлаждает так быстро пыл толпы, как хладнокровная зверская жесто кость, совершаемая быстрой, смелой и тренированной рукой.

Неплохо запастись консервированными продуктами и оружием для членов вашей семьи и позаботиться о том, чтобы ваша семья находилась где-нибудь в надежном помещении, вместе с семьями ваших товарищей по подразделению. Договоритесь заранее с женой или родственниками о месте встречи на случай, если ваш дом будет разрушен или отрезан".

Опрос общественного мнения в августе 1937 года показал, что виджилянтизм имел широкую опору. На вопрос: "Одобряете ли вы деятельность граждан, называемых виджилянтами, которые появились в последнее время в районах забастовок" — положительный ответ дали 22 % опрошенных в штатах Новой Англии, столько же в среднеатлантических штатах, 28 % — в штатах Центрального Запада, 31 % — на Юге, 19 % — в районе Скалистых гор, 34 % — в тихоокеанских штатах.

Война скорпионов

Вместе с неожиданной смертью Ф. Рузвельта, последовавшей незадолго до конца второй мировой войны, закончился тринадцатилетний период реалистического курса в американской политике. Советские и американские солдаты на Эльбе еще обменивались импровизированными сувенирами, а в Вашингтоне уже с волнением ждали первого испытания атомной бомбы и всерьез обсуждали возможность войны с Советским Союзом. В послании конгрессу 6 сентября 1945 г. преемник Рузвельта — Трумэн настаивал на введении всеобщей воинской повинности.

Во внешней и во внутренней политике снова, как и после первой мировой войны, возрождался дух мелкобуржуазного догматизма или то, что американский социолог Д. Белл называет "классическим стилем" американской политики. "Стремление к "действию", к достижению желаемого результата во что бы то ни стало — вот главная черта американской традиции. Морализирование на тему о грехе и греховной природе человека мешает видеть социальные причины наших неудач… Американцам никогда не приходилось учиться искусству ждать, рассчитывать исторической меркой… До сих пор имеется мало свидетельств того, что американская внешняя политика направляется чувством истории и точным учетом социальных факторов", — констатирует Д. Белл.

Идеология американского правящего класса до сих пор еще не вполне достигла той степени утонченности и гибкости, которая в иных капиталистических странах дает широкую свободу политического маневра и наилучшим образом обеспечивает интересы системы. Это — догматическая идеология, ее арсенал состоит из одной безнадежно устаревшей метафизической, мелкобуржуазной по происхождению идеи об исключительности американского образа жизни и его "всемирно-исторической роли". Тем не менее эта примитивная мысль по-прежнему служит священным руководством к действию для американских политических деятелей, которые возвели ее в ранг универсального закона истории.

Крайняя агрессивность американской внешней политики послевоенного периода была естественным продолжением такой же крайней агрессивности правительства по отношению к оппозиции. Федеральное бюро расследований, Комитет палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности и Комитет Сената под председательством Маккарэна предприняли травлю "коммунистических агентов" с той первобытной грубостью и с тем лицемерием полуцивилизованных иезуитов, какими отличаются только органы национальной безопасности в США.

Осенью 1947 года перед Комитетом палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности предстали десять видных актеров и деятелей Голливуда. Их обвинили в пропаганде "коммунистических взглядов" посредством кино и присудили к тюремному заключению и штрафу.

В 1947–1948 годах министерство юстиции и Комитет палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности начали в широких масштабах составление "черных списков". В течение двух лет в них оказалось 768 различных общественных и профсоюзных организаций.

20 июля 1948 г. двенадцать лидеров Коммунистической партии Америки, в том числе Ю. Деннис, В. Томпсон и У. Фостер, были арестованы по обвинению в участии в "заговоре" с целью "свержения правительства США силой". Девять месяцев продолжалось судилище, на котором вся аргументация в пользу обвинения состояла из цитат, выуженных из работ теоретиков марксизма, а свидетели обвинения были набраны из ренегатов и платных агентов ФБР. Но самым беспрецедентным событием судебного процесса было вынесение приговора, отправившего за тюремную решетку шестерых защитников обвиняемых.

В августе 1950 года был принят закон Маккарэна, по которому "агенты иностранной державы" — формулировка, которая позволяла самое широкое толкование, — должны были зарегистрироваться как таковые. За отказ от регистрации виновные подлежали тюремному заключению сроком до десяти лет и штрафу.

"Отец атомной бомбы" Роберт Оппенгеймер был снят в 1955 году со всех своих постов и обвинен в нелояльности. Инквизиторы повели расследование дела знаменитого физика, заключавшегося в "оппозиции созданию водородной бомбы и связях с коммунистами". Хотя судьям не удалось доказать вины Оппенгеймера, он не был реабилитирован ввиду "доказанной существенной испорченности его характера" и "связей с известными коммунистами… которые далеко выходили за разумные пределы осторожности и сдержанности".

Когда знакомишься с обстоятельствами дела Оппенгеймера и читаешь нравоучительные речи его высоконевежественных судей, на ум невольно приходит "Современная идиллия" великого сатирика Салтыкова-Щедрина. "Я знаю, — заявляет один из главных ее персонажей, — что система, допускающая пользование услугами заведомых прохвостов в качестве сдерживающей силы относительно людей убеждения, существует не со вчерашнего дня. Из человека — положим, заблуждающегося, но в идейном смысле все-таки возвышающегося над общим уровнем, делают загадку, и угадывание этой загадки предоставляют прохвосту… Разве невежественный прохвост может возвыситься до постижения… сложных и трудных явлений. — Нет, он только будет выкрикивать бессмысленное слово и, под его защитою, станет сваливать в одну кучу все разнообразие аспираций человеческой мысли".

"Сейчас, когда нам угрожает тысяча ловушек техники и механизация человека, мы должны больше, чем когда-либо, требовать свободы личности, а не подчиняться слепо и безоговорочно тому, что обычно считается правильным и несомненным, — говорил своим судьям Оппенгеймер. — Больше, чем когда-либо, мы должны заботиться о человеке. Мы видим настойчивую необходимость в новых связях между людьми. Я боюсь того, что мы переживем: мы живем в домах и не знаем соседей, все мы чужды друг другу. Мы должны избавиться от скрытничанья и больше доверять людям".

Патологический, преувеличенный страх перед "коммунистической угрозой" парализовал моральный дух американцев. В стране устанавливалась система всеобщей слежки. Выросли целые легионы платных и добровольных соглядатаев, тайно следивших за умонастроением и образом мыслей американцев в тысячах учреждений. В одном лишь государственном департаменте в 1955 году действовало более тысячи осведомителей; циркуляр государственного секретаря от 15 апреля 1954 г. вменял всем служащим госдепартамента в обязанность информировать администрацию о настроениях друг друга.

"Страна, которая, подобно древним Афинам, смотрит на прихлебателей, паразитов, льстецов, как на исключения, противоречащие народному разуму, как на юродство, — такая страна есть страна независимости и самостоятельности, — писал К. Маркс. — Народ же, который, как все народы доброго старого времени, право думать и высказывать истину предоставляет только придворным шутам, может быть только народом зависимым и обезличенным".

* * *

Существенным недостатком современных американских социологических исследований правого экстремизма в США является резкое различие, которое они проводят между правыми движениями и официальным правопорядком. Такие американские социологи, как Д. Белл, С. Липсет, Т. Парсонс, Д. Рисмен, Р. Хофстадтер, склонны недооценивать значение того факта, что плоть и кровь американской государственной системы — целая армия правительственных служащих и политических деятелей самых разных рангов — несет в себе богатый запас наследственных признаков домонополистической эпохи. Мелкобуржуазный взгляд об исключительности американской общественной системы все еще определяет образ мыслей этих людей, что безусловно проявляется в том, какими методами они защищают интересы буржуазной системы в целом и крупного монополистического капитала в особенности. Новейшая история Соединенных Штатов Америки доказывает, что эти интересы защищаются догматически, на мелкобуржуазный манер "прямого действия", сильно напоминающий тактику фашистских режимов.

В наиболее полном виде эти методы проявились в нынешнем столетии дважды, и каждый раз они были вульгарной, панической реакцией мелкобуржуазного ума на очередной успех социализма; первый раз — реакцией на победу Октябрьской революции в России ("красная паника") и второй раз — реакцией на появление после второй мировой войны целого ряда стран, пошедших по пути строительства социализма.

Американский политический порядок похож на раздвижное кресло: в одно время он может быть террористической диктатурой, в другое — буржуазной демократией классического типа. Все зависит от обстоятельств.

Иное дело — Европа. История итальянского и немецкого фашизма доказывает, что установление террористического режима в европейской обстановке требует в качестве обязательного условия полной ликвидации прежнего политического порядка со всеми его буржуазно-демократическими институтами и учреждениями.

* * *

Соединенные Штаты Америки — страна чрезвычайно плодовитая на мелкобуржуазные движения фашистского типа. Для послевоенного периода это так же верно, как и для предыдущего, который мы уже рассмотрели.

"Джентльмены, вы альфа и омега Америки, вы согласитесь со мной, что угроза коммунистической опасности велика как никогда. Времени осталось мало. Мы еще не погибли, но уже стоим на решающем распутье", — так охарактеризовал современный политический момент Роберт Уэлч на учредительном заседании "Общества Джона Бэрча" 8 декабря 1958 г.

"Железный малый" Голдуотер, так же как и Уэлч, не питает никаких иллюзий относительно смысла происходящих в мире событий. Он смотрит на ядерное оружие с сугубо практической точки зрения и в одном из своих сочинений всерьез развивает мысль об атомной бомбе как прогрессивной вехе военной истории. Тем не менее проблемы внутренней политики по-прежнему "терзают" правых экстремистов. "Москва внушает мне меньше страха, чем Вашингтон и центральное правительство", — признается Голдуотер, мечтающий отсечь от континента весь восточный район страны и пустить его по воле волн.

"Хотя политическая жизнь в Америке редко сотрясалась острыми классовыми конфликтами, она постоянно служила ареной для необычайно рассерженных умов", — пишет Р. Хофстадтер. В настоящее время в Соединенных Штатах существует до двух тысяч преимущественно мелких ультраправых организаций. Поскольку они не отличаются друг от друга принципиально, достаточно будет остановиться на самой крупной из них — "Обществе Джона Бэрча".

"Из всех демагогов, когда-либо появлявшихся на политической арене Америки, Уэлч наиболее бесцветен, наиболее скрытен, наиболее уязвим, — пишет М. Шервин, автор специального исследования о движениях американских ультра. — И все же там, где он выступает со своими речами, происходит резкое размежевание людей на два враждебных лагеря".

Уэлч — "человек дела". "Одно из двух: или работать, или петь с русского голоса" — вот политическая "мудрость", которую он настойчиво внушает своим последователям. Считающий демократию "обманом", Уэлч построил организацию на началах военной дисциплины и наделил себя непререкаемой властью.

Излюбленная тактика бэрчистов — проникать в любую организацию для распространения своих взглядов. На церковных митингах, политических собраниях и публичных форумах фигура бэрчиста, дающего "достойную отповедь" предыдущему "прокоммунистическому" оратору, не редкость. Поскольку они давно уже махнули рукой на Вашингтон как на "прибежище предателей, деморализованных коммунистической пропагандой", каждая политическая акция федерального правительства, если она продиктована сколько-нибудь трезвыми соображениями, встречается ими в штыки. Они организовывают шумные кампании и митинги "по борьбе с предательским совещанием в верхах" или "с предателями, живущими на государственный счет", или "за привлечение к ответственности Эрла Уоррена" и т. д. Политические деятели и редакторы газет, считающие своим долгом выступать против экстремизма, часто находят среди своей корреспонденции письма бэрчистов, полные глупейших нравоучительных сентенций или угроз. Помимо писем бэрчисты используют телефонные разговоры, которые дают, по их убеждению, больший психологический эффект.

Политические деятели в Вашингтоне нередко получают так называемые "вразумляющие открытки" бэрчистов. В 1960 году государственный секретарь К. Гертер получил открытку следующего содержания: "Кастро — коммунист, Трухильо — антикоммунист. На чьей вы стороне?" Накануне планировавшегося парижского совещания в верхах президент Эйзенхауэр получил открытку с прямой угрозой: "Уважаемый президент Эйзенхауэр, если вы поедете, то лучше не возвращайтесь". "Одно из многих прискорбных обстоятельств в борьбе со злом, угрожающим нашей цивилизации, состоит в том, что быть слишком цивилизованным для нас равнозначно, поражению", — заявил Уэлч в ответ на возражения некоторых бэрчистов по поводу слишком угрожающего тона письма к президенту.

Каждый месяц члены "Общества Джона Бэрча" заполняют придуманные Уэлчем отчетные бланки, дающие представление о проделанной бэрчистом работе. Лидеры местных организаций отправляют их затем в штаб-квартиру Уэлча в Бельмонт (штат Северная Каролина). Уэлч любит подчеркивать, что он проводит много времени за изучением этих отчетов.

"Для какой-нибудь деятельной дамы из Вишиты (штат Канзас) или независимого фабриканта водопроводных труб из Северной Каролины "Общество Джона Бэрча" дает прекрасную возможность вносить ежедневно свой посильный вклад в дело борьбы с "коммунистами"", — пишет американский исследователь движения правых в США А. Уэстин.

Как и все прочие движения правого толка, бэрчисты выступают в роли "нравственных реформаторов", причем многие из рядовых бэрчистов искренне верят в полезное значение их деятельности. "Главная цель "Общества Джона Бэрча", о которой не стоит забывать его членам, — постоянно "учит" Уэлч, — состоит в том, чтобы всеми способами, как личным примером, так и наставлением, содействовать тому, чтобы вернуть нравственным ценностям их высший смысл как руководства для поведения отдельных людей и целых наций".

Участие в организации, где все придерживаются одинаковых взглядов и постоянно доказывают готовность постоять за них любой ценой, где все производят внешнее впечатление людей нравственно цельных и морально безупречных — впечатление очень выгодное на общем фоне упадка нравов, — наполняет жизнь многих американцев смыслом и значением. В организации, как им кажется, они обретают душевное равновесие, которого их лишило общество, похоронившее личную инициативу и независимый индивидуализм буржуа. Американские социологи М. Чеслер и Р. Шмук, наблюдавшие в декабре 1961 года деятельность одной из местных групп правых на Среднем Западе, пишут, что на собраниях члены группы ведут себя непринужденно, естественно, как правило, преисполнены самых дружеских чувств друг к другу. Они приятельски хлопают друг друга по плечу и обмениваются крепкими "мужскими" рукопожатиями при встрече, с живейшим интересом расспрашивают друг друга о делах.

Но поскольку этический идеал правых заимствован из предыдущей эпохи, их движение неизбежно ведет к лицемерному иезуитизму и террору. Суровая этическая самодисциплина пуританской общины была органической формой определенных общественных отношений. Чтобы следовать пуританским принципам в условиях современной Америки, нужно обладать не только исключительной ортодоксальностью, но и незаурядной решимостью, способностью противостоять соблазнам нового века. Поскольку такие личности встречаются всегда в виде исключения скорее, чем правила, личная неспособность рядового представителя правых к суровой самодисциплине из чисто идеальных побуждений подсознательно компенсируется перенесением предъявляемых к нему этических требований на инакомыслящих. Вся сумма энергии, необходимой для сознательного самоограничения, обрушивается на других, благодарящему достигается успокоительное чувство выполненного долга. В этом реакционный смысл терроризма и нетерпимости в Америке нынешнего столетия.

"Общество Джона Бэрча" пока еще не предпринимает широких террористических акций, для этого оно слишком немногочисленно и непопулярно. Многочисленные идеологические конфликты, в которые вступают его местные отделения, разбросанные в Южной Калифорнии, Техасе и на Среднем Западе, с учреждениями и лицами либерального направления, не завершаются поэтому террористическими расправами. Но поскольку отсутствует возможность преодолеть разрыв между идеалом и действительностью жестким волюнтаристическим действием, каждый конфликт превращается в крошечную провинциальную трагикомедию, персонажи которой делают страшные разбойничьи ужимки, но не производят должного эффекта.

Американский социолог А. Бройлз характеризует эти конфликты по 1) тону; 2) преследуемой их участниками цели; 3) характеру эволюции конфликта и 4) характеру его завершения.

1) Поскольку определенная группа правых видит в антагонистической группе, попирающей "святые этические ценности", людей, которые преследуют незаконные цели незаконными средствами, она считает себя вправе не брезговать никакими средствами для достижения собственных целей.

2) Из догматического характера идеологии правых вытекает крайняя нетерпимость к противной стороне. Считается, что цели противной стороны настолько несовместимы с целями правых, что нет решительно никакой надежды на соглашение Поэтому вся кампания преследует только пропагандистские цели.

3) Конфликт разражается, как только одна сторона разоблачает "подлинные" замыслы другой. Следует взаимный обмен крайне резкими выпадами, накал страстей возрастает с лавинообразной быстротой.

4) Неожиданно конфликт заканчивается на самой высокой ноте и к нему больше не возвращаются. Обе стороны отходят на исходные позиции, поздравляют себя с "победой" и готовятся к новой борьбе.

* * *

Правые отличаются феноменальным самомнением. Они ведут себя, как люди, открывшие абсолютную истину, и высокомерно презирают тех, кто неосмотрительно поднимает их на смех.

Воистину, они достигли той степени блаженства, о которой может только мечтать философ, одолеваемый вечными сомнениями, — на все "проклятые вопросы века" у них всегда наготове прямой и ясный ответ. Мировоззрение правых заключается в том, что земной шар, если не вся вселенная, кишит мириадами "коммунистов", плетущих бесконечные сети заговоров. Их мышление имеет поразительное сходство с мышлением первобытного человека, который, населив мир сонмами духов, любое явление природы объяснял их деятельностью, так что никакая загадка не могла поставить его в затруднительное положение.

Социальной опорой правых движений являются живые носители тех форм производства, которые отодвигаются капиталистическими корпорациями на задворки общества. Но у правых есть богатые покровители. "Почти аксиоматично то, что в Америке любое движение находит себе поддержку какого-нибудь миллионера, а создание эффективного пропагандистского аппарата требует не такого уж большого количества миллионеров", — пишет С. Липсет.

Банкирами правых являются, как правило, новые богачи — "выскочки", выдвинувшиеся в периоды хорошей конъюнктуры. "Новое богатство, — пишет С. Липсет, — в большинстве случаев стремится усвоить экстремистскую идеологию и крайне консервативные экономические доктрины. Так происходит потому, что тот, кто сам сделал свои деньги, не уверен, что сможет сохранить их, в отличие от тех, кто приобрел богатство по наследству".

В правых организациях принимают также весьма активное участие многие высшие офицеры. Технический прогресс ведет к тому, что в системе управления американскими вооруженными силами исчезает старый классический тип офицера, при выработке стратегических решений опирающегося на военный опыт. Электронно-вычислительные машины и строгий математический анализ, дающие возможность наиболее оптимального выбора, требуют новых людей, не обязательно имеющих военное образование. Солдафонская неповоротливость "медных касок" мешает им приспособиться к быстро меняющимся условиям современной жизни, они объявляют войну новизне и вливаются в шеренги правых.

* * *

Соединенные Штаты Америки — классическая страна противоречий. Одно из самых резких ее противоречий — это противоречие идеализма и рационализма в национальном характере американцев. Это противоречие является характерной чертой современных правых движений в США.

До сих пор мы не останавливались на рационализме янки, как на существенной черте его характера, а больше говорили о его идеалистических представлениях, об его исключительной приверженности идеям так называемого американизма. Но если бы мы ограничили себя только выяснением метафизических представлений янки, нам было бы все же непонятно, почему движения правых в США носят такой хронический характер. Чтобы объяснить происхождение американской мифологии, мы пользовались историческим материалом массовой колонизации на Североамериканском континенте. Для того же, чтобы объяснить своеобразие американского рационализма, следует сделать политэкономический анализ личности янки.

Янки представляют собой чистый продукт меновых отношений. "Как материализация всеобщего рабочего времени, — писал К. Маркс о свойствах товара, — он должен быть однородным и способным представлять только количественные различия". Полное и последовательное развитие меновых отношений в буржуазном обществе требует самым естественным образом такой же однородности и от человеческих личностей. В Европе этот метаморфоз личности, подобный метаморфозу товара, не имел места. Иное дело — Североамериканский континент.

Помимо того факта, что туда в свое время устремились более или менее сложившиеся буржуазные типы личности, они, как об этом уже говорилось, были носителями примитивной культуры и, следовательно, обладали большой способностью к качественному превращению. В этих исключительных условиях проявил себя закон развития, действующий, как правило, в органической природе. Согласно этому закону, все переходы на высшую ступень организации осуществляются низкоорганизованными представителями исходной группы. Человек, например, произошел не от совершенной человекообразной обезьяны, какую и сейчас можно увидеть в зоопарке, а от существовавшего в доисторические времена низкоорганизованного дриопитека.

Первобытная стихия, с которой пионеры вступали в конфликт, сыграла роль штамповальной машины, разбивавшей старые психофизические стереотипы, как негодные к обращению монеты, в то время как меновые отношения чеканили из полученного полуфабриката современные психофизические комплексы.

Благодаря особым условиям, в которых происходило развитие буржуазной личности в Соединенных Штатах Америки, янки является самым современным из всех существующих вариантов буржуазной личности и превосходит европейского буржуа не только величиной своих пороков, но и величиной достоинств.

Отличительная черта этой личности состоит в том, что в практической деятельности она ко всему подходит с рационалистической меркой.

Подобно тому как в процессе исторического развития огромное разнообразие потребительских вещей, каждая из которых носила на себе неповторимую печать индивидуальности ее творца, было в конце концов сведено к простейшей категории меновой стоимости как к общему знаменателю, так и огромное разнообразие социальных типов личности, каждая из которых носила неизгладимый отпечаток какой-то прошедшей эпохи, какой-то местности, какого-то племени, какой-то касты, какого-то вероисповедания, то есть весь исторический спектр типов личности от пещерного человека до блестящего аристократа феодальной эпохи. — все это было сведено в американских условиях к личности янки как к простейшей категории, обладающей абстрактной всеобщностью. В практической жизни янки и смотрят друг на друга как на меновые стоимости разной величины и об интересующем их человеке спрашивают без обиняков: "Сколько он стоит?" [6]

Точно так же любая разновидность труда в глазах янки не имеет особых индивидуальных отличий, его представление о нем являет высшую степень абстракции.

"Безразличие к определенному виду труда, — писал К. Маркс, — соответствует общественной форме, при которой индивидуумы с легкостью переходят от одного вида труда к другому и при которой какой-либо определенный вид труда является для них случайным и потому безразличным. Труд здесь, не только в категории, но и в действительности, стал средством создания богатства вообще и утратил свою специфическую связь с определенным индивидуумом. Такое состояние в наиболее развитом виде имеет место в самой современной из существующих форм буржуазного общества — в Соединенных Штатах".

В понятии "бизнес" для янки поглощаются все разновидности человеческих занятий: спекуляции биржевика, деятельность президента и импровизации артиста. С другой стороны, ему совершенно чужда европейская профессиональная кастовость, он не имеет ни малейшего понятия о так называемых "почетных" и "непочетных" видах труда. ("Равенство и равнозначность всех видов труда, поскольку они являются человеческим трудом вообще, — эта тайна выражения стоимости, — писал К. Маркс, — может быть расшифрована лишь тогда, когда идея человеческого равенства уже приобрела прочность народного предрассудка".)

Само американское буржуазное общество также представляет собой материальную абстракцию — чистое воплощение отвлеченного от всех случайностей и наслоений предыдущей истории итога прогрессивного развития, субстрат рационально упорядоченной общественной материи. Это — хаос всемирной истории, сведенный к высонеорганизованному экономичному механизму, складывающемуся из предельно простых элементов.

Этот-то рационализм янки и есть тот десяток нулей, который существенно отличает его от первобытного человека. Первобытный человек, пресмыкавшийся перед природой, должен был попасть в классовую среду, чтобы ощутить собственное с природой противоречие. Но это ощущение было крайне опосредствовано, оно сильно исказило его представление о действительном мире. В отличие от первобытного человека янки ощущает это противоречие непосредственным образом. Это проявляется в его совершенно осознанном и безостановочном стремлении к рационализации каждой мелочи в своей практической жизни. Рационализм янки — это существенная волевая деятельность современного типа.

Американцы — воинствующие новаторы, они чрезвычайно охочи до нововведений. Внутри буржуазного принципа они способны ставить самые смелые эксперименты, на которые, не решится буржуазная Европа. В этом один из секретов динамизма американской капиталистической системы.

Широко пользуясь возможностями науки как новой производительной силы, предприниматели и менеджеры в стремлении к максимальной эффективности производства, сулящей максимальную прибыль, энергично внедряют новые технические средства, приемы, формы и методы организации производства. При этом от производства решительно отстраняются люди, связанные со старым производственным процессом, если они перестают соответствовать новым требованиям. Поскольку все подчиняется требованию рационализма, привилегии, основанные на старых заслугах того или иного лица, родственные связи или положение в обществе — все это не имеет никакого значения для того, кто принимает решение об увольнении.

Жесткий рационализм в условиях американского общества служит источником глубокого недовольства для тех, кто не поспевает за быстролетящей колесницей технического прогресса. Они обращаются к старым лозунгам, чтобы своей злобной зависти к счастливым седокам придать видимость благородного негодования.

Как уже было сказано выше, политический порядок в США имеет свои "лунные фазы" — два разных лика, периодически сменяющих друг друга. Можно сказать, что американское государство — это государство-оборотень.

В Веймарской Германии, где была ослабленная проигранной войной буржуазия, непрочный политический порядок и глубокий идеологический раскол между противоположными классами, фашисты пришли к власти как ставленники финансовой олигархии, способные репрессиями и мифом о явном предначертании арийской расы ликвидировать опасную идеологическую брешь. Но в Соединенных Штатах Америки, где "стопроцентный американец" возводится в национальный эталон, где официальная государственная идеология и без того имеет мифологический стержень, фашисты в сущности ломятся в открытую дверь.

Наконец, в то время как рационализм в этой стране рассматривается как высший критерий правильности любого нововведения, программы правых пронизаны крайним иррационализмом. "Я хочу прожить жизнь не прекословя, но только не прекословя мудрости наших предков", — заявляет один из "интеллектуалов" американского экстремизма Бакли.

Неспособные понять настоящего, правые с бесцеремонной настойчивостью ортодоксов пытаются открыть священные склепы истории и населить мир легендарными мертвецами.

ЯНКИ И НЕГРЫ

Судьба мелкобуржуазного самовластия на Юге существенно отличается от судьбы родственного ей феномена в северной полосе колонизации.

История народного самочинства на Севере протекала при благоприятных обстоятельствах, что сыграло на известном этапе выдающуюся роль в буржуазном развитии американского общества. Хотя здесь также обнаружились пределы народного самоуправства буржуазной эпохи, вне которых оно лишилось прогрессивного смысла, все же оно проделало известную эволюцию, которой южная традиция самочинства не имела. На Юге народная колонизация вполне мирилась с крупным плантационным хозяйством — классовые противоречия были сильно затушеваны рабовладением.

Мелкобуржуазное самочинство северной полосы колонизации не нуждалось в маске и не боялось света солнечного дня — лишь в XX веке оно предпочитает вторую половину суток. Но Ку-клукс-клан с самого начала закутался в плащ и действовал под покровом ночи.

Ку-клукс-клан номер один

В 1850 году четверть из 1250 тысяч семей белых на Юге владела рабами и пять седьмых из этой четверти были мелкими рабовладельцами, каждый из которых владел менее чем десятью рабами. Цифры показывают, что социальные контрасты в среде бледнолицых южан были не менее резки, чем контраст белой и черной кожи. Годовой доход тысячи самых богатых плантаторов составлял 50 миллионов долларов, остальные 660 тысяч семей имели около 60 миллионов дохода. Расизм на этой части территории Соединенных Штатов Америки был единой религией, в лоне которой белая олигархия объединилась с мелкими рабовладельцами и даже с "белой сволочью", как окрестили "белых бедняков" Юга черные невольники.

К середине XIX столетия общий тип крупного плантатора совершенно утратил черты блестящего аристократа виргинской породы. После того как удивительный изобретатель Эли Уитни создал свою хлопкоочистительную машину и вдохнул в угасавший институт рабства мощные силы, сильно преобразовавшие Юг, ряды плантаторов стали быстро пополняться наиболее энергичными кандидатами из низов, пока господствующий класс не оказался перелицованным полностью и не поглотил старый тип плантатора-аристократа.

"Как правило, плантатор был преуспевающим бизнесменом, — пишет американский историк Батлер Симкинс. — Плантация являла собою прежде всего деловое предприятие… Не имеет никакого основания взгляд, что плантатор был наследником власти и престижа аристократических потомков Старого Света. Лишь немногие плантаторы в 1850 году были преемниками аристократии предыдущего века с прибрежной полосы Виргинии, Мериленда, Северной и Южной Каролины. В своей массе они были обязаны богатством только самим себе и нередко начинали как простые пионеры. Это была аристократия с прошлым йоменов и без геральдических знаков".

По величине невежества и удельной власти они походили на феодалов средневековья, но, чтобы обосновать свое право превосходства над черной расой, они должны были прибегать к наивным бутафорским приемам, рассчитывая придать своим имениям благородный облик. Нередко их "дворцы" при ближайшем рассмотрении оказывались обыкновенными постройками, с фальшивой колоннадой или аляповатыми украшениями, в которых торжествовали дурной вкус и нахальная претензия нувориша. Были и такие плантаторы, нередко очень богатые, которые предпочитали оставаться тем, чем они были, и вовсе ни на что не претендовали. Они жили в бревенчатых домах, постепенно зараставших бурьяном. Путешественники, посещавшие эти места, дивились отсутствию элементарных удобств в имениях, где там и сям без видимого порядка были разбросаны седла, плети, ружья, обувь, одежда, сельскохозяйственные орудия, а оконные стекла наполовину выбиты. Дневной рацион плантатора состоял из жареного мяса, кукурузных лепешек, кофе и воды из ручья, которую приносили ему рабыни. Этот класс белых богачей почти не имел культурных признаков, которые выделяли бы его из общего расового фона.

Класс йоменов — фермеров средней руки — отличался от северного фермерства тем, что проявлял мало заботы о надлежащем устройстве своего жилища и хозяйства. Дух прогресса и вечного развития здесь был распространен намного меньше, чем на Севере. Йомен читал мало, пил много, лексикон его был щедро уснащен крепкими словечками, он питал пристрастие к грубым развлечениям и считал себя лихим удальцом, если на полном скаку мог сорвать голову гусю, подвешенному за ноги к дереву.

Хозяйство йоменов не выдерживало конкуренции с крупными плантациями, сбыт продуктов на рынке доставлял им массу хлопот и разочарований, богатые рабовладельцы оттесняли их на плохие земли. Тем не менее все они, независимо от того, владели они рабами или нет, были сторонниками рабства. Незаселенных земель было сколько угодно, можно было найти плодородный участок и, воспользовавшись чьим-либо банкротством, кои были нередки в обжитых районах, попробовать сделаться хлопковым королем с сотней-другой рабов.

Самым многочисленным после рабов классом на Юге были "белые бедняки" — весьма своеобразное племя гордых люмпенов. Они нашли свободу в том, что добровольно отстранились от конкуренции — она требовала слишком тяжелого труда, который они презирали, как истинные аристократы. Они действительно обладали бог весть откуда появившимися у них аристократическими манерами и по части вежливости, такта и непринужденности в поведении определенно превосходили, как замечает Б. Симкинс, богатых плантаторов. У них была большая доля чувства юмора, весьма едкого, а те из них, что жили в горах, сочиняли замечательные баллады.

Во всех остальных отношениях это были настоящие пауперы. Большие семьи ютились в тесных хижинах с земляным полом, ветхой крышей и незастекленными окнами. Грубо сколоченный стол, несколько расшатанных стульев, грязная постель и прялка — такой был типичный интерьер их жилищ. В общем они находились на самом дне южного общества, почти по соседству с рабами. Рабы презирали их — "бедняки" были так нищи, что невольники не завидовали даже их свободе. Но за это-то "белые бедняки" платили им двойным презрением.

Ни один из трех перечисленных классов на Юге не мог быть союзником порабощенного народа. Наоборот, они сами в совокупности представляли собой более или менее прочный тройственный союз, который делал тщетной любую попытку к освобождению.

По замечанию американского историка Уолтера Уайта, "весь Юг… был гигантским казематом, узники которого были осуждены на пожизненный каторжный труд. Как любой другой каземат, он был исключительно хорошо охраняем. Милитаризм был господствующей чертой этого района, бросавшейся в глаза каждому приезжему". Каждый белый здесь был солдатом и носил оружие. Хорошо обученные отряды милиции, добровольные военные подразделения существовали повсюду, белое население было обязано нести патрульную службу, главная тяжесть которой падала на "белых бедняков".

Богатые плантаторы предпочитали платить легкие штрафы за отказ от несения патрульной службы. Но "белые бедняки" не могли себе этого позволить. Чреватая опасностями патрульная служба, ставшая к тому же исключительным уделом бедняков и своеобразным признаком их низкого социального положения, ставила "белых бедняков" в особые отношения к плантаторам. Во время гражданской войны они выступали против них вместе с северянами, они же и питали к неграм самую большую ненависть.

Поэтому, когда вспыхнула гражданская война, она сделалась для белых южан отечественной войной, и это обстоятельство, между прочим, было основной причиной того, что она приняла такой затяжной и упорный характер. И после того как северяне нанесли, наконец, южным плантаторам поражение и оккупировали Юг, война перенеслась в подполье, приняв форму куклуксклановского терроризма.

По дневниковой записи, сделанной Рандольфом Шот-веллом в тюрьме, куда он был посажен северянами за участие в Ку-клукс-клане, можно судить о господствовавших тогда среди многих южан настроениях, которые дали толчок Ку-клукс-клану.

"Ку-клукс-клан, — пишет этот богатый уроженец Северной Каролины, — был закономерным результатом деятельности юнионистских лиг и бюро по делам освобожденных негров и, следовательно, своим существованием обязан радикальным мероприятиям. Какие унижения, вымогательства, преследования и личные придирки пришлось терпеть южанам от полчищ авантюристов и шулеров, обосновавшихся на Юге при покровительстве бюро по делам освобожденных рабов и департамента государственных сборов. — об этом могут знать лишь те, кто имел несчастье перенести их.

В каждом городе и деревне был мелкий самодержец в мундире, его приказы были законом для всех, и его самодурства боялись больше, чем присутствия враждебных войск. Теперь кажутся смешными случаи, когда какой-нибудь воинственный герой гонялся с обнаженной шпагой за полуобезумевшим местным жителем по улицам мирного городка, чтобы срезать несколько ржавых конфедератских пуговиц с его костюма, или посылал вооруженный отряд арестовать почтенную даму потому, что кто-то видел ее маленьких девочек, играющих во дворе с чем-то напоминающим флаг мятежников. Тем не менее подобные подвиги были часты и во многих районах Юга вплоть до 1867 года".

Грозная террористическая организация Ку-клукс-клан в свою младенческую пору была не более чем юношеской забавой нескольких богатых и праздных молодых людей, недавно снявших офицерские мундиры и не знавших, как убить время. Наконец, в мае 1866 года они собрались в адвокатской конторе небольшого торгового городка Пуласки в штате Теннесси и организовали "куклос", что по-гречески значит "кружок". По ночам они собирались в потайных местах, надевали маски и развлекались, галопируя по улицам. Мертвенно бледные от лунного света призрачные фигуры таинственно стучали в окошки негритянских хижин и замогильным голосом сообщали трепещущим от суеверного ужаса неграм всякую чертовщину.

Идея безусых юнцов показалась плантаторам чрезвычайно интересной. В апреле 1867 года в Пуласки состоялся тайный учредительный конвент делегатов от Теннесси, Алабамы, Джорджии и прочих южных штатов. Решено было преобразовать Ку-клукс-клан, сделать из него массовую организацию. Делегаты приняли устав и избрали должностных лиц в местные органы. Главой, "великим магом" Ку-клукс-клана, получившего второе название — "невидимая империя", был избран Натан Форрест. Первый "великий маг империи" до войны был крупнейшим работорговцем, заработавшим на операциях с невольниками полсотни тысяч долларов. После поражения он, как никто другой, был полон решимости свести счеты с победителями и, сняв генеральский мундир, облачился в костюм рыцаря плаща и кинжала.

Империя была разделена на королевства, территориально совпадавшие с южными штатами и управляющиеся "великими драконами". "Великие титаны" возглавили доминионы, и "великие циклопы" — местные единицы — "пещеры". Среди прочих должностей были и такие титулы, как "великий монах", "великий писец", "великий казначей", "великий турок" и "великий страж".

Плантаторы, хорошо знакомые с характером негров, играли на их темных суевериях, рассчитывая посредством дьявольских инсценировок запугать их и отвадить от участия в реконструкции Юга. В селениях, где жили самые строптивые негры, неожиданно при свете луны вдруг появлялось гигантское пугало, монстр, страшилище, ужасный дьявол. Он совершал какие-то сверхъестественные действия — выпивал два-три ведра воды, чихал так, что из ноздрей вырывались громадные языки пламени. Предупредив жутким голосом негритянских вожаков о втором визите, если они не облагоразумятся, чудище исчезало так же неожиданно, как и появлялось. При этом вокруг разражался такой невообразимый адский шум, что негры бывали нередко совершенно убеждены, что видели страшного духа.

Очень эффектным был костюм куклуксклановца. Он состоял из длинного плаща с широкими, разлетающимися рукавами, шлема с отороченными красным прорезями для глаз, носа и рта и тремя рогами. Задрапировавшись в него, куклуксклановец становился неузнаваем. При этом он говорил "не своим" голосом и употреблял мистические выражения; его широкий кожаный пояс был увешан оружием — нож, револьвер, дубинка. Костюм обладал секретом — он снабжался мешком из кожи, служившим для одного из "коронных номеров" куклуксклановцев.

Глубокой ночью кто-нибудь подъезжал на коне к хижине негра и, постучав в окно, просил воды. Выпив одно за другим три ведра, прямо на глазах у глубоко потрясенного негра — а на деле ловко вылив их в кожаный мешок, — путник благодарил хозяина и небрежно сообщал ему, что за ночь успел проделать тысячу миль, что же касается воды, добавлял он, то ему не приходилось пить лучшей с тех пор, как он был убит под Шилой. Во время подобных бесед куклуксклановец иногда снимал… голову и просил негра подержать её, пока он поправит себе… позвоночник. Куклуксклановцы имели обыкновение возить с собой отдельные части человеческого скелета и часто, приветствуя негра или прощаясь с ним, загадочный наездник протягивал ему вместо живой руки кисть скелета.

Очень впечатляющим зрелищем, хорошо рассчитанным на эффект, были ночные парады Ку-клукс-клана — обряд, унаследованный современным Ку-клукс-кланом. Первый такой парад состоялся в День независимости — 4 июля 1867 г. в Пуласки. Толпы народа, узнав о предстоящем зрелище, ночью высыпали на улицы. По сигналу ракеты на площади неожиданно появились колонны таинственных всадников в плащах и шлемах, на лошадях были яркие попоны. Одни колонны шли навстречу другим и расходились в гробовой тишине, изредка прерываемой условными свистками команды. С медленной, похоронной торжественностью колонны шествовали по одной улице и возвращались по другой бесконечно движущимся кольцом, так что создавалось сильное впечатление огромного множества людей. Два часа длился этот парад, который прекратился так же незаметно, как и начался.

Но если бы деятельность Ку-клукс-клана ограничивалась только психологическими маскарадами, он не снискал бы той мрачной славы, которая позволила ему занять заметное место в истории американского терроризма. В капитальнейшем тринадцатитомном протокольном труде Ку-клукс-клана, созданном корпением его "великих писцов", нет почти ни одной страницы, где не упоминалась бы фамилия черного или белого, получившего столько-то ударов плетью. Пускались в ход также пистолет и петля.

Американский историк Ку-клукс-клана Джон Меклин считает, что деятельность этой террористической организации была немаловажным фактором в событиях реконструкции: "Клан играл весьма видную роль в низвержении власти "саквояжников". Ему удалось обезопасить очень многих негров от влияния юнионистских лиг, особенно тех, что жили на плантациях… Власть "скалавагов" и "саквояжников" [7] была сломлена, а те, кто скомпрометировал себя, высланы". Ясно, что одной комедией ужасов дело не обходилось, тем более что негры очень скоро привыкли к трюкачествам куклуксклановцев (чудеса не внушают благоговейного ужаса, если их повторяют слишком часто).

Нужно упомянуть об одном довольно важном обстоятельстве, своеобразно окрасившем историю первого Ку-клукс-клана. Город Пуласки — колыбель "невидимой империи" — был небольшим, но довольно культурным и богатым населенным пунктом, где жили чистокровные аристократы, любившие отождествлять себя с благородными эллинами, знакомые, насколько можно судить по названию клана, с греческим языком. Красноречив высокий слог, каким записаны, например, принципы клана в его уставе; они включают "все, что есть благородного в рыцаре, возвышенного в чувстве, великодушного в мужчине, патриотического в цели"; старая идея рыцарского покровительства звучит в параграфах, излагающих задачи клана: "Защищать слабых, невинных, беззащитных от поругания, обид и оскорблений тех, кто попирает закон и творит жестокое насилие; облегчать жизнь обиженных и угнетенных, утешать страдающих и несчастных, в особенности сирот и вдов солдат Конфедерации".

По интонации, фразеологии и словарю эти тексты не имеют ничего общего, скажем, с клятвой "Черного легиона", обнаруживающей поразительное и неожиданное сходство с заклинаниями средневековых попов, изгонявших бесов из одержимых. Психологические методы воздействия на сознание негров, к которым широко прибегали вначале куклуксклановцы, были довольно тонкими для того времени. В них видишь предопределение коварного культурного ума, отдающего в нужных случаях предпочтение "высоким" формам насилия. Но чистокровные аристократы старой школы составляли к этому времени тончайший глянцевый слой плантаторского класса. Движение куклуксклановцев, начатое с этого высочайшего уровня, стало после учредительного конвента быстро расширяться и углубляться, захватывая малокультурные слои как самого господствующего класса, так и многочисленных йоменов и "белых бедняков".

Этой среде были чужды тонкости психологических приемов, здесь стал царствовать дружный триумвират ножа, револьвера и петли. Аристократы, хотя и предпринимали попытки контролировать движение, не имели успеха, и, предоставленное самому себе, оно принимало крайне террористические формы. Натан Форрест в конце концов решил распустить клан, что он и сделал в 1896 году. Роспуск этот, однако, был формальным, террористические акты на местах продолжались. Еще в 1871 году, 18 марта, сенатор от Огайо Джон Шерман, выступая на заседании сената, счел нужным обратить внимание своих коллег на бесчинства южан:

"Если кто-нибудь из сенаторов, оглянувшись назад на многие века преступлений, сможет указать мне примеры убийства, заговоров или деятельности шаек людей, которые были бы более дьявольскими, чем Ку-клукс-клан, я бы охотно послушал его. Это секретная организация, спаянная клятвой; она убивает, грабит, ворует, истязает плетью и бичом и к тому же вершит свои преступления над бедняками, слабыми мужчинами и женщинами, совершенно беззащитными людьми".

Судьба негра в Америке

Культивируемое уходящими с исторической арены классами неверие в потенциальные способности человеческой личности все еще остается широко распространенным предрассудком на земле. Его масштабы иногда преуменьшаются, потому что этот скептицизм мы привыкли относить в одну только область межрасовых отношений. История полна не только примеров унижения одних рас другими, но и самоунижения, когда значительные массы людей самоотверженно и самоотреченно повиновались короткому жезлу вождя или объявляли себя рабами божьими.

Ползучий скептицизм проникает даже на профессорские кафедры, превращаясь в псевдоэлегическое философствование о том, что человеческий род исчерпал себя — породил технические средства, которые выходят из его повиновения.

Обладает ли человек, сравнительно недавно сбросивший шкуру варварства, нужным умом и характером, чтобы разумно управлять своим техническим достоянием? Буржуазный социолог Р. Фосдик дает отрицательный ответ:

"Мы исходим из предпосылки, что способности человека идут в ногу вместе с его изобретениями… Мы не можем быть такими догматиками, чтобы считать, что человеческая природа существенно улучшилась со времен древних египтян или греков… Современная наука революционизировала не человека, а его окружение. Она сделала его прежние представления бесконечно более опасными… Но она не изменила самого человека. Он остался тем же, чем был — существом, исполненным страстей, с отблеском древних пожаров в глазах, наложившим руку на новейшие средства, с помощью которых его свирепый характер и эгоизм могут найти выход в катастрофической бойне".

Здесь уже всему роду человеческому, без различия рас, предъявлено унизительное обвинение в неполноценности, научная мысль протянула руку грубому предрассудку — вполне логичный финал буржуазного способа мышления.

Нет! Человеческий род обладает колоссальной потенцией прогресса, его ум всеобъемлющ и может усвоить все богатство современной культуры без остатка. Страдает же он не от собственного несовершенства, а от несовершенства отношений, в которые его поставил капиталистический способ производства.

Африканский тип

В Соединенных Штатах, стране, которая вынуждена была в свое время отказаться от старой культурной традиции Европы и предоставила широкий простор фантазии народного ума со всеми его положительными и отрицательными сторонами, предрассудок расизма так глубоко проник в сознание белых американцев — бедных, средних и богатых, — что метастазы его с удивлением порой обнаруживают в себе даже те, кто выступает за интеграцию двух рас. Предрассудки отвратительны вообще, здесь они омерзительнее, чем где-либо, и в философии, и в поведении американцев. Удивительно ли, что в стране, где не так давно были возможны "обезьяньи" процессы над пропагандистами эволюционной теории Дарвина, толпы расистов жгли негров на кострах, точь-в-точь как это практиковали в средневековье фанатичные инквизиторы?

Каково же происхождение мифа о расовом превосходстве белых американцев над черными? Для всякого народного мифа характерно то, что он зачинается не словом, а делом, то есть возникает отнюдь не на пустом месте. Это блестяще открыл в свое время Эдуард Тейлор, и мы показали это уже на примере "великого американского мифа". С течением времени первичное реальное зерно обволакивается тысячью ярких нитей народной интерпретации, и найти его зачастую бывает нелегко.

Вооружившись аксиомой Тейлора, попробуем установить предварительно изначальное зерно, которое дало жизнь буйному древу расистского вымысла. Отметим сразу вздор о биологическом превосходстве, приняв как непререкаемый постулат утверждение Льюиса Моргана, что "человеческий ум одинаков в видовом отношении у всех индивидов, племен и наций человечества"[8]. Скорее всего речь должна пойти о культурной разнице двух исторических типов личности, о драматическом столкновении доверчивого сына Африки, обладающего моралью преданного коллективиста, и независимой личности американца с его неистовым духом индивидуализма.

В таком случае дело объясняется довольно просто. Сильно развитый в американце инстинкт прогресса был стихийно возмущен видом и манерами этого представителя самых отсталых на планете общественных отношений. С точки зрения американской личности, блестяще подготовленной к поприщу буржуа, негр должен был представляться человеком, с которым "каши не сваришь".

Правильно ли такое объяснение в целом или только в частностях, в этом мы убедимся, если познакомимся с африканским характером в том виде, в каком он сложился прежде, чем негр попал в жадные руки работорговца и был продан американскому плантатору.

Но для этого нам нужно покинуть на время Североамериканский континент и перенестись на африканскую почву, в частности на почву Западной Африки, которая служила главным резервуаром работорговли на заре капиталистической эры.

Прежде всего сделаем несколько беглых замечаний об особенностях психических функций первобытного человека. То, что негры могли сосчитать только до трех, после чего неизменно жаловались на усталость, наряду с другими своеобразными чертами их психики, служило для чуждых историзму идеологов рабства верным доказательством неполноценности этой расы.

Память, мышление, речь и счет современного человека совершили огромную эволюцию со времени первобытной эпохи. Цивилизованный человек, экономящий свою память, все неисчислимое богатство своего опыта аккумулирует в емких понятиях. Но скудный опыт примитивного человека мало нуждался в обобщении и классификации предметов и явлений. Словно жадный ростовщик, хранящий весь свой капитал в кожаном мешке, он держал в своей цепкой памяти все многообразие окружающего мира с огромной роскошью деталей. Поэтому и словарь примитивного человека всегда удивлял исследователей своим богатством. Он был тесно связан с памятью и должен был иметь особое слово для каждой конкретной детали своего окружения.

Первобытный человек говорил живописуя, пользуясь при этом лапидарным до педантизма стилем, в то время как мы стремимся говорить точно, опираясь на классифицированные понятия.

Естественно, что и мышление первобытного человека оперировало кадрами четко отпечатавшихся в мозгу виденных ситуаций. Поэтому логический аппарат его функционировал так, что в качестве причины выступало пре-дыдущее событие, а следствия — последующее. Если разразилась гроза и в это время кто-то умер, немедленно устанавливалась причинная связь между непогодой и смертью.

Первобытные люди и считали иначе, чем мы. Числовые операции им были неизвестны — они требуют высокой степени абстракции. Первобытный человек даже не считал, а опять-таки опирался на необычайную мощь своей конкретной памяти, когда ему нужно было судить о количестве предметов. Пастух на время отлучается от стада. По возвращении одного его взгляда достаточно, чтобы определить, что в стаде из нескольких сотен коров не хватает одной. Это свидетельствует о высокой точности чувства массы, объема. Когда охотники возвращаются с охоты за дикими лошадьми, у них спрашивают не "сколько вы привели?", а "сколько места займет табун лошадей, которых вы привели?".

Психические функции первобытного человека обусловлены историческим уровнем его культуры и лишь в ее пределах служат ему наилучшим образом. Не подлежит сомнению и то, что механизм нашей памяти, мышления, речи и счета не является венцом возможностей человеческого мозга. Что в нем вечно — так это неослабевающая потенция изменения.

Организация психической деятельности у западноафриканских негров к моменту их вынужденного контакта с американцами обладала существенными отличиями, определявшимися тем, что негр представлял собой субъект первобытных общественных отношений.

Почти всех этнографов, предпринимавших путешествия по ту сторону цивилизованного мира, неизменно поражала атмосфера веселья, радости, настоящего счастья, которая окружала первобытные племена.

"Эскимос, собственно, очень счастливый человек. Нрав у него беззаботный, и он обыкновенно бывает весел, как ребенок", — писал Ф. Нансен. Немецкий этнограф К. Штейнен находит ту же черту у одного из бразильских племен — бакаири: "Бакаири приветливы, словоохотливы и доверчивы как в обращении с чужеземцами, так и друг с другом. В этой деревушке я смеялся так же часто и так же часто слышал чужой смех, как и под кокосовыми пальмами Самоа и Тонга". О кафрах Ф. Ратцель писал: "Пока его страсти не возбуждены, южный кафр детски весел, безобиден, склонен к пению и пляскам и общителен, как муравей".

Та же атмосфера царит среди негров. "Негры не могут сдерживать смех, — сообщает Ливингстон. — Какое бы ничтожное обстоятельство ни случилось на пути, если, например, ветка заденет груз носильщика или он что-нибудь уронит, все видящие это разражаются хохотом…" Мария Кингсли, путешествовавшая по Западной Африке, была ошеломлена неумолчным гамом, стоявшим над деревнями негров: "Горе тому в Африке, кто не выносит непрерывного оглушительного гвалта. Немногое здесь поражало сильнее, чем редкие моменты тишины, а также ее впечатляющая мощь, когда она все-таки устанавливалась".

Источником этой радости безусловно являются справедливые установления первобытной общины. "Хорошей стороной африканской системы является то, что она никого не оставляет без внимания; здесь нет безработных и голодных, каждый отвечает за своих сородичей и несет перед ними ответственность". Эта черта общинного быта, подмеченная Марией Кингсли, бросается в глаза и Нансену: "Единственное, что нарушает радостное настроение эскимоса, это вид чужого страдания. Поэтому эскимос всегда охотно делится с бедняком до тех пор, пока у него есть чем делиться".

А в своей теории родового быта выдающийся советский этнограф Л. Я. Штернберг исходит именно из этого фундаментального принципа древней общины: "Независимо от типа хозяйств, социальный строй рода совершенно отличен от социального строя современных обществ. Родственные и религиозные узы, соединяющие членов рода, создают без всякой формальной организации социальную атмосферу, гарантирующую каждому — сильному и слабому, талантливому и убогому — возможность жить и пользоваться всеми благами общежития".

Это неподдельное веселье и пленительная непринужденность, царящие за пределами цивилизованной ойкумены, — отнюдь не признак инфантильной психики первобытных народов. Дотошная Мария Кингсли изучала жизнь негров не в тиши кабинета, она много дышала натуральным воздухом Африки, признана большим знатоком своего дела и поэтому знает, что пишет: "Прежде чем вы вступаете с ними в контакт, вы уже признаетесь себе, что африканцы нередко отличаются большой остротой ума и изрядной долей здравого смысла, что в складе их мышления в действительности нет ничего детского вовсе".

В этой части Африки во всех племенах господствовала коллективная собственность на землю и соответствующий ей суверенитет членов общины. Крайнее исключение составляет Дагомея, в которой свирепая диктатура короля торжествовала над волей соплеменников и их собственностью. Однако эта монархическая власть скорее была здесь одной из аномалий социального развития, скорее продуктом фантастической религии, чем порождением экономической потенции[9].

Социальной единицей и действительным центром общественной жизни в большинстве африканских племен оставалась родовая община, пока прочным фундаментом ей служила коллективная собственность на землю. Присутствие "королей" — должностных лиц, названных так по ошибочной аналогии с европейской монархией, — не должно вводить в заблуждение. "Многие из так называемых королей, — пишет М. Кингсли, — ни в коем случае не самодержцы, они всего лишь старейшины в их собственном племени и во всем остальном имеют ровно столько власти над соплеменниками, сколько им позволяют их богатство и репутация мудрых " справедливых людей". Ни один король не может отчуждать чью-либо собственность к своей выгоде, вот почему нередко даже раб, а не только свободный, может быть здесь назначен королем.

В гражданской жизни общины на М. Кингсли наибольшее впечатление производит суверенитет ее членов. Любой из них, будь то мужчина или женщина, богатый или бедный, может в любое время призвать к ответу вождя племени и повергнуть его, если он превысил свои полномочия. Например, человеку, каким-либо образом ущемленному, достаточно выбежать на улицу, найти одного из служителей культа духа законов, ударить его ладонью по груди или спине, чтобы тот моментально оставил личные дела, созвал остальных служителей и приступил вместе с ними к обсуждению дела.

В племени йоруба существовал такой обычай: если король обнаруживал малейшую склонность к независимости, совет старейшин посылал ему яйца попугая. Это значило — "отправляйся спать", то есть "ты нам больше не нужен".

Особый интерес представляет мировоззрение первобытных народов. Цивилизация начинается там, где гипербола человеческого прогресса устремляется вверх и человек все более возвышается над животным и растительным миром земли. Но прежде этого решающего пункта, когда она еще низко стелется по горизонтали, практически сливаясь с нею, в мозгу примитивного человека нет и проблеска идеи исключительности своей судьбы. Более того, он даже не считает себя равным многим животным, в особенности хищным. Он преклоняется перед их грозной силой и ловкостью, завидует им и поклоняется, как божествам.

Он не делит природу на живую и неживую. Он так наивно щедр, что каждый предмет одухотворяется им, наделяется великим даром жизни. Ведь он обо всем судит на собственный аршин. Если в его груди клубится дыхание жизни, значит все вокруг него дышит, осязает, видит, переживает, трепещет! Правда, его представление о принципе жизни крайне примитивно. В сущности, как собственная его личность, так и все прочие элементы окружающего мира — не что иное, как простые носители духов.

Духами кишит весь мир, и первобытный человек из кожи лезет вон, чтобы ублажить их, не прогневать, умилостивить, умиротворить. Перед тем как пойти на охоту, он втирает в лук снадобья, чтобы укрепить его духов, и между тем вежливо беседует с ними; он сообщает им, что не забывает их и заботится о них, нескромно напоминает о принесенных дарах, с которыми ему и самому-то нелегко было расстаться, и просит не подвести его при случае. Вот, наклонившись к реке, он ведет разговор с ее духом, бормоча необходимые заклинания, и просит его опрокинуть лодку врага и утопить его или послать с ним проклятие его деревне.

Замечательно, что духи не внушают дикарю суеверного ужаса. Он полагает, что с ними можно договориться на взаимовыгодных условиях. Это вытекает из его демократического быта. Для него не существует единого всемогущего духа. Он знает, что окружен целым сонмом их и влияние каждого из них имеет свои пределы. Другое дело, если принцип мирного сосуществования нарушен. Тогда жди худа.

История первобытной религии знает примеры мужества и трагедии совести первобытного человека. Мария Кингсли была свидетельницей одной такой драмы в Онобо. Там жил великий врачеватель, который всех восхищал, как чудо; соплеменники верили в него больше, чем в самих себя. Но неожиданно чудесного мага и чародея самого свалила болезнь. Пришлось ему приготовить фетиш, чтобы прогнать ее. Но больному стало еще хуже. Тогда он приготовил второй фетиш, наделив его еще большей силой. Неудача постигла его и на этот раз. Наконец, был изготовлен фетиш чудовищной силы. Увы, и он не дал исцеления. Больной понял, что дни его сочтены. Тогда, собравши последние силы, он встал на ноги и один за другим сломал свои фетиши — обиталища предательских духов — и, швырнув их в волны, умер. Умер как подобает мужчине, замечает Мария Кингсли с чисто женским восхищением.

Религия первобытного человека, как справедливо считал Л. Я. Штернберг, служит ему орудием в борьбе за существование. Хотя проблема существования представляется ему в невероятно упрощенном виде, как проблема поддержания миролюбивых отношений с сонмом духов, такой взгляд он считает наиболее удовлетворительным, ибо с его помощью обеспечивает себе душевное равновесие. Он должен хорошо знать антологию духов. Все его обычаи и церемонии происходят из представлений о наилучших способах воздействия на них. Вот почему первобытному миру известна существенно иная комбинация праздника и труда, чем та, которая знакома цивилизованному миру. Само значение праздника для примитивного человека полно гораздо более глубокого смысла.

"Танцы, — писал Эдуард Тейлор, — могут казаться нам, людям нового времени, легкомысленной забавой. Однако в детский период культуры пляска была полна страстного и торжественного значения. Дикари и варвары используют пляску как выражение своей радости и печали, любви и бешенства, даже как орудие магии и религии… Дикарям пляска представляется чем-то столь реальным, что они ждут от нее воздействия на внешний мир".

Знаменательно то, что праздник у примитивных народов, подобно науке в современном мире, играет роль производительной силы, по крайней мере они придают ему именно это значение. Поскольку здесь нет еще мощной жреческой касты, то есть не существует соответствующего разделения труда, то и трудовая деятельность, как форма бессознательного воздействия на окружающую среду, так и праздник, как форма "сознательного" воздействия, являются результатом коллективных усилий целого племени. Вот почему праздник занимает так много места в жизни первобытного человека. Вот одна из причин того, почему на труд негры тратили не больше, если не меньше, времени, чем на культовые пляски.

Населив мир мириадами духов, первобытный человек почил от трудов своих в блаженной вере, что постиг абсолютную истину. "Дух истины необычайно мало развит у первобытных народов", — замечает Ф. Ратцель. Многие путешественники наблюдали, что любому явлению примитивный человек дает моментальное объяснение; он всеведущ, ибо никакая загадка природы не может поставить его в тупик. Воистину, ум его переживает упоительное состояние равновесия, видя во всем простую игру духов, с которыми можно поладить.

И если верно было бы основное положение идеализма, что история есть не что иное, как последовательное саморазвитие духа, то человечество так и не вышло бы из первобытного состояния.

Негритянский блюз

Итак, страна, в которой так свободно развивался предприимчивый дух энтузиастов буржуазного века, была с самого начала осуждена на то, чтобы также стать грубо сколоченной клеткой для черных сыновей Африки. Первые, прокляв европейское рабство, совершили смелый бросок в Новый Свет в поисках свободы, вторые, не менее любившие свободу, были бесцеремонно лишены ее и обращены в рабов. Новый Свет для них оказался тьмой рабства. "Именно они — Трудолюбие, Свобода и Справедливость — пересекли в давние времена неведомые водные пространства, чтобы найти убежище в Америке, — писал Уильям Дюбуа. — И все-таки они опоздали, потому что их опередила Алчность, которая и привезла с собой в Америку черных африканских рабов".

Первобытная общественная организация негров отличалась гармонией свободы и равенства именно потому, что алчность — эта пагубная страсть европейской цивилизации — была ей неизвестна. Но буржуазная личность, ступившая твердой ногой на землю Нового Света, была уже обуреваема ею. И если на севере молодой страны она проделывала свою разрушительную работу медленно и незаметно, то на юге и свобода и равенство были с самого начала решительно распяты на ее кресте.

Происхождение рабства на Юге — один из ярких примеров того, как природная среда может продиктовать человеку определенную систему отношений в первоначальной стадии колонизации, когда его технические средства незначительны. Здесь с самого начала было открыто, что местная почва более всего пригодна для хлопковых культур. Опыт хлопководства открыл новую истину — оно могло быть рентабельным и конкурентоспособным только как крупное плантационное производство, требующее такого количества рабочих рук, которое превышало бы возможности семейной фермы.

Здесь-то и возникло противоречие, которое, не будь оно разрешено, могло бы сыграть роковую роль для плантационного хозяйства. Крупный плантатор не мог рассчитывать на необходимый производственный контингент, который был бы составлен из белых американцев. В этом отношении его положение было таким же затруднительным, как положение капиталистических предпринимателей на Востоке. Но если последние могли себе позволить платить своим рабочим высокую заработную плату, чтобы погасить в них пионерский пыл и удержать у машин, то первые не могли пойти на эту меру — такое расточительство угрожало им немедленным банкротством. Оставалось единственное средство — внеэкономическое принуждение, голая механическая сила, рабский труд вместо наемного.

Смешно было и думать о том, чтобы обратить в рабство людей с белой кожей на территории Нового Света. На шкале прогресса рабство символизирует самые отсталые отношения, и обратить в него такого выкормыша буржуазного века, каким был белый американец, было полнейшим абсурдом. Следовало найти такой тип личности, который был бы сам продуктом отсталых отношений. Эксперименты на американских индейцах разочаровали: их психическая структура оказалась настолько жесткой и негибкой, что не способна была нормально функционировать в новых условиях, возникших внезапно. Индейцы умирали в неволе, как это бывает с орлами, посаженными в клетку.

Негр был счастливой находкой для южных плантаторов. В нем была заложена достаточная потенция приспособления к новым условиям. "Негры, — заметил Гегель, — гораздо более восприимчивы к европейской культуре, чем индейцы".

В капитальном труде "Народоведение", принадлежащем перу Ратцеля, мы находим эту характеристику: "Среди их (негров. — В. П.) умственных способностей особенно выдается талант подражания, что весьма важно для суждения как о нынешнем культурном состоянии их, так и об их дальнейшем развитии. Они в высокой степени способны к выучке. Почти все наблюдатели сходятся в мнении, что они с замечательным искусством подражают европейским произведениям. Они быстро усваивают иностранные языки и в короткое время выучиваются читать".

Помимо этой потенции к прогрессивному развитию, негр, как и всякий первобытный человек в новом социальном окружении, обещал южному плантатору быть также достаточно беспомощным. Ведь важное с точки зрения плантатора различие между негром и янки, как гипотетическим кандидатом в рабы, состояло в том, что негр был лишен накопившихся в янки историческим развитием известной суммы ценностей, позволявших ему самостоятельно ориентироваться в Новом Свете.

Психическое состояние негра, неожиданно, словно посредством машины времени, переправившегося через пару тысячелетий в буржуазное общество, можно себе представить лишь при достаточной силе воображения. Отправим же силой нашего воображения миллиона четыре рядовых землян (помимо их сознания) на обитаемую планету какой-нибудь далекой звезды, намного превосходящую нашу по уровню цивилизации. Каждый согласится, что жертвы нашего невинного произвола, очутившись среди обитателей высококультурной планеты с иными антропологическими признаками, психическими функциями, формами взаимных отношений, почувствуют себя потерянными в странном для них мире. Можно представить себе также трагедию этих людей, испытывающих смертельную тоску по родине, отдаленной от них страшным расстоянием космической пустыни.

Южный плантатор воспользовался гибкостью негритянской натуры ровно настолько, чтобы обучить негра самым необходимым трудовым операциям, а отсутствие ясных социальных претензий цивилизованного человека позволило ему легко защелкнуть на негре кандалы рабства. После этого он набрался наглости, чтобы объявить о своей культурной миссии и разработал соответствующую идеологию, полную отвратительной лжи, в то время как на деле он только и заботился о том, чтобы превратить негра в безотказный биологический механизм.

Загадка свободы

История раннего плантационного хозяйства на Юге была свидетельницей яростных попыток негров сбросить с себя рабское ярмо. В Южной Каролине они восставали дважды, и лишь из-за предательства оба восстания были жестоко разгромлены.

В этот период судьба рабов была достаточно безнадежной и без предательства. Их свобода осталась в Африке вместе с бытом родовой общины. Свобода, которую ценили янки, была для них невозможной. К этой буржуазной свободе они не могли даже стремиться; они не чувствовали бы себя свободными даже не будучи рабами; буржуазные общественные связи были им чужды и непонятны, они не смогли бы воспроизвести полностью и привычные им отношения, будучи лишены материальных признаков собственной культуры.

Негры могли бы получить свободу, присоединившись в результате победы к индейцам, быт которых был им близок. В таком случае они обрели бы новую родину, которая, правда, была бы иной в географическом отношении, но зато в большей мере отвечала бы их гражданским и религиозным представлениям.

Но независимо от того, как могла сложиться судьба негров, нам важно установить в качестве предпосылки следующее: представление о свободе, которое имелось у черных невольников, так же существенно отличалось от соответствующих представлений белых американцев, как исторический тип личности одних отличался от того же типа других.

Располагая этим важным исходным тезисом, попробуем ответить на вопрос вопросов американской истории: были ли готовы негры к свободе в том чисто буржуазном обществе, каким являлись Соединенные Штаты Америки, когда гражданская война сбросила с них позорные оковы?

Очевидно, рассуждая логично, следует проследить эволюцию, которую проделал характер порабощенных африканцев до драматического момента войны между Севером и Югом.

После этого, снова сопоставив эти два типа личности, мы сможем дать наиболее объективный ответ на поставленный вопрос.

Но полноте! — скажет читатель. — О каком положительном развитии характера может идти речь в условиях рабства?

И в самом деле, чем является рабство, как не полным присвоением самой личности раба его владельцем? Вспомним, как формировалась личность янки в северной полосе колонизации. Трудная жизнь вольницы отливала классические характеры людей нового буржуазного типа. Но что такое рабство, как не антоним свободы, и не рискуем ли мы воспеть ему незаслуженный дифирамб утверждением, что черные выученики его школы после линкольновской прокламации ни в чем не уступали своим белым собратьям и могли свободно влиться в шеренги буржуазного общества?

Во что были превращены негры в результате полного курса этой школы, об этом с гневом и болью пишет Уильям Дюбуа: "Преисполненные любви к людям, свободе и жизни, эти дети солнца, миллионы и миллионы были брошены в рабство, и оно с бесчеловечной жестокостью превратило их в одну общую униженную и раболепную массу, которая может быть по-собачьи предана и которая находила удовлетворение в служении своим господам телом и душой".

Человеческий продукт, получившийся как следствие действующей с жестоким педантизмом системы насилия, изобиловал отталкивающими чертами: лживость, склонность к воровству, заискивающая преданность хозяину и лакейски скопированное с него высокомерное отношение к "белым беднякам". Казалось, это было полное сокрушение человеческого духа.

Чтобы добиться от рабов беспрекословного повиновения, легислатуры южных штатов издавали для них кодексы поведения, которые были более суровы, чем в португальских, испанских и французских колониях. В судах рабы не могли выступать в качестве свидетелей по делам белых. За одно и то же преступление черные и белые подвергались разным наказаниям. Собрания и передвижение негров были строго ограничены, ношение оружия — это отличительное право свободных американцев — неграм запрещалось самым строжайшим образом, так же как и создание тайных организаций. Образование для них не было предусмотрено вовсе, что исключало существенную возможность усвоить культуру цивилизации. Рабы были также лишены права частной собственности и вместе с ним главной предпосылки, необходимой для развития соответствующего буржуазному быту характера. Браки между неграми не регистрировались и заключались лишь с одобрения хозяина. Устойчивая моногамная семья — элементарная частица высококультурного общества — не имела никаких стимулов для развития.

Плантаторы сумели также извлечь колоссальную выгоду из того обстоятельства, что первостепенные потребности первобытного человека, необходимые для поддержания жизни, и те же потребности буржуазной личности отличались так же, как их культурные состояния. Негр довольствовался удивительно малым, основной недельный рацион состоял из муки грубого помола, полутора килограммов мяса и немногим более литра черной патоки — его любимого лакомства. Одежда такая же грубая, как и еда. Взрослые получали раз в год куртку, штаны, две пары башмаков, дешевую шляпу. Дети ходили круглый год босые, с непокрытыми головами.

Самой зловещей чертой американского рабства было карикатурное сходство его уклада с внешней физиономией первобытного быта — сходство выпотрошенного чучела с живым экземпляром. Когда улавливаешь это странное тождество, рабство предстает неожиданно в таком четком освещении, как при вспышке молнии. Все исторически обусловленные черты первобытного человека оно либо поставило себе на службу, либо равнодушно превратило в порок. Мы видим коллективный труд без коллективной собственности, половую неупорядоченность вместо парного брака, примеры удивительной, нередко самоотверженной преданности хозяину в виде кривого отражения первобытной традиции братства и, наконец, уже упоминавшуюся готовность довольствоваться малым, используемую плантатором ради наживы.

Условия и последствия коллективного труда негров заслуживают особого внимания. Крупные плантационные хозяйства Юга насчитывали порой до тысячи, а то и более рабов. Постоянное взаимное общение значительных масс негров вело к сохранению, по крайней мере в виде пережитков, многих признаков первобытного состояния, в то время как домашние рабы, выполнявшие функции домашней прислуги, благодаря своей немногочисленности и постоянным контактам с белыми, гораздо быстрее усваивали их культуру и стремились отмежеваться от своих собратьев, которыми командовал надсмотрщик.

То, что плантационные рабы продолжали культивировать прежние верования и обычаи и сохранили многие особенности своего первозданного характера, понять нетрудно. Отрезанные от цивилизации, они не могли превратиться в механических роботов, способных выполнять лишь заданные сельскохозяйственные операции. В свою очередь эти чрезвычайно узкие операции, усвоенные ими, хотя и были для них полезны, не могли существенно изменить их психику, черты характера и обычаи. Негры сохранили сильную любовь к музыке и танцам и, работая на плантации в течение дня, только и ждали того момента, когда взойдет луна, чтобы предать тело и душу чудесным ритмам, напоминающим о свободе.

Даже в условиях рабства они сумели сохранить веселый, общительный нрав и способность быстро забывать о несчастьях. Они по-прежнему почти поголовно верили в амулеты. Ржавый гвоздь, завернутый в красную тряпицу фланели, высоко почитался как средство против болезней. Они верили и в колдовство, и в том, как они следовали религиозным обычаям, много было унаследовано от первобытного шаманства.

Итак, к финалу рабства характер негра представлял собой странную комбинацию из довольно существенных остатков первобытного состояния, бледных отпечатков цивилизации и аморальных черт, привитых жестокой школой. Не говоря уже о пережитках первобытной культуры, даже аморальные черты не могли доставить негру определенных шансов на успех в американском обществе, потому что это были не те черты, что рождаются индивидуализмом и алчностью. Негр был лишен даже этого преимущества. Алчность была ему чужда, он был покладистым коллективистом и вовсе никудышным индивидуалистом — пример того, как чрезвычайно привлекательные с точки зрения абстрактного гуманизма черты негритянской натуры становились помехой на пути к формированию адекватной личности в прозаической буржуазной обстановке.

Негритянский историк Луи Ломакс, останавливаясь на положении негров, освобожденных от рабства гражданской войной, пишет: "Конечный результат этого конфликта имеет принципиально важное значение — около четырех миллионов негров, практически сплошь неграмотных, были отпущены на свободу. Они не имели крова, земли, опыта, и они не были, отнюдь не по их вине, готовы принять на себя обязательства перед экономически сложным обществом".

Повсюду на Юге был введен наемный труд, к которому бывший раб был исключительно плохо подготовлен. Эта новая форма труда весьма существенно отличалась от старой. Ее основными принципами было экономическое (вместо механического или внеэкономического) принуждение, договорный (вместо крепостного) характер отношений. Но ведь негру было мало дела до этих разграничений. Существенную перемену в своем положении он мог бы заметить и по достоинству оценить, если бы получил землю. Лишь ступив на поприще свободного земледельца, он мог рассчитывать развить в себе со временем все необходимые качества. Что касается наемного труда, то он видел в нем лишь одно существенное сходство с рабским — его тяжелый и неприятный характер.

Северяне, арендовавшие на Юге земельные участки, испытывали большие трудности с неграми, которых они нанимали в качестве сельскохозяйственных рабочих. Здесь на практике как раз и происходило столкновение двух разных принципов отношения к труду. Один из секретарей президента Джонсона (преемника Линкольна) Трумен, побывав в начале 1866 года на Юге, сделал на этот счет следующие наблюдения: "Северянин практичен, полон энергии, экономен и бережлив — негр медлителен, неуклюж, неаккуратен. Он заставляет своего нанимателя терять терпение и самому браться за дело, которое, на его взгляд, сделано плохо".

Весьма любопытно заметить, что северянин, как хорошо вышколенный тип буржуазной личности, превосходил не только негра, но и бывшего рабовладельца, который тоже ведь был вынужден переходить к новым формам организации производства. Рабовладение и на нем оставило выразительную печать барской неповоротливости и лености. "Южанин, — продолжает Трумен, — привык к подобному поведению рабов с детства, поэтому смотрит на такие вещи с безразличием", в то время как "северянин привык, чтобы рабочие были энергичны и усердны; он знает, что можно сделать в течение полного рабочего дня, и ожидает, что каждый сделает максимум возможного. Но южанину всегда приходилось применять труд двух, а то и трех человек, чтобы выполнить работу одного, поэтому он больше склонен потворствовать им". Удивительно ли, что, выбирая между двумя типами нанимателей, негры, по свидетельству Трумена, предпочитали наниматься у своих бывших рабовладельцев?

Спустя три года после гражданской войны некий фермер, явно северянин, поместил объявление: "Пятьдесят долларов в качестве вознаграждения получит тот, кто посоветует мне, как заработать на жизнь и свести концы с концами, применяя труд негров. У меня хорошая ферма и есть все нужные орудия, несмотря на это, вот уже целых три года я тщетно пытаюсь наладить хозяйство. Я и мои соседи истощили всю свою изобретательность, и я уже подумываю забросить все". Подписавшийся счел нужным предупредить, что вознаграждение получит тот, кто предложит проверенный на практике метод, а не теорию.

Когда негры стали получать первые заработанные деньги, оказалось, что они не имели никакого представления о них как о мере стоимости. Это проявлялось в простодушной расточительности, с которой они тратили свой заработок. К тому же они легко поддавались внушениям бесстыжих торговцев, которые сбывали им по баснословным ценам ничтожные побрякушки.

Находилось немало и таких проходимцев из северян, которые использовали авторитет федерального правительства для весьма несложных махинаций, от которых страдали негры, мечтавшие о земле. В Алабаме один из них продавал неграм колышки красного и голубого цвета. С доверительной миной он говорил им, что приобрел эти колышки в Вашингтоне за большую цену, что они специально изготовлены правительством для выделения участков в сорок акров, предназначенных для негров. От них требовалось только возместить его расходы (доллар за штуку), после чего любой участок, который они себе облюбуют и обозначат колышками, станет их собственностью.

Как граждане освобожденные негры, за редкими исключениями, были настоящими политическими младенцами.

Гражданский быт страны был вовсе незнаком им. Журналист одной из северных газет С. Рауэрс, побывав на Юге в 1866 году, вынес оттуда такое впечатление: "Что касается избирательных прав, а также права дачи свидетельских показаний, то их представления об этом чрезвычайно смутны и неопределенны. Я беседовал со многими, чаще всего с плантационными неграми, об избирательном праве и нашел, что они говорили о нем с опаской, как если бы это была запрещенная для них область. Обычно они отвечали, что ничего не знают об этом, что "хозяин ничего нам об этом не рассказывал". Если бы их привели к избирательным урнам, то, на мой взгляд, подача голоса была бы для них безотчетным мышечным актом". Нередко они являлись на избирательные участки с мешком для гражданских прав или поводком для мула, которого они ожидали получить в обмен за подачу голоса.

Бывшие рабовладельцы, те самые, что держали негров в тенетах мракобесия и на выстрел не подпускали к школе, теперь, злорадно тыча в многочисленные их недостатки, громко кричали о неполноценности африканской расы. Что же, и сами лидеры негров признавали, что многие из достижений цивилизации им незнакомы. "Но мы можем учиться, — заявил негр Беверли Неш на заседании конвента в Южной Каролине. — Если вы дадите человеку инструменты и возможность применять их, то со временем он обучится делу. Так же и с голосованием. Мы можем не понимать вначале, что оно значит, но придет время, и мы научимся выполнять наш долг. Мы готовы признать в белых южанах наших настоящих друзей. Во всех общественных делах мы должны объединяться с нашими белыми согражданами".

Ни один образованный негр не разделял преобладающего расового предрассудка. Вильям Браун в книге "Черный человек. Его предки, его интеллект и его достижения", написанной в 1863 году, удачно прибегает к историческому методу доказательства: "Откуда произошли англосаксы? Ведь они, заметьте, сомневаются в способностях негров… Хьюм утверждает, что это был грубый и варварский народ, состоявший из множества племен. Его одежда была сделана из шкур диких зверей. Друидизм был их религией, и они были очень суеверны. Таковы первые сведения о бретонцах, которыми мы располагаем".

А Фредерик Дуглас блестяще показал, сколь пагубно воздействие рабства, способное сломить дух любой, даже цивилизованной, расы: "Возьмите любую расу на выбор — французов, англичан, ирландцев или шотландцев, обратите их в вечное рабство и третируйте их во всех отношениях как собственность, как существ, лишенных всех прав, которыми дорожат свободные. Обремените их цепями, истязайте плетью, клеймите раскаленным железом, сбывайте их на рынках, держите в темноте силой обычая и закона, и я осмеливаюсь сказать, что относительно их способностей возникнет точно такое же сомнение, какое преградило дорогу негру… И не удивительно, что цветные кажутся в Америке тупыми, беспомощными и вырождающимися. Можно удивляться лишь тому, что они все еще обнаруживают столько присутствия духа и мужества".

Суждения, высказанные этими первыми интеллигентами, вышедшими из среды черных невольников, — прекрасный и воодушевляющий пример того, как гуманистическая мысль угнетенного класса инстинктивно стремится к материалистическому объяснению мира.

Итак, чтобы негр превратился в социально полноценную личность в буржуазном обществе, нужно было выполнить одно предварительное, но безоговорочное условие — освободить его от рабства. Разумеется, они должны были получить землю — второе решающее условие.

Если бы оба эти условия были выполнены, их дальнейшее культурное развитие пошло бы по одному из двух единственно возможных направлений. Все зависело бы от того, приняло бы буржуазное общество или нет участие в их судьбе. Если да, то есть если бы это общество взялось приобщить четыре миллиона освобожденных от рабства негров к опыту цивилизации вообще и к американскому в частности и при этом придало бы этому делу необходимый размах, проблема сплавления двух рас была бы, вне всякого сомнения, решена.

Если же нет, то есть если бы негры оказались предоставленными самим себе, то в образованных ими поясах массовых земледельческих поселений, отрезанных стеной предрассудка от цивилизованного мира, неизбежно стал бы действовать один из социологических законов, который можно сформулировать так: консерватизм любого культурного комплекса прямо пропорционален степени концентрации человеческой массы, ее изолированности от иных культурных влияний и обратно пропорционален богатству этого культурного комплекса.

Однородные массы негров стали бы действовать как генераторы старой первобытной культуры, мощность которых была бы большей, поскольку их уже не сковывали бы никакие путы. Сошлемся на пример Гаити.

Под влиянием Французской революции в этой стране власть была захвачена рабами — неграми из Гвинеи. Поскольку деспотическая форма правления была на Гаити единственно знакомой победоносным неграм, новый режим оказался всего лишь основательно перелицованной диктатурой номер два с императором, хотя и черноликим, во главе. В этой сельскохозяйственной стране, где революция не рассматривалась как средство к достижению позитивных экономических идеалов и была только отрицанием старого без утверждения новых, более прогрессивных оснований, сельское хозяйство могло вестись только крепостническими методами. Старая плеть надсмотрщика была с отвращением отброшена в сторону, но ее место заступила палка из сахарного тростника!

Во всех остальных отношениях здесь возродился весь культурный комплекс первобытности. На Гаити говорят на первобытном варианте французского языка, поклоняются африканским духам, притом поголовно, не исключая элиты, которая формально исповедует католицизм; основные хозяйственные функции в земледелии, как и положено при матриархате, выполняет женщина; африканская музыка и танцы все еще занимают значительное место в комбинации праздника и труда.

Что касается американских негров, то их плотные земледельческие поселения скорее всего были бы превращены в резервации, во многом напоминающие резервации индейцев.

Что же предприняли северяне — эти самозванные освободители негров? Избавив их от омертвляющей школы рабства, они не слишком желали открыть перед ними двери в школу свободы. Они предоставили их самим себе, но при этом лишили и земли. Соображения расовой солидарности взяли верх — крупные плантаторы сохранили в неприкосновенности свои латифундии, и в результате воссоединения Юга с Севером негры превратились в рабов всего американского общества.

Так называемая гражданская война в Америке была ведь в сущности буржуазной революцией, возмущением неистового буржуазного духа против агрессивных рабовладельцев, возмечтавших распространить рабство на территорию обоих американских континентов. Их претензии угрожали самой свободе северян, и северяне поэтому дрались за ликвидацию рабства и утверждение нормальных буржуазных отношений на всем Юге, они стремились, короче говоря, дать широкий простор тенденциям буржуазного развития на Юге. Но были ли негры носителями этой тенденции? Существовало ли на Юге вообще буржуазное негритянское движение? Отрицательные ответы напрашиваются сами собой.

Мы уже знаем, что как социально-психологический тип негр не мог иметь социальных претензий буржуазного масштаба, а из этого уже вытекает ответ и на второй вопрос. К тому же северяне (это важно иметь в виду) сыграли роль экспортеров буржуазной революции, и притом как раз в то время, когда южное общество как экономическая система еще не исчерпало своих возможностей: ни способ производства, ни общественное сознание его еще не вступили в полосу кризиса. Не носителей буржуазной тенденции видели северяне в неграх, они были склонны видеть в них существ такого же порядка, как индейцы, которых они шаг за шагом отбрасывали на Запад.

Но не лучше ли нам совершить путешествие на Север, чтобы познакомиться с судьбой живших там до гражданской войны негров? Ведь если северяне появились на Юге в тоге освободителей, то уж наверняка у них на Севере негры были свободны.

Увы, и на Севере негры фактически не были свободны. Токвилю показалось поистине поразительным то, что на Севере негров ненавидели еще больше, чем на Юге, причем сильнее всего как раз в тех штатах, где рабства не было никогда! Эта ненависть, по-видимому, увеличивалась в западном направлении и была особенно сильной в молодых штатах. Один из делегатов конституционного конвента в Индиане заявил в свое время, что "было бы лучше перебить их (негров. — В. П.) сразу, если нет иного способа избавиться от них. В конце концов мы знаем, как пуритане поступили с индейцами, которые были бесконечно более благородными и менее наглыми, чем эта цветная раса".

В Южном Огайо возбужденные толпы согнали с земли 518 вольноотпущенников Джона Рэндольфа, рабовладельца из Виргинии, а конгрессмен — представитель этого штата заявил в Вашингтоне, защищая акцию своих земляков: "Если час испытания придет и они (жители Огайо — В.П.) будут вынуждены взяться за оружие, чтобы добиться своего, вдоль берегов Огайо встанут мужчины с мушкетами в руках и дадут отпор освобожденным рабам".

В Восточных штатах Севера положение негра было лучше, но все-таки далеко не таким, какого можно было ожидать, если иметь в виду взятую северянами на себя освободительную миссию. На Севере негр был также лишен права голоса и как гражданин был совершенно вычеркнут из политической жизни. Правда, на Севере негр не был жертвой прихоти и своеволия надсмотрщика, не был предметом купли-продажи, он не мог быть насильственно лишен семьи, некоторым из его собратьев удавалось даже подняться на несколько ступеней по социальной лестнице, наконец, негры могли создавать организации, выпускать газеты и обращаться с петициями в конгресс. Но при всем этом общественное мнение единодушно бойкотировало их. Невидимые силовые линии предрассудка растолкнули две расы, негры были вынуждены образовать компактные и замкнутые расовые группы. Но этим дело не ограничивалось.

Антинегритянские настроения выливались нередко в расправы и погромы. Особенно сильную неприязнь питали к неграм рабочие — именно тот слой общества, который наиболее часто сталкивался с неграми на рынке труда. В основе конфликта лежали исторически сложившиеся разные уровни потребления двух рас. Негры соглашались работать за более низкую заработную плату и нередко использовались предпринимателями в качестве штрейкбрехеров. К тому же неприхотливость негритянских рабочих имела не одно только историческое происхождение, дискриминация на рынке труда и желание получить работу во что бы то ни стало заставляли их довольствоваться сплошь и рядом столь нищенским вознаграждением за труд, что оно не покрывало даже потребностей, необходимых для воспроизводства своей мышечной энергии.

Белые рабочие не только боялись конкуренции негров. Они избегали общения с ними, чтобы не повредить своему социальному престижу. Квалифицированные рабочие отказывались работать с неграми в одном цеху и тем более брать их в ученики.

Что и говорить, то, что простой народ Америки так относился к неграм, обидно для иного простодушного ума, знающего только о народных добродетелях. Но это ни в коем случае не смущает историка, который знает, что народная нравственность — не вечная, не поддающаяся изменениям категория, что она зависит от конкретных исторических условий. Пока народная масса думает, скажем, по-буржуазному, она и ведет себя по-буржуазному. Лишь когда она выдвигает новые, социалистические нравственные принципы, она и вести себя начинает иначе.

Повсюду на Севере был распространен стереотипный взгляд, что негр, с точки зрения всех буржуазных стандартов — существо низшего порядка. Были популярны насмешливые карикатуры, которые печатались в газетах и на плакатах. В них гротескно изображались черты нег ритянского лица, а своеобразные манеры и привычки негров безжалостно предавались насмешке.

Даже аболиционисты — искренние сторонники освобождения негров от ига южного рабства — долгое время серьезно обсуждали вопрос: следует ли поддерживать контакты с неграми на виду у общества, ходить с ними по улице, ездить в одном экипаже, приглашать в дом и принимать их приглашения и т. д.

В негритянских семьях, достигших некоторого положения в обществе, часто делались отчаянные попытки добиться внешнего сходства с белой расой. Плоские негритянские носы принимали более рельефную форму, жесткие курчавые волосы превращались в прямые или подстригались так коротко, чтобы они не могли закручиваться, толстые губы поджимались. Но эти усилия были гораздо менее безобидны в тех случаях, когда состоятельные негры чуждались вновь прибывших иммигрантов с Юга, опасаясь запятнать свою репутацию.

Положение негров на Севере не могло быть секретом для южных плантаторов, и легко представить себе неподдельное негодование рабовладельцев, которым они отвечали на громкие лозунги северян. Их газеты скрупулезно освещали факты, свидетельствовавшие о том, как штаты Севера неизменно проваливали законопроекты о гражданских правах для негров, каждый случай линчевых расправ получал немедленно самую широкую огласку.

Во время предвыборной кампании 1868 года республиканцы подготовили партийную программу, в которой южане сразу нашли уязвимое место и пустили в него тучу стрел. Стремясь собрать побольше голосов, республиканцы составили соответствующий раздел ее так, чтобы заручиться поддержкой негров Юга и белых Севера. С этой целью они обещали неграм Юга равные избирательные права, заверив в то же время белых избирателей Севера в том, что на Севере негры не будут допущены к урнам. Нелишне заметить, что на выборах эта партия одержала победу, ее кандидат — генерал Грант — сел в президентское кресло.

Годом раньше, сразу же после принятия закона о реконструкции Юга, южане, затаив надежду, ждали выборов в штатах Севера. По их результатам можно было судить о действительной неофициальной позиции Севера в отношении расовых проблем. И что же, их надежды оправдались. 1 апреля в штате Коннектикут демократы одержали победу почти во всех округах. Радикальная газета "Индепендент" не преминула съязвить по поводу лицемерия северян: "Республиканцы во всех крупных штатах Севера и Запада занимают двусмысленную позицию. В конгрессе они за полное избирательное право, у себя же дома — против".

Состоявшиеся спустя полгода выборы в остальных штатах еще больше укрепили пошатнувшийся было дух южан. Повсюду на Севере численное превосходство республиканцев сократилось, особенно резко в штатах Небраска, Айова и во всех штатах Новой Англии. В таких штатах, как Нью-Йорк, Нью-Джерси и Мериленд, партия реконструкции и вовсе потерпела поражение. Внушительные победы демократы одержали в Пенсильвании и Огайо.

Даже в революционной армии северян, с того момента как она вторглась на территорию Юга и под ее знамена стали собираться освобожденные негры, полки формировались по признаку расы, потому что солдаты революционной армии отказывались сражаться бок о бок с бывшими рабами.

"Убирайтесь к себе домой. — воскликнул с пафосом представитель от штата Виргиния в конгрессе, обращаясь к коллегам, представляющим северные штаты, — и потрудитесь эмансипировать сначала ваших свободных негров. Вот когда вы это сделаете, мы охотнее послушаем вас!"

Судьба негров была определена на много десятков лет вперед тем, что они были похищены из Африки вовсе не для того, чтобы быть возведенными к вершине цивилизации. Из них стремились выкачать все, и никому не приходило в голову дать им что-то. Поэтому, когда негры получили свободу, они оказались загнанными в тупик. Прогрессивные ценности буржуазного века были им чужды, и они не могли сознательно к ним стремиться. Казалось, кому еще было, как не американцам — этим чистокровным отпрыскам капитализма — помочь им эти ценности усвоить настолько, чтобы у них развился дар социального глазомера? Оказалось, что буржуазное общество такую задачу разрешить не может, потому что оно в свою очередь чуждо именно тем социальным цеи-ностям, которые только и могли подвинуть его для решения столь возвышенной задачи.

Чтобы выполнить ее, оно должно было бы отказаться от собственных ценностей, подобно тому как Джон Браун, этот благородный апостол веры в человеческую справедливость, сочетавший в себе также качества вылитого янки, должен был отказаться от предпринимательской деятельности, чтобы посвятить себя без остатка делу освобождения негров.

То, что сделал Джон Браун, было результатом сознательного акта воли. Общественные метаморфозы происходят совсем иначе. Фактом является то, что люди, подобные Джону Брауну, пытавшиеся осуществить культурную революцию на Юге, не имели широкой массовой опоры среди белых американцев самых различных слоев, без которой невозможны никакие глубокие преобразования.

Критика американского разума

За столетие, прошедшее со времени гражданской войны, расовая проблема усложнялась пропорционально техническому прогрессу Соединенных Штатов Америки. Около десяти миллионов негров — половина всего негритянского населения — живут теперь в крупных городах, образуя в их центрах строго замкнутые гетто. Белые, по мере разрастания гетто, все больше тяготеют к городским окраинам, стремясь держаться от них на расстоянии; они предпочитают отдавать своих детей в частные школы, на которые не распространяется закон о смешанном обучении, хотя это стоит денег. Государственные школы становятся по преимуществу школами для цветных с малоквалифицированным учительским персоналом. Как правило, учителя в таких школах относятся к своей профессии как к ремеслу и охотно разделяют общий взгляд на неполноценность негров.

В самих гетто выработались постепенно собственные законы и понятия о нравственности. Вечное равнодушие белых, хроническая несправедливость, сделавшаяся американским народным обычаем, деформировали личность негра, развили в ней определенные патологические черты.

"Настоящая трагедия негра заключается в том, — пишет американский ученый, негр по происхождению, Кеннет Кларк, — что он никогда не принимал себя всерьез, поскольку с ним никогда не считались… Он не в состоянии отвоевать себе право на человеческое достоинство, так как не умеет дорожить своей личностью и уважать ее наперекор всеобщей неприязни белых".

Автоматизация производства угрожает в скором времени уничтожить малоквалифицированный труд — почти единственный удел и источник существования негритянских рабочих, и, если не будут приняты необходимые меры, технический прогресс выставит его совсем за дверь американского общества.

Автоматизированное производство требует адекватного образования, но 23,4 % негров и по сию пору с трудом читают газету. "Отсутствие сильного побуждения к успеху в обществе, слабость семейных уз, сегрегация в школах и низкий уровень преподавания — все это сильно мешает неграм воспользоваться выгодами образования, — пишет один из самых известных американских социологов Сеймур Липсет. — Чтобы разорвать этот порочный круг, необходимо в отношении негров исходить из принципа более чем равных оснований: расходовать больше, чем того требует принцип равенства, средств на их образование, ввести систему меньших классов с учителями большей квалификации для школ, где преобладают дети негров, увеличить объем воспитательных и оздоровительных мероприятий и т. д.".

Липсет очень точно определил суть проблемы. Чтобы сделать негров фактически равноправными, мало, конечно, одного принципа буржуазного равноправия: в самом деле, решение проблемы находится за пределами сугубо буржуазных ценностей. Здесь-то и обнаруживается главный заколдованный круг, разорвать который действительно сложно.

Мы уже писали, что американская культура сложилась на основе активного отрицания всей небуржуазной европейской культуры и столь же активного утверждения культуры чисто буржуазной.

Что же из этого вышло?

Предыдущий раздел был посвящен "неполноценности" черных американцев, не пора ли поговорить о "неполноценности" американцев белых?

То, что известно нам под именем Ренессанса, не было, конечно, возрождением античности. Этот беспрецедентный феномен позднего средневековья был дерзкой импровизацией человеческого разума в промежуточной ситуации, когда аскетические идеалы были уже дискредитированы, а буржуазные слабы и расплывчаты; получился творческий акт необычайной силы, вознесший человеческую мысль над ограниченными ценностями старой и новой формации, благодаря чему она и могла только обрести космический размах и отлиться в прекрасных идеалах гуманизма.

Человек впервые отвратил свой взор от бога, его собственная плоть уже не шокировала его, все человеческое перестало быть для него чуждым, и, проникшись глубоким убеждением в высоком достоинстве рода человеческого, он заявил о своем неотъемлемом праве свободно развивать свои способности. Новыми глазами озирает он окружающий его мир и конструирует общественные системы с оптимальными условиями для расцвета человеческой личности.

Между тем действительный ход событий, скрытый от мечтательных взоров гуманистов средневековья, привел к результатам, жестоко их разочаровавшим. В Европе утверждались буржуазные ценности; повсюду торжествовал плоский дух коммерции и достоинство личности определялось не иначе как толщиной ее кошелька. И тем не менее высшие ценности гуманизма не были сданы безвозвратно в исторический архив Европы. Величайшая заслуга гуманистов Возрождения состоит в том, что они отбросили старую объективность, в которой человечество осознавало себя, — бога и дали миру новый ориентир за пределами буржуазной культуры.

Буржуазия, хотя и пришла к власти, была уже бессильна наделить буржуазные ценности абсолютной властью над европейским общественным сознанием, и с этих пор оно живет и питается постоянным диалогом между гуманизмом и буржуазным оппортунизмом. Причем общая структура сознания в каждой отдельной европейской стране в конечном счете определяется исторически сложившимся соотношением этих двух традиций. Возможны исторические исключения — крайности в виде монолога буржуазного оппортунизма или монолога гуманизма. Последний проявляется в преобладании экзистенциального типа сознания, увлекающегося социальными утопиями, но страдающего отсутствием практического подхода к вещам.

В Соединенных Штатах Америки сложился как раз исключительный, американский тип общественного сознания, в котором указанное соотношение есть соотношение нуля и единицы. Американское общественное сознание живет и питается апологетическим монологом буржуазного оппортунизма. В Европе гуманистические ценности были сохранены в немалой степени благодаря тому историческому обстоятельству, что, когда буржуазные отношения были облечены, наконец, в соответствующую политическую оболочку, не только буржуазия, но и пролетариат был уже фактором общественной жизни. Но в Соединенных Штатах Америки, по причинам, о которых говорилось выше, буржуазное сознание одержало тотальную победу.

На новой почве американцы усвоили сознание одномерное, неодухотворенное, сознание узкое и жесткое, как луч лазера, сознание сугубо утилитарное, функционально экономное и лаконичное, как промышленный "дизайн", сознание, идеально воплотившееся, благодаря естественному отбору американской породы, в прямоугольном подбородке "железного малого" ("tough guy"). Психические состояния гуманистической личности: так называемая "мировая скорбь", мука за человечество, тягостное раздумье над его судьбами (гогеновское: "Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем?"), праведный гнев, благородное негодование, страсть обличения и вдохновение пророка — такие состояния чужды умонастроению традиционного янки. Это личность исключительно прагматическая.

Исключительная особенность американского сознания таит в себе определенную социальную опасность. В его отправном пункте лежит глубокое убеждение, что в Новом Свете были полностью и окончательно решены величайшие проблемы человечества, над которыми тщетно бились умы Старого Света. Американский тип личности, так же как и весь буржуазный общественный строй США, вошел в сознание как совершенный тип человеческой личности отныне и вовеки веков! Грандиозная фигура Человека, набросанная смелым вдохновением гуманистов, в перевернутой линзе американского сознания съежилась до карликовой фигуры янки — той абсолютной объективности, в которой, выражаясь гегелевским языком, завершилось развитие американского духа.

Так, поставив крест на всей доамериканской истории, американское сознание неизбежно лишило себя исторической перспективы. Американский тип личности мало похож на европейца со старинной гравюры, который, снедаемый любопытством, просовывает голову сквозь небесные сферы на самом краю земли и видит, что мир шире, чем он себе это представлял. Об отсутствии нормального человеческого любопытства у американцев с немалой досадой сообщают нам И. Ильф и Е. Петров. Ни один из бесчисленных хитч-хайкеров, попадавшихся им на американских дорогах, не поинтересовался: "Откуда эти двое? Кто они? Куда они едут?".

Негры первые испытали на себе опасность американского образа мышления, органически неспособного оценить их проблему в общечеловеческом масштабе и приложить к ним рекомендуемый С. Липсетом принцип, превышающий норму буржуазного равенства. Вот почему этот социолог рекомендует принудить белых американцев к осознанию своей ответственности перед своими черными соотечественниками.

"Надо всегда быть довольными, идет ли дождь или светит солнце, жарко или холодно. Будьте румяны, я терпеть не могу худых и бледнолицых; тот, кто не смеется, заслуживает быть посаженным на кол". Поразительно, как этот идеал гражданского умонастроения, лишь рисовавшийся воображению всех деспотов, идеал, саркастически осмеянный одним современником Луи Бонапарта, осуществился сам собою в Соединенных Штатах Америки!

Монологический тип сознания, лишенный самокритического духа, внешне у американцев выражается в виде простаческого оптимизма, который так раздражал И. Ильфа и Е. Петрова. "Американцы смеются, — читаем мы в "Одноэтажной Америке", — и беспрерывно показывают зубы не потому, что произошло что-либо смешное, а потому, что смеяться — это их стиль. Америка — это страна, которая любит примитивную ясность во всех своих делах и идеях".

Беспричинный хронический оптимизм американцев невольно ассоциируется с беспечной веселостью первобытного человека. В основе этого неслучайного сходства лежит один и тот же психический механизм — отсутствие внешней, более высокой ценностной ориентации, известная социальная самовлюбленность.

Первобытное общество не было ни в малейшей степени человеческим раем на земле. Заискивающий раб природы, которую он сам одухотворил (очеловечил), словно бы для того чтобы считаться с нею на каждом шагу, человек придумал для себя массу строжайших запретов, непререкаемых табу, определивших его поведение раз и навсегда. И эти тяжкие языческие вериги навечно пригвоздили бы его к нулевой отметке прогресса, если бы сознание, а не постоянно совершенствующиеся орудия труда были решающим фактором истории. "При первобытнообщинном строе было еще хуже, еще несвободнее, чем при рабстве", — вполне справедливо замечает Б. Ф. Поршнев, резкий противник идеализации первобытной общины.

Но как же тогда связать концы с концами? Откуда это счастливое мироощущение первобытных негров, о котором так много говорилось в предыдущем разделе? Или приводившиеся там свидетельства этнографов, вдоль и поперек исходивших периферию цивилизации, являются грубой фальсификацией, которую можно только оправдать романтизмом путешественников? Б. Ф. Поршнев склонен считать эти описания общинного быта как раз плодом их романтических мечтаний. Так ли это?

Необыкновенно веселый нрав первобытного негра не вымысел. Ощущение противоречия между природой и человеком могло возникнуть лишь опосредствованно, в классовых коллизиях. Когда первобытное общество распалось на классы, возник человек, который перестал улыбаться, впервые почувствовав себя "угнетенной тварью", который впервые наметил себе наивный социальный ориентир-идеал — бога. До этого момента первобытный негр не ведает того, что он является всего лишь карикатурным наброском homo sapiens, первой "заготовкой" истории; он доволен своим существованием и не чувствует потребности в переустройстве своего быта; тот, кто вздумал бы, следуя старому примеру миссионеров, внушить ему, что он жалкий, несчастный раб природы, понял бы, что зря убил время, заметив гримасу недоумения на его улыбающемся лице.

"Характерная особенность негров заключается именно в том, — писал Гегель, — что их сознание еще не дошло до созерцания какой-либо постоянной объективности, как, например, бога, закона, которой руководилась бы воля человека и в которой он созерцал бы свою сущность. Африканец в своем не знающем различий сосредоточенном единстве еще не дошел до этого отличения себя как единичного от существенной всеобщности, вследствие чего отсутствует знание об абсолютной сущности, которая была бы чем-то иным, более высоким по сравнению с ним".

Разумеется, между первобытным человеком и цивилизованным американцем пропасть истории, их сходство есть сходство голой единицы и единицы с десятком нулей. Но американец оказался в таком же отношении к фаталистическому миру машин, в каком к фаталистическому миру природы находился первобытный человек. Его мелкобуржуазное сознание в своем незнающем различий сосредоточенном единстве не доходит до отличения себя от высшей формы сознания, к которой оно могло бы стремиться!

Подобно тому как в первобытной общине не было зависти, а было уважение к более богатому соплеменнику, считалось, что духи к нему особенно благосклонны, — янки испытывают не зависть при виде богатства миллионера, а почтение к человеку, который сумел так здорово преуспеть. Если он сам попадает в трудное положение, он не предъявит претензий обществу, а скорее будет мучиться тайным стыдом за личную неспособность к успеху.

Правда, американец не делает себе тотема из машины; машинообразные идолища, рисуемые художниками индустриального направления, скорее указывают на опасность, чем имеют ритуальное значение. Американец не делает себе тотема из машины — это правда, но не правда ли и то, что сегодня ему делают тотем из потребительского товара? Тотем, воплощающийся в рекламе, способной превзойти по совершенству психологического символизма ритуальные изображения первобытной эпохи? Известно, каких масштабов достигает потребительская лихорадка в Соединенных Штатах Америки, этот бешеный круговорот вещей, превратившихся в средство выражения личности. Право же, об американцах тоже можно сказать, что им "еще хуже, еще не свободнее, чем при рабстве"!

Но опять же тот, кто вздумал бы подступиться к янки с благими внушениями относительно того, что он-де жалкий и несчастный раб вещи, к тому же, в сущности, безликий винтик в атомистическом обществе, управляемом ученой бюрократией, кто вздумал бы выразить ему соболезнование по случаю страшного одиночества, которое он должен ощущать в соответствии с самыми безукоризненными теориями об отчуждении, тоже зря убьет время.

В США существует такая же парадоксальная прямая противоположность сознания и бытия, оптимизм в рабстве, как и в первобытном обществе. Это приводит нередко к путанице в полемике. Так, Даниэл Белл, автор в свое время нашумевшей книги "Конец идеологии", "убедительнейшим" образом опровергает мнение своих оппонентов об атомизации личности в США.

"Помилуйте! — как бы восклицает Д. Белл. — О какой атомизации вы говорите?" И приводит неопровержимые факты: "В Соединенных Штатах Америки на сегодняшний день имеется по меньшей мере 200 тысяч добровольных организаций, клубов, обществ, лож и братств с общим числом членов (по-видимому, преуменьшенным) в 80 миллионов человек. Никакой другой стране мира. — торжествует Д. Белл, — не известна такая степень коллективной деятельности на добровольных началах". С таким же полным основанием Д. Белл мог бы прибавить, что американцы неискоренимые оптимисты, что смеяться — "стиль их жизни", и это, дескать, неопровержимо доказывает, что все благополучно в их лучшем из отечеств!

Святое простодушие, с каким янки относятся к социальным проблемам века, характерно даже для американской интеллигенции. Следующий пример довольно поучителен. Джека Ньюфилда, автора книги "Пророческое меньшинство", пригласили на семинар студентов последнего курса Принстонского университета. Ньюфилд должен был рассказать о студенческом движении "новые левые", в котором он сам принимает участие. Как всякий агитатор, не упускающий любого случая, чтобы выступить перед любой аудиторией с пропагандой своих взглядов, Ньюфилд весьма охотно принял предложение.

Глубина познаний, интеллектуальный уровень и серьезность старшекурсников произвели на него сильное впечатление. Его обличительная речь была выслушана с неподдельным вниманием, многие нашли его критику американского общества впечатляющей, соглашались, что "следовало бы что-то сделать", что студенческая организация "новых левых" — "Студенты за демократическое общество" — может, пожалуй, стать эффективным средством действия. Однако никто после не выразил желания стать членом этого общества. "Я был потрясен тем, что им не было "больно"!" — сказал после лекции Ньюфилд.

Постоянное противоречие между действительностью и гуманистическим идеалом, столь характерное для европейского образа мышления, американскому не присуще. "В то время, как интеллект старается лишь брать мир, каков он есть, — писал Гегель, — воля, напротив, стремится к тому, чтобы теперь только сделать мир тем, чем он должен быть". У янки и воля, и интеллект растворяются в прагматическом оппортунизме. Гуманистическая гражданская личность, которой делается "больно" при виде социальной неустроенности, — такая личность не могла сложиться в период формирования американской нации.

Много уже говорилось о том, как исключительно активны американцы в гражданских делах. Нужно иметь в виду, что мощной пружиной этой активности по мелкобуржуазной традиции является обыденный, мелкий интерес, близкий большинству; это хорошо показано в описании де Токвиля, приводившемся выше. Все, что выходит за пределы этого прозаического спектра, окутано космической тьмой. Поэтому судьба человека с черной кожей не интересует янки.

Хотя янки — общепризнанный индивидуалист, он лишен индивидуальности. Это давно уже было замечено европейцами. Англичанин Джон Чапмен писал об американцах следующее: "Стремление сделать приятное, в котором есть что-то от предупредительной улыбки продавца, с одной стороны, находит свое выражение в общей любезности, пожертвованиях, благотворительных школах и школьных фондах; с другой стороны, вы видите, как оно переходит в стремление стушеваться скорее, чем нанести обиду, укрыться скорее, чем выставить себя напоказ.

В европейских театрах во время антрактов зрители подымаются с мест, неторопливо разглядывают зал и изучают театральную публику. Американец на это не решится. Он не выносит ни одиночества, ни общего внимания к своей особе. В конке американец уступит место даме, но не посмеет возвысить голос, если кондуктор наступит ему на ногу". Соотечественник Чапмена — Брайс — писал о "фатализме" американцев, выражающемся в "слаборазвитом чувстве долга отстаивать собственные взгляды и в личной ответственности перед обществом".

* * *

Выше уже говорилось о студенческом движении "новых левых" в США. Несмотря на то что оно не приобрело до сих пор размаха, достаточного, чтобы стать значительным фактором политической жизни США, его смысл трудно переоценить, ибо эти смелые, хотя и немногочисленные, энтузиасты являются, вне всякого сомнения, носителями новой чести и новой совести Америки. Это люди, которые решительно отказываются от традиционных фетишей американизма и обращаются к именам нового мировоззрения. Сильный интерес к марксизму, ставшие уже популярными диспуты американских студентов с коммунистами — все это свидетельствует о том, что ортодоксия американизма переживает кризис. Член палаты представителей X. Смит, обращаясь к своим коллегам в мае 1965 года, привел следующие данные: "Начиная с 1961 года руководители компартий выступали ежегодно в среднем по 50 раз в университетах страны". Год спустя лидер американской компартии Гэс Холл заявил, что "никогда в истории страны наши соотечественники не проявляли столь огромного интереса к тому, что мы говорим, как сейчас".

До тех пор пока Соединенные Штаты Америки не вступили в новую фазу, отмеченную господством машины и бюрократии, эта страна мало нуждалась в постановке общегуманистических вопросов. Теперь же XX век ставит целый ряд острых проблем, которые не могут быть решены без радикальной переоценки ценностей. Бюрократические методы управления современным капиталистическим производственным процессом таят в себе угрозу для самой человеческой личности, и уже наступило время поставить вопрос Гамлета: "Быть или не быть?".

БИБЛИОГРАФИЯ

Маркс К., Введение (из экономических рукописей 1857–1858 годов), К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 12.

Маркс К., Восемнадцатое брюмера Лун Бонапарта, К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 8.

Маркс К., Капитал, т. 1, К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч. т. 23.

Маркс К… Заработная плата, цена и прибыль, К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 16.

Маркс К., К критике политической экономии, К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 13.

Маркс К. и Энгельс Ф., Предисловие ко второму русскому изданию "Манифеста коммунистической партии", К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 19.

Маркс К. н Энгельс Ф" Святое семейство, илн критика критической критики. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2.

Энгельс Ф., Крестьянская война в Германии, К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 7.

Энгельс Ф" Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии, К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 21.

Энгельс Ф" Николаю Францевичу Даниельсону, 17 октнбря 1893 г… К Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 39.

Энгельс Ф… Происхождение семьи, частной собственности и государства, К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 21.

Энгельс Ф., Из путевых впечатлений об Америке, К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 21.

Энгельс Ф., Рабочее движение в Америке, К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 21.

Ленин В. И., И. А. Гурвичу, Полное собрание сочинений, т. 48.

Ленин В. И… Капитализм и иммиграция рабочих, Полное собрание сочинений, т. 23.

Ленин В. И., Маркс об американском "черном переделе", Полное собрание сочинений, т. 37.

Ленин В. И… Новые данные о законах развития капитализма в земледелии, Полное собрание сочинений, т. 27.

Ленин В. И… О некоторых источниках современного идейного разброда. Полное собрание сочинений, т. 19.

Ленин В И… Письмо к американским рабочим, Полное собрание сочинений, т. 37.

"Программа Коммунистической партии Советского Союза", Политиздат. 1964.

"Программные документы борьбы за мир, демократию и социализм", Политиздат, 1964.

"XVII Национальный съезд Коммунистической партии США", Госполитиздат, 1961.

"Дорога, по которой пойдет американский рабочий класс". Заявление Коммунистической партии США, "Проблемы мира и социализма", 1963 г., № 3, приложение.

Грамши А., Американизм и фордизм, "Избранные произведения", т. 3. ИЛ. 1958.

Деннис Ю. Статьи и речи (1947–1951). ИЛ. 1952.

Фостер У. 3.. Негритянский народ в истории Америки. ИЛ. 1955.

Фостер У. 3.. Очерк политической истории Америки, ИЛ, 1955.

Холл Г., Покончить с холодной войной, ИЛ, 1963.

Алатри П… Происхождение фашизма. ИЛ. 1961.

Аллен Л., Реконструкция. Битва за демократию в США. 1865–1867. ИЛ, 1963.

Аптекер Г., История американского народа, тт. 1–2, ИЛ, 1961–1962.

Африка еще не открыта, отв. ред. Ю. Кобишанов, изд-во "Мысль", 1967.

Баглай М. В… Законодательство в США в борьбе с забастовочным движением. Госюриздат. 1960.

Багра мо в Л. А… Иммигранты в США. Изд-во ИМО, 1957.

Бимба А., История американского рабочего класса. М., 1930.

Богина Ш. А., Ассимиляция иммигрантов в США (50—60-е годы XIX в.), изд-во "Наука". 1964.

Богина III. А., Иммиграция в США накануне и в период гражданской войны (1850–1865). Изд-во "Наука", 1965.

Бойер Р. О. и Морейс Г. М., Нерассказанная история рабочего движения в США, ИЛ, 1957.

Война В. А., Кондуктор "Тайной железной дороги", изд-во "Мысль". 1965.

Выготский Л. С., Развитие высших психических функций, Изд-во АН СССР. 1960.

Выготский Л. и Лурия А… Этюды по исторни поведения. Обезьяна, примитив, ребенок. Госиздат. 1930.

Генри Э… Есть ли будущее у неофашизма? Изд-во ИМО. 1962.

Городские средние слои современного капиталистического общества, Изд-во АН СССР. 1963.

Дмитриев Бор., США: опасность справа. Изд-во ИМО, 1963.

Донни и А" Люди, идолы и боги. Госполитнздат, 1962.

Дюбуа У., Джон Браун, Соцэкгиз, 1960.

Ерофеев Н… Народная эмиграция и классовая борьба в Англин в 1825–1850 гг., Изд-во АН СССР. 1962.

Ефимов А. В., "Свободные земли" Америки и концепция Ф. Д. Тернера. Из истории общественных движений и международных отношений, Изд-во АН СССР. 1957.

Ефимов А. В… К исторни капитализма в США. М… 1934.

Ефимов А. В… Очерки истории США. От открытия Америки до окончания гражданской войны (1490–1870), Учпедгиз, 1955.

Жанне, Современные Соединенные Штаты, СПб., 1876.

Замошкин Ю. А., Кризис буржуазного индивидуализма и личность. Социологический анализ некоторых тенденций в общественной психологии США. изд-во "Наука", 1966.

Зелман А., "Бешеные" в американской школе, изд-во "Международные отношения", 1966.

Зубок Л. И., Очерк истории США (1877–1918), Госполитиздат, 1956.

Зубок Л. И., Очерки истории рабочего движения в США, 1865–1918, Соцэкгиз, 1962.

Индейцы Америки, под ред. С. А. Токарева и И. А. Золотарева, Изд-во АН СССР. 1955.

К столетию гражданской войны в США. Под ред. А. В. Ефимова и Л. И. Зубока, Соцэкгиз, 1961.

Кучинский Ю., История условий труда в США с 1789 по 1947 год, ИЛ, 1948.

Лан В. И., Классы и партии в США. Партиздат, 1932.

Леонтьев А. Н" Проблемы развития психики, изд-во "Мысль", 1965.

Леонтьев А. Н., Человек и культура, "Наука и человечество", изд-во "Знание", 1963.

Миллс Р" Властвующая элита, ИЛ, 1959.

Морган Льюис, Древнее общество. Исследование линий человеческого прогресса от дикости через варварство к цивилизации, Изд-во Ин-та народов Севера ЦИК СССР, 1934.

Мюнстерберг Г. Американцы, тт. I–II, М., 1906.

Нансен Фритьоф, На Крайнем Севере. Жизнь эскимосов, Госиздат, 1922.

Народы Америки, тт. 1–2. Под ред. А. В. Ефимова и С. А. Токарева, Изд-во АН СССР, 1959.

Ниринг С., Американская империя, Госиздат, 1926.

Ниринг Э. и С., США сегодня, ИЛ, 1956.

Очерки новой и новейшей истории США, тт. I–II, под ред. Г. Н. Севостьянова, Изд-во АН СССР, 1960.

Паррингтои Л. В., Основные течения американской мысли, тт. 1—111. ИЛ, 1962–1963.

Поршнев Б. Ф., Феодализм и народные массы, изд-во "Наука", 1964.

Ратцель Ф., Народоведение, тт. 1–2, Спб., 1902.

Саймонс А. М., Американский фермер, М., 1906.

Свиньин П. П., Взгляд на республику соединенных американских областей, Спб., 1814.

Сейерс М. и Кан А., Тайная война против Америки, ИЛ, 1947.

Старцев А. И. Американская новелла и развитие американской литературы в XIX в., Вступ. статья в кн.: Американская новелла XIX века, Гослитиздат, 1946.

Де Токвиль А., О демократии в Америке, М., 1897.

Де Токвиль А., Старый порядок и революция, М" 1905.

Тэйлор Эдуард, Первобытная культура, М., 1939.

Халфин Н. А., Мурадяи А. А., Янки на Востоке, изд-во "Мысль", 1966.

Шлепаков А. Н., Иммиграция и американский рабочий класс, изд-во "Мысль", 1966.

Штернберг Л. Я., Первобытная религия в свете этнографии, Л., 1936.

Штейнен К., Среди первобытных народов Бразилии, М., 1935.

Яковлев Н.Н., Новейшая история США. 1907–1960, Соцэкгиз, 1961.

Яковлев Н. Н., Франклин Рузвельт. Человек и политик, изд-во "Международные отношения", 1965.

* * *

Abcarian G. and Stanage Sh. M.. Alienation and the Radical Right, "Journal of Politics", № 4, 1965.

Adamic L., Dynamite. The Story of Class Violence in America, N. Y" 1931.

Allen A., Men and Manners in Australia, Melbourn, 1945.

The American Tradition, ed. by L. B. Wright and H. T. Swenberg, N. Y" 1945.

Apthekeг H. To be Free, N. Y., 1948.

Aptheker H., The Negro in the Civil War, N. Y, 1938.

Aptheker H.. Toward Negro Freedom, N. Y., 1956.

Austin A., The Labor Story. A Popular History of American Labor, 1786–1949, N. Y., 1949.

Bancroft H. H., The Works of Popular Tribunals, vol. I, San-Francisco, 1887.

Beard Ch. A. and Beard M. R.. The Rise of American Civilizations, vol. I–IV. N. Y" 1933–1942.

Beard M. R" A Story of the American Labor Movement, N. Y., 1920.

Bell D., The End of Ideology, Illinois, 1960.

Bennett M. T., American Immigration Policies: A History, Wash., 1963.

Bidwell P. W. and Falconer J. I., History of Agriculture in the Northern United States, 1620–1860, N. Y., 1941.

Billington R. A., The Far Western Frontier, 1830–1860, N. Y., 1956.

Billington R. A., The Westward Expansion. A History of the American Frontier, N. Y., 1949.

Воnnell C. E" Employer’s Associations in the United States: A Study of Typical Associations, N. Y., 1922.

Brooks J. G., American Syndicalism; the L. W. W., N. Y., 1913.

Bruce J., The Golden Door: the Irony of our Immigration Policy, N. Y., 1954.

Butler A. G., The Digger. A Study in Democracy, Sydney — London, 1945.

Caughey J., California, N. Y., 1940.

Caughey J., Their Majesties, the Mob, N. Y., 1960.

Centers R., The Psychology of Social Classes, Princeton, 1949.

Clark К. B., Dark Ghetto. Dilemmas of Social Power, N. Y-, 1965.

Chalmers D. M., Hooded Americanism. The First Century of the Ku-Klux-Klan/ 1865–1965, N. Y" 1965.

ChaIfunt W. A., Gold, Guns and Ghost Towns, Stunford, 1948.

СIeIand R. G., The Cattle on a Thousand Hills: Southern California 1850–1870, San Marino, 1941.

Сlеland R. G., From Wilderness to Empire. A History of California, N. Y" 1944.

Coblentz S. A., Villains and Vigilantes. The Story of James King of William and Pioneer Justice in California. N. Y., 1936.

Cole B. D., Immigrant City: Lawrence, Massachusetts, 1845–1921, Chapel Hill, 1963.

Com m a ger H. S., The American Mind, New Haven, 1959.

Commons J. R" Races and Immigrants in America, N. Y., 1920.

Corey L" The Crisis o(the Middle Class, N. Y., 1935.

Crevecoeur H., Letters (rom an American Farmer, N. Y., 1922.

Davis H. P" Black Democracy, N. Y., 1928.

Debо A., Prairie City. The Story of an American Community, N. Y., 1944.

Eastman E., Among the Camanches and Apaches. An Autobiography, Foyahvale, 1964.

Ellison W. H" A Self-Governing Dominion. California 1849–1860, Berkeley and Los Angelos. 1950.

Ellis A. B., The Ewe — Speaking Peoples of the Slave Coast of Western Africa, L., 1890.

Ellis A. B., The Yoruba Speaking Peoples of the Slave Coast of Western Africa, L., 1894.

Faulkner H. U., American Economic History, N. Y. — L., 1943.

Faulkner H. U., American Political and Social History, N. Y., 1957.

Fine Nathan, Labor and Farmer Parties in the United States, 1828–1928. N. Y" 1928.

Frazier E. F., Black Bourgeoisie. 1957.

Petit T" Freedom in the American Economy, Homewood, 1964.

Freidel F., Franklin Roosevelt: The Okdeal, Boston, 1845.

Friedheim R. L., The Seattle General Strike, Seattle, 1964.

Garis R.. Immigration Restriction, N. Y" 1927.

Glazer N. and Moynihan D. P., Beyond the Melting Pot. The Negroes, Puerto Ricans, Jews, Italians and Irish of New York City, Cambr., 1963.

Gordon M. M" Assimilation in American Life. The Role of Race, Religion and National Origins, N. Y" 1964.

The Government of Associations. Selections from the Behavioral Sciences, ed. by W A. Glaser and D. L. Sills. Totowa, 1966.

Gгaу J" The Inside Story of the Legion. N Y.. 1948.

Grayson H., The Crisis of the Middle Class, N Y" 1955.

Green A., The Deportation Drive vs. Bill o(Rights. The McCarran Act and Foreign-Born, N. Y., 1951.

Handlin O., Immigration as a Factor in American History, N. Y" 1959.

Handlin O.. The Uprooted. The Epic Slorv of the Great Migration that Made the American People, N Y" 1951.

Handlin O.. The Newcomers. Negroes and Puerto Ricans in a Changing Metropolis, Cambr., 1959.

Handlin O., The American People in the Twentieth Century, Boston, 1963.

Herskovits H. J., The Myth of the Negro Past. N. Y.—L.. 1945.

Hibbard В. H.. A History of the Public Land Policy, N. Y., 1924.

High a m J.. Strangers in the Land. Patterns of American Nativism. 1860–1925, New Brunsvick, 1955.

History of the American Negro People, N. Y., 1939.

Hitt el Th H" History of California, vols. 1—IV, San Francisco, 1885–1897.

Hoffsommer H., The Sociology of American Life. An Introductory Analysis N. Y" 1958.

Hоffstadter R" The Age of Reform, N. Y., 1952.

Hоffstadter R" The Paranoid Style in American Politics and other Essays, N. Y., 1965.

Hоurwich I. A.. Immigration and Labor. The Economic Aspects of European immigration to the U. S., N. Y., 1922.

Hunter R., Violence in the Labor Movement, N. Y., 1914.

Jahnsen J. E., Selected Articles on the Negro Problem, N. Y., 1921.

Кahl J. A., The American Class Structure, N. Y., 1957.

Kingsley M., Travels in the West Africa, L., 1965.

Kornblum J. L., Rebel Voices, Ann Arbor, 1964.

Lauck W. J., Jehks J. W" The Immigration Problem, N. Y., 1912.

Lerner M., America as a Civilization, vol. I, The Basic Frame, N. Y., 1963.

Lipset S. M., Agrarian Socialism. The Cooperative Commonwealth Federation in Saskatchevan, Berkeley and Los Angelos, 1950.

Lipset S. M" The First New Nation. The United States in Historical and Comparative Perspective, N. Y., 1963.

Lipset S. M., Political Man, L., I960.

Litwаск L. F., North of Slavery. The Negro in the Free States, Chicago, 1961.

Lomax L. E., The Negro Revolt, N. Y., 1962.

Lumer W., Small Business at the Crossroads, N. Y., 1956.

Luthin R. H., American Demagogues. Twentieth Century, Boston, 1954

Martin E. D., The Behavior of Crowds, N. Y.—L., 1920.

МесkIin J. M., The Ku-Klux-Klan: A Study of the American Mind. N. Y" 1963.

McPherson J. M.. The Negro’s Civil War. How American Negroes Felt and Acted During the War for the Union. N. Y., 1965.

Meyers G" History of the Great American Fortunes, vol. 1–3, N. Y" 1909—1910

MilIis W., Arms and Men, N. Y., 1956.

Mills C. W., White Collar. The American Middle Classes, N. Y., 1951.

A Mirror for Americans, ed. by W. S. Tryon, vol. 3, Chicago, 1952.

Morris G" The Black Legion Rides, N. Y.

Murray R. K., Red Scare. A Study in National Histeria. 1919–1920, Minneapolis, 1955.

MуrdaI G., An American Dilemma — the Negro Problem and Modern Democracy. N. Y. — L., 1944.

The Negro in Chicago. A Study of Race Relations and Race Riot, Chicago. 1922.

Nevins A., The Emergence of Modern America 1865–1878, N. Y" 1927.

O’Meara J., The Vigilance Committee of 1856, San Francisco, 1875.

O’Connor H., Revolution in Seattle. A Memoir, N. Y., 1964.

Sherer J. The Lion of the Vigilantes: William T. Coleman and the Life of Old Francisco, Indianapolis, 1939.

Sherman W. T., Memoirs, vol. I. N. Y., 1875.

Sheгvin M., The Exteremists, N. Y., 1963.

Shinn Ch. H., Mining Camps. A Study in American Frontier Government, N. Y" 1885.

Steuben J., Strike Strategy, N. Y., 1950.

SuaIl J., The American Ultras, N. Y., 1965.

Tillinghast J. A.,The Negro in Africa and America. N. Y., 1902

Turner F. J., The Frontier in American History, Boston, 1948.

Weinberg I. K., Manifest Destiny: a Study in Nationalist Expansionism in American History, Baltimore, 1935.

Wiley B. L., Southern Negroes 1861–1865, New Haven — London 1965.

Williams M. F., History of the San Francisco Committee of Vigilance of 1851, vol. XII, 1921.

White W. Rope & Faggot, N. Y., 1929.

Woodward С. V., Origins of the New South 1877–1913, Texas, 1951.

Woodward С. V., Seeds of Failure in Radical Race Policy. Proceedings of the American Philosophical Society, N. 1, 1966.

Примечания

1

Следует иметь в виду, что движение фермеров было немирным по отношению к индейцам. Однако это обстоятельство не влияло на исход борьбы фермерского Запада с капиталистическим Востоком.

2

Имеется в виду представитель плантаторской восточной половины Виргинии в законодательном собрании.

3

Хилиастическая вера — учение о втором пришествии Христа в грядущем установлении тысячелетнего царства, получившее распространение во времена раннего христианства («хилиас» — древнегреческое слово, означающее тысячу).

4

Говоря о мелком буржуа, следует учитывать, что это не обязательно, как писал К. Маркс, «лавочники или поклонники лавочников. По своему образованию и индивидуальному положению они могут быть далеки от них, как небо от земли. Представителями мелкого буржуа делает их то обстоятельство, что их мысль не в состоянии преступить тех границ, которых не преступает жизнь мелких буржуа, и потому теоретически они приходят к тем же самым задачам и решениям, к которым мелкого буржуа приводит практически его материальный интерес и его общественное положение». Трудно найти другую страну, в которой мелкобуржуазные идеи разделялись бы такой массой народа, как в Соединенных Штатах Америки.

5

Первая организация Ку-клукс-клана была создана в 1867 году.

6

Тот же арифметический критерий мы видим в области гражданских отношений в Соединенных Штатах Америки, где господствует так называемый "стопроцентный американец" как всеобщий эталон. Эта шокирующая особенность американской жизни представляет собой вместе с тем высшую норму рационализма человеческих отношений, какая только возможна в буржуазном обществе. Ум янки не различает людей по признаку касты, культуры, социального престижа, унаследованных привилегий и т. д., как глаз дальтоника не различает цвета. Рядовой янки считает себя не хуже любого своего соотечественника, хотя бы и президента.

7

"Скалаваги" ("прохвосты") — так плантаторы называли своих белых соотечественников, перешедших к северянам; "саквояжники" — презрительное прозвище северян, осуществляющих реконструкцию Юга.

8

Нельзя не согласиться со шведским ученым Гуннаром Мюрдалем, который в своем капитальном труде "Американская дилемма" строго предупреждает: "Когда мы подходим к этим проблемам с предпосылкой, что различия в человеческом поведении должны быть объяснены главным образом социальными и культурными факторами. мы остаемся на почве науки. Если же мы склоняемся к тому, чтобы объяснить все наследственностью, мы лишаемся всякого научного основания для выводов".

9

«Главное, — замечает М. Кингсли, что следует иметь в виду, когда пытаешься понять любой из западноафриканских туземных институтов — это религию туземца, ибо эта религия так крепко сидит в его голове, что руководит всеми его поступками. Она не есть нечто отдельное от него, как это бывает у европейцев. Африканец не скажет: „Ну, все это верно с точки зрения религиозной, но ведь нужно быть и практичным человеком!"»

Content

Петровский Виктор Эдуардович Суд Линча (Очерк истории терроризма и нетерпимости в США)

ПРЕДИСЛОВИЕ

АМЕРИКАНСКОЕ СТОЛПОТВОРЕНИЕ

ТИРАНИЯ БОЛЬШИНСТВА

СОЕДИНЕННЫЕ ЛИНЧУЮЩИЕ ШТАТЫ

СНОВА ТИРАНИЯ БОЛЬШИНСТВА

ЯНКИ И НЕГРЫ

БИБЛИОГРАФИЯ

Примечания