Миндлин Эмилий Львович

И подымется рука... Повесть о Петре Алексееве

Глава первая

На Невском проспекте уже светились фонари с накаливающимися колпачками; публика в центре Санкт-Петербурга начала привыкать к новому, на редкость яркому освещению улиц. Разве только случайно попавший в центр паренек из рабочих окраин разинув рот стоял где-нибудь под уличным фонарем — глаз не мог отвести от диковинного света на вечерних улицах шумной столицы.

За Невской заставой, в рабочем районе, темные прямые улицы скудно освещены редкими фонарями со старыми горелками. Газ в них горит тусклым пламенем. Рабочий народ называет тазовые горелки на улицах «рыбьими хвостами»…

«Рыбьи хвосты» в конце сентября начинали гореть за Невской заставой часов с пяти пополудни, — в Петербурге рано темнело.

Сергей Синегуб часов до семи вечера ходил из угла в угол, раздумывая над прочитанными сегодня страницами книги, настоятельно рекомендованной ему Николаем Чайковским, членом студенческого кружка. Чайковский заинтересовался сочинениями Карла Маркса, о котором столько сейчас говорят.

— Ты, Синегуб, не думай, — торопился оговориться Чайковский, — будто я и впрямь собираюсь марксовы положения применить к пашей российской действительности. Маркс — это хорошо для Европы, для западноевропейской действительности. Там, верно, имеется рабочий класс, там налицо настоящий пролетариат. И по отношению к рабочим европейских стран Карл Маркс прав, разумеется. Россия — дело другое. Настоящего рабочего класса в России нет и, видно, не будет. Пути, предлагаемые Марксом, для нашей России отнюдь не пригодны. Но знать Маркса нам надо. Надо. Ты прочитай, очень рекомендую.

Читать недавно переведенный первый том марксова «Капитала» было непросто: приходилось по нескольку раз перечитывать одно и то же место. Читая сегодня с утра, Синегуб с трудом одолел десяток страниц.

Подумал:

«Чайковскому хорошо. Он в оригинале читает. А я со своим немецким в оригинале и трех строк не пойму…»

В комнате было темно. Уже дважды Синегуб, расхаживая, натыкался на стул посреди комнаты возле столика, покрытого скатеркой сурового полотна. Пора зажигать свечу да и самовар на кухне разжечь. Почитаем за чаем…

Зажег свечу, полуосветившую большую комнату. Направился было на кухню разжигать самовар, да остановился возле комода с небольшим зеркальцем, прислоненным к пачкам книг на комоде. Взял зеркальце, поднес поближе к свече, стал с неудовольствием рассматривать лицо, обрамленное редкой светлой бородкой.

Поставил зеркальце на комод, пошел на кухню; там налил из ведра воды в маленький с округлыми боками самоварчик, кинул углей, разжег, прислонил самоварную трубу к печной вытяжке и вернулся в комнату.

Сегодня он один. Никто не должен к нему прийти, можно весь вечер в покойном одиночестве нить чай и читать «Капитал».

Он поднял книгу, взвешивая ее в руке. Тяжеловата. Когда-то ее закончит! Надо успеть сегодня побольше прочесть. По правде сказать, нынче едва ли не в последний раз вечером дома сидеть. Завтра обещал на Лиговку в артель каменщиков — это через весь город маршировать. Часть пути, положим, не идти — можно доехать на конке. Ну, а дальше пешком через весь центр Санкт-Петербурга. Однако ежели каждодневно на конку тратить, это выйдет… это выйдет… Он прикинул в уме. Ого! В месяц больше чем полтора рубля! Имеет ли он право тратить по рубль пятьдесят копеек в месяц только на то, чтобы добираться до новых своих учеников — артельщиков каменщиков, мастеровых, готовых у него обучаться грамоте…

Нет у него такого права. Да на эти деньги сколько книжек можно приобрести, сколько хлеба для угощения фабричных мастеровых, приходящих к нему домой побеседовать!

«И пешком пройдешь, — приказал он себе. — Небось ученики твои о конке не помышляют».

Собственно, мысль о том, что на копку тратить деньги безнравственно, была не его, Сергея Синегуба, недавнего студента Технологического института. Мысль эту высказала совсем недавно его жена Лариса. Ларисины родители состоятельны и им помогают. Помогают — и пусть, отлично!

— Родители деньги дают, но тратить мы с тобой, Сережа, должны эти деньги не на себя, не на свои удобства, а на дело. Дело, ты понимаешь?

Он понимал, что «дело» — это значит общее дело. То дело, ради которого он, Сипегуб, сменил свою двубортную студенческую тужурку на эту вот косоворотку, перепоясанную шнуром, — чем не мастеровой с какой-нибудь фабрики! Дело, ради которого они с Ларисой переехали жить на Невскую заставу, поближе к мастеровым. Сняли двухкомнатную квартирку с кухней, принимают здесь и обучают грамоте — и не только одной грамоте — мастеровых людей, раздают им книги, дозволенные начальством, а также и недозволенные…

Да, да, разумеется, Лариса права. Конка — это безнравственная трата денег. Но вот как управиться со временем?

И тут он услышал робкий, какой-то неуверенный стук во входную дверь. Калитка, стало быть, не заперта, — одноэтажный домик стоит на дворе за забором. Прислушался; стук повторился — такой же неуверенный, будто стучал человек, не знающий, туда ли попал.

— Кто там? — подошел к двери.

— Господин Синегуб здесь проживают? — прозвучало из-за двери. — Мы к ним.

Он отпер дверь и впустил трех мастеровых. Все трое, еще не переступая порога, сняли шапки.

— Мы с фабрики Торнтона, господин Синегуб, с просьбой. Ребята наши тут ходят к вам, обучаете их грамоте. Так вот и мы, не поможете ли нам…

— Да вы входите, входите, — засуетился Синегуб, впуская всех троих и закрывая за ними дверь. — Вот сюда… Вот, пожалуйста, можно на гвоздь повесить, если хотите.

Он усадил гостей; двое сняли свои старенькие полупальто и сели за стол посреди комнаты, третий так и остался в широкой черной куртке, только расстегнул ее и устроился на клеенчатом диване у стены. Синегуб спросил их фамилии. Человек в куртке назвался Александровым, двое других — Смирновым и Алексеевым.

Смирнов объяснил Синегубу, что все трое умеют и читать и писать. Читают, однако, плохо, а пишут и вовсе негодно. Так что хоть и не совсем неграмотны, но требуется всем троим подучиться, чтоб можно было и книжки свободно читать, и писать без натуги, грамотно. Слыхали — господин Синегуб обучает мастеровой люд бесплатно; решили пойти к нему — попроситься в ученики.

Из темного угла подал голос и Александров — добавил, что «очень охота большая грамотным стать». Алексеев как пришел, так рта еще не раскрыл. Лицо у Алексеева рябоватое, бледное, в густой черной бородке, волосы черны, волнисты, с цыганским блеском. А глаза русского северянина выдают крепкую душевную силу. Руки тяжелые, налитые мускулатурой. Вся его широкая, богатырская фигура говорит о необыкновенной силе физической. Синегуб отметил про себя, что в молчаливом Алексееве много мужицкого: упрямство, сила и вместе с тем какая-то застенчивость, скрытность. Алексеев, на первых порах не очень расположил к себе Синегуба.

— Господа, — сказал Сннегуб. — Я рад вам помочь чем могу. Спасибо, что пришли. Вот со свободным временем у меня не так хорошо. — И пояснил, что подрядился ходить на Лиговку к артельщикам-каменщикам, это, поди, весь вечер займет. — Но вы погодите, погодите! — спохватился он, заметив, что Смирнов сделал жест, означавший «ничего не поделаешь, значит, мы опоздали». — Нет, нет, вы не поняли. Я разве отказываюсь? Я только о времени. Артельщики по воскресеньям заниматься не будут. Значит, вы по воскресеньям — ко мне. Это во-первых. Ну, скажем, артельщики не каждый день будут заниматься. Дня два в педелю непременно пропустят. Стало быть, у нас еще два дня имеются. Итого три. И достаточно. Вот только какие именно дин — это мы потом установим. Ну вот…

Он замялся и вдруг сообразил, что надо бы для начала проверить, кто как читает, как пишет. Взял «Родное слово», раскрыл на басне Крылова, подал Смирнову, потом Алексееву, подозвал к столу Александрова и убедился, что все трое читают почти правильно, только очень уж медленно. Пишут хуже: что ли слово, то грамматическая ошибка, буквы вкривь и вкось, да и не разберешь, что написано.

— А что читали? — поинтересовался Синегуб, обращаясь непосредственно к Алексееву.

— Да хорошие книжки разве найдешь? — вопросом ответил тот. — Я человек деревенский…

— Так ведь все мы, собственно, деревенские, — заметил Смирнов.

— Погодите, пусть Алексеев о себе расскажет.

Петр Алексеев сказал, что родом он из Смоленщины, из деревни Новинской Сычевского уезда. Отец — крестьянин, до 1861 года фамилии не имел. Сыновей у отца четверо. Как стали о паспортах хлопотать, чтоб в город на заработки идти (паспорт крестьянскому человеку на год только дается), получили фамилии по отцову имени — стали Алексеевыми. А до этого Петр в деревне нас скот, пахал и косил. В девять лет отправили мальчонку в Москву на ткацкую фабрику. И то, ведь в семье восемь ртов, где прокормить! Вот и пошел в Москву — пошел, не поехал.

Больше двухсот верст отшагал от деревни Новинской до города Москвы с другими выходцами из деревни.

— Ну что вам сказать, сами знаете, небось, каково в девять лот на фабрике работать. За три рубля в месяц по четырнадцать часов в сутки. Сначала на посылках — сбегай туда-то, пойди туда-то. Стал старше — работал по 16 часов. Двенадцать годов стукнуло — пришло освобождение крестьянское. Признаюсь, даже я, мальчонка, плясал на радостях. Думал — и впрямь жить начнем. Ну что вам еще сказать? Рос и рос в Москве, жил на нарах. Однако, к грамоте сильно тянуло. Сам кое-как и научился читать, писать понемногу. Пу, а какие книги у мастерового! «Бова-королевич», пли там «Похождения сыщика и бандита Ваньки-Каниа», или «Жених в чернилах, невеста во щах»… Что такие книжки человеку дадут? Ничего! С горя стал было кулачным бойцом в Москве. Потому как силой господь не обидел. А в семьдесят втором году из Москвы в Петербург переехал, недавно в общем. Говорили, что в Петербурге мастеровой на фабрике не в пример больше денег зарабатывает. Вот устроился на фабрике Торнтона. То же самое получается. А про нас наслышаны на фабрике. Пришли к вам.

— Так ничего больше вы не читали, кроме этой дурацкой «Невесты во щах»?

— Зачем ничего? Читал и хорошие книги. Я Флеровского книжку прочел «Положение рабочего класса в России» и Лассаля пробовал — трудно, но пробовал. И Милля — немного, правда.

— Лассаля и Милля? — удивился Синегуб. — И что-нибудь поняли?

— По правде говоря, ничего. Да я только страницы две и прочел.

— Странно, — продолжал дивиться Синегуб. — Да где вы взяли эти книги?

— Где я их взял? — Алексеев призадумался на минуту. — К нам на фабрику приходил один человек. Рабочий с Механического завода.

— Он не русский, он финн, — пояснил Смирнов.

— Да, финн. Постойте, как его фамилия? Сейчас вспомню… Штольберг. Нет, Столберг…

— Стольберг? Карл Августович Стольберг? — подхватил Синегуб. — Я его знаю. Человек он серьезный… Только зачем же давал вам сразу такие книги… Лассаля! Милля!

Синегуб пожал плечами и обвел вопросительным взглядом всех троих.

— Скажите, пожалуйста, господа, а что вы знаете о Николае Гавриловиче Чернышевском? Я имею в виду его знаменитую книгу «Что делать?».

Нет, они не читали. Смирнов и Алексеев слышали что-то о Чернышевском. Но книги его еще не встречали.

— И о писателе Михайловском тоже не знаете?

— Нет, о таком не знаем.

Синегуб особенно настаивал на писателе Михайловском. Даже еще больше, чем на Чернышевском. Михайловский, но его словам, крупнейший революционный мыслитель России.

— По Михайловскому, на Западе совсем не то, что у нас в России. На Западе — дело другое, там требуется экспроприация нынешних собственников. А у нас ведь и говорить об особом сословии рабочих немыслимо! Вот вы, господа, к примеру, кто вы? Вы наиболее развитая, наиболее сознательная часть крестьянства. Не правда ли? Я ваши думы прекрасно знаю. Ваши думы — в деревне. Вы осень, зиму, ну, скажем, часть весны проработаете в Питере на фаб-рике. А как только время потянет к полевым работам, вы тотчас к себе в деревню. У вас там свой, пусть небольшой, не спорю, совсем небольшой, но все-таки свой кусок земля. Земля тянет, земля зовет!

— Да земли-то нет, — не выдержал Алексеев.

— Хоть клочок ее есть, а и он тянет. Я питерских, ткачей знаю. Это те же крестьяне. Заводские — дело другое. Заводской народ с деревней наотмашь порвал, наотмашь. А ткачи вот, к примеру, нет.

— В деревне земли у нас с гулькин нос, — вздохнул Иван Смирнов. — Где семье прокормиться!

— Вот именно, вот именно! — воскликнул Синегуб и, не продолжая спора, вдруг предложил чаю ученикам. — Самовар мигом будет готов. Сейчас!

Вынул из шкафчика белый хлеб, нарезал его большими кусками, поставил на стол четыре чашки, блюдечко с кусочками сахара. Через несколько минут внес кипящий самовар, стал заваривать чай и потом разливать его по чашкам. Александров снял свою верхнюю куртку, повесил на гвоздь, остался в бурого цвета косоворотке.

Синегуб положил себе в чашку два куска сахару, стал размешивать ложечкой, потом спохватился:

— Да вы, пожалуйста, не стесняйтесь. Ничего больше нет у меня, а хлеб, сахар — это все от души. От души.

И вдруг заметил, что гости внакладку не пьют. Алексеев взял с блюдечка кусочек сахару, пальцами разломил его пополам — одну половину Смирнову, другую себе — и только к губам приложил.

«Ах, черт, — промелькнуло в голове у Синегуба, — они ведь вприкуску пьют, не привыкли внакладку. А я, черт, бухнул два куска в свою чашку! И глупо! Глупо! Надо мне отучаться».

Он смотрел, как пьют чай Алексеев, Смирнов и Александров: двое — из блюдечка, Александров — чуть прихлебывая из чашки. Но все трое — едва касаясь губами надломленного кусочка сахару. Синегуб старался пить как они, даже налил чай в блюдечко — показалось вкусно.

— Хлеба, хлеба берите, пожалуйста, хлеба! — говорил он, сам для примера вытягивая из хлебницы кусок хлеба себе. — Очень хорошо, что пришли ко мне. Что же мне для начала дать вам читать? Нет, Михайловского вам пока рано. Хотя вы говорите — даже Лассаля, даже Милля читали. Но рано, рано. Впрочем, я уже знаю, что дать вам. Для начала… Да… вот вы, например, Алексеев, не читали еще Шатриана «Историю одного французского крестьянина»? Нет? Превосходно. А вам, Смирнов, я дам очень полезную книжицу — «Вольный атаман Степан Тимофеевич»… Хм… Что же мне вам дать? — спросил он, глядя на Александрова. — Что-нибудь подберу.

Хотел найти Чернышевского — не нашел. Не иначе как Лариса с собой унесла. Дал книги гостям — для каждого нашел подходящую, посоветовал, когда прочтут, обменяться друг с другом. Условились, что послезавтра часам к десяти вечера все трое придут заниматься.

На другой день, только пришел с Лиговки от каменщиков, явились трое. Лариса была дома. Был еще Дмитрий Рогачев — студент, поступивший простым рабочим на Путиловский завод, свой. Рогачев нередко приходил к Синегубам, оставался обедать и ночевать. Сейчас они с Ларисой разговаривали за перегородкой, а Синегуб вынул «Родное слово», тетрадки и карандаши и пригласил учеников к столу.

Часа полтора занимался с ними — заставлял читать вслух, поправлял ударения, потом каждому задал самостоятельно написать по полстранички. Пока трое за столом писали, прошел за перегородку к жене и Дмитрию Рогачеву, шепотом поговорили там о делах. У Ларисы болела голова: очень устала сегодня. Разговаривала полулежа на узкой железной кровати. Когда Синегуб вернулся к ученикам, трое еще писали. Алексеев спросил, будут ли они заниматься по «еометрии» и по «еографии». Синегуб поправил его:

— Надо говорить «геометрия» и «география». Гео по-гречески значит земля. Гео-графия — наука о земле, точнее, описание земли. Гео-метрия — значит измерение земли, паука, так сказать, о пространстве. Ну-с, изучать геометрию вам, дорогие друзья, рановато. Трудно вам будет понять геометрию. А географию — дело другое. Это можно. Я даже сказал бы, это нужно, необходимо. Географией мы с вами займемся.

И тотчас потянулся к глобусу, стоявшему на комоде. Снял его и начал:

— Знаете ли вы, что земля наша — шар? Она круглая. И вращается вокруг своей собственной оси. Каждые двадцать четыре часа делает полный оборот.

— Это мы знаем, — кивнул Иван Смирнов. — Вот только нам не очень понятно, как это люди, что на той стороне земли живут, не падают…

Сергей Силыч объяснил. Объяснять было ему интересно, он увлекался. Чуть сутулясь и поправляя очки на носу, расхаживал по комнате. Но самому ему было едва ли не труднее, чем уставшим после долгого рабочего дня ученикам. Хотелось прилечь, уснуть.

Нет, совершенно немыслимо вести занятия с торнтоновцами! Ведь за сегодняшний день это пятый урок. А на четвертый ушло по крайней мере четыре с половиной часа: на Лиговку и обратно пешком. Там занимался в подвале большого дома, где поселились каменщики… Невозможно.

Еще через два урока не выдержал, сказал:

— Господа, вы извините меня. Я совершенно не в состоянии продолжать с вами занятия. Хотя, право же, мне очень и очень приятно заниматься с вами. По вот, к примеру, я только что возвратился домой с другого урока. И так каждый день. Сегодня еще я с вами займусь. Но со следующего урока вы будете продолжать не со мной. Я уже договорился со своим другом Верой Карповой, курсисткой… Очень хороший человек. Сейчас рядом с моей квартирой сдается еще одна. Карпова завтра переезжает в нее. Специально, чтоб заниматься с вами… Ну и, разумеется, не только с вами. Она вполне тех же мыслей, что я… Совершенно тех же. Хочет быть ближе к фабричным людям… Так что следующий раз вы зайдете ко мне, и я познакомлю вас с ней. Но прежде чем мы начнем наш последний урок, я дам вам одну книжечку, весьма интересную. Но прочтении вы мне вернете ее. Называется книжечка «Хитрая механика». Вот, пожалуйста, Смирнов, хотя бы вам первому…

На другой день к вечеру Смирнов вернул Синегубу «Хитрую механику».

— Больно мала книжечка эта, Сергей Силыч. Мы с Алексеевым ее враз прочли. Вместе читали.

— Да? Ну что ж, дам вам другую. Я убегаю сейчас, меня ждут. Лариса, — крикнул он в другую комнату, — ты подбери Смирнову книжку для чтения.

И вышел из комнаты, оставив Смирнова в комнате одного. За перегородкой слышались голоса — Ларисы и Дмитрия Рогачева; оба были увлечены разговором. Лариса только и откликнулась на мужнину просьбу коротким «сейчас».

Смирнов, переминаясь с ноги на ногу, ждал, пока выйдет к нему жена Синегуба, и слышал, о чем она говорила с Рогачевым.

— Но Соня Перовская еще никогда не жила по чужому паспорту, — говорила Лариса. — Поймите, генеральская дочь начинает служить народу!

— Паспорт вполне надежный, на имя Веры Павловны Карповой. Напрасно вы беспокоитесь.

— Ей надо привыкнуть к тому, что теперь она Карпова и что зовут ее Вера…

— Привыкнет, уверяю вас.

— Погодите, Дмитрий, ведь меня там ждет человек…

И вышла к Смирнову.

— Здравствуйте. Извините, пожалуйста, я задержала вас. Сейчас дам вам книгу, — и протянула ему томик Некрасова. — Не читали еще? Почитайте; очень хороший современный поэт. У вас когда урок? Послезавтра? Ну, вот тогда и принесете. Синегуб вам другую книгу даст.

Смирнов поблагодарил и ушел с некрасовским томиком в кармане. А еще через день Синегуб знакомил Алексеева, Смирнова и Александрова с повой учительницей.

— Это мой друг и единомышленник Вера Павловна Карпова. Вера, познакомься с твоими учениками.

Карпова очень серьезно, даже строго, как показалось Алексееву, оглядела всех троих, по-мужски протянула каждому руку.

«Девочка», — подумалось Алексееву.

Ее недлинная русая коса перекинута через плечо. Глаза смотрят не по возрасту сурово.

— Я рада, — тихо произнесла она. — Сейчас пойдем ко мне заниматься.

— Читают они все лучше, чем пишут, — предупредил ее Синегуб. — Но и в чтении иногда допускают ошибки. Ребята настойчивые, и тебе с ними не будет трудно.

— Этого я не опасаюсь, — чуть улыбнулась Перовская, изучая фигуры мастеровых, стоявших перед ней. — Надеюсь, справлюсь не хуже тебя, Сергей.

— Я уверен, что лучше. Гораздо лучше!

— Пойдемте ко мне, — предложила она.

Вышли из квартиры Синегуба, завернули за угол дома и тут же вошли в квартиру Карповой. И впрямь рядом. У Веры Павловны было две комнаты. Одну из них, по ее словам, занимает муж.

— Мой муж — Дмитрий Рогачев.

Рогачев — ее муж? У этой тоненькой девочки есть муж? Алексеев еле сдержался, чтоб не выразить удивления.

Хоть и замужняя, а доверия к ней не испытывал. Говорит мало, будто стесняется собственных учеников. И на вид изнеженная барышня. Что она понимает, что знает!

Карпова усадила учеников и предложила для начала почитать им вслух «книжицу» Майкова «Анчутка-беспятый».

— Послушайте, а после поговорим о том, что вы слушали.

Читала негромко, по ясно, четко и ни разу не посмотрела на учеников — слушают лп они? Не сомневалась, что слушают.

С урока возвращались домой вдвоем — Петр Алексеев и Иван Смирнов.

— Ну, как тебе наша новая учительница? — спросил Смирнов друга.

— Не разберу ее, Ваня. Так вроде бы ничего. И объясняет все будто правильно. Только молода больно. Ну сколько ей? Лет восемнадцать, пожалуй, не больше.

— Двадцать ей лет. Двадцать. Нет, девица серьезная, ничего не скажешь.

— Двадцать? Ну что ж, тогда, пожалуй, и ничего, что замужем.

— Кто замужем? Да ты что!

— Как что? Сама сказала. За Дмитрием Рогачевым. Помнишь, которого у Синегуба встречали? Да ты что, не слыхал, как сама и призналась?

Смирнов остановился, укоризненно покачал головой:

— Эх, Петруха. И ничегошеньки ты не понял. Рогачев ей не муж вовсе. Это для виду. Ну для полиции, понимаешь? Для отводу глаз. И не Карпова она вовсе, а Перовская Софья. Генеральская дочка. Я к Синегубу вчера заходил. А жена его с Рогачевым промеж себя говорили про новую соседку и называли ее Перовской. А потом — Карповой. А Рогачев — он, между прочим, человек образованный. Понимаешь, зачем поступил на Путиловский завод простым мастеровым человеком? Чтоб с другими мастеровыми поближе сойтись, ну и учить их. Понятно?

— Хитро, — только и сказал Алексеев.

— То-то, что хитро, — согласился Иван Смирнов. — А то как же иначе? Нельзя без того, чтоб не хитро было. Нельзя, брат. Нельзя.

Чем дальше занимался Петр Алексеев с Перовской, чем больше присматривался к этой барышне, которая уже не казалась ему неженкой-баловницей, чем глубже вдумывался во все, что узнавал во время занятий, особенно во время бесед с Перовской, тем сильнее чувствовал, как много еще неведомого ему надо узнать. Да что — узнать. Попросту надо понять, вникнуть в это многое, разобраться в нем. У него возникало такое чувство, будто должен он открыть дверь в соседнюю комнату, а в той комнате — главный ответ на все тревожившие его вопросы. Дверь-то открыл, в комнату вошел, а там еще дверь в другую соседнюю комнату. Вошел в эту другую, а за ней еще третья комната, за третьей — четвертая. И будто конца этим комнатам нет, а он все идет и идет по ним, открывая дверь за дверью.

«Ладно. Все одно дойду. Все одно надо дальше идти».

И шел. И читал книгу за книгой. И всякий раз убеждался, что книг, которые должен прочесть, становится больше и больше. Но не пугался, не отступал — читал все, что давала ему Софья Львовна, и все, что удавалось с трудом достать в других местах. Выручал немало Сергей Синегуб своими книгами. Собственно, с Синегубом встречаться теперь почти не приходилось. Но, идя к Карповой-Перовской, заходили к нему на квартиру, заставали там либо одного Рогачева, либо приветливую жену Синегуба Ларису. И Рогачев и Лариса по просьбе Синегуба выдавали в обмен на прочитанные уже книги другие. Алексееву посчастливилось: получил наконец Чернышевского «Что делать?» — прочел за неделю. Еще никогда так быстро книг не читал и решил, что надо еще раз прочесть: не все дошло до него.

Однажды захватил книгу «Что делать?» с собой на работу.

«Может, за обедом почитаю еще».

Нарочно обернул переплет книги в оберточную бумагу. Народ в фабричной столовке ест жадно и торопливо, не до того ему, чтоб любопытствовать, кто что читает. Но потом пожалел, что взял: читать за обедом не пришлось. Свободных мест не было, сидели за некрашеным, ничем не покрытым столом в тесноте; тут книгу не вынешь. Так и оставил ее за пазухой.

Поев, пошел к своему станку работать. Фабрика Торнтона была очень крупная; вырабатывалось на ней ни мало ни много — шестьдесят тысяч кусков сукна, трико, фланели и одеял. Работало на ней семьдесят прядильных машин, пятьсот пятьдесят ткацких станков… Одних паровых машин, и каждая в сто шестьдесят сил, было на торнтоновской фабрике четыре…

«Эка сила, — размышлял Петр Алексеев. — Надо так полагать, что у нас мастеровых не меньше работает, чем на Кренгольмской мануфактуре. А вот ведь там прошлый год какую стачку устроили — шутка сказать! Хоть и малые уступки, а вырвали у хозяев… Вот бы и нам такое».

Посмотрел — Иван Смирнов, оказывается, раньше его пришел, стоит керосином втулки протирает.

Алексеев оглянулся — никто не подслушивает? — и поделился с Иваном своими мыслями: почему это кренгольмцы сумели вытребовать у хозяев улучшение условий, а мы не сможем?

Смирнов покачал головой:

— Не выйдет. Ты посмотри на наш народ. Многие мозгами шевелят? На тысячу и десятка не сосчитаешь. Рано еще. Кренгольмцы — дело другое. Там народ крепче нашего. Нашим еще учиться да учиться.

Может, и прав Смирнов.

Синегуб пришел домой очень усталый после урока на Лиговке. Застал у себя в квартире Перовскую и Рогачева и разволновался.

— Софья, ты не должна больше бывать у нас. И ты, Рогачев. Ни Лариса, ни я вас знать не знаем. И вы не знаете нас.

Перовская поднялась с дивана и осуждающе посмотрела на Синегуба.

— Опять ты называешь меня Софьей, Сергей! Сколько раз было сказано, что я не Софья Перовская, а Вера Павловна Карпова!

— Да ведь здесь все свои… И потом сейчас положение таково, что и тебе и Дмитрию надо сию минуту уйти. И больше не заходите к нам.

— Что случилось, Сережа? — Лариса в тревоге смотрела на взволнованного супруга.

— А то, что за мной следят. Понимаете, я заметил этого типа еще на Лиговке. Он всю дорогу шел следом. Шпик, в этом никаких сомнений. Лариса, выйди, пожалуйста, на крыльцо и посмотри, не видно ли этого типа поблизости.

Лариса вышла из дома, а Перовская спокойно спросила:

— Что ты намерен делать?

— Прежде всего спрятать литературу. Если придут, ничего не найдут.

— Литературу дай мне.

— Ни за что. Подвести тебя с Дмитрием? Вообще, мне кажется, вам лучше уехать отсюда.

— Но не сейчас же!

Лариса вернулась и сказала, что никого не заметила.

Синегуб предложил Софье и Рогачеву поспешить к себе, но прежде набросил на голову Перовской большой Ларисин платок.

— Ничего другого придумать не могу. Прощайте, друзья. И помните: меня вы не знаете. Недавно переехали в этот дом, познакомиться с соседями еще не успели.

Лариса проводила их до дверей и подошла к мужу.

— Нужно готовиться, да, Сергей?

— Готовым надо быть всегда. Давай отберем запрещенные книги и спрячем их.

— Но куда?

— Под пол на кухне. Больше некуда. Если меня уведут, ты будешь помнить, где книги, постараешься их спасти.

Он пошел на кухню и, вооружившись клещами и молотком, стал отдирать доску у самой плиты…

Смирнов, Алексеев и Александров пришли на очередной урок к Карповой — Софье Перовской и замерли на пороге. Квартира вся перевернута, вещи раскиданы. Учительница второпях укладывает белье, платья, книги, тетради в корзину. Остановилась, увидев учеников. Глухо, с опущенными руками, заговорила:

— Здравствуйте, господа. Я вас жду с нетерпением. Не могла уйти, не повидавшись с вами. Как видите, собираюсь, укладываюсь. Надо переезжать отсюда. За мной следят. Дом на подозрении. Синегуб и его жена вчера арестованы.

— Сергей Силыч? — воскликнул Алексеев. — Да не может быть!

— Рогачев сейчас пошел за извозчиком. Перевезти меня. Но с вами будут заниматься. Вы Ивановских знаете?

— Не знаем.

— Они вас найдут. Скоро. Не беспокойтесь.

И торопливо стала укладывать вещи в чемодан, в корзину.

Алексеев не знал, что и подумать. Перовская — генеральская дочка, а боится полиции, бежит от нее. Он стоял, сжимая шапку в руках; уж не потешаются ли над ними, мастеровыми, эти образованные молодые господа? Позабавились уроками — и баста, удирают с Невской заставы неведомо куда, только бы от рабочего люда подале.

Исподлобья взглянул на Перовскую. Да нет, не похоже, чтоб такая уроками забавлялась, обманывала.

Вошел, не снимая фуражки, Дмитрий Рогачев.

Быстро спросил:

— Софья, готова? Извозчик ждет.

Помог застегнуть чемодан, взял в одну руку корзинку, чемодан — в другую.

— Прощайте, друзья, — сказала Перовская, подавая каждому руку.

— Ты им сказала про Ивановских? — спросил Рогачев.

— Да, но они Ивановских не знают.

— Вас найдут, — обратился Рогачев к мастеровым. — Найдут, и будете заниматься. — Софья, скорее. Медлить нельзя.

— Друзья, — обернулась в дверях Софья Перовская, — вы погодите две-три минуты. Не выходите вместе со мной.

— Дела! — меланхолически произнес Александров, когда они остались одни.

Все трое постояли в комнате, казавшейся теперь нежилой, помолчали, выждали минут пять и так же молча гуськом вышли на улицу.

Где-то неподалеку еще слышался торопливый цокот копыт по мостовой.

— Что это за Ивановские, о которых она сказала? — недоуменно спрашивал Алексеев.

— Может, для того только и сказала, чтоб нас успокоить, — махнул рукой Александров.

— Нет, не может быть. — Смирнов верил Софье Перовской.

Глава вторая

Дня три Алексеев места себе по вечерам не находил от сознания, что уроков больше не будет.

Пришли в общежитие фабрики. Александров стащил верхнюю куртку, снял шапку и прямо в сапогах повалился на нары. Смирнов скрылся куда-то.

Алексеев тоскливо посмотрел вокруг: кто у ночника чинил худую обувь, кто огрызком карандаша водил по листку бумаги — сочинял письмо в деревню семье, кто спал уже.

Ко сну Алексеева не тянуло. Сидеть в спертом воздухе общежития, слушать доносившуюся из угла матерщину хотелось еще меньше.

Вышел во двор, сел на сырое, омытое дождями бревно. Небо над двором общежития было темное, в тучах, такое низкое, что подними руки — в тучи упрутся. Сидеть неприятно: сырость пронизывала все тело.

«Что ж это, что ж это? — думалось ему. — Что за жизнь, спрашивается? В общежитии свинство, грязь, вонь, духота. И темень такая, что только до собственных нар добраться. А у станка простоишь часов пятнадцать — общежитие тебе раем покажется. Что делать? Кому жаловаться идти? Ведь люди мы, живые люди… О господи, что ж это делается!»

Нет, сырость не дает посидеть на бревне. Он тяжело поднялся и вошел в общежитие. Смирнова все еще не было. Где это он? Загулял с горя, что ли?

Около ночника на столе место было свободно. Алексеев сел, вытащил из кармана взятую у Перовской книжку — «Положение рабочего класса» Лассаля. Собирался вернуть ее учительнице. Да не вернул — растерялся при виде ее торопливых сборов.

Ничего, книжка не пропадет. Пойдет по рукам. Есть кому дать. Но уж раз она у него осталась, прочтет еще разок.

Зачитался и не видел, как вошел в общежитие Иван Смирнов, огляделся, приметил у стола Алексеева, подошел, тронул его за плечо:

— Петр…

— Ты что это, Ваня, никак загулял?

— Как же, гулял! — снимая шапку и кладя ее на стол, произнес Смирнов. Он опустился на скамью рядом с другом, провел рукой по лицу сверху вниз. — Гулял! Что нам еще делать-то? Гуляем, брат, так гуляем, что от наших гулянок чертям тошно в аду… Ну да ладно. Вот что, Петруха. Ты трактир «Якорь» знаешь?

— Знаю, а что?

— Сегодня у нас понедельник. Так? В четверг в семь часов вечера приходи в этот самый «Якорь». Первый зал ты пройди, иди прямехонько во второй. Понятно? Смотри не опаздывай. В семь часов вечера ровно.

— Постой, постой. Зачем это я в трактир «Якорь» пойду? Я в «Якоре» сроду не был, да и денег у меня сейчас нет, чтоб по трактирам шататься. Ты что, Иван? И впрямь загулял?

— Не будь дурнем. Говорю, приходи — значит, приходи. Денег нет — не беда. Чай и хлеб выставят.

— Да кто выставит? И зачем мне в трактир идти?

— А это в трактире узнаешь. Ты про такого студента еще не слыхал — Василия Ивановского? Перовская о нем говорила.

— Говорила, что Ивановские нас найдут.

— Ну вот, Василий Ивановский, с ним еще Рождественский и Сердюков — трое их, студентов.

Хотят в четверг побеседовать с нашими ребятами. Понятно? Может, помогут в чем. Студенты хорошие. С Ивановским я час назад виделся. Он меня просил собрать в «Якоре» подходящих ребят. Ну, непьющих и вообще подходящих. Я, понятное дело, с тебя начинаю. А мне, брат, еще человек сорок надо подобрать для собрания в «Якоре». Понятно?

— Понятно. Кого думаешь позвать?

— Ну кого? Козлова, Митрофанова, Ивана Меркулова, Осетрова можно.

— А Соболев не подходит? — спросил Алексеев.

— Зачем не подходит? Подходит.

— Ковальчик, братья Петерсоны… — предложил Алексеев.

— Ну, Ковальчик… этот не знаю… Ковальчик… Ковальчик… Нет, Ковальчика мы пока оставим, не очень я в нем уверен. Братья Петерсоны — это другое дело. Эти подойдут.

Алексеев достал тетрадку и карандаш. Посидели еще час, перебирая имена надежных торнтоновцев. Список составили.

В четверг Смирнов пришел в «Якорь» раньше Алексеева. Ровно в семь вечера Алексеев прошел первый трактирный зал, народу в нем было немного — за тремя или четырьмя столиками сидели. За одним краснощекий бородач в расстегнутом под пиджаком жилете, с распахнутым воротом светлой рубахи, не мигая, молча уставился на графинчик, до половины налитый водкой.

Алексеев быстро прошагал через зал и вошел в следующий, толкнув прикрытую дверь. Здесь за столиками сидело человек тридцать.

Очень высокого роста студент в фуражке Медикохирургической академии о чем-то переговаривался с половым.

Алексеев выбрал свободное место, сел рядом с Меркуловым и братьями Петерсонами.

— Чего будет, не знаешь? — любопытствовал Меркулов.

— Поглядим, — уклончиво отвечал Алексеев.

Двое половых внесли в зал чайники с чаем и стали расставлять их по столикам. Потом принесли сахар и аккуратно нарезанный белый хлеб.

— Это что ж? — спросил снова Меркулов. — Даровое нам угощение?

Собрание открыл Ивановский.

Голос у него соответствовал росту — был трубный, громкий.

Он сказал мастеровым фабрики Торнтона, что приветствует их от имени группы студентов Медикохирургической академии. Группа эта в четырнадцать человек живет коммуной на Петербургской стороне, на Монетной улице.

— Вы не подумайте, что такие коммуны создаются как прообраз будущей социальной жизни. Нет, конечно, просто живем коммуной в силу экономических условий. Денег у нас немного, вот и снимаем отдельную квартиру, столуемся вместе. Так дешевле. Таких студенческих коммун нынче в Петербурге уже немало. И решила коммуна с Монетной улицы открыть на торнтоновской фабрике школу для мастеровых. Сегодня первая встреча для взаимного, так сказать, ознакомления. Поговорим о том, чем мы, студенты, можем быть вам полезны.

Торнтоновцы говорили не очень охотно. Да что говорить, господа студенты небось наслышаны про их жизнь.

Кто-то поднялся, стал рассказывать, что работают по пятнадцать — по семнадцать часов, в общежитии живут не по-людски — в тесноте, в грязи, от штрафов на фабрике деваться покуда, да и без штрафов что заработаешь? На хлеб еле хватает. А у кого семья в деревне осталась, посылать надо ей. А что пошлешь?

Еще говорили о том, что охота грамоте научиться, охота книжки читать, да хоть господа студенты и готовы учить их бесплатно, но поди поучись, пятнадцать часов отстояв у станка. Никакая учеба на ум не пойдет.

Под конец языки развязались. Но сколько ни слушал Алексеев, ничего нового для себя не услышал, ничего, кроме жалоб на проклятую, хуже собачьей, жизнь мастерового человека, такого же ткача, как и он. Никакого совета, как избавиться от каторги хуже прежней. То ли забыли, то ли по молодости лет узнать ее не успели, но только выходило по речам мастеровых, что в крепостное время в деревне жилось им всем лучше, чем сейчас в городе.

Но сколько Алексеев ни ждал, о пользе мастеровому речей больше не было. И студенты слушали и молчали. Так и разошлись все в недоумении, зачем их собирали. Только чтоб чаем напоить, накормить и жалобы выслушать?

Однако дня через три в общежитие пришли три студента — Сердюков, Ивановский и Цвиленев. Смирнов собрал человек пятнадцать, готовых начать учиться. Студенты разбили их на пятерки. Каждый студент стал заниматься с пятеркой учеников. Смирнов и Алексеев попали к Цвиленеву — молодому человеку в очках, с короткой бородкой на румяном лице. Занимались за большим столом, врытым в земляной пол. Занимаясь, мешали друг другу, особенно когда начиналось чтение вслух. Мешали и посторонние. Подходили к столу, прислушивались, иные, отпустив невеселую шутку, отходили к нарам.

— Друзья, — обратился к ученикам Василий Ивановский. — Надо признать, что заниматься здесь у вас, в общежитии, довольно трудно. Мы готовы ходить к вам, и, конечно, так было бы всем удобнее. Но занятия в общежитии пользы не принесут. Здесь вам мешают сосредоточиться, здесь вас отвлекают… Мы понимаем, конечно, что вам после работы идти на Монетную улицу нелегко. Но один час занятий на Монетной даст вам больше, чем три часа сидения здесь, в этой обстановке. Без вас мы решать не можем. Если вы захотите продолжать занятия здесь, что ж, мы подчинимся и будем к вам приходить. Но, повторяю, на Монетной от одного часа пользы будет намного больше. Ставлю, господа, вопрос этот на голосование. Пусть те, кто согласен приходить к нам на Монетную улицу, поднимут руки. Потом проголосуем, кто за то, чтоб заниматься у вас в общежитии.

За Монетную улицу проголосовало человек двенадцать. Трое или четверо были против: вот еще, тащиться в такую даль. Тут хоть сразу после занятий можно завалиться на нары.

На другой день Смирнов и Алексеев отправились в коммуну студентов. Дом, в котором жили студенты, небольшой, старый, во втором этаже две квартиры. Студенты занимали одну из них. В квартире три большие комнаты; четвертая, маленькая, предназначалась для прислуги, но в ней жила сестра Василия Семеновича Ивановского. В остальных — четырнадцать студентов Медико-хирургической академии. Василий был среди них хозяином не хозяином, а вроде главного — организатор коммуны, ее душа. Готовила на всех Прасковья Ивановская, очень стройная, с открытым большим лбом. Каштановые волосы гладко зачесывала — волосок к волоску, улыбалась редко. У того, на кого взглянет с улыбкой, сразу делалось светло ла душе.

Василий ввел Смирнова и Алексеева, там уже ждал их Цвиленев и несколько мастеровых. Все сидели вокруг стола, Цвиленев что-то говорил, мастеровые слушали молча.

— Усаживайтесь, — предложил Ивановский Смирнову и Алексееву. — Сегодня все вместе займемся. Потом на группы разделимся.

— Еще не все собрались, — вставил Цвиленев. — Подождать надо. Ведь придут еще? — обратился он к Ивану Смирнову.

— Должны прийти. Обещали.

Цвиленев заговорил о том, что здесь заниматься будет удобно. Никто не мешает, комнат в коммуне несколько, разобьемся потом на группы, а сегодня почитаем для всех… Произнеся часть фразы, он перебивал себя вопросом к сидевшим: «Правда? Не правда ли?» — и, не дожидаясь ответа, продолжал.

Через несколько минут в дверь позвонили. В столовую вошло еще пять человек. Потом еще три. Последним пришел Иван Меркулов. Он опоздал — робко попросил извинения.

Набралось человек двадцать. Ивановский притащил табуретки. Расселись тесно.

Прасковья Семеновна подошла к лампе, подвешенной над столом, чуть прикрутила фитиль и отошла, села на диван, напротив Петра Алексеева. Петру хотелось неотрывно смотреть на нее. Ее светлое лицо притягивало его, но было неловко не отрывать от нее взгляда. Он на минуту отвел глаза в сторону, потом снова, будто нечаянно, глянул на Прасковью, сидевшую на диване, посерьезневшую, пригожую, с такими прямыми бровями, каких он не видел еще.

Она вдруг подняла на него глаза, заметила, что он смотрит в упор на нее, и улыбнулась ему. Улыбка только чуть-чуть шелохнула ее губы, только чуть-чуть на долю мгновенья посветлели ее глаза, но у Петра дух захватило. Большой, сильный, мужиковатый, Петр Алексеев застыдился этой вызванной его взглядом девичьей улыбки, почувствовал, что краснеет, торопливо уставился в стол, боялся голову поднять.

«Что это я, однако? — спрашивал он себя. — Что это, а? Не барышнями пришел сюда любоваться. За делом. А глазею на девушку, глаз от нее оторвать не могу. Да что мне она! Она образованная, а я мастеровой, темнота, деревенщина».

И стал внимательно слушать, что говорил Цвиленев.

— Друзья! На группы мы разобьемся в следующий раз и регулярные занятия начнем со следующей встречи. Могу сообщить, что мы выработали программу занятий с вами. Вот Сергеев и Варламов будут преподавать вам русский язык. Кому надо, с азбуки начиная. Сердюков — знакомить вас с историей французской революции и историей России. Политическую экономию — предмет особенно важный для рабочих людей — вам будут толковать наши товарищи Ветютнев и Ивановский Василий, вы с ним уже знакомы. Арифметику и физику кто из нас будет преподавать, мы еще не решили, сообщим вам потом. Литературу — я. Сегодня для начала я собираюсь почитать вам отрывки из очень интересного сочинения писателя Берви-Флеровского «Положение рабочего класса в России».

— Эту книгу я знаю, читал! — вырвалось у Петра Алексеева.

— Читали? — спросил Цвиленев. — И прочли ее всю от начала до конца? И все поняли в ней? — Цвиленев с любопытством глянул на Алексеева.

Тот смутился: все смотрели теперь на него.

— По правде говоря, не всю ее одолел. И где мне понять все, что в этой книге написано! Но кое-что понял. Очень даже хорошая книга. Вот именно что про нас.

— Это верно, что книга про вас, про русских мастеровых, — согласился Цвиленев. — Это первая книга о том, как живет на Руси рабочий народ. Еще кто читал ее?

Из читавших — и также не всю книгу — оказался один Смирнов.

— Ну что ж, Алексееву и Смирнову, я полагаю, интересно и полезно еще послушать и поговорить о книге. А всем остальным тем более.

Цвиленев начал читать из книги Берви-Флеровского о том, как идут из деревни в город на заработки, как помыкают крестьянами на фабриках и заводах. По пятнадцать-шестнадцать часов стоят у станков, вповалку в грязи спят в холодных бараках, а придет день получки — оглушают их штрафами, и не понять за что. На руки выдают гроши, и нечего послать в деревню голодной семье. Заболеешь, свалишься — и прощай работа, завтра же из общежития прогонят. Попробуй пожаловаться на жизнь начальству — не обрадуешься. Начальство держит руку хозяина. Ложись да с голоду помирай, русский рабочий.

Алексеев сидел, боясь шевельнуться, боясь слово пропустить из того, что читал Цвиленев.

Хоть и читал уже это, а слушал с таким напряженным вниманием, будто впервые знакомился с тем, о чем говорилось в книге. Да не он один — всем торнтоновцам, здесь собравшимся, было невнове то, что говорилось об их собственной жизни. Но впервые услышали они о себе со стороны, да еще в таком складном изложении.

— Ну что? — обратился Цвиленев к мастеровым. — Как считать, правда все, что написал автор книги, или неправда?

— Уж большей правды и быть не может! — сказал Смирнов.

— Да откуда он эту правду знает? — поинтересовался Меркулов. — Вроде он со мной говорил. Ей-богу, тут про меня!

— Книжка эта потому правдивая, что в ней написано и про тебя, и про меня, и про него, и про всех нас. Будто и впрямь с каждым из нас автор беседовал. Он кто, этот писатель? Он сам из мастеровых, что ли? — спросил Алексеев.

Цвиленев откинулся к спинке стула и поправил очки.

— Я вам сейчас скажу, кто он такой. Он, друзья мои, не крестьянин, не мастеровой человек. Он сын профессора Казанского университета, обрусевшего англичанина. Фамилия его Флеровский. А Берви — это он сам придумал, стал так подписываться. Человек этот много раз арестовывался и ссылался, как революционно настроенный. Написал он не одну, а несколько книг, полезных для трудящегося народа. Откуда он знает вашу жизнь? Он изучил ее, изучил, как никто до него. Вот откуда. Как, по-вашему, полезна для вас эта книга?

Поднялся заросший бородой молодой Василий Грязнов и попросил позволения говорить.

— Говорите, для того и собрались!

— Я вот что хочу сказать… Книжка эта правдивая, что ни слово в ней, то правда. Это все так. Но вы вот спрашиваете, полезна ли эта книга для нашего брата. Про то, как мы живем и что мы едим, и как голодают наши семьи в деревне, и как нас штрафуют, — все это мы сами знаем. Конечно, хорошо, что правда написана. Да нам-то, скажите на милость, легче от этого? Ну, книжка правдивая, а мы-то от этого жить лучше станем? Нет, мы не будем от этого легче жить! Вот в чем загвоздка.

— Есть ли у кого-нибудь желание возразить Грязнову или согласиться с ним? — Цвиленев обвел вопросительным взглядом сидевших за столом.

— Позвольте мне, — не поднимаясь, сказал Алексеев, — Грязнов, ты не прав. По-моему, вот именно полезно для нас, что человек написал правду про наше с тобой положение. Правду эту узнает Россия…

— А то Россия не знала! — выкрикнул Василий Грязнов.

— Вся Россия, конечно, не знала. Ну, горсточка людей знала, конечно. А теперь все будут знать. Все, кто книги читает. А что это значит? А то, что кто-то — ну, конечно, не все — прочтет книгу и решит, что должен помочь нам. Будет бороться. Вот что.

— Алексеев прав, — вмешался Цвиленев. — Чем больше людей узнает правду о вашей жизни, тем будет больше борцов с несправедливостью. Царское правительство боится правды. Если бы книга не была опасной для правительства и для фабрикантов, автора не преследовали бы, книгу не запрещали бы. А что опасно для правительства и для фабрикантов, то вам на пользу.

Возвращался Алексеев к себе вместе с Иваном Смирновым.

— Знаешь, Иван, я так полагаю, что от этих новых занятий на Монетной толку, пожалуй, больше, чем от тех, прежних.

— Да, эти студенты быка берут за рога, как говорится. И правильно, что Цвиленев читал сегодня этого Флеровского.

— Ты понимаешь, ведь вот, оказывается тот же Флеровский или Лавров, скажем, люди большого ума, что и говорить, светлые головы, образованные, а думали уже о нашем с тобой житье. Думали о темном народе!

— А ты что ж полагал? Никто не думает о том, чтоб нашу жизнь изменить? Думают, Петро, думают! Вот и мы теперь узнаем с тобой, как и что они думают.

— Образованная русская молодежь, значит, за нас, за мастеровых, за крестьян, а, Иван?

— Ну, не вся образованная молодежь. Есть и такие, что за чинами гонятся. Но хороших людей среди образованных много, брат. Очень много. Видал, студенты какие!

— Послушай, Иван. Я вот что подумал. Вот они окончат свое учение. Ведь они помогут, как ты счи-таёшь? Пусть только сами на ноги станут, пусть они только станут Россией, так ведь и нам тогда легче станет? Ведь все переменят. Ведь переменят, Иван?

— Надо думать, что так, — вздохнул Смирнов.

— Сколько еще терпеть осталось? Лет пять — семь. Ну, крайний срок — десять лет. Так ведь?

Петр не сомневался в том, что все переменится, — уверовал в это твердо, свято. Как именно переменится, что именно в России перевернется, не представлял себе. Но уж раз переменится, то, ясное дело, к лучшему. Во-первых, порукой тому, что к лучшему, — само студенчество. От недавнего его недоверчивого отношения к этим молодым людям, отпустившим бородки, ругающим почем зря правительство, полицию и фабрикантов, ничего не осталось.

«Нот, что ни говори, образованная молодежь с нами, за нашего брата, она за народ, она не выдаст. И учит нас уму-разуму вовсе бесплатно и сама живет по-простому».

Вдруг вспомнилось, что Софья Перовская не из простых — генеральская дочка.

«Генеральская дочка, а жила за Невской заставой! И всем нам «вы» говорила, и уважала нас. Да ведь они все нашего брата уважают. Нет, нет, непременно через несколько лет все как есть перевернется в России».

Торнтоновцев смущало на первых порах то, с каким уважением относились к ним студенты с Монетной.

Все это сначала дивило мастеровых, иных даже стесняло. Но постепенно свыкались с тем, что им говорят «вы»… У них возникало такое же чувство уважения друг к другу, как и у студентов к ним. И, что еще более ново для них было, чувство достоинства, незнакомого им раньше уважения к самим себе.

Алексееву почти не приходилось до сих пор беседовать с Иваном Меркуловым. Ткач Меркулов был старше его лет на пять, вечно его заботила необходимость посылать деньги в деревню.

Как-то Смирнов ушел на Монетную улицу на занятия раньше, чем Петр, — были у него какие-то дела с Ивановским. Алексеев еще до конца работы подошел к Меркулову, заставил себя обратиться к нему на «вы». Было неловко, непривычно. Но перемог неловкость.

— Меркулов, скажите, пожалуйста, вы сегодня пойдете на Монетную заниматься? Тогда вместе пойдем.

Меркулов не сразу понял, что Алексеев — к нему. Что за церемонное обращение! И «вы», и «скажите, пожалуйста»!

— Ты меня спрашиваешь?

— Вас, конечно.

— Это ты мне «вы» говоришь?

Алексеев смутился.

— Но мы с вами мало знакомы, Меркулов.

Меркулов недоуменно смотрел на Петра.

— Чудак ты. Так оттого, что мы незнакомы, ты мне — на «вы»? Да мне отродясь ни одна живая душа не сказала «вы».

— Послушайте, Меркулов. Но ведь на Монетной улице вас на «вы» называют. Раз уж мы все учимся у студентов, то почему не можем научиться у них разговаривать с уважением?

Меркулов посерьезнел. Он подумал, сказал:

— Спасибо тебе, Алексеев. Ты, может, и прав. Только сделай милость. Наперед прошу, говори мне «ты». Не то чтоб я не привык или мне чудно. А просто так. Вместе работаем, вместе учимся. Так что давай на «ты».

— Если вы позволяете, я с удовольствием. «Ты» так «ты». Так как сегодня? Вместе пойдем, Меркулов?

— Сегодня, понимаешь, не могу. Дело есть у меня. Жена из деревни письмо прислала. Очень просит навестить своего брата. Он заболел, понимаешь, лежит у себя в бараке один…

— Ну что ж. Тогда пойду без тебя.

Широким шагом Алексеев зашагал на Монетную. Дверь ему открыла Прасковья Ивановская. Алексеев растерялся, застыл перед дверью.

— Здравствуйте, Алексеев. Что ж вы не входите? — удивилась Прасковья. — Входите, входите.

Он стал бормотать извинения, вытирать ноги о железную решетку перед дверью, старался не смотреть на Прасковью, но и не смотря чувствовал на себе ее тихую улыбку. Перешагнул порог — чуть не споткнулся. Очень боялся, что краснеет и том выдает себя.

— Здравствуйте, Прасковья Семеновна. Я не рано пришел? — и вдруг вспомнил, что она назвала его фамилию и поднял голову: — А вы что же? Неужто всех нас по фамилиям уже запомнили? Вот даже меня по фамилии называете!

— Ну, всех не всех, — сказала Прасковья. — А некоторых запомнила. Вашу запомнила хорошо.

— Почему ж это мою-то хорошо? — Он спросил это, смелея под ее ободряющим взглядом.

— Ну откуда я знаю, почему именно вашу! Может быть, оттого, что у вас внешность такая…

— Какая?

— Просто такая — примечательная, если хотите.

«Примечательная, это как же понять?» — подумалось Алексееву. Он промолчал и пошел за Прасковьей в столовую. Там никого не было.

— А Смирнов? — спросил Петр.

— Смирнов с Василием договариваются о чем-то. Садитесь, — предложила она, — минут через пятнадцать все соберутся. А пока что рассказали бы вы о себе. В Петербурге давно работаете? Сами-то из какой губернии?

Внимательно выслушала его ответы, спросила, сколько ему лет. Услыхав, что «в январе семьдесят четвертого года двадцать пять стукнет», качнула головой.

— А вам сколько, Прасковья Семеновна? Двадцать один.

— Замуж не собираетесь?

— Замужество не для нас, Петр Алексеевич. Я говорю о девушках, решившихся посвятить свою жизнь борьбе за народное дело. Замужество помешает пашей борьбе. Вы понимаете это?

Сказать, что понимает? Солгать Прасковье не мог. Почему замужество может мешать ей в борьбе и в какой борьбе? Ведь она не борется, только учит мастеровых. Духу не хватило сказать ей это.

Наконец снова раздался звонок, Прасковья пошла открывать, впустила первых пришедших мастеровых; вскоре опять позвонили. В столовую вошли Василий Ивановский и Иван Смирнов. Иван подошел к Алексееву, шепнул ему на ухо:

— Петр, без меня отсюда не уходи. Вместе пойдем. Важные, брат, дела.

Вошел и с каждым за руку поздоровался Цвиленев. Прасковья предложила троим, вовсе не умеющим еще ни читать ни писать, пройти в ее комнату: она взялась обучать безграмотных. Варламов увел шестерых в другую комнату. Остальные остались с Цвиленевым.

После занятий Алексеев и Смирнов пошли вместе, чуть поотстав от шагавших впереди товарищей.

— Слышь, Петро. Вот, брат, дело какое. Во-первых, надо мне будет уйти от Торнтона.

— Уйти? Работу бросать?

— Торнтоновскую надо бросать, на другую переходить. Видишь, какое дело. Василий Семенович говорил сегодня со мной. Вы, говорит, Смирнов, уходите с вашей фабрики. Я вас устрою сторожем в библиотеке своей Медико-хирургической академии. Зачем это ему нужно? Затем, говорит, что вы, Смирнов, человек сообразительный и все такое и вам можно поручить серьезное дело. Какое такое серьезное? А такое, чтоб хранить революционную литературу, одним словом, нелегальную, понятно тебе? Книжки, которые они нам дают. Ну, я, понятное дело, с великой охотой. Люди на нас работают, нам помогают, учат нас, как же не согласиться? Теперь дело второе, Петро, касающееся тебя.

— Меня?

— А как же. Речь с Василием Семеновичем была, брат, и о тебе. До сих пор студенты считали меня вроде как бы руководителем нашей рабочей группы на Торнтоне. Раздавать нашим мастеровым книжки для чтения, беседовать с ними, собирать на занятия — это все я. Теперь кто будет вместо меня? Ивановский меня спросил, кого я рекомендую. Я, брат, назвал тебя. По-моему, ты сможешь.

— Смогу, — твердо сказал Алексеев.

Он произнес «смогу», не представляя себе, что это значит. Не зная еще о том, чем грозит ему, Петру Алексееву, эта новая для него работа. Сказал «смогу» потому, что не мог не «смочь», раз это требуется студентам. Студенты для него союзники мастерового народа, помощники его. Только они одни понимают мастеровых, только они открывают мастеровым глаза.

— Смогу, — сказал Алексеев и взялся за работу. Просто было предупреждать своих, напоминать им: тогда-то занятия или собрание на Монетной. Просто было от Василия Семеновича Ивановского принимать поручения — передать то-то и то-то торнтоновцам. Не просто было увлечь мастерового новыми для него идеями. Еще труднее проследить, прочитал ли человек брошюрку, передал ли другому. Не просто было хранить у себя книги из библиотеки студентов, — книги должны возвращаться, либо пускаться по кругу. Были среди книг и такие, что разрешены цензурой. К таким относились: «Из природы» Лорднера, «Природа в ее явлениях» Павлова, «Раскол и его значение в русской истории», сочинение Андреева. Но были и такие, что не приведи боже попасться им полиции в руки, вроде «Очерков из фабричной жизни» Голицынского.

— Только вы действуйте осторожнее, Петр Алексеевич. Помните, агенты полиции есть и среди ткачей, — предостерегал не раз Ивановский.

Но то ли Алексеев и впрямь действовал осторожно, проверяя людей, то ли ему необыкновенно везло, «фартило», как он сам говорил, но ничье нежеланное подозрение не омрачало его жизнь и работу на фабрике.

— Ничего, Василий Семенович, не беспокойтесь. Все идет как по маслу. До самой победы нашего дела так можно работать. Хоть пять-шесть лет! Никто ничего не заметит.

— Позвольте, Петр Алексеевич, позвольте, — вдруг взволновался Ивановский. — О каких таких пяти или шести годах говорите вы? И, собственно, о какой победе? Вы что же это, ждете победу через пять-шесть лет?

— Да ведь вам всем сколько лет учиться осталось, Василий Семенович? Ведь два-три года самое большое! А потом вся власть в ваших руках, в руках нынешних студентов. Так ведь?

— Паша! — позвал сестру Ивановский. — Пашенька, поди-ка сюда!

Она отозвалась из кухни:

— Сейчас не могу отойти, Вася. Подожди минуту. А то оладьи сгорят.

Когда через несколько минут вошла, разрумянившаяся от кухонного огня, в клетчатом широком переднике, не выпуская из рук большую деревянную ложку, у Петра дух перехватило при взгляде на нее.

— Нет, ты только послушай, Паша, что он говорит! Он ничего не понял. Ему надо все объяснить.

— Чего не понял?

— Вообрази, Алексеев ждет победы, когда студенты закончат учение.

— То есть как так?

— Да вот так, вот так. Мол, мы, студенты, закончим наше образование, и… потом вся власть будет в наших руках. Ну, и тогда победа, революция в России, свобода и так далее.

Прасковья, не смотревшая до этой минуты на Алексеева, перевела на него вопрошающий взгляд:

— Вы действительно так думаете, Петр Алексеевич?

Он решительно не понимал, в чем его ошибка, почему брата с сестрой так поразили его слова.

— Да, действительно… Ведь вы, студенты, сейчас за народ? Ну, пока вы еще студенты, власти не имеете. В России не вы хозяева. Ну, а уж потом, когда это… образование ваше закончится… кто будет в России хозяин? Кто? Вы. Я правильно говорю?

— Извините. У вас бог знает какие понятия! — Ивановский пожал плечами. — Какая-то мешанина. Ну кто вам сказал, что, став, к примеру, врачами, или инженерами, или учителями, мы будем в России хозяевами? Кто? Чепуха это. Хозяин в России царь, жандармерия — его верные слуги. Черт знает, сколько всяких чиновников. Вот кто вершит судьбами нашей страны, а вовсе не интеллигенция! И потом свобода… куда больше зависит от вас, от народа, а не от русской интеллигенции. Наше дело — вас просветить, дать вам грамоту в руки… Но освободите Россию вы, народ… Паша, мне необходимо сейчас идти. Ты бы поговорила с Петром Алексеевичем. Объяснила бы ему самое главное.

Прасковья охотно согласилась побеседовать, но сначала она должна покончить с оладьями.

— Пройдите, Петр Алексеевич, ко мне в комнату и подождите меня там минут десять. Я только допеку, поставлю оладьи в духовку и тотчас приду.

Она ушла на кухню, а Петр — в ее комнатушку, соседнюю с кухней, и в ожидании хозяйки сел на стул у окошка, глядевшего в высокий дощатый забор позади дома.

Комнатка была небольшая, с одним окном, занавешенным желтой ситцевой занавеской. В углу — железная кровать, покрытая голубым вигоневым одеялом, небольшой гардероб. У другой стены — рабочий столик со стопкой книг, два стула, да над столиком портрет какого-то бородача приколот кнопками — висит без рамы, — то ли Лавров, то ли Михайловский. Ничего лишнего, ничего украшающего, будто нарочито все ограничено, прибеднено. Но крашеные доски пола блестели, чисто вымытые, вещи в комнате до блеска протерты. А вот зеркальца в девичьей комнате и не видно. Словно не девушка здесь обитает.

Она вошла уже без передника и с порога начала сразу, без подготовки:

— Вы, Петр Алексеевич, напрасно, напрасно все ваши надежды возлагаете на студенчество. И вовсе у него никакой власти не будет, и победа зависит не от него. — Она опустилась на стул по другую сторону столика и, смотря прямо в лицо Петра, нравоучительно говорила: — Россия — страна крестьянская, вы, мастеровые ткачи, от деревни не отрываетесь. В деревне у вас община, начало великое и нигде, кроме России, не существующее. Социализм в России будет построен на основе вашей общины. Значит, ее-то развивать вам и надобно, за общину держаться. Сейчас и ваша и наша жизни, все жизни в России, за исключением жизней правительственных крупных чиновников и бюрократов да богатеев, все жизни в России изуродованы полицейским режимом. Вот когда наше крестьянство просветится, подучится, поймет, где правда, тогда полицейский царский режим будет сметен в России, тогда и придет победа. А надеяться на одно студенчество — это, Петр Алексеевич, наивно. Студенты борются и будут бороться, это так. Но для победы необходимо широкое движение русского крестьянства. А вы, крестьяне, работающие в Петербурге, — это самая сознательная часть крестьян, самая разумная, — вам и вести за собой всю массу крестьянства.

— Так-то так, Прасковья Семеновна. Это я все понимаю. Но позвольте спросить. Как же ее поведешь, как же поднимешь, когда масса-то эта неграмотная, темная?

— А мы их учим, учим. И вы должны их учить! — подхватила Прасковья. — Нынче все ширится движение в народ, Петр Алексеевич. Студенты переодеваются простыми крестьянами, идут в деревню работать или торговать книгами, нитками, иголками. И под видом, скажем, кузнецов, торговцев или книгонош беседуют с крестьянами.

— И успевают? — спросил Алексеев.

— Как вам сказать! Как у кого получится. Все зависит от того, кто как подготовился. У одних хорошо выходит. У других хуже. Некоторые, по правде говоря, попадаются. Ну, скажем, вдруг заговорят с крестьянами по-городскому, те заподозрят их, бывает, и полицию позовут.

— Крестьянин — полицию?

— По темноте, конечно. Не разобравшись. Ну что ж, ну что ж, это все накладные расходы на революцию, Петр Алексеевич. Это никого не может остановить. Жертвы так жертвы. Капля и камень точит. А капелек наших много теперь по России. Рано или поздно крестьянство пробудится. Пройдет какое-то время, и уже не студенты пойдут в народ, а настоящие представители крестьянства, простые люди, мастеровые, как вы.

— Я? — Вот уж не думал он, что и ему когда-нибудь придется «идти в народ».

— Отчего же не вы? Подучитесь немного, уясните себе нашу программу, Петр Алексеевич, и пойдете. Я уже вам завидую: вы знаете, какое это счастье — просвещать неграмотных, темных, указывать им дорогу!

Прасковья долго еще говорила с Петром в тот вечер, пока не возвратились домой на Монетную все члены коммуны и надо было кормить их ужином. Алексеева оставили ужинать со всеми.

— Петр Алексеевич, — Прасковья посмотрела на Алексеева, скромно доедавшего вторую оладью. — Петр Алексеевич, позвольте вашу тарелку, я вам свеженьких положу.

Он застеснялся, стал было говорить, что больше не хочет, но сидевший рядом с ним Сердюков взял его тарелку и протянул ее Прасковье.

— Положи ему, Паша. Он стесняется.

Алексеев потом и сам не заметил, как съел с полдюжины теплых пышных оладий.

С Иваном Смирновым они встречались теперь главным образом на Монетной во время занятий. Смирнов жил в чулане при академии, сторожил библиотеку и хранил нелегальную литературу, что давал ему Ивановский. Жил не в пример лучше, чем в прежнем бараке общежития торнтоновской фабрики.

Как-то Алексеев зашел к нему; чулан небольшой, чистый, с окошком под потолком.

— Живу, брат, один, — говорил Смирнов. — И сам видишь, никаких нар. Лежанка мягкая, спать удобно.

— Хорошо, — кивнул Алексеев.

День был от занятий свободный. В такой день на Монетную приходить нельзя: студенты там занимались сами. На дверях квартиры вывешивалось рукописное объявление: «Сегодня приема нет».

Алексеев шагал от академии на фабрику. Шагал, подняв воротник полупальто, надвинув на уши шапку, — ветер бил не поймешь с какой стороны, вроде со всех. Снег на тротуаре сухо поскрипывал под ногами.

— Христа ра-ади кусо-о-чек хлеба-а…

Алексеев прошел мимо нищенки. Что подашь ей?

У самого ни гроша в кармане. До ушей его донеслось:

— Дяденька, ми-иленький, хлебца кусо-очек…

Уже пройдя мимо, остановился и оглянулся. Нищенке на вид лет двенадцать. Рваный платочек еле прикрывает русую голову девчонки. Снег осыпает ее лохмотья. Рядом с ней мальчишка в рванье — поменьше ее; этот вовсе закоченел — не просит. Стоит дрожит.

Прохожие пробегали, не замечая детей, словно не слыша жалобной протяжной мольбы нищей.

Алексеев вернулся назад, подошел к ней.

— Ты что, девочка? Ты что?

И сам застыдился своего вопроса.

«Что я спрашиваю? Зачем? Глупо как».

— Дяде-енька, хлебца кусо-очек…

Снежный ветер заглушал хрупкий голосок. Дрожащий мальчик без слов протягивал к Алексееву посиневшую на морозе руку.

— У меня нет ничего. Вы слышите, нет? Но это невозможно… невозможно так… — И вдруг решился. Сказал повелительно:

— Пойдемте со мной в один дом. Там вас накормят. Пойдем. Быстро!

Девочка недоверчиво на него посмотрела, мальчик тотчас с готовностью подошел поближе, протянул посиневшую ручку. Он взял детей за руки, повел их за собой.

Ветер переменился — дул теперь в спину, — идти было легче.

На дверях квартиры на Монетной — знакомое предупреждение: «Сегодня приема нет». Алексеев с силой потянул книзу ручку звонка.

— Вы? — Прасковья с изумлением посмотрела на девочку и мальчика рядом с ним.

— Скорее, скорее, — торопил он, подталкивая детей в переднюю. — Прасковья Семеновна, все разговоры потом. Вот двое голодных ребят. Подобрал на улице. Просят хлеба. Окоченели. Кто, откуда — не знаю. Потом. Покормите детей. Ради бога, Прасковья Семеновна, покормите. Дайте им хлеба, чаю. Только скорее.

Прасковья расспрашивать не стала. Только бормотнула, что детей надо бы помыть и одеть.

— Дайте им по куску хлеба сначала.

Она ввела девочку и мальчика в большую комнату; там за столом занимались Варламов и Ивановский. Прасковья подвела детей к голландской печи.

— Постойте здесь, согревайтесь. Сейчас дам вам перекусить. Потом будем мыться.

Отрезала два куска хлеба, намазала маслом. Нахмурилась, когда увидала, с какой поспешностью дети стали уписывать свои бутерброды. Потом увела девочку на кухню — мыться. Минут через тридцать девочка вернулась вымытая, причесанная, одетая в очень длинную, подколотую снизу булавками юбку. Прасковья взяла мальчика за руку, увела его.

— Что стоишь, девочка? Садись на диван.

Ивановский рукой показал, где ей сесть. Девочка, сразу повзрослевшая в длинной юбке, робко уселась на краешке дивана. Испуганные глаза ее, раскрытые широко, смотрели на Василия Семеновича так, словно ей не верилось, что этот огромного роста, трубногласый человек — настоящий, такой, как все прочие, а не какой-то кудесник.

Алексеев между тем подсел к Василию Семеновичу и стал сбивчиво и горячо говорить о голодных детях, о том, как много их нынче на петербургских улицах, все просят хлеба. То ли из деревни пришли, то ли в Петербурге лишились родителей.

— Нельзя, невозможно, Василий Семенович. Я вот этих двоих увидал. Просят кусочек хлеба. А у меня пустые карманы. Ведь замерзнут, погибнут на улице. Мороз нынче какой, а они — вы посмотрите на них — только не голые. Вы извините, привел их сюда. Куда же еще, Василий Семенович?

— Девочка, — повернулся Василий Семенович к усевшейся на краю дивана. — Тебя как зовут?

— Катька.

— Зачем же Катька? Катька — это когда ругают. А мы тебя будем звать Катя, Катюша. А мальчик — твой брат?

— Брат.

— А как его звать?

— Петька.

— Тезка! — воскликнул Алексеев. — Меня, Катюша, тоже зовут Петром. А родители есть у вас? Вы сами откуда?

Дети оказались из Псковской губернии. Мать давно умерла. Отец поехал в Питер на заработки. Взял их с собой. На какой-то станции под Питером бросил детей или потерял. Добрались до Питера, третий день ходят по улицам — просят хлеба.

— А спали где?

Этого девочка не могла толком объяснить. В какой-то яме для мусора.

— Ну вот вам, Василий Семенович, и картина, — сказал Алексеев и вдруг отважился предложить. — Я понимаю, это трудно. Но ведь нельзя, невозможно так жить, Василий Семенович. В вашей коммуне несколько комнат. Неужто для десятка малых ребят не найдется места? А на прокорм их неужто не соберете? Да и мастеровые наверняка помогут. Хоть по копейке в месяц будут давать.

— Постой, ты постой, — Ивановский вдруг перешел на «ты». — Если только Прасковья согласна, надо ее спросить. Ей одной придется на всех готовить. Справится ли? Мы сейчас спросим ее. А что до прокорма — не беспокойся. И копейки с мастеровых брать не будем. Деньги студенты дадут, соберем. Вот только Прасковья.

— Что — Прасковья? — спросила Прасковья Семеновна, вводя вымытого мальчика.

— Батюшки! — всплеснул руками Варламов, увидев мальчика, одетого в теплую женскую кофту. — Паша, во что ты его одела?

— Как во что? В свою кофту. Больше не во что. Ваши брюки ему не годятся, утонет в них. Да у вас по одной паре всего. Во что же прикажете одевать? И его и ее одежду бросила в печку. Вот как хотите. Так что ты сказал? — обратилась она к брату.

Он рассказал о предложении Алексеева. Хорошо это было бы, прямо чудесно, — взять к нам десяток вот таких бездомных, голодных детей, кормить их, воспитывать в революционном духе, чтоб из них выросли настоящие борцы за народное дело. Они вырастут и пойдут в народ — просвещать, проповедовать правду.

У Алексеева сжалось сердце, когда он услыхал, что и дети, когда вырастут, должны будут идти в народ проповедовать. Значит, и тогда еще не наступит царство народной правды? Значит, через десять, нет, через пятнадцать и даже двадцать лет еще не воцарится на Руси справедливая жизнь?

— Это ваша мысль, Петр Алексеевич? — спросила Прасковья Семеновна. — Очень хорошая мысль. Странно мне, Вася, что ты еще спрашиваешь, согласна ли я. Конечно, согласна. Петр Алексеевич, приводите ребят. Приводите. Для десятка место найдем.

Больше и не возвращалась к вопросу о детской коммуне, считала вопрос решенным. За неделю Петр собрал еще восемь ребят и привел их одного за другим на Монетную.

Теперь дивился: откуда у Прасковьи Семеновны время берется — и с детьми возиться, и на рынок ходить за продуктами, и еду готовить на всех, и студентам пуговицы пришивать, и за порядком в квартире следить, и заниматься с мастеровыми!

Дети не все оставались на ночь в коммуне; у некоторых были родители, которые жили в фабричных общежитиях, — туда отводили их либо Прасковья, либо Алексеев. Старшие ходили без провожатых. Большой, громкоголосый Ивановский по праздникам собирал всю ватагу, вел ребят на карусели кататься.

Алексеев пригляделся и секрет Прасковьи Семеновны понял: приучала детей ей помогать: мальчиков — мыть полы, тряпочкой смахивать пыль, девочек — чистить картошку на кухне, кашу варить, старших — следить за младшими. И всех — сидеть в комнате, заниматься, не шуметь, когда студенты склонялись над учебниками своей медицинской науки. Бывали и часы студенческих занятий с детьми, осторожных бесед с ними. С маленькими больше занималась Прасковья: учила читать и писать, читала им вслух. Со старшими — студенты по очереди. И трижды в неделю приходили в коммуну мастеровые с торнтоновской фабрики. Вот тогда-то Прасковья уводила детей в дальнюю комнату, негромко читала им книжки, рассказывала что-нибудь интересное, чтоб дети молчали, не мешали мастеровым людям учиться.

Алексеев теперь реже встречался с Прасковьей Семеновной: когда приходил на занятия, вовсе не видел ее. Она бывала в это время с детьми. Но выговорил себе право приходить в коммуну в неурочное время, в дни, когда появлялся на дверях квартиры плакат: «Сегодня приема нет». Да он ведь не в гости ходил. Детей в одно место он собрал — голодных, в лохмотьях, просящих христа ради кусочек хлеба или копеечку. Стало быть, он не гость, он в коммуне вроде как свой человек. Придет и заменит Прасковью Семеновну. Пока она на кухне ужин готовит, он с детьми — почитает им, порасскажет, а то и придумает какую-нибудь нешумную игру и играет с ними. Неловко, неумело, а все же занимает детей.

Дети его любили, помнили: именно он их привел с улицы, голодных, замерзших, в этот теплый приветный дом.

— Добрый вы человек, Петр Алексеевич, — заметила однажды Прасковья. — Смотрю на вас — удивляюсь. И на детей хватает вас, и на работу, и на ученье. И на народное дело.

— А это не от доброты, Прасковья Семеновна. Это, если желаете знать, скорее от злости, а вовсе не от доброты.

— Злость у вас добрая, Петр Алексеевич, — сказала Прасковья.

— У вас она подобрей моей.

— Может быть. Брат Василий говорит, что из меня настоящий борец не выйдет. Ты, говорит, хоть у Петра Алексеевича поучись. Присмотрись к нему.

— У меня поучиться? — Алексеев даже покраснел от смущения.

Вошел Ивановский с книгой в руках.

— Петр Алексеевич, я для вас одну книжку достал. Не так давно вышла она. Необходимо вам прочесть ее, да не раз и не спешно. — И протянул книгу.

«Азбука социальных наук», — прочитал Петр на мягкой обложке.

— Автор неизвестен?

— Вам скажу. Василий Васильевич Берви-Флеровский. Слыхали?

— Имя его я слышал. И даже книжку его читал одну — «Положение рабочего класса в России».

— Очень хорошая книга… А вот эту «Азбуку социальных наук» он написал по поручению кружка чайковцев. Вы ведь слыхали об этом кружке? И написал превосходно. Возьмите, Петр Алексеевич, и почитайте, и вдумайтесь хорошенько…

Петр унес с собой «Азбуку социальных наук».

Первую же фразу «Введения» он счел откровением. Да ведь прямо о нем пишет автор «Азбуки социальных наук»!

«Как скоро человеку пришла идея, которая показалась ему великою, то не он ею овладеет — она им».

Правильно, правильно. Правильнее сказать нельзя! Но чем дальше читал, тем больше встречал слов незнакомых, особенно собственных имен разных ученых и имен государей, правителей или героев древности. Многого, слишком многого он не знает. Но то хорошо в книге, что хоть и не знает многого, о чем говорится в ней, а главная мысль автора будто молния просверкивает сквозь темные тучи незнакомых имен. Главную мысль понял — авторская идея доходит и до него. Люди должны жить сообща, в мировой общине. Вот чем велика «Азбука социальных наук»!

Огорчался, что столько на свете известных ученых, а он никогда не слыхал о них.

Прибежал к Василию Семеновичу:

— Василий Семенович! Я «Азбуку» эту почти всю прочел. Там, правда, много такого, что мне трудно понять. Образования не хватает. Про какие-то государства в древности, про каких-то героев, писателей и ученых… Но главное понял, Василий Семенович. Да что я! Надо, чтоб наши мастеровые узнали об этой книге. Я бы им почитал. Вслух. Человек с десяток собрал бы. Ведь надо это, Василий Семенович.

— Отлично, друг. Конечно, надо. Необходимо. И читайте на здоровье.

— Да я уж думал об этом. Мне только, чтоб им почитать, нужно, Василий Семенович, раздобыть обложку «Ветхого завета». Это раз. А второе, требуется десятка полтора листков из «Ветхого завета». Понимаете, нет?

— Для маскировки, что ли?

— Ага. Для маскировки. Я бы в обложку «Ветхого завета» обернул эту «Азбуку», может, изнутри чуть подклеил ее. И вложил бы листки. Ежели вдруг кто сторонний подойдет во время чтения, я сейчас же переметнусь на Ветхий завет. Уж это, будьте спокойны, обделаем.

Дня через три Василий передал Петру потрепанный экземпляр Библии, раздобытый им у какой-то старушки. Переплет был чуть больше «Азбуки социальных наук» — Петра это вполне устраивало.

Переплел «Азбуку» в старый переплет Библии, вложил внутрь десятка два листков. Теперь не страшно.

Где читать? Да в воскресенье тут же, во дворе общежития, на бревнах. Собрал девять своих ребят, наиболее надежных, — иные уже и к Ивановским ходили. Усадил их на бревнах. Меркулова — так, чтоб был виден ему весь двор.

— Слышь, Меркулов, ты чтение слушай, да сам во все глаза смотри. Ежели увидишь — идет к нам приказчик или кто не наш, сразу чихни. Да не забудь. Я знаю, на каком месте тогда книжку раскрыть. Он подойдет, а я Библию вслух читаю. Ты понял?

— Понял, как не понять. Не прозеваю, не бойсь.

— Братцы, — начал Петр. — Это книга научная. А написана она не для ученых людей. Но, конечно, и не для таких, которые ничего не знают. Книжка эта довольно большая, да вы не беспокойтесь, я всю ее читать вам не собираюсь. Хочу только познакомить вас с некоторыми мыслями автора. Кто именно автор книги, мы с вами не знаем, и понятно, почему автор себя не назвал. Потому как книжка эта уже запрещена и арестована русским правительством. А говорили мне, что автора уже самого не раз арестовывали и ссылали. Поэтому правильно сделал, что выпустил ее без своего имени. Но книжка эта очень нужна рабочему классу. Потому что в ней рассказывается, как произошло богатство немногих людей на свете и нищета большинства людей. Вся история человечества в ней рассказана от самых древних времен, от первобытного человека. История, конечно, не в том смысле, какой царь когда правил и в какой стране и когда с кем воевал. А в том смысле, как накоплялось богатство в руках маленькой кучки людей и как постепенно в человеческом обществе сталипоявляться понятия, что собственность будто священна, и даже появилась такая паука — она называется политическая экономия. По этой науке выходит, что человек создан раз навсегда таким, каким мы его знаем, то есть собственником. Он или богач, у которого сила, или бедняк, который ему подчинен, вот, скажем, как мы с вами подчинены нашему фабриканту Торнтону. Но бедняк этот мечтает о том, чтобы ему разбогатеть, показать свою силу. Только это ему не удается. Понятно? А человек не всегда был такой, каким мы знаем его, а главное дело, не всегда таким будет. Одним словом, братцы, нам хоть кое-что из этой книги знать непременно надо. Потому что рабочий, чтоб изменить все устройство жизни, должен хоть немного просветить себя. Грамотный человек куда легче добьется того, чего ищет, чем темный, неграмотный. Не могу сказать, чтоб я все понял в этой «Азбуке социальных наук», потому что сам мало учен. Но это не так важно, братцы. Вот я вам сейчас прочту, что пишет автор «Азбуки социальных наук» о распределении богатства. «Вам очень не трудно увидеть, до какой степени распределение богатства зависит от прав, — каким образом вы можете себе составить ясное понятие об условиях распределения, если вы не знакомы с многосложным механизмом, из которого слагается господство человека над вещами».

Петр замолк на минуту, посмотрел на замусоренный двор, не увидел в нем никого подозрительного и обратился к слушателям:

— Я сейчас объясню эти слова. Может быть, не все поняли. Что хочет сказать автор «Азбуки»? Что распределение богатств зависит прежде всего от права. Право это создано людьми по их понятиям. Оно утверждено законом, а кто составлял законы? Не вы, не мы, не крестьянство, не мастеровой народ. Так? Надо познакомиться со всем механизмом, благодаря которому существует господство человека над вещами. Понятно?

— Понятно. Давай дальше.

— Господство это существует благодаря праву на вещи, на собственность, и особенно благодаря праву наследства. Что это значит? А то, что, скажем, наш фабрикант Торнтон передаст свою фабрику в наследство своему сыну и тот будет так же пить нашу кровь, как его отец. А право наследства держится на законе. Закон охраняется государством. Понятно, в чем дело?

— Это мы понимаем.

— Читаю вам дальше. «Законодательство, юридическая практика, юридическая логика ученых — все это сеть, которая стремится обхватить и заковать жизнь, а жизнь творит и растет под нею, беспрерывно пробивается и разрывает ее…» Что это значит? То, что все законы, которые существуют, — вроде сети, которую набросили на саму жизнь, а жизнь-то под этой сетью растет, братцы, и то тут, то там сеть эту прорывает… Ну, к примеру, знаете, что было на Кренгольмской мануфактуре? Там работает много грамотных людей, финны, народ сознательный… Устроили забастовку и заставили хозяев уступить кое в чем, кое-чего добились… Ничего, мы с вами и не того добьемся! Вот опять интересная мысль из книги: «Политическая экономия принимала людей такими, какими она их находила в нашем обществе, ей и в голову не приходило, что они могут быть совсем другими. Бессознательно исходя из предположения какой-то неподвижности человеческого рода, она строила свои теории и называла их законами политической экономии». Понятно вам или объяснить?

— Объясни, Петр.

— Человеческий род меняется, общество не остается все время в одном и том же состоянии. У человека утвердились такие чувства и понятия, что все будто бы неизменно. Мол, как было, так и есть, так и будет. Ан нет. Вот автор пишет: «Кому удастся ослабить те чувства, из которых вытекают все ложные современные социальные и политические воззрения, то есть обожание богатства и силы, тот сделает для успеха в социальном и политическом отношении гораздо более, чем все борцы». Понимаете? Надо расшатать эти понятия о том, что общество неизменно и что законы о собственности справедливы. Расшатать эти понятия и уничтожить их. Это уже дело людей вот таких, как тот, что написал «Азбуку социальных наук». Таких людей, братцы, немало на свете. Они очень нам помогают. Одни книги пишут, другие говорят с народом, и спасибо им за это.

Петр откашлялся и снова оглядел двор; двор был пустынен. Он перелистал книгу, открыл ее на странице, где говорилось о женщине, и заговорил о том, что женщине в нашем обществе еще тяжелее, чем мужчине.

— Мужику в деревне сами знаете как тяжело. Так что, кажется, тяжелее и быть не может. А ведь крестьянке, братцы, еще тяжелее.

И стал развивать эту мысль. Потом перешел к положению грамотной женщины в обществе и прочитал из «Азбуки социальных наук» фразу: «Теперь доказывают необходимость опеки над женщиной тем, что ее организм ближе к организму ребенка, чем взрослого человека, и всегда ближе к обезьяне, чем организм мужчины».

Кто-то засмеялся, — сравнение женщины с обезьяной показалось очень смешным. Петр нахмурился.

— Смеяться здесь ни к чему. Пауна доказывает, что все мы произошли от обезьяны. И мужчины и женщины. Наш с вами далекий предок — обезьяна. Вот как. И женщина не ближе к ней, чем мужчина. Это только говорится для того, чтобы оправдать лишение женщины даже тех прав, которые есть у мужчины. И права на образование прежде всего. Но послушайте, что пишет автор «Азбуки социальных наук»: «В Америке, где теперь смешанные училища, в которых на одной скамье учатся мужчины и женщины, опыт доказал, что женщина настолько же способна к наукам, как и мужчина». Как видите, братцы…

Он не успел досказать, что хотел. Меркулов вдруг громко чихнул. Петр вздрогнул, не поднимая головы, перевернул страницы книги до того места, где была вклеена тетрадочка листков из Библии, и громким голосом принялся читать шестую главу книги Иова.

— И отвечал Иов и сказал: «О, если бы верно взвешены были вопли мои и вместе с ними положили на весы страдание мое! Оно верно перетянуло бы песок морей! Оттого слова мои неистовы. Ибо стрелы Вседержителя во мне; яд их пьет дух мой; ужасы Божии ополчились против, меня…»

— Что за сборище? Что читаете? — раздался над головой Петра голос Игната Терентьевича, приказчика торнтоновской фабрики.

Алексеев оставил указательный палец на прочитанной строке, поднял голову и сказал:

— Да вот читаем Ветхий завет, Игнатий Терентьевич. Выпросил у знакомой старушки. Стал читать, ребята подошли, просят, почитай вслух. Отчего не почитать? Книга святая. — И намеренно повернул книгу вверх переплетом, чтобы приказчику было видно название.

— Ветхий завет?.. Это ничего… Это читайте… Мешать вам не буду. Читай, читай. — Игнатий Терентьевич не спеша отошел и, отходя, слышал, как Петр Алексеев продолжал читать книгу Иова.

— Черт пухлый, — сказал Меркулов, когда приказчик скрылся из виду. — Ну, Петр, давай дальше. Можно. Терентьич ушел.

Глава третья

О своих делах на фабрике Торнтона Петр уже не впервые докладывал Василию Семеновичу. Подробно рассказывал, что из нелегальной литературы читает рабочим вслух, сколько рабочих кружков удалось сколотить, какую литературу хранит на станке, какую в иных местах, что читают рабочие, о чем говорят и кто из них, по его мнению, может сам руководить кружками.

— Петр Алексеевич, вы молодец, честное слово, молодец. Отлично работаете. Вы стали отличным проповедником наших идей. Очень рад, очень.

— Василий Семенович, хотелось мне посоветоваться с вами. Понимаете, на Торнтоне я вроде работу наладил. Там-то она теперь без меня пойдет. Думается, не пора ли мне — как вы скажете — уйти с торнтоновой фабрики? Вы не подумайте, я не боюсь. Дело не в том, что мог на себя внимание обратить. По-моему, нет. Все вроде шло до сих пор гладко. Никаких подозрений. Но надобно на другую фабрику перейти. В других местах кружки сколотить, людей подготовить. Как на это посмотрите?

Василий Семенович подумал, кивнул головой. И впрямь, зачем Алексееву на одном месте засиживаться? Дело сделано — иди дальше, дело в другом месте найдется.

Спросил:

— А с жильем как?

Алексеев ответил, что жилье уже нашел себе подходящее, лучше не надо.

— Отдельный домик, Василий Семенович. Совершенно отдельный, стоит в глубине двора, с улицы летом из-за деревьев еле приметен. Измайловский полк, седьмая рота, дом восемнадцать. Для собраний, для сходок, говорю вам, лучше нигде не найдете. Имейте, Василий Семенович, в виду.

Получив благословение Ивановского, Петр уже через несколько дней взял у Торнтона расчет и перешел работать на другую фабрику, на какую — о том только Ивановскому и сказал.

Квартиру, снятую Алексеевым, быстро приспособили для рабочих сходок.

Первую назначили на 3 марта 1874 года. К десяти часам утра собралось человек двадцать пять в самой большой комнате. Стульев, скамей, табуреток, разумеется, не хватило на всех. Сидели и по два человека на стуле или на табуретке. Сидели и на подоконниках, — в комнате было три небольших окна, два занавешены темными тряпками, третье — газетой. Два-три человека так и простояли в дверях.

Три года спустя, когда Алексеев будет сидеть на скамье подсудимых рядом с сорока девятью своими товарищами и слушать чтение обвинительного акта, он вздрогнет, услышав подробности сходки третьего марта 1874 года. Только тот, кто присутствовал там, мог так рассказать полиции о рабочей сходке. Но кто? Кто-то из своих выдал.

Алексеев тогда сидел на подоконнике у того окошка, что было прикрыто газетой, молча слушал, оглядывая собрание. В комнате было накурено, дымно. Напрасно студент Витютнев — его на сходку прислала коммуна с Монетной улицы — трижды просил не курить. На несколько минут курильщики гасили свои «козьи ножки», а вскоре, забыв о просьбе Витютнева, вновь разжигали их, и струйки голубовато-серого дыма, расплываясь по комнате, мешали дышать. Курили Низовкин и Алексей Петерсон, курили Тимофеев и Путанкин, тщетно рукой отбивался от дыма мрачный Иван Меркулов, окуриваемый Осетровым. А Иван Федоров, мальчишка семнадцати лет, хоть и давился дымом соседей, терпел молча, стоя в углу с напряженным, внимающим бледным лицом.

Низовкин, собиравший людей на сходку, объявил, что рассуждать будут сегодня о чайковцах, — давно назрел этот вопрос. Алексеев вспомнил, что и Сергей Синегуб, первый его учитель, брошенный ныне в тюрьму, тоже говорил о себе: «Я чайковец». Далее предполагалось говорить о библиотеке, но кто-то крикнул, что библиотекаря Ивана Смирнова на сходке нет, он болен: библиотечный вопрос решено было снять. Низовкин сказал, что после первого вопроса произведут проверку «кассы противодействия» — так называлась в кружках касса для помощи безработным и для поддержки сидящих в тюрьме.

— Господа, — спокойным голосом произнес Низовкин, — повестку мы утвердили. Позвольте начать. Все вы знаете чайковца Клеменца. Так вот я хотел бы, чтобы Бачин нам сказал: какие в его кружке отношения с этим Клеменцом?

Странно, что Низовкин говорил голосом сдержанным, спокойно. Вовсе не было это на него похоже. Именно потому, что голос его звучал негромко и без раздражения, чудилась в нем угроза.

Маленький, нервный, весь взъерошенный, Низов-кин вызывающе смотрел на сидящего перед ним Бачина.

— Какие отношения с Клеменцом? Никаких особенных отношений нет. Иногда он заходит к нам, в наш кружок, никаких тайн от него мы не имеем. Приносит книги. На днях принес «Историю крестьянина» Шатриана и еще «Вольный атаман». Вот и все отношения.

— Бачин, вы говорите неправду. Господа, я заявляю — Бачин говорит здесь неправду. Не может быть, чтоб не было у них никаких отношений с Клеменцом. Клеменц старается изо всех сил разрознить нас. И вот зачем он ходит в кружок Бачина.

— Это неправда, Низовкин! — вспылил Бачин.

Из рядов у входной двери поднялся вдруг сухой, с длинным бритым лицом — одни темные усы свисали по-моржовьи с верхней губы, — Мясников.

— Бачин говорит правду. Все так, как он говорит. Не знаю, почему Низовкин к нему придирается. А о Низовкине я скажу, что наш бывший кассир Лавров в последнее время перед своим арестом порицал Низовкина за то, что он побил своего квартирного хозяина, чем себя уронил в глазах рабочих. Потому что вы, Низовкин, человек образованный, передовой, а передовому и образованному не подобает драться.

Низовкин вскочил с места и, уже нисколько не сдерживая себя, ополчился на Мясникова:

— Вы, Мясников, ничего не знаете о моей ссоре с квартирным хозяином. Да, я ударил его! Но что из этого следует? Я дал пощечину настоящему кулаку, мещанину. Моя пощечина — это удар по кулачеству, удар по мещанству, если хотите. Но какое это имеет отношение к случаю с Клеменцом? Никакого!

Алексей Петерсон бросил реплику с места, что чайковцы только понапрасну мутят рабочих, от них никакого толку.

Мясников возразил, что, по словам Клеменца, у чайковцев с фабричными дела идут хорошо.

Низовкин криво усмехнулся:

— Да, очень хорошо! У них есть сейчас только двое фабричных — Крылов да Шабунин. Только двоих и сумели за все время привлечь. А сколько возились с ними!

— И никакой программы у них нет! — раздался чей-то голос. — Сами не знают, чего хотят.

— Минуточку, минуточку! — голос принадлежал кассиру кассы противодействия Виноградову. — Что касается Крылова и Шабунина, о которых здесь говорилось, то их сейчас вообще в Питере нету. Оба они в Тверской губернии, в Торжковском уезде. Это во-первых…

— Ну и что? — перебил его Мясников. — Они там проповедуют идеи чайковской партии…

— Ага! Проговорился! Значит, чайковцы — это отдельная партия? Так, выходит?

— Кто проповедует? Крылов и Шабунин? Да ты их видал когда-нибудь? Что они могут проповедовать! Крылов — тот вообще и двух слов толком не скажет!

— Да если б и мог! Идеи чайковцев! Сами-то они знают свои идеи? У них никаких идей. Никаких идей у чайковцев нет!

— Минуточку, минуточку! Вы меня перебили и не дали мне кончить. — Виноградов поднял руку, жестом умоляя о тишине. — Вот мое предложение. И думаю, это предложение и Низовкина, и Петерсона Алексея, да и многих других. Довольно нам тратить время на вопрос о чайковцах, имеют они свои идеи или не имеют, отдельная это партия или нет. Сейчас дело даже не в этом. А в том, что факт остается фактом, господа чайковцы своим поведением мешают нашей общей работе.

— Правильно!

— Минуточку! Они мешают нашей общей работе, и этого достаточно, чтобы мы сегодня раз навсегда решили не иметь никаких сношений с ними. Предлагаю раз навсегда запретить всем нашим общаться с господами чайковцами и всем предписать держаться от них подальше.

Низовкин с восторгом принял предложение Виноградова. Алексеев на своем подоконнике хмурился, не мог понять: и зачем только революционерам ссориться между собой? Тут бы силы всех собирать в одно, всем быть вместе, а они ссорятся, отказываются общаться друг с другом.

Низовкин уже было поставил вопрос о чайковцах на голосование, когда Алексеев попросил слова: он сейчас скажет по этому поводу. Но Низовкин слова ему не дал: поздно, мол, Алексеев. Мы голосуем.

Бачин поколебался и нехотя согласился со всеми. Алексеев увидел двадцать четыре поднятые кверху руки, подумал, что, может быть, он чего-то не понимает, вон ведь все, сколько здесь есть, стоят за разрыв. И поднял руку. «Что же я буду против своих идти?»

Затем стали проверять кассу, постановили выдать из нее три рубля Виссариону Федорову, так как он нынче без места, не устроился на работу. Еще говорили о том, что для библиотеки купили два экземпляра книжки Наумова «Сила солому ломит», дали за них два рубля, — книжка неразрешенная и потому дорогая.

Просидели, проспорили в общем четыре часа. Разошлись только в два часа дня.

В последний момент Алексеев задержал Виноградова.

— Скажи мне на милость. Зачем это нам дробить силы? Ну, отказались иметь дело с чайковцами. Но что проку в том, что отказались от них? Хоть убей, не могу понять.

— А чего понимать? Нечего тут понимать. Терпели их сколько могли. Но ты что? Не знаешь их тактику? Разве чайковцы — революционеры? Ничуть. Ну, может быть, была от них раньше польза. Сейчас только мешают, сбивают с толку мастеровых.

«Ну, если правда, так тогда, пожалуй, я правильно голосовал сегодня», — сказал себе Алексеев.

И все-таки на следующий день, придя на Монетную, спросил Василия Ивановского:

— Объясните, пожалуйста, ну какие-такие враги наши чайковцы, что нам надо рвать с ними, Василий Семенович? Не пойму я.

— Да кто вам сказал, что чайковцы — враги? Что за вздор?

Петр рассказал о собрании у него на квартире, о Низовкине и о том, как ругали чайковца Клеменца.

— Клеменца? Но Клеменц порядочный человек и настоящий революционер. Честнейшая личность! Ни-зовкии требовал порвать отношения с Клеменцом? Это невероятно. Низовкин?

Рассказ о собрании со всеми подробностями был повторен.

Ивановский потрогал свою бородку, сказал:

— Этот Низовкин — подозрительный тип. Кто мутит наших ребят, так это именно он. Странный человек. Странный и подозрительный. Да он и подметок Клеменца не стоит. Зачем ему верят, не понимаю. Никаких идеологических расхождений с чайковцами у нас нет. Собрание пошло на поводу Низовкина и наделало глупостей… А вы, Петр Алексеевич, вы что же — тоже голосовали за разрыв с группой чайковцев и за то, чтобы с Клеменцом не иметь ничего общего?

— Низовкин мне тоже не нравится, Василий Семенович, и я его позиции понять не могу. Знаю, что чайковцев арестовывают… Вон сколько их уже в тюрьмах сидит. Зачем нам силу дробить? Я хотел слово сказать, Низовкин мне слова не дал, сказал — поздно, все высказались, сейчас голосуем. И все подняли руки за то, что предложил Низовкин. Я подумал: может, я понимаю мало, не могут же все ошибаться… Я тоже поднял руку, хотя и не хотел рвать с чайковцами.

— Глупо! — сказал Ивановский. — Народ там у вас собрался не больно крепкий. Низовкину ничего не стоило повести его за собой. Раз у вас было свое мнение, вы были обязаны высказать его. А не голосовать за Низовкина!

— Глупо, — согласился, понурив голову, Алексеев. — Себе не поверил.

— Вот и напрасно, Петр Алексеевич. Чего вам себе не верить? У вас славная голова на плечах. Вам мнением своим собственным пренебрегать ни к чему. Ну да ладно. А теперь поговорим о другом. Садитесь. Вы знаете про нашу студенческую молодежь, я говорю о лавристах, — мы все здесь в коммуне ученики Лаврова. Знаете, что у нас всех нет других идеалов, как только помощь народу. И знаете, что наши бросают университеты, бросают все мечты о личном счастье, о карьере. Одно только у всех счастье — помочь крестьянству. Иные так даже остаются в деревне работать — волостными писарями, кузнецами, фельдшерами. Но, вы понимаете, как ни рядись в сермягу, как ни работай, а происхождение нет-нет да выдаст. То заговоришь не по-крестьянски, то еще что-нибудь.

А крестьянин — он недоверчив, он сразу насторожится и больше такого человека слушать не пожелает. Студенческая молодежь, конечно, не отступает, учится говорить с крестьянами, у писателей наших учится, у Левитова, у Слепцова, у других. А вот такому, как вы, и учиться у них не надо. Вы сами из деревни, вы там свой, вас крестьяне поймут, поверят, будут слушать. Короче, Петр Алексеевич, надо вам в народ идти. Превеликую пользу можете принести нашему делу. Вот как есть, так и идите коробейником по деревням. Книжки вам дадим и дозволенные и недозволенные, нелегальные. Продавайте, раздавайте, беседуйте, открывайте деревенским людям глаза.

Алексеев и думать не стал. Конечно, согласен, конечно, пойдет в народ. Вон и Прасковья смотрит сейчас на него, верит в его успех, говорит что-то о жертвах неизбежных. Но что жертвы, что опасность, когда тут главное — «правду сеять»! Алексеев загорелся при мысли, что станет «сеятелем» добра. Уж коли и Прасковья верит в него, так он сумеет доказать, что не напрасно. Не столько Василия Семеновича слушал, сколько глядел на Прасковью, как бы молча благословляющую его.

Он сумеет растолковать крестьянину, кто его обобрал, кто земли лишил.

Василий Семенович снабдил Алексеева деньгами, Прасковья составила список, что надо купить: гребни и пуговицы, нитки и ленты, иголки и лубки.

— И не позабудьте, что следует приобрести вам несколько патриотических лубков, с царем на коне, или с казаками, берущими француза или турка на пику, для отвода глаз, Петр Алексеевич. И дешевые книжечки по две — по три копейки, вроде «Бовы-королевича» или той же «Невесты во щах». А Вася даст вам настоящие книжки, и «Хитрую механику», и всё прочие книжки. Вы их в самом низу держите, вынимайте из короба, когда уверитесь, что крестьяне вас слушают, не подведут. Понятно? Ну и, само собой разумеется, короб с лямками купите. Надевайте его на себя и с богом, Петр Алексеевич, в дорогу!

По списку Прасковьи все накупил в маленьких лавчонках на окраине Петербурга, сел в поезд и отправился в родные места — до Гжатска. В Гжатске сошел с поезда и зашагал по размытым весенними дождями дорогам Смоленщины.

Читатель! Прервем на время повествование о Петре Алексееве. Пусть он ходит по обнищавшим селам и деревням, толкует с крестьянами о том, как живут, как надо им жить. Оставит какому-нибудь грамотею нелегальную книжицу в восемь страничек — на, мол, почитай на досуге, да не один почитай, а людей собери, всех познакомь. Пусть ходит и сеет правду в почву невзрыхленную, твердую, каменистую. На недолгое время распрощаемся с Петром Алексеевым и перенесемся далеко-далеко от лесной Смоленщины, далеко от страждущей, нищей страны России на запад, в пригожий, будто вымытый щеткой и мылом швейцарский острокрыший цветной город Цюрих. Там в старом городе за рекой снимают квартиру у домовладелицы госпожи Фрич русские девушки-студентки, приехавшие в Цюрих учиться в университете. Пройдет очень немного времени, и девушек этих, студенток, свяжет судьба в России в Москве с Петром Алексеевым — сдержанную со сжатыми губами Софью Бардину, и трех сестер Субботиных, дочерей богатых родителей, и Лидию Фигнер, и Александру Хоржевскую, и грустноглазую Бетю Каминскую, и Варвару Александрову, и сестер Любатович, Веру и Ольгу. Все десять — из состоятельных семейств России, все хорошо воспитаны, и хозяйка очень довольна пансионерками. Собственно, их одиннадцать. Одиннадцатая — старшая сестра Лидии Фигнер — Вера, жена некоего Филиппова, живет отдельно от девушек, по большую часть дня проводит с подругами. Поведение девушек, с точки зрения госпожи Фрич, безупречно, если бы… если бы ей не было точно известно, что все почему-то работают простыми наборщицами в редакции какого-то русского журнала «Вперед», издаваемого, впрочем, вполне приличным русским господином Лавровым, которого госпожа Фрич как-то видела в гостях у девушек. Правда, ей так же точно известно, что русские девушки работают наборщицами совершенно бесплатно, и это несколько примиряет госпожу Фрич с их странной работой. Бесплатно, — стало быть, благотворительницы-филантропки. Вероятно, так принято в русских богатых домах. Более всего госпожу Фрич смущают молодые люди, навещающие ее пансионерок, очень скромно одетые, многие даже — о ужас! — в потертых стареньких пиджачках. И все спорят с девушками, кажется совсем не ухаживая за ними. Но если не считать этих странностей русских, госпожа Фрич пансионерками очень довольна.

Была бы она довольна, если бы знала, что девушки сами окрестили всю свою группу по фамилии госпожи Фрич? Для краткости назвали себя фричами.

Мы фричи, мы фричи. Нас вовсе не занимают изящные сувениры Цюриха, мы не тратим наши деньги на приобретение знаменитых цюрихских кружев. Предпочитаем покупать книги, недоступные нам в России. Но то, о чем мы яростно спорим с навещающими нас молодыми людьми, — о жизни крестьян в России, о положении фабричных людей, о цензуре, о царе и полиции — право, все это госпоже Фрич, если бы она могла понять нас, когда мы говорим по-русски, показалось бы менее всего подходящим для светских барышень.

Вот и сейчас под вечер, когда на цюрихские узкие и вычищенные улицы выходят на вечерний променад многочисленные эмигранты из России и Франции, из Италии и Германии и даже с далеких стран Балканского полуострова, когда местные жители неторопливо идут в пивные или возвращаются домой из церквей, — фричи, нарушая чинную тишину вечереющих улиц города, громко переговариваясь, а то даже напевая какие-то странные песни по-русски и по-французски, идут из типографии, где набирали журнал Лаврова «Вперед».

— Нужно торопиться, — сказала Лидия Фигнер, поднимаясь по лестнице на второй этаж. — Умоемся, закусим — и на лекцию! Мы не можем заставлять Петра Лавровича ждать, пока соберемся. Если опоздаем, это будет ужасно.

— У нас почти пятьдесят минут, — спокойно заметила Софья Бардина, большелобая, с прямыми бровями, с тщательно уложенной прической.

Девушки вошли в квартиру и разбрелись по своим комнатам. Привели себя в порядок и отправились в ближайшую молочную «Гном» — в двух шагах от дома. Заняли два соседних мраморных столика, спросили себе кто молока с пирожками, кто сосисок с капустой, быстро поели и вышли на улицу. До редакции журнала «Вперед», вернее, до дома, где жил Петр Лаврович Лавров, редактор журнала, было ходу двадцать минут, и девушки пустились почти бегом по узким улочкам старого Цюриха среди мирно гуляющих горожан.

Слава богу, не опоздали. Редакцией называлась большая комната в квартире Лаврова, соседняя с его кабинетом. Здесь обычно работал его первый помощник Смирнов; стояло два стола, один у окна, другой под углом к нему, этажерка с журналами и газетами, книжный шкаф и стулья. В комнате набралось человек двадцать пять.

Вошел Лавров, едва фричи уселись все в ряд на длинной скамье. Он поклонился, как человек, хорошо знакомый с каждым из пришедших слушать его. Встречался с собравшимися уже не впервые.

Лаврову недавно исполнилось пятьдесят, и он выглядел человеком своего возраста. Густые усы закрывали всю верхнюю часть его рта, подбородок был чисто выбрит. Косой пробор на две неравные части делил его слегка волнистые волосы. Опущенные брови сообщали лицу выражение глубокой сосредоточенности. Огромный лоб был открыт. Широкий галстук под двубортным жилетом был повязан с изящной небрежностью и вместе с тем тщательно.

— Друзья, — сказал он, обратившись к публике. — Сегодня я испытываю некоторое смущение, потому что в прошлый раз вы просили меня поделиться с вами опытом моего личного участия в исторической Парижской Коммуне марта 1871 года. Смущение мое вызвано тем, что мне приходится говорить о себе самом, о моих работах. Это всегда ставит в неловкое положение говорящего. Но вам известно, что мне уже приходилось писать о роли критически мыслящей личности в истории общественного движения и в революции. Я уже рассказывал вам о том, что произошло в Париже в марте 1871 года, когда была провозглашена Коммуна. Я был, естественно, движим горячим сочувствием к Коммуне и поэтому счел необходимым обратиться к гражданам Франции от себя лично с письмом. Письмо это или обращение начиналось словами: «Граждане, я во Франции чужестранец, но я член Интернационала и полностью сочувствую социальному движению, представленному Парижской Коммуной».

Вы знаете, господа, что в феврале 1870 года я бежал из вологодской ссылки с помощью известного всем вам героического революционера Германа Лопатина. В начале марта того же года я прибыл в Париж. А в сентябре оказался свидетелем провозглашения Французской республики. Я видел, как революционная толпа срывала и топтала орлов империи, я был счастлив тем, что совершалось перед моими глазами во Франции, но мысли мои были обращены к нашей несчастной России, и во имя будущей революции в нашей стране я в меру своих сил и знаний отдался делу Коммуны.

Я познакомлю вас с текстом прокламации, начатой мною почти за два месяца до провозглашения Коммуны —15 января 1871 года. Написана она по-французски, но я переведу ее на русский язык, так как знаю, что не все здесь присутствующие хорошо им владеют. Прокламация частично введет вас в общий курс настроений, охвативших известную часть парижан в канун Коммуны.

Лавров не спеша извлек из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги.

— Прокламация называется «За дело!». Я читаю ее: «За дело трудящихся! За дело, братья по Интернационалу! За дело! Ваше дело — это воцарение истины и справедливости. Ваше дело — это братство всех тружеников на земле. Ваше дело — это борьба до последнего против всех паразитов общества, против всех эксплуатирующих чужой труд…

Рабы боролись против господ, подчинявших их своей воле и награждавших лишь ударами. Подданные боролись против государей, против произвола и невежества, против безжалостных законов, объединяясь в кровопролитных восстаниях. Ученые боролись против отупляющей догматики религий, познавая постепенно вечные законы природы, ища понимания законов общественной жизни. Бедные боролись против богатых с дерзостью разбойников, с самоотверженностью нищих, с упорством батраков.

Настал день, когда над человечеством воссиял великий девиз французской республики «Свобода, равенство, братство». Это было много в условиях старого мира — мира рабства, иерархии, ненависти, но это была лишь заря царства истины и справедливости. Истинный смысл великого девиза французской республики оказалось возможным извратить. Его удалось использовать против трудящихся, как и всякие общие формулы, известные в истории.

Можно ли назвать истинной свободой свободу использовать свои силы для угнетения себе подобных, свободу наслаждаться всякими удовольствиями среди страдающей толпы, свободу эксплуатировать других людей?

Не обманом ли является равенство перед законом, когда эти законы составляются меньшинством, а основная масса людей не имеет ни досуга, ни физической возможности воздействовать на законодательство?

Разве может эксплуататор быть братом эксплуатируемого? Можно ли того, кто присваивает себе плоды труда тысяч, назвать братом несчастных, умирающих с голоду?

Предстоит добиться истинной свободы, истинного равенства, истинного братства. Дело перед нами, оно ждет… За дело же, труженики! За дело, братья по Интернационалу!»

Лавров кончил читать прокламацию, аккуратно сложил лист бумаги и сунул его в карман.

— Как видите, русский революционер-эмигрант в Париже в дни Коммуны и даже в дни, ей предшествовавшие, более всего надеялся на голодных и бесправных трудящихся, призывая их бороться с классом эксплуататоров и паразитов. Но есть ли здесь противоречие с тем, что тот же революционер писал о роли критически мыслящей личности, о необходимости научной подготовки для вступления на общественно-революционную арену? Отнюдь нет. Ведь во главе движения должны стать члены Интернационала — люди, для этого вполне подготовленные. Они-то и примутся за создание справедливой жизни и справедливой организации общества.

— Соня, — шепнула Ольга Любатович, — все это надо хорошенько запомнить.

— Я записываю, — кивнула Бардина.

— Но как за это приняться? — спрашивал лектор. — С чего начать? Вот вопрос. Я отвечу на него, ознакомив вас с тем, как в меру своих сил и знаний пытался помочь разрешить этот вопрос русский эмигрант-революционер во Франции в канун провозглашения Парижской Коммуны.

— Женя, ты слышишь? — прошептала младшая из Субботиных на ухо старшей сестре Евгении. — Какая скромность! Он даже не говорит о себе «я», а просто «русский революционер во Франции»!

— Скромность и величие, — ответила также шепотом Евгения.

— Вот, господа, над чем тогда работал русский политический эмигрант, охваченный горячим стремлением помочь всем, чем он может, трудящимся людям Франции. Это то, что я назвал в те дни «Prospectus». Наука рабочих! Что это значит? И из чего состоит? Наши головы были заняты тем, как помочь малограмотным трудящимся французам, и прежде всего парижанам, в кратчайший срок приобрести необходимые знания. Вот то, что было предложено им. — Лавров стал читать, заглядывая в свою рукопись и почти без запинки переводя ее на русский язык: — ««Наука рабочих» предназначена не для тех, кто имел возможность получить более или менее полное образование в средних или высших школах. Не предназначена она и для детей. Она обращается к взрослым рабочим, которые могут приобретать нужные им знания лишь путем чтения в немногие часы отдыха от тяжелого труда.

Она обращается к рабочим, которые хотят быть полезными гражданами великой единой республики трудящихся, начинающей образовываться в Европе и Америке. Она обращается к тем рабочим, которые поняли трудность борьбы против буржуазии, вооруженной не только несправедливыми законами, подавляющей мощью капитала, но еще и фактическими знаниями, малодоступными рабочим. Против несправедливых законов надо бороться, направив усилия на овладение более высокой, более могучей наукой. Когда рабочие овладеют наукой, победа их будет обеспечена, ведь они обладают уже и численным превосходством и справедливой целью. Наука позволит им понять, какими средствами достигнуть этой цели, как применить свои силы. Рабочим нужна, повторяем, наука более высокая, более могучая, нежели та, которою владеют их противники… Буржуазии эта наука была и остается недоступна, потому что, требуя мелких реформ, устраивая мелкие перевороты, она старается сохранить основу несправедливых общественных отношений и не способна понять цель общественных преобразований. Рабочие эту цель знают, когда дело идет о приближении ее, их не устрашит никакая реформа, никакая революция, они хотят сохранения лишь того, что справедливо и необходимо. И поэтому, как ни трудно рабочим овладеть социальной наукой, они могут добиться этого… Тот, кто не овладел наукой об обществе, не может понять историю.

Для облегчения этого труда мы и предлагаем читателям «Науку рабочих». Она имеет целью удовлетворение не любопытства, но жажды познания. Она даст не мелочные сведения, а понимание общих законов, ясное представление о сгруппированных фактах. Она предлагает не утомительно длинные и сложные рассуждения, но простые, по возможности, объяснения. Те же, кто пожелают приобрести более детальные сведения, ознакомиться с более частными доказательствами, смогут обратиться к специальным трудам». Господа, то, что я прочел вам, является как бы предисловием к «Prospectus», — сказал Лавров. — Сейчас перейду к деталям.

— Да это целая программа! — удивленно сказала Ольга.

— Да, но, увы, не для России, — тихо отозвалась Бардина. — У русских купцов-фабрикантов — никакой науки. А рабочих в России нет.

— Тихо! Слушай.

Лавров сообщил слушателям, что «Наука рабочих» должна была выходить отдельными выпусками по печатному листу в каждом. Книжки «Наука рабочих» должны были составить пятнадцать серий. Он перечислил названия этих серий. Введение. Неодушевленная природа. Жизнь. Человек. Примитивные цивилизации. Великие примитивные государства. Античная цивилизация. Средневековая цивилизация. Ренессанс. Новая Европа. Приготовление Энциклопедии. Революция. Первая половина XIX столетия. Последние годы. Результаты.

— По это не для наших крестьян, — с огорчением заметила Бардина.

— Он имеет в виду французских рабочих, — резонно ответила Ольга.

Лавров продолжал свой рассказ. Сообщил, что после 18 марта обратился к гражданам Парижской Коммуны с серией писем и развивал в них мысль о необходимости обучать трудящийся народ. У трудящихся отсутствует опыт, необходимый для политической деятельности. Вместе с тем именно им предстоит осуществлять эту политическую деятельность. Лавров писал в те дни, что это может быть достигнуто, если будут приняты самые энергичные меры для распространения во всех слоях населения ясных и точных понятий об основах общественной деятельности, чтобы эти понятия могли служить руководством толковым людям, которым придется действовать в непривычной для них области… Предлагал организовать социальную пропаганду среди рабочих, создать бесплатные библиотеки.

— Увы, господа, наши планы были хороши и надежны, но осуществить их не удалось. Два с половиной месяца существования Парижской Коммуны — недостаточный срок для осуществления этих планов. Трагический конец Парижской Коммуны всем вам известен.

Софья Бардина поднялась.

— Петр Лаврович, мы все чрезвычайно благодарны вам за сделанное сообщение. Но не найдете ли вы возможным рассказать, что вы, лично вы, Петр Лаврович Лавров, делали на пользу Парижской Коммуны помимо сочинения ваших прекрасных и мудрых писем к французам и «Науки рабочих».

Просьба Бардиной была всеми поддержана, и Лавров рассказал, что выступил с предложением ко всем членам Интернационала помочь Коммуне. В середине апреля он покинул Париж и отправился в Брюссель, хлопотал об организации манифестации в пользу Коммуны, получил от члена Интернационала Сезаря де Папа рекомендательное письмо к Карлу Марксу и отправился в Лондон. Там познакомился с Марксом и Энгельсом, просил о помощи, в июле возвратился в Париж. Здесь уже свирепствовала реакция.

— Господа, — возвысил голос Лавров, — буржуазные партии должны с ужасом смотреть на опыт неизвестных людей, которые господствовали в одной из величайших столиц мира в продолжение двух с половиной месяцев, организовали государство, издали ряд декретов, которые в значительной доле далеко превосходят систему законодательства всех французских правительств последнего периода! На этом позвольте закончить сегодняшнюю нашу беседу. Впрочем, быть может, у кого-либо из вас есть вопросы ко мне. Я с удовольствием отвечу на них.

Хоржевская подняла руку, как школьница на уроке.

— Прошу вас.

— Петр Лаврович, мы все благодарны вам… Это само собой разумеется… Но разрешите задать вопрос, который к вашей сегодняшней лекции прямого отношения не имеет. Тем не менее я полагаю, да и мои подруги тоже, что он все-таки связан с ней… Во всяком случае, мы очень много спорим по этому вопросу и никак не придем к общему мнению. Вопрос о том, когда может наступить в России революционный момент, когда можно ожидать революцию у нас в России. Полагаю, всех, кто здесь собрался, это не может не волновать.

— Вопрос кардинальный, — чуть улыбнулся Лавров. — Но, господа, я могу на него ответить только так, как уже отвечал в опубликованных своих статьях. Когда настанет революция в России? Тогда, когда она будет подготовлена естественным ходом исторического развития, когда подойдет историческая минута. Точно предсказать, когда это может быть, невозможно. Но революционеры вовсе не должны дожидаться этой минуты. Задача революционеров России — готовить народ к революции, которая неизбежна. Чем лучше, чем вернее будет подготовлен народ к революции, тем скорее она произойдет.

Больше вопросов не было. К Лаврову подошли двое только что прибывших из Женевы последователей Бакунина и затеяли было спор о сроке наступления русской революции. Лавров отвечал им, что не имеет ничего добавить к сказанному, — бакунинским призывам к всероссийскому бунту он не сочувствует, и призывы эти, по его мнению, приносят вред революции.

Девушки вышли на слабо освещенную газовыми фонарями узкую улицу.

— Что за человек Петр Лаврович! — воскликнула веселая, бойкая Хоржевская. — Вы слышали, как он говорил о себе в третьем лице, только чтоб не сказать лишний раз «я»? «Русский революционер-эмигрант в Париже… более возлагал надежды…» ну и так далее. Вот это скромность!

— Я уже говорила об этом Жене, — заметила младшая Субботина.

— Не понимаю, чему удивляться, — пожала плечами Евгения Субботина, старшая из трех сестер, — Петр Лаврович — самый настоящий великий человек, гордость России. Я не знаю, кто сейчас выше и мудрее Лаврова. Право, не знаю.

— Во всяком случае, то, что мы слушаем его лекции, и то, что помогаем набирать его журнал «Вперед», — твердо произнесла Бардина, — это не только большая честь для нас всех, это факт биографии каждой из нас. Может быть, самый счастливый факт.

— Соня права, как всегда, — согласилась Вера Любатович. — Но я хочу вам напомнить. Сейчас мы должны заняться нашим уставом. Необходимо покончить с ним.

— Сегодня, пожалуй, поздно. Завтра вечером мы непременно займемся уставом, — сказала Бардина.

На следующий день после работы в типографии и после обычного ужина в «Гноме» девушки собрались в комнате Софьи Бардиной, самой просторной из всех.

— Я хочу вам прочесть одну фразу Петра Лавро-вича, — с ним мне посчастливилось говорить сегодня. — Бардина раскрыла маленький блокнотик. — Он говорил о том, что мы все призваны разъяснять нашему народу, насколько необходима и возможна в собственных его интересах революция в России. И вот он вдруг произносит фразу, удивительную, по-моему. Я тут же записала ее. Только послушайте! «Наш народ — это бог-страдалец, распятый на кресте и не подозревающий о своем могуществе». Каково?

— Петр Лаврович действительно гениален, — вырвалось у Ольги Любатович.

— А ты еще сомневалась в этом? — спросила Бардина. — Петр Лаврович — великий человек, пожалуй, из всех ныне живущих русских он величайший. Особенно после смерти Герцена.

— Не будем терять времени, — Лидия Фигнер поднялась. — Пора перейти к уставу.

Устав фричей был написан под влиянием устава секций Интернационала. Все еще спорным оставался пункт, внесенный Ольгой, почти всеми девушками встреченный приветственно, — пункт об обязательном безбрачии всех членов группы фричей.

— Поймите, — говорила Ольга, — что отказываться от этого пункта нам просто совестно. Просто преступно! Смеем ли мы думать о личном счастье, когда наш народ страдает, народ в тисках нищеты и гнета полиции? Разве мы, девушки из обеспеченных семейств, не чувствуем вины перед обездоленным русским народом? Вины нашей в том, что мы сыты и обеспечены, что мы учимся, не зная нужды, в то самое время, когда миллионы русских крестьян умирают от голода, миллионы детей стоят с протянутой рукой, умоляя подать им кусок хлеба! И мы посмеем в такое время думать о какой-то любви, о том, чтобы выйти замуж? Никогда! Никогда! Это помешает нашей работе на революцию, господа. Это отвлечет нас от службы на пользу парода. Я настаиваю внести в устав пункт об обязательном безбрачии всех членов группы фричей.

Младшая из сестер Субботиных попробовала возразить ей:

— Пожалуйста, только не подумайте, что я хочу замуж. Вовсе нет. Не собираюсь. Но я чисто принципиально. Почему это должно мешать революции? Не понимаю. Мы все знаем Веру Фигнер. Ей, правда, уже двадцать два года. Все-таки не такая уж она старая. Она также за революцию. И вышла замуж.

— Вышла! — отозвалась Ольга. — А кто её муж? Человек, который ее никогда не поймет. Ваша Верочка погибла для революции. Ей ее Филиппов не позволит служить народу.

— Верочка его не послушает! — крикнула Лидия.

— И потом не все же мужья как у Веры Фигнер, — заметила старшая Субботина. — Девочки! Может быть, вставить в этот пункт, что замуж выходить все-таки можно, но только за своего человека, то есть я хочу сказать, что только за человека, который сочувствует общей нашей идее?

— Нет! — отрезала Ольга. — Нет и нот! Все равно будет мешать. Нет и нет!

— Я не понимаю, о чем мы спорим? — спросила раздраженно Софья Бардина. — Кто мы? Ну кто? Подумайте сами. Мы светские барышни, думающие о замужестве и о семье, или мы с вами слуги страждущего народа? Если мы живем для народа, если у нас с вами нет и не может быть другой мечты, кроме мечты о новой, справедливой жизни несчастных крестьян нашей России, то как мы можем еще спорить о том, имеем или не имеем право выходить замуж, обзаводиться семьей и, значит, отбросить все наши мечты, пренебречь народными нуждами!

— Браво, Соня, браво! Молодец Соня! — воскликнула Ольга Любатович.

— Я, например, совсем не собираюсь выходить замуж. Никогда, — тихо сказала грустноглазая Бетя Каминская.

— Я тоже, — вздохнула веселая, бойкая Александра Хоржевская.

— Ну что вы на меня так смотрите, как будто я собираюсь замуж, — жалобно сказала младшая из Субботиных. — Пожалуйста, я отказываюсь от своих прежних слов и заявляю, что замуж не собираюсь.

— Но если так, — подхватила Ольга, — то нам не о чем больше спорить. Пункт о безбрачии всех членов группы фричей принимается единогласно.

В этот момент в дверь постучали. Вошла Вера Фигнер. — Я не смогла быть на лекции Петра Лавровича. — Она устало опустилась на стул. — Очень досадно. Я с новостью. Впрочем, вы, кажется, уже знаете ее. Я слышала, у вас какой-то спор. Очевидно, о том, как нам быть.

— Нам? — переспросила Ольга Любатович. — Почему — нам? Ты замужем, а мы все взяли на себя обязательство безбрачия.

— Здесь недоразумение, — пожала плечами Вера. — Новость, которую я принесла, не имеет никакого отношения ни к браку, ни к безбрачию.

— Какая новость? — спросила Бардина.

— Новость та, что всем нам, русским подданным, учащимся в Цюрихском университете, предлагается вернуться на родину.

— Откуда это известно?

— В Цюрих доставлена копия правительственного распоряжения по этому поводу.

— Но почему именно Цюрихский университет в таком положении?

— Не университет, господа, а город Цюрих. Неужели непонятно? Мало здесь агентов правительства русского? Они и докладывают в Петербург о состоянии умов русской учащейся молодежи в Цюрихе. Прекрасно знают о литературе, которую мы с вами читаем, знают о Герцене, и о Лаврове, и о журнале «Вперед»… Ах господи, да мало ли о чем они знают!

— Значит, хотят нас заставить вернуться в Россию? — все еще, как бы не веря в это, спросила Хоржевская.

— А если ослушаться? — вырвалось вдруг у Веры Любатович.

— Ослушаться — дело несложное, — сказала Софья Бардина. — Но надо сначала взвесить, что разумнее: остаться агрономом или врачом в Европе или вернуться в Россию недоучившись? Что до меня, я не задумываюсь над этим. Мечты о деятельности агронома для меня давно уже потеряли всякую соблазнительность. О том, чтобы работать в Европе, не может быть даже и речи. Черт с ним, с университетским дипломом. Зачем он мне? Мой долг — жить в России и бороться за правду. Бороться — это значит идти в народ, служить народу, проповедовать ему идеи справедливости. Итак, что до меня — я решила.

— Не одна ты решила этот вопрос, — медленно произнесла Ольга Любатович. — Что решила Соня Бардина, то решила и я. Конечно, нам необходимо вернуться в Россию и посвятить себя революции.

— Олечка, как же университет? — жалобно спросила ее сестра Вера. — Как же быть с тем, что мы хотели сделаться медиками и поехать в деревню лечить крестьян?

— Лечить русских крестьян нужно прежде всего от нищеты и гнета, — сурово сказала Ольга, не глядя на сестру. — Лечить крестьянина можно лишь одним средством — дать ему землю. Надо уничтожить экономическую систему, существующую в России, уничтожить полицейский режим. Мы едем в Россию, Вера.

— Едем все, — твердо произнесла Евгения Субботина и посмотрела на всех по очереди, не будет ли возражений.

Вера Фигнер не спеша натягивала перчатку, стаскивала ее, снова натягивала. Говорила раздумывая.

— Я тоже считаю, что нам надо вернуться. В России мы все посвятим себя подготовке будущей революции, пропаганде наших идей. Согласна. Но мы даже не знаем, как это делать. Где можно проповедовать наши идеи? И как? Легко сказать «мы пойдем в народ». Но как и куда идти? Нам необходимы советы людей, знающих положение лучше нас, знакомых с условиями…

— И ты тоже — в Россию? — спросила старшую сестру Лидия.

— Конечно! Но только позже. Может быть, через год — полтора.

— А муж, Верочка?

— Я имею в виду себя, — сухо ответила Вера.

— Девочки, — заговорила Софья Бардина. — У нас в России никаких связей с революционными группами нет. Мы никого не знаем, и нас там никто не знает. В Париже у меня есть хороший знакомый Иван Джабадари. Он по образу мыслей социалист и, кстати, очень умелый организатор. Руководит революционной группой кавказцев. Я познакомилась с ним в Париже на лекции. По моим сведениям, Джабадари собирается скоро вернуться в Россию, в Петербург, и начать там работать нелегально. С вашего согласия я сегодня ему напишу, условимся с ним о встрече, поговорим. Надеюсь, вы все с этим согласны?

Все, разумеется, согласились с Бардиной, она тотчас отправилась писать письмо Джабадари в Париж.

Через неделю пришел ответ из Парижа: Иван Джабадари предлагал встретиться всем в Париже.

Итак, прощай, Цюрих!

В Париж прибыли на короткое время. Сняли четыре комнаты в пансионе мадам Пуатье на Монмартре. Софья Бардина послала письмо Джабадари, приглашала его с товарищами через два дня.

Иван Джабадари оказался смуглолицым молодым человеком с густой бородой. Говорил он с легким акцептом, больше на «а», по-грузински. Сопровождали его два грузина — Михаил Чикоидзе, прямой, стройный юнкер артиллерийского училища в Петербурге, и молчаливый, в синих очках, с выступающими лобными буграми, Александр Цицианов.

После нескольких общих фраз о том, как в Париже устроились, давно ли Джабадари из Петербурга и скоро ли девушки едут в Россию, Джабадари объявил, что члены кружка кавказцев постановили бросить свое учение.

— Учиться сейчас не время. Что касается нас, мы полностью посвящаем себя пропаганде наших идей.

— Простите, — прервала Софья Бардина. — Ваших лично идей или идей Лаврова, Михайловского, Герцена, Лассаля? Идей социалистов?

Джабадари поднял обе руки.

— Какие-такие могут быть мои идеи, дорогая Софья Илларионовна? Мои идеи — это идеи революции. Зачем спрашивать зря! Мы порешили целиком отдаться пропаганде этих идей.

— Простите мой вопрос. Я считала, что не должно ни у кого остаться каких бы то ни было сомнений или неясностей, — извинилась Софья Бардина. — Но как вы думаете работать в России? Вы понимаете, я спрашиваю это единственно из желания ознакомиться с вашим опытом.

Джабадари стал разъяснять. Россия, по его мнению, готова вспыхнуть в любой момент. Но нужно зажечь Россию, чтоб она вспыхнула. Конечно, главная масса в России — крестьянство. Все надежды русских революционеров — на крестьянскую массу. Но как подойти к крестьянам? Вот в чем вопрос. Революционные кружки и в Петербурге и в Москве, да кое-где и в провинции терпят большой урон. Крестьяне обозлены, но они темны. Правильнее нам вести нашу работу среди той части крестьян, что приходят в город на заработки, поступают на фабрики. Конечно, они не перестают оставаться крестьянами и при первом удобном случае едут назад в деревню. Вот на этих людей — наша надежда. Они наиболее развиты, город их учит. И мы намерены этих людей вовлекать в борьбу. Их мы должны сделать социалистами и революционерами в настоящем смысле. Когда мы им внушим наши идеи, когда мы их научим, как говорить с крестьянами и о чем, они все поедут обратно к себе в деревню и там станут проповедниками социализма.

— В России, господа, положение очень тяжелое, — вставил молчавший до сих пор Цицианов. — Нужны жертвы и жертвы. Революция ждет жертв.

— Жертв мы не страшимся, — живо отозвалась Ольга Любатович.

Заговорили о необходимости жертв, и девушки оживились. Возможные предстоящие лишения и страдания никого не смущали — опасность еще более привлекала всех. Возникала потребность принести в жертву именно себя, — о, только бы народ вздохнул с облегчением. Никто не представлял себе четко, какой может быть жертва на избираемом пути. Но каждая была готова на все.

Софья Бардина деловито, подробно расспрашивала Джабадари об условиях работы среди мастеровых и выяснила, что в Петербург девушкам ехать незачем, в Петербурге — провал за провалом, полный полицейский разгром чайковцев, множество арестов. Другое дело Москва. Москва — средоточие ткацких фабрик, ткачи верны деревне, в Москве полиция действует слабо, до арестов еще не дошло.

Джабадари сказал, что он сам — в Петербург, как только добудет денег. Заберет с собой груз литературы здешней — он-то ее провезет, будьте спокойны, его не накроют! — и в Петербург, а оттуда в Москву.

Старшая Субботина переглянулась с младшими сестрами: только недавно перед самой поездкой в Париж из дому от родных пришел перевод. Спросила:

— Сколько вам нужно?

— Сколько добуду.

— Мы дадим вам четыреста франков, — сказала Субботина. — Хватит?

— Вы? — Джабадари был ошеломлен предложением цюрихской студентки. Откуда у нее такие большие деньги? Он вопросительно смотрел на Софью Бардину.

Та взяла его под руку и шепнула, что сестры Субботины богаты. Но это революционная семья, почти все свои средства она отдает революции.

— Верьте Субботиной, она не обманет, — сказала Бардина.

— Александр! Михаил! — закричал Джабадари. — Кланяйтесь нашей спасительнице.

Субботина вручила ему деньги.

— Еду! — ликовал Джабадари. — Через пять дней я уже в вагоне сижу!

Условились, как и где в Москве встретятся. Кавказцы ушли.

Глава четвертная

Вот уже второй месяц ходит Петр Алексеев по дорогам Смоленской губернии. Уже и торговать наловчился, расхваливает свой товар — ленты, иголки, пуговицы, ножи, — где продаст лент на гривенник, где ножик отдаст за двугривенный. А где, осмотревшись, потолкует с крестьянами, почитает им брошюрку, оставит ее, чтоб потом какой-нибудь грамотей почитал еще. И дальше пойдет, на груди под рубахой пряча запрещенные книги. Слушают по деревням речи коробейника о справедливой жизни, о кулаках-мироедах, о крестьянской общине. Но немного пользы пока приносят его речи. За шесть недель пешего своего хожде-ния по Смоленщине только и удалось Петру уговорить нескольких крестьян, умеющих по складам читать, взять «Хитрую механику». Обещали мужикам в тиши почитать. А в другой раз уговаривать не пришлось — на людях дело было. Незаметно сунул книжицу в карман мужику и ушел дальше по песчаной дороге.

«Что же это? — думал Петр. — Все не так, как говорил в Питере Василий Семенович. Мужик слушать не хочет, читать не умеет. Начнешь читать ему вслух — отойдет. Все нового манифеста царского ждет».

Он пошел не спеша по дороге, и все весомее, тяжелее становился за спиной короб на лямках. Не было видно деревни или села. Дорога была пустынной, глухой.

«Еще сто лет надо говорить с мужиками, прежде чем раскачаешь их, — раздумывал Петр. — Неужто даже Прасковья, и та неправа? Может ли быть неправа Прасковья?»

Мысли его вернулись к Прасковье, и он не то чтобы стал думать о ней, а просто зрительно представлял ее себе. Он слышал ее ровный, спокойный голос, ощущал в своей руке ее узкую руку, вдыхал неуловимый запах волос.

Понимал все, что их разделяет, понимал, что она образованна, умна, множество книг прочла, обо всем разговаривать может, а он недавно только выучился читать, простой мастеровой…

Ну да, он простой. Так ведь и Прасковья простая. В том-то и красота ее, что она простая. Ведь по-простому с ним говорит, по-простому. Ведь скажи ей, что между ними — пропасть происхождения, образования, воспитания, — ей-богу, она рассмеется. И хуже того, рассердится. Но как сказать ей: я люблю вас, Прасковья Семеновна, сделайте милость, станьте моей женой, на руках вас буду носить…

Да ведь ей и не надобно, чтобы носили ее на руках. Она простой человек. Зачем на руках? Ничего говорить не надо. Просто: я люблю вас, будьте моей женой.

Ведь она так хорошо к нему относилась! Право, лучше, чем ко всем прочим. Однако достаточно ли такого отношения, чтобы согласиться на брак с Петром Алексеевым?

«Да ведь нет у нее никого. Отчего бы ей не пойти за меня? А может, скажет, что это не для нас — думать о браке? Не захочет обидеть отказом и скажет, что не может обзаводиться семьей. Мол, могла бы и раньше. Да и возможное ль дело, чтоб такой женщине не делали предложений! Правда, предложения все от женихов ее прежнего круга — генеральских сынков, молодых помещиков, богатеев. А что ей эти молодые помещики, богатеи! У нее душа больше к нашему брату лежит. Она народ понимает, ценит мастерового, ей богатеи — ничто. Она над ними стоит, над всеми она стоит. Нет женщины, чтоб была душою выше Прасковьи! Вот поеду я в Питер, приду и скажу, что люблю ее. Ну скажет, что женой моей быть не может. Так по крайности буду знать. Все ж будет лучше, чем сейчас. Видеть ее смогу. Она поймет. Да и что тут оскорбительного, что кто-то любит тебя? Нет ничего такого».

— Эй, коробейник!

Алексеев оглянулся. И понял, что оглядываться ему теперь не просто: лямки короба за спиной мешают. Его догонял человек лет сорока, с бородкой лопатой, в картузе, в выцветшей косоворотке. Сапоги худые и сбитые. Видать, в городе пожил, не лапти носит. Этак мастеровые в Питере выглядели.

— Коробейник, браток, огонька нет ли? Курить охота.

— Как не быть!

Мужик закурил самокрутку, пустил махорочный дым, сдвинул картуз на затылок.

— Вот спасибо, дай те Христос. Далеко идешь, коробейник?

— Где село побогаче, туда и иду, милый человек.

— Побо-огаче?

— А то как же! Я человек торговый. Где ленты, пуговицы или там ножи самоскладные купят, туда и иду.

— От себя торгуешь?

— От себя торговать, капитал надо иметь. Не от себя. От хозяина торгую. Вот как.

— Стало, тоже не на себя спину-то гнешь?

— Э, милый, где на себя! Сказал тебе — на хозяина. Уж так-то гну ее цельный день, и слов нет. Слышь, а богатое село близко тут?

— Бога-атое? Ты тут хоть сто верст пройди, до богатого не дойдешь. Села богатого нет. Люди с деньгой имеются. Это да. А села богатого — эх ты! Чего захотел!

— Утомился я, мил человек. Надо б и посидеть. Во-он в овсах давай посидим. А ты, брат, откудова и куда?

Оба сошли с дороги и сели у края поля в овсах. Мужик обтер запотевшее лицо рукавом, затянулся, не спеша выпустил струю дыма, сказал, что недавно из Питера, работал там на фабрике, думал подработать для дома — жена да трое детей в деревне, верст за пять отсюдова. Но сколько ни работай, а больше чем на кусок хлеба не заработаешь. Ну, плюнул на Питер, вернулся в деревню, — хоть земли и меньше одной десятины, а все ж своя. Нынче рожь ничего идет, но до следующего урожая на все рты не хватит. Но зимние месяцы как-нибудь перебьется. Пока что ходит, подрабатывает — там избу поможет сложить, там забор починить, или навоз собрать, или еще что. Ежели работы побольше, то целый полтинник домой принесешь.

— Стало быть, богатые крестьяне имеются?

— Имеются браток, как не иметься! Сто человек беднеют, один богатеет. Так-то. А как же? Жизнь, браток, ничего не поделаешь! — вздохнул мужик.

— Ну уж и ничего! — вскинулся Алексеев. — Так-таки ничего поделать нельзя?

— А что ты поделаешь! Уж это кому как написано на роду. Кому богатым быть, а кому бедным, и против этого, браток, как ни крути, ничего не выкрутишь. Я так считаю, каждый человек свою долю сознавать должен. Христос тя спасет!

— Спасет он тебя, как же! — Алексеев с досадой слушал мужика, примирившегося со своей горькой долей.

— А то нет? Спасет, спасет, — повторил мужик. — На этом свете потерпишь, на том он воздаст тебе. Не сумлевайся.

И стал развивать перед Алексеевым теорию терпения на земле и воздаяния на небе за все земные страдания.

— Послушай, — в сердцах сказал Алексеев. — На небе как еще будет, то потом поглядим. Покамест никто оттуда не возвращался, не говорил, что там хорошо. А вот мы живем на земле, неужто все время терпеть? Тебя бьют, а ты терпи. Тебя хлеба лишают, а ты терпи. Дети твои голодные — ничего, терпи, брат, терпи. В темноте живешь все одно. Знай терпи!

Мужик отшатнулся от Алексеева.

— А как иначе? Как не терпеть! Христос терпел и нам велел. На земле перетерпим — на небо воздастся. Али в бога не веруешь?

— Послушай, да ты вдумайся сам. Зачем Христу нужно, чтоб люди страдали? Зачем это на земле несправедливость терпеть?

— Эх ты! — Мужик поднялся и неодобрительно посмотрел на Петра. — Уж коли господь бог такую жизню устроил, стало быть, надо так. Не нам с тобой судить божьи дела. Уж ежели так установлено богом, ты терпи да молись. Бог тебе и воздаст. Да что с тобой говорить, грех один. Я пойду.

И быстро зашагал по пыльной дороге, словно боялся, что коробейник станет его догонять.

А коробейник остался один у безлюдной дороги, как бы выбежавшей из редкого леса и побежавшей между ржаных полей к другому леску.

Сосны над речкой заблестели, будто обтянутые красной фольгой. Солнце в блистающем ободке все ниже скатывалось к краю земли. Пора и о ночлеге подумать.

По дороге босоногий мальчишка гнал домой корову.

— Эй, сынок, — спросил его Петр, — далеко село?

— Версты две, боле не будет.

— Как называется село-то?

— Кислые Ключи называется.

Иди, Петр, в Кислые Ключи. Там еще не был. Ночевать все равно где.

Зашагал вдоль неширокой и мелкой речки в сторону Кислых Ключей. Меньше чем в полчаса дошел до околицы. Село небольшое, на взгорке — деревянная церковь; приход, видать, небогатый. Избы крыты соломой, дворы огорожены кое-как.

«Так, — подумал Петр, оглядывая Кислые Ключи. — Живут здесь — хлеб не жуют».

Дошагал до центра села. У кособокой избы — старики на скамье, кто помоложе — на камушке рядом, а то и просто на корточках. В воротах молодая баба стоит.

— Здорово, мужички, — снял шапку, спустил короб. — Дозвольте посидеть. Ох и устал же!

— Садись, коробейник. — Веснушчатый парень с нечесаной бородкой уступил ему место на камне.

— Не надо ли вам чего? — спрашивал Петр, снимая тряпку, покрывавшую короб. — Хороший товар имеется. Бабам ленты, зеркала и гребенки. Мужикам есть ножи складные, а еще картинки и книжки…

— Кни-ижки! — усмехнулся кривой старик. — А с ими, милай, делать чаво? Книжки попу давай да еще писарьку нашему.

— Ай грамотеев нету?

— Они и есть грамотеи — поп да писарек тут один.

— Книжки, стало быть, не годятся. Ножи есть, а есть и махорочка душистая, — покуришь ее, на душе веселей!

При слове «махорочка» старики зашевелились. Тот, что первым заговорил, — кривой — полюбопытствовал:

— Дорога ли махорка?

— Дорога ли, дешева — про то речи нет. А вот кто меня заночевать пустит в избу, тому стаканчик махорочки поднесу.

— Слышь, коробейник, а ежели я пущу, зеркальце дашь? Махорка мне ни к чему, — заговорила баба.

— Ты глянь на нее, бабонька молодая! — веснушчатый парень толкнул в бок Петра.

— Мне что молодая, что старая, — сказал Петр. — У меня под Москвой невеста. Заработать на свадьбу надо.

Баба рассердилась на парня в веснушках.

— У, срамник, чего выдумал! Я, что ли, одна живу? У меня в избе мужний отец, свекор живет.

— А муж где? — спросил Петр.

— Муж в солдатах. Так что ж, дашь зеркальце, коробейник?

— Она солдатка, — пояснил парень.

— Ладно, веди в избу. Устал я с дороги. А вы, мужички, ежели есть интерес, зашли бы попозже. Могу рассказать, как люди живут на свете. Я много хожу, многое вижу.

— Может, и зайдем, коробейник.

Баба повела в избу, полутемную, с земляным полом. Посреди избы — стол некрашеный, две скамьи. В углу — лежанка хозяйская. С печи слез старик, строго спросил:

— Кто такой будет?

— Коробейник, батюшка. Ночевать попросился. Он мне зеркальце за то обещал.

Старик разворчался: много народу шляется. Всех пускать…

Петр торопливо спросил его: не хочет он махорочки? Старик подобрел, взял у Петра махорки да и бумажки кусок, скрутил «козью ножку», закурил.

— Ай, хороша!

Петр поднес хозяйке зеркальце, она угостила его молоком и ломтем хлеба — невкусным, дурно испеченным, мокрым и кислым.

Стали заходить мужики и бабы — по одному, по двое. Сначала будто бы только к хозяйке, будто бы на минутку. Искоса поглядывали на нового человека. Но не уходили, ждали, что скажет. Постепенно изба набилась народом.

— Смотрю я на вас, мужички, — ничего вы не знаете, ничего не видали. То ли дело коробейник! Ходит по свету, такого навидится — ввек вам не пересказать. — Петр словно бы хвастал.

— На што нам по свету ходить, — проворчал сидевший напротив него старик. — Чего не видали! Тут на месте бы с голоду не подохнуть.

— Неинтересное у вас житье, — продолжал хитрить Петр. — Я, по крайности, похожу да увижу, как люди на свете живут. Такие имеются, что просто зависть тебя берет. И всего у них вдоволь, ей-ей! И земли десятин по пятьсот, а то и по тыще. И жены у них и дочери в такие шелка да бархаты разодеты, что вам и во сне не приснятся. А еда у них — рассказать невозможно… Деньги ему потребовались — сейчас зовет управляющего своего. Такой-сякой, чтоб принес мне к завтрему там или через неделю тыщу рублей, а то и больше…

— А коли у этого самого управляющего нет таких денег… Тогда что?

— А на то, братцы, есть такой же народ, как вы. Народ голодраный, а как заставят вас с души по гривеннику собрать, ну там недоимки или потрава, сожметесь, братцы, да выжмете из себя. Вот тому, что десятин тыщу или боле того имеет, и будут деньги на бархаты для жены или для женщин-красавиц, таких, что за деньги кого хочешь полюбят. Есть такие. Ты ей поднеси тысяч сотню, она тебя и полюбит.

— Тьфу ты, — сказала молодица, сидевшая на хозяйской лежанке.

— Им, братцы, много на что денежки требуются. В карты играют — тысячи ставят. А в Петербург или Москву приедут, там в ресторации ходят. За один обед платят по сту рублей.

— Да что они, корову, что ли, каждый съедает?

— Сказал — корову! Там особые для них блюда готовят. Больно дорого стоят.

— Во-он на што наши копейки идут!

— А то как же! Ты помещику землю вспашешь, да хлеб посеешь, да уберешь его после. Он хлеб продаст — опять же деньги!

— Это дело знакомое.

— Прежде вы, мужички, крепостные были. Можно сказать, что для помещика — вещь. Что захотел с вами сделать, то он и делал. Мог вас продать, мог купить. Или в карты там проиграть. Теперь не то. Теперь вам свобода. Куда хочешь иди, что хочешь делай. Так, что ли?

— Что врешь, коробейник? Куда нам идти? Податься нам некуда.

— Однако же вы свободны.

— Свободны! Свободны с голоду пухнуть да помирать. Вот — свобода. А землю дали мужику? То-то что нет. Я тебе, коробейник, так скажу: раньше хоть и в крепостных, а все же сытнее жили. Ей-богу, сытнее. Вот ты, коробейник, по свету ходил да видел много на свете. Видать, на Руси везде одно и то же. Ты скажи, что делать, чтоб с голодухи не пухли ребята?

— Что делать? Я, пожалуй, скажу вам, что делать. Вот по копеечке вы с самих себя соберете — помещику тыща. Так?

— Ну так.

— Стало быть, что получается? Вместе вы сила. Мужику копейка цена. А уж коли целое общество, тут уже тыщей пахнет. Так говорю?

— Так-то так, да к чему это?

— А вы бы не по копейке с себя собрали. Не по гривенничку, чтоб помещику тыщи были. А вот как по копейке собираете, так бы силу к силе своей приложили. Один-два мужика — какая сила! И сотня мужиков — сила невелика. А вас на Руси миллионы, братцы. Вот кабы всю вашу силу собрать да этой силой…

— Э, сказал! Как ее соберешь по всей по Руси? Русь — она велика.

— Русь велика. Так ведь тем и силой мужик, что Русь велика. Ты куда ни поди, везде мужики на помещика пашут, да сеют, да хлеб собирают, а сами без хлеба сидят. А силу вашу собрать в одно, да поднять ее, да сказать помещику: будя, барин. Мы землю промеж мужиков поделим, потому как мужик на ней свой пот проливает. Давай землю!

— Постой, постой, коробейник. Бунтовать, что ли, по-твоему? А Христос чему учил? Позабыл?

— Христос! — подхватил было Петр. Но заговорить против церкви значило бы сразу восстановить против себя мужиков. — А Христос, братцы, и богатых тоже учил. Стало быть, и к помещикам тоже его слово. Кабы помещик слушал Христа, он бы вам землю по доброй воле отдал. Отдаст он? Держи карман шире. Помещик — он первый против Христа идет!

— Постой, коробейник. Да ежели мы помещику скажем: отдай твою землю нам, мужикам, он сейчас позовет жандармов, начальство всякое. С нас последнюю шкуру сдерут. И костей не оставят!

— Верно, — согласился Петр. — И костей не оставят, не то что шкуру. Это ежели вы, скажем, одни будете действовать. К примеру, мужики одних только ваших Кислых Ключей. А ежели вся Россия подымется? Ежели все миллионы крестьян? На всю Россию жандармов не хватит. Я вот что скажу. Конечно, сегодня или завтра вам подниматься рано. У кого из вас язык побойчей, поди в соседнюю деревню, поговори сам с мужиками. А те пусть с третьей деревней свяжутся, третья пускай с четвертой. Готовиться надо. Нынче по всей Руси такое поветрие, чтобы мужикам землю потребовать у помещиков. Понятно?

Поднялся бородач, что заговорил о Христе.

— Ты что ж, коробейник, учишь христианский парод к бунту готовиться? Вижу я, что ты за коробейник. Скажи спасибо, что ночь на дворе, а до волости верст семь или восемь будет. А то бы не сносить тебе головы. Ну, до утра, чай, не уйдешь. Тьфу на тебя! — И, плюнув, покинул избу.

— Ну вот, — сказал Петр. — Он ничего не понял. А вы, мужики?

— А мы что? Мы ничего. Спать пора, — произнес седобородый старик, зевнул и перекрестил рот.

Мужики стали вставать, кто благодарил коробейника за беседу, кто уходил, ни слова не произнеся, кто бросал на ходу, что ни в жисть ничего не изменится, такова уж проклятая доля крестьянская. Кто бормотал, что господь терпел и нам, грешным, велел.

Все разошлись, остался только тот веснушчатый парень с легкой светлой бородкой, что давеча у ворот стоял, когда Петр подошел. Петр на этого молодого меньше всего возлагал надежды. Подивился, когда тот поднялся и сказал:

— Слышь, коробейник, охота поговорить с тобой.

— Что ж, давай говори, — вздохнул Петр, а сам в это время думал с досадой и тревогой: «Разве им растолкуешь сразу! Тот бородач не пошел бы доносить на меня. Начальство, положим, в волости. До волости семь верст. Если и побежит туда, не раньше рассвета. На рассвете надо уйти отсюда».

— Хозяевам спать пора, — сказал между тем веснушчатый. — Давай выйдем на крыльцо, хочу спросить тебя что-то.

Петр вышел с ним на крыльцо, парень потащил его дальше — за ворота на скамью.

— Вот ты говоришь, коробейник, надо нашему брату силу свою собирать, чтоб потом всем подняться. И, стало быть, дождемся, что земли помещичьи поделим промеж себя.

— Правильно понял.

— Так я все правильно понимаю. Я малость читать умею. Понимаю. — Он произнес это свое «понимаю» с такой подчеркнутой многозначительностью, что Петр насторожился.

— Ты говорил, что у тебя книжки имеются, — продолжал веснушчатый шепотком. — Слышь, коробейник. У нас тут, окромя меня, да писарька одного, да еще попа, никто читать не умеет. А мужики меня за грамотея в счет не берут. Ты бы мне какую ни на есть книжечку дал. Только вот денег у меня ни шиша. Вот что.

— Денег мне и не надо. А нет ли у тебя в соседнем селе такого человека, чтоб тоже умел читать? Знаешь такого?

— Федька Порфирьев в Хмостовке, — обрадовался веснушчатый. — И еще Савелий Семеныч, неподалеку. А что?

— Слушай, браток, я тебе не одну, а штук пять книжек оставлю. Ты сам почитай их и мужикам вашим неграмотным вслух. А потом передай книжки Федьке Порфирьеву и Савелию Семенычу. Понял?

— Все как есть понимаю, — важно ответил парень. Он подождал на скамье, пока Петр из дома вынес ему несколько книжек. Парень спрятал их под рубаху.

— Слышь, коробейник, помнишь того мужика, что плюнул да первым ушел из избы? Пес его знает, он человек неверный. Может твои разговоры в волости передать по начальству. Ты тут, брат, не засиживайся. Понятно?

— Понятно. Я и сам так подумал.

— Коли хочешь, я провожу тебя.

— До рассвета он не пойдет за семь верст. А я малость посплю и сам к рассвету уйду.

— Ну, помогай тебе бог. — Веснушчатый встал.

— Постой, да тебя звать как, не знаю.

— Алешка Алексеев звать меня.

Петр хотел было сказать: «Да мы с тобой однофамильцы, и я Алексеев». Но воздержался.

— Ну прощай, Алексей. Иди. Желаю тебе успеха.

— И тебе, коробейник.

Петр вернулся в избу, уже вовсе темную. Только лампадка в углу перед иконой спасителя едва мерцала. На ощупь нашел скамью, где стоял его короб, снял его со скамьи, положил фуражку под голову и от усталости почти сразу уснул, свернувшись калачиком.

Старик и хозяйка спали давно.

«Может, и будет польза какая, — была последняя перед сном мысль Петра. — Хоть один с головой нашелся».

Проснулся еще до света.

С печи раздавался храп старика. Молодуха спала на лежанке в углу. И хотя в избе было душно, накрылась одеялом, сшитым из множества разноцветных лоскутков.

Петр тихонько поднялся. Не надевая сапог, захватил их, в другую руку взял свой короб и вышел на цыпочках. На крыльце присел, натянул сапоги и пошел со двора.

Восток едва розовел, когда он дошел до леса, свернул с дороги и зашагал по узкой заросшей тропке.

Рассвет встретил в лесу. В зеленой чащобе зазвенели, затинькали птицы. Блестела в рассветных лучах покрытая росой трава, и сияла влажная хвоя деревьев. Между стволами внизу стлался туман, а над верхушками сосен небо ужо светлело. Гасли последние ночные звезды, и малиновая полоса прорезала край неба над самой землей на востоке. На лесосеке подавала голос певучая камышевка. Едва зазолотились белые пушистые облачка — тотчас откуда-то зазвучали раздельные музыкальные такты певчего дрозда, кукушка повела свой каждодневный счет, рассыпался трелью козодой…

Уже не одна, не две малиновых полосы на востоке между стволами сосен растеклись, расступились, уступая дорогу восходящему солнцу, красному поначалу и такому, что можно было безбоязненно смотреть в самую середку его. Солнце поднялось выше, и мгла между стволами исчезла. Быстро капля за каплей уходила роса с травы. Лес вздрогнул, запел, прошумел, тронутый ветерком, и вдруг разом замолкли птицы. Одна, запоздавшая, одиноко тонко прозвенела где-то.

Кончилось утро, не до пенья днем в летнее время: наступило время поисков корма.

Вот бы посидеть в лесной густоте, отдохнуть. Петр вздохнул: нельзя. Надо побольше верст проложить между собой и деревней Кислые Ключи.

Шагай, Петр Алексеев, шагай по Смоленщине. Нелегко. Непросто. Мать честная, а сколько времени надо и скольким людям трудиться, чтоб хоть малость развеять деревенскую темноту! Да что делать, Прасковья Семеновна говорила — нелегко народное дело делается.

И ходил Петр сын Алексеев по дорогам Смоленщины из деревни в деревню, из села в село. И вздыхал, видя, как медленно подвигается дело. Книг читать некому, — грамотеев почти нет. А слушают его мужики не очень-то охотно — боятся.

Редко встретишь такого, что и выслушает тебя, и сам возьмется делу общему помогать.

Пора возвращаться в Питер.

По дороге в Гжатск торопливо распродавал по дешевке весь свой товар. Осталось три складных ножичка да одно зеркальце. Сунул зеркальце в карман, ножички спрятал в другой, а что делать с коробом? Не тащить же с собой в Петербург. Пытался продать — не покупают, подарить кому-нибудь — опасно, пожалуй, вызовет подозрение. На дороге положил пустой короб во ржи. Три брошюрки сунул за пазуху.

Поезд пришел в Петербург рано утром, на привокзальной площади еще горели газовые фонари. Дворники мели улицы, молочники-чухонцы разносили по домам молоко, магазины были закрыты. Куда идти? От квартиры в Измайловском полку отказался перед отъездом. Прийти в общежитие торнтоновской фабрики — небезопасно. Оглядел себя: запыленный, рубаха нечистая.

«Пойду сразу к Прасковье Семеновне на Монетную улицу. Только в таком виде неудобно являться. Помыться бы надо в бане, да и рубаху сменить».

Побродил по улицам, подождал, пока магазины откроются, зашел в один, небольшой, спросил ситцевую косоворотку, купил и отправился в баню. Славно попарился, новую рубаху надел, у парикмахера побывал — волосы, бороду малость подстриг, глянул в зеркало, остался доволен.

Пошел пешком. Издали, завидев дом на Монетной улице, так взволновался, что дальше идти не мог, остановился, перевел дух.

У знакомой квартиры долго не решался дернуть звонок.

«Неужто сей момент увижу Прасковью? Вот позвоню — она дверь откроет»…

Наконец позвонил — дверь открыла ему незнакомая женщина, пожилая, просто одетая.

— Вам кого?

Он смотрел на нее удивленно.

— А вы кто?

— Кого надо? — спросила она.

— Как кого? Ну кого-нибудь… Василия Семеновича… или Прасковью Семеновну…

— Нету тут таких. Не живут.

— А дети? Тут ребятишки были. Душ десять…

— Не знаю я ничего. Неделю только, как мы переехали сюда. Может, и жили раньше здесь ваши знакомые. Теперь не живут.

И захлопнула перед носом дверь.

Он стоял в полной растерянности. Не живут? Где же они? Переехали? Почему? Где Прасковья Семеновна?

Вспомнил про Воздвиженскую артель на Лиговке, близко от Вознесенской церкви, бывал там прежде не раз. Состояла артель из заводских и железнодорожных рабочих. Занимались с рабочими двое — учитель Грачевский и учитель Жуков. В артели ближе чем с прочими Петр был с Василием Грязновым — кузнецом, много читавшим, ходившим на Монетную в коммуну учиться.

Петр пошел на Лиговку, издали увидел колоколенку Вознесенской церкви и смутился: что, если и Василия нет на месте? Работает он то по ночам, то днем, — как знать, не ушел ли с утра на работу.

Василий Грязнов нынче работал ночью. Когда Петр вошел в комнату, где вместе с другими жил Грязнов, Василий еще спал. Будить, не будить? Перед глазами стоял образ Прасковьи; неужто ждать, когда Василий проснется, а до того сидеть томиться?

— Василий!

Он потормошил спящего за плечо. Грязнов открыл глаза, секунду глядел, не понимая, кто перед ним, потом вскочил, обнял Петра.

— Петр! Здорово. Откуда? Где пропадал?

— Был в деревне. У матери. Я прямо с вокзала. Пошел на Монетную. Но что такое? Там нет никого из наших. Где коммуна? Где детишки?

— Коммуна-а? — Грязнов потер обеими руками лицо, глянул на Алексеева, как взрослый глядит на мальчика-несмышленыша. — Коммуна? Нет, брат, никакой коммуны.

— А… Василий Семенович? А все остальные?

— Никого нет. Кто успел, тот удрал. Скрываются кто их знает где. Одни под замком, за решеткой, в тюрьме. О других бог только знает. Полный разгром, брат. Счастье твое, что в деревне был. Беспременно взяли бы и тебя.

— А… а дети?

На языке вертелось имя Прасковьи. Нестерпимо хотелось узнать: что с ней? Но о ней не спрашивал, все оттягивал свой вопрос.

— Дети? Не знаю, где дети. Разбрелись, должно быть.

Алексеев решился.

— А где сейчас Прасковья Семеновна?

— И Прасковья сидит. В Литейной части. На улице как раз и взяли ее. С неделю назад или чуть больше.

Алексеев не сдержался, схватил Грязнова за ворот рубахи, едва вовсе не оторвал.

— Врешь, Васька! Не может этого быть! Врешь!

— Да ты что? Сбесился? Ворот пусти… Тоже… Не может быть! Все может. Все! Понимаешь?

Петр стоял перед Василием, тяжело дыша. Стоял, смотрел на Грязнова и не видел его. Ничего не видел вокруг. В глазах померкло. В голове не укладывалось, что Прасковья за решеткой.

В дверях общежития показалась знакомая сутулая фигура близорукого Михаила Грачевского.

— Что у вас тут? Что вы кричите так?

Грачевский пришел на урок заниматься с теми, кто нынче ночью работал. Василий ему объяснил.

Грачевский подошел к Петру, положил руку ему на плечо, мягко сказал:

— Что поделаешь, Петр Алексеич. Без жертв не обходится. У Прасковьи Семеновны дело не очень серьезное. При ней, по-моему, ничего не нашли. Судить, конечно, будут ее. Но, думаю, больше двух-трех лет не получит.

— Два-три года просидеть за решеткой — это по-твоему мало?

— Я не сказал что мало. Но по российским условиям это не так много. Она знала, на что идет. И я знаю, на что иду. И ты знаешь. Вот и Грязнов понимает. И все-таки будем работать. Крестьянину глаза открывать на правду.

— Будет тебя слушать крестьянин! — с сердцем сказал Алексеев. — Да ему на тебя… если хочешь знать!

Грачевский с укором посмотрел на Петра:

— Нисколько не оскорбляюсь, Петр Алексеич. Я твое состояние понимаю. Просто советую тебе от подобных выражений раз навсегда отказаться.

Алексееву стало стыдно. Грачевского он, бывало, и раньше поругивал, говорил ему дерзости и все-таки любил и уважал его стойкость, душевную силу.

— Прости, Михаил Федорович. В голове помутилось. Слушай, а коли на свидание с ней напрошусь?

— Ни в коем случае. И себя подведешь, и ее.

— О господи! Что же делать?

— Продолжать, Петр Алексеич, то, что начали. Продолжать работать. Ты где живешь?

— Сам не знаю еще.

— Оставайся здесь, — предложил Грязнов. — У нас безопасно. — Помолчал и добавил: — Покамест.

Алексеев остался на Лиговке. Добро, лиговцы были почти все знакомы, приискали ему работу на небольшой ткацкой фабрике, рабочих на ней около сотни работало. Да, это не торнтоновская. Но от общежития было не так далеко, и на пропаганду времени оставалось больше.

Алексеев втянул в пропаганду и брата Никифора. Никифор позднее его переехал в Петербург из деревни, снимал с женой комнатушку, плотничал. Получал от брата брошюры, раздавал их верному люду, изредка собирал у себя трех-четырех малограмотных, читал им вслух — сам-то и не бог весть что за чтец был. Однако хоть и медленно, но с толком читал запрещенное.

Алексееву передавали литературу Грачевский и второй учитель артели, скупой на слова Жуков Иван.

Алексеев ходил по трактирам, вступал в беседы, давал книжки рабочим, сколачивал кружки. Он старался не думать о Прасковье, боялся представить себе ее в камере за решеткой. Отдался пропагандистской работе весь, с головой ушел в нее, намеренно отвлекая себя от мыслей о разлуке с Прасковьей. Но прежнего удовлетворения не было у него. Раздражало, что работа движется туго. Мастеровые притихли, напуганные обысками в общежитиях, арестами, разгромом кружков.

Алексеев все чаще говорил Грачевскому дерзости, спорил с Иваном Жуковым и возмущался, что Жуков от споров с ним уклоняется.

— Слышь, Петр, ты бы попридержал себя. Распустился, брат. На людей набрасываешься. Что хорошего? Без тебя людям тошно, — Грязнов тщетно пробовал урезонить Петра.

Грачевский как-то сказал ему, что его поведение вызывает подозрение у товарищей. Можно ли Алексееву поручать работу, не подведет ли он против воли?

Это подействовало. Он старался сдерживаться, меньше грубил, перестал придираться к Грачевскому, к Жукову.

Как-то вечером Грачевский привел на Лиговку незнакомого человека. Незнакомец был бородат, густоволос, смуглолиц. Говорил с легким грузинским акцентом.

— Иван Джабадари, — рекомендовал его Михаил Федорович, знакомя с Алексеевым и Грязновым. — Иван недавно из-за границы. Из Парижа. Сейчас придет Жуков, и Джабадари нам кое-что расскажет.

Пришел Жуков и поздоровался с Джабадари, как со старым знакомым. Грязнов запер дверь, сказал, что часа два никто не придет, можно говорить.

— Зачем два часа? — удивился Джабадари. — Одного часа хватит.

И стал вполголоса рассказывать о группе девушек-фричей, — беседовал с ними в Париже. Сказал вскользь, что таких девушек — русских студенток университета в Цюрихе он еще не встречал. Бросают университет, чтоб отдаться революционной работе.

— Между прочим, и мы, кавказцы, тоже решили бросить университеты и институты. Не до учебы сейчас! Но какая теперь работа может быть здесь в Санкт-Петербурге? Никакой настоящей работы в Санкт-Петербурге не может быть. Разгромлено все. Надо начать работать в Москве. Московская полиция еще не раскачалась. В Москве много ткачей.

— Правильно! — вырвалось у Петра Алексеева. — Вот это правильно говорите. Я из деревни недавно. Тоже ходил в народ. Сто лет надо ходить, и то не добьетесь. Мастеровой человек — вот наша надежда!

— Пожалуйста! — Джабадари сделал жест в сторону Алексеева. — Слышали, что говорит?.. Как ваша фамилия, дорогой?

— Алексеев.

— Слышали, что говорит Алексеев? Хорошо говорит.

Джабадари посоветовал всем перебираться в Москву. Жуков, Грачевский, Алексеев, Грязнов должны ехать в Москву как можно скорее. Потом приедут туда Джабадари, Чикоидзе, Цициапов и Зданович. Затем приезжают фричи. И начнем работать!

Прощай, столичный город Санкт-Петербург!

Москва после Петербурга показалась Петру Алексееву бесшумным городом медленной, неспешной жизни, будто даже не город, а очень большое село раскинулось по берегам Москвы-реки. И дома все больше в два этажа, редко где в три, и улицы простым булыжником мощенные. И сбитенщики по углам торгуют горячим сбитнем, совсем как на сельской ярмарке. И купец у дверей лавки зазывает покупателей с улицы, громко расхваливая товар.

Что и говорить, далеко первопрестольной до Петербурга!

Будто и не был вовсе в Москве. Вспомнил, как поразила его Москва давным-давно, когда мальчонкой пришел туда из смоленской деревни Новинской. Какой обширной показалась она, какой шумной, нарядной и многолюдной! Ныне совсем не то, Петербург смыл давнее впечатление о Москве.

«Оно и лучше», — подумалось Алексееву.

В первый день чуть ли не с вокзала пошел на Садовническую улицу, на шерстопрядильную фабрику Турне. Алексеев решил, что фабрика подходит ему, с нее-то и надо начать. Рабочих немного, — человек эдак сто — легче тут осмотреться, может, и старых знакомых найдет. Зашел в контору и нанялся. Понравилась и территория фабрики: дорожки расчищены, кое-где вдоль дорожек кустарничек, поближе к жилому дому хозяина клумбы с уже увядшими осенними астрами. Но клумбы ухожены, деревья в саду подстрижены. Садовник сгребает опавшие листья.

«Ишь ты, и садовник имеется», — удивился Алексеев. Не бывало еще такого, чтоб на фабричной территории работал садовник.

Засмотрелся на садовника — высокого, большерукого. Батюшки, да ведь старый знакомец! Еще когда Петр в Москве работал, водился он с Николаем Васильевым. Странно, однако, что садовником стал работать. Был ладный ткач, хоть и вовсе неграмотен, читать не умел, а слушать, как другие читают, очень любил. Помнится, верил все, что еще немного — и наступит «царство мастеровщины».

Алексеев приблизился к Николаю, окликнул его. Николай поднял голову, увидал Алексеева, сразу заулыбался.

— Петруха!

— Ты что, садовником сделался, Николай? Из ткачей в садовники?

— За станком, брат, и дышать времени нет. А тут говори с кем хошь, об чем хошь.

Николай увлек старого друга к себе. Жил он в сторожке с женой Дарьей, молодой, рослой бабой с румянцем во всю щеку, видно хозяйкой хорошей. В комнатке было прибрано, на постели гора подушек в чистых наволочках, на столе скатерка сурового полотна, солоночка с солью прикрыта куском газеты от мух. На стене — начищенные кастрюли, а в углу над кроватью лампадка перед иконой.

Дарья обрадовалась Петру. Гости, должно быть, в сторожке садовника бывали не часто.

Алексеев осторожно рассказывал о жизни ткачей в Петербурге, о том, что климат там дюже плохой, осенью и весной человеку не дышится, потому как кругом болота. Жизнь не сказать насколько дороже, чем тут в Москве, а заработок не выше московского. Потому-то, мол, он и решил обратно в Москву перебираться.

— Стало быть, будем с тобой теперь видеться, — говорил Алексеев. — Я на фабрику Турне поступил.

— А живешь где?

— Да вот пойду сейчас квартиру искать.

— Этого добра в Москве сколько хошь. Квартиру найти легко.

— Так вы заходите, — пригласила Дарья на прощание. — Хоть каждый день милости просим. И Николай по трактирам будет меньше ходить.

— Приходится, — сказал Николай и выразительно посмотрел Петру в глаза. — Надо народ повидать, о жизни потолковать.

Алексеев испытующе глянул на Николая.

«Ей-богу, не зря ходит он по трактирам. Зачем ему? Есть дом, жена. Видать, сыты, сам он непьющий».

Через несколько дней Петр зашел в сторожку. Николай с женой пили чай, усадили Петра, обрадовались ему.

— Квартиру нашел?

— Нашел. За Москвой-рекой. На Татарской улице.

Не сказал только, что на Татарской сняты две комнаты и что живет он не один. С ним — Георгиевский, Чикоидзе и Джабадари, приехавший только что.

Две комнаты составляли отдельную квартиру. По бросалось в глаза, что к жильцам ее стали ходить мастеровые — и Василий Грязнов, работавший на Покровке, и братья Алексеевы — Никифор и приехавший вместе с ним Влас, и студент Лукашевич, поступивший чернорабочим на завод в районе Владимирского шоссе.

Петр Алексеев вовлек в работу еще троих — Семена Агапова, Ивана Баринова и Филата Егорова.

Филат Егоров — помоложе Петра, — с подстриженной бородой, с гладко зачесанными на прямой пробор волосами, говорил тихим и ровным голосом, шагал мягким, неслышным шагом, по воскресеньям надевал длиннополый синий кафтан и выстаивал в церкви обедню. Алексеева поначалу смущала религиозность Егорова, и он не сразу стал доверять ему. Но однажды послушал, как Егоров в трактире беседовал с мастеровым народом, и решил, что проповедь Филата Егорова — в помощь общему делу. Начал давать ему книги и брошюры, зная, что Егоров все это приведет в согласие с христовым учением и, адресуясь к религиозным чувствам мастеровых, будет призывать их во имя Христа биться за правду жизни земной.

Семен Агапов и Иван Баринов были люди другого покроя. Особенно нравился Петру Алексееву Агапов; он изо дня в день встречался и беседовал с мастеровым народом и на фабрике, где работал, и в трактирах, и в чайных, деловито и старательно выполнял свои новые обязанности, которые были ему по душе. И раза два в неделю приходил к Петру на Татарскую с подробным отчетом: с кем беседовал, и о чем, и как собеседник его откликнулся на все, что ему говорилось. И можно ли надеяться, что он в свою очередь увлечет кого-нибудь.

Баринов не столько вольно беседовал, сколько вслух читал мастеровым прокламации и брошюры, раздавал их и, как мог, вселял в слушателей надежду, что не век вековать им в каторжной жизни.

— Погодите, ребята, мы еще не так поживем.

В общем, тремя помощниками Алексеев оставался доволен.

Квартира на Татарской вскоре превратилась в явочную: здесь завязывались связи с рабочими, здесь хранилась у Алексеева нелегальная литература, здесь могли ночевать люди, укрывавшиеся от полиции. Пропагандисты для начала вступали в беседу с мастеровым в трактире, разговорившись, предлагали ему ту или иную книжку. А уж потом, когда он возвращал ее прочитанной, пропагандист приглашал мастерового в урочный час на Татарскую улицу.

Все труднее было встречаться в трактирах. Агенты полиции шныряли здесь между столами, зачастую притворялись сочувствующими, распознавать их не всегда удавалось. Джабадари предложил встречи в трактирах сократить.

Фричи были уже в Москве. Софья Бардина, Бетя Каминская, Ольга и Вера Любатович приехали первыми и стали постоянными посетителями квартиры на Татарской улице.

Квартира на Татарской улице становилась тесна. Алексеев стал подыскивать новую большую квартиру для организации. Нашел ее в Сыромятниках, в доме Костомарова. Но прежде чем снял ее, зашел в сторожку Николая Васильева. Дома была Дарья, он начал с ней разговор.

— Охота вам, право, жить с Николаем в сторожке вдвоем. Есть у меня одна мысль. Вот вам мое предложение. Давайте-ка сниму я большую квартиру, вы будете в ней за хозяйку и возьмете к себе жильцов-нахлебников, будете их кормить и поить. Ну, скажем, человек этак восемь, что ли. Они вам деньги будут платить за это. Есть у меня такие товарищи, хорошие люди. Просили найти, где бы им жить и столоваться. Сам я тоже жильцом-нахлебником вашим буду. Славно бы зажили, если бы согласились! Подумайте, Дарья, а?

Стал соблазнять тем еще, что Николаю ее незачем будет по трактирам ходить, будет теперь с кем дома поговорить.

Дарья подумала и согласилась. Чего лучше — хозяйкой квартиры быть! Коли деньги есть, готовить сумеет. Наобещала и жирных щей, и пельменей, и пирогов!

Николай согласился сразу, когда Петр предложил снять квартиру на его имя.

Квартира в Сыромятниках была снята, переехали в нее Софья Бардина, Бетя Каминская и Ольга Любатович, Джабадари, Чикоидзе, Лукашевич, Николай Васильев с женой своей Дарьей и Алексеев.

Дарья была очень довольна, особенно тем, что среди ее жильцов три девушки. Подлинных имен их Дарья не знала. Софья Бардина была для нее Аннушкой, Бетя Каминская — Машей, Ольга Любатович — Наташей.

Первой пойдет работать Маша. Петр Алексеевич подыскал ей место на тряпичной фабрике Моисеева, что на Трубной.

Джабадари, Грачевский и Лукашевич протестовали против того, что девушки собираются работать на фабриках простыми работницами.

— Господа, — говорил Джабадари, — вы не привыкли к жизни, которая ждет вас. Вы жили в комфорте всю свою жизнь. Нельзя вам, таким девушкам, в фабричные общежития. Вы пользы не принесете. Вы заболеете там. Вы умрете. Нельзя. Нельзя.

— Оставьте, пожалуйста, — гневалась Софья Бардина. — Что можно деревенским девушкам, можно и нам. Наша цель нас поддержит, ведь правда, Бетя?

— По-моему, даже лучше, что нам будет трудно, — говорила Бетя Каминская. — Разве на нас не лежит вина за то, что мы жили в комфорте, в то время как другие страдали? Искупление облегчит нам те неудобства, которые ждут нас.

Алексеев сказал, что Маша должна выйти на фабрику в понедельник с четырех утра. С воскресенья Джабадари занял два скромных номера в маленькой гостинице на Трубной, неподалеку от фабрики. Евгения Субботина с Бетей Каминской поселились в одном из них, Иван Джабадари с Михаилом Грачевским — в другом.

Евгения Субботина привезла костюм для Маши. Запершись с нею, стала ее одевать в ситцевый сарафан с взбитыми, пышными рукавами.

— Невозможно, — жаловалась Субботина. — Ни одна крестьянка не пойдет работать на фабрику в новом сарафане. Не могли найти старый, измятый! Снимай. Я его выпачкаю сейчас, изомну.

Бетя послушно сняла сарафан, смотрела широко открытыми грустными глазами, как Евгения старательно насадила на сарафан несколько пятен, потом изрядно измяла.

— Ну, кажется, хватит. Достаточно. Попробуй надеть теперь.

Сарафан был приведен в такой вид, что Бетя испугалась, как бы ей не отказали в работе на фабрике, как неряхе.

— Не беспокойся. Неряхам никто не отказывает, — успокоила Евгения. — Чистых побаиваются брать. А нерях охотно берут. Ну как, привыкаешь?

Позвали Джабадари и Грачевского. Те осмотрели печальную Бетю Каминскую, одобрили ее вид и предложили всем поспать. До трех часов.

— Впрочем, Евгения может спать, — сказал Грачевский. — Мы с Иваном проводим Бетю.

Евгения вдруг расплакалась.

— Что такое? Зачем плакать? — удивился Джабадари.

— Мне жалко Бетю, — призналась Евгения. — Не знает, на что идет!

— Перестань. Я сама выбрала себе этот путь и знаю, на что иду. И радуюсь.

Но радости в ее глазах не было.

Темным январским утром Джабадари и Грачевский повели Бетю Каминскую к воротам моисеевской фабрики. У ворот фабрики стояла толпа мужчин и женщин. Каминская кивнула спутникам, отошла от них, храбро стала в общую очередь.

Грачевский и Джабадари смотрели, как она, смешавшись с толпой, входила в ворота, не обернулась, исчезла.

В гостинице их дожидалась неспавшая Евгения Субботина.

Встретила их вопросом:

— Ну как? Как Бетя?

Грачевский сказал, что она была взволнована, но, по его мнению, скорее радостно.

— Первая русская интеллигентная девушка поступила сегодня простой работницей на фабрику, — многозначительно сказал Джабадари. — Студентка Цюрихского университета пошла работать на фабрику, чтобы быть поближе к мастеровому люду. Вы понимаете, что это значит?

Неделю никто из жильцов Сыромятников не видел Бетю Каминскую. В воскресенье она пришла с молодым парнем с фабрики — Иваном Спиридоновым. Познакомила его с остальными.

Вечером, когда он уходил вместе с Каминской, Алексеев надавал парию книг, просил приходить.

Иван Спиридонов произвел на всех приятное впечатление: грамотный, вежливый, симпатичный. Он был в восторге от Маши Красновой — так звали теперь на фабрике Бетю Каминскую. Всех уверял, что Маша — ангел небесный, не иначе, как посланный самим богом. Был первым, с кем она на фабрике Моисеева сблизилась, подарила ему несколько книжек.

Он не только сам их за педелю все прочитал, но и читал вслух в общежитии знакомым рабочим. И чтение Спиридонова, и особенно книжки так всем понравились, что Спиридонов привлек нескольких человек для общества в Сыромятниках. Успех Бети Каминской убедил Джабадари, что фричи могут работать на фабриках.

— Хорошо! Молодец Бетя! Вот какого приобрела для нас! Первый опыт удачен, господа. Можно не опасаться за Бардину и Любатович!

Бардина под именем Анны Зайцевой поступила на фабрику Лазарева, Ольга Любатович, она же Наталья Волкова, — на фабрику Носовых. Вскоре с помощью Петра Алексеева, чтобы расширить связи, перешла к Носовым и Маша Краснова — Бетя Каминская.

Джабадари советовал воздержаться от дальнейшего поступления фричей на московские фабрики, — посмотрим, как будет. Вера Любатович и Лидия Фигнер не послушались, поступили, увлеченные счастливым примером Бети.

И кончилось худо. И Вера, и Лидия сразу показались подозрительными фабричной администрации. И книги читают, и с мужчинами, не стесняясь, о чем-то беседуют. Двух недель не прошло — обе поспешили уволиться: на них уже косился приказчик.

Джабадари потребовал с увольнением поторопиться. Все тревожился, пока Вера и Лидия не взяли расчет.

А через некоторое время беда приключилась и с Бардиной. Работала она, словно всю свою жизнь у станка простояла. Но приказчик заметил, что Аннушка Зайцева не в меру любит книжки читать, да еще собирает в общежитии женщин и ведет с ними какие-то странные беседы.

Однажды ночью приказчик забрел в общежитие мужчин — для проверки. И что же увидел он? Сидит Анна Зайцева за столом и при свете свечи вслух читает рабочим какую-то книжку. Женщина в мужском общежитии — этого приказчик перенести не мог.

Приказал Зайцевой следовать за собой. Ночью привел в контору, ночью выдал расчет и паспорт и выгнал за фабричные ворота.

— Иди, иди подальше от нас. Нам такие не требуются.

Спасибо, в полицию не донес.

Остальные женщины продолжали работать. Отдельные неудачи смущали друзей в Сыромятниках, заставляли их проявлять осторожность. Но в общем работа их от этого не страдала. Джабадари все нервничал, что ни он, ни Чикоидзе не поступают на фабрики. Петр Алексеев успокаивал:

— Вам и Чикоидзе на фабрику идти невозможно. Вы больше нужны здесь, чтобы руководить кружками.

Невозможно было и Здановичу: он все время занят был транспортом нелегальной литературы из-за границы. Вот студент Александр Лукашевич — другое дело. Лукашевич раньше всех поступил чернорабочим на завод Дангауэра в Басманной части. Завод этот изготовлял паровые котлы и машины, трубы, резервуары. И Лукашевич за короткое время наладил верные связи со многими.

Но кто порадовал Алексеева, так это Николай Васильев. Как ни странно, больше всего помогало ему именно то, что был он неграмотным. У этого неграмотного был удивительнейшим образом развит нюх и на книжки, и на людей. Он отлично знал каждого, с кем беседовал, знал, как и к кому подойти, как привлечь. Сам читать не умел, но брошюры и прокламации знал чуть ли не наизусть и узнавал их по обложкам. Шел в какую-нибудь рабочую артель и отбирал для нее брошюры.

Петру Алексееву казалось в начале 1875 года, что вовсе не так уж и далеко ожидаемая победа. Вот как хорошо идет пропаганда среди рабочего люда. Многие из мастеровых готовы к тому, чтобы и самим идти в деревню поднимать крестьян. Еще немного — их станет гораздо больше, целая армия, — и на деревню русскую хватит, и на город. Поднимется весь народ, свергнет ненавистную ему власть и поставит собственную, свою. Вот тогда-то и настанет царство рабочего люда!

Как-то поделился этими мыслями с Михаилом Грачевским, тот только головой покачал:

— Нет, Петруха, ошибаешься, брат. Не так-то скоро настанет царство рабочего люда. Россия, браток, велика, крестьянства в ней миллионы и миллионы. Мно-ого еще поработать надо, пока его просветишь.

— Тебя послушать, так никому не дожить до победы.

— Может и никому из нас. А работать надо. Не на себя, на других, тех, кто за нами придет. Понимаешь?

— Ты учитель, тебе дожидаться не страшно. Ты не торопишься, оттого так и говоришь.

— Неужели ты полагаешь, что одного нашего общего желания достаточно, чтобы разрушить существующий строй? Ни твоего, ни моего желания не достаточно. Слышишь?

— Вот-вот, — рассердился вдруг Петр. — Да я не знаю, есть ли у тебя это желание. Может, и вовсе нет его!

Грачевский побледнел. Секунду он молчал, как бы борясь с самим собой, потом глухо произнес:

— Ты оскорбил меня незаслуженно. Ты сам это знаешь. Я прощаю тебе оскорбление во имя дела, которому я отдаю всю свою жизнь.

Петр вздрогнул. Грачевский стоял перед ним с белым лицом и смотрел на Петра с сожалением. Петр понял, как неправ.

— Прости меня! — вырвалось у него. — Прости, Михаил! — И он бросился обнимать Грачевского. Тот протянул ему руку.

В феврале Петр пошел наниматься на шерстоткацкую фабрику купца Тимашева в Лефортовской части на Покровке.

«Черт его знает, возьмут ли еще?» — думалось Петру по пути.

Успокаивал себя тем, что отказа до сих пор не встречал. Рабочие руки требовались в Москве. Ткацкие фабрики множились с невиданной быстротой. Крестьяне приходили в Москву, нанимались работать, но не все оставались надолго в первопрестольной. Поработают малость, увидят, что сыт здесь не больно, так же как у себя в деревне, семье посылать нечего: ни копейки по остается, — и снова уходят в деревню. Часть оседала в Москве: не так-то просто вырваться из большого города. Фабриканты привыкли к тому, что рабочая сила постоянно меняется. Кто хочет уходить с фабрики — уходи, сделай милость, на одно твое место завтра двое новых будут проситься.

Подошел к фабричным воротам, когда смена кончилась. Народ повалил из ворот на улицу — кто домой, кто в трактир. В толпе показалась фигура старика — потемневшее лицо почти скрыто бородой, опущенные усы пожелтели от табака.

— Гаврила! Постой, эй, Гаврила, Терентьев!

Старик остановился, сощурив глаза из-под густых бровей, глянул на Алексеева, не сразу узнал его. Петр к нему подбежал.

— Здорово, Гаврила.

— Во-от те на! Петруха? А я думаю, кто это там кричит? Да ты откудова взялся?

— Из Питера я. В Питере два года работал. Не нравится там. Вот вернулся назад. Хочу на работу стать.

— Женат?

— Нет, брат. Не женился еще. Ну, а ты тут работаешь? Жена с тобой?

— Нет жены, — сокрушенно покачал головой Гаврила Терентьев. — Отдала богу душу, намаялась.

— Так ты вдовец? И один живешь?

— В общежитии тут и живу.

— Прежде ты не такой был. Согнуло тебя.

— Нас до земли гнет. Ну а ты?

— Да вот, как сказал. Хочу у Тимашова работать. К кому идти?

— Идтить тебе надо к приказчику. Постой, дай-ка я с тобой попробую до него дойти. У Тимашева я третий год. Меня не то что приказчик, сам управляющий господин Григорьев знают в лицо. Я смирный, работаю справно, меня раз в год или два только штрафуют, а больше ни-ни. Пойдем со мной.

Повел Алексеева через фабричный двор в конторское помещение. Дошли до приказчика, сияли шапки.

— Федор Анисимович, вот мой земляк, с ним вместе работал, покуда он в Питер по перебрался. А теперь он назад. Здоровый парень, работать горазд. На ткацких фабриках работает он давно. Я за него ручаюсь, как за себя. Аккуратный. Приставьте его к станку.

Федор Анисимович оглядел Алексеева, подумал, спросил, где работал в Питере, и принял его на работу.

— В пять утра приходи. Терентьев, ты покажешь ему в цеху свободный станок.

Нанялся Петр работать сдельно, — заработок хоть и поменьше, но времени оставалось больше. Когда надо было, уходил с фабрики по тайным своим делам.

Как-то занялся Грачевский вычерчиванием планограммы фабрик и заводов Москвы — тех, где Петром Алексеевым и его друзьями велась пропаганда, — диву дался ее обширности.

— Нет, Иван, ты посмотри. Вот, скажем, эта точка — Сыромятники наши. Теперь посмотри, куда от Сыромятников тянутся линии. Видишь. Вот фабрика Носовых, вот Горячева, вот братьев Гучковых, братьев Тюляевых, Соколова, Шибаева, братьев Сапожниковых, Турне, Гекмана, Дангауэра… ну, у Данга-уэра, правда, Алексеева не видали. Там один Лукашевич. Дальше. Емельянова. Мешкова. Лазарева. Гюбнера. Моисеева. Беляева… Иван, дорогой! И ведь, за исключением только двух или трех, везде следы Алексеева. Там наших женщин устроил. Там сам работает или работал, оставил после себя кружки… Слушай, Иван. Ты вспомни, когда мы начали — несколько месяцев назад. А каковы результаты!

— А кто посоветовал переехать в Москву, в Москве работать? Я предложил. Чья идея? Моя идея!

Грачевский поморщился:

— Ты что, хочешь, чтоб тебя похвалили? Ну, хвалю. Только, знаешь, ты оставь это ячество. Я! Я! Оставь в покое свое я, Иван.

Иван Джабадари что-то обиженно пробурчал под нос и не ответил Грачевскому.

Конечно, он ценит, очень ценит работу Петра Алексеева, лучшего конспиратора он в жизни своей не видел, прекрасный организатор, пропагандист.

Вчера, получая из рук Джабадари литературу, Алексеев сказал:

— Хороши книжки, спору нет, Иван. Только вот беда: больно велики. Как бы сказать сочинителям этих книжек: братцы, пишите для мастерового люда короче. Трудно ему большие книжки читать. Надо бы так, чтоб мог человек разом всю книжку прочесть. Ну три, ну шесть, в крайности восемь страничек. А то, гляди, вот тут сорок восемь страничек. Малограмотному человеку ее надо пять-шесть вечеров читать. Трудно это.

Джабадари вздыхал:

— Дорогой, может, и прав ты. Но я с сочинителями незнаком. Не встречаюсь. Сказать им ничего не могу. А сам сочинять не умею. Что делать? Спасибо, что написаны хоть такие. Книжки — для грамотных.

А кто малограмотен или совсем читать не умеет, у того есть уши, чтоб слушать. Надо читать книжки вслух. Потом объяснять, беседовать, говорить.

Алексеев понимал, что мало прочесть. Непривычному к книге слушателю многое из прочитанного непонятно. Не дожидаясь вопросов, принимался каждый раз растолковывать.

Вот только беда: на чтение уходило времени много, слушатели утомлялись.

Он перелистал нелегальную «Сказку о четырех братьях и их приключениях». На книжке стоит еще название вымышленной типографии и обозначено для отвода глаз, что «дозволено цензурой». Рассказывается в сказке, как жили в лесу четверо братьев-крестьян, как не видали они никого из сторонних людей и верили в то, что помимо них четверых нет никого на свете. После стало им известно, что в мире множество деревень, много и городов с фабриками и заводами, на которых работают крестьяне. Отправились четверо по миру — разведать, как люди на свете живут. Обошли множество мест, воочию увидели, как трудно живет крестьянский народ, как эксплуатируют его и в деревне, и на фабриках, куда он в поисках заработка подается. Кончилось тем, что всех четверых братьев арестовали, судили за мятеж и отправили в Сибирь по Владимирке. Но братья бежали с этапа и пошли по миру проповедовать правду.

«И ударит грозный час, — говорилось в книжке, — пробудится народ, он почует в себе силу могучую, силу необоримую, и раздавит он тогда всех грабителей, всех мучителей безжалостных, реки крови прольет он в гневе своем и жестоко отомстит притеснителям. Царь с министрами и боярами, фабриканты и помещики, все монахи лицемерные, все мучители народные, — все получат воздаяние за грехи свои тяжелые. Всех их сотрет с лица земли и потом заживет припеваючи».

— Хорошая книжка, — говорил Алексеев, перелистывая ее. — Справедливая книжка. Вот бы только ее сократить сильно…

— Нельзя сокращать! — сердился Джабадари. — Здесь каждое слово — золото. Орел писал книжку. Орел, понимаешь? А ты говоришь — сократить!

— Дай-ка ты мне лучше прокламацию «Чтой-то, братцы», — просил Петр Алексеевич. — Она покороче. А вроде в общем о том же.

Джабадари пожал плечами, но стал отсчитывать экземпляры прокламации «Чтой-то, братцы». Прокламация эта, по наблюдениям Алексеева, имела наибольший успех у мастеровых. Написана была писателем Шишко — Джабадари об этом сказал как-то Петру по секрету. Начиналась словами: «Чтой-то, братцы, как тяжко живется нашему брату на русской земле! Как он ни работает, как ни надрывается, а все не выходит из долгов да из недоимок, все перебивается кое-как через силушку с пуста брюха да на голодное…»

Листовку «Чтой-то, братцы» раздавали мастеровым на фабриках и заводах, читали им вслух ее, — была она коротка, иной мастеровой успевал в обеденный перерыв два-три раза подряд прочесть ее. И Алексеев особенно часто требовал у Джабадари именно эту прокламацию.

— Зачем тебе столько одной прокламации? — ворчал Джабадари. — Бери другую литературу. Ты у меня всю прокламацию забрал.

— Доходит, — оправдывался Алексеев. — Пойми, Иван, вот это доходит. А книжки по сорок восемь, по шестьдесят четыре страницы читать мало кто может. Пойми.

Популярной была книга, написанная Петром Кропоткиным. Называлась она «Емелька Пугачев…», и также стояло на ней: «Дозволена цензурой». Автор взял за основу «Историю Пугачева» Лушкина, но использовал и первый допрос Пугачева. Книжечка про Емельку Пугачева звала народ повсеместно восстать. Охотно читали также «Историю одного французского крестьянина» — переделку перевода известного романа Эркмана-Шатриана. Книга эта издана за границей в 1873 году, имя автора на ней не указано. Были еще на складе и «Хитрая механика», и книжка о Парижской Коммуне, брошюрка под названием «Бог-то бог, да сам не будь плох». Были там и другие книги — книги, но не прокламации. Алексеев все жаловался, что маленьких прокламаций мало.

Глава пятая

Спиридон Баскаков работал на той же фабрике, что и Петр, жил неподалеку от фабрики, снимал комнату. Жили втроем — Спиридон, жена его Арина и девятнадцатилетняя дочка Наталья. Дочка также трудилась на фабрике, а жена брала белье на дом стирать.

Спиридон показался Петру Алексееву мужиком смышленым, неглупым. Раза два попросил у него книги — читать. Был малограмотен, но читал охотно. Лет ему было уже под сорок. Вышли однажды вместе, окончив работу, Спиридон спросил Алексеева:

— Ты куда?

— Домой. Куда же еще? В Сыромятники надо идти.

— Идем ко мне. Посидим, чаю попьем.

Петр подумал: не иначе, как хочет Спиридон Баскаков поговорить по душам. Книжки заинтересовали его. Будет просить еще. Грех не пойти с ним.

— Идем.

Комнатушка Баскаковых небольшая, ситцевой занавеской перегорожена. За занавеской, должно быть, живут Спиридон с женой, в передней половине — Наталья. Дочки еще не было дома.

— Загуляла после работы, — сказал Баскаков.

— Загуляешь тут, — проворчала Арина. — Далеко ей идтить, оттого и нету еще. Придет. — И занялась самоваром.

Спиридон усадил гостя за стол, вытащил недопитую бутылку водки, две чашки, хлеб, соленые огурцы…

— Будь здоров, Петр.

— Будь и ты здоров, Спиридон.

От второй порции водки Петр отказался.

— Не пьешь?

— Не пью. Одну чашку выпью. А больше ни-ни.

— Это хорошо. Ты ведь и не куришь, смотрю?

— И не курю.

Слышь, Арина. Чем не жених? Не курит, не пьет. Хороший муж будет, а?

— А лет ему сколько? — спросила Арина, как будто Петра и в комнате не было.

— Двадцать шесть, — ответил Алексеев.

— А получаешь сколько?

— Получаю я двадцать один рубль двадцать копеек. Бывает, и прирабатываю еще.

— Ей-богу, жених, — расчувствовался Баскаков. — Тебя, брат, женить теперь в самую пору! — И, рассмеявшись, хлопнул Петра по плечу.

— Да у него, может, и есть уже кто? — недоверчиво спросила Арина, поглядела на Петра и стала надевать на самовар трубу.

— Нет, Арина, у меня никого. Кто за меня пойдет!

— А чего за тебя не идти? Вон ты какой здоровый. И работящий. Не пьешь, не куришь.

— Он, ты знаешь, лет этак ляток или даже поменьше того назад на Москве первым кулачным бойцом был. Ей-богу! — Баскаков стал расхваливать Арине Петра так, словно готовил его к продаже.

— Ладно, — поморщился Петр. — Что обо мне толковать? Нечего обо мне толковать. Расскажи о себе, Спиридон. Ты ничего живешь, как я посмотрю. Я когда еще в Москве жил, до Петербурга, мы тогда оба с тобой в общежитии маялись. Сейчас вроде получше, смотрю. Жена, дочь из деревни приехали.

— В деревне какая жизнь! Каторга, а не жизнь. Сам знаешь. Земли столько, что плюнуть некуда. А поборы такие, что, сколь ты ни работай, на одни поборы не хватит. Ну, крутился, крутился я тут и решил жену с дочкой взять, все ж легче. Арина белье господам стирает, Наташка на работу пошла, она у меня грамотная, и книжки читает, и писать умеет. Не больно там шибко пишет, а все ж надо, так и письмо нашкрябает. Девка румяная, парни заглядываются, да сам понимаешь, не всякому отдашь ее.

Попытался было Петр заговорить о книжках, что давал Спиридону читать, но Спиридон пренебрежительно заметил, что, мол, любопытные книжки, и только. И опять заговорил о своей Наташке: девка молодая, красивая, себя держит в скромности, работящая…

«Да что он мне все про дочку, — думалось Алексееву. — Не сватает же ее».

Под конец стал досадовать, что зашел к Баскакову, — только время зря потерял. Ошибся он в Спиридоне. Не тот человек.

Арина подала самовар, налила чаю и сама села за стол; чай ее в чашке стыл, она не пила, сидела напротив Петра и изучала его бабьим пытливым взглядом.

Алексеев уже порывался встать и уйти и себя ругал, что поддался на уговоры Спиридона пойти к нему. Еще не бывало такого, чтоб так ошибался он в человеке, — почудилось, что мужик с головой, правды ищет и не находит, вот с таким только и говорить, такого на путь направить. Куда там! Оказалось — мужик-домовод, только и думает, как бы замужество подходящее дочке устроить.

Вот тут и явилась раскрасневшаяся с мороза густобровая Наталья, сбросила с себя черную кофту на вате, платочек оставила на плечах, не поздоровавшись, глянула мельком на гостя, стащила с ног старые валенки, влезла в стоптанные войлочные туфли домашние, подсела к столу.

— Наташка, — сказал отец, — ты познакомься с гостем. Он наш, тож из Смоленской губернии. Петр сын Алексеев, знакомься с ним.

Наталья словно только сейчас заметила Петра, приподнялась и лодочкой протянула руку, назвала себя.

— Здравствуйте, Наташа, — заулыбался Петр Алексеевич. — Мне тут отец ваш про вас рассказывал.

— Что ж это он про меня такое рассказывал?

— Да все больше про то, какая вы пригожая да ладная у него.

— Недолго-то у меня будет, — многозначительно заметил отец. — Вскорости отхватят ее у меня. Вишь какая румяная!

— Отхватят, — искренне сказал Петр, невольно залюбовавшись Наташей.

И против собственной воли не уходил от Баскаковых. Целый час еще сидел и все говорил с Наташей о том о сем. И вспоминал собственные кулачные бои на Москве, и про Петербург рассказывал, и про деревню Новинскую вспоминал.

Спиридон с Ариной молча сидели, оба довольные тем, что Петр охотно беседует с их Наташкой, а она слушает его, потягивая остывающий чай из блюдца.

Когда Петр наконец поднялся уходить, Баскаковы просили его приходить к ним почаще. Наталья скромно сказала:

— Милости просим.

— Да уж я его затащу, затащу, — пообещал Баскаков.

Шел в Сыромятники и все думал о Наталье Баскаковой: красивая, молодая и, по всему видать, скромница.

И вдруг сам себя оборвал:

— Да что это я? Сдуру влюбился, что ли? Очень она нужна мне! Да срам ведь какой перед Прасковьей Семеновной. Мало ли, что она ничего не знает. Совести во мне нет, вот что. Вздор это все.

Вздор-то вздор. А так привязался к нему, что, как ни отбивался от него, не отставал никак. И на работе вдруг ни с того ни с сего словно перед самым станком его встанет Наталья с вязаным серым платком на плечах, румяная, только с мороза, смотрит на него, улыбается.

— Пойдем к нам? — предложил как-то Баскаков после работы.

Петр отказался через силу. Хотелось к Баскаковым — вновь поглядеть на Наталью, вновь посидеть. Но потому и заставил себя отказаться, потому и сказал, что у него дело сегодня, что очень хотелось к Наталье.

— Нет. Не могу сегодня… Может быть, завтра… Или там послезавтра.

— Ну завтра так завтра, — согласился Баскаков. И уже было отошел от него.

Петр догнал его:

— Слышь, Спиридон… От меня поклон дочке твоей. — Потом спохватился, добавил. — И жене Арине тоже поклон.

А в субботу пригласил Наталью пойти с ним на Девичье поле.

— На карусели покатаемся.

Наталья еще не успела ответить, Арина ответила за нее:

— Пойдет, пойдет с тобой на карусели. Слышь, Наталья. Ты Петра Алексеевича поблагодари, поблагодари его, слышь?

— Спасибо, — тихо произнесла Наталья.

В воскресенье они катались на карусели, лузгали семечки, Петр купил Наталье леденцового петуха. Она смеялась, держала Петра за руку, словно боялась, что он вдруг раздумает и удерет от нее. На обратном пути, когда провожал ее до дому, прижималась к нему.

— Я и не знала, что ты такой.

К Баскаковым он тогда не зашел. Попрощался с Натальей у дома, пошел к себе. По пути вспомнил Прасковью.

Где она? Что с ней? Неужто все еще за решеткой? Что сказала бы Прасковья, узнай она, что Петр сейчас увлечен другой? Он девку на каруселях катает, а Прасковья в это время в тюрьме!

«Да ничего не сказала бы, — говорил он себе. — Разве ж я для нее пара? Разве ж она могла подумать о том, что я ее в мыслях нежил? Была добрая, очень добрая, святая почти. Да ведь только скажи я Прасковье, что люблю ее, рассмеялась бы. Ну смеяться, положим, не стала б, а так, улыбнулась бы и пожалела б меня. То она, а то я! Ведь что я по сравнению с ней! Забыть мне ее невозможно. Всегда помнить буду. Но Прасковья не для меня. Даже из образованных студентов не знаю, кто достоин ее».

Имеет ли он право любить другую, когда Прасковья сидит в тюрьме? Он старался представить себе разговор с Прасковьей о Наталье Баскаковой.

«Вот, Прасковья Семеновна, — Наталья. Я люблю ее. Не так, как любил вас, Прасковья Семеновна. На вас я, как на святую, молился. Наталья правится мне. Посмотрите, послушайте её, сделайте милость».

«А что же ты сомневаешься, Петр? — ответит Прасковья Семеновна. — Наталья — хорошая девушка. И как раз по тебе. Не век же тебе, здоровому мужчине, жить одному».

И посмотрит на него добрыми своими, все на свете понимающими глазами…

С Баскаковыми он разговор откладывал. Да и Наталье предложения стать женой его все не делал, оттягивал. Но Баскаковы смотрели на него как на жениха, и Наталья обращалась с ним как со своим суженым.

— Наташа, — сказал он однажды. — Ты вот что. В субботу после работы приходи ко мне. Вот тебе адресок я записал…

Наталья с испугом на него посмотрела:

— Я девушка честная, Петр. Ты что? Никуда не пойду!

— Да ты что подумала? И тебе не стыдно! Ты за кого меня принимаешь? Не ожидал я такого… Слушай, я живу в Сыромятниках, в доме Костомарова, не один. Нас там целая компания живет. И рабочий народ, и студенты. Есть и девушки…

— Девушки? — насторожилась Наталья.

Он чуть не сообщил ей, что девушки — бывшие студентки, образованные барышни, которые пошли работать на фабрики, чтоб помогать народу. Но спохватился и воздержался. Сказал, что живут три девушки — работницы с фабрик. Все живут дружно, и «такого» ничего нет между ними. Сообща снимают квартиру, сообща столуются.

— Слушай, ты приходи к шести. Я тебя у крыльца буду встречать. Приведу, познакомлю. Соберутся люди, мы побеседуем. Так придешь?

— Ладно. Приду. Только не будешь встречать — сама не войду в дом.

— В шесть на улице ждать буду.

Наталья пришла в четверть седьмого. Он уже начал тревожиться: вдруг не придет?

— Вот и хорошо, что пришла, — встретил ее Петр, взял за руку. — Пойдем в дом, замерзла, небось. Чаю попьем.

Ввел в дом. Наталья с удивлением оглядывалась: больно большая квартира, не рабочая. В передней понавешено и женских кофт, и мужских пальто, и полушубка овчинных два. Вышел Джабадари, протянул руку Наталье, одобрительно посмотрел на нее.

— Здравствуйте, здравствуйте. Заходите, очень вам рады.

— Это Наташа Баскакова, Иван Спиридонович, — сказал Алексеев. — Знакомьтесь, пожалуйста.

— Уже познакомились.

Наталью смутил акцент Джабадари. Вопросительно посмотрела на Алексеева. Он помог ей снять кофту, снял свою куртку и шапку.

— Ты входи, входи, там все свои, не бойся, — подбадривал Петр, легонько подталкивая ее.

Она вошла и остановилась у порога. В комнате за большим столом сидели три девушки.

— Это Наташа Баскакова, — представил Алексеев. — К нам она первый раз. Ты проходи, Наташа, садись.

— Садитесь, садитесь, Наташа, — ласково сказала Софья, она же Аннушка, рассматривая новенькую. — Вы не стесняйтесь. Тут все свои.

— Никого больше не ждем сегодня? — спросила Бардина.

— Как будто никого, — ответил Джабадари, пощипывая бородку. — Можно начинать, Аннушка.

— Я хотела сегодня прочитать вам одну главу из самой замечательной книги нашего времени. Кое-кто из вас знает эту книгу, другие о ней слыхали не раз. Я имею в виду книгу русского писателя Чернышевского «Что делать?». А глава, которую я хочу прочитать, называется «Четвертый сон Веры Павловны». Вот послушайте, а после поговорим.

Ровным спокойным голосом Бардина начала четко и не спеша читать. Слушали все, даже Джабадари и Лукашевич, знавшие книгу чуть ли не наизусть.

Наташе, сидевшей рядом с Петром, поначалу показалось все это чудно: пригласил ее Петр будто в гости, а не успела прийти, главное, чем гостей потчуют, — чтение какой-то книги «Что делать?». Книга толстенная, а читают прямо с середки про какой-то сон, — не поймешь, что к чему, и кто это Вера Павловна, и отчего ей такие чудные сны снятся!

Что за девушки с Петром в одной квартире живут? Говорят гладко, читают вон как шибко и хоть просто одеты, а все ж не так, как работницы, не так, как Наташа. У двух из них — белые крахмальные воротнички и шарфики шелковые. Вот только третья — та, что зовут Машей, одета как взаправдаш-няя работница, только лицом вроде барышня. А у тех первых двух волосы и вовсе по-господски зачесаны. Это ж сколько времени надо волосы так укладывать!

А мужчины? Ну, большинство и верно мастеровые, ничего не скажешь, сразу видать. А вот этот бородач, которого Петр назвал Иван Спиридонович, что и разговаривает не по-русски, ну какой он мастеровой человек? Ни за что не поверить в это. Или тот, молодой Лукашевич? Хоть и одет в рабочую куртку и брюки, а лицо — образованного, на разговор обходителен.

«Куда это Петр привел меня?»

Не понравилось общество Наташе Баскаковой. Не понравилось ей, куда Петр привел ее.

Что за квартира такая?

Она уже давно перестала слушать чтение Бардиной и, как только Софья Илларионовна сделала минутную паузу, потянула Петра за рукав, шепнула:

— Пойдем, Петр.

— Что ты! — Он испугался: не заметил ли кто, что Наталья предлагает ему уйти?

Она пожала плечами и, опустив голову, сидела за столом хоть и молча, но явно не слушая Бардину, полностью уйдя в свои думы.

Алексеев с беспокойством следил за Наташей, видел, что она не слушает, движением глаз старался обратить ее внимание на книгу, которую все так же ровно и четко читала Бардина. Но Наташа на него не смотрела, уткнулась взглядом в стол, словно окаменелая.

«А может, она так слушает? — подумал Петр. — Что это я выдумываю, будто она не слушает? Слушает. Слушает».

Наташе казалось, что конца этому скучному чтению не будет. Встать бы сейчас да уйти. Пусть только Петр попробует не выйти следом за ней! Уж она ему выскажет; пригласил в компанию, она думала — повеселиться, погулять, попеть, себя показать. А знала б такое, ни за что не пришла б. Очень надо слушать, как причесанная барышня что-то читает!

Но не встала, не ушла из столовой. Ежели Петр скажет отцу, что ушла, отец рассердится на нее: зачем жениха не слушает, откажется от нее Петр.

Не хотелось, чтоб отказался. И не то чтоб боялась, что в девках останется, нет, ухажеров у нее достаточно. Но никто так, как Петр, не нравится. Что и говорить, из Петра ладный муж будет. И собой хорош. Слов нет, правился Петр Наташе.

Еле дождалась, когда чтение кончилось.

— Ну вот и все, — проговорила Бардина. — Теперь малость отдохнуть надо. А потом мы поговорим о книге и ее авторе, о судьбе русского писателя Чернышевского.

— Петр, пойдем, — решительно сказала Наташа. — Я больше здесь не останусь.

Он стал уговаривать ее, но напрасно. Наташа требовала, чтобы ушли, пока не начался разговор о книге и о писателе.

— Неужто тебе не интересно?

— Вот еще! Даже ничуть.

Наташа, не попрощавшись ни с кем, ушла, Петр с ней. Сначала шли молча, она — дуясь на него, он — не зная, что говорить.

Попробовал, будто ничего не произошло:

— Послушай, Наташа, что я тебе скажу. Это все очень хорошие люди. Самые лучшие люди, какие в России есть. Верно я говорю. После ты все поймешь.

У этих людей только одна мечта: помочь нам, рабочему люду. Понимаешь?

— Вижу, как помогают!

— А что ты увидела? Что книжки читают? Так ведь без этих людей мы бы все в темноте ходили.

Так и скажи, что тебя к образованным тянет. Что тебе с темной гулять!

— Ну что ты такое говоришь? Посовестись, право, Наталья. И кто это темная? Ты, что ли? Я за темную тебя никогда не держал. Вот и неправда твоя… — И вдруг обнял ее. — Ты моя самая светлая, Наташа!

— Да уж вижу, какая светлая. — Однако не отстранилась, подобрела к Петру.

— Слушай, Наташа. Ты девушек этих видела? Это верно, что не работницы они. Все образованные. Только хотят нам помочь. И поступают работать на фабрики. Понимаешь? Простыми работницами. Вот ты работаешь на фабрике Носовых. Слушай, на днях туда пойдет на работу одна из девушек. Сегодня ее не было в Сыромятниках. Ты не видала ее. Придется переодеть ее, чтоб была на работницу похожа. Вот ты бы пришла туда к нам, помогла бы ей одеться, как надо, чтоб ничем от фабричных девушек не отличалась она. Помогла бы одеться, а?

— Что-о? Ты в уме? Чтоб я твоим девушкам помогала? Они будут с тобой гулять, в одной квартире с тобой жить, бессовестные, а мне им еще помогать!

— Да что ты, Наташа! Постой! Ну что говоришь? Кто будет со мной гулять? Вздор это, ей-богу, вздор говоришь. Да, кстати, девушка эта и не живет в одной квартире со мной. Не в Сыромятниках. А если бы даже жила, так что? Неужто только худое на уме у тебя?

Наташа сердито сказала, что ежели Петр не перестанет путаться с образованными, то пусть лучше забудет о ней. Не желает она быть сбоку припека.

— Вот выдумала! — возмущался Петр. — Ну что ты говоришь? Девушки эти — наши товарищи. О гулянках они вовсе не думают. А думали бы, не пошли бы они на такую жизнь!

— А кто их зовет? Ну и пусть не идут! С жиру бесятся!

— Не с жиру бесятся, а совесть имеют. Ты понимаешь — совесть, совесть! — воскликнул Алексеев.

— Ну и целуйся с их совестью!

Прошли еще два квартала в зловещем молчании.

— Наташа, — заговорил потом Петр. — Ты, должно быть, не веришь мне. Не веришь, что это чистые девушки, паши друзья, лучшие помощники паши. И твои, и твои, Наташа. Хорошо, ты не хочешь помогать одной из девушек одеваться в костюм работницы. Не надо. Справимся без тебя.

— Это кто справится? Уж не ты ли? Что, сам будешь помогать девушке платье менять?

— Фу ты! — вскинулся Петр. — Нет с тобой сладу, Наталья. Да кто же тебе сказал, что я? Чудачка, ей-богу. Что у нас девушек нет, чтоб помочь? Не беспокойся, найдется кому. Ну конечно, лучше б тебе. Ты-то заметишь, что наши девушки не заметят. Не хочешь — бог с тобой. Ладно. Я тебе докажу, что это за девушки. У нас оденут ее и приведут к воротам фабрики Носова. Будь другом, Наталья, прошу тебя. Встреть ты ее на фабрике, будто землячку. Понятно? Помоги на фабрике ей, чтоб осмотрелась, чтоб не одна была, где надо, советом ей помоги. И посмотри, как она будет там. Как с рабочими говорит, что работницам скажет. Присмотрись к ней. Поймешь и полюбишь ее.

— Чтоб я ее полюбила? Чтоб я — твою девушку? Ну, Петр, уважил, одолжил ты меня. Спасибо. Такого от тебя ожидать не могла.

— Наташа, — остановился Петр, остановилась и она рядом с ним. — Наташа, да ведь я люблю тебя. Ведь ты знаешь, привязался к тебе всем сердцем. Зачем же так говорить? В чем ты укоряешь меня? Подумай. Не можешь ты понять многого — вот беда. Да так сразу и невозможно попять. Но поймешь ты, поймешь. Ведь ты будешь моей женой, жить с тобой будем, Наталья!

— Когда? — тихо спросила она.

— Скоро. Может быть… может быть, после пасхи.

— После пасхи? — Наташа стала ласковее с Петром. — А как же с родителями? Ты ведь не говорил еще с ними?

— Скажу. Или думаешь — не согласятся?

— Согласятся, — уверенно сказала Наташа.

«Пора, — думал Петр. — Пора, брат, семьей обзавестись. Наташа — девушка очень хорошая. Конечно, не понимает многого. Еще молода, совсем девчонка! Вот и не понимает. А потом все поймет. Будет работать по-нашему, фабричных девушек на ум наставлять. Только бы все растолковать ей как следует».

— Проводил Наташу? — встретил Петра Джабадари.

— Проводил, Иван Спиридонович.

— Хорошая девушка.

— Тебе, правда, понравилась?

— Почему нет?

— Иван Спиридонович, будь другом. Скажи по совести. Жениться мне на Наташе? Скажи, как посмотришь?

— Как посмотрю? Ты женишься, а я как посмотрю? Позавидую тебе, Петр.

— Спасибо тебе, Иван Спиридонович.

— Нашим сейчас скажешь? Сегодня?

— После, Иван Спиридонович.

— Как хочешь, друг. Пойдем в столовую. Еще не все разошлись.

Разговор был в передней. Петр разделся и вошел в столовую.

Кажется, немного прошло времени со дня переезда из Петербурга в Москву, а уже около двадцати пяти рабочих кружков создано. А сколько бесед и чтений провели с мастеровыми!

Было у Петра еще одно дело, о нем он пока не говорил Джабадари: кто знает, удастся ли это дело?

На фабрике Беляева, что в Замоскворечье на Щипке, долго не удавалось сколотить рабочий кружок. Алексеева слушали, задавали ему вопросы, брали брошюрки читать. Но когда заговаривал он о кружке, уклонялись вступать в него. Народ, как нарочно, подобрался все больше семейный, многодетный.

— Нет, Алексеич, нам не до рабочих революционных кружков. Дети вон с голоду пухнут, жена еле ноги волочит, не знаешь, чем прокормить семью.

— Так ведь для того и кружки создаются, чтоб таким, как ты, брат, помочь.

— Ну и пусть себе создаются. Я не могу, уволь.

Такого, как на беляевской фабрике, еще нигде не встречал. С огромным трудом уговорил трех человек образовать рабочий кружок. Сколько ни бился, больше людей привлечь не мог.

Вечером пришел в общежитие для семейных. Всякие общежития видел, но такого не приходилось.

Дернул черт мужиков взять с собой семьи в Москву! Поверили, что на фабричный заработок с женой и детьми можно прожить в первопрестольной. В бараке — детский плач, крики и стоны женщин, ругань мужчин. В углу на нарах приютилась семья из калужской деревни — отец и мать с тремя малолетними. Жена, видать занемогшая, лежит на нижних нарах, прижимает к себе плачущую двухлетнюю девочку, двое мальчуганов — немытых, оборванных — лет четырех и шести возятся на грязном полу. На верхних нарах безмолвствует их отец. То ли спит, то ли приходит в себя после дня вытянувшей его силы работы.

— Жив-здоров, — сказал Алексеев отцу семейства.

— Здорово… Ты, Алексеич? Чего не видал здесь?

— Да вот захотел посмотреть, как живете.

— Как живем? — Мужик спустил с нар ноги в лаптях. — Вот так и живем, как видишь… Цыц! — прикрикнул он на визжащих ребят.

— Слышь, Парфен, выйдем во двор. Поговорим с тобой. Дело есть.

— Де-ело? Какое такое дело? Ладно, выйдем…

Спрыгнул с нар, набросил на себя драный зипун, на котором лежал, и вышел следом за Алексеевым во двор общежития.

Сели на бревнышко.

— В бараке воздух такой, что топор в нем повиснет. Смрад черт те какой!

— Не правится? — усмехнулся Парфен. — Ничего, к смраду мы люди привычные. Хлеба купить не на что, вот это беда. А воздух-то что, все одно недолго дышать на свете!

— Напрасно так говоришь, Парфен. Недолго! Надо, чтоб долго.

— Тебе говорить хорошо. Ни жены, ни детей. Небось каждый день жрешь щи с хлебом. А мне в прошлую получку четыре рубля с копейками только и выдали. Остальное, мол, за штрафы да за койки в общежитии… И не знаешь, за что штрафуют… Вот и прокорми пять ртов… Сегодня во рту маковой росинки не было… Сунулся к одному, к другому — дай хоть пятак на хлеб. Куда там, самим не хватает…

— На хлеб гривенник я могу тебе дать… На вот, держи. Да не поможешь этим тебе, Парфен!

— Мне знаешь поможет что? Мне могила может помочь, вот что, — сказал Парфен, беря гривенник. — Кабы я знал, да кабы кто надоумил меня, ни в жисть бы я не уехал в Москву… Да еще семью взял с собой. Думал — так выгоднее. Куда там! В деревне все ж таки своя картошка, своя капустка, лучок с огородика… Плохо жили, да здесь в двадцать раз хуже. Жена вон с нар не встает. В животе у неё боль завелась. Всю ночь плачет от боли. Ну что будешь делать? Я бы назад на карачках пополз… А жена? А ребята?

— Далеко до деревни?

— Калуцкие мы.

— Ты книжки читал, что брал у меня?

— Читал, да что толку? Все правильно в них. Да что из того?

— Да ведь жизнь на земле изменить, Парфен, от нас и зависит.

— Сказал!

— Не я сказал, умные люди так говорят, Парфен. Для того и книжки те печатают, чтоб нас с тобой вразумить.

— А чего вразумлять нас, скажи? Сами знаем, что живем хуже последней собаки.

— Это-то мы знаем. А вот как жизнь изменить — этому, брат, учиться надо.

— Изменишь ее!

— А как же. Я тебе так скажу. В других государствах, на Западе, там и крестьянство, и рабочий народ хоть и не богато живут, а все получше, чем мы в России. И куда свободней. Могут и бастовать, и требовать жалованье повысить. Не сравнить с нашим братом.

— Ишь ты!

— Народ там грамотный, вот что, Парфен. Надо и нам грамоте крестьян обучать, понимаешь? Легче тогда будет бороться… И грамоте обучать их, и объяснять им, что землю они должны получить, должны забрать ее у помещиков. Только чтоб были готовы к бунту. Объединяться должны. Как будет дан знак им, так пусть разом все и поднимутся. Россию перевернем!

— Дай бог!

— Ты в деревню хочешь назад?

— Сказал тебе, что хочу.

— Ну так вот, Парфен. Я помогу тебе уехать туда с семьей. И денег на дорогу достану. Только как? Сумеешь ты объяснить мужичкам, что им делать, как им объединяться, как подниматься всем одним разом, идти на помещика?

— Идти не сейчас?

— Рано сейчас. Вот когда объединятся все вместе, им клич дадут. Услышат тот клич.

— Ну что ж.

Парфен был готов на все, хоть сей момент звать крестьянский народ подняться. Уж лучше погибнуть, чем жить такой каторжной жизнью!

— О погибели думаешь зря, — наставлял его Петр. — Не о погибели надо думать, а о крестьянской победе. О погибели будешь думать — и сам погибнешь, и других подведешь. Ты в победу верь и работай так, чтоб победа непременно была. Понимаешь? Надо, брат, поработать нам всем. Я тебе завтра книжек еще принесу. Ты почитай, подготовь себя. Завтра мы с тобой еще побеседуем.

С Парфеном Антиповым стал встречаться не только в смрадном его общежитии, по и в трактирах, и на улице. Наставлял его, давал ему брошюрки читать, поучал, как говорить с крестьянами, радовался тому, что Парфен был смышлен, а главное, был готов к бунту.

Так был готов, что Алексееву приходилось сдерживать Парфена Антипова:

— Не горячись, поторопишься — все испортишь, только людей подведешь. Твое дело — готовить народ. Обучай грамоте, кого сможешь. Открывай людям глаза. Говори им, что будет бунт всенародный. Но к бунту надо готовиться.

— Понимаю.

Наконец Петр рассказал о Парфене Джабадари.

— Иван Спиридонович, Парфен Антипов — готовый пропагандист в деревне. И агитатор готовый. Накипело у него, сам горя хлебнул столько, что на десяток людей хватило б. Мечтает назад в деревню уехать. Надо ему денег дать на дорогу… ну, и на первое время. Семья у него большая, трое ребят. Сами понимаете. Я так думаю, что ежели бы ему две десятки…

— Достанем, — кивнул Джабадари. — Поговорю с нашими. Деньги есть на такое дело.

Петр привел Парфена Антипова в Сыромятники, познакомил его с Бардиной, с Евгенией Субботиной, с Джабадари. Все нашли, что Парфен Антипов вполне готов для бесед с крестьянами, злость против несправедливостей жизни — подсказчик ему.

Парфен ушел, сжимая в кулаке полученные бумажки — двадцать рублей.

Петр провожал антиповскую семью, помог посадить детишек в поезд.

На фабрике Тимашева Алексеев работал сдельно, временем дорожил. Доволен был тем, что станок его — в тупичке, ни справа, ни слева соседей нет, говорить можно свободней. Петр решил, что бояться здесь нечего, и перенес на фабрику с десяток книг — раздавать рабочим, иной раз почитать им вслух. Были среди книг и дозволенные русской цензурой, и запрещенные. Была тут книга Репе Лефевра «Париж в Америке», «Природа в её явлениях» Павлова, «Очерки из фабричной жизни» Голицынского — книгу эту читали особенно охотно, — было сочинение Андреева «Раскол и его значение в русской истории» и «Рассказы о жизни земной» Александра Иванова, и роман Виктора Гюго «Клод Ге», и «Объяснения к памятной азбуке», и книга Ореста Миллера «Беседы по русской истории»… Была и рукопись самого Петра: иностранные слова с объяснением их значения. Сделал он этот словарь иностранных слов для себя. Товарищи по работе все чаще обращались к нему с вопросами о значении того или иного встретившегося им нерусского слова. И Петр перетащил свой рукописный словарь на фабрику. Держал его вместе с книгами под станком.

Организация пока оставалась незаметной для московской полиции. Правда, арестовали в январе 1875 года Грачевского. Но арестован он был вовсе не как член какой-то организации, а сам по себе. Не осмотрелся, не остерегся. А ведь казалось — из всех наиболее опытный конспиратор… Меньше всего приходилось волноваться за Петра Алексеева, хотя главная работа по созданию фабричных кружков лежала на нем. Себя Джабадари называл одним из идеологов группы, называл, правда, не вслух — в собственных мыслях. Петра Алексеева — практиком и как практика превозносил его.

На фабрике Петр сошелся с Сергеем Лузгиным. Сергею лет тридцать, грамотный.

Разговорился с ним как-то Петр о том, где живет, есть ли соседи.

— Соседей у нас одна божья старушка. Вдова. У ней комнату мы и снимаем. Сама живет через кухню, в каморке.

— Через кухню? Стало, не рядом. То хорошо. Слышь, Сергей, я приду к тебе, посмотрю. Может, соберем у тебя людей, человек ну так пять или семь. Ты как?

— Да я, Алексеич, с охотой. Вот жена…

— Хм… Да… Жена. А ты не мог бы жену — в деревню?.. Денька на три?

— Про это у нас с ней давно разговор. Да ведь, понимаешь, на дорогу деньги нужны… Туда да обратно… Да еще гостинцев старикам из Москвы…

— Рублика три хватит тебе?

— Хватит.

— Ну вот. Деньги я дам. И сегодня зайду к тебе, посмотрю. Если все подойдет, вечером уговори жену съездить в деревню.

После смены пошел вместе с Сергеем к Рогожской заставе, познакомился с Лузгиной — женщиной молодой, с худосочным лицом, тихой и печальной. Домик стоял в глубине двора, не домик — хибарка, такая же ветхая, как старушка-домовладелица, полуглухая, копошившаяся в своей каморке.

— Отлично, — сказал Петр. — Уедет жена — у тебя соберемся.

Оставил Сергею трешку, попрощался, ушел. Через несколько дней Лузгин сообщил, что жена вечером уезжает, пробудет в деревне неделю, а то и больше. Можно собраться, когда Алексеев скажет.

Петр предупредил шестерых, с ними поодиночке беседовал, объяснил каждому адрес Сергея Лузгина и на ближайшее воскресное утро назначил собрание. Сергея попросил раздобыть гармонь, сам принес штоф водки и соленые огурцы. В случае чего — рабочий люд гуляет в воскресное утро. Обычное дело.

Собрались. Трое из Подмосковья, один из Смоленской губернии, двое из деревень в Рязанской. Седьмой — хозяин Сергей Лузгин. Восьмой — Петр. Выставили водку на стол, поставили огурцы, хлеб. Лузгин спросил, надо ли открывать штоф? Петр сказал, что надо открыть, да только так, чтобы потом было легко заткнуть горлышко штофа тою же пробкой. Сохранить до следующего раза. По одной чарке вначале выпить придется всем: полиция ныне тоже не дура, если нагрянет, сразу поймет, для чего собрались, коли штоф непочатый.

Сели и выпили по одной. Закусили солеными огурцами.

— Ну, а теперь начнем разговор. — Петр положил обе руки на стол, оглядел мастеровых, готовых слушать его. — Про то, братцы, как мы живем, нам с вами говорить нечего. Это мы с вами знаем и так. И про то, в каких общежитиях люди живут и сколько часов в день работаем, и как едим…

— Да уж скот так не ест, — вставил хмурый Пантелей Сорокин.

— Скот так не ест, — подтвердил Петр. — Ты скажи лучше, бездомная собака не ест так, как наш брат рабочий-мастеровой… И сколько нам за работу платят… Все это нам очень даже известно. И про то говорить нечего.

— Да уж чего говорить, — заметил Прокофий Федоров и зажал в кулаке реденькую рыжеватую бородку.

Обросший, как леший, Андрей Корчной, старший из всех, поглядел на штоф, вздохнул и ничего не сказал.

Петр ударил кулаком по столу.

— Говорить надо про то, как нам от такой жизни избавиться. Чтоб начать жить по-новому.

— Это как же по-новому? Интересно.

— По-новому — по-свободному, братцы. Я говорил уже вам об этом на фабрике. Многого там не скажешь. Для того и собрал вас у Лузгина. Здесь спокойнее. Вот вас семеро. Шестеро грамотных, хоть не шибко, а все-таки грамотных. Вы и будете ядро кружка на фабрике Тимашева. Для чего кружок, спрашивается? Что за кружок такой? Я скажу для начала, что такие рабочие кружки имеются уже и на других фабриках города Москвы. Почти на всех главных фабриках. Это я вам говорю точно. Знаю.

— Ты, что ли, те кружки собирал?

— Где мне одному все собрать! Не один я, братцы, в нашем деле работаю. Есть люди, много людей. Ну, не так, чтоб тысячи, но хватает. И есть, я скажу вам, между нами люди ученые, очень даже ученые. Они хоть и не из крестьян, не из нашего брата мастерового, но тем хороши, что люди эти умом и сердцем с нами. Они — образованная молодежь — много думали, как нам помочь, как избавить всю нашу Россию от великой неправды. Понятно? Они-то и учат нас, они и книги пишут про нас и для нас, и прокламации разные сочиняют. И между прочим, они и деньги для нас достают, чтоб нам помочь.

— Деньги? — поднял голову лохматый Андрей Корчной. — По скольку на брата?

— Ты, Андрей, ничего не понял. Чтоб всем русским крестьянам или мастеровым хотя бы по трешке на брата дать, — а чему трешкой поможешь? — это столько денег надо иметь, сколько ни у одного миллионщика не найдется. Ну, дадут тебе, скажем, трешку, пусть даже десятку дадут, — что, исправят твою судьбу? Ну, проешь, а то и пропьешь то деньги, а дальше? Все одно тебе спину гнуть да идти к станку за копейки по четырнадцать часов в сутки работать. Нет, брат, так нам помочь нельзя. Деньги они на то дают, чтобы печатать книги для нас или там прокламации, или чтоб было на что поехать кому, куда пошлет его главная организация революционеров, или на то, чтобы собираться нам… Вот, к примеру, Лузгину, чтоб собрать вас всех у себя, надо было жену в деревню отправить. На какие шиши? Ему денег дали на это. Или вот я притащил сюда целый штоф водки, будто мы с вами гулять собрались. Это на тот случай, если кто сторонний заглянет или даже полиция. Что, у меня деньги на это есть? Ну, я сказал там — дали, на тебе, Петр, собирай народ, побеседуй с ребятами. Так-то.

— Стало, водки нам больше пить не положено?

— Пей, если совесть, конечно, позволит. Люди живут — себе во всем отказывают. Денег дали, чтоб тебе помочь. И еще Лузгину. И Федорову. И Сорокину. И мне. И всем нам. Всем мастеровым людям России. И всему крестьянству. А ты пей, пропивай их святые деньги, что на то дадены, чтоб тебе помочь!

— Ну чего ты… чего ты, — забормотал смутившийся парень. — Я же не знал. Так спросил. Нужна мне та водка.

— Водка, братцы, для глаз полицейских нужна. Чтоб глаза отвести. Кто революцию готовит, тот водку не пьет. Пьяный душу отдаст за полштофа водки. Верно я говорю? Пьяного трогать не будут. Полиция за теми охотится, кто трезв да разумен, кто готов жизнь свою положить за свободу и справедливость.

— А что есть справедливость, Петр Алексеич?

— К тому и веду. Ты купцу Тимашеву ткешь сукно, скажем. Так? По четырнадцать часов в день у станка стоишь. Ты ему что ни день на сколько рубликов царских наткешь, не считал? На много рубликов, братец. А он тебе за это копейки. Так? Верно я говорю? Стало быть, Тимашеву наживать его сотни тысяч ты помогаешь. Вот по Тимашеву это и есть справедливость.

— Хороша справедливость! — усмехнулся Лузгин.

— Нам такой справедливости не требуется, — продолжал Петр. — По-нашему, тебе должно принадлежать то, что ты в поте своем заработал. Стало быть, и земля помещичья, на которой крестьянин пот проливает, не помещичья она, а крестьянская. Понятно? Что нужно, братцы? Нужно поднять крестьян, первое дело, — на всей Руси их поднять, чтоб у помещиков землю крестьянскую отобрать и распределить ее между крестьянами.

— Вот это б дело! — присвистнул Корчной.

— А второе, братцы, фабрики у купцов отобрать, потому что по народной справедливости принадлежат они тем, кто на них трудится. Значит, вам, рабочим-мастеровым. Вот чего желают революционеры. И чтоб никаких жандармов не было на Руси. И никакого царя. Вот как.

— Ух ты! — восторженно кивнул головой Корчной. — И царя?

Петр вдруг подумал: так ли он говорит? Одобрили бы его члены организации Бардина, Джабадари, Ольга Любатович и другие? Ведь никакой программы такой, чтобы все ее приняли, не существует. На том, что царя долой, что землю крестьянам, все сошлись. А вот насчет того, как жизнь устроить потом, после царя и жандармов, после того, как землю у помещиков отберут, разговоров вроде и не велось. Даже неизвестно еще, все ли согласны с тем, чтоб фабрики у купцов отобрать, или надо только потребовать, чтоб мастеровым лучше жилось. Ну да раз единой программы нет, каждый может думать, как ему думается, и Петр Алексеев вправе думать по-своему. Также рассуждают и Барипов, и Егоров, и Агапов. Нет, все правильно.

И дальше повел речь о том, что непременно надо мастеровому народу в России готовиться к будущему всероссийскому бунту, а главное, готовить к нему крестьян. Кого крестьянин лучше послушает, кому больше поверит, как не своему брату крестьянину, поработавшему рабочим-мастеровым на ткацкой фабрике!

— Вы есть лучшие пропагандисты среди крестьян. Это вы помнить должны, братцы, все. Готовьтесь к тому, чтобы крестьянам в деревне объяснить потолковей, зачем нужен им бунт всероссийский, как землю у помещиков отобрать.

Бунт представлялся Алексееву как всеобщее, повсеместное восстание крестьян и их братьев рабочих-мастеровых, на время ушедших в город, не только против деспотической царской власти, но и против помещиков-землевладельцев и против купцов-фабрикантов, нещадных эксплуататоров. Правда, он не представлял себе, как именно должен начаться и может произойти этот бунт, о котором все чаще говорили и Баринов, и Егоров, и Агапов, и прочие мастеровые — члены организации. Но твердо верил, что России необходим бунт, и чем дальше, тем все энергичнее внушал слушателям, что к бунту надо готовиться.

У Лузгина за беседой просидели часа два с поло-виной. Беседу прерывали игрой на гармони, трезвые, поли пьяные песни — для отвода глаз. И снова слушали Петра Алексеева. Петр роздал брошюры и прокламации, объяснил, как и кому давать читать их на фабрике. Сначала ты проверь хорошенько своего собеседника, не донесет ли он на тебя, честный ли он человек. Осторожно поговори с ним о жизни, вызови на откровенность. Потом предложи ему почитать книжку или брошюру. Поговори с ним о крестьянской жизни, о том, что крестьянин с голоду пухнет, а помещик на нем богатеет и что надо крестьянам помочь. Ты завербуй его, поручи ему в свою очередь распространять среди фабричных литературу. И еще. Ежели человек неграмотный, почитай ему вслух тайком, а можешь, так и грамоте обучи. Тебя одного пусть он и знает. Вот так семеро и работайте, пока я вас снова не соберу. Тогда сообщите мне о том, как у вас идет дело. Так и на других фабриках будет происходить. Силу и соберем.

Под конец попросил Лузгина взять гармонь, снова сыграть одну-две песни. Сам первый и затянул будто бы пьяным голосом.

— А со штофом что, Петр? — спросил хозяин квартиры.

— Заткни и спрячь хорошенько. Пригодится еще.

После собрания Петр пошел к Джабадари.

— Иван Спиридонович, как по-твоему, правильно или неправильно призывать мастеровых готовиться к бунту? Как хочешь, я призываю.

— Дорогой Алексеич, у нас же программы нет такой, чтоб все за нее держались. По-моему, ты правильно призываешь. Бунт нужен. А Софья Илларионовна скажет: неправильно, нельзя или рано еще. Цицианов скажет за бунт. А Лидия Фигнер нет. А Ольга Любатович, та — за. Мы не говорили об этом. Чего не хотим, про то знаем. Все согласны. А чего хотим, по обсуждали еще. Запретить тебе говорить о бунте никто не может.

В тот же день Джабадари подошел к Бардиной.

— Вы не думаете, что пора нам договориться, чего мы хотим и какие у нас идеалы?

— Хотите программу?

— Программу по программу, а какой-то устав пашей организации нужен. Записать, что нас объединяет, к чему мы стремимся, какие у кого будут обязанности. Как по-вашему, Софья Илларионовна?

— Надо поговорить с другими, — сказала, подумав, Бардина.

Поговорили, и Ольга Любатович напомнила, что у фричей в Цюрихе был свой устав. Не взять ли этот устав за основу?

— Господа, — предложил Джабадари, — позвольте мне подумать над уставом организации. Я составлю проект, мы все обсудим его, внесем дополнения или исправления, и тогда можно будет его принять.

Ольга настояла на том, чтобы в основе был устав фричей. И передала Джабадари бумажку с переписанным ею уставом.

Стали ждать, когда Джабадари закончит проект, спорили об уставе. Мнения разделились не на два — на несколько русел. Вдруг стало очевидным, что люди в организации мыслят по-разному.

— Друзья, — говорил Джабадари, — организация наша растет, успехом ее мы можем быть довольны. Мы все народники и считаем, что социализм в России может быть построен на основе крестьянской общины. С другой стороны, нельзя закрывать глаза на то, что чисто народническая традиция нами нарушена. С кем мы работаем? Мы работаем не с крестьянами в деревне, а с выходцами из деревни в городе. Я считаю это правильным делом. Нам для дальнейшей работы нужна программа действий. Нам нужно договориться обо всем. Короче, мое предложение — созвать съезд нашей организации, обсудить устав, дать организации название, решить, как мы должны дальше работать.

Предложение Джабадари встречено было всеми так, словно вопрос о съезде каждый решил для себя давно и спорить тут не о чем.

Будущий съезд стали называть учредительным съездом организации. Где собираться участникам съезда — вопроса не возникало. Где же еще, как не в костомаровской конспиративной квартире, что в Сыромятниках. Составили список участников. В него вошли рабочие Петр Алексеев, Николай Васильев, Иван Баринов, Филат Егоров и Василий Грязнов. Затем Иван Джабадари, Михаил Чикоидзе, Александр Лукашевич, Иван Жуков и бывшие фричи — Софья Бардина, Бетя Каминская, Ольга и Вера Любатович, Евгения Субботина, Лидия Фигнер.

Бардина предложила вставить в список еще две фамилии — Александрову и Хоржевскую.

В списке семнадцать человек. Все наиболее активные члены организации. Все самые необходимые. Правда, отсутствуют в списке Грачевский и Зданович. Но Грачевский в тюрьме, а Зданович все время в разъездах: транспортировка заграничной литературы — на нем.

Джабадари пробовал предварительно набросать проект устава организации. Пробовал, пробовал, советовался с одним, другим — и оставил. Убедился, что люди, его окружающие, думают вовсе не одинаково. Мнения слишком разнообразны.

Конечно, все они горячие сторонники социалистического учения. Но среди этих социалистов были и сторонники мирных реформ, были верящие в крестьянскую общину как начало начал социализма, были и сторонники работы только среди фабричных мастеровых, были сторонники всеобщего бунта в духе Бакунина.

Программа фричей очень кратко, в общих чертах формулировала отрицательные стороны строя России. Это служило нравственным основанием для борьбы с русским политическим и экономическим строем — борьбы с целью добиться свободы и социальной справедливости.

Вступление заканчивалось уставом; он связывал всех членов кружка фричей, но почти ничего в нем не говорилось о способах борьбы со всем, что подлежало в России уничтожению.

Джабадари начал дополнять и перерабатывать программу фричей. Софья Бардина, с которой он советовался во время работы, возражала, спорила.

— Послушайте, — говорил Джабадари. — Это же только проект для обсуждения на учредительном съезде. Поговорим, поспорим. Посмотрим, что скажут другие. Зачем волноваться?

Джабадари казался Софье Бардиной слишком решительным, его анархизм бакунинского образца смущал умеренную студентку из Цюриха. Она высказывала Джабадари свои опасения по поводу его бакунизма, но Джабадари только отмахивался. Называл себя «мирным пропагандистом» и категорически отрицал, что он анархист.

Все споры были отложены до начала съезда.

Глава шестая

В снежном феврале 1875 года семнадцать человек, приглашенных участвовать в съезде, собрались вокруг большого стола, в одной из комнат костомаровской конспиративной квартиры. Кто не поместился за общим столом, уселся на диване.

По случаю воскресного дня собрались с девяти утра.

Петр Алексеев сел за стол напротив Джабадари.

— Друзья, — начал докладчик, когда все разместились. — Мы должны стремиться осуществить на деле самые строгие нравственные начала. Эти начала будут руководить деятельностью членов нашей организации и воздействовать на массу, с которой будут входить в общение члены организации. Мы хорошо понимаем, что только нравственный идеал может освещать наш путь и привлекать к нам сердца, ищущие правды. Мы хотим словом, и делом, и всем образом нашей жизни расположить к себе не только революционеров, но и широкую индифферентную массу. Позвольте учредительный съезд нашей организации считать открытым. Вы знаете, что наша организация успешно работает в Москве.

Поле деятельности организации очень широкое, и мы можем быть довольны нашими успехами. Но настало время, когда организация наша не может и не должна существовать так, как раньше. Во-первых, организация наша даже не имеет собственного названия. Во-вторых, у нас нет никакого устава, где бы говорилось о наших целях, о методах нашей борьбы с царским самодержавием, об устройстве России после революции, к которой мы все стремимся. В-третьих, у нас нет устава нашей организации.

Настоящий учредительный съезд собрался, чтобы решить все эти вопросы. Я предлагаю начать с вопроса, который, по моему мнению, вызовет меньше споров и займет у нас меньше времени. Я говорю о том, как назвать организацию. Попрошу выступать с предложениями. Кто желает высказаться по этому поводу?

— Как назвать? — подал голос с места Иван Жуков. — Так и назовем ее — Московская революционная организация.

— Предлагаю назвать Московская социально-революционная организация, — поднялась Лидия Фигнер.

— Или Московская организация социалистов, — предложила Софья Бардина.

— Почему Московская организация? — спросил Джабадари. — Почему вы все говорите так, будто намерены ограничить свою деятельность только Москвой? Почему? Мы намерены бороться с самодержавием прежде всего. Где царь-самодержец? В Москве? Нет, царь живет в Петербурге. Где центр российской власти? В Москве? Нет. Центр российской власти в Петербурге. Это раз. Мы хотим свергнуть власть помещиков, отобрать у них землю и раздать крестьянам. Что, эти помещики все в Москве? Нет. Опп по всей России. Это два. Мы хотим уничтожить бюрократический царский строй. Что, бюрократы только в Москве? Полиция только в Москве? Владельцы фабрик только в Москве? Нет, нет и нет. Нельзя замыкаться в московских рамках. Освободить Россию может только организация, которая будет работать по всей территории Российской империи.

— Правильно! — одобрил его Лукашевич.

— По территории всей России, — продолжал Джабадари. — То есть по Московская организация, а Всероссийская! Мы должны нашу деятельность расширить, сначала на крупнейшие города — Киев, Тулу, Одессу, Иваново-Вознесенск, Шую и на Кавказ, потом на другие места. Я предлагаю назвать организацию Всероссийской социально-революционной организацией. Вы согласны?

Все согласились. Будем называться Всероссийской социально-революционной организацией!

«Хорошо, — подумал Петр Алексеев. — Это он прав. Не Московская — Всероссийская. Хорошо».

Несколько минут в комнате царило оживление. Организация приобрела собственное имя, и это сразу придало каждому уверенность в ее живучести, словно имя обеспечивало эту живучесть.

— Теперь перейдем к главному — к тому, что вызовет у нас горячие споры, и это естественно. Я говорю об уставе нашей Всероссийской социально-революционной организации. Я набросал проект устава. Сейчас прочту его. Это только проект, о котором мы можем и должны спорить.

Иван Спиридонович стал читать свой проект устава. Читал он намеренно медленно. Места, которые казались ему наиболее важными, он читал особенно выразительно, подчеркивая весомость каждого слова в фразе. Читая, сам вслушивался в то, что читает, и устав, им же написанный, чудился ему каким-то неполным. Что-то важное в нем недосказано.

Он сам удивился, когда дошел до конца, — таким коротким показался ему устав Всероссийской социально-революционной организации. Вспомнить только, сколько писал, сколько спорил с Софьей Илларионовной о каждом слове устава, а на деле-то оказалось, что и пятнадцати минут хватает на то, чтобы прочесть его вслух.

— Друзья, — сказал он, закончив чтение. — Вы выслушали этот проект. Давайте его обсуждать, высказывайте ваши мнения. Кто просит слова?

— Я! — раздался голос Софьи Бардиной. — Я понимаю, что Иван Спиридонович предложил нам только проект, и даже не проект, а набросок проекта. Но и в этом наброске, на мой взгляд, существует недостаток, который слишком типичен для тех, кто и поныне находится под влиянием чисто анархистских идей Михаила Бакунина. Хотя Иван Спиридонович и отрицает, что он, по крайней мере в известной степени, бакунист, но я таковым считаю его…

— Эх, Софья Илларионовна, вот и напрасно! — отозвался Иван Спиридонович.

— Нет, совсем не напрасно. В предложенном вами проекте говорится о том, что все мы сторонники социалистического строя и все мы поэтому противники самодержавия, к свержению которого мы стремимся. Да, это так. Но позвольте! Мало свергнуть самодержавие в России, чтобы воцарился социализм. Хорошо, мы свергли русское самодержавие. А дальше? Какую власть в России мы устанавливаем? Нельзя же объявить социализм тотчас после свержения самодержца. А республика? Почему в уставе ни слова не сказано о том, что, свергнув царя, народ установит республику? Да, на первых порах обыкновенную республику, которая даст нам свободу слова, собраний, равенство всех русских подданных перед законом, равенство без различия пола и национальности…

— Вы сказали — подданных, Софья Илларионовна, — воскликнул студент Лукашевич. — Как подданных? Разве подданство мы не намерены уничтожить?

— Что вы, Лукашевич! Конечно, нет. Разница в том, что из подданных русского царя мы все станем подданными Российской республики!

— Все-таки хоть и республики, но Российской? Вы хотите сохранить единство страны? А если Польша намерена отделиться? Так же, как и Финляндское княжество? А если пожелает самостоятельности Украина? Или Кавказ? Вы скажете Польше или Украине — нет, будьте под Российской республикой? Или Кавказу? А?

— Лукашевич! — перебила его Евгения Субботина. — Мы вовсе не собираемся делить на части будущую Россию!

— А если она сама пожелает поделиться на части?

Алексеева смутил этот внезапно вспыхнувший спор; вот уж о чем вовсе не думал. Делить Россию на части, дробить Россию?

Он спросил, зачем же делить Россию, если и в Польше, и на Украине, и на Кавказе, и в прочих краях земля будет отобрана у помещиков, царской власти не будет и фабрики и казна перейдут к народу?

— Зачем же, скажем, Украине или Кавказу тогда отделяться, не понимаю.

— Да затем, что на Кавказе свои языки и свои обычаи, на Украине — свои, в Польше или Финляндии тем более и языки и обычаи собственные имеются. Царская власть не дает им развиваться. После революции мы же не будем мешать им!

— Друзья, — сказал примирительно Джабадари. — Мне кажется, спор этот сейчас преждевременный. Нам нужно договориться не о том, какую мы власть создадим после победы, какой именно станет Россия после революции. Нам нужно договориться, как мы должны готовиться к революции и, самое главное, как мы должны готовить к ней наш народ. Вы знае-те, что в свое время чайковцы одобрили записку Петра Кропоткина, которому они поручили составить нечто вроде своей программы. Кропоткин сам склоняется к бакунизму, но большинство чайковцев — лавристы. И все-таки Кропоткин писал в своей записке, что они, то есть чайковцы, вовсе не надеются, что с первой же революцией их идеал будет осуществлен во всей полноте. Мол, потребуется еще много лет, много частных, может быть даже общих взрывов. И кстати. Кропоткин даже назвал свою записку так: «Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя?» Давайте возьмем пример с него. Должны ли мы сейчас заниматься рассмотрением идеала будущего строя России? По-моему, нет.

Ольга Любатович сказала:

— Совершенно согласна. Все, о чем мы сейчас должны думать, — это то, как уничтожить царскую власть в России.

— Значит, бакунинское бунтарство — в сторону, — заметила Бардина. — Я согласна.

— Софья Илларионовна, — обратился к ней Джабадари. — Зачем мы сейчас будем гадать, будет после царя республика или не будет. Какой нам сейчас с вами смысл вырабатывать форму будущего строя России, когда кто знает, может быть, даже десятки лет нам придется посвятить одной разрушительной работе в России. Республика, не республика — это деталь. Выработку этой детали предоставим тем, кому посчастливится присутствовать при ликвидации старого порядка в России.

Решился подать голос Петр Алексеев:

— Иван Спиридонович, вот ты говоришь сейчас, что, может быть, нам придется целые десятки лет вести разрушительную работу в России. Так ведь это тоже гаданье — сколько именно лет. Мне дума-ется, что меньше. Я, Иван Спиридонович, с фабричными мастеровыми, ты знаешь, беседую и встречаюсь каждый день. Фабричная Россия волнуется, она не молчит, она готовится. Ей дай слипал — она вся поднимется!

— Алексеевич, — наставительно проговорил Иван Жуков. — Фабричная Россия — это еще не Россия. Фабричные мастеровые — это те же крестьяне. Мастеровой народ в России самостоятельного значения не имеет.

— Правильно, Жуков, — поддержал ого Джабадари. — Мастеровые, может быть, и поднимутся, да крестьянство их не поддержит. Мы с фабричными мастеровыми работаем, чтобы сделать из них пропагандистов среди крестьян. В России нет особого сословия рабочих. Нельзя, господа, отрывать русских крестьян от русской крестьянской общины. Община — вот основа будущего социализма в России!

Алексеев пожал плечами и не возражал. В подобных спорах он обычно отмалчивался, считая, что Джабадари или фричи лучше разбираются в этих вопросах.

Джабадари напомнил, что все отклонились от вопроса, поднятого Софьей Бардиной, — о форме государственной власти в России после свержения самодержавия.

— А что, если мы запишем в программе, что свержение самодержавия имеет целью водворение свободной федерации свободных общин?

— Иван Спиридонович! — воскликнула Бардина. — Да помилуйте, ведь это — чисто бакунинское предложение! Свободная федерация свободных общин! Это может служить только самой-самой отдаленной целью. Когда все политические и экономические проблемы уже решены. Это может быть уместно через сто, через двести лет, не раньше, ни в коем случае не раньше. Как вы по понимаете!

Джабадари поначалу поднял обе руки, и можно было подумать, что он сдается. Но он вовсе не сдался.

— Софья Илларионовна, уважаемая! Для нас с вами безразлично, пятьдесят или там двести лет. И пятьдесят и двести — это будущее, до которого никто из нас дожить не может, согласны? Мы говорим о конечной цели, поэтому я предлагаю вставить в программу свободную федерацию свободных общин. Как нашу конечную цель. Кто доживет до свержения самодержавия…

— Все доживем, — вдруг громко сказал Петр Алексеев. — Должны все дожить. Самодержавие должно быть уничтожено в первую очередь!

— Совершенно верно, Петр Алексеевич! Совершенно верно — в первую очередь. Только когда это произойдет, мы не знаем. Я хочу сказать, кто доживет до свержения самодержавия, кому посчастливится, тот пусть и думает о том, как организовать власть в России после царя. Тогда будет видно. Мы не гадальщики, мы революционеры, и наш долг — готовить в России переворот. Вот почему, я считаю, в нашей программе уместно говорить только о нашей конечной цели. Согласны со мной?

— Но все-таки это же анархизм, чистейшей воды анархизм. Бакунизм, Иван Спиридонович!

— Зачем делать жупел из Бакунина? — риторически спросил Джабадари.

Еще немного поспорили, но уже вяло. Вопрос о том, какую власть сформируют в России после царя, сейчас показался не таким уж важным. С этим успеется.

Потом встал Лукашевич и попросил слова.

— Мы слишком пылко спорим здесь по вопросам, которые практического значения для нашей организации не имеют. Но есть вопросы, которые мы разрешить обязаны, без этого и работать дальше нельзя. Мы все революционеры-народники. И мы ученики наших великих учителей — Чернышевского, Михайловского, Герцена, Лаврова. Я хочу спросить: признаем мы сие или нет? Если признаем, то почему же только на словах остаемся верными крестьянской общине как основе социализма? Почему мы с вами закрываем глаза на то, что наши учителя рекомендуют нам? Чтобы мастеровой фабричный парод, пришедший в город на заработки, не задерживался в городе навечно и даже надолго, а, поработав немного на фабрике, спешил возвращаться к себе в деревню, пахать землю, сеять хлеб и собирать его в житницы?

— Что он говорит! — вскричал возмущенно Филат Егоров, вскакивая с места. — Вы, Лукашевич, не знаете, что ль, какая в деревне жизнь? Собирать в житницы хлеб! Нашему брату житниц не требуется! Да я ежели и соберу чего со своего кусочка земли, так мне не только житницы много, а и половины мешка за глаза хватит, чтоб ссыпать весь урожай!

— Мы отвлекаемся от устава. Мы должны его обсуждать.

— Мы это и делаем, — возразил Лукашевич.

— Мы отвлекаемся!

Поднялся Василий Грязнов, глядя прямо на Джабадари, сказал:

— Иван Спиридонович, ты что ж считаешь, что мастеровой народ будет ждать, пока вы все крестьянство на Руси распропагандируете? Нет, Иван Спиридонович, не будет. Мы считаем, что должно быть в нашем уставе записано насчет организации бунтов на Руси!

— Позвольте мне сказать, Иван Спиридонович!

Джабадари кивнул Петру Алексееву, и тот начал говорить, спокойно, сдерживая свой голос:

— Василий Грязнов поднял важный вопрос… Я говорить не буду о том, какую именно власть организовать после того, как мы царя свергнем. О форме власти спорить не стану. Мастеровой люд интересуется, что нам делать сейчас, как жить, как работать, как бороться за справедливость. Коночное дело, пропаганда словом, что и толковать об этом, дело большое и важное. Но я должен сказать, что наш мастеровой люд одной пропагандой не удовлетворен. Пропаганда пропагандой, но мастеровые желают видеть переход к делу. И не только видеть желают, а желают сами участвовать в этом.

— Что вы называете делом? — спросила Ольга Любатович.

— Делом мы называем… дело. Ну, если хотите, то, о чем говорил здесь Грязнов. Дело — значит поднятие бунта.

— Но когда поднимаешь бунт, надо же знать, во имя чего его поднимать! — Евгения Субботина, недоумевая, смотрела на Алексеева.

— Нет, это ясно, во имя чего, — тихо проговорила Бардина. — Но надо знать, когда его поднимать удобно и… выгодно!

— И это еще не все, — продолжал Алексеев. — Не все. Мы настаиваем, чтоб в наш устав было вставлено о поднятии бунта. Это раз. А еще мы желаем сказать, что все как есть богатство казначейства создано руками крестьян и мастеровых. А потому считаем, что в нашу программу надо бы вставить и пункт насчет конфискации материальных средств государства. Предлагаю это не я один, а другие мастеровые тоже, скажем, хоть те, кто здесь сидит, — вот Николай Васильев, Иван Баринов, Филат Егоров, Василий Грязнов.

— А что? Возражений не может быть. Нет? — Джабадари заулыбался. — Я думаю, это как раз мы можем принять. Петр Алексеевич прав.

Но предложение Алексеева вызвало возражения со стороны некоторых фричей — его испугались и Лидия Фигнер, и Евгения Субботина. Смутило оно и Бардину, запротестовал против него, как преждевременного, Иван Жуков.

Ясно стало, что по крайней мере в первый день съезда организации никакой единой программы не выработать. Никогда еще разногласия между членами ее не обнажались так явно.

Не проронивший доныне ни слова Михаил Чикоидзе меланхолически проговорил, что, по-видимому, единого устава им не принять. Но Иван Спиридонович не был смущен. Он, казалось, готов был к таким разногласиям, предложил избрать небольшую комиссию, по одному представителю от каждого «направления». Пусть комиссия посидит над уставом, пусть учтет все предложения, мнения, все «направления мысли».

— Друзья! Нас всех объединяет отношение к самодержавию, вера в социализм, традиционная наша преданность русскому крестьянству, его общине. Вот на этом основании комиссия и должна будет составить устав.

Согласились выбрать комиссию. Поначалу трех человек, показалось мало — выбрали пять. И Джабадари, и Алексеев вошли в состав комиссии.

Евгения Субботина предложила комиссии собраться у нее.

Объявили перерыв до завтрашнего вечера. Былотри часа пополудни. Снег за окнами блестел, подсвеченный солнцем.

Перерыв до завтра у всех, кроме членов комиссии. Через три часа всем пятерым встретиться в комнате Евгении Субботиной в рудпевских номерах на Тверской.

Когда все собрались, хозяйка предупредила:

— Здесь хоть и безопасно, но лучше говорить тихо и спокойно.

Джабадари напомнил, что программу следует составлять так, чтобы оставить в ней то, с чем все согласны. На чем мы сойтись не можем, то отметем пока.

Сидели до полуночи; программа и устав были готовы. Субботина сказала, что к утру перепишет их начисто.

Еще через сутки учредители Всероссийской социально-революционной организации собрались вечером в Сыромятниках на заключительное заседание съезда.

Поднялся Джабадари — он прочтет сейчас текст устава, выработанный комиссией.

— Мы отбросили все, что вызывает разногласия в нашей общине. Конечно, в нашем уставе вы почувствуете и некоторое влияние теорий Бакунина, и, с другой стороны, влияние теорий Лаврова. Мы старались примирить того и другого в нашем уставе. Мы с вами не являемся ни последователями Бакунина, ни последователями Лаврова, друзья. Но это не значит, что мы не должны или не можем прислушиваться и к Бакунину, и к Лаврову. Приступаю к чтению устава нашей организации.

И начал читать.

— Абсолютное равенство всех членов во всех делах организации. Полная солидарность, полное дове-рие и откровенность в делах организации. Только та личность, которая искренно и всецело посвятила себя революционной деятельности, может быть членом общины. Любовь и дружба не должны служить помехою для революционной деятельности: всякий должен быть готов ради дела порвать все личные связи. Самоотверженность и способность хранить тайны — необходимые качества члена организации. Каждый член должен давать отчет общине о своей революционной деятельности… Он не может иметь личной собственности… Все члены имеют право на равное участие в делах общины. Управление освобождается от работ на фабриках, заводах и в мастерских. Члены управления назначаются не по выбору, а по очереди и взаимному соглашению членов. В управлении должны перебывать все члены общины. В состав управления должны всегда входить члены как из интеллигенции, так и из рабочих. Каждая очередь управления продолжается месяц. Управление должно вести постоянные сношения с другими общинами по части книжного дела, денег, переписки по делам общин… Управление должно предупреждать об опасности, угрожающей членам общины и вообще организации… Управление может входить в сношение с революционными кружками, стоящими вне общины…

Член общины действует при пропаганде только от своего имени, не подавая ни малейшего вида о существовании у него организованного кружка или артели до тех пор, пока некоторые из членов общины не признают его надежным и пока вся община не признает нужным сообщить о своей организации… Община обязывает своих членов учреждать кассы, библиотеки среди организованных ими кружков… Разница между пропагандой и агитацией состоит в том, что первая служит для выяснения взглядов на революционное дело, а агитация имеет целью побудить личности или кружки на активную революционную деятельность. В мирное время агитация ведется посредством организованных шаек. Цель подобных шаек — наводить страх на правительство и на привилегированные классы…

Джабадари читал долго. Пункт читался за пунктом, и в каждом по поскольку отдельных параграфов.

Когда устав был прочитан, Джабадари поднял руку, давая понять, что он должен еще кое-что добавить к прочитанному.

— Дорогие друзья! В девятом пункте у нас говорится, что агитация ведется организованными шайками. У нас стояло сначала не «шайками», а «организованными бандами». Но это выражение многим показалось неподходящим. Мы не хотим, чтобы нас путали с бандитами-разбойниками. Поэтому мы заменили слово «банда» словом «шайка». Это слово благородное. В российской истории известны шайки Степана Разина, настоящие революционные шайки. Вот почему мы поставили в нашей программе слово «шайка». Теперь я сказал все!

Джабадари кончил и сел. Тут Лукашевич предложил, чтобы программа и устав снова были прочитаны вслух пункт за пунктом. Когда один пункт будет обсужден и всеми принят, читать и обсуждать следующий. Джабадари попросил по второму разу читать Евгению Субботину.

И снова вспыхнули споры, снова столкнулись мнения, «направления», как говорил Джабадари. Петру Алексееву чудилось, что конца им не будет, и в одиннадцатом часу он удивился, что последний пункт прочитан и принят и что надо теперь голосовать еще раз за все в целом.

Но вот поднялся Иван Жуков и попросил задержать общее голосование. У него, Жукова, и его товарища Александра Лукашевича ость замечание. Даже не замечание, а дополнение. Небольшое, но очепь существенное. Позабыли внести в устав важное требование: каждый член организации обязан работать на фабрике, в крайнем случае на заводе.

— Надеюсь, предложение мое… вернее, Лукашевича и мое, понятно?

Предложение Жукова было понятно всем, но далеко не у всех вызвало одобрение. Первым стал возражать Джабадари:

— Так нельзя. Требовать, чтобы все члены пашей организации, точное сказать, пашей революционной общины поступили на фабрики или заводы, нельзя. В нашей общине достаточно много женщин. Надо иметь в виду, как трудно женщине работать на фабрике. Имеем ли мы право обязать их всех работать в условиях, которые им не под силу? Нет, не имеем права. Наши женщины приносят немало пользы общему делу. Я возражаю против предложения Жукова и Лукашевича.

— Исключения для женщин недопустимы, — безапелляционно изрек Лукашевич. — У нас революционная организация, а не дамский кружок.

Варвара Александрова согласилась с Лукашевичем: почему для женщин должны быть какие-то исключения?

— Не понимаю, о чем мы спорим, — сказала Софья Бардина. — Разве наши девушки уже не работают на фабриках? Да, у нас были срывы. Кое-кого из нас прогнали с фабрик, потому что приказчики нас застали, когда мы читали вслух книжки в общежитиях мужчин. Значит, нам всем следует быть осторожнее. Но отказываться от работы на фабрикахтолько потому, что мы женщины и нам это трудно! Позвольте, а разве русским крестьянкам не трудно работать? Что же, Иван Спиридонович, вы намерены нас, революционерок, поставить в привилегированное положение? Как мы тогда сможем смотреть в глаза работницам фабрик!

— Не имеет смысла продолжать спор, — вставила Ольга Любатович. — Мы должны работать на фабриках простыми работницами. Это наш нравственный долг, и мы от него не отказываемся.

Лукашевич наскоро набросал новый текст четвертого пункта третьей главы устава:

«Член организации должен быть в положении простого работника, об исключениях решает община». Исключение касалось только трех новых членов общины — все по очереди избирались в «администраторы».

И этот пункт принят был всеми.

— Друзья! — Джабадари посмотрел на часы. — Уже десять минут двенадцатого. Поздно. Все устали. Надо кончать. Нам осталось проголосовать весь наш устав в целом. Это можно было бы сделать за пять минут и сейчас. Но есть предложение, чтобы каждый член-учредитель написал собственноручно часть текста. Таким образом, устав будет написан всеми основателями нашей Всероссийской социально-революционной организации. Вот почему мы соберемся еще завтра в семь часов вечера.

На том и разошлись. На следующий день первая попросила слова Ольга Любатович, но Цицианов предложил, чтобы сначала каждый, написал свою часть текста. Потом выступит Ольга Любатович.

Семнадцать человек один за другим подходили к Джабадари и под его диктовку писали каждый по десять-пятнадцать строк.

Очередь дошла до Николая Васильева. Он растерялся.

— Я не могу писать. Не обучен.

— Какая разница, дорогой! Поставь какой-нибудь знак. На тебе ручку, держи. Вот тут нарисуй свой значок.

Николай Васильев присел к столу возле Джабадари, неловко взял ручку и, прежде чем поставить свой незамысловатый иероглиф, вполголоса крепко выругался по адресу всех дворян, купцов и попов, благодаря которым он остался до старости безграмотным человеком.

Алексеев выговорил себе право написать текст того пункта программы, где говорилось о подготовке к бунтам.

— Пожалуйста, Петр Алексеевич! Пожалуйста! — Джабадари пододвинул Алексееву лист бумаги. — Твое предложение было — ты и пиши.

Наконец устав был записан шестнадцатью разными почерками, семнадцатый был иероглиф Николая Васильева.

— Иван Спиридонович, — напомнила Ольга Любатович, — я ведь просила слова.

Джабадари, складывая листы программы, кивнул ей: говорите.

Ольга встала.

— Я буду говорить от имени девушек — бывших фричей, как мы называли себя, когда учились в Швейцарии, от имени девушек, здесь присутствующих, и от имени остальных, которых вы знаете. Мнение это родилось не сейчас, а гораздо раньше, еще в Цюрихе, когда мы, фричи, вырабатывали нашу собственную программу. И хотя Иван Спиридонович устав, выработанный здесь и написанный всеми, уже сложил, я считаю возможным вернуться к нему, потому что до того, как этот устав был принят, мне слова по дали и я не успела. Я хочу сказать о браке. Мы еще в Швейцарии обсуждали этот вопрос. Имеет ли право русская революционерка выйти замуж, вступить в брак, обзавестись семьей? Если кто-нибудь не согласен с тем, что брак вообще является предрассудком, это дело его. По если даже не считать брак предрассудком, мы не имеем права закрывать глаза на то, что брак мешает революционной работе. В браке появляются заботы, не имеющие никакого отношения к революции. А если у русской революционерки появятся дети? Подумайте, разве это не будет означать конца ее деятельности на пользу народа? Брак — величайшее и самое опасное препятствие на пути женщины к революции. Мы требуем для себя запрета всякой так называемой личной жизни. Кто служит пароду, тот не должен знать никаких личных забот, личных увлечений, привязанностей и тому подобного. В Швейцарии мы, фричи, окончательно отказались от брака. Обязательное безбрачие мы считаем непременным условием для всякого революционера. От имени всех наших девушек я предлагаю внести в устав общины пункт об обязательном безбрачии.

Бардина подтвердила, что предложение Ольги исходит от всех женщин — членов революционной общины.

Джабадари молча укоризненно покачал головой. Он явно был против предложения женщин.

Николай Васильев виновато смотрел на Ольгу:

— Как же так? Я чегой-то не понял. А ежели я, к примеру, уже женатый? Что ж мне, жену бросать?

— Чего выдумал! — раздался вдруг голос жены его Дарьи. Никто и не заметил, как Дарья вошла и, прислонившись к косяку двери, слушала споры.

Бардина быстро обернулась, встала, подошла к Дарье, положила руку ей на плечо:

— Что вы, Дарьюшка, что вы! Да к вам это не относится. Кто женатый, тот пусть и остается себе на здоровье женатым. Мы про молодых говорим. Кто еще не женился, кто замуж не вышел. Про тех.

— Ну вот, так-то понятнее, — проговорил Николай Васильев. — Дарья, слыхала, что тебе Софья Илларионовна сейчас объяснила? Никто тебя не бросит, не сумневайся. Ты пошла бы к себе, Дарья.

— Дарьюшка, — нашлась Ольга Любатович, — самовар наш остыл. Вот кабы вы его снова да разожгли.

— Невесть что и говорите тут, — проворчала Дарья. Однако взяла самовар и отправилась с ним на кухню.

— Ничего, ничего, — успокоила всех Бардина. — Дарья — человек свой. Да ничего особенного мы тут не говорили. Подумаешь, вопрос о безбрачии. Ничего политического.

— За Дарью не беспокойтесь, — уверил Николай Васильев. — Дарья и слушает — не поймет. А поймет — промолчит.

— Кто хочет высказаться? — спросил Джабадари. — Петр Алексеевич, ты?

— Что ж тут высказываться? Считаю — девушки правы. Не имеем мы права жениться. Пока не добились победы. И верно, брак будет мешать.

«Будет мешать, — думал Алексеев, опускаясь на табурет. — Вот никому это и в голову не пришло, а им пришло. Брак — заботы, а какие могут быть у революционера заботы, кроме революционных? Никаких не должно быть. Мало ли что мне нравится Наташа Баскакова. Да еще будет ли она счастлива со мной — неизвестно. Что за семейная жизнь у революционера! Наташа не способна к нашей работе. Ее не приучишь. И не поймет. Что ж это будет за жизнь с ней? Но могу. Не имею права. Завтра же прощаюсь с Наташей».

Джабадари не разубедил Алексеева. Джабадари горячо возражал фричам. Зачем вставлять в устав пункт о безбрачии? Кто хочет, пусть не вступает в брак. Кто полюбит — ну что ж, как говорится, дай бог ему счастья. А обязывать человека в брак не вступать нельзя. Джабадари предлагал не включать это требование женщин в устав.

Михаил Чикоидзе согласился с мнением Джабадари. К удивлению Петра Алексеева, и другие мужчины были того же мнения. Кто не хочет жениться или выйти замуж — пожалуйста. Но никого не обязывать. Так нельзя.

Спорили долго, можно революционеру жениться или нельзя. Наконец стали подсчитывать голоса. Николая Васильева, как женатого, не учитывали; семь мужчин — против пункта, предложенного Ольгой, восьмой — Петр Алексеев — за него. Из восьми женщин Александра Хоржевская подняла руку против пункта.

— Вот результат, — объявил Джабадари. — Предложение большинством отклоняется.

«А все-таки не женюсь. Что там ни говори, Ольга права. Нельзя. Не имею права. Как только Наташе сказать?» — мучился Алексеев.

Но вскоре и думать об этом перестал. Джабадари уже предлагал немедля приступить к работе в провинции.

— Нас ждет Россия!

Организация названа Всероссийской. Надо оправдывать название. Стали прикидывать, кому куда ехать. Иван Баринов и Николай Васильев — в Серпухов. Александр Дукашевич поедет в Тулу, Петр Алексеев — в Иванове Вознесенск, крупнейший центр текстильной промышленности, Варвара Александрова — в Шую, Александра Хоржевская — в Киев, Ольга Любатович — в Одессу, Михаил Чикоидзе и Цицианов — на Кавказ.

Осталось немногое — на ближайший месяц выбрать членов администрации. Выбрали Джабадари, Евгению Субботину, Василия Грязнова.

Решили, что ведать финансами организации будет Субботина. Это казалось наиболее естественным, потому что значительную часть средств давала она. На эти средства поддерживалась и заграничная анархистская (бакунинская) газета «Работник». Грязнов держал связи с мастеровыми. Иван Джабадари — с заграницей, с нелегальными кружками революционеров-интеллигентов.

Съезд Всероссийской социально-революционной организации закончил свою работу.

Глава седьмая

Петр понимал, что не вправе откладывать разговор с Наташей, — понимал и все же, откладывал.

«Завтра поговорю».

Но наступало завтра, наваливались очередные заботы — беседы с мастеровыми на фабрике Тимашева, чтение вслух запрещенных книжек, раздача брошюр, прокламаций, встреча в чайной с новичком, пристрастившимся к чтению, — смотришь, и день и вечер прошли и опять не пошел к Наташе. Он говорил себе, что нельзя отказаться от пропагандистских дел ради встречи с Наташей. Но тут же принимался бранить себя: вовсе не в том причина, что занят и времени нот, а в том, что и представить себе не может, как сказать девушке, что не имеет права вступать в брак. Кабы мог еще сказать правду про то, чем занят, из-за чего именно не имеет права жениться. Но этого-то сказать ей не смел.

И рад был тому, что заботы, дела отвлекают его от мысли о встрече. А когда вспоминал о Наташе, за голову хватался.

Наконец решился.

У самых ворот носовской фабрики ждал, когда Наташа выйдет после работы.

Вот и она; еще не видит его. Обвязанная серым платочком, в черной кофте на вате, быстро шагает, не глядя по сторонам.

— Наташа!

Вздрогнула, услыхав знакомый голос, остановилась. Увидела Петра, покраснела, деланно равнодушно сказала:

— Здравствуйте, Петр Алексеевич. Вы чего тут?

— Как чего? Тебя встречать пришел.

— Что так понадобилась?

— Послушай, Наташа… Надо поговорить. Пойдем отсюда. Тут люди.

Передернула плечиками:

— Людей стали бояться?

— Пойдем.

— Я домой иду. Хотите, можете проводить.

Тон такой, будто ничего не было между ними, будто не поймет никак, о чем он желает с ней говорить.

— Наташа… Ты на меня не сердись… Я каждый день о тебе думал. Хотел встретить тебя. Но дела, дела, ты понимаешь?

— На торговые дела подались? Или на какие другие?

— Что ты, что ты, Наташа! Какие торговые! Есть дела у меня. Не могу сказать какие.

— Ишь ты! Какие же это такие, даже интересно услышать.

— Не спрашивай. Не скажу. Не имею нрава. Можешь поверить?

— Не хочете говорить — ваше дело. Теперь-то как? Разделались с делами?

— Разделался? Нет. И никогда не разделаюсь. Чем дальше, тем дел этих больше. Вот как… Слушай, Наташа. Ты помнишь, о чем мы с тобой говорили в последний раз?

— Мало ли, Петр Алексеич, о чем… Всего по упомнишь.

— Да что ты, Наташа! Перестань. У меня и так волки на сердце воют. Не можешь не помнить. Слушай, я должен быть честным с тобой. Я не смогу прокормить семью. Не смогу заботиться о семье. Не принадлежу я себе… Мне нелегко объяснить тебе это…

Она вдруг остановилась и с побледневшим лицом вслушивалась в его слова, смотрела прямо в его глаза, некуда было деваться от ее взгляда.

— Не будешь ты счастливой со мной. Испорчу твою жизнь. Одним словом, Наташа, хоть я и люблю тебя, а решил, что не имею права жениться. Ты прости меня, ты пойми и прости…

Он стоял перед ней, опустив голову. Не видел ее лица, ее разгневанных глаз, ее белых губ, шепчущих что-то. Через долю секунды услыхал только прерывистый голос Наташин:

— Что ж, думаете, стану цепляться за вас… силком? Катитесь вы, Петр Алексеевич… очень вы мне… нужны! Идите к вашим… образованным барышням… пока они… не выгнали вас…

— Причем тут образованные барышни! Как ты не понимаешь, Наташа!

— Очень даже все понимаю! Прощайте! — выкрикнула она сквозь слезы и побежала.

— Наташа!

Она не оглянулась, но он увидел, что бег ее на мгновенье замедлился, будто она выжидала, не станет ли он ее догонять. Петр стоял не двигаясь. Что сказать ей? Нет уж, пусть лучше так — сразу конец. Наташа метнулась за угол — исчезла. Ну вот и все.

Прощай, простая душа Наташа. Прощайте, недавние мечты о семейной жизни, о счастье. Что такое счастье, Петр? Счастье — это когда вокруг тебя счастливые люди. Только тогда и ты счастлив. Ладно, будем жить без мечты о личном счастье. Будем бороться за общее. Может быть, в том и счастье, чтоб за него бороться?

Петр вернулся в Сыромятники, когда Бардина и Джабадари совещались, очень обеспокоенные.

— Понимаете, Петр Алексеевич, — начал Джабадари, — понимаете, дорогой. Мы тут по секрету с Софьей Илларионовной разговаривали. Знаете о чем? Надо уезжать отсюда. Срочно надо. Пока не нашли квартиры, никому говорить не будем. Зачем волновать людей?

— Почему? Что случилось, Иван Спиридонович? Софья Илларионовна, объясните.

— Видите ли, Дарья в последнее время, особенно после съезда, стала какая-то мрачная, Петр Алексеевич. И вроде как бы прислушивается к нашим разговорам. Нет, мы не подозреваем ее. Разбирается она в наших делах плохо. Знает очень мало о нас. Но разговоры наши могли показаться ей странными. Что-нибудь долетело до ее ушей. А Дарья за мужа боится. За Николая Васильева. Как бы в беду не попал.

— Понимаю.

— Ну вот и все. Мы с Иваном Спиридоновичем посоветовались. Решили — надо срочно менять квартиру. Чтоб через два-три дня всем переехать. И конечно, без Дарьи. Скажем, что нам не по средствам платить ей за наше кормление. Так или иначе, квартиру надо оставить и — подальше, подальше от Дарьи.

— Значит, надо искать, — задумчиво сказал Алексеев.

— Ищите и вы, и я буду искать, Иван Спиридонович тоже.

Алексеев перебрался в общежитие фабрики Тимашева, на первый этаж, — было это нетрудно, на фабрике и работал, — и пошел по малолюдным улицам окраинной Москвы: не висит ли где-нибудь белая бумажка — знак, что сдается квартира. Джабадари и Бардина отправились в другие районы искать. Но первым нашел подходящую квартиру Алексеев в доме Корсак на Пантелеевской улице. Приглянулся ему отдельный флигелек в глубине двора — шесть комнат, кухня. Бардину стали считать хозяйкой новой конспиративной квартиры.

Дарья с Николаем Васильевым переселились в Лефортово — Николай работал на фабрике в Лефортовской части Москвы. Дарья стала стирать белье для бывших своих квартирантов-пансионеров, но приносил белье и выстиранное относил теперь сам Николай. Иногда за бельем приходила Хоржевская. Дарья, впрочем и не пыталась узнать, где ныне живут недавние ее постояльцы. Говорили ей, что по разным местам.

Как-то вечером Алексеев встретился с Джабадари в доме Корсак и узнал, что двое мастеровых — братья Союзовы, Сергей и Федот, арестованы.

— Вы понимаете, Пётр Алексеевич, полиция зашевелилась. И как раз наша организация занялась сейчас собственной типографией. Прямо не знаю, что нам делать. Получили мы типографский шрифт. А развернуться нельзя. Нельзя: полиция рыщет! Один выход — спрятать шрифт. Где прятать — не знаю. Подумайте, Петр Алексеевич.

Алексеев посоветовал закопать шрифт в Сокольническом парке. Места глухие, лес. В это время года народ там не бывает.

— А кроме того, Иван Спиридонович, достали бы вы гармошку.

— Гармошку достанем.

Гармошку Джабадари принес на следующий день. Филат Егоров, Николай Васильев и Петр Алексеев набили шрифтом карманы, зашили его под подкладку курток и шапок.

Васильев взял гармонь, Егоров — узелок, в узелке хлеб, соленые огурцы, две луковицы, селедка. Из кармана высовывалась бутылка водки. Собралась компания мастеровых погулять.

Джабадари внимательно осмотрел всех, остался доволен.

— Все хорошо. Но как быть с лопатами? Есть две лопаты и один ломик. Все надо взять с собой. На дворе снег растаял, земля мокрая, но, я так полагаю, еще промерзлая внизу. Лопаты можно снять с палок, засунуть под пиджаки, палки в руки. Но лом понадобится, без лома нельзя идти. Что делать с ломом?

Алексеев нашелся: обернул лом серой бумагой, заклеил, издали не разобрать, что это.

— Тяжело будет?

— Ничего. На конке доедем.

В сумерки выехали на конке в Сокольники. Уже начало темнеть, когда вошли в парк и свернули на боковую аллею. Чем дальше отдалялись от центрального круга, тем больше грязи налипало на ботинки, труднее было идти. Только что прилетели грачи и на голых деревьях подняли возню, так кричали, что человеческие голоса заглушались их криком.

— Раскричались, — кивнул на деревья Филат Егоров. — Кричите, кричите. Нам помогаете.

Аллейки парка кончились. Дальше начинался редкий лесок. Остатки нерастаявшего снега лежали лишь кое-где под елками, — их мохнатые ветви прикрывали снег от весеннего солнца. За все время в Сокольниках только и встретился единственный человек, старый, с седой бородой, шел, опираясь на палку.

Алексеев завел спутников в самое глухое, отдаленное место, выбрал большую сосну красноствольную, на небольшом расстоянии от нее стеной стали густые ели.

— Под сосной закопаем.

Под сосной земля, влажная от талого снега, от первых весенних ручьев. Алексеев ударил ломом о землю… Филат быстро насадил лопаты на палки, стали копать. Николай Васильев то копал, то отходил за елки поглядеть, но идет ли кто. Но в лесу было грязно, мокро, темно и сыро; не время людям ходить сюда. Алексеев велел Николаю прекратить копать землю, кинул ему перочинный нож:

— Пори подкладку, высыпай шрифт в коробку. И у меня на пори…

Кинул ему шапку свою, начиненную шрифтом, поддевку, такую тяжелую от шрифта, что Николай с трудом ее поднял.

Пока Филат Егоров и Алексеев копали глубокую яму, Николай выпарывал из-за подкладок запрятанные шрифты, укладывал их в три металлические коробки.

Меньше чем через час работа была окончена, коробки с типографским шрифтом уложены в ряд на дне ямы. Яму засыпали, утрамбовали землю, сверху покрыли разрытое место прошлогодними травами, мокрым хворостом — Николай приволок его целую охапку. Отошли, поглядели — нот, ничего не заметно. Вот только бы дерево не перепутать потом. Алексеев передал нож Филату:

— Вырежь на сосне что-нибудь. Ну, скажем, сердце, что ли. Сверху напиши «Степа», а внизу — «Маша». Вроде бы ничего подозрительного. Парочка вроде была тут.

Вырезали, разбросали хворост, все вроде ладно.

— Пошли.

— Стой! Не годится, — остановил Алексеев. — Вот ото уж подозрительно, что мастеровой народ в лесу был, водку с собой принес, а попробовать ее позабыл. И чтоб водочкой пахло от нас!

Раскупорили бутылку. Каждый отхлебнул из нее по глотку. Закусили селедкой и огурцами. Филат растянул гармонь, заиграл «Шел по улице камаринский мужик…»

Все трое, покачиваясь, пьяными голосами начали петь под гармошку.

— Но, но, нечего безобразничать, — сказал сторож у выхода.

На конке доехали до центра Москвы, там разошлись. Вечером Алексеев докладывал Джабадари, что шрифт закопан под сосной.

Через несколько дней Алексеев сообщил Джабадари, что позапрошлой ночью в общежитие фабрики Тюляева, что на Таганке, на Николо-Ямской, явились жандармы и произвели обыск.

— Очень подозрителен Тимофей Иванов, Иван Спиридонович, — говорил Алексеев. — Накануне только дал Кузнецову книжку, а на другой день в полиции это узнали.

Искали, искали — ничего не нашли, но один из понятых, мастеровой Афанасий Ермолаев, вел себя странно. Ему приказали проверить в печном душнике, нет ли там запретной литературы. Афанасий пошарил — ничего не нашел, но шарил вроде бы неохотно и так, что его заподозрили. Жандармы принудили его искать более старательно, угрожали, и Афанасий Ермолаев, снова пошарив в печном душнике, вытащил из него пачку запретной литературы — и «Хитрую механику», и «Сказку о четырех братьях», и «Чтой-то, братцы, как тяжко живется»… Кончилось тем, что Афанасия Ермолаева арестовали и увели вместе с Тимофеем Ивановым и Василием Кузнецовым. К вечеру в общежитии стало известно, что Тимофей Иванов показал на односельчанина Алексеева — Ефима Платонова: Платонов, мол, дал ему «Сказку о четырех братьях», а получил ее от Петра Алексеева, еще раньше брал у него читать и другие книжки.

— В общем, Иван Спиридонович, полиция обо мне узнала, и не сегодня-завтра меня возьмут, — сказал Алексеев. — Ну, да возьмут ли еще — то бабушка надвое сказала. Скрыться мне есть где. Однако, хотел предупредить, Иван Спиридонович.

А в это время управляющий фабрикой Григорьев по-своему готовился к возможному приходу полиции. Разведал, что Алексеев раздавал мастеровым книжки для чтения. Были среди книжек и запрещенные — «Хитрая механика», «Емельян Пугачев», «Сила солому ломит»…

Григорьев еще до прихода полиции вскрыл запертый шкафчик, где Петр держал инструменты, и нашел в нем с десяток книг — «Париж в Америке», «Объяснения к памятной азбуке», «Рассказы о жизни земной» и другие. Какие из книг запрещенные — понятия не имел. На всякий случай все отложил до прихода полиции.

Имя Петра Алексеева было уже знакомо московскому жандармскому управлению и полиции.

— Алексеев, несомненно, опасный пропагандист. Раздает мастеровым запрещенные книги, беседует с фабричными мастеровыми на весьма щекотливые темы, уверяет их, что крестьяне должны быть уравнены в правах с прочими сословиями Российской империи… Арестовать Алексеева! — так говорил жандармский генерал-майор Воейков, полный человек с жесткими усами и небольшой, коротко подстриженной бородкой, заместитель начальника московского жандармского управления генерал-лейтенанта Слезкина.

К удивлению Григорьева, Воейков лично в сопровождении наряда жандармов в ночь на 29 марта прибыл на фабрику Тимашова.

Григорьев доложил генерал-майору о книгах, найденных у Петра Алексеева, вручил их Воейкову и приказал позвать сторожа Скляра. В общежитии ли сейчас Алексеев? Не спит ли?

— Никак нет, — сторож покачал головой. — Вчера утром как ушел с фабрики, так не являлся больше, — Добавил, что в последние дни несколько раз к фабричным воротам подходила чисто одетая женщина, вызывала Петра Алексеева. Он с ней уходил куда-то, потом возвращался.

— Не слыхал, не говорила ему, куда пойдет с ним?

— Никак нет. Этого не слыхал.

— Да как этот Алексеев попал к вам на фабрику? — поинтересовался генерал-майор.

Григорьев вспомнил, что рекомендовал Алексеева старый мастеровой, давно работающий на фабрике, Гавриил Терентьев.

— Позвать Терентьева.

Скляр пошел в общежитие будить и звать Терентьева, а Воейков остался в кабинете управляющего фабрикой ждать.

— Есть ли у вас, по крайней мере, паспорт этого человека?

Григорьев через несколько минут принес Воейкову крестьянский паспорт Петра Алексеевича Алексеева на бумаге с водяным знаком 1872 года.

Генерал-майор не нашел в паспорте ничего примечательного. Паспорт как паспорт, прописан 1 марта под № 1103…

Явился сторож Скляр со стариком Терентьевым. Увидев перед собой генерала, Терентьев опешил, сделал было шаг назад.

— Поди, поди сюда, братец, — кивнул генерал. — Не бойся. Скажи-ка, братец, ты Петра Алексеева знаешь?

— Ткача-то? Как не знать! Знаю.

— Давно?

— А лет пять назад мы вместе работали на фабрике Трофимова в Преображенском, ваше превосходительство. Большая фабрика в Лефортовской части. Это еще когда Алексеев в Питер не уезжал.

— Он потом в Петербург переехал?

— Так точно, ваше превосходительство. В Питер. Ну, а потом, значит, года через два, что ли, вернулся. А в этом году, недели за две до масленицы, приходит ко мне Алексеев и просится, чтоб я устроил его ткачом. Почему не устроить? Человек он трезвый, то есть не пьет, работящий. Я его в контору отвел, там посмотрели и приняли на работу. Ну и работал он ничего. Можно сказать, хорошо работал.

— Да уж очень хорошо! — саркастически заметил Григорьев, но Воейков посмотрел на него строго: мол, нельзя ли без замечаний, господин управляющий!

— Скажи-ка мне, братец, ты с Алексеевым часто встречался потом? Ведь как-никак старые с ним знакомые. И на работу его устроил. Часто видались?

— Никак нет, ваше превосходительство. Потому как Алексеев, значит, жил в первом этаже, а я во втором. Я, как старый человек, после работы на бок, полежать охота, ваше превосходительство, а Алексеев — ему чего? Отработал свое и пошел.

— А куда пошел, тебе, братец, не сказывал?

— Никак нет, ваше превосходительство. Куда молодому идти? Известное дело — гулять с бабами, али в трактир, али в чайную.

— Ну ты, братец, не ври. В чайных не только молодые сидят. И постарше тебя бывают.

— Так точно, ваше превосходительство. В чайной — это точно. Даже я, ваше превосходительство, раза три в чайной бывал с Петром Алексеевичем. Он меня за собой позвал и чаем там угощал.

— Вот видишь, братец, стало быть, ты и видался с ним. А говоришь — не видался. И о чем же вы говорили с ним в чайной?

— А кто его знает, ваше превосходительство. Разве упомнишь, о чем разговор. О разном. Как живем да что делаем.

— Вот-вот. Ну-ка ты вот присядь, ты садись, не бойся. Садись и вспомни, братец, о чем с тобой говорил Алексеев. На что жаловался? Что хулил?

— А на что ему жаловаться, ваше превосходительство? Его силой господь не обидел. Он когда-то даже на кулачных боях дрался в Москве.

— Вот как!

— А как же! Известный силач.

— Так-таки всем доволен был?

— Зачем всем? Где, ваше превосходительство, до-вольных среди нашего брата найдете? Жизнь, ваше превосходительство, очень даже обидная.

— Так, стало быть, жаловался твой Алексеев?

— Никак нет. Что ему жаловаться?

Поговорив еще с полчаса с Терентьевым, Воейков понял, что из старика ничего больше не выжмешь: то ли хитрит, то ли, и правда, ничего больше сказать не может.

Отпустил Терентьева генерал-майор. Напоследок сказал:

— Иди спать, старик. Только смотри никому не говори, что я тебя вызывал, о чем с тобой говорил.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Угодно вашему превосходительству произвести в общежитии обыск? — спросил управляющий фабрикой.

— Нет, милостивый государь, не угодно. Алексеева на фабрике нет, и к обыску приступать я не намерен, чтоб не делать огласки.

И в назидание управляющему Григорьеву сказал, чтоб разговоров на фабрике о пребывании здесь жандармов не было.

И отбыл с фабрики.

Воейков мобилизовал лучших своих агентов для розысков по Москве Петра Алексеева, но Алексеев остался неуловим. Он словно растворился в огромном городе.

— Уж не уехал ли он из Москвы? — размышлял генерал-майор Воейков и был утешен тем, что удалось задержать Филата Егорова, по сведениям жандармского управления, близкого друга Петра Алексеева. Но Егоров, сколько ни допрашивали его, говорил, чтоии об Алексееве, ни о революционных нелегальных книгах никогда не слыхал, знать об этом не знает, а приехал в Москву продать бумазею.

Воейков велел взять под стражу Егорова, держать его в тородском полицейском доме в изолированной камере, пока не сознается.

Петр Алексеев не находился, по братья его Влас и Никифор были разысканы и арестованы — оба работали в Серпуховской части, на фабрике Емельянова. У одного нашли при аресте запрещенную «Хитрую механику», у другого — «Сказку о четырех братьях и их приключениях».

— Откуда книги? Получили их от брата Петра?

Братья утверждали, что книжки куплены на Зацепе.

— У кого?

— А кто ого знает! Какой-то человек продавал. Я купил.

Никифор был младшим в семье и еще по Питеру верным учеником Петра. Он не менял показаний: его неграмотный брат Влас купил обе книжки за 40 копеек. Но Влас на втором допросе сознался, что брат Петр передал ему запрещенные книжки.

— Зачем тебе книги? Ты читать их не можешь.

— Чтоб другой кто прочел, а я бы послушал.

В деле Петра Алексеева прибавилось новое свидетельство, что он, Петр Алексеев, распространяет запрещенную литературу.

Власа и Никифора освободили, только взяли с обоих подписку о невыезде из Москвы. Никифор кое-как расписался. Влас поставил три креста рядом.

Жандармский офицер Нищенков, производивший допрос обоих, пустил по их следам агентов:

— Следите за братьями. Быть может, именно так узнаете, где скрывается Петр Алексеев.

За Власом и Никифором ходили агенты, но Петра Алексеева обнаружить не удалось.

Еще до освобождения Власа и Никифора Алексеевых в московское губернское жандармское управление явился мастеровой с фабрики Шибаева крестьянин Яков Яковлев и стал добиваться приема у его превосходительства генерала Воейкова.

— Очень важное до его превосходительства дело, — объяснял Яковлев адъютанту Воейкова, — имею с собой две запрещенные книжки — «Емельку Пугачева» и «Историю одного французского крестьянина». Только их превосходительству могу доложить, от кого получил их и кто есть заводчик смуты.

Через несколько минут Якова Яковлева впустили в кабинет его превосходительства.

— Хотел меня видеть?

— Точно так, ваше превосходительство. Вот две книжки. Книжки эти каверзные, с разными нехорошими насчет правительства словами…

— Знаю, братец, знаю я эти книжки… Однако как они к тебе попали?

— Одну, ваше превосходительство, дал мне ткач Иван Баринов. Он, ваше превосходительство, работает на фабрике Горячева. А другую получил от ткача Василия Ветрова, а он, ваше превосходительство, с фабрики Гучкова, что возле Покровского моста… А Ветрову книжку сию дал Иван Баринов… А Баринов, ваше превосходительство, не главный заводчик смуты, а главный — это Николай Васильев. Я и пришел доложить вашему превосходительству обо всем…

— Погоди, погоди, братец. Тебе откуда известно, что твой… этот Николай Васильев есть главный заводчик смуты, как ты выражаешься?

— А как же, ваше превосходительство! Я, можно сказать, самолично с Николаем Васильевым в трактиpax бывал и еще с Иваном Бариновым, ну, были там и другие…

— И что же? — спрашивал генерал-майор. — О чем вы говорили с Николаем Васильевым?

— Мы, ваше превосходительство, мало что говорили. Больше слушали, что Николай Васильев нам говорит. А он, ваше превосходительство, все говорил, чтоб мы эти книги и сами читали, и чтоб, значит, распространение им давали. Чтоб, значит, другие мастеровые читали их. А еще чтоб мы, значит, собирались в кружки по пять человек. И что когда будет кружков таких тыща, чтоб в общем, значит, в них пять тыщ человек, то мы будем готовы. А вот этого только и ждут члены общества и в Петербурге, и за границей, значит.

— К чему готовы? — спокойно спросил Воейков.

— А к тому, ваше превосходительство, чтоб, значит, как он говорил, подняться и взбунтоваться против властей. Он, ваше превосходительство, еще и то говорил, что, к примеру, вся собственность, какая есть в Российской империи, должна стать общей. Вот, ваше превосходительство, какие речи Николая Васильева.

— А ты что же, братец, не сочувствуешь?

— Помилуйте, ваше превосходительство. Да я вашему превосходительству верой и правдой готов служить…

— Ладно, ладно, братец. Я верю. Что ж еще можешь добавить?

— Что еще? А то еще говорил Васильев, что в Петербурге, к примеру, уже имеется много таких кружков. Они потому там не действуют, что ждут, когда в Москве будет столь же много. И обещал даже с одним господином меня познакомить. День и час даже назначил в трактире. Ну, я пришел, и Николай Васильев пришел, а тот господин не пришел — недосуг ему было.

Генерал-майор спросил, не знает ли Яков Яковлев и Петра Алексеева. Но с Алексеевым Яковлев не встречался, о нем не слыхал и, где он находится, понятия не имеет.

«А может, и впрямь Николай Васильев главнее у них Алексеева? — подумал Воейков. — Может, Алексеев, как этот Баринов, только помощником у Васильева?»

По уверениям Яковлева, Николай Васильев должен с ним встретиться в воскресенье 29 марта в трактире купца Куринского.

— Это, ваше превосходительство, на Разгуляе. Аккурат против церкви Богоявления.

Яковлев был счастлив помочь его превосходительству и в воскресенье к трактиру явился с самого утра. Трактир был еще пуст. Яковлев подождал у трактира, пока подошли Иван Баринов и Николай Васильев; все трое вошли в трактир и сели за столик. Васильев сел на диване у стенки, а Баринов с Яковлевым на стульях.

Трактирщик не успел еще чай им подать, как в трактир ввалились пятеро одетых в купеческое платье жандармов. «Купцы» устроились за соседним столиком и пока вели себя мирно. Но вдруг Николай Васильев, наблюдавший за ними, тихо сказал:

— Вот что, пойдемте с вами в другое место.

И уж было поднялся первым. Но поднялись и «купцы», остановили Васильева и потребовали, чтобы все оставались на своих местах. Не прошло и минуты — явились полицейские в мундирах. Баринова, Васильева, для виду и Якова Яковлева объявили арестованными. Один из полицейских сел писать протокол.

С Васильевым было два изрядных узла со свежевыстиранным женским бельем, часы металлические и денег шестьдесят с лишним рублей.

Васильев сказал, что паспорта не имеет, но назвался правильно: Николай Васильев, крестьянин Московской губернии, Дмитровского уезда, деревни Высоковой. Где проживает в Москве? Да где придется. Постоянного жительства пот. Был одно время садовником на фабрике Турне, там жил в сторожке. Сейчас занимается тем, что покупает и продает старое белье. Еще сказал, что неграмотный, ни читать ни писать не умеет.

31 марта Николая Васильева допрашивал жандармский майор Нищенков. Присутствовал на допросе товарищ прокурора московского окружного суда Кларк, худой, подтянутый, в высоком крахмальном воротничке, с маленькой эспаньолкой.

— Вы в каком месяце прекратили работу садовника?

— Откуда ж я знаю, ваше благородие. Я человек неграмотный. Даже не знаю, какой сейчас месяц.

Играл роль темного дурачка.

— А вел разговоры насчет того, чтоб господ с крестьянами уравнять? Признайтесь.

— Да разве такое возможно? — удивился Васильев. — Не, ваше благородие, я таких разговоров не вел.

Так ни разу и не сорвался с роли дурачка-простачка. Сколько ни допрашивали его, повторял все то же. Дали подписать протокол; Николай Васильев попыхтел, попыхтел — нарисовал нетвердой рукой три креста.

Взяли его под стражу, посадили в отдельной камере при городской полицейской части.

Так Николай Васильев навсегда расстался со свободой.

Джабадари, когда узнал об аресте Николая Васильева, сказал, что следовало бы оставить квартиру на Пантелеевской в доме жены сенатского регистратора Корсак.

— Боюсь, Софья Илларионовна, подберутся жандармы к нам. Хорошо бы переехать с Пантелеевской.

— Да о нас и не пронюхали даже, Иван Спиридонович. Васильев не выдаст, уверена. Баринов тоже. Остальные нашего адреса знать не знают. Можно и собираться на Пантелеевской, и приют людям давать.

Так и не переменили квартиру. Члены «Всероссийской социально-революционной организации» продолжали там собираться и все еще только поговаривали, что пора ехать их представителям на периферию — создавать кружки. И все сидели в Москве.

Глава восьмая

От Дарьи, жены Николая Васильева, поначалу тщательно скрывали адрес на Пантелеевской улице. Потом скрывать перестали, и Дарья стала захаживать к бывшим пансионерам. В воскресенье 29 марта она напрасно ждала мужа к обеду, не явился он и к ужину и даже ночевать не пришел. Такого еще не случалось с ним. В понедельник решила отправиться на Пантелеевскую — не там ли ее Николай, виданное ли дело, чтоб муж продал.

В двух шагах от Пантелеевской встретила Георгиевского.

— Ты куда, Дарьюшка?

— Да вот иду узнать, не там ли мой Николай. Вчерась ушел, до сих пор нету. Это что ж такое выходит, скажи на милость?

— Да ты что, ничего не знаешь?

— А чего? — спросила и похолодела от дурного предчувствия.

Василий сообщил ей, что еще вчера утром Николая Васильева взяла полиция в трактире на Разгуляе.

— Сидит Николай.

В дом Корсак Дарья вбежала заплаканная, трудно дыша от волнения. Встретил ее Джабадари. Дарья, захлебываясь в слезах, и слова не могла выговорить.

Вышла к ним Бардина, принялась утешать, успокаивать Дарью, Джабадари ей денег давал, все уговаривал уехать на родину. Но Дарья ничего не слышала, ни на что не давала ответа, и Бардина объявила, что не отпустит ее от себя.

— Останешься с нами. Ночуй пока здесь.

Бардина ввела ее в комнаты, помогла раздеться, а Джабадари в это время совещался с другими членами организации. Пусть Дарья сходит в жандармское управление, пусть назовется двоюродной сестрой Николая Васильева, попросит свидания с ним, разузнает, за что арестован.

Уговаривали Дарью согласиться идти в жандармское управление Софья Бардина и Вера Любатович. Пришлось долго ей объяснять, советовать, наставлять.

Уговорили — она согласилась.

— Не знаю, Иван Спиридонович, — тревожно говорила Бардина, — не знаю, справится ли Дарья с задачей. Опыта в конспирации у нее никакого, баба она простая. Не знаю.

Дарья отправилась в жандармское управление.

В свидании с Николаем ей отказали, но поверили, что Дарья — его двоюродная сестра. Вернее, сделали вид, что поверили, и основательно ее допросили. Дарья помнила советы, которые надавали ей в доме Корсак, и твердила, что двоюродный брат ее торговал старым бельем, он неграмотен, книг не читает.

Пришла Дарья на Пантелеевскую снова в слезах: к Николаю ее не пустили; что ой Джабадари говорил, то и она на допросе сказала. Да толку от этого нет. Николай сидит, а что ей делать, не знает.

Джабадари стал советовать ей выехать на родину, дал десять рублей на дорогу.

— Сегодня же уезжайте из Москвы, Дарья. Сегодня же уезжайте.

Но Дарья из Москвы не уехала. Обидным показалось, что Николай пострадал из-за этих смутьянов-студентов. Деньги Дарья от Джабадари взяла, поплакала малость и тихо вышла из дома. Пошла не к вокзалу, с которого поездом уехать бы ей, а в жандармское управление. Там более не называла себя двоюродной сестрой Николая Васильева. Созналась, что — жена его, желает оказать помощь правительству и выдать смутьянов. А смутьяны эти, втянувшие в свою организацию ее Николая Васильева, — студенты. Бог знает что они говорят промежду собой, и запрещенные книжки распространяют среди фабричных мастеровых, и бунт всероссийский готовят. И все, что знала о бывших своих пансионерах, доложила в жандармском управлении. И адрес дома Корсак сообщила.

В протоколе второго допроса Дарьи будет написано:

«Призвав в помощь бога, я решила выдать их правительству».

И выдала.

Бардина сознавала опасность, нависшую над «Всероссийской социально-революционной организацией». Правда, вся нелегальная литература была унесена с Пантелеевской. Все, что осталось, — небогатая обстановка, стол, стулья, кровати, посуда и самовар.

Зато Джабадари теперь не очень настаивал на своем предложении съезжать всем с квартиры.

— Понимаешь, Софья Илларионовна, — советовался он с Бардиной, — понимаешь, опасность имеется, слов нет. Но, с другой стороны, подумай, как нам уйти всем отсюда, когда сюда приходят мастеровые узнавать о судьбе арестованных? Надо с ними поговорить, успокоить их. Если мы отсюда уйдем, потеряем доверие мастеровых. Невозможно! Что делать, скажи?

Бардина дала дельный совет: пусть Джабадари снимет на свое имя комнату в меблированных номерах и даст свой адрес членам организации. Фабричных всех оповестить, чтоб никто в дом Корсак не являлся…

— А я… Иван Спиридонович, я оставлю эту квартиру.

Джабадари в тот же день снял комнату в меблированных номерах Келлера, но Бардина все еще оставалась на старой квартире хозяйкой.

Где Петр, не знал ни Иван Джабадари, ни Софья Бардина, ни Цицианов, ни Любатович — никто из членов организации. Не арестован ли он? Сколько ни наводили справки, как ни пытались выяснить, сведений об аресте Петра Алексеева не было.

Должно быть, здорово спрятался Алексеев.

Петр и прятался от полиции, и вместе с тем не сидел без дела. Прятался и не прятался. Как бы исчез из Москвы и вовсе не исчезал из нее.

Решил пока с членами организации не встречаться: если ищет, его полиция, если следит за ним, не наведет полицейского следа на товарищей.

Он не прерывал пропагандистской работы даже в эти тревожные дни.

На квартирах мастеровых, хоть и самых преданных делу, больше не ночевал. Вернее быть ему там, где не станет искать его жандармерия.

Менял место ночлегов на фабриках — оставался на ночь в цехах. Ночь или две — на фабрике братьев Тюляевых, другую ночь — на фабрике Гекмана, третью — где-нибудь в неприметном углу за станками у братьев Сапожниковых. Что и говорить, спать еще хуже, чем в общежитии. Зато безопаснее. Свои люди везде находились. Петра хорошо знали на фабриках, везде считали своим человеком. Всегда два-три верных человека помогали ему укрыться от непрошеных глаз, уводили к концу последней смены в укромный уголок, там на ночь и оставляли. В пять утра приходили рабочие, начинали работу. Петр выходил во двор, смешивался с толпой, шел на другую фабрику. Благо, было их много в Москве и не на одном десятке московских фабрик сколотил он кружки.

Одежду пришлось сменить. Вместо куртки носил теперь драный зипун. Пиджак подарил кому-то, нахлобучил на голову войлочную деревенскую шапку. Бороду кое-как обрезал ножницами, как будто брился бог знает когда, а может, и вовсе от роду не брался за бритву. Питаться в кабаки не ходил, в лавку тоже сам не заглядывал. Рабочие приносили ему то кружку кипятку с хлебом и огурцом, а то и щей миску, печеной картошки с солью. Есть хотелось всегда, ел несытно, но от голода не страдал. Заставлял себя о еде не думать.

Жандармам не приходило в голову искать Петра Алексеева по ночам в фабричных цехах. Тем более днем у станков. Не станет же преступник работать на фабрике, зная, что его ищут жандармы.

Подойдет Петр к своему человеку, что на станке работает, займет его место, руки тканьем озабочены. Только шепнет стоящему рядом:

— Иван, засунь руку за подкладку зипуна моего. Что вытащишь — спрячь. Смотри, чтоб никто не заметил.

— Что с ими делать, скажи.

— Сейчас ничего. Спрячь хорошенько. Тихо сиди. Как время пройдет, может, я скажу, меня не будет — другой скажет, — вытащи то брошюры, дай людям читать. Говори с ними, беседуй знаешь про что?

— Знаю.

— И главное, говори, что не на кого им надеяться, как только на самих себя. Понятно? Надо, мол, всем друг дружки держаться, вместе мы сила большая. И побольше читать, грамоте обучаться, кто не знает ее. В деревню кто едет — говори, ежели он грамотный, должен учить крестьян. Объяснять им, какой есть выход для них, чтоб землю иметь. Что помещичьи земли — их земли. Понял?

— Как по понять.

— И что крестьяне должны готовиться. К чему готовиться? Да к тому, чтобы всем подняться, себя постоять. Когда? Ну, сейчас не скажу тебе. Когда силы в себе почувствуют, объединяться всем вместе. Тогда, я думаю, клич будет дап. Однако всем готовиться надо.

— Ладно. Все понял. Давай я на свое место стану. Ты иди.

Один только раз едва не попался полиции. Пришел ночевать на фабрику Моисеева (фабрика помещалась в Замоскворечье, в Большом Толмачевском переулке возле Ордынки). На фабрике у Петра немало старых друзей, еще больше друзей недавних. Семей Кудрейкии пообещал надежно устроить его на ночь в закутке для хранения мелкого инструмента.

В цех Петр вошел беспрепятственно, работающие у станков не обратили внимания на него: голову поднять некогда в часы работы, отвлечешься на две минуты — станок вдруг забарахлит, испортит тканье, поди потом отвечай за испорченное.

Семен поставил Петра за своим станком, тот стал за Семена работать, наклонился над станком, будто неотрывно следит за тканьем; издали не разобрать, то ли Кудрейкин трудится, то ли другой кто. Все на одно лицо: на всех драное да нечистое, бороды у всех нечесаны, все лохматы.

Семен выскользнул незаметно из цеха, вышел на зады фабричного двора, за забором рос мелкий кустарник, за кустарником начинался яблоневый сад купца Моисеева, владельца фабрики. Купеческий дом стоял в глубине подметенного двора, огражденного высоким деревянным забором. Семен быстро нашел знакомую доску, прибитую так неловко, что потяни за шляпку гвоздя — сам вынется из гнезда, — должно быть, поработали над доской чьи-то руки. Проверил, не обнаружена ли лазейка, не забита ли новыми гвоздями доска. Убедился, что все по-прежнему, отодвинул доску, перелез в сад и завалился в кустах.

В кои-то веки выпадет такая радость мастеровому — отдохнуть средь рабочего дня и не тревожиться о работе: на Алексеева можно надеяться. Алексеев не выдаст — поработает за Семена и заодно за себя.

Полежал с полчаса, едва не уснул, опьяненный весенним запахом, от земли идущим. Собачий лай вмиг согнал с него дрему; он глянул сквозь кустарник на купеческий двор и увидел офицера и двух рослых жандармов. Офицер вошел в дом, жандармы остались стоять у крыльца. Что б это значило? Уж не собираются ли поставить в известность владельца фабрики, что намерены обыск на фабрике делать?

Ползком добрался Семен до заветной доски в заборе, отодвинул ее и через полминуты был уже на задах фабричного двора. Надо продул родить Петра. В цехе все трудились, не поднимая голов, не разговаривая друг с другом. Только и слышалось жужжание ткацких станков.

Шепнул Петру на ухо:

— Уходи. Спрячься в саду Моисеева. Жандармы. — И занял рабочее место, сменив Петра Алексеева.

Петр пошел тем же путем, что Семен Кудрейкин, тайный лаз в заборе ему хорошо известен. Доску нашел, отодвинул, лёг за кустарником, прислушался — тихо. И с фабрики никаких подозрительных звуков, и с купеческого двора. Здесь ли еще жандармы? Сколько ни лежал недвижно, как ни всматривался в купеческий дом, никого не увидел. Если и были жандармы, но иначе как прошли вместе с купцом на фабрику. И тех двоих, что остались ждать офицера у купеческого крыльца, тоже не видно.

«Долго ли мне лежать тут? — думал Петр. — Может, Семену и показалось? Может, те жандармы по делу к Моисееву приходили и никакого обыска на фабрике делать не собирались?»

Однако идти в цех не мог решиться, выйти со двора фабрики на улицу тем более нельзя. Ведь если жандармы его задержат — а на него уже донесли, это известно, — ему явно несдобровать. И работе его конец.

«Ладно, лежи и не двигайся, — сказал он себе. — Посмотрим, что будет».

Не шевелясь и напряженно вслушиваясь в тишину, Петр пролежал за кустарником, пока сумерки не окутали Замоскворечье.

По расчетам Петра, смена Кудрейкина работу закончила, ушла с территории фабрики. Цех опустел. Фабрика должна закрыться до завтра. Что делать? Не ночевать же в саду. Еще собаку спустят с цепи, не уйдешь от нее. Одно только и оставалось: перемахнуть через забор в переулок. Если б удалось выглянуть на минутку, проверить, нет ли в переулке людей. Да не увидишь ничего через этот забор — ни щелочки в нем, ни единого глазка.

Еще с полчаса подождал, пока вовсе стемнело, луна еще не засветилась на небе, — самое время бежать.

Подпрыгнул, весь напружинившись, да упал в траву — зипун мешал. Оставлять его здесь рискованно, еще на след наведет. Снял зипун, свернул его и перебросил через забор. Прислушался — шагов за забором не слышно, никто, видно, зипун не поднял. Еще раз подпрыгнул, уцепился руками за край забора, подтянулся и перемахнул через него.

В темном переулке ни души, даже собак не слышно. Нашел зипун на обочине, подхватил его и зашагал, однако не на Ордынку — черт его знает, может, у проходных ворот дежурят жандармы, — дошел до тупика, в темноте проплутал в переулочных лабиринтах, сам не знал куда идти, только бы подальше от фабрики. Однако же надо где-то ночь провести. Под открытым небом опасно, непременно задержат.

Из зипуна сделал узел — будто с пожитками — и направился к Водоотводному каналу. По набережной, еле освещенной тусклыми газовыми фонарями, дошел до Чугунного моста, встретил по пути одного-двух прохожих и у моста остановился. Идти через Балчуг и Москворецкий мост было бы чистым безумием. В этакую пору мастеровые не шляются в центре города. Услыхал звонок конки, тащившейся с Балчуга на Чугунный мост, и подумал, что доехать на конке до вокзала куда безопасней. Так и сделал.

В зале ожидания третьего класса было полно людей, сидевших и спавших на узлах и корзинах. Товаро-пассажирский поезд, которым ехали на юг, приходил в середине ночи. Петру затеряться в толпе ничего не стоило. Пристроился на пустовавшей скамье у стены, подложил под голову зипун и задремал неспокойно, пробуждаясь каждые десять минут.

Во втором часу ночи в зале началась суета — подходил поезд, — люди повскакали с мест, заплакали дети на руках матерей, над головами поплыли узлы и корзины, загремели ведра. Толпа ринулась к выходу на перрон. Петр вышел на площадь. Оставаться в опустевшем зале ожидания теперь невозможно. Но, может быть, будет поезд под утро — в сторону Клина, Твери? Надо бы справиться. Повернул назад, подошел к окошку кассы третьего класса и спросил, когда будет поезд на Тверь. В шесть утра? Отлично! Значит, он может еще посидеть в зале ожидания до тверского поезда, подумать, что ему делать.

В шесть часов пришел поезд и простоял до семи. В семь Петр потащился в дом Корсак на Пантелеевской улице. Больше некуда. Днем со своими побудет, попросит кого-нибудь сходить на фабрику Гекмана к верному человеку: не сможет ли устроить Алексеева до утра в цеху. А своих давно не видал, пора и связаться с ними.

Дверь отперла Бардина, вскрикнула, увидев Петра.

— Вы? Откуда?.. Да входите скорей… Мы думали, вас вчера взяли…

Все уже знали, что вчера произошло на фабрике Моисеева, через своих людей. Рассказывали, что фабрику оцепили жандармы, искали по всем цехам Петра Алексеева — не иначе кто-то донес, что видали его. Подошли к станку Кудрейкина: «Ты Алексеев?» Кудрейкин будто бы промолчим — его увели. Рядом работавший с ним прокричал:

— Да это не Алексеев, это Кудрейкин.

Увели и кричавшего.

Вот как? Кудрейкин решил пожертвовать собою ради Петра?

— Кудрейкина подержат и выпустят, — утешала Софья Бардина. — Хорошо, если скажет, что от страху у него язык отнялся поначалу.

Петр только головой покачал.

— Вам бы, Петр Алексеевич, теперь помыться, переодеться.

— Да не мешало бы, Софья Илларионовна.

Под вечер, когда еще не зажглись газовые фонари на улицах и фигуры прохожих расплывались в предвечерием тумане, Джабадари пошел на Пантелеевскую: необходимо узнать, готовы ли к переезду.

Вошел во двор, подошел к флигельку: окна светятся, условный знак — на окне. Все спокойно, благополучно. Он мельком взглянул в окно. Однако что это? И не думают собираться. Сидят за столом, пьют чай. Батюшки! Он чуть не вскрикнул. Никак за столом Петр Алексеев! Откуда взялся? Джабадари заволновался. Встречи с Алексеевым ждал меньше всего. Вот это сюрприз. Но почему не спешат, не торопятся?

Еще раз заглянул в окошко — пьют чай, смеются.

«Надо поторопить».

Вошел и еще в передней услыхал знакомый веселый смех Михаила Чикоидзе и шутки Петра Алексеева.

Джабадари, не снимая пальто, вбежал в столовую.

— Господа, не понимаю, зачем вы медлите. Всем надо сейчас же уйти с квартиры.

Чикоидзе стал отпускать шутки насчет робости Джабадари.

— Садись, Иван Спиридонович. Бетя, налей ему чаю. Пусть успокоится.

Иван Спиридонович и впрямь быстро успокоился. Успокаивало веселое настроение общества — Петра Алексеева, Софьи Бардиной, Бети Каминской, Михаила Чикоидзе, Семена Агапова, Александра Лукашевича и Василия Георгиевского. Только Пафнутий Николаев сидел с серьезным лицом, по смеялся и на шутки не отвечал.

Джабадари поддался общему настроению. Пройдут только сутки после вечера в доме Корсак, и, бросившись на грязную постель в одиночной камере тюрьмы, он будет в отчаянии думать о непростительной оплошности, из-за которой произошел провал центра организации. Почему, почему у него не хватило характера вытолкнуть всех из этого проклятого дома, когда он пошел в него?

Лукашевич, прихлебывая чай из стакана, думал о том, что, в сущности, у всех есть уверенность, что квартира в опасности. Это было почти предчувствие неотвратимой беды. И тем не менее вот сидят, не спешат разойтись, словно испытывают судьбу.

Вдруг распахнулась дверь, и в столовую ворвались жандармы с генералом Воейковым во главе.

Восемь человек за чайным столом оказались окруженными. Джабадари в расстегнутом пальто стоял в стороне. Он успел отдернуть занавеску — увы, флигель со всех сторон оцеплен полицией. Джабадари словно в досаде рванул висящий на окне белый платочек, на этот жест жандармы не обратили внимания. Слава богу, условный знак, означавший, что все благополучно, сорван. Больше никто из подпольщиков не войдет.

— Вы арестованы, — громко сказал, почти прокричал генерал Воейков. Невысокого роста, с пушистыми полуседыми усами, тучный генерал-майор казался куда больше взволнованным, нежели арестованные. Лицо его покраснело от напряжения, на щеках, на лбу показались капельки пота.

Жандармы ждали сопротивления, спокойствие арестованных было для них неожиданным.

Чикоидзе шепнул сидевшему Алексееву рядом:

— Бесполезно. Дом оцеплен. — Он по выражению лица Джабадари понял, что тот увидел в окне.

После минутной паузы Воейков приказал приступить к обыску.

— Обыскать каждого. Не вставать с места! Не двигаться!

Нелегальная литература с квартиры унесена.

Но у Алексеева и Чикоидзе в карманах листки тонкой бумаги с конспиративными адресами. Необходимо выиграть время.

— Господин генерал, а ордер на обыск? Без ордера не имеете права обыскивать.

— Поручик Шишковский, предъявите арестованным ордер на обыск.

Молодой офицер протянул Лукашевичу ордер. Лукашевич внимательно рассмотрел его.

— Господин генерал, на ордере нет подписи прокурора. Вам известно, конечно, что без санкции прокурора обыск не разрешен.

— А, черт! — Воейков был взбешен. Он слишком спешил на Пантелеевскую улицу, чтобы разыскивать в городе прокурора. Позвонил товарищу прокурора Кларку и не застал его. А ведь преступники могли ускользнуть! Ладно, сейчас он привезет им прокурора — сам поедет за ним.

— Штабс-капитан Мацкевич, извольте следить, чтобы никто из них с места не сдвинулся. Никому не вставать. Я отправляюсь за прокурором.

Воейков быстро вышел. Штабс-капитан Мацкевич отослал половину жандармов на кухню. Сам уселся на подоконник.

Бардина разыгрывала гостеприимную хозяйку: Не угодно ли чаю, господин штабс-капитан?

Он буркнул в ответ:

— Нет, спасибо.

В это время Алексеев подал стакан Бете Каминской:

— Налейте, пожалуйста, мне. Заодно и ему тоже… — Он показал на Чикоидзе, не называя его фамилии.

— Мне не надо, — поспешно отозвался Чикоидзе.

— Напрасно, напрасно чаю не пьете, — заметил Алексеев. Но тот так и не повял его. Посмотрел на Алексеева с удивлением и увидел, что Петр будто без цели заложил руку за борт пиджака, потом быстро сунул что-то в рот, запил чаем, повторил движение. Мацкевич в это время перешептывался с прапорщиком фон Берингом.

Наконец Чикоидзе сообразил. Он протянул пустой стакан Бете Каминской.

— Знаете что, налейте и мне. Пожалуй, выпью.

Чикоидзе опустил руку в брючный карман и незаметно разрывал в нем листки папиросной бумаги с конспиративными адресами. Поднес ко рту сжатый кулак, втянул в рот клочья бумажек и запил чаем. Проглотить сразу не удалось — закашлялся и снова глотнул. Мацкевич поднял голову и подозрительно посмотрел на него.

Штабс-капитан, видимо, нервничал. Время шло. Генерал Воейков не возвращался. Арестованные особенного волнения не проявляли. Сидели за столом, пили холодный чай, говорили о пустяках. Сколько Мацкевич ни вслушивался, ничего особенного не услышал.

Джабадари сел на табурет у степы и терзал себя мыслью, почему не убедил всех тотчас уйти из этой квартиры. Ведь знал же, все знали, не сомневались, что будет жандармский налет! Могли уйти.

Джабадари подумал, что нет у членов революционной общины никакого конспиративного опыта. Не научились еще уходить от полиции. Доти, сущие дети. Да ведь и он хорош. Дал уговорить себя. Теперь все кончено. Задержан почти весь центр… Кто заменит теперь Петра Алексеева или Софью Бардину? Кто заменит Лукашевича, наконец, его самого, Джабадари?

Воейков с прокурором Кларком приехали только в двенадцать часов ночи. Кларк во фраке при белом галстуке — разыскали его в концерте. Сначала не хотел ехать с Воейковым, помилуйте, достаточно ему подписаться на ордере. Но Воейков уговорил, привез на Пантелеевскую. Сопротивляться теперь не из-за чего: бумаги, которые могли подвести, уничтожены.

— Обыск? Пожалуйста.

Джабадари, совсем убитый, все время молчал, иногда коротко отвечал на задаваемые вопросы. Алексеев внимательно наблюдал, как жандармы разбрасывают вещи по комнате, настоял на том, чтобы после обыска все собрали и аккуратно уложили так, как было, не допустил обыскивать Бардину и Каминскую, сославшись на известный закон. Себя назвал сразу. Решил, что ни к чему теперь скрывать свое имя. Воейков поверил, что Алексеев, которого он так долго разыскивал и вот, благодарение господу, арестовал, есть главный среди арестованных.

На обыск и писание протокола ушло не больше часа. Когда прапорщик фон Беринг кончил писать протокол ареста и обыска, генерал посмотрел на часы; был второй час ночи.

— Прапорщик фон Беринг, извольте прочесть вслух протокол, затем предложите всем арестованным подписаться под ним.

Прапорщик откашлялся и начал читать:

«1875 года апреля 3 дня отдельного корпуса жандармов генерал-майор Воейков совместно с товарищем прокурора московского окружного суда г. Кларком, офицерами московского жандармского дивизиона штабс-капитаном Мацкевичем, поручиками Шишковским, Петровым и прапорщиками фон Берингом и Ловягиным прибыли в дом жены сенатского регистратора Екатерины Андреевны Корсак, состоявшей по Пантелеевской, где в отдельном флигеле застали пьющих чай за общим столом семь мужчин и двух женщин; при опросе, кто они такие и кто из них хозяин квартиры, одна из женщин, одетая в городское платье, назвалась съемщицей квартиры, но звания своего объявить не пожелала, а просила называть ее Софьей Илларионовой, вторая женщина, одетая в крестьянский костюм, назвать себя не пожелала, а просила звать ее буквой А. Из семи мужчин двое не пожелали объяснить, как их зовут и какого они звания, остальные же пять назвались: 1) московский мещанин Семеновской слободы Семен Иванов Агапов, 20-ти лет… 2) крестьянин Тульской губернии Епифанского уезда Куликовской волости деревни Маховой Василий Григорьев; 3) иркутский мещанин Степан Иванов, прибыл в Москву с месяц тому назад, но постоянного места жительства и письменного вида не имеет; 4) крестьянин Петр Алексеев, более объяснить ничего не пожелал; 5) крестьянин Смоленской губернии Сычевского уезда Баскаковской волости деревни Новинской Пафнутий Николаев. Из двух мужчин, не желающих объяснить своих имен и званий, один назвал себя буквой В, а другой просил называть его буквой Б… Во всех комнатах оказались разные вещи мужские и женские, завязанные в узлы, саквояж, чемодан, каковые вещи опечатаны печатями г. прокурора судебной палаты. Всех опечатанных вещей: сундук — один, кожаный чемодан — один, саквояж — один и узлов — шесть…

…Протокол окончен в час пополуночи 4 апреля 1875 года. Отдельного корпуса жандармов генерал-майор Воейков».

Началась процедура подписей под протоколом. Вслед за генералом Воейковым подписи поставили штабс-капитан Мацкевич, поручики Шишковский и Петров, прапорщики фон Беринг и Ловягин и другие. Последним из них подписался на всю строку товарищ прокурора Кларк, а далее девять задержанных.

Джабадари, не назвавший своего имени, подписался буквой Б, Чикоидзе — буквой В.

Генерал Воейков обтер платочком взмокшее лицо. Ну наконец-то! Центр заговорщиков разгромлен, главные заговорщики захвачены. У Воейкова все основания доложить начальству, что с московской крамолой покончено, надо думать, навек. Допросы, следствие, суд — все теперь казалось второстепенным и маловажным: главари у него в руках. Попробуй кто-нибудь отрицать несомненную победу Воейкова!

Выводили из столовой по одному. Когда жандарм докладывал, что карета с арестованным отбыла, Воейков указывал на следующего.

Алексеева Воейков оставил последним. Жандармы вывели его, крепко держа под руки; двое вели, третий шел впереди.

Карета тронулась, Воейков поехал следом.

Два часа ночи. Москва, еле освещенная газовыми фонарями, давным-давно спит. По булыжным мостовым изредка простучат в темноте конские копыта — ночной извозчик возвращается домой. Воейкову спать не хочется. Нетерпение влечет его в большой, устланный мягким ковром кабинет в жандармском управлении.

Восемь арестованных с Пантелеевской отправлены в Бутырский замок и порознь брошены в одиночные камеры Пугачевской башни.

Алексеева приказано везти в управление, в кабинет генерала Воейкова.

Жандармы ввели его в кабинет, когда генерал еще не вошел. Молча показал на стул — садись. Он сел, огляделся. В глубине кабинета — письменный стол, свет от настольной лампы падает на папки, лежащие на столе.

Вошел Воейков. Он добр от счастья. Он действительно счастлив сегодняшней удачей. Приказывает жандармам выйти. Алексеев слышит, как, затворив за собой дверь, они останавливаются за ней; будут стоять там, пока его превосходительство не кликнет их.

Воейков садится за стол, расправляет усы и почти ласково обращается к арестованному:

— Садитесь поближе, господин Алексеев. Вот сюда, возле стола. Давайте поговорим.

Алексеев пересаживается к столу, отделяющему его от генерала.

— Время позднее, это верно, — говорит генерал. — Я понимаю. Да вы потом выспитесь в камере.

Алексеев молчит.

Генерал раскрывает серебряный портсигар и протягивает его Алексееву.

— Закуривайте, господин Алексеев.

— Я не курю.

— Вот как?

— Да, так.

— И не пьете?

— Рюмку-две могу выпить.

— Значит, не пьете. Весьма похвально. Жаль, что во всем остальном ваше поведение, господин Алексеев, не столь похвально.

— Это смотря с чьей точки зрения, господин генерал.

— С точки зрения закона Российской империи.

— А… Российской империи, — неопределенно произносит Алексеев.

— Да, Алексеев, с точки зрения закона Российской империи. Нам известны все ваши действия и все ваши намерения, направленные против нее.

— А мне они неизвестны, господин генерал.

— Ну что ж, давайте тогда разберемся.

— Разбирайтесь.

— Скажите мне, Алексеев… — Воейкову все труднее сдерживаться, он раздражается все больше и больше. — Скажите мне, Алексеев, давно ли вам знакомы эти студенты?

— Какие студенты?

— Студенты, в обществе которых мы вас застали за чайным столом на Пантелеевской улице.

— А разве они студенты? Я и не знал.

— Но ведь вы давно с ними знакомы?

— Да, наверное, с час-полтора. Искал комнату, дали мне адресок на Пантелеевской улице в доме Корсак. Прихожу — компания чай пьет. Спрашиваю: комната здесь сдается? Не комната, отвечают, а вся квартира. Ну, квартира-то мне не подходит. Я — уходить. А они мне: куда вы, посидите с нами, чаю попейте. Я и присел.

— Послушайте, Алексеев. Сейчас три часа ночи. Стоит ли в такое позднее время разыгрывать комедию? Меня вам не провести. Мне отлично известны ваши тесные взаимоотношения с арестованными сегодня студентами.

— Да что вы, господин гопорал! Стало быть, вам известно обо мне больше, чем мне.

— Извольте отвечать, когда вам задают вопросы! — Воейков уже не сдерживался, он кричал. — Я спрашиваю вас, отвечайте. Вы давали мастеровым книжки читать? Давали?

— Случалось… Давал… несколько раз…

— Книжки, которыми вас ссужали эти студенты? Так?

— А вот этого я не сказал, господин генерал.

— По сказали, так скажете, черт возьми… Назовите книги, которые вы давали читать другим.

— А что называть их. Книжки известно какие для простого народа имеются… Ну, там «Бова-королевич» или этот… как его… «Ванька-Каин»… Какие ж еще?

Воейков в бешенстве вскочил.

— Вы что, вздумали дурачить меня? Книжки, которые вы распространяли, я вам еще покажу! Прекрасно знаете их… Не можете ценить мягкое обращение — мы с вами поговорим иначе! Да-с, иначе! — Вызвал жандармов и приказал увезти арестованного.

Минут через сорок перед Алексеевым в полумраке тюремного коридора Пугачевской башни открылась железная дверь маленькой одиночной камеры. Узкая жесткая койка, крошечный столик, привинченный к стене, табурет. Дверь тотчас закрылась.

Алексеев не раздеваясь лёг на койку. Сбивчивые мысли разрозненно проносились в голове, сосредоточиться ни на чем не мог. Единственное, что оставалось недвижным, несменяемым — ото мучительная мысль: конец или не конец? Окончательно уничтожена Всероссийская социально-революционная организация, или те, кто остался на свободе, сумеют поднять ее? Легко сказать — поднять! Все было так хорошо налажено, люди распределены по местам. И вот на тебе! А все из-за того, что вовремя не ушли с квартиры.

Где сидят остальные? Где Софья Бардина? Где Джабадари? Лукашевич? Здесь ли, в Бутырском замке, или в другом место? Всего верное, что сидят здесь. Может быть, за стеной?

«Попробую постучать».

Стучал согнутым пальцем в одну стену, в другую, — никакого ответа. То ли звук не доходит, стены толщенные, то ли потому, что стучит не по правилам — не знал тюремной азбуки. Стены безмолвствовали.

Он мысленно выругался и, сняв сапоги и поддевку, растянулся на койке.

Ольга Любатович по ведала о происшедшем в ночь на четвертое апреля в доме Корсак на Паителеевской улице. На этой новой квартире не бывала еще ни разу. Работала на фабрике целый день, беседовала с мастеровыми, главным образом с женщинами, в общежитии фабрики. После работы времени оставалось мало свободного, да и оно уходило на беседы с работницами в своем общежитии. На четвертое апреля было условлено встретиться с Бетей Каминской в церкви на Покровке и вместе пойти на Пантелеевскую. О том, что Бардина с Джабадари вздумали покинуть снятую недавно квартиру, понятия не имела.

Четвертого апреля после работы Ольга зашла в церковь, почти пустую, две-три старухи да высокий средних лет мужчина только и были в ней. Ольга прослушала службу, отдохнула, даже присела на скамью, стоявшую возле входа, ждала уже второй час. Нет и нет Бети. Не иначе как задержалась на беседе с мастеровыми.

Но прошло четыре часа — Бетя Каминская не явилась. Ольга забеспокоилась. Без очень серьезной причины Бетя не могла запоздать на свидание. Ольга решила, что надо идти одной к дому Корсак.

Дом нашла быстро, вошла в калитку, подошла к флигелю. Вот и окно, на котором должен висеть белый платочек — условный знак, что опасности нет. Но платочка нет на окне. И занавеска раздернута. Случилась беда!

Ольга отскочила от окна, бросилась за калитку.

Глава девятая

Три дня полного одиночества. Тюремный надзиратель трижды в день отворял тяжелую железную дверь камеры, вносил хлеб, чай, скудный обед, вечером также чай с хлебом, зловеще молчал, удалялся, запирая за собой скрипящую дверь камеры в Пугачевской башне. За дверью шаги часовых, позвякиванье ключей надзирателя — вот и все звуки, долетавшие за день до ушей Петра Алексеева.

«Разве для меня так неожидан арест? Нет. Всегда понимал, всегда был готов, что однажды схватят меня, бросят в тюрьму. Что ж, из тюрьмы люди выходят, продолжают борьбу. Не во мне сейчас суть. Да ведь не один я схвачен жандармами. Вот что.

А работа так ладно шла! Прошло бы несколько лет, и поднялось бы крестьянство по всей России. Что ж теперь? Неужто наше движение остановится?» Что делать человеку в тесной и темной камере наедине со своими мыслями? Он начал ходить по камере из угла в угол, все убыстряя шаг. Три шага по диагонали вперед, три шага по диагонали назад. Сколько он за день выходит? К концу третьих суток подсчитал: за сегодня вышагал восемь верст.

«Ничего. С завтрашнего утра надо еще рукам дать работу».

Седьмого апреля встал, схватил табуретку и принялся размахивать ею в воздухе. Вроде полегчало немного. Усталость после гимнастики приятная.

Только стал ходить из угла в угол, шаги отсчитывать — лязг ключей надзирательских, дверь тяжело открывается.

Опять повезли куда-то.

Ввели в кабинет поскромнее воейковского. Дощатый крашеный и сильно потертый пол, два небольших стола с жесткими креслами. Знакомый прокурор Кларк — на этот раз в мундире — сидел за столом у окна. Жандармский майор Нищенков за главным столом допрашивал.

Алексееву предложили сесть по другую сторону нищенковского стола. Жандармы, привезшие его, вышли.

— Мы знаем, Алексеев, что вы человек неглупый.

— Возможно.

— Даже человек умный, можно сказать.

— Приятно слышать.

— Как умный человек, вы, разумеется, понимаете свое положение. И, разумеется, желали бы улучшить его.

— Да ведь и вы, господин офицер, наверное, желаете улучшить свое положение, как я понимаю.

Пищенков даже раскрыл рот от неожиданной дерзости Алексеева. Собрался было накричать на допрашиваемого, пригрозить ему, наказать. Но встретил умиротворяющий взгляд прокурора Кларка и сдержал себя. Кларк жестом предложил ему продолжать допрос.

— Я имел в виду, — подавляя свой гнев, проговорил Нищеиков сквозь зубы, — дать вам понять, Алексеев, что честным признанием вы можете облегчить свою участь. Скажите, на каких фабриках вы работали в Петербурге?

— На разных.

— На каких именно? Назовите их в том порядке, в котором вы в них нанимались.

— Вот этого сказать не могу.

— Не можете или по хотите?

— Не желаю.

Нищенков переглянулся с Кларком.

— Ну что ж. Тогда перейдем к Москве. Ведь до того, как вы поступили на фабрику Тимашева, вы работали на других фабриках? Не так ли? Назовите, на каких именно вы работали?

Алексеев на минуту задумался: стоит ли говорить о времени до поступления к Тимашеву? Сказал, что будто поступил к Тимашеву тотчас по прибытии из Петербурга в Москву.

— Вот как? Но у нас имеются сведения, опровергающие ваши показания, Алексеев. Не забывайте, что дата вашего поступления к Тимашеву записана в бухгалтерских книгах фабрики.

— А я в этих книгах не рылся, господин офицер.

Нищенков снова посмотрел на Кларка, сделавшего ему знак продолжать.

Жандармский майор спросил, признает ли Алексеев книги, найденные при обыске на фабрике Тимашева в шкафчике возле его станка, своими?

— Признаю.

— Где вы находились с момента ухода с фабрики?

— Где придется. Постоянного места жительства не имел. — Подумал и добавил: — Искал себе комнату.

— Так-с. Искали комнату, Алексеев. А как и почему вы оказались в квартире Софьи Илларионовны в доме Корсак на Пантелеевской улице?

— Да вот потому и оказался там. Искал комнату. Указали на флигелек во дворе. Мол, сдается. Я и вошел.

— И ни с кем из находившихся там ранее не были знакомы?

— Одного человека знал. Пафнутия Николаева. Мы из одной деревни. Не успел спросить его, как он здесь очутился, — жандармы и генерал…

— Допустим… А на фабриках Тюляева или Рошфорда вы запрещенных книг не распространяли?

— Да я не знаю, какие это запрещенные, какие нет…

— А Николай Васильев знаком вам?

— Николай Васильев? Знал его раньше, давно, еще когда до Петербурга в Москве работал. В нынешнем году повстречался с ним однажды в трактире.

Знал ли Алексеев Ивана Баринова? А Якова Яковлева? А Дарью Скворцову? А Ефрема Платонова?

— Нет, господин офицер, этих не знаю, ничем не могу вам помочь.

Нищенков написал протокол допроса и дал прочесть Алексееву.

— Подпишитесь.

Алексеев поставил подпись: «Крестьянин Петр Алексеев».

Тогда ему объявили, что по постановлению прокурора Кларка он подвергается одиночному заключению в Рогожском полицейском доме. Нищенков протянул ему письменное постановление прокурора, предложил подписаться под ним.

— Под этим подписываться не буду.

Алексеева отвезли в Рогожский полицейский дом, в камеру чуть побольше камеры Пугачевской башни в Бутырском замке.

Майор Нищенков через час уже докладывал генералу Воейкову о допросе Петра Алексеева.

Воейков в свою очередь доложил о нем генерал-лейтенанту Слезкину, тот приказал произвести «негласное дознание об Алексееве» в деревне Новинской.

— Прикажите одному из приставов Сычевского уезда дознаться на родине Алексеева, что он собой представляет, что известно о нем в деревне Новинской.

Ровно через десять дней после этого пристав второго стана Сычевского уезда Смоленской губернии прислал свое донесение о произведенном в Новинской дознании.

Результаты дознания были очень скудны. В девять лет Алексеев ушел из деревни на заработки в Москву и с той поры раза два или три приезжал домой на кратковременную побывку.

Ах, так? Стало быть, приезжал домой! Воейков распорядился произвести тщательный обыск дома, в котором родился Петр и где он после бывал.

Обыскивать приехали из губернского города Смоленска товарищ прокурора Рахальский и жандармский капитан Вульф.

Какая-то старуха, то ли тетка Петра, то ли соседка — приехавшие понять ее не могли, — сидела в избе под образами и, дрожа от страха, смотрела, как прибывшие начальники роются в ее нищих вещах. Заглянув в душник и в кладовую, они приказали поднять некрашеные доски пола в самом углу. Нашли обрызганные засохшей грязью и залитые водой скомканные брошюры.

Старуха слышала и не понимала, что пишет усатый пристав под диктовку жандармского капитана:

«…Не дозволенные цензурой и распространяемые пропагаторами в народе… двоеточие… «Степные очерки» Левитова — один экземпляр, «Стенька Разин» в стихах — один экземпляр, «Мирской учет» — два экземпляра, «Крестьянские выборы» — два экземпляра, «Сила солому ломит» — один экземпляр, «Слово верующего к народу», литографированное, — один экземпляр…»

— Мать, ты писать умеешь?

— Ась?

— Подписаться способна? — спросил жандармский капитан перепуганную старуху.

— Не ученая я.

— Оставьте ее, — пренебрежительно сказал товарищ прокурора.

Протокол обыска был послан в Москву, в жандармское управление.

9 мая Алексеева вызвали на допрос к жандармскому майору Нищенкову и прокурору Кларку.

Нищенков протянул Алексееву пачку книжек и брошюр, извлеченных из подпола в его избе.

— Узнаете, Алексеев?

Алоксеев с видимым любопытством посмотрел на пачку.

— Что это, господин офицер? Книги? Нет, таких по читал. Не знаю.

— Но книги-то ваши?

— Первый раз вижу их.

— Вы давали это читать другим?

— Нет, что вы, господин офицер. Никогда таких книг никому не давал.

Алексеев держался усвоенной тактики — отказывался давать показания.

Нищенков отложил книжки в сторону.

— Ладно, Алексеев. Допустим на время, только на время допустим, что вы действительно не давали никому эти книги. Допустим! Но скажите, а вам кто-нибудь давал подобные книжки читать?

— Нот, господин офицер.

Нищенков позвонил и приказал увести Алексеева.

И снова одиночная камора Рогожского дома. Но на этот раз режим изменен. Никаких прогулок. Никакой переписки. Объявили еще, что заключенный лишен права получать передачи и права свиданий. Он усмехнулся. Свиданий? С кем? Их и так не было. Так же, как передач.

Жандармы словно забыли о нем. На допросы больше не вызывали, не допрашивали, предоставили самому себе.

Ах, если бы книги! Если б — читать! Но книг у него не было, читать нечего. Если не отшагивать из угла в угол по диагонали восемь верст в день, если не делать гимнастику с табуретом в руках, то только и остается сидеть на койке, прислушиваясь к мышиной возне где-то под полом.

Окно камеры выходило во двор. Решетка была редкая, ее прикрывала изнутри двустворчатая застекленная рама, и сквозь стекло из камеры можно было видеть стену противоположного дома и кусочек серо-синего неба. Весна начиналась ранняя; о весне Петру напоминали только голуби на крыше здания, что напротив. Нахохлившиеся, распустившие хвосты голуби беспокойно обхаживали встревоженных голубок.

Петр стал на табурет, приоткрыл раму. Голова закружилась от свежего морозного воздуха. Он накрошил хлеб, насыпал на подоконник и отошел от окна. Голуби заметили крошки, но не решились пролезть через решетку.

«Э, братцы, надо вас приучать».

Снова стал на табурет и высыпал хлебные крошки на выступ степы по наружной стороне тюремной решетки. Спрыгнул с табуретки, отошел от окна. Ждал недолго. Голубиный народец вмиг заприметил высыпанное ему угощение. Голубей налетело так много, что на маленьком выступе за решеткой все не могли разместиться. Однако пролезть между прутьями на внутренний подоконник боялись. Только один или два — самые смелые — попробовали, просунув головки через прутья, поклевать крошки.

Утром Петр снова насыпал крошек на выступ стены снаружи и опять любовался голубями. Видно, проголодались изрядно, даже позабыли на время ухаживание за голубками, набросились на угощение, а расклевав его, перелетели на железную крышу желтого дома и там завели свое любовное воркованье.

На третий день Петр насыпал целый ворох крошек только на внутренний подоконник, пододвинув крошки к самой решетке.

«Желаете закусить — пожалуйте в камеру!»

Отошел от окна, сел на койку. Голуби, видно, уже успели привыкнуть к тому, что кормушка их — пород решеткой камеры. Но перед решеткой на этот раз не было ничего, зато по ту сторону, на внутреннем подоконнике, вдоволь оды. Потомились на выступе, потолклись, и наиболее храбрые нырнули в пролеты решетки и на виду робких своих собратьев принялись пиршествовать. Но утерпели и остальные, последовали за ними — Петр едва успевал подсыпать новые крошки. При движении рук голуби вспархивали, одни успевали пырнуть наружу, а прочие оставались в камере, кружили под потолком, садились на столик, на койку и, как только Петр отходил от окна, первыми подлетали к еде.

Голуби стали друзьями Петра. Приучил их залетать в камеру, опускаться на столик, прикрепленный к степе, и принимать угощение. Месяца два спустя, когда надзиратель вошел в камеру, заключенный сидел на полу и два голубя клевали крошки с ого ладоней.

— Заключенный Алексеев, собирайтесь с вещами. Первая мысль — его отпускают, он будет свободен. Подавляя волнение, тихо спросил:

— Куда?

— Куда надо, туда и отправят.

Его перевели из Рогожской части снова в Бутырский замок, снова в тесную камеру Пугачевской башни, темную, с крошечным, забранным толстой решеткой окошком под потолком.

Он ничего не знал о том, что происходило за стенами Бутырского замка. Ничего не слыхал о том, как развивается следствие по его личному делу, по делу Всероссийской социально-революционной организации.

Шел месяц за месяцем, в зарешеченном окошке менялся цвет неба, с голубого переходил в серо-голубой, в серый, наконец, в темный сизый цвет зимы и снова начинал светлеть, голубеть… Только так и угадывались из камеры времена года.

Про Алексеева жандармы словно забыли, разве только был изменен режим для него: разрешили брать книги из тюремной библиотеки. Выбор был небогатый; прочел «Историю» Костомарова, какой то роман графа Салиаса де Турнемира, «Историю средних веков» Стасюлевича…

Но жандармы вовсе не позабыли о нем. С неослабной энергией собирали улики против него, допрашивали одного за другим Пафцутия Николаева, Ивана Баринова, Семена Агапова, Николая Васильева.

— Расскажите, что знаете о Петро Алексееве.

Пафнутий Николаев только и показал, что в день ареста встретил своего земляка Петра Алексеева; Алексеев будто бы и привел его в дом Корсак на Пантелеевской.

Иное дело Иван Баринов. Этот так духом пал в заключении, так был измучен допросами, что уже не верил в счастливый исход заварившегося дела. Только бы отпустили поскорей в камору!

Признал, что получал от Петра Алексеева брошюры и книги. Алексеев говорил ему, что нужно множить на фабриках и заводах кружки, а когда число их достигнет тысячи или больше того, в России произойдет революция.

Приступили к допросу Николая Васильева. Первое время Васильев твердо держался, не давал никаких показаний. Но к середине апреля не выдержал, силы его оставили, измучен был больше, чем Баринов, отвечая, держался за спинку стула, опасаясь упасть. Да, Петра Алексеева он знает давно. Алексеев бывал у него на фабрике Турне, рассказывал ему о небесных светилах, о том, что земля наша вертит-ся вокруг себя, а еще вокруг Солнца. Васильев не поверил рассказам, думал — Алексеев басни рассказывает. Тогда Алексеев предложил ему познакомиться с учеными людьми, уж те в точности все объяснят. И повел в Замоскворечье на Татарскую улицу. Там на какой-то квартире встретился с Михаилом, Федором и Василием. Фамилии их ему неизвестны. Михаила однажды и предложил снять отдельную квартиру на имя Васильева, а он, Михайла, и его друзья будут там жить нахлебниками: обеды им станет готовить жена Николая Васильева. Что ж, он переговорил об этом с женой своей Дарьей, она согласилась охотно. Квартира была снята в Сыромятниках.

— Хорошо, о чем говорили между собой эти люди?

— О чем? Да так… ни о чем… Про жизнь говорили. Но вспомню я, ваше благородие.

Вызвали Дарью Скворцову, и она в присутствии Николая сказала, что говорилось в Сыромятниках про то, как купцы притесняют мастеровых, что помещики жить не дают крестьянам и вовсе их обобрали.

— Да ты что, забыл, Николай? Сам с ними сидел разговаривал!

Пришлось признаться, что вспомнил. Верно, говорили такое.

А еще, показала Дарья Скворцова, приходил с фабрики Носовых приказчик и справлялся насчет одной из девушек, работницы фабрики, проживавшей тогда в Сыромятниках. Все жильцы разволновались и вскорости переехали на Пантелеевскую улицу в дом Корсак.

— Да ты это помнишь, Николай. Как не помнить! Он, ваше благородие, помнит, помнит!

Пришлось подтвердить и это. Очная ставка с Дарьей совсем прибила Николая Васильева.

Прошло очень немного времени, и раскрылись имена тех, кто утаивал их. Первым раскрыли Ивана Джабадари, спрятавшего свое имя за буквой В. Устроили очную ставку с ним Николая Васильева, Дарьи Скворцовой, Филата Егорова, Ивана Баринова.

Всех приводили по очереди.

Почти целая неделя ушла у жандармского майора Нищенкова на то, чтобы установить подлинное имя студента Василия Георгиевского, таинственной буквы А, и Софьи Илларионовой.

Двое продолжали оставаться нераскрытыми — «мещанин Степан Иванов» и человек, назвавшийся буквой В.

Этого В свели на допросе с Николаем Васильевым, и тот признал в нем человека, с которым познакомил его Алексеев. Господин В под именем Федора часто бывал в Сыромятниках.

Филат Егоров посмотрел на арестованного Чикоидзе, сказал, что он вовсе не похож на того, кто давал ему запрещенные книги.

Чикоидзе не открывался. Отрицал, что когда бы то ни было встречался с Николаем Васильевым и с Филатом Егоровым.

— А Петра Алексеева знаете?

— Какого Петра Алексеева? Никакого Петра Алексеева не знаю.

Майор Нищенков на время оставил Чикоидзе в покое и взялся за того, кто назвал себя «мещанин Степан Иванов» и жил по фальшивому паспорту на имя Петра Степанова Мудрова.

Студенту Лукашевичу, который выдавал себя за Степана Иванова, было только 20 лет. Но человек этот был очень опытным нелегальщиком. В прошлом он «ходил в парод», обошел Московскую, Владимирскую и Нижегородскую губернии, в деревнях работал слесарем, плотником, кузнецом, работая, проводил беседы с крестьянами. В Москве поступил на известный завод Дангауэра и был одним из деятелей Всероссийской социально-революционной организации.

Нищенков вызвал Николая Васильева.

— Васильев, посмотрите на этого человека. Узнаете его?

Лукашевич увидел печальное, озабоченное лицо постаревшего в тюрьме Николая Васильева.

«И это наш орел! — мелькнуло в голове Лукашевича. — Наш Николай Васильев, который так много делал для организации!»

— Васильев, всмотритесь в этого человека. Есть ли он тот самый, кто бывал в Сыромятниках в доме Костомарова и назывался Иван Иванович?

Николай Васильев глухим голосом подтвердил, что знал этого человека под именем Ивана Ивановича, он приходил в Сыромятники…

Вызвали Дарью Скворцову, и она подтвердила то же. Добавила, что Иван Иванович хорошо знаком с Михайлой, Федором и Василием.

Майор приказал привести Семена Агапова.

Парень был предан революционной идее, горячо работал, но был вовсе неопытен и плохо проинструктирован руководителями организации.

Агапов показал, что знает этого человека, одно время жил с ним на одной квартире и назывался тогда он Петром Степановичем.

— Глупо, господин Лукашевич, — сказал с раздражением жандармский майор. — Как видите, мы знаем ваше настоящее имя и знаем, что вы бывший студент, хотя вы и пытались уверить, будто вы человек малограмотный.

Лукашевич понял, что дальнейшее упорство его бессмысленно. Когда Нищенков предложил подписать протокол, Лукашевич сначала подписался печатными буквами «мещанин Степан Иванов»; ниже своим обычным почерком поставил:

«Я же — бывший студент Технологического института Александр Осипов Лукашевич».

— Превосходно! — искренне воскликнул майор Нищенков, прочтя последнюю подпись. — Поверьте, господин Лукашевич, так-то гораздо лучше.

Нищенков был отменно доволен. Через несколько дней радость его возросла: тот, кто упрямо продолжал называть себя буквой В, наконец-то открыл свое настоящее имя — Михаил Чикоидзе.

Девятого мая 1875 года майор Нищенков докладывал генерал-майору Воейкову об окончании следствия.

— Все, ваше превосходительство, закончено. Под арестом находится одиннадцать человек: девять взятых на Пантелеевской в доме Корсак, затем Николай Васильев и Иван Баринов. Осмелюсь доложить вашему превосходительству, что Иван Баринов, вовлеченный в преступление другими лицами, и Семен Агапов объяснениями своими содействовали изобличению преступной деятельности. На усмотрение вашего превосходительства оставляю вопрос об освобождении сих двух лиц, полагая освобождение сие не только возможным, но и полезным для дела, очень полезным.

— Полезным? Хм… Так вы полагаете?

— Так точно, ваше превосходительство. За освобожденными будут следить и, если они войдут в сношение с новыми лицами…

— Очень хорошо, майор. Вы считаете, что дело молено считать законченным?

— Полагаю, что так, ваше превосходительство.

— Поздравляю, майор. Можете ставить печати на листах дознания — передадим дело в суд.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

130 листов дознания были припечатаны печатью жандармского майора Пищепкова и вручены генерал-майору Воейкову.

Воейков торжествовал: московская крамола задавлена, заговорщики схвачены. Посмотрим, посмотрим, что скажет теперь Петербург!

Воейков придвинул лист бумаги и стал писать рапорт в III отделение о том, что дело московских пропагандистов им выяснено и закончено, его надлежит передать судебным властям, на который предмет в ближайшие дни им, Воейковым, высланы будут листы произведенного дознания арестованных.

Вот тогда-то начальник III отделения и доложил государю императору всероссийскому об окончании следствия по делу о преступных действиях группы московских пропагандистов…

Петр Алексеев сидел в маленькой камере Пугачевской башни, ничего не зная ни о допросах Николая Васильева и жены его Дарьи, ни об очных ставках, ни о раскрытии псевдонимов Джабадари, Лукашевича, Чикоидзе, Бардиной и Каминской. Ни о том, что распространение им, Алексеевым, книг «преступного содержания» подтверждено и доказано. Ни о том, что следствие по делу об арестованных закончено. Ничто не доходило до Петра Алексеева сквозь толстые стены Пугачевской башни, сложенные из многих рядов обожженного кирпича.

Только и было приятного в камере — книги читать из тюремной библиотеки. Как ни была библиотока бедна, как ни ограничен подбор книг, а все-таки есть что читать. Удивился, когда в каталоге, принесенном ему в камеру, нашел «Политическую экономию» Милля, — и выписал. Милля ому принесли, он сдержал при надзирателе свою радость, будто имя Милля слышал впервые, нарочито равнодушно произнес, что книжка, кажется, скучная. А когда надзиратель, оставив ее, вышел из камеры, принялся книжку штудировать.

Второй раз в жизни взялся Алексеев за Милля. Первый раз давно, в Петербурге, — читая, ничего в ней толком не понял. Теперь не читал — изучал политическую экономию.

«Не век же тут сидеть. Рано или поздно должны меня выпустить. Надо время использовать. Буду учиться. Каждый день что-нибудь новое для себя узнавать».

И правда, он сам замечал, как постепенно ширится круг его знаний. Видимый мир с каждым днем становится обширней и зримей. Не странно ли: чем больше мир, чем в нем яснее видишь, тем четче, определеннее место в нем человека. Тем становишься увереннее в себе, в правильности избранного тобой пути.

Глава десятая

Начальник московского жандармского управления генерал-лейтенант Слезкин, худой, гвардейского роста старик, наедине с собой все больше думающий о своих старческих хворях, приказал дежурному попросить своего заместителя генерал-майора Воейкова зайти к нему в кабинет. Слезкин дожидался заместителя, продолжая сидеть в мягком кресле с подушечкой, вставал неохотно, а расхаживать по кабинету, даже когда был не в духе, терпеть не мог. Хвори и старость делали его все больше неподвижным.

Дежурный, возвратясь от Воейкова, доложил его превосходительству, что генерал-майор сейчас очень заняты, просят извинить и явятся к его превосходительству через десять минут.

— Благодарение богу, дело закончено и отправлено в Петербург, ваше превосходительство, — говорил Воейков, усаживаясь в кресло по другую сторону стола генерала Слезкина. — Смею заверить, дознание было произведено со всею возможной тщательностью. Надеюсь, в Петербурге останутся довольны нашей работой.

— Вы думаете, генерал? — спросил Слезкин, не глядя на Воейкова. — По-вашему, там должны остаться довольны вашей работой?

— Я сказал — нашей работой, ваше превосходительство. Под неусыпным наблюдением вашего превосходительства нам удалось довести ее до конца.

— Ну, я-то, положим, тут ни при чем, генерал. Я как раз в это время хворал, как вам ведомо. Так что моих заслуг тут нет никаких. Работа ваша, а не моя.

«Что б это значило? — озадачился генерал Воейков. — Чтоб старая развалина отпирался от ожидаемых наград, такого еще не случалось!»

Пробормотал:

— Помилуйте, ваше превосходительство…

— Миловать, генерал, буду не я, — жестко ответил Слезкин, повергая Воейкова в еще большее изумление. — За милостью не ко мне обращайтесь.

— Не понимаю.

— Не понимаете? Сейчас, генерал, поймете. Вы, следовательно, полагаете, что дело о группе московских пропагандистов закончено?

— Убежден в этом вполне. Преступники все в заключении. Главный из них — Алексеев, правда, никаких показаний не дал, но показаниями прочих изобличен до конца.

— Дело сделали? Преступники все в заключении? Какой-то там Алексеев, по-вашему, главный преступник?

— Он да еще Джабадари, ваше превосходительство. По моему разумению, этим двоим не уйти от каторги.

— Дело, стало быть, не такое большое? А?

— Уж какое есть, ваше превосходительство. Конечно, не захвати мы преступников вовремя, не сумей пресечь дела вначале, оно наверняка разрослось бы. Но в том-то и заслуга вашего превосходительства, что успели вовремя захватить.

— Мда… А вот в городе Иваново-Вознесенске, генерал, жандармское управление не согласно с вами!

— Ивановское жандармское управление?

Это было уже ни на что не похоже. Провинциальные жандармы смеют не соглашаться с генерал-майором Воейковым!

— Не угодно ли вам объяснить, ваше превосходительство? — Сказал, едва выдохнув из себя слова.

— Извольте, генерал, извольте. Вот-с перед вами донесение иваново-вознесенского жандармского управления о событиях, происшедших в городе Иваново-Вознесенске…

— Простите, но какое отношение имеют сии события к произведенным нами арестам здесь в Москве?

— Самое прямое. Известно ли вам, что преступная организация, назвавшая себя Всероссийской социально-революционной, постановила разослать своих представителей по городам Российской империи с целью создать свои отделения во многих промышленных центрах страны?

— Свои отделения? — переспросил Воейков, бледнея.

— Да, свои отделения. Кстати, ваш Алексеев должен был быть отправлен в Иваново-Вознесенск. Однако Алексеев в тюрьме, и вместо него направили Владимира Александрова, полагаю более опасного, нежели ваш Алексеев, ибо Александров — человек образованный. В группу Александрова вошли Лидия Фигнер, Варвара Александрова, Анна Топоркова и, кстати, недавно освобожденные из-под стражи мастеровые Семен Агапов и Иван Баринов.

— Боже мой! — прошептал в ужасе генерал Воейков.

— Это еще не все. Преступники прибыли в Иваново-Вознесенск с фальшивыми паспортами, с запасом нелегальной литературы и с немалыми деньгами. Они поступили на фабрики простыми рабочими и стали распространять запрещенные книги, вести пропаганду, ну и так далее. Поселились они в доме рабочего Кисина и ничем не отличались по виду от обыкновенных рабочих людей.

Воейков обтер носовым платком лицо.

— Вы слушаете меня, генерал? — продолжал Слезкин. — В течение месяца эти преступные элементы совершенно беспрепятственно занимались противуправительственной пропагандой, не привлекая к себе внимания полиции. Но 7 августа все они были арестованы вместе со своими фальшивыми паспортами, зашифрованными адресами и прочим. Назвать свои имена они не пожелали и сопротивлялись полиции. Александров даже пытался задушить одного из жандармов, когда тот отбирал какую-то бумажку у женщины. Погодите, генерал, погодите. Это еще не всё. Иваново-вознесенцы не привыкли к арестам. Там это происходило впервые. Узнав о том, что в доме Кисина полиция, они собрались во дворе этого дома и на улице и подняли крик, угрожая нашим агентам.

— Черт знает что такое!

— Да, возмутительно! Эти прибывшие из Москвы преступники, видно, уже успели стать популярными у массы ткачей. Особенно разорялся хозяин квартиры Кисин. Разумеется, он был арестован, но волнение во дворе и на улице все возрастало, и офицер, естественно, испугался, как бы толпа не вздумала отбивать арестованных.

— Да это ведь настоящий бунт! — воскликнул Воейков.

— Ах, это вы поняли наконец! — саркастически улыбнулся Слезкин. — Как бы там ни было, арестованных всех удалось отправить в иваново-вознесенское жандармское управление. Дней через пять захваченные у арестованных письма все были расшифрованы, так же как и адреса явок и лиц в разных местах Российской империи. Письма сии, господин генерал, открыли, что существует Всероссийская социально-революционная организация, что центр ее в Москве, что из Москвы агенты ее направлены не только в Иваново-Вознесенск, но и в Киев, в Одессу, в Тулу и на Кавказ. К вашему сведению, стало также известно, что в Москве готовится побег арестованного Михаила Чикоидзе…

— Меры будут немедленно приняты, ваше превосходительство.

— Надеюсь, — сухо отозвался Слезкин. — Но также надеюсь, генерал, теперь вам ясно, что дело отнюдь не закончено, что преступники далеко не все арестованы и что ваш Алексеев не главный среди них.

Воейков поднялся с кресла. Он едва стоял на ногах от перенесенного потрясения. Первый раз в жизни ему стало по-настоящему страшно.

Воейков любил говорить, что убеждения привели его в жандармерию и вот ужо несколько десятков лет он служит в ней верой и правдой, искореняя крамолу в России.

Картина, раскрывшаяся в Иваново-Вознесенске, повергла его в ужас своими масштабами. Только подумать! Целая организация, носящая название Всероссийской! Целая сеть филиалов преступной организации!

У него было чувство, что почва из-под ног ускользает, рушатся устои монархии, шатается общественный строй, с которым он накрепко связан. В опасности все, что с детства казалось ему незыблемым, нерушимым, по подлежащим сомнению, обсуждению.

Борьба Воейкова с крамольниками была уже не служебным усердием, а борьбой за себя, за свои земли, свое имение, свою веру в монархию, в господа бога, в необходимую России иерархию сословий.

Он стал приезжать домой на три-четыре часа, не более, в сутки. Нередко спал в служебном кабинете на диване, приказал привезти из дома простыни, одеяло, подушки.

Ему не хватало времени. Он по нескольку дней кряду не отпускал от себя офицеров, гонял подчиненных во все концы, ежедневно давал телеграммы в Тулу, Киев, Одессу, Шую, Владимир, Иваново-Вознесенск, принимал донесения из всех городов…

Даже начальник его генерал-лейтенант Слезкин, поначалу пренебрежительно отнесшийся к небывалому усердию своего заместителя, забеспокоился о его здоровье.

— Вы, генерал, слишком… слишком… Силы надо беречь…

— Ваше превосходительство! Из харьковского жандармского управления было получено сообщение, что из города Кишинева через Харьков в Москву отправлены три ящика будто бы с кожей по квитанции на предъявителя. В Харькове произвели вскрытие ящиков, и в них оказались запрещенные, напечатанные за границей брошюры и книги. Я уже распорядился отправить на вокзал агентов и задержать там того, кто явится за ящиками с квитанцией, ящики доставить в жандармское управление.

— А… хм… Превосходно, превосходно, генерал. Поздравляю. И что же — удалось задержать?

— Удалось, ваше превосходительство. Через пятнадцать минут ко мне приведут задержанного.

— Превосходно, генерал, превосходно. После допроса доложите.

Воейков прошел к себе в кабинет и не успел опуститься в кресло, как ввели задержанного на вокзале Георгия Здановича.

Зданович был ошеломлен арестом и конфискацией ящиков. В кабинете Воейкова он назвал себя, ничего больше не говорил и только настойчиво спрашивал генерал-майора:

— Как вы могли узнать?

— Мы знаем все, господин Зданович, — самодовольно ответил Воейков. — Утаить от нас что-либо нет никакой возможности.

— Но как, каким образом?

— Задавать вопросы в этом кабинете предоставлено право только мне, а не вам. Давайте поговорим, господин Зданович.

— С вами мне не о чем говорить.

Адрес Здановича выдал найденный при нем паспорт. Обыск принес в кабинет Воейкова револьвер, список адресов разных лиц в Австрии, Сербии и Швейцарии и написанную рукой Здановича «Программу деятельности, устав революционера».

Докладывать Слезкину о допросе было нечего. Но несколько дней спустя Воейков протянул начальнику полученную недавно бумагу.

— А вы прочтите-ка вслух, генерал, я послушаю. — Слезкин поглубже сел в кресло, протянул под столом ноги, приготовился слушать.

Донесение было из Иваново-Вознесенска. Ивановское жандармское управление сообщало о напряженном положении в городе. Возникли опасения, что арестованные в доме Кисина с помощью возбужденных жителей смогут бежать из-под стражи. Посему ивановская жандармерия решила перевести задержанных лиц в город Шую.

В то время как задержанные были препровождены к железной дорого и на вокзале в Иваново ждали под конвоем шуйского поезда, неизвестный человек, оказавшийся прибывшим из Москвы членом Всероссийской социально-революционной организации Гамкрелидзе, вступил с одной из арестованных женщин в переговоры с помощью знаков.

Гамкрелидзе был схвачен ивановскими жандармами, и по найденным при нем документам установлено, что вышеозначенный Гамкрелидзе остановился в Москве, в гостинице «Украина»…

— И все? — спросил Слезкин, когда Воейков кончил читать.

— Донесение все.

— Не столь уж и важное. А?

— Так точно, ваше превосходительство. Само по себе донесение не столь уж и важное. Куда, ваше превосходительство, важнее его последствия!

— Последствия, генерал?

— Я имею в виду, ваше превосходительство, результаты обыска, произведенного в номере двенадцатом в гостинице «Украина».

— Ах так… Вы успели произвести и обыск?

— Через тридцать минут после получения донесения.

— Хм… И что же?

— Извлекли, ваше превосходительство, 300 экземпляров книг самого возмутительного содержания, разумеется, запрещенных нашей цензурой.

— Ай-ай-ай!

— И три револьвера, ваше превосходительство.

— Послушайте, генерал, этого Гамкрелидзе необходимо доставить в Москву.

— Завтра он будет в Москве, ваше превосходительство. Разрешите продолжать?

— Как, это еще не все?

— Обыск еще не был закончен, как в номер двенадцатый гостиницы «Украина» без стука вошел молодой человек. Он оказался студентом из города Дрездена Кардашовым. После него в помер явились князь Цицианов и Вера Любатович.

— Так… Так… — Старый генерал-лейтенант уже утомился от всех подробностей. Если бы Воейков оставил его в покое, Слезкин заперся бы у себя в кабинете, приказал бы никого к нему не впускать и с удовольствием подремал бы с полчасика или еще лучше с часок, сидя в кресле.

Но Воейков и не думал оставлять в покое начальника.

— Представьте, ваше превосходительство, этот Цицианов — опасный тип, пробовал спастись бегством и дважды стрелял в жандармского офицера Ловягина, но, по счастью, не попал в него. Жандармы набросились на Цицианова и задержали его, а также пришедшую с ним Любатович.

— Ну и дела! — вздохнул генерал-лейтенант, борясь с одолевавшей его дремотой.

— Я заканчиваю. В квартире задержанного Кардашова мы нашли около десяти тысяч рублей. Обыск был производен также в квартире Цицианова. Там, ваше превосходительство, обнаружено нами весьма значительное количество запрещенной литературы, фальшивые паспорта и зашифрованные письма. Письма сейчас расшифровываются.

— Все, генерал?

— На этот раз все, ваше превосходительство.

— Поздравляю. Действуйте дальше. Вы правы, она в опасности.

— Кто?

— Россия, Россия!

— А… — Воейков взглянул в очень усталое, сморщенное лицо начальника и вышел из кабинета.

В номере двенадцатом гостиницы «Украина» через несколько дней были задержаны Евгения Субботина и двое неизвестных.

Месяц прошел для Воейкова в допросах иваново-вознесенских крамольников и задержанных в Москве, в гостинице «Украина». Дело хотя и осложнялось, но подвигалось к концу.

В начале сентября генерал-лейтенант Слезкин молча протянул Воейкову телеграмму тульского жандармского управления об аресте в городе Туле, в доме Кузовлева, прибывшей из Москвы некой. Махоткиной — Ольги Любатович, у которой вплоть до ее ареста собирались тульские пропагаторы.

Это бы еще ничего, ну что ж, одну смутьянку в Москве упустили, зато задержали ее в городе Туле. Но тульское жандармское управление, адресуясь в московское, позволило собе выразить уверенность, что тульское дело есть часть общероссийского дела.

Воейков отлично понимал, что так и есть: то, что случилось в Туле, крепко связано со всем происшедшим в Москве, и в Иваново-Вознесенске, и в Шуе, и на московском вокзале. Но он не мог примириться с тем, что уже второй раз провинция указывает ему, заместителю начальника московского управления, на действительные масштабы дела.

— Что скажете, генерал? — Слезкин поднял на Воейкова тусклые старческие глаза.

Воейков уже пришел в себя.

— Ваше превосходительство. Тульское управление задержало ускользнувшую от нас московскую пропагандистку и из желания привлечь внимание начальства именует этот малозначительный акт общерусским делом.

— Нет, генерал, это не так. Полагаю, что тульское жандармское управление оказалось гораздо дальновиднее, нежели московское, вернее сказать, нежели лично вы, поскольку сим делом изволили заниматься вы. Доводить начатое вами дело до суда пока преждевременно, генерал. Поторопились рапортовать в Петербург. Поторопились, да-с. Придется вам писать срочный рапорт о необходимости приостановить сие дело до его окончания. В суд еще рано передавать. Извольте сегодня же — срочный рапорт в III отделение в Петербург. И за собственной подписью. Да-с. Ввиду обнаружения новых фактов. И так далее… Ну, в этом-то отношении, полагаю, не мне вас учить.

Воейков вышел из кабинета начальника, пошатываясь от перенесенного потрясения. Дело только в самом начале? То, что вскрыто доныне, только начальные следы всероссийской преступной деятельности многочисленной группы людей? Весьма вероятно, что среди всех задержанных — ни одного, кого можно было бы назвать главным преступником.

Машина московского жандармского управления пришла сразу в необычайное движение. И спустя месяц Воейков докладывал Слезкину, что число арестованных за последнее время превысило уже сотню.

— Мало, генерал, мало, — наставительно сказал Слезкин. — Полагаю, крамольников больше.

— Мы ищем их, ваше превосходительство.

— Плохо ищете, генерал.

Воейков посмотрел на часы — было начало второго ночи.

Подумал: «Поеду-ка я домой. Достаточно на сегодня».

Прошел к собе в кабинет, там висела его шинель и фуражка. Дежурный офицер, поднявшись при его появлении, доложил о только что полученной телеграмме из Киева. Киевское жандармское управление сообщало, что в Киеве арестован «технический мастер первого разряда киевского полигона» Григорий Александров, оказавшийся членом Всероссийской социально-революционной организации. Во время обыска на квартире Григория Александрова обнаружено несколько десятков экземпляров запрещенных цензурой книг, листы гербовой бумаги с оттисками фальшивых печатей полицейских и волостных управлений разных мест Российской империи, шифрованная переписка, печати жандармских управлений городов России — все поддельные. Установлено также, что в упомянутой социально-революционной организации арестованный Григорий Александров известен был под именем офицера Петра.

Воейков два раза прочел телеграмму и, не найдя в ней никаких указаний на то, что ему надлежит предпринимать сейчас что-либо, вздохнул с облегчением.

— Домой!

Следующие дни принесли вести из Харькова, Киева и Одессы. Везде были задержаны пропагандисты-революционеры, проживавшие по фальшивым паспортам. Тульское жандармское управление задержало некоего Злобина; он распространял запрещенные брошюры и книги на Тульском оружейном заводе.

В Киеве арестовали Александру Хоржевскую, одну из фричей, в социально-революционной организации известную как Феклуша-хохлачка.

Осенью 1875 года для III отделения его императорского величества канцелярии стало очевидным, что жандармские управления городов Москвы, Иваново-Вознесенска, Тулы, Киева, Харькова и Одессы общими усилиями раскрыли существование всероссийской организации революционеров-пропагандистов с центром в Москве, с единой администрацией, с отделениями в крупных промышленных городах и весьма солидной единой кассой. Организация владела во многих городах законспирированными квартирами, находилась в постоянной связи с зарубежными революционными центрами, имела свой шифр, с помощью которого шла переписка, и не только распространяла, но и сама печатала запрещенные в государстве Российском книги.

Дело об одиннадцати первоначально арестованных пропагандистах давно перестали именовать московским.

Московское дело переросло во всероссийское.

Только два человека из членов-учредителей Всероссийской социально-революционной организации — Иван Жуков и Василий Грязнов не были разысканы жандармами.

В тюрьмы брошены все, начиная с Петра Алексеева, все завербованные им пропагандисты из мастеровых, все кавказцы, все фричи.

Петр Алексеев, сидя в камере Пугачевской башни, томился от неизвестности. Иногда ему казалось, что о нем позабыли, запихнули в эту тесную камеру и оставили до конца дней. Но ведь не могут его держать в тюрьме всю жизнь без суда, без приговора. Он стал добиваться приема у прокурора, передавал через надзирателя заявления, протесты. Наконец его повезли на встречу с прокурором. Прокурор был незнакомый, какой-то старик, смотревший на него поверх стекол пенсне.

— Вы хотели видеть меня, Алексеев?

Трудно было сдержаться, ответил довольно грубо:

— Нет, я не хотел видеть именно вас, господин прокурор. Я хотел повидаться с кем-нибудь из начальства, чтобы задать один важный вопрос.

— Спрашивайте.

— Я хочу знать, долго ли меня собираются держать в тюрьме без суда, без приговора. Вы знаете, сколько времени я нахожусь в тюрьме?

— Одиннадцать месяцев. — Прокурор посмотрел в какую-то лежавшую перед ним бумагу. — Одиннадцать месяцев и шестнадцать дней. Без двух недель год, Алексеев.

— Без суда, без приговора, — грозно повторил Алексеев.

— Будет и суд, полагаю, будет и приговор.

— Когда?

— Скоро. Точно сказать не могу.

Его увезли обратно в Бутырский замок. Прокурор сказал: скоро суд. Значит, дело все-таки двигается. Год потребовался, чтобы передать дело о нескольких арестованных в суд!

Нескольких арестованных! Алексеев знал только тех, кто был задержан вместе с ним в доме Корсак на Пантелеевской улице. До него не дошли вести о десятках арестованных позже, об арестах и обысках в Туле, Киеве, Иваново-Вознесенске, Харькове, Одессе и других городах необъятной Российской империи. Сколько было задержано в доме Корсак? Вместе с ним девять человек. Это он помнил хорошо.

Он понятия не имел, что к концу мая 1876 года следственного материала накопилось более трех тысяч листов в 19 томах, опрошено уже более двух сотен лиц.

Министр юстиции граф Пален доложил царю о проведенном следствии и получил от Александра II приказ подвергнуть рассмотрению особого присутствия сената дело о противоправительственной пропаганде и поручить обер-прокурору уголовного кассационного департамента сената составить по сему делу обвинительный акт.

Коллежский советник Жуков, товарищ обер-прокурора, 18 сентября доложил графу Палену, что обвиняемыми по делу следует оставить 51 человека, а 54 наименее виновных достаточно выслать в административном порядке. Министр юстиции согласился с товарищем обер-прокурора, согласился и с тем, что всех остальных арестованных можно освободить от суда и следствия.

Так как Бетя Каминская психически заболела, то суду особого присутствия правительствующего сената не подлежала. Суд должен был состояться над пятьюдесятью человеками.

В прессу петербургскую и московскую проникли первые сведения о готовящемся «процессе 50-ти».

О том, что день процесса приближается, Алексеев узнал только в конце сентября, когда вечером в его камеру вошли надзиратель и два жандарма и предложили ему собираться с вещами. Куда — он не спрашивал, знал, что ответа все равно не получит. Ожидал, что переведут в Московский дом предварительного заключения, где обычно содержатся все подсудимые. Но его повезли на вокзал и сунули в тюремный вагон вместе с незнакомым ему человеком.

Их повезли в Петербург, куда с 24 сентября начали вывозить всех подлежащих суду сената.

Алексеева уже не считали главным преступником. Главными считались интеллигенты, посаженные в камеры крепости. Алексеева и всех прочих поместили в одиночные камеры Петербургского дома предварительного заключения, что на Шпалерной улице.

Он ждал суда со дня на день. Но прошло еще пять долгих томительных месяцев в петербургской «предварилке», прежде чем начался суд.

После камеры Пугачевской башни в Москве, после строгого до мучительства режима Бутырского замка пребывание в «предварилке» показалось Петру временем отдыха.

Камера была просторней московской, света в ней больше, да и кормили здесь хоть и не ахти как, но куда лучше, чем в Пугачевской башне. Неожиданным было предложение с первого дня пользоваться книгами тюремной библиотеки; и библиотека оказалась богаче, нежели в Бутырском замке в Москве.

Он не успел остаться один, как в стену раздался стук; постучали сначала два раза подряд, после очень короткой паузы — пять стуков, пауза — четыре удара, три, пауза — три удара, пауза — четыре, пауза — один удар, пауза — три удара, пауза — шесть ударов, один…

Алексеев ничего не понял. Постучал в стоику три раза.

И вдруг услышал из-за стены сдавленный шепот:

— Почему не отвечаешь на стук?

— Не знаю азбуки, — отвечал Алексеев.

— Новичок? В углу икона. На обратной стороне азбука.

«Странно. Если здесь можно слышать соседа за стеной, зачем же стучать?» — подумалось Алексееву.

Потом сообразил, что шепот могут подслушать, да и не очень-то удобно, лежа на полу, шептаться с соседом за стенкой. И надзиратель может увидеть в окошко.

Сиял икону, повернул тыльной стороной — карандашом сделана надпись: «Первые удары — строка, вторые — буква в строке».

Далее следовало шесть строк, в первых пяти строках по пяти букв, в шестой — четыре. Твердый и мягкий знаки и буква «ять» вовсе отсутствовали.

Как просто, оказывается. Повесил икону на место, азбуку по строкам записал на бумаге.

О нет, насколько сидение в петербургской «предварилке» легче сидения в московской Пугачевской башне! Здесь можно разговаривать ежедневно с соседом, узнавать новости, даже разрешается писать письма на волю, пользоваться хорошей библиотекой…

Дом предварительного заключения на Шпалерной был соединен подвальным коридором с помещением окружного суда, где должен был слушаться «процесс 50-ти». Закрытый коридор полностью изолировал подсудимых от публики. Но пятнадцать из них во главе с Джабадари, Здановичем и другими заключены в камеры Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Сенатор Петерс, назначенный председателем суда, потребовал перевезти «крепостных» заключенных на Шпалерную — так удобнее для суда, заключенные не смогут общаться с публикой во время каждодневного перевода из крепости в суд и обратно.

Заключенных перевели из крепости на Шпалерную. Это смутило государя императора Александра II. Государь предпочитал держать самых опасных своих врагов в надежных казематах Трубецкого бастиона.

Начальник III отделения генерал-адъютант Мезенцев объяснил его императорскому величеству, почему удобнее держать преступников во время суда в Доме предварительного заключения.

Начальник санкт-петербургской «предварилки» получил из III отделения его императорского величества канцелярии предписание сделать распоряжение об учреждении за переведенными из крепости лицами «самого строгого наблюдения, в особенности за Джабадари, Здановичем, Кардашовым и Цициановым, отличающимися решительным характером».

21 февраля 1877 года начался суд.

Глава одиннадцатая

За несколько дней до суда Алексееву принесли в камеру объемистый, напечатанный типографски обвинительный акт.

Он с удивлением стал читать список пятидесяти обвиняемых. Впервые за два года, проведенные в тюрьме, узнал, что задержаны и суду предаются пятьдесят человек — все наиболее действенные члены организации.

Но сколько в этом списке незнакомых имен! Сколько людей, о существовании которых Алексеев даже не подозревал! Кто такой отставной коллежский регистратор Степан Кардашов? Кто такой Сидорацкий, дворянин 18 лет? Или тульский мещанин Кураков 36 лет? А что это за мозырская мещанка Геся Гельфман 22 лет? А сколько крестьян, мастеровых, которых он раньше не знал! А ведь, казалось, не было в Москве рабочего человека, хотя бы только читавшего запрещенные книжки, с которым Алексеев не был бы хорошо знаком.

«Кто же остался? Кто работает?»

Начал перебирать в памяти всех известных ему людей и сообразил, что нот в списке Ивана Жукова и Василия Грязнова. И еще нет Бети Каминской.

Сначала наспех пробежал глазами все страницы обвинительного акта. Вчитываться не стал. Ясно, что все главное, все важнейшее о сути и жизни организации раскрыто. Известен и принятый на съезде устав, и адреса агентов и явочных квартир в других городах. Известно о транспортах заграничной литературы. Вот разве только то неизвестно, что в парке Сокольников под старой сосной зарыт типографский шрифт.

Перечитал еще раз обвинительный акт и обратил внимание на то, что его имя упоминается не так уж часто — пожалуй, реже многих других имен. Алексееву показалось, что его роль в движении как-то преуменьшена, как бы недооценена. Был убежден, что, какой бы ни был приговор по суду, он предопределен еще до суда. Пытаться на суде оправдаться не только бессмысленно и безнадежно, но еще и безнравственно. А если так, то зачем же о нем, Петре Алексееве в акте сказано меньше, чем он заслуживает? Зачем его словно намеренно оттирают на задний план?

Он подчеркнул все упоминания о нем в обвинительном акте.

«…Обвиняемый Иван Васильев Баринов показал, что он давно уже знаком с рабочим Николаем Васильевым. Этот последний свел его с другим рабочим Петром Алексеевым. Васильев и Алексеев убедили его, Баринова, пристать к их революционному кружку, имеющему целью сравнять все сословия, уничтожить правительство, дворян и произвести резню…»

«…Перед праздником рождества у Васильева стал бывать его знакомый Петр Алексеев. С появлением Петра Алексеева Васильев начал ходить по трактирам, и у него пропала охота к работе. В феврале месяце 1875 года Николай Васильев объявил Скворцовой, что он больше жить на фабрике не будет, а наймет квартиру и примет к себе нахлебников-слесарей, вследствие чего Скворцова переехала с Васильевым в особую квартиру в Москве, в Сыромятниках, в доме Костомарова. У них на этой квартире поселились женщины под именами Аннушки, Маши и Наташи и мужчины: Михаил, Федор и Василий. Звания их ей, Скворцовой, неизвестны, но из разговоров она понимала, что лица эти живут под чужими именами… Из лиц одного с ними образа мыслей ходили на квартиру какой-то Иван Иванович, крестьянин Петр Алексеев и Иван Баринов…»

«…Николай Васильев… вполне подтвердил, что с Михаилом и Федором его познакомил крестьянин Петр Алексеев…»

«Крестьян Пафнутия Николаева и Петра Алексеева Агапов знает давно, и они говорили ему, что бежали с фабрик, где работали, боясь ответственности за распространение между рабочими книг преступного содержания…»

«…Крестьяне Смоленской губернии, Сычевского уезда, деревни Новинской, Петр Алексеев и Пафнутий Николаев, не признавая себя виновными в распространении книг преступного содержания, показали, однако, что они бежали — первый с фабрики Тимашева, а второй с фабрики Соколова. После побега с фабрик они проживали в Москве без определенных занятий и места жительства. При этом Петр Алексеев объяснил нахождение свое в доме Корсак тем, что был приглашен ночевать неизвестной ему женщиной, а Пафнутий Николаев — тем, что в дом Корсак привел его Петр Алексеев, чего последний не подтвердил…»

«…Ефрем Платонов заявил, что еще в начале 1875 года в Москву приехал его односельчанин, крестьянин Петр Алексеев, и, придя к нему с каким-то неизвестным ему человеком, вызвал его в трактир и передал «Сказку о четырех братьях», советуя ее прочесть. Через несколько времени Петр Алексеев снова вызвал его в трактир, где познакомил его с личностью, которую он называл приехавшим из Петербурга слесарем Михайлой. Этот последний дал ему «Хитрую механику» и «Сборник новых песен и стихов». Затем, по показанию рабочего Филиппа Иванова, тот же Петр Алексеев передал и ему, Иванову, «Хитрую механику» и «Емельку Пугачева»…»

«Влас и Никифор Алексеевы показали, что подобные книги у них были и получили они их от своего родного брата Петра Алексеева…»

Вот, собственно, почти все, что Петр мог вычитать о себе в обвинительном акте. Ничтожно мало, если сравнить с тем, что написано там о других — о Джабадари, о Цицианове, о Здановиче, об Ольге Любатович, Софье Бардиной, о многих-многих.

В обвинительном акте еще сказано, что Петр Алексеев виновным себя не признал. Но что говорить на суде?

«Надо бы успеть сговориться всем, как держаться. Будем или не будем признавать существование нашей организации? Чорт его знает, я о законах понятия не имею, в топкостях судебных не разбираюсь… Признавать или не признавать организацию?.. И потом как это — защищаться? Почему это должен я защищаться? Почему? Да и какой в этом смысл, когда приговор определен до суда, правительство признало меня преступником! Будет судить сенат, это то же правительство. Чего мне ждать от суда? Просить милости? Ни за что!»

Он не решил еще, как вести себя на суде, отвечать на вопросы суда или не отвечать. Ладно. Посоветуемся с товарищами, тогда решим.

Алексеев отложил обвинительный акт; только сейчас до него дошло, что он встретится со всеми своими товарищами, со всеми учителями, друзьями, единомышленниками, с которыми последние годы работал, состоял в одной и той же организации. Со всеми или почти со всеми… кроме Прасковьи Семеновны Ивановской. Где-то она сейчас? Выпущена ли на свободу или сидит в тюрьме? Быть может, сослана на восток, в Сибирь?

О Наташе Баскаковой больше не думал. Если и вспоминалась случайно, то словно в тумане. Была ли у него к ней любовь? Не было ли все наваждением, быстро прошедшим? Разве не правильно поступил, что вовремя спохватился? Что было бы с ней сейчас, когда он в тюрьме и неведомо, выйдет ли на волю?

От мыслей о Наташе Баскаковой отмахивался, гнал их прочь от себя, а о Прасковье Семеновне думал все чаще. Прасковья была своя — ближе по образу мыслей, по духовным стремлениям… С Прасковьей они куда лучше понимали друг друга, чем с Наташей Баскаковой.

И разве у них в главном не сходные судьбы? Он понимал, что никакую другую женщину, кроме Прасковьи, любить не может. Это было восторженное поклонение той, в ком воедино слились женская красота, ясный ум и сдержанность твердого характера, полного удивительного достоинства.

Петр Алексеев любил Прасковью Ивановскую, не видя ее, не зная, где она, что с ней, по твердо веруя, что когда-нибудь они встретятся…

Мысли о Прасковье возвратили его к тем, с кем он должен увидеться через несколько дней на скамье подсудимых.

Надзиратель открыл дверь камеры и впустил к нему незнакомого человека лет пятидесяти, с небольшой полуседой бородкой, в пенсне, оставил его наедине с Алексеевым, вышел, запер дверь камеры.

Незнакомец представился:

— Петр Алексеевич, я Александр Александрович Ольхин, ваш и еще пятерых ваших товарищей защитник на предстоящем суде. Разрешите, я сяду.

Сел на табуретку, Алексеев сел напротив него на койку.

— Сколько вам лет, Петр Алексеевич?

— Двадцать восемь.

— Немного еще… Успеете еще… — неопределенно вымолвил Ольхин. — Так вот, Петр Алексеевич, хочу поговорить с вами о методе судебной защиты.

— Александр Александрович, конечно, спасибо вам… Только в том вопрос, надо ли мне защищаться?

— Вот так вопрос! Как это так, надо ли? Необходимо, конечно. Понимаете ли вы, что говорите?

— Понимать-то я понимаю…

— Так что же, вам еще тюрьмы захотелось? Нет, голубчик, непременно вам следует защищаться. Чем будет лучше защита, тем… — адвокат понизил голос, — тем скорее выйдете на свободу, а свобода, я думаю, вам пригодится, а? — Он многозначительно посмотрел прямо в глаза Алексееву. — Ведь пригодится, не правда ли?

И стал излагать, как, по его мнению, следует Петру Алексееву держаться.

— Видите ли, Петр Алексеевич, ваше положение, как и всех крестьян, всех рабочих людей, привлеченных к ответственности, тем облегчено, что сами судьи заинтересованы, можно сказать, в том, чтобы было доказано: крестьяне, мастеровой народ не бунтуют в России. Понимаете? Не бунтуют. Это, мол, дело группки интеллигентов, студентов и прочих. Понимаете? Пот? Вы в чем обвиняетесь? В том, что распространяли нелегальные книжки — «Сказку о четырех братьях», «Хитрую механику», «Емельку Пугачева» и прочие. Так? Так. Ну что ж, вы это не отрицайте. Передавали такие книжки? Передавал. Кому вы передавали их? Да своим друзьям. Суд спросит вас, Петр Алексеевич: где вы подобные вредные книжки брали? А вы почему знали, что это вредные книжки? Вы человек малограмотный, хоть книжку и прочел, а мало что разобрал в ней. Откуда вам знать — вредная эта книжка или не вредная. Вот ваша позиция на суде. «Позвольте, но ведь откуда-нибудь вы эти книги брали? Откуда? Кто вам давал, Алексеев?» Что же вы отвечаете на это суду? Вот что вы отвечаете: никто мне этих книг не давал. Я на фабрике их нашел, одни на окне лежали, другие прямо на моем стане. Прихожу на работу — что такое? Какая-то книжка на моем стане лежит. Я и взял почитать. Вот такой позиции и держитесь.

— Нет, Александр Александрович, извините меня, я такой позиции на суде не смогу держаться.

— Не понимаю я вас. Почему?

— Да потому, Александр Александрович, что так говорить на суде — значит друзей своих подводить. Я, мол, никакой революционной работы не вел, ничего не знаю, кто книжки на мой стан положил — понятия не имею. Значит, пусть другие за меня отвечают? Нет, Александр Александрович.

— Должен предупредить вас, что это единственный доступный вам способ защиты.

— Ну и бог с ней, с защитой. Александр Александрович, как мне держаться на суде — сейчас не знаю. Вот встречусь со своими друзьями, поговорю, посоветуемся. Тогда я скажу вам, согласен я или нет, чтобы меня защищали.

Сколько ни уговаривал Ольхин, сколько ни убеждал Алексеева, сколько ни запугивал его призраком каторги, Алексеев настаивал на своем: до встречи, до беседы с товарищами он сейчас ничего не может сказать.

Адвокат не добился от него согласия защищаться.

21 февраля в понедельник утром дверь камеры отворилась, и надзиратель, за спиной которого ждал жандарм, скомандовал коротко:

— Выходите.

Алексеев понял, что его ведут в суд. Его взволновало не начало суда, хотя дожидался в напряжении, а предстоящая встреча с товарищами после почти двухлетней разлуки, сидения в тюремной одиночке.

Ему приказали стоять на месте, надзиратель открыл дверь следующей камеры и так же скомандовал:

— Выходите.

Вышел незнакомый Алексееву молодой человек. Посмотрел на Алексеева хмуро, стал возле камеры. Следующим появился Семен Агапов.

— Семен! — рванулся к нему Алексеев.

Жандарм стал между ним и Агаповым.

— Не разговаривать!

Двери камер открывались одна за другой, выводили и попарно выстраивали всех заключенных мужчин — тридцать четыре человека, семнадцать пар. Между каждыми двумя парами поставили жандарма с саблей наголо. Прежде чем повести в суд, начали перекличку. Молодой жандармский офицер, держа бумагу в руках, читал фамилии. Но вот дошел до трудной фамилии Гамкрелидзе, громко выкрикнул: «Гам…», запнулся, снова прокричал во весь голос «Гам…» и снова остановился. Вполголоса чертыхнулся, не в состоянии произнести фамилию. Несколько раз повторил беспомощно:

— Гам… Гам… Гам…

Общий смех тридцати четырех мужчин, ожидающих сегодня суда над собой, прервал офицера.

— Молчать! — Офицер даже притопнул ногой. — Жандармы! Пересчитать заключенных! — Он отказался от дальнейших попыток произнести фамилию Гамкрелидзе.

Жандармы пересчитали их и повели по бесконечному коридору в здание окружного суда. Там ввели в большую комнату, уставленную желтыми скамьями без спинок, оставили троих жандармов у самых дверей, двери заперли. Заключенные жали друг другу руки, целовались. Стали переговариваться втихомолку. Жандармы у дверей не мешали. Все их внимание было направлено на Джабадари, Цицианова, Чикоидзе и Кардашова. Действовало предписание III отделения — особенно следить за этими четырьмя.

— А женщины? — тихо спросил Алексеев. — Их почему не приводят?

— Женщин держат в отдельной комнате. На скамье подсудимых вы их увидите, — шепнул Джабадари.

Он стал излагать свое мнение о том, как всем держаться на суде.

— Помните главное. Отрицайте свое участие в организации. Организация — это каторга. Я знаю законы. Отрицайте, что были членами организации. Это — главное. Что хотите, можете признавать, по организации никакой вы не знали.

— Как же так, Иван? — пожал плечами Зданович. — У меня забрали устав Всероссийской социал-революциониой организации. У других шифрованная переписка, известны адреса конспиративных квартир… Все это записано в обвинительном акте… Как же ты можешь отрицать, что существовала организация?

— А вот так, — упрямо твердил Джабадари. — Отрицать, и все! Послушай, Зданович, дорогой. Нельзя, чтобы все пошли на каторгу из-за этого устава. Ты пойми. Люди нужны для работы. Нам нужно сохранить как можно больше людей. Мы обязаны пробудить Россию. Обязаны, ты понимаешь? Вы меня понимаете, друзья? То, что мы начали с вами, погибнуть не может. И не должно. Зданович, если бы я мог заменить тебя перед судьями, я с радостью им сказал бы, что устав этот сочинил я один, никакой организации не было, я только хотел создать ее. Понимаешь? Я взял бы всю вину на себя. Только чтоб люди не пошли на каторгу на долгие годы, чтобы могли продолжать работу… Но я не могу это сделать. Устав нашли у тебя. У тебя! Ни в какую судьбу я не верю, но тут я скажу: это судьба выбрала тебя в жертву, Зданович. В жертву во имя светлого будущего…

— Что ты говоришь, Иван Спиридонович? — вскинулся Алексеев. — Как же так? Одному отвечать за всех?

— Нет! Зданович ответит не за нас, не за меня, не за тебя, не за других, Алексеев. Зданович примет на себя вину за устав и тем самым поможет общему делу. Так случилось, что заменить его невозможно. Но другие — те, кого самообвинение Здановича освободит от долгих лет каторги, смогут работать, продолжать наше дело, приближать Революцию. Каждый из нас был готов на жертвы. Каждый из нас и сейчас готов принести себя в жертву великому делу. Но сейчас так сложилось, что то, что может сделать Зданович, но может никто. Мне говорить об этом, поверьте, больно и тяжело. Но если другого выхода нет? Зданович понял меня. Ведь ты меня понимаешь, Зданович?

— Понимаю. Ты прав, Иван.

Алексеев с удивлением смотрел на Джабадари. До этой минуты он знал его как доброго, всегда готового помочь товарищам человека. Помнил, как он был уступчив, составляя устав организации, всех мирил, стремился к единству. На этот раз Джабадари словно преобразился: показал себя твердым и неуступчивым, настаивал на обязанности Здановича принести себя в жертву и, казалось, не задумывался о необыкновенной тяжести этой жертвы. А ведь Зданович был одним из самых близких его сподвижников, верным и любимым товарищем.

Не одного Алексеева испугало предложение Джабадари. Между подсудимыми начались споры вполголоса, можно ли, допустимо ли требовать от Здановича такой жертвы. Зданович несколько раз пытался прерывать споривших, говорил, что Джабадари прав, иного выхода нет.

Иван Спиридонович сидел, сдвинув брови. Алексееву он казался человеком, освободившим себя от каких бы то ни было личных чувств и симпатий. Он повторял, что долг всех здесь собравшихся — думать о Революции, о том, кто будет работать во имя ее. Не время жалеть себя или друг друга. Поймите!

— По-моему, ты не прав, Иван. — Алексеев не согласился с Иваном Джабадари. — По-моему, надо выступить на суде, всем признать свое членство во Всероссийской социально-революционной организации. Поговорить об уставе ее, об идеалах со участников. Это ведь станет известно всей стране, Иван Спиридонович. Разнесется молва по России. Страна всколыхнется. А приговор все равно будет. Да приговор у них есть, небось, до суда. Наша работа теперь — все сказать на суде. Чтоб вся Россия услышала нас. Вот наша работа сейчас.

Джабадари покачал головой.

— Послушай, ты, наверное, не знаешь еще. К нам в Петропавловскую крепость приезжали адвокаты на совещание. Из всех наших заключенных в крепости я один участвовал в совещании с адвокатами. Мы решили так: каждый подсудимый будет говорить, что он находит нужным. Никого не стеснят. Но об уставе — ни слова. За устав в ответе будет только Зданович. Так выгоднее для Революции.

— Я с этим согласен, согласен. — Зданович произнес это, не глядя на других, уставившись в стену. — Я согласен и не будем больше спорить, пожалуйста.

— Вы слышали, что он сказал? Он понимает. А вы не хотите понять необходимость его поступка! — Джабадари как заведенный повторял свое.

Алексеев понял, как нелегко сейчас Джабадари, чего ему стоит настаивать на своем.

Лукашевич несколько разрядил возникшее напряжение.

— Мне кажется, мы напрасно спорим. Теоретически ты прав, Джабадари. И я хорошо понимаю готовность Здановича принести себя в жертву нашему общему делу. Но еще неизвестно, поверит ли суд в то, что никакой организации не существовало и что Зданович написал устав, только собираясь его предложить другим, чтобы создать революционную организацию. По правде говоря, я сомневаюсь, чтобы суд поверил. Посмотрим, как развернется дело. Может быть, Здановичу вовсе и не придется брать на себя авторство нашего устава.

Вошел жандарм и предложил заключенным строиться в пары. В том же порядке, в каком вели их сюда, их повели в зал суда. Зал — большой, двухсветный, с балконом для публики над длинным судейским столом, с огромным во весь рост портретом Александра II в шинели. За столиками — прокурор, многочисленные защитники, на стульях перед судом — «избранная» публика. Впрочем, среди «избранных» — родственники обвиняемых: сестра Лидии Фигнер — Вера, кузина Здановича, брат Джабадари. На балконе народ попроще, но и там Алексеев заметил две или три студенческие тужурки.

Подсудимых ввели за перегородку по правую сторону от стола судей. Шестнадцать женщин уже сидели на передней скамье. Все они обернулись, когда вошли мужчины. Плотно сжатые губы Софьи Бардиной разжались, она улыбнулась, встретившись взглядом с Петром. Было неподвижно вызывающе гордое лицо Ольги Любатович в синих очках. Чуть кивнула головой трогательно-красивая Лидия Фигнер. Три сестры Субботины выглядели так, словно сидели не в суде на скамье подсудимых, а на скамье университетской аудитории в Цюрихе.

Но среди девушек было несколько незнакомых.

Алексеев их видел впервые.

Он занял место на скамье в последнем ряду. Вскоре его внимание привлекли почетные гости суда — старики в мундирах, расшитых золотом, с бриллиантовыми украшениями.

Джабадари узнавал многих из них — запомнил по фотографиям, напечатанным в разных журналах. На ухо объяснял Потру:

— Вот тот, что сел крайним, толстый, — это канцлер, князь Горчаков. Рядом с ним министр юстиции граф Пален. А вот тот, с красноватым носом, — принц Ольденбургский… Ничего себе публика пожаловала на наш суд!

— Прошу встать! — прозвучал в зале голос. — Суд идет!

Председательское место в центре стола занял сенатор Петерс — череп голый, длинное продолговатое лицо, глаза холодные, недобрые.

Сенатор Тизенгаузен и сенатор Хвостов — члены суда, оба с бакенбардами, у Тизенгаузена — жиденькие и рыжие, у Хвостова — полуседые, пушистые. Рядом еще три члена суда — сенаторы Ренненкампф, Похвистнев и Неелов.

Позади сенаторов — сословные представители: предводители дворянства, городской голова, волостной старшина.

Началась перекличка доставленных в суд подсудимых. Все налицо. Судьи, однако, перешептываются о чем-то, и чтение обвинительного акта не начинается. Сенатор Петерс обращается в сторону сидящей перед ним избранной публики и предлагает начатьпроцесс в несколько измененном порядке. Ввиду большого числа подсудимых, а также ввиду того, что они совершали свои преступные акты в различных пунктах Российской империи, есть предложение разделить их на группы и дело каждой группы слушать отдельно. Угодно ли сторонам высказаться по этому поводу?

Прокурор Жуков нашел предложение целесообразным и согласился с ним. Защита возражала против разделения подсудимых на отдельные группы, но ничем не обосновала свое возражение. Поднял руку и попросил слова Иван Джабадари.

— Господа судьи. Что касается нас, подсудимых, то мы нисколько не возражаем против того, чтобы нас разделить на группы и каждую группу судить отдельно. По из розданного пам обвинительного акта мы уже знаем, что обвиняемся все в принадлежности к одной и той же организации. Поэтому подсудимые настаивают, чтобы в случае принятия предложения разделить на группы прокурор отказался от обвинения нас в принадлежности всех к одной и той же организации и чтобы каждого судили за отдельные, только ему принадлежащие действия!

Защитник Спасович одобрительно посмотрел на Джабадари и улыбнулся ему: «Молодец!»

Слова Джабадари явно смутили и прокурора, и суд. Возражать по существу — невозможно. Но не брать же назад обвинение в том, что все подсудимые — члены общей революционной организации.

Петерс пошушукался с Тизенгаузеном и Хвостовым и сказал во всеуслышание, что предложение разделить подсудимых на группы отклонено судом.

Суд приступает к слушанию дела.

Приступили к чтению обвинительного акта, уже хорошо знакомого каждому подсудимому. Это было долгое утомительное чтение. Подсудимые перешептывались.

Поздно вечером секретарь закончил чтение. Петерс объявил перерыв до завтра.

На другой день, 22 февраля, каждому пришлось отвечать на один и тот же вопрос: признает ли себя виновным?

Большинство отвечало: «Не признаю».

Джабадари виновным себя не признал. И добавил: «Показаний рабочих о моей вине в деле нет!»

Софья Бардина на вопрос Петерса ответила:

— По поводу своей деятельности никаких объяснений давать не желаю.

В том же духе ответил и Владимир Александров:

— Не отрицаю того, что распространял революционные идеи, но никаких показаний относительно своей деятельности давать не буду.

Дошла очередь до Петра Алексеева.

Он заявил, что отказывается от защитника и от того, чтобы давать настоящему суду какие бы то ни было показания.

Адвокат Ольхин с укором посмотрел на него.

Процедурная часть суда закончена. Сейчас должны начаться допросы подсудимых одного за другим. Но что это? Наверху, на балконе, какая-то возня, шум голосов — явная давка. Народу набралось куда больше, чем вчера, стоят в дверях, двери закрыть нельзя. Слышатся грубые голоса жандармов, кого-то выволакивают наружу.

К Петерсу подбегает жандармский майор и что-то шепчет ему на ухо. У Петерса округляются глаза, он шевелит бледными тонкими губами, ничего не понять.

Подсудимые с любопытством поднимают головы и наблюдают возню на балконе. Жандармы там на-водят порядок: они спешат, торопятся, проверяют наспех билеты, выталкивают с балкона публику. Наконец дверь на балконе закрывается, остается человек пятьдесят, не больше. Можно продолжать заседание.

Заседание продолжалось до вечера. Но только через день Джабадари сумел объяснить товарищам, что произошло 22 февраля на балконе для публики.

В камере Дома предварительного заключения, куда он был посажен, вечером 23-го числа, после очередного судебного заседания, Джабадари вдруг услыхал чей-то голос — кто-то с ним говорил через водосточную трубу.

Оказалось — голос Валериана Осинского. Он, Осинский, был на свободе, Джабадари знал это точно.

— Был до вчерашнего дня, — отвечал Осинский. Вместе с товарищем он задумал снабжать рабочую публику, не имеющую билетов на суд, поддельными. В типографии Аверкиева отпечатали несколько сот фальшивых билетов, роздали их рабочим, студентам — всем, кто сочувствовал пятидесяти подсудимым. Публика осадила балкон, вместо обычной полусотни посетителей с настоящими билетами прошло сотни две. Началась давка, жандармы догадались, что произошло, стали проверять на балконе билеты, арестовывать тех, кто предъявлял им поддельные. Со всеми попал в тюрьму и Валериан Осинский. Стал стучать в стенку — ответили. Узнал, что камера Джабадари — над ним.

Три недели тянулся процесс. Алексеев слушал показания десятков свидетелей и подсудимых — своих товарищей и думал о том, почему он на процессе по степени виновности оказался на семнадцатом месте.

Это, правда, очень нравится адвокату Ольхину, но вовсе не нравится Петру Алексееву.

Прокурор явно старается доказать, как беспочвенна вся «затея» пропагандистов, намеренно отводит крестьянам-мастеровым вторые моста в процессе. Алексеев чувствовал, что его предыдущая, досудебная жизнь революционера как бы перечеркивалась судом. Он низведен до роли малограмотного, соблазненного преступными студентами русского мужичка, мало опасного для Российской империи. Не Петру судить, насколько он опасен империи и ее правительству. Но он-то ведь знает свою роль, он-то ведь помнит, что роль эта была не из маленьких, второстепенных. О последствиях он вовсе не думает: приговор ему и другим предрешен заранее и приговор не страшит его. Но он не намерен мириться с выдуманным положением соблазненного мужичка. Если принимать кару правительства, то не ему увиливать от нее. Не прятаться за спины товарищей, отвечать — так всем отвечать!

Он выступил с замечанием по поводу обвинительного акта.

— Там сказано, что я будто бы объяснил свое пребывание в доме Корсак тем, что был приглашен какой-то женщиной ночевать. Но я никогда, нигде и никому не говорил ничего подобного!

Составитель обвинительного акта — прокурор был приперт к стене.

— Имею честь заявить особому присутствию, что в обвинительном акте действительно сказано «ночевать». Это ошибка. Алексеев утверждал при дознании, что он приходил снимать квартиру.

Отлично. Алексеев, удовлетворенный, сел.

Он не раз своими замечаниями, поправками ставил прокурора в трудное положение. Но этого было недостаточно. В нем росла потребность высказаться на суде, да так, чтобы услыхала его Россия.

Глава двенадцатая

К концу второй недели, во время обеденного перерыва в комнате с желтыми скамьями, Джабадари подошел к Алексееву.

— Дорогой, ты отказался от защитника. Хорошо. Но посмотри, каторга тебе не угрожает. Суд не придает тебе большого значения. Прокурор мало интересуется тобой. Может быть, лучше для тебя, чтоб ты воспользовался защитником хоть к концу? Можешь получить год или два года тюрьмы, и все. А, дорогой?

— Иван Спиридонович, прокурор, может, и не придает мне никакого значения, да я себе придаю. Защитника не хочу! Сам скажу речь.

Джабадари переубеждать не стал. Подумал, что хорошо, чтобы публика услышала речь не интеллигента, а рабочего человека. Куда большее впечатление это произведет: рабочий до сих пор не выступал на суде. Но справится ли Петр Алексеев с задачей? Защитники уже не раз предупреждали подсудимых, что их последние слова на суде должны быть кратки и энергичны. Существует опасность, что сенатор Петерс не даст договорить до конца, лишит слова в самом начале речи. Поэтому просили строить свои речи так, чтобы поначалу они ничем не могли раздражать председателя. Выражения посильнее оставить к концу.

Джабадари передал эти советы защитников Алексееву, предложил заранее написать свою речь и показать ему — посоветуемся потом.

Для Алексеева наступили труднейшие дни и ночи. Будущая речь не давала ему покоя. Он начинал ее на бумаге множество раз — черкал, рвал бумагу, разъяренный бегал по камере. Не годится. Не то! Не то!

Он не умеет быть кратким. То, что пишет, вовсе не выразительно. И сколько ни старается, начинает с резких, оскорбительных для суда и правительства выражений. Петерс, конечно, сразу его оборвет, лишит слова. Нет, так нельзя. Нельзя!

Он писал каждый день, возвратясь из суда, до полуночи. Он мысленно писал свою речь, сидя на скамье подсудимых, — что там происходило в зале, ужо не интересовало его. Од работал над речью во время обеденных перерывов.

— Ну, как дела у тебя? — спрашивал его Джабадари. — Будешь готов?

— Буду.

И отходил в сторону. Предпочитал оставаться наедине с собой.

Дней за пять до окончания процесса Петр сунул Джабадари несколько листков почтовой бумаги с переписанной начисто речью.

Рукопись была полна грамматических ошибок, иногда два слова в ней были слиты в одно, почерк еле разборчивый — волнение мешало Петру писать аккуратно.

Но Джабадари в рукописи Петра разобрался, выправил грамматические ошибки и отметил несколько мест, показавшихся ему длиннотами.

На вечернем заседании, сидя на скамье подсудимых, он вернул Алексееву запись, шепнул ему:

— Лучше, чем я ожидал! Отлично, мой дорогой! Замечательная получилась речь. Заучи ее наизусть. Понимаешь? Заучи ее всю.

Заучить такую длинную речь? Это оказалось еще труднее, чем составить ее. Никогда еще Петру не приходилось заучивать наизусть такой кусок прозаического письма. Когда-то заучивал стихи Некрасова, басни Крылова. Но заучивать наизусть стихи куда легче, чем заучивать прозу, хотя бы ты сам ее сочинил. Но прав Джабадари: необходимо хорошо заучить, иначе речь не произнесешь на суде.

Возвращался после суда в тюремную камеру и заучивал до полуночи, Бывало, и ночью вдруг просыпается и повторяет мысленно тот или иной кусок своей речи.

Но ведь просто заучить ее — это еще не все. Надо произнести ее выразительно. Выразительно — это ясно, четко, чтоб каждая мысль, каждое слово дошло — не до суда, нет, что там суд! — до публики в зале. Через публику — до России, до всей России!

И он принялся по ночам у себя в камере вслух репетировать речь, говорить ее, прислушивался к каждому своему слову и поправлял себя.

Во время обеденного перерыва в комнате с желтыми скамьями собрались в углу Алексеев, Джабадари, Чикоидзе, Цицианов. Сидели с обеденными мисочками в руках. Алексеев отставил свою мисочку с обедом в сторону, поднял голову и, будто бы глядя прямо на председателя сенатора Петерса, начал:

— Мы, миллионы людей рабочего населения…

Речь его текла без запинки, ясно и четко звучали слова, чем ближе к концу речи, все резче и резче. Чикоидзе попробовал сбить его — проверить, смутится ли Алексеев.

— Остановитесь, подсудимый!

Алексеев, даже не запнувшись, продолжал говорить, повышая голос, — все сказал до последнего слова.

Жандармы, стоявшие у дверей, были удивлены поведением подсудимых: те беззвучно аплодировали Алексееву.

— Ай, хорошо! — говорил Джабадари, очень довольный.

Петр обернулся к Чикоидзе и, утирая платком лицо, бросил ему:

— Ишь ты какой, хотел меня сбить! Нет, брат, теперь меня не собьешь!

— Молодец, Петруха! — улыбался ему Чикоидзе. — Молодец!

Четвертого марта Петерс предоставил слово прокурору. Для Петра наступило время мучительного ожидания. Нервы его были напряжены. Он знал, что приближается момент его выступления на суде; он больше не тревожился о том, помнит ли он свою речь, не волновался, сумеет ли произнести ее так, как надо. Но было невыносимо ожидание момента, когда он поднимется со скамьи и начнет говорить.

«Да когда же он кончит?» — нетерпеливо думал, слушая и не слыша прокурора. Но прокурор говорил с утра четвертого марта до вечера, до конца заседания, и произнес только первую половину речи.

Пятого марта на утреннем заседании прокурор продолжал свою речь. Алексеев услыхал и свое имя.

— Из крестьян, преданных суду в качестве обвиняемых по настоящему делу, Алексеев принадлежит к рабочим Петербурга, где и проживал до рождества 1874 года; в это время он появляется в Москве и может быть назван первым распространителем книг преступного содержания среди рабочих. Такие книги при посредстве Алексеева были доставлены на фабрики Шибаева и Горячева. Алексеев принимал деятельные меры к тому, чтобы познакомить лиц, поселившихся в доме Костомарова, с рабочими на московских фабриках. Между прочим, Алексеев, со своей стороны, содействовал знакомству рабочих с Федором (Чикоидзе), Василием (Георгиевским) и Михаилом (Джабадари); он же содействовал тому, чтобы книги преступного содержания распространялись между рабочими теми лицами, с которыми свелось знакомство.

Однако прокурор вовсе не назвал все фабрики и заводы, на которых Петр распространял литературу, хотя эти предприятия отлично известны следствию. Так и есть: правительство не стремится подчеркивать участие рабочих в революционной пропаганде. Вся вина — на «эмиссарах из-за границы», по выражению прокурора.

— Несмотря на значительное количество фабрик, на которых распространялись книги преступного содержания, в числе арестованных находится вообще весьма мало крестьян. По показанию свидетелей, большинство рабочих относилось несочувственно к идеям пропагандистов и книгам, распространяемым ими.

«Ладно, — думал, слушая его Алексеев. — Ладно. Послушаешь скоро меня. Услышишь, что я скажу».

И еще три дня говорить ему не пришлось. Шестого, седьмого, восьмого числа выступали защитники.

Но вот высказались и все адвокаты. Суду предстояло еще выслушать подсудимых, отказавшихся от защитников.

Первым из них говорил Филат Егоров. Алексеева его речь удивила, он не одобрил ее. Егоров, похожий на старообрядца в длиннополом синем кафтане, говорил, как христианский проповедник:

— Вы обижаетесь, когда мы осуждаем ваши порядки. Вы, пожалуй, правы, потому что спаситель сказал: «Не судите, да не судимы будете». Но если эти слова относятся к нам, они должны относиться и к вам. Так зачем же вы меня судите, если вы христиане? Я думаю, что вас также будут судить, но ле здесь, а там (он поднял руку кверху)… на страшном суде господнем.

Иной была речь Семена Агапова.

— …Я рабочий. Я с малолетства жил на фабриках и на заводах… Я много думал о средствах улучшения быта рабочих и наконец сделался пропагандистом. Цель моей пропаганды заключалась в том, чтобы подготовить рабочих к социальной революции, без которой им, по моему мнению, никогда не добиться существенного улучшения своего положения. Я не раскаиваюсь в своих поступках, я твердо убежден в том, что не сделал ничего дурного, а только исполнил свой долг, долг честного рабочего, всей душой преданного интересам своих бедных замученных собратьев!

«Вот это — по-нашему. Молодец!» — одобрил его Алексеев.

После обеденного перерыва слово предоставлено Бардиной. Она говорила так спокойно, будто мирно беседовала с судьями. Речь ее сводилась к опровержению обвинений в разрушении основ частной собственности, семьи, государства…

— Признаю, что каждый человек имеет право на собственность, обеспеченную его личным производительным трудом, и что каждый человек должен быть полным хозяином своего труда и его продукта. И скажите после этого, я ли, имея такие взгляды, подрываю основы собственности или тот фабрикант, который, платя рабочему за одну треть его рабочего дня, две трети берет даром? Или тот спекулятор, который, играя на бирже, разоряет тысячи семейств, обогащаясь за их счет, сам не производя ничего?..

…Относительно семьи я также не знаю, подрывает ли ее тот общественный строй, который заставляет женщину бросать семью и идти для скудного зара-ботка на фабрику, где неминуемо развращаются и она и её дети; тот строй, который вынуждает женщину вследствие нищеты бросаться в проституцию и который даже санкционирует эту проституцию, как явление законное и необходимое во всяком благоустроенном государстве; или подрываем семью мы, которые стремимся искоренить эту нищету, служащую главнейшей причиной всех общественных бедствий, в том числе и разрушения семьи?

…Преследуйте нас, как хотите, но я глубоко убеждена, что такое широкое движение, продолжающееся уже несколько лет кряду и вызванное, очевидно, самим духом времени, не может быть остановлено никакими репрессивными мерами…

В этот момент председатель суда сенатор Петерс перебил Софью Бардину:

— Нам совсем не нужно знать, в чем вы так убеждены.

Бардина заканчивала свою речь:

— …Я убеждена еще в том, что наступит день и наше сонное и ленивое общество проснется и стыдно ему станет, что оно так долго позволяло безнаказанно топтать себя ногами, вырывать у себя своих братьев, сестер и дочерей и губить их за одну только свободную исповедь своих убеждений. И тогда оно отомстит за нашу гибель… Преследуйте нас — за вами пока материальная сила, господа, но за нами сила нравственная, сила исторического процесса, сила идеи, а идеи — увы! — на штыки не улавливаются!..

Когда Бардина кончила, минуту в зале стояла напряженная тишина. Петерс еще не успел назвать имя следующего подсудимого и только пришел в себя, как тишина была нарушена взрывом аплодисментов.

Более всего, с особенным неистовством аплодировала публика на балконе. Но и в зале, внизу, в рядах для избранной публики, тут и там вспыхнул шум одобрения — речь произвела ошеломляющее впечатление. Петерсу пришлось долго звонить в колокольчик, долго кричать, прося публику успокоиться, прежде чем воцарился порядок.

— Слово предоставляется подсудимому Здановичу.

Зданович был краток, сдержан и убедителен.

Речь свою он закончил словами:

— Одна народная партия имеет будущее как потому, что представляет интересы большинства, так и потому, что она одна стоит на высоте развития передовых идей нашего времени. Она сильна, сильна единством, чистотой своих принципов, самоотверженностью своих членов. Победа ее несомненна. Первые жертвы, гибель многих ее членов еще более придают ей силы и нравственного достоинства. Я глубоко верю в победу народа, в торжество социальной революции!

Снова аплодисменты. И снова Петерс отчаянно звонит в колокольчик.

— Слово — подсудимому Алексееву!

Петр почувствовал легкое ободряющее прикосновение руки Джабадари.

«Чего он боится? — мелькнула мысль. — Вот чудак Джабадари. Волнуется больше меня».

Он неторопливо поднялся. В последний момент заметил в руках у Чикоидзе начисто переписанную свою речь: если Петр забудет ее, запнется, Чикоидзе подскажет. Но в памяти Петра его речь осветилась вся сразу от первого до последнего слова. Он помнил ее всю разом. Был уверен в себе. Начал ровно, не поднимая голоса, старался говорить как можно спокойнее. Голос поднимет к концу, когда можно никого не бояться, когда будет убежден в том, что доскажет все, что хотел, что должен сказать.

Чикоидзе жестом показал ому: подойди к краю. Петр перешагнул через ноги Чикоидзе и пододвинулся вплотную к перегородке. Вцепился в нее двумя руками, поднял голову, глянул в лицо председателя Петерса, заговорил, не отрывая глаз от него. Будто только для одного Петерса говорил.

— Мы, миллионы людей рабочего населения, чуть только станем сами ступать на ноги, бываем брошены отцами и матерями на произвол судьбы, не получая никакого воспитания за неимением школ и времени от непосильного труда и скудного за это вознаграждения. Десяти лет, мальчишками, нас стараются проводить с хлеба долой на заработки. Что же нас там ожидает? Понятно, продаемся капиталисту на сдельную работу из-за куска черного хлеба… Питаемся кое-чем, задыхаемся от пыли и испорченного, зараженного разными нечистотами воздуха; спим где попало — на полу, без всякой постели и подушки в головах, завернутые в какое-нибудь лохмотье… В таком положении некоторые навсегда затупляют свою умственную способность и не развиваются нравственные понятия, усвоенные еще в детстве; остается все то, что только может выразить одна грубо воспитанная, всеми забитая, от всякой цивилизации изолированная, мускульным трудом зарабатывающая хлеб рабочая среда.

Вот что нам, рабочим, приходится выстрадать под ярмом капиталиста в этот детский период! И какое мы можем усвоить понятие по отношению к капиталисту, кроме ненависти. Под влиянием таких жизненных условий с малолетства закаляется у нас решимость до поры терпеть с затаенной ненавистью в сердце весь давящий нас гнет капиталистов и без возражений переносить все причиняемые нам оскорбления. Взрослому работнику заработную плату довели до минимума; из этого заработка все капиталисты без зазрения совести стараются всевозможными способами отнимать у рабочих последнюю трудовую копейку и считают этот грабеж доходом. Самые лучшие для рабочих из московских фабрикантов, и то сверх скудного заработка эксплуатируют и тиранят рабочих следующим образом… Рабочие склоняются перед капиталистом, когда им по праву или по по праву пишут штраф, боясь лишиться куска хлеба, который достается им 17-часовым дневным трудом. Впрочем, я не берусь описывать подробности всех злоупотреблений фабрикантов, потому что слова мои могут показаться неправдоподобными для тех, которые не хотят знать жизни работников и не видели московских рабочих, живущих у знаменитых русских фабрикантов: Бабкина, Гучкова, Бутикова, Морозова и других…

Петерс перебил Алексеева:

— Это все равно, вы можете этого не говорить.

— Да, действительно все равно! — продолжал Алексеев. — Везде одинаково рабочие доведены до самого жалкого состояния. 17-часовой дневной труд — и едва можно заработать 40 копеек! Это ужасно! При такой дороговизне съестных припасов приходится выделять из этого скудного заработка на поддержку семейного существования и уплату казенных податей! Нет! При настоящих условиях жизни работников невозможно удовлетворять самым необходимейшим потребностям человека. Пусть пока они умирают голодной, медленной смертью, а мы скрепя сердце будем смотреть на них до тех пор, пока освободим из-под ярма нашу усталую руку, и свободно можем тогда протянуть ее для помощи другим! Отчасти все это странно, все это непонятно, темно и отчасти как-то прискорбно, а в особенности сидеть на скамье подсудимых человеку, который чуть ли по с самой колыбели всю свою жизнь зарабатывал 17-часовым трудом кусок черного хлеба. Я несколько знаком с рабочим вопросом наших собратьев-западников. Они во многом не походят на русских: там не преследуют, как у нас, тех рабочих, которые все свои свободные минуты и много бессонных ночей проводят за чтением книг; напротив, там этим гордятся, а об нас отзываются как о народе рабском, полудиком. Да как иначе о нас отзываться? Разве у нас есть свободное время для каких-нибудь занятий? Разве у нас учат с малолетства чему-нибудь бедняка? Разве у нас есть полезные и доступные книги для работника? Где и чему они могут научиться? А загляните в русскую народную литературу! Ничего не может быть разительнее того примера, что у нас издаются для народного чтения такие книги, как «Бова-королевич», «Еруслан Лазаревич», «Ванька-Каин», «Жених в чернилах и невеста во щах»… Я думаю, каждому известно, что у нас в России рабочие все еще не избавлены от преследований за чтение книг, а в особенности если у него увидят книгу, в которой говорится о его положении, — тогда уж держись! Ему прямо говорят: «Ты, брат, не похож на рабочего, ты читаешь книги». И страннее всего то, что и иронии не заметно в этих словах, что в России походить на рабочего — то же, что походить на животное. Господа! Неужели мы не видим, как вокруг нас все богатеют и веселятся за нашей спиной? Неужели мы не можем сообразить и понять, почему это мы так дешево ценимся и куда девается наш невыносимый труд? Отчего это другие роскошествуют не трудясь, и откуда берется ихнее богатство? Неужели мы не знаем, как медленно и нехотя решался вопрос о введении сельских школ для образования крестьян, и не видим, как сумели это поставить? Неужели нам по грустно и не больно было читать в газетах высказанное мнение о найме рабочего класса? Те люди, которые такого мнения о рабочем народе, что он нечувствителен и ничего не понимает, глубоко ошибаются. Рабочий же народ, хотя и остается в первобытном положении и до настоящего времени не получает никакого образования, смотрит на это как на временное зло, как и на самую правительственную власть, временно захваченную силой и только для одного разнообразия ворочающую все с лица да наизнанку. Да больше и ждать от нее нечего! Мы, рабочие, желали и ждали от правительства, что оно не будет делать тягостных для нас нововведений, не станет поддерживать рутины и обеспечит материально крестьянина, выведет нас из первобытного положения и пойдет скорыми шагами вперед. Но увы! Если оглянемся назад, то получаем полное разочарование, и если при этом вспомним незабвенный день для русского народа, день, в который он с распростертыми руками, полный чувства радости и надежды обеспечить свою будущую судьбу, благодарил царя и правительство, — 19 февраля. И что же! И это для нас было только одной мечтой и сном!.. Эта крестьянская реформа 19 февраля 61 года, реформа «дарованная», хотя и необходимая…

Ледяными глазами Петерс глянул на Алексеева и перебил его:

— Подсудимый, вы говорите о таких предметах, которые не имеют отношения к делу. Если имеете сказать что-нибудь относящееся к вашей защите, то скажите. А то, что вы говорите сейчас, не есть дело суда.

Алексеев заметил, что те явления, которые совершались в России, известны каждому.

— Я хотел, чтобы правительство подумало серьезно о рабочем народе…

Петерс сделал нетерпеливое движение узкой сухой рукой:

— Это во дело суда.

— Хорошо. Я постараюсь обобщить и закончить свою речь.

Чикоидзе испугался, что Петерс смутит Петра и он забудет, о чем собирался говорить. Он попробовал шепотом подсказать Петру продолжение, но это было излишне.

Алексеев, ничуть не смущенный, продолжал так, словно Петерс его вовсе не перебивал.

— Реформа «дарованная», хотя и необходимая, но не вызванная самим пародом, не обеспечивает самые необходимые потребности крестьянина. Мы по-прежнему остались без куска хлеба с клочками никуда не годной земли и перешли в зависимость к капиталисту. Именно, если свидетель, приказчик фабрики Носовых, говорит, что у него за исключением праздничного дня все рабочие под строгим надзором и не явившийся в назначенный срок на работу не остается безнаказанным, а окружающие ихнюю сотни подобных же фабрик набиты крестьянским народом, живущим при таких же условиях, — значит, они все крепостные! Если мы, к сожалению, нередко бываем вынуждены просить повышения пониженной самим капиталистом заработной платы, нас обвиняют в стачке и ссылают в Сибирь, — значит, мы крепостные!..

Петерс, смотря прямо перед собой, убеждался, что речь Алексеева производит ошеломляющее впечатление на публику, да и не только на публику в зале. Даже на жандармов, стоящих за скамьей подсудимых. С ужасом чувствовал, что эта необычная речь сковывает его движения, парализует его, что нечего возразить на нее. Чем тверже и убедительнее говорил Алексеев, чем неопровержимое было каждое его слово, тем яростнее ненавидел его сенатор Петерс. Отчетливо что-то внутри самого сенатора подсказывало ему, что Алексеев, в сущности, прав, что правда его страшна для общества, для Российской империи, лично для него, сенатора Петерса. Мучительно хотелось, чтобы Алексеев сказал что-нибудь такое, из-за чего легко обвинить его в нарочитой лжи, выдумке, передержке. По ничего такого Алексеев по говорил.

Он выступал личным и неуязвимым врагом сенатора Петерса. Он словно знал, что Петерсом получены высочайшие указания придать «процессу 50-ти» характер разоблачительный, показать всей России, да и не только России — Европе! — что у нас нет почвы для революции. Но подсудимые, и этот Алексеев особенно, не дают суду возможности выполнить царские указания.

Петерс понимал, что обязан прервать Алексеева, должен заткнуть ему рот, заставить его замолчать. Он ловил умоляющие взгляды прокурора, но в этот момент, словно схваченный и прижатый к стене противником, был не в силах собраться, остановить подсудимого, прервать.

«Боже мой, не болен ли я? Что со мной? Что со мной?» — через силу рука его потянулась к колокольчику на столе.

И не дотянулась. Похоже, подсудимый сам почему-то прервал себя. Ах, если бы — насовсем!

Петр остановился и замолчал. То ли позабыл на минуту, что там дальше говорится у него в записи его речи, то ли просто передохнул — сделал паузу. Он вдруг услышал вокруг себя неправдоподобную тишину, не было слышно даже людского дыхания. Оторвал глаза от бледного неподвижного лица сенатора Петерса, увидал вытянутые окаменевшие лица жандармов за спинами подсудимых и взволнованное его паузой обросшее бородой лицо Джабадари.

«Чего он волнуется? Я вовсе ничего не забыл».

— Если мы вынуждены оставить фабрику и требовать расчета вследствие перемены доброты материала и притеснения от разных штрафов, нас обвиняют в составлении бунта и прикладом солдатского ружья приневоливают продолжать у него работу, а некоторых как зачинщиков ссылают в дальние края, — значит, мы крепостные! Если из нас каждый отдельно не может подавать жалобу на капиталиста и первый же встречный квартальный бьет нас в зубы кулаком и пипками гонит вон, — значит, мы крепостные!

«Господи, да ведь он в общем прав! — думал в этот момент флигель-адъютант Кладищев, сидя среди избранной публики. — У них, как послушать его, каторга, а не жизнь. Ведь я говорил в свое время, что нельзя освобождать русских крестьян от помещиков. Право, надо было только несколько улучшить их положение, чтоб им сытнее жилось. И нам, и крестьянам было бы лучше…»

— Из всего вышесказанного, — говорил между тем Алексеев, — видно, что русскому рабочему народу остается надеяться самим на себя и не от кого ожидать помощи, кроме как от одной нашей интеллигентной молодежи…

Здесь прокурор Жуков вопросительно посмотрел на Петерса. Неужели господин председатель и подобные выражения простит подсудимому?

Но Петерс не замечал вопросительного взгляда прокурора. Бледный, с трясущейся нижней челюстью, он вскочил, зазвонил в колокольчик и закричал на весь зал:

— Молчать! Сейчас же замолчите, подсудимый!

«Напрасно кричит председатель, — думал Кладищев. — Криком тут не поможешь. Глупо. Да и публика, кажется, на стороне подсудимых».

Петр Алексеев и не собирался молчать. Речь его подходила к концу. Ну что ж, теперь можно повысить голос — надо перекричать председателя. И надо спешить: чего доброго, еще распорядится удалить из зала.

Он крепче вцепился обеими руками в барьер, как бы готовясь упираться, если вздумают его выводить. Голос его зазвучал выше и громче:

— Она одна братски протянула к нам свою руку. Она одна откликнулась, подала свой голос на все слышанные крестьянские стоны Российской империи. Она одна до глубины души прочувствовала, что значат и отчего это отовсюду слышны крестьянские стоны. Она одна не может холодно смотреть на этого изнуренного, стонущего под ярмом деспотизма угнетенного крестьянина. Она одна, как добрый друг, братски протянула к нам свою руку и от искреннего сердца желает вытащить нас из затягивающей пучины на благоприятный для всех стонущих путь. Она одна, не опуская руки, ведет нас, раскрывая все отрасли для выхода всех наших собратьев из этой лукаво построенной ловушки, до тех пор, пока не сделает нас самостоятельными проводниками к общему благу народа. И она одна неразлучно пойдет с нами до тех пор, пока подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда…

Петерс стоял и отчаянно звонил в колокольчик, охрипшим голосом старался перекричать Алексеева:

— Молчать! Подсудимый, замолчите сию минуту! Алексееву осталось произнести последнюю фразу. Он вобрал в себя воздух и шумно выдохнул последние слова речи:

— …И ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!

Председатель еще что-то кричал, колокольчик в его руке продолжал звонить — не иначе, как Петерс опасался, что Алексеев скажет что-то еще. Но Алексеев сказал все, что хотел сказать. Он не сразу опустился на место между Джабадари и Чикоидзе. Все еще стоял, переводя дух, словно после продолжительного бега. С трудом оторвал руки от барьера, сел, — его трясло, будто болел лихорадкой. Он слышал долго несмолкаемый грохот аплодисментов и наверху, на балконе, и в центре зала. Сначала Петерс обратил свой гнев на зал, требовал тишины, но его крики тонули в общем шуме, вспыхнувшем тотчас после окончания речи Петра.

К Алексееву со всех сторон тянулись руки его товарищей по скамье подсудимых, руки защитников, поздравлявших его.

Защитник Спасович взволнованно говорил, обращаясь ко всей многолюдной скамье подсудимых:

— Господа, Алексеев — настоящий трибун! Это была речь настоящего народного трибуна!

Петр воспринимал успех своей речи словно во сне. Видел лица и не узнавал их. Видел протянутые к нему руки, и не было сил ответить пожатием.

Петерс между тем, не добившись тишины в зале, объявил перерыв. Все сидевшие за судейским столом и почетные гости поднялись и торопливо ушли.

В перерыве Вере Фигнер дозволили свидание с ее сестрой Лидией. Вера успела сообщить, что только что к ней подошел флигель-адъютант его величества Кладищев и просил ее передать всем подсудимым-женщинам, что если будет предпринята попытка освобождения их, то он, Кладищев, дает на это десять тысяч рублей. А защитник Бардовский вручил Вере Фигнер 900 рублей на нужды всех заключенных. Жена доктора Белоголового передала на те же нужды 800 рублей.

Но это было еще не все. Государственный канцлер князь Горчаков считает большой ошибкой устройство такого процесса открытым и гласным. Вместо посрамления социалистов получилось их возвеличение, проявлены огромные симпатии к подсудимым. Все находятся под впечатлением алексеевской речи…

Приговор ждали через несколько дней. Утром Алексеев спал в своей камере дольше обычного, как после болезни. Разбудил его в семь утра стук двери; вошел надзиратель и дежурный солдат, нагруженные какими-то пакетами.

— Вот, принимайте. Вам прислали.

И вывалил на столик пакеты с жареной дичью, фруктами, бельем.

Что такое? Кто прислал? Неизвестно.

Алексеев умыться еще не успел — снова надзиратель и снова пакеты: табак, сигары, жареные поросята, индейки, платье, конфеты, печенье.

— Да я за всю жизнь столько не съем! — дивился Петр.

В ожидании приговора всем разрешили сойтись вместе у Алексеева; от тюремного завтрака отказались, только спросили чай. Надзирателя ублажили, угостив его.

Алексеев шутил:

— Наконец-то и сам отведал сластей, которыми питаются богатеи. Чего доброго, если бы меня всегда так кормили, пожалуй, я и не произнес бы своей речи!

— Погоди, погоди, — пророчил ому Джабадари. — Еще и не то будет, когда прочтут твою речь на Руси!

Еще через день Алексееву вручили вскрытый конверт; на конверте обратный адрес: «От Н. А. Некрасова».

«То есть как — от Некрасова? От какого Некрасова, — не понимал Алексеев, еще не заглядывая в конверт. — Мне от Некрасова? Не может быть этого… От поэта Некрасова?!»

И вытащил из конверта листок бумаги с переписанным мелким, но четким почерком стихотворением.

Смолкли честные, доблестно павшие,

Смолкли их голоса одинокие,

За несчастный народ вопиявшие,

Но разнузданы страсти жестокие.

Вихорь злобы и бешенства носится

Лад тобою, страна безответная.

Все живое, все доброе косится…

Слышно только, о ночь безрассветная,

Среди мрака, тобою разлитого,

Как враги, торжествуя, скликаются,

Как на труп великана убитого

Кровожадные птицы слетаются,

Ядовитые гады сползаются![1]

Алексеев едва дождался часа обеда, когда всех заключенных собирали вместе.

— Братцы! — встретил он их. — Братцы! Невероятная новость! Я получил стихи от самого Некрасова! Он сам их прислал. Сюда, в тюрьму!

Когда их всех снова ввели в судебный зал, чтобы прочесть приговор, Лидия Фигнер показала стихи известного поэта Полонского. Получила их от сестры своей Веры. Вера сказала, что стихи эти посвящены Лидии и ходят уже по рукам.

Что мне она! — не жена, не любовница

И не родная мне дочь,

Так отчего ж ее доля проклятая

Ходит за мной день и ночь?

Словно зовет меня, в зле неповинного,

В суд отвечать за нее —

Словно страданьем ее заколдовано

Бедное сердце мое.

Вот и теперь, мне как будто мерещится

Жесткая койка тюрьмы,

Двери с засовами, окна под сводами,

Мертвая тишь полутьмы;

Из полутьмы этой смотрят два знойные

Глаза без мысли и слез,

Не шевелятся ни губы, ни смятые

Космы тяжелых волос,

Не шевелится ни локоть, ни тощие

Руки на тощей груди,

Слабо прижатые к сердцу, без трепета

И без надежд впереди,—

Сколько же лет ей? Семнадцать неужели?

Правда ли, — мне говорят,—

Что эта девушка, в счастья не жившая,

Что ей не верят и мстят,—

Мстят ей за бедность ее без смирения,

Мстят за свободу речей,

Мстят ей за страстный порыв нетерпения,

Мстят за любовь без цепей…

— Право, это не обо мне одной, — говорила Лидия подругам. — Право, это обо всех нас, обо всех, господа!

— Встать! Суд идет! — раздался голос команды.

Приговор суда читался долго, но на этот раз Алексееву не пришлось дожидаться, как при чтении обвинительного акта или при речи прокурора, когда же будет названа и его фамилия. Он понял, что после произнесенной им речи переместился в первый ряд подсудимых и в первом ряду стал первым. Только двоих — его, Петра Алексеева, и князя Цицианова суд приговорил к десяти годам каторжных работ в крепостях. Софья Бардина и Ольга Любатович получили по девять лет каторжных работ на заводах. Георгий Зданович — шесть лет. Иван Джабадари — пять лет…

Все остальные — столько же или меньше.

Сенатор Петерс, едва держась на ногах, покинул председательское место суда. Служитель под руку довел старого сенатора до кареты.

Приговор вынесен, подсудимые получили все по заслугам. Ненавистный Алексеев, разумеется, больше всех. Но у Петерса нет уже сил.

Никто не знает, что только вчера, накануне вынесения приговора, павший духом от того, что «развенчать революционеров» не удалось, он в письме к другу жаловался на свою судьбу:

«…Я чувствую себя крайне утомленным не только физически, но и умственно, не говоря уже о нравственных страданиях, причиняемых необходимостью произносить жестокие приговоры по букве закона…»

Письмо с жалобой сегодня утром отправлено. Через несколько дней Петерс подосадует, что отправил его.

Друг, разумеется, не выдаст. Но мало ли что! Не дошло бы до государя, что Петерс жалуется на букву закона.

Что это было с ним?.. Минутная слабость… Ничего, Петерс докажет, что он тверд и неумолим, как прежде.

Необходимо спасать империю.

Глава тринадцатая

Женщин еще не увели из зала судебных заседаний. Джабадари через скамьи потянулся к Софье Бардиной и стал умолять ее подать «на высочайшее имя» просьбу о смягчении участи.

— Все вы должны это сделать, дорогая! Нельзя иначе. Мы вас просим об этом!

Родственники осужденных женщин вместе с защитниками стали уговаривать их немедленно подать ходатайство о смягчении участи.

— Каторгу никто из вас не вынесет, поймите!

— Мы подумаем, посоветуемся.

— Думать некогда, Софья Илларионовна! Ради бога, соглашайтесь немедленно.

Женщины согласились.

Согласилась и часть осужденных мужчин.

Алексеев, Джабадари, Зданович, Цицианов и Кардашов отказались даже обсуждать этот вопрос. Подавать ходатайство на высочайшее имя? Никогда! Ни за что! Женщины — дело другое.

Когда после объявления приговора осужденных стали выводить из зала суда — сначала женщин, потом мужчин, — в зале и на балконе раздались аплодисменты, с балкона на их Головы полетели цветы…

5 апреля объявили решение царя. Все женщины освобождены от каторги. Лишив всех прав, их ссылают на вечное поселение в Сибирь. Изменен приговор и четырем рабочим.

Мать Здановича от своего имени подала ходатайство о помиловании ее сына. На ее прошении III отделение написало, что Зданович — один из главных пропагандистов, положивших основание революционному сообществу.

Прошение матери осужденного не имело последствий.

Осужденные все еще оставались в Доме предварительного заключения. Порядки были не очень строги. Они общались между собой.

Петр Алексеев на время затворился в себе. О том, что его не сегодня-завтра отправят на каторгу, как-то не думалось. Весть, что женщинам каторгу заменили ссылкой в Сибирь, обрадовала его и тотчас вызвала мысль о судьбе Прасковьи Ивановской. Где она? Что с ней?

Иногда Джабадари сообщал Петру новости с воли: речь Петра напечатана типографски, читают ее по всей России. Петр Алексеев ныне знаменит на всю страну. Петр, твоей речью зачитывается Россия! Ты совершил великое дело, Петр!

Было приятно знать, что речь не пропала даром, народ услышал ее. И подумал о том, дойдет ли его речь до Прасковьи, знает ли она, что ученик ее не согнулся, не отступил, выстоял до конца.

Он старался воскресить в памяти звук ее голоса. Иногда забывался и начинал вслух говорить с ней, представляя ее себе, видя в воображении. Узнать бы, где Прасковья Ивановская, написать бы ей. Получить бы ответ от нее.

Дни проходили за днями, недели за неделями. Петр стал чуть спокойнее. Начал читать.

И чего они ждут? Отчего не отправляют его?

В начале июня — неожиданное послабление: осужденным разрешено выходить на получасовую прогулку по пять-шесть человек. Сегодня одни спутники, завтра — другие. Да так ведь и лучше: увидишь всех товарищей по процессу.

Через два дня после распоряжения встретился в тюремном дворе с Бариновым. Пошли рядом.

— И чего нас не отправляют? — спрашивал Алексеев, не рассчитывая на ответ. — Уж отправили бы поскорее.

— Не до нас, должно быть. Заняты очень войной.

— Какой войной? Ты что? — Алексеев даже остановился на месте, перестал вышагивать по Двору.

— Да ты не знаешь еще? А я на первой общей прогулке слыхал. Россия-то ведь Турции войну объявила. И на Кавказе воюем, и на Балканах. А я думал, ты знаешь.

— Первый раз слышу. Воюем давно или подавно?

— Месяца два, почитай.

— Ну и ну! — сбавив голос, Алексеев добавил: Баринов, а оно, может, и к лучшему, а?

— К лучшему? Людей убивают к лучшему?

— Да не то, что людей убивают, к лучшему. Это, что и говорить, из бед беда. А вот если турки наших побьют, то, может, Россия всколыхнется, а? Может, всеобщий бунт, а, Баринов?

— Навряд ли, я думаю. Русские скорее турок побьют.

— Все одно, народ думать начнет.

Сколько ни пытался еще узнать о войне — как идет, кто кого бьет, в каких именно воюют местах и что говорит народ, — ничего не узнал.

Наконец принесли царский приказ: отправить всех установленным порядком, за исключением Петра Алексеева, Джабадари, Здановича и Кардашова. Их было предписано поместить «в одну из каторжных тюрем Харьковской губернии с содержанием там в строгом одиночном заключении».

Алексееву сообщили:

— Ты назначен в Ново-Белгородскую тюрьму под Харьковом с содержанием в одиночке.

Алексеев опешил: это что — царская «милость» ему? Милость, которую он не просил? Или, напротив, царский гнев против рабочего человека? Быть может, в этой каторжной тюрьме хуже, чем на сибирской каторге? И то сказать — в одиночном заключении! Без людей! В Сибири на каторге хоть с людьми будешь жить. А тут…

Ново-Белгородская каторжная тюрьма выстроена была при Александре II. Заключались в нее особо важные преступники. Называлась она Центральной, или «централкой».

Алексеева увезли из Дома предварительного заключения в Петербурге. Это было долгое, мучительное путешествие в тюремном вагоне.

Холодной осенней ночью поезд остановился, не дойдя до города Харькова. Тюремный вагон отцепили. Поезд отправился дальше на юг, вагон с арестантами остался возле маленького полустанка. Вывели из него заключенных по одному. Провели к тройкам, ожидавшим на дороге, усадили каждого между двумя жандармами и повезли в селение Печенега. Тройки, проехав спящее селение, свернули на боковую улицу, остановились у глухих железных ворот. Над воротами на большой черной доске в тусклом свете желтого фонаря Петр разобрал надпись: «Ново-Белгородская каторжная центральная тюрьма».

Ворота распахнулись. Жандармы стали вводить привезенных арестантов.

Петра ввели в камеру длиною в пять шагов, шириною в два с половиной шага. У стены прикреплена деревянная койка с плоским матрацем. У противоположной стены приколочен столик чуть поболе квадратного аршина. Возле столика деревянная табуретка. Рядом железный ящик — параша. Напротив входной двери небольшое продолговатое окно с двумя рядами стекол, нижний ряд снаружи замазан серой краской. Дверь обита листовым железом. В двери квадратное отверстие закрыто запертой форточкой. Над дверьми сквозная в коридор амбразура, в ней на ночь поставлена керосиновая лампочка.

Петр, как ввели его в камеру, повалился на койку — спать.

Он так устал, что не успел проследить, куда посадили товарищей, привезенных вместе с ним.

В шесть утра надзиратель стал отпирать камеры, — заключенные выносили параши, подмотали полы, вытирали пыль. Вот тут, вынося парашу из камеры, Петр заметил, как Джабадари входил в свою камеру в самом углу коридора.

— Иван! — только и успел выкрикнуть Петр, но надзиратель втолкнул Джабадари в камеру, захлопнул дверь и, обратясь к Петру, грозно предупредил его, что разговаривать заключенным друг с другом здесь запрещается.

В 12 часов Петру подали бачок пустых щей. В щах плавали листики затхлой капусты и несколько крохотных кусочков сала. Ко щам — несколько ложек каши-размазни. Сварена она была из дурно ободранного ячменя, в каше попадался мышиный помет.

Щи Петр съел. Кашу не смог.

Знал, что тут поблизости от него — Джабадари и Зданович, но ни разу больше не видел ни того, ни другого. Книг в Ново-Белгородской тюрьме не давали. Алексеев понял, что каторжная тюрьма страшнее каторги в рудниках на Каре. Изо дня в день твои собеседники — серые каменные стены. Дневного света не видишь, разве на получасовой прогулке.

Шли дни, недели и месяцы, невыносимо похожие один на другой. Чтобы не сойти с ума, Петр пробовал припоминать книги, читанные им давно. Припоминал встречи с людьми. Мысленно говорил с Прасковьей.

Наступил июль 1878 года. Как-то утром, возвращаясь с пустой парашей, Джабадари проходил мимо одной из камер и что-то сказал через дверь. Надзиратель услышал, стал кричать, топать ногами, ругать Джабадари.

— Вы по имеет права кричать на меня. Можете жаловаться! — сказал Джабадари.

Надзиратель выхватил револьвер. В ту же минуту изо всех камер раздались крики заключенных, слышавших разговор Джабадари и надзирателя.

Надзиратель сунул револьвер в карман, а Джабадари сказал ему, что если условия в тюрьме не изменятся, то шестеро одиночников уморят себя голодом. Алексеев, Рыбицкий, Зданович, Сиряков и Долгушин подтвердили его слова.

Смотритель выслушал их и пожал плечами. Он не допускал мысли, что человек в состоянии намеренно умертвить себя.

Алексеев, Джабадари, Долгушин, Рыбицкий, Сиряков и Зданович перестали принимать пищу.

Первые дни пищу, от которой отказывались заключенные, уносили обратно. С третьего дня стали оставлять ее в камерах. Заключенные к ней не притрагивались. Смотритель перепугался: черт их знает, этих безумцев, еще, правда, уморят себя!

В тюрьму приехали советник губернского правления и инспектор врачебного управления. Поначалу принялись уговаривать заключенных, под конец пригрозили накормить их силой.

Заключенные упорствовали. Пищу не принимали.

Через неделю после начала голодовки всем сообщили, что их требования будут удовлетворены. Им дадут книги, позволят принимать пищу с воли, дадут физическую работу.

Заключенные стали есть. Пища была лучше, чем прежде.

Когда немного поправились, начали ходить, убедились, что обещания удовлетворить их требования — ложь.

В марте 1879 года в тюрьме перехватили письмо Здановича: он предлагал начать войну с тюремным режимом, для начала убить смотрителя.

В письме — приписка рукою заключенного Кардашова. Оба — Зданович и Кардашов были немедленно лишены права переписки, а Зданович, к тому же, закован в кандалы.

«Война», объявленная Здаиовичем, принесла поражение в самом начале.

Режим продолжал неистовствовать. Все чаще коридор тюрьмы оглашался воем сошедшего с ума заключенного. Все более коридор одиночников стал походить на больницу для умалишенных.

Петр писал дневник. Четыре объемистые тетради, полученные им с воли, заполнялись день ото дня записями того, что видел и слышал в тюрьме, что переносил в ее стенах.

Он описал в дневнике медленное умирание и смерть заключенного Александра Дьякова. Дьяков судился еще в 1875 году в Петербурге за пропаганду в войсках. В Ново-Белгородской тюрьме заболел чахоткой. Умирающего каждый день выводили на прогулку двое тюремщиков. Его подхватывали под руки, выволакивали на тюремный двор. Белый как полотно, с воспаленными глазами, облитый потом, Дьяков валился на скамью. Голова его бессильно свешивалась со скамьи. Руки, скрещенные на животе, были прозрачны.

Все время прогулки Дьяков лежал на скамье напротив окон тюрьмы, — заключенные с ужасом смотрели на него из своих камер.

Однажды в прогулочный час Дьякова не было на скамье. Он накануне вечером умер — задохнулся в «централке».

Петр чувствовал себя летописцем жизни тюрьмы. Записывал все, что мог разглядеть через форточку в окне своей камеры во дворе тюрьмы. Все, что доносилось до его слуха из тюремного коридора.

«Люди должны узнать, — думал он. — Надо им рассказать».

Записывал все старательно.

Между тем в правительстве произошли перемены. Появился и стал «популярничать» Лорис-Меликов; он всячески подчеркивал свой «либерализм». Недавно назначен был на пост начальника Верховной распорядительной комиссии, несколько позже — министром внутренних дел. Ill отделение и корпус жандармов подчинялись ему. Прославился тем, что маскировал борьбу с революцией либеральной фразеологией.

Вскоре после его назначения департамент полиции разрешил отправить нескольких политических каторжан из ново-белгородской «централки» в Сибирь на каторгу.

Петр Алексеев попал в число нескольких. Зданович также переводился в Сибирь.

Наступила осень 1880 года. По сибирским дорогам в снежную зиму не повезешь даже каторжных. Зиму всем предстояло переждать в Мценской тюрьме.

До тюрьмы в городе Харькове ехали на почтовой тройке, окруженные жандармами. В Харькове — общая камера, теснота, духота. Но в Харькове провели только одну ночь. На другой день посадили всех в тюремный вагон; поезд повез их на север до города Мценска Орловской губернии. В поезде ночь без сна: из Ново-Белгородской тюрьмы только Алексеев и Зданович вышли крепкими и здоровыми. Только они одни могли свободно передвигаться, пости вещи, только они сохранили силы душевные. Ночью в вагоне раздавались то тут, то там плач, стоны, люди впадали в истерику. Зданович садился у изголовья больных, пытался их успокаивать. Петр кормил и поил, убирал за ними.

Только и успел перекинуться несколькими словами со Здановичем: оба, не отдыхая, помогали всю ночь своим спутникам.

— Ты о войне слыхал? — спросил Зданович.

— Слыхал еще в Петербурге, когда разрешили общие прогулки после суда. Баринов мне сказал. Потом — ничего.

— Война третий год как закончилась.

— Кто — кого?

— Русские — турок. Болгар вроде освободили от турецкого ига.

— А что в России?

— Ничего не знаю.

— Никакого бунта?

— Бунта нет. Только слышно, иногда убивают всяких сановников да жандармов. Крестьяне волнуются. И будто рабочее движение тоже растет. Мастеровой народ неспокоен.

— Может, к бунту идет, а, Зданович?

— Может. А может, и нет. Откуда мне знать!

Один из каторжан закричал во сне. Зданович бросился к нему.

Наутро приехали в город Мценск.

Порядки Мценской тюрьмы были непохожи на порядки в ново-белгородской «централке». Недаром заключенные называли здешнюю тюрьму гостиницей. Камеры были открыты, заключенные ходили друг к другу в гости, собирались в тюремном «клубе» — общей комнате на втором этаже, получали сколько угодно продуктов с воли, газеты, книги, журналы. Кое-кто из родственников, приходя на свидание, приносил даже изданные за границей брошюры.

Речь Петра Алексеева была здесь известна давно. Многие из заключенных знали наизусть целые куски из нее.

Заключенный, прибывший сюда из Андреевской каторжной тюрьмы в Харькове, показал ему его речь, переведенную на французский язык, изданную во Франции. Петр с удивлением смотрел на непонятную ему надпись на обложке брошюры.

— Дискур де Пьер Алексеефф! — прочитал ему владелец брошюры. Дискур — это речь. Пьер — по-французски Петр. Пу, Алексеефф — это и так понятно.

— Пьер! — усмехнулся Алексеев. — Да какой же я Пьер!

Про себя подумал:

«Однако ежели речь моя так знаменита и меня знают, все одно, как Пьера или Петра, должно быть, куда легче было б сейчас работать. Ответственности, правда, больше. Да ведь когда будешь работать на воле!»

Три года прошло после суда, его речи, приговора. Три тяжелейших года в Ново-Белгородской тюрьме! Сейчас в Мценске вроде полегче. Люди вокруг, книги. Знаешь, что делается на свете. До весны здесь пробудем. Значит, четыре года, считай, пройдут. Да два года просидел до суда. Впереди еще четыре на сибирской каторге. Он выдюжит. Должен выдюжить. Не засветит ли раньше случай бежать? Бежать и работать в центральной России. Конечно, не под своим именем.

Он принялся было за чтение книг, благо в Мценске выбор немалый. Но его отвлекли вскоре от книг споры, закипавшие вокруг него и в камере, и во дворе на прогулках, и в комнате тюремного «клуба».

Сначала он не вступал в эти споры, прислушивался к ним, понемногу стал разбираться, что спорят старые члены кружка чайковцев, члены едва народившейся Всероссийской социально-революционной организации, к которой принадлежал и Петр, члены иных народническо-пропагандистских кружков, спорят с террористами — с теми, кто не видит иных путей борьбы с царской деспотией, кроме пути террора, убийств носителей власти.

Алексеев услыхал о революционной организации «Народная воля». Его смутили идеи, проповедуемые этой организацией. И не потому, что он страшился террора, убийств сановников и даже самого самодержца, не потому, что его отвращала кровь. А потому, что террор казался ему бесцельным. Что может перемениться в России из-за убийства царя?

Спасение России в том, чтобы путем пропаганды готовить массы рабочего люда, а через них крестьян ко всеобщему всероссийскому бунту.

А террористы пытались убедить Петра в том, что программа их действий вовсе не противоречит программе, изложенной в его знаменитой речи.

— Помилуйте, Алексеев, да ведь вы сами на суде произнесли слова: «Подымется мускулистая рука…» Вот мы и поднимаем руку на деспотов!

— Подымется мускулистая рука всего рабочего люда — вот что я имел в виду! Разве не ясно? Весь рабочий люд должен подняться, ну и крестьянство, разумеется. Вот когда всё поднимутся, тогда и будет уничтожен режим. А чего вы добьетесь вашими отдельными убийствами?

Переубедить ему не удавалось в тюрьме никого. Но и на него террористы не оказывали влияния.

В Мценской тюрьме сошелся и сблизился он с Коваликом, Войиаральским, с Рогачевым, с харьковским студентом Буцинским.

Так досидел в Мценске до марта 1881 года. Как-то в первых числах марта, пораженный только что услышанной новостью, побежал по всем камерам разыскивать друга своего Рогачева — поделиться с ним.

Рогачева нашел на втором этаже, в камере Виташевского. Рогачев с Виташевским мирно беседовали, когда к ним вошел Алексеев, подошел к одному, к другому, пожал руку, спокойно, по-деловому твердо сказал:

— Поздравляю. Царь убит.

Рогачев вскочил, обнял на радостях Алексеева. Виташевский, ошеломленный, остался сидеть.

— Погоди, брат, погоди, — говорил Алексеев, освобождаясь от объятий. — Что убит, то царю по заслугам. А только неведомо еще, что за этим последует.

Террористы в тюрьме чувствовали себя героями дня. Даже противники их на некоторое время умолкли. Как-никак, царь убит, деспоту воздано все, что он заслужил. Молодцы террористы!

Однажды Петр услыхал, что арестована Сонечка Перовская, та самая, которая недолгое время занималась с ним и с его товарищами в Петербурге. Арестована по обвинению в подготовке убийства царя.

Вот как! Хрупкая девушка, бежавшая от полиции из квартиры за Невской заставой, дочь генерала, тоже, оказывается, террористка!

Через несколько дней на прогулке к нему подошел Зданович.

— Ты помнишь Осинского Валериана?

— Валериана Осинского? Нет, по помню.

— Второй день нашего процесса помнишь? Скандал на балконе публики?

— Помню.

— А помнишь, что Джабадари сообщил нам несколько дней спустя? Что фальшивые билеты раздавал Валериан Осинский. Его схватили и посадили в камеру рядом с Джабадари.

— Помню, помню. И Осинского теперь вспомнил, Джабадари о нем говорил.

— Повешен. Два года назад.

— Осинский? За раздачу фальшивых билетов?

— Да нет. После того ареста вскоре освободился. В семьдесят восьмом году покушался на прокурора Котляревского. Замечательный человек! Готовил освобождение из Киевской тюрьмы Дейча, Стефановича, Бохановского. Был долго неуловим, ого арестовали два с лишним года назад в Киеве и повесили. Лучшие люди гибнут, Петр. Самые лучшие люди России!

— Тебе кто сказал про Осинского?

— Здесь в тюрьме и сказали вчера.

Алексеев записал в дневнике и об аресте Софьи Перовской, и о казни Валериана Осинского, и об убийстве царя Александра II. Четыре тетради были исписаны почти все. Алексеев стал подумывать, что пора их отправить на волю. Едва ли потом у него будет такая возможность. Ведь март на дворе, скоро весна, вскроются реки — и всех отправят в Сибирь. Нет, надо переслать на волю свои дневники.

Он не знал адреса ни одного из немногих оставшихся на свободе друзей. Но многих заключенных в Мценской тюрьме свободно посещали родственники и даже просто знакомые. Не приходили только к нему. Что, если передать дневники через родственников или знакомых товарищей по тюрьме?

Поговорил с одним, с другим, нашел человека, который взялся передать через брата дневники Алексеева.

— Ты их дай только в два приема. По две тетрадки. Чтоб было не так заметно.

Алексеев дал ему две тетрадки, а сам, когда заключенный отправился в комнату свиданий, пошел вместе с ним.

Сел в угол — смотрел, как к заключенным приходят их матери, братья, сестры, как обнимают их, как подолгу беседуют друг с другом. У него — никого.

Видел, как взявший его дневники заключенный что-то нашептывает брату, как он молча кивает ему головой, как повернул голову в сторону Алексеева, улыбнулся ому. Заключенный сунул брату обе тетради, тот спрятал их под жилетку.

Посетителей не обыскивали, и через несколько дней две оставшиеся тетради дневников Петра Алексеева также перекочевали за жилетку брата заключенного.

Петр назвал несколько имен близких знакомых в Питере и Москве — просил разыскать и переслать дневники. И особо назвал имя Прасковьи Семеновны Ивановской. Ежели разыщут ее — где бы ни была, только если не на каторге, — пусть перешлют ей.

Дневники Петра Алексеева не увидели света. Темна судьба этих тетрадей. Только и узнали потомки, что дневники погибли.

Алексеев отдал свои дневники и вздохнул с облегчением. Кто бы ни получил их, найдет возможность опубликовать — не в России, так за границей. Так или иначе, мир узнает о порядках ново-белгородской «централки». У него было чувство пусть небольшого, по все-таки сделанного дела.

Весной попрощались с Мценской тюрьмой. Заковали их в кандалы — ножные и ручные — и повезли в Сибирь. До Тюмени ехали поездом в тюремном вагоне — долго, со многими остановками. В Тюмени пересадили на подводы — покатили по сибирским дорогам. Дышалось легко, Алексеев полной грудью вдыхал в себя воздух Сибири.

Потом началось длительное путешествие на баржах по рекам. По одной только Оби плыли больше месяца меж болотистых берегов с бедной растительностью. Плыли караваном: впереди большая баржа с уголовниками, за ней баржа с политическими, в хвосте каравана — маленькая баржа, на ней начальник конвоя, часть конвоиров, продовольственный склад…

Начальник пил всю дорогу, изредка показывался на барже политических — подъезжал к ней на лодке, — взбирался на баржу, пошатываясь, ходил по ней, заглядывал в трюм, проверял конвой, возвращался обратно.

В Томске вышли на берег, побрели пешком до Томской тюрьмы, там переночевали в общих камерах, спали вповалку. Наутро им дали подводы — по одной лошади на трех человек. Петр ехал с Коваликом и Буцинским. Ехали по очереди: два человека едут, третий рядом идет. Вещи — на подводе. Делали в день по 20–25 верст. Петр охотно шел часть пути пешком. Через два дня на третий останавливались на дневку — не утомительно. Петр шагал за подводой, любовался сибирской лиственницей, серо-синими горными хребтами на горизонте, жадно дышал.

В Красноярске задержались недели на две. Далее прежним порядком отправили их в Иркутск. В Иркутской тюрьме опять длительная задержка. Дожидались санного пути.

Из Иркутска путь лежал за Байкал на Кару. Как-то в общую камеру вошел надзиратель:

— Ну, господа, надо всех вас обрить перед отъездом на Кару. Кто хочет быть первым, готовьсь! Да вы не тревожьтесь, по вовсе обреют голову — только наполовину. Половина головы будет бритой, половина останется волосатой. Так положено каторжанам. Ну, кто первый? Иди!

Никто с места не двинулся.

Надзиратель разъярился:

— Никто не хочет быть первым? Ну, так я сам назначу. Ты выходи. Ты будешь второй. Ты — третий. Живва!

Заключенные объявили, что сбривать головы не позволят. Если их пачпут брить насильно, будут сопротивляться.

Надзиратель сначала грозил, потом растерялся, стал просить согласиться:

— Что же вы, ироды, начальство подводите? Ведь положено!

Явился смотритель — заключенные упирались. Кончилось тем, что начальство махнуло рукой, разрешило:

— Черт с вами, все равно на Каре обреют!

Так, не обритые по-каторжному, ждали, когда дальше отправят. Вдруг стало известно, что в тюремной больнице умер народоволец Дмоховский — с ним Алексеев познакомился в Мценской тюрьме и нередко беседовал. Дмоховский был добрым, верным товарищем, всех подбадривал, несмотря на то что его самого быстро подтачивала болезнь.

Заключенные потребовали, чтобы им разрешили проводить товарища в последний путь.

— Не пойдем дальше, если по позволите нам похоронить Дмоховского!

Хоронить должны были на тюремном кладбище с тюремным священником, но против этого ничего не попишешь. На тюремном так на тюремном, но пости гроб будем мы, каторжане!

Конвойный начальник сначала наотрез отказал, потом, видя настроение подконвойных, решил согласиться. Черт их знает, еще в пути начнут бунтовать.

— Ладно. Знай мою милость. Дозволяю вам. Только чур у меня! Чтоб тихо все было, мирно.

Алексеев начал обдумывать надгробное слово, знал, что слово должно быть коротким и выразительным. Покойнику ничем не поможешь, но оставшихся в живых слово это подбодрит, воодушевит. Чем ночь темней, тем ярче звезды!

Поутру, едва рассвело, подняли на руки гроб, построились четверо в ряд и потянулись, позванивая кандалами, на тюремное кладбище.

Ковалик шел рядом с Петром, знал, что Петр собирается говорить над могилой, и предупредил его:

— Петруха, ты знаешь, что Мышкин тоже приготовил надгробное слово.

— Мышкин? Пусть говорит. Он скажет лучше меня.

И отказался выступать на могиле. Двоим говорить все равно не дадут. Один может успеть. Мышкин искуснее Петра говорит.

Историю Мышкина знал, уважал его глубоко.

Мышкин — бывший владелец типографии в Москве на Арбате. Он собрал молодежь, поселил ее у себя, вместе с ней печатал в своей типографии запрещенные книги. На него донесли, он бежал за границу, жил в Швейцарии. Там прослышал об аресте и ссылке писателя Чернышевского, автора романа «Что делать?», решил, что должен выручить Чернышевского, и тайно вернулся в Россию. Поохал в жандармском мундире в Сибирь к месту, где сидел Чернышевский, предъявил тамошнему инспектору фальшивое предписание выдать ему на руки заключенного для препровождения его в Петербург на доследование.

Инспектору Мышкин показался подозрительным. Аксельбант на его мундире был приколот не на положенном месте. Да и обратился он почему-то к инспектору, а не к якутскому губернатору, как был обязан. Инспектор направил его в Якутск. Якобы для охраны дал ему двух жандармов.

Мышкин догадался, что дело неладно, в пути убил одного из своих спутников, другой бежал, прибыл в Якутск раньше Мышкина. Мышкин был схвачен, судим и отправлен на Кару.

Едва гроб опустили в вырытую в мерзлом грунте могилу, Мышкин подошел к краю ее и начал говорить, обращаясь к окружившим могилу кандальникам:

— Братья революционеры! Борцы за дело народное, за свободу!

— За-молчать! — прогремел голос конвойного начальника.

Мышкин продолжал говорить, но конвойные оттащили его от могилы и погнали каторжан в тюрьму. Говорить стало невозможно. Петру пришло в голову, что если слов речи в этой сумятице не разобрать, то уж мелодию революционной песни все разберут.

И он без слов затянул песню, знакомую всем. Песня тотчас была подхвачена всеми; строились по четыре и под аккомпанемент своих кандалов продолжали петь.

— За-мол-ча-ать! — ревел конвойный начальник.

Но его никто не слушал. Пение продолжалось.

Он подлетел к певшему Алексееву.

— Каторжная сволочь! Кому говорю — замолчать!

— Песню без слов поем, господин начальник. На каком основании запрещаете?

— Ты еще разговаривать! Замолчать сию же минуту!

Алексеев, глядя в глаза начальнику, продолжал напевать революционный мотив.

— Гадина! Сволочь! — Начальник взмахнул нагайкой и полоснул ею по животу Алексеева.

— Назвали свое имя-фамилию, господин начальник? Очень приятно. Будем знать, как вас зовут!

Лицо конвойного начальника побагровело. На секунду он задержал дыхание от неожиданности. Подобной дерзости от заключенного он еще не слыхал. Бить его больше не стал. Зло проскрипел:

— Ладно! Еще узнаешь, что тебе полагается за твою наглость. Военный губернатор тебе пропишет!

И доложил забайкальскому военному губернатору о буйстве и оскорблении словом начальника конвоя партии каторжан.

Перед отправкой Алексееву объявили губернаторское решение: за буйство и оскорбление начальника «срок испытания» — то есть ношение ручных и ножных кандалов продлить ему на три недели.

От Иркутска кандалы показались ему тяжелее, чем прежде.

Отправились за Байкал на каторгу.

Петр ехал с Коваликом и Буцинским.

К Байкалу подъехали в снегопад. Озеро виднелось сквозь снежную сетку. Ветер леденил тело под арестантским халатом. Ковалик, Буцинский и Алексеев теснее прижимались друг к другу, пытаясь согреться.

За Байкалом показались красивые берега Шилки. Вот и Усть-Кара, чуть дальше — каторга.

— Вылезай!

Осужденным открылась долина по берегам реки Кары, покрытые хвойным лесом невысокие горы. За ними — могучие горные хребты, местами очень крутые. В долине по обеим сторонам реки — промыслы. Золотые россыпи растянулись в этих местах на много верст. Две тысячи каторжан добывали золото для казны Российской империи.

— Сколько верст до Москвы? — спросил Алексеев у Буцинского, когда с баржи сошли на берег.

— Тысяч семь верст наверняка.

— Далековато загнали нас, — вздохнул Петр.

Прибывших построили попарно и под конвоем повели к одноэтажному деревянному строению в пять больших общих камер. Тюремное строение это стояло внутри небольшого дворика, обнесенного высоким частоколом. Во дворике в стороне от тюрьмы — зданьице бани. По другую сторону дворика — мастерская.

На промыслах работали уголовные. Жили они в тюремных зданиях каторги, стоявших в разных местах по берегам реки. Оказалось, для политических не существовало обязательных работ. Каторга состояла в вынужденном многолетнем безделье, — вынести безделье было куда тяжелее, нежели самый мучительный труд.

Разместились по двадцать человек в камере.

Начались знакомства, расспросы: кто такие, откуда прибыли, за какие дела на каторгу? Когда разнеслось по камерам среди старожилов тюрьмы, что с партией прибыл Петр Алексеев, тот самый, что произнес знаменитую речь на суде, в камере Петра народу набилось столько, что не продохнуть. Речь его была известна и здесь, имя ого знакомо всем.

Буцинский посоветовал Петру выйти в коридор. В камере — не пошевелиться, расстояние между рядами нар совсем небольшое. Один человек прогуливался по камере — все остальные должны были лежать. Постели и одеяла одного соприкасались с соседскими. По ночам, когда спящий перекатывался на другой бок, он неизменно толкал соседа.

Алексеев и впрямь собрался было выйти из камеры и уже, поддерживая рукой ножные кандалы, шагнул было в коридор, да остановился, пораженный вопросом какого-то старожила:

— Скажите, Алексеев, я слышал, будто не вы сами сочинили вашу речь на суде. Она будто бы написана вашими товарищами по процессу. Верно ли это?

Алексеев чуть не задохнулся от волнения:

— Нет, уж этой чести я не уступлю никому! Речь составил я сам. Вон можете спросить у Здановича. Он со мной вместе судился.

В коридор так и не вышел. Пришел надзиратель — разогнал всех по местам и запер камеры.

Каждая из камер носила название бог весть когда данное ей каторжанами: «Синедрион», «Харчевка», «Дворянка», «Якутка», «Волость».

Алексеев попал в «Якутку».

Стало известно, что вновь прибывшие долго сидели в Ново-Белгородской тюрьме. Об ужасах Ново-Белгородской недавно писал Долгушин в брошюре «Заживо погребенные», нелегально разошедшейся по всей России. Долгушинская брошюра была известна многим сидевшим на Каре. Когда в карийскую каторжную тюрьму вошли разрумяненные морозом, отдохнувшие за долгие дни переезда да отъевшиеся за время жизни в благополучной Мценской тюрьме, особенно когда вошел здоровяк Алексеев, кто-то из старых каторжан иронически воскликнул:

— Вот они, заживо погребенные!

Морозный румянец скоро сошел с лиц новоприбывших, проступила печать долго переносимых страданий, и, пожалуй, один только Алексеев оставался таким же, как был, — здоровым, сильным, способным противостоять любым лишениям, выдержать все.

Он не так страдал от вынужденного безделья. Уже на второй день по прибытии на Кару узнал, что здесь сколотилась солидная библиотека: родным каторжан разрешалось посылать на каторгу книги. Здесь собралось не менее трех тысяч томов. Алексееву было что читать.

Он большую часть дня лежал на своих нарах с книгой в руках.

Шли месяцы. Стало известно, что в России готовятся торжества по случаю коронации Александра III. Не будет ли амнистии заключенным — в тюрьме на нарах гадали об этом.

И вдруг тюрьма взволновалась: прибыл на Кару молодой флигель-адъютант его величества Норд. Обходил камеры в тюрьмах — мужских и женской, собирал ходатайства на высочайшее имя о помиловании. Надо же новому монарху проявить милосердие, становясь императором всероссийским!

— Вы только напишите, что раскаиваетесь в совершенных вами преступлениях, — уговаривал Норд каторжан. — Только напишите его величеству о раскаянии и о том, что просите высочайшей милости. Государь вас непременно помилует!

Петр Алексеев был в числе тех, кто наотрез отказался подать заявление на высочайшее имя. Зданович также не подал.

Норд отбыл назад в Петербург, возя с собой пачку ходатайств на имя императора всероссийского.

Глава четырнадцатая

Безделье вскоре стало томить политических. Стали просить, чтобы их допустили до работы в тюремной мастерской. Уголовникам легче: их заставляют работать. Для политических это милость начальства. Начальник тюрьмы пожал плечами: ну что ж, пусть работают.

Мастерская находилась в стороне от тюрьмы, окруженной частоколом. Бревенчатое здание ее стояло на открытой площадке, за площадкой — лес. Водили в нее и выводили строго по счету. Каторжане сообразили, что счет нетрудно запутать. Если спрятаться в мастерской до ночи, в темноте можно выбраться через печь и трубу на крышу, спуститься с крыши на землю и незаметно добраться до леса.

Правда, по вечерам, когда каторжане ложились спать, конвойные снова пересчитывали лежавших. Но ничего не стоит понаделать чучел, уложить их на нары, прикрыть халатом, — конвоир не заметит.

Весной 1882 года решили помочь бежать на свободу Мышкину. Петр принес собранные для побега деньги.

Никто так не радовался, как он, когда стало известно, что Мышкин бежал, что он уже на свободе.

И никто не был так потрясен вестью о том, что Мышкин задержан во Владивостоке.

Для Петра побег Мышкина был особенно важен. Следующим для побега намечен был он. Бежит с карийской каторги, раздобудет себе на свободе фальшивый паспорт, вернется в Россию и начнет работу революционера.

И разом рухнуло все.

Вольности были отменены. Всех ново-белгородцев, отказавшихся подчиниться приказу обрить головы, по одному приводили в баню. Здесь их, скованных кандалами, обривал цирюльник.

Приказано было перестать выдавать книги.

В мастерской не разрешалось работать.

Возбуждение среди политических каторжан росло — надо сопротивляться. Двери из камер выломали. Решили поджечь тюрьму, как только ворвутся в нее солдаты. Деревянная, быстро сгорит! Определили углы, где начинать поджог. Подтащили к этим углам тряпки, веревки, халаты.

Тюрьму заперли изнутри. Отказались впустить начальство. Поставили на крыше свой караульный пост.

В тюремной кухне нашли продовольственные запасы. Стали сами готовить; пища выдавалась теперь пайками: неизвестно, сколько сидеть в осаде.

Начальство медлило с решительным наступлением: прольется кровь, разразится скандал на всю Европу. Да и как посмотрят на это в Санкт-Петербурге…

Вот так и прожили неделю.

Руководство в тюрьме поручили Рогачеву и Тархову. Заключенные поделились на маленькие военные отряды, вооружились кто ножами, а кто и досками.

Губернатор Ильяшевич предпочел взять взбунтовавшихся каторжан измором.

Петр понимал, что запасы продовольствия на тюремной кухне через несколько дней будут исчерпаны. А что потом?

Посовещался с Рогачевым.

— Что будем делать?

— Сократить пайки, Петр. Воду также больше не выдавать, сколько кто хочет. Две кружки на человека в день. Максимум. И на умыванье и на питье.

Петр замечал, что настроение у заключенных упало. Паек был полуголодный, воды не хватало.

Самые слабые не поднимались с нар. Петр с тревогой смотрел на людей. Делился с ослабевшими своим скудным пайком. Это помочь не могло. Был среди заключенных врач; каждый день он осматривал свалившихся от недоедания, предупреждал Рогачева, Тархова и Алексеева, что опасается, как бы не начали умирать.

— Больных с каждым днем все больше и больше!

Алексеев видел это и без врача. Заболевали и караульные, выставленные на крыше. Заболевали и работавшие на кухне. Заболевали и те, кто был назначен в боевые отряды.

Надо бы и еще сократить паек, можно бы тогда продержаться лишний день или два. Но что это даст? Ослабленные, больные все равно сопротивляться по смогут.

К концу педели спасались только сном. Сон подкреплял заключенных вернее, чем голодный паек.

— Не лучше ли всем помереть? — спрашивал Рогачев. — Ты представляешь себе, что с нами сделают, если сдадимся?

Караульные с крыши докладывали, что казаки, окружающие тюрьму, не двигаются, будто застыли на месте.

Осаждавшие, должно быть, заметили, что пыл осажденных поубавился. В первые дни тюремного бунта из-за частокола, ограждавшего дворик, неслись шутки и до позднего вечера не смолкали песни. Теперь не было слышно ничего.

В ночь на одиннадцатое мая лишенные сил заключенные спали. Обессиленные караульные сидя дремали на крыше.

Две сотни казаков в тишине придвинулись к ограде тюрьмы, ворвались в сонное царство, стали хватать ослабевших людей, вытаскивать их из камер во двор. Еще не проснувшихся, слабо соображающих, что происходит, измученных голодом, заковывали в кандалы.

Люди пришли в себя уже в кандалах, окруженные казачьим конвоем.

Петр Алексеев отбросил от себя двух казаков, на третьего не хватило сил. Голод и жажда взяли свое. Петр чувствовал что ослаб, сила не та.

Рванул кандалы — нет, не порвать, не разомкнуть проклятые цепи. Опустил голову, позволил вести себя ночью по дороге в тюрьму к уголовникам.

Его ввели в секретную камеру-клетку. Ни окна, ни форточки, даже не разглядишь, где параша.

Обошел темную клетку, пошарил впотьмах руками — ни койки, ни табуретки, ни столика. Ничего.

Раз в день приносили ему кружку воды и кусок хлеба.

Дня через три дверь открыли, велели вставать, следовать за конвойными.

Камера показалась теперь роскошной.

Пришел — повалился на койку. Кандалы не сняли с него.

Когда проснулся, камера вся полна. Люди лежат на нарах, не двигаются. Будто и неживые. Редко-редко пошевелится кто-нибудь, — звякнут кандалы, и снова тишина.

Разговаривать не было сил.

Алексеев попытался попросить книги у надзирателя.

— Книг давать никому не велено!

До утра народ отлежался, наутро пошли толки о том, что теперь будет со всеми. Начальство, небось, бунт не простит.

— А что может быть? Известное дело что — порка!

Ожидание порки было невыносимо. Люди перестали спать, перестали думать о чем-либо, ожидали, что их будут пороть.

И чем дольше не было порки, тем более она ужасала людей.

Позабыли, кто первый сказал о том, что непременно будут пороть. Не подумали, что первым высказал мысль о ней кто-то из заключенных.

Порки стали ждать с часу на час. Со дня на день.

Ожидание ее было так болезненно, что люди, только несколько дней назад страдавшие от длительного недоедания, едва отъевшиеся в тюрьме на своих харчах, поговаривали, что не худо бы объявить голодовку — попугать ею начальство.

И еще через несколько дней объявили.

Алексеев лежал на спине на нарах, вытянув руки вдоль тела. Голова была тяжела, а ноги так легки стали, что он их не чувствовал.

Лежа, он слышал, что начальство хоть и не признает никаких уступок, но на деле уступает голодающим заключенным.

Слышал, что отменен запрет выдавать заключенным книги. Но у него не было желания их читать, да и не было сил выписать книгу из тюремной библиотеки.

Слышал, что разрешено писать письма. Но писать было некому. Где Прасковья — не знал.

Так пролежал не то десять, не то больше — двенадцать дней, попивая время от времени воду из кружки и отказываясь от пищи.

Однажды почувствовал — его кто-то тормошит.

Открыл глаза — перед ним Зданович.

— Не спишь? Слушай, мы с тобой сейчас одни голодаем. Надо кончать. Книги уже дают. Переписка разрешена. Начальство вроде помягче. На, Петр. Я уже съел лепешку. На, ешь.

Петр молча взял протянутую ему лепешку. С голодовкой покончено.

Через два дня он выписал из библиотеки книги.

Снова целые дни за книгой. Снова чтение — его основное занятие в течение дня, его работа.

Если нельзя бежать, если невозможно сейчас на воле подготавливать Революцию, Петру остается одно: готовить себя для будущего. Будущее это представлялось ому весьма неясно. Где и когда наступит возможность действовать, Петр не мог представить себе. Ему тридцать пять лет, и, сколько бы он ни пробыл на этой каторге, каторга кончится.

Значит, пока остается читать, читать все книги, которые здесь доступны.

Мысли его все чаще, все настойчивей и беспокойнее возвращали его к Прасковье. Где она? Что с ней? В образе этой женщины для него сосредоточивалось все самое прекрасное, что знал он о человеке вообще.

Понемногу Алексеев стал расспрашивать старожилов тюрьмы, не слыхали что-нибудь о Прасковье Ивановской. Выяснил, что недавно прибыла Прасковья в эти места, на карийскую каторгу. Здесь ли она сейчас, нет ли ее — как дознаться?

Алексеев решил написать в Карийскую женскую тюрьму, на имя Прасковьи Ивановской. Писал долго, рвал черновики письма, садился снова писать, опять рвал и опять писал. Сначала написал, что все время мыслями с ней, что только о ней и думает. Признавался в том, что любит ее сильное, чем всех на свете. Что, мол, только и надо, чтоб быть ему счастливым человеком, — видеть ее. Только бы увидеть, только б поговорить! Такое написалось в письме, что перечитал написанное — в ужас пришел.

«С ума я сошел, спятил совсем. Да разве так можно! Да она и отвечать мне не пожелает, прочтя такое!»

И опять разорвал черновик. Заново написал другое письмо — на этот раз не посмел в любви признаваться. Но, конечно, прочтя и это письмо, Прасковья не могла сомневаться, что дороже ее нет для него человека. Написал, что хотел бы знать только, верно ли, что Прасковья близко отсюда — на Каре? И здорова ли? И помнит ли его, Петра Алексеева?

Написал и отправил. Стал ждать ответа. Может ли быть, чтобы она не ответила? Знал, что ответ не скоро придет: пока в управлении прочтут алексеевское письмо, пока удосужатся передать Прасковье, да пока еще прочтут ее ответ Алексееву. И когда-то еще передадут ему.

Запасся терпением, ждал. Пока что отдался чтению книг. Читал труды по истории, по географии, по естественным наукам. Учился.

Ответа от Прасковьи все не было. Шел уже 1884 год. Почти три года Алексеев на каторге. Уже и без ответного письма ее знал, что Прасковья была арестована в 1878 году в Одессе за участие в демонстрации, бежала с этапа, стала народоволкой, была «хозяйкой» нелегальной типографии «Народной воли». В 1883 году судилась по «процессу 17-ти», приговорена к смертной казни, замененной ей каторгой без срока, и отбывает ее на Каре.

Несколько раз обращался к надзирателю с вопросом, нет ли для него письмеца.

И каждый раз слышал одни и те же сухие слова:

— Не знаю. Дадут для тебя — цолучишь. — И после короткой паузы дополнение: — Ежели к тому времени опять не проштрафишься.

Намекал на давнишний бунт.

Проштрафившимся писем не передавали.

Но верно ли, что Прасковья здесь? Неужто в этих краях, поблизости от него?

Легче было думать, что на Каре ее нет. Где ты, Прасковья?

В неурочный час вошел надзиратель с пачкой писем в руках. В последний раз каторжане получали письма недели за две до бунта — очень давно.

— Получай письма!

Стал выкликать по фамилиям: Зданович. Персиянов. Буцинский.

— Алексеев!

Он не поверил своим ушам. Должно быть, почудилось.

Вскочил и взял из рук надзирателя вскрытый конверт.

— Почему не отвечаешь, Алексеев? По два раза приходится выкликать!

— Не расслышал я, потому.

Письмо ему, Петру Алексеевичу Алексееву! Он вынул письмо из конверта и взглянул на подпись. От Прасковьи!

Подпись: «Ваша П. Ивановская».

Ваша? Он никогда не получал писем от женщин.

Да еще с подписью «Ваша».

Откуда оно? С Кары! Посмотрел на дату. Батюшки! Сколько времени шло до него! А впрочем, шло ли оно или лежало? Письмо писано еще до времени бунта.

— Надзиратель, почему письма передаются с такой задержкой?

— А вы больше бунтуйте, вот тогда и совсем не будете получать!

Что спорить об этом с надзирателем! Не он виноват.

Лёг на нары. Стал читать — и раз, и другой, и третий перечитал то, что писала Прасковья.

«Родной мой…»

Он всматривался в эти два слова так, словно в них был ответ Прасковьи на все его мысли и вопросы о ней.

Писала, что была освобождена, вновь арестована, сослана на карийскую каторгу. Спрашивала: здоров ли? Шлет ему наилучшие пожелания, часто вспоминает его, много думает о том, как он вырос, кем стал.

«Будьте здоровы, родной мой. Ваша П. Ивановская».

А ведь когда писала письмо! Сколько времени прошло с той поры! Не получила ответа и думает, может быть, что нет Алексеева на Каре.

Что он может ей написать? Как дать ей понять, что все его мысли о ней одной?

Надо быть как можно спокойнее, сдержаннее. То, что она называет его в письме «родной мой», то, что подписывается «Ваша П. Ивановская», может, еще ничего не значит.

Но она пишет ему «родной мой». Стало быть, Петр вправе назвать ее «родная моя». Это единственно возможная форма его обращения.

Он сел, написал: «Родная моя!», потом высказал свою неуемную радость, свой восторг, счастье. Он отвечает тотчас по получении. Да, он на Каре, близко от места, где и она, Прасковья. Он напишет ей через несколько дней, не дождавшись ее ответа на это его письмо.

Признался: «Чего б я не дал, чтоб увидеть вас, только б увидеть!»

Потом приписал, что, слава богу, здоров, здоровее всех, кто его окружает, болезней не знает и так же силен, как когда-то.

«Ваш Петр Алексеев».

Петр не дождался нового письма от Прасковьи. 1884 год подходил к концу. Петр чувствовал, что стареет. В бороде засеребрились белые волоски, седина чуть проступила и на висках.

Второе письмо Прасковье давно написано и отправлено. Теперь каждый день можно ждать от нее ответа.

Когда опять в поурочный час в камере появился надзиратель и назвал фамилию Алексеева, Петр вскочил, не сомневаясь, что сейчас получит письмо.

Но письма никакого не было. Надзиратель повел Петра в канцелярию тюрьмы, и там Петру было объявлено, что по всемилостивейшему высочайшему повелению Алексеев Петр Алексеевич освобождается от пребывания на каторге и высылается на поселение в отдаленные места Якутского округа.

Он пропустил мимо ушей и «отдаленные места», и «Якутский округ». Дошло до него только то, что жить будет на воле. Он волен! Волен! Даже дух у него перехватило от счастья. Он волен, бежать с места высылки ничего не стоит! Даже если это на самом краю света, и оттуда он удерет! Уж теперь-то удерет он наверняка!

Петр вернулся в камеру и сообщил новость товарищам.

— Вот что. Мне нужны деньги. Из Якутии я удеру!

У каторжан была и своя общественная касса для подобных случаев, и свой староста. Постановили выдать Петру на бегство деньги.

Написал Прасковье, что едет в Якутию.

Путь в Якутию длинный. Сначала его повезли в Иркутск. В Иркутске он сел за новое письмо.

Успел написать, что уже в пути — едет к месту ссылки. Адрес свой сообщит, как приедет.

Привезли Алексеева в Баягонтайский улус. Действительно, на краю света!

Алексеев был сдан местному начальству под расписку; хоть то хорошо, что отныне можно передвигаться без конвоиров. Да куда тут передвигаться!

Место, куда выслали поначалу, называлось Сасьянский наслег — селение Баягонтайского улуса в трехстах верстах к северо-востоку от Якутска. На географических картах Якутии названий этих наслегов разыскать невозможно. Не значатся.

В Сасьянском наслеге еще раньше, чем Петр, поселились бывшие политические каторжане — два брата Щепанские и Сиряков. Петр стал жить временно в юрте у Сирякова, пока обзаведется собственной юртой, своим хозяйством.

В административном центре улуса Алексееву сообщили, что по закону он имеет право взять себе до пятнадцати десятин земли, обрабатывать ее и «богатеть» на ней… если сумеет. Жил у Сирякова два года и два года без устали хлопотал, чтобы наделили его землей.

Земля в улусе поражала скудостью. Он понял, что улусское общество не может наделить его сколько-нибудь пригодной землей. И направил в город Якутскисправнику просьбу перевести его, Петра Алексеева, в другой улус, где бы он мог получить землю, пригодную для обработки.

Прасковье Петр писал:

«Помнится, в одном письме я восклицал: «Тоскливо становится продолжать такой медленный путь в дороге и надоело шататься по разным тюрьмам и оставаться несколько месяцев на одном месте, сидеть в грязном клоповнике, ждать свободы; хочется поскорее на волю!.. Хотя я еще и не пристроился, но тем не менее буду на месте своего поселения, в том самом наслеге, где должен буду жить». Да я просто грезил, что вот я близко к вам — улыбается жизнь. Но, родная, вы, пожалуй, не можете поверить, теперь же я воочию встретился с волей, теперь ясно и спокойно могу рассуждать о ней, теперь вижу, что мне сулит воля и какая перспектива впереди. С тоскливым чувством на душе сажусь за письмо и сознаю, что не в силах передать то тяжелое впечатление, которое произвела на меня Якутка. Еще не доехав до места назначения, чем дальше забирался в глушь, чем дальше знакомился с якутами, которых встречал на пути, со своими товарищами, поселенными среди них, — на душе становилось тяжелее, мрачные думы не покидали ни на минуту. Силы меня покидали, энергия слабела, — надежды рушены. Просто мне казалось — я дальше от воли, дальше от жизни. Ни одной светлой мысли, ни единого просвета души. Приехал я в субботу; на следующий день праздник. Раннее утро, ясная, светлая погода. Солнце так весело играло. Принарядился во что мог и вышел из хижины своего товарища, у которого временно поселился. Походил кругом, посмотрел в ту и в другую сторону: кругом дичь, тайга, ни единой живой души, даже якутских юрт поблизости нет. Это совершенно пустынное место, от которого ближе, как на расстоянии нескольких верст, нет ни одного жилья; но красивое, слишком красивое место. Я вернулся, хотел сесть за письмо, да слишком мрачно настроен — и отказался. Словом, не встретил отрадно волю первых дней, не встретил вместе с тем того светлого праздника, каким я его знал в дни своей беспечной юности… Кстати, если вам попадет когда карта Сибири, то взгляните на Якутскую область и проведите прямую линию от Якутска на восток, верст пяток за реку Алдан; будете иметь почти точное понятие о том месте, дальний наслег, в котором можно поселить наших. Он — наслег, где я теперь, — находится в 400 верстах от Якутска…»

В другом письме подробно описывал быт якутов, якутскую юрту.

«…Якутская юрта состоит из двух половин, перегороженных тонкими бревешками и дверью, а иногда ни тем ни другим. Первая предназначена для жилища самих хозяев, а вторая для их скота. У скота — бревенчатый пол и каждый день очищается от навоза, у самих же хозяев — ничего, прямо земля, и незаметно, чтобы когда-нибудь выметался. Первая же половина согревается камельком, печкой в виде толстого древесного ствола, вырубленного с корня корытом и проведенной прямо вверх трубой, которая никогда не закрывается, и идет вечная топка… Вы не можете себе представить, до чего грязны сами якуты и насколько воняют их юрты!..»

Он писал Прасковье письмо за письмом, часто повторяя то, что писал ей раньше. Понимал, что письма будут задерживаться, передаваться нескоро, может быть, и не все.

Несколько раз с робостью написал, что мысленно — с ней, что в думах не расстается с Прасковьей, просил прощения за то, что иногда, размечтавшись, начинает воображать, будто ее после каторги выслали в его наслег — и вот они вместо…

«Не рассердится ли на него? Что ответит?» Ответила не скоро: что часто представляет себе Петра Алексеевича в якутском наслеге. Как было бы славно и ей оказаться там, раз уж нельзя в Россию, — хозяйствовать вместе и «родной мой, быть возле вас…».

Он ходил теперь с ее письмом на груди. Где бы ни был, что бы ни делал, время от времени вынимал письмо Прасковьи, перечитывал чудные строки.

Глава пятнадцатая

Только летом 1886 года, после второго заявления на имя губернатора, Петра перевели в Батурусский улус, в Жулейский наслег. Наконец-то получил хороший участок земли — будет что обрабатывать. А главное — то, что теперь он не одинок посреди скучных якутских просторов. Соседи его не одни якуты. В восемнадцати верстах от Жулейского наслега живет другой ссыльный, бывший каторжанин Пекарский. У обоих есть лошади — у Алексеева и Пекарского. Можно ездить друг к другу, видеться, разговаривать, можно меняться книгами, какими кое-как разжились. Пекарский — человек интересный и образованный. Изучает язык якутов, записывает якутский фольклор. Под влиянием Пекарского Петр стал подумывать, не написать ли ему роман о человеке, которого власти оторвали от жизни, от дела, от общества, забросили в глушь, а он живет, борется с одиночеством, готовит себя к будущей жизни, к свободе…

Роман должен был быть о нем самом, Петре Алексееве, — автобиографический. Только имя героя другое, вымышленное.

Кроме Пекарского в наслегах Батурусского улуса жили и другие бывшие каторжане с Кары — Майков, Ионов, Новицкий. Двадцать — двадцать пять верст до каждого — не такое уж большое расстояние. По масштабам Якутии — рядом. Но с ними Алексеев общался меньше, не часто ездил к ним в гости, но часто принимал у себя.

Пекарский — другое дело. Пекарский не только ближайший сосед, но ближайший друг и советчик.

С Пекарским виделись часто.

Петр съездил в Чурапчу — самый населенный пункт всего северного Заречья, с полусотней якутов, ссыльных уголовных преступников и писарей. Раздобыл там кое-какой материал и вернулся в Жулейский наслег — строить юрту.

Якуты помогали ему.

Юрту построил на вершине кургана, чтоб далеко было видно. Построил ее на якутский манер, но с некоторыми новшествами; якуты приходили, смотрели, ощупывали, дивились.

Юрта делилась на две части. Первая маленькая, нечто вроде прихожей, вторая — комната для жилья. Здесь, якутам на удивление, сам воздвиг настоящую русскую печь. Окна большие со стеклами. В переднем углу — полка с книгами на месте, где вешают образа. На стене выше полки на листке бумаги известные стихи Бардовского. Пекарский, несмотря на свою образованность, путал Бардовского с Боровиковским и называл его автором стихов:

Мой тяжкий грех, мой умысел злодейский

Суди, судья, попроще, поскорей,

Без мишуры, без маски фарисейской,

Без защитительных речей.

Стихи очень нравились Петру. Впрочем, были они популярны среди всех ссыльных в Якутии.

Особенно горд он был русской печью. Сам пек в ней хлеб и угощал гостей.

Из одного окна видно было озеро, из другого — дорога в Жехсогенский наслег и маленькая часовенка на кургане. Между часовней и юртой Петра стоял дом родового управления.

Новшеством были в юрте пол из лиственничных плах и рамы с двойными цельными окнами.

Неподалеку от юрты Петр соорудил небольшой амбар; запирал его на замок, а когда уезжал из наслега, накладывал на замок печать. Так-то вернее.

Устраивался хозяйственно.

«Если Прасковью освободят раньше времени и вышлют в Якутию, приедет ко мне. Будем жить вместе. Надо, чтоб ей было удобно. Но ей еще сидеть и сидеть! Прошение на высочайшее имя, наверное, не подавала. Когда-то выйдет она на свободу! Но я дождусь ее. Сколько бы ни сидела на каторге, непременно дождусь. Нет, надо мне ждать Прасковью не здесь, в Якутии. Подработать немного денег — и убежать из Якутии. Дело это совсем не простое. Велика Якутия. А дальше — Сибирь. Пока доберешься еще до России! Но надо добраться. Доберусь. Только бы собрать еще денег. Прасковья выйдет — отыщет меня. Я отыщу ее. Пока надо хозяйствовать».

У Пекарского Петр получил карту Якутии — впился в нее глазами.

— Послушай, друг, дай мне на время карту. Я изучу ее у себя, потом привезу.

И Петр увез карту к себе. Целые часы проводил над ней.

Карта оживала в его глазах. Он представлял себе эту пустынную, холодную страну Якутию, почти безлюдную. Якутские семьи живут за полсотни верст друг от друга. Как бежать из этой глуши, с конца света в Россию? Ни железных дорог, ни шоссе, ни постоялых дворов по пути! Только — летом — по рекам. Да и то доберешься ли? Но он должен, должен бежать! Должен — стало быть, убежит!

Спасение в том, чтоб побольше посеять, побольше собрать с земли, накосить сена, продать. Пусть годы и годы собирать по грошам на дорогу. Он должен удвоить, утроить деньги, что дали ему на побег каторжане.

Быт, слава богу, устроен. И хлеб свой из русской печи. И юрта удобная, содержит ее в чистоте, не то что якуты. Жить можно. Выживет. Дождется свободы!

С содроганьем вспоминал якутские юрты с большой трубой посредине. Нижний край трубы срезан наискосок, туда можно стоймя ставить дрова, кипятить воду, поджаривать на огне мясо, — впрочем, мясо якуты предпочитают сырое, мороженое. Рыбу тоже едят сырой. Вместо хлеба кое-как подпеченная ячменная лепешка. Зимой в юрте содержат скот. Дышать нечем.

«Научить бы их жить по-человечески, — думал Алексеев. — Вот ведь построил я юрту со стеклами, с полом, с печью. У них денег побольше, чем у меня. Ведь могут… Эх, темнота какая!.. Их бы учить, жили бы и в Якутии по-иному!»

Пробовал затащить к себе одного, другого якута, показал юрту, угостил своим хлебом, спросил, не помочь ли поставить печь, лучше жить будут.

Якуты благодарили, кивали головами, но от русской печи отказывались, интересовались, нет ли у Петра водки.

Косьба не утомляла Петра. Был он косцом отменным. Якуты прибегали смотреть, как он косит. Продавал сено, выезжал на своем коньке верст за двести пятьдесят — триста покупать сахар, чай, муку, керосин. Ездил в другие наслеги к ближайшим ссыльным менять книги у них, брать чудом попавшие к ним газеты, вышедшие в Петербурге, в Москве, в Иркутске давным-давно.

Побег из Якутии откладывался. Не хватало денег. Сена накашивал и продавал десятки возов, но того, что получал за него с якутов, вернее, того, что оставалось после закупок на зиму, хватить не могло на дорогу в Россию. Копил, дорожил каждой копейкой.

Оттого и казался иным друзьям человеком очень расчетливым, даже прижимистым, который знает цену копейке. Потому он и был расчетлив, и цену копейке знал, что дорогу к своей свободе отсчитывал теперь не по верстам, а по копеечкам.

Однажды разговорился в Чурапче, куда поехал повидать товарищей, с ссыльным Майковым. Петр признался ему, что живет только надеждой вернуться в Россию, там станет деятелем рабочего движения. Майкову даже почудилось, будто Петр мечтает не просто стать деятелем, а повести за собой рабочих, быть вожаком.

— Ты погляди, Майков, что происходит на воле. Газеты читал? Пусть они старые, пусть им по три, по четыре месяца, а новости в них какие? Читал? Жизнь какова теперь, а? Железные дороги строятся тут и там. Новые фабрики и заводы. Революционные кружки, почитай, по всей России. В Серпухове, к примеру, стачка на бумагопрядильной фабрике Коншина. В Иванове стачка на ткацкой Зубкова. На мышегском чугуноплавильном заводе — забастовка. На Долматовской мануфактуре стачка опять же. В Юзовке на заводах — забастовка. В Петербурге стачки на фабриках Шау, Максвелла, на Новой бумагопрядильной, у Кенига за Нарвской заставой. Просыпается рабочий народ! Понимаешь ты, просыпается!

Петр решил: ждать дольше нельзя. Карта Якутии навела на мысль, что безопаснее всего бежать на восток, к морю. Оттуда морем он вернется в Россию. Денег надо немало для этого. Кое-что скопил, но все-таки не хватает. Сколько ни пересчитывал свои капиталы, и полутораста рублей не мог насчитать.

И все-таки стал готовить себя к побегу. Сшил сапоги, купил хороший полушубок. Даже раздобыл с помощью пьяненького якута револьвер.

При этом мастерил мебель для дома, помогал соседям-якутам, сажал капусту. У начальства должно было создаваться впечатление, будто Алексеев, обосновывается здесь на вечные времена. Намеренно заводил разговоры, что не прочь жениться. Будто бы подыскивает себе жену.

И писал письма на Кару — Прасковье.

«В первых своих письмах я вам писал, как у нас все дико, пустынно и жутко «свежему» человеку. Тогда действительно было так, потому что лес не оделся, кочковатая равнина и озеро были покрыты льдом и представляли из себя дикую, однообразную, голую, болотистую картину. Другое дело теперь. Лес оделся, хотя не роскошно, но оделся. Зато трава, трава, как по волшебству, в один месяц так поднялась и так вдруг выросла, что теперь уже косят. Но все-таки больно, как посмотришь кругом. Не видно человека. Тут все пусто; разве увидишь, как полуголый якут один-одинешенек плывет на своей убогой «ветке» по озеру или собирает более чем убогую, маленькую-премаленькую рыбку, которой и питается всю весну. Не щемило бы, не болело бы сердце, если бы этот, всю свою жизнь проводящий в заботах и тяжком труде народ жил хоть мало-мальски человеческою жизнью, хотя бы даже бросил то свинячье помещение, в котором, кроме грязи, вони, ничего нет, иль наедался бы сыт… А то выйдешь, и жутко станет: гол, грязен, голоден, тощ…

Теперь скажу кое-что о своем хозяйстве и вообще о себе.

Первое, то есть хозяйство, находится в самом цветущем состоянии и ведется по всем правилам агрономического искусства. Лишь просохла земля, я орудием, каким еще от сотворения мира никто не работал, раскопал маленькую долину черноземной земли и сделал две превосходные грядки, на которых теперь у меня растет семьдесят превосходных вилков капусты. Этого мало; я расчистил и другую долину, которую засеял горохом. Так что плоды моих трудов, как я думаю, выразятся осенью в довольно почтенном подспорье моему материальному благосостоянию. Гороху, без шутки, фунтов 10 могу набрать, а о капусте можете сами судить.

Недели две назад с одним якутом на лодке по Алдану я отправился к своим товарищам, которые, как вам должно быть известно из моих первых писем, хотя и в одном со мной наслеге, но находятся от меня в двадцати с лишним верстах, и притом к ним нет никакой летней дороги, кроме водной. После моего долгого одиночного сидения в такой глуши, в какой я живу, эта поездка имела на меня сильное, приятное влияние и послужила таким хорошим развлечением, что я как бы снова ожил, стряхнул с себя некоторую усталость, словом, ободрился. Не узнал я зимнего Алдана. До того все роскошно, красиво, причудливо в это время на его сплошных островах и частых протоках. Ехали мы по нем ночью, но ночи у нас теперь светлые, сперва донимали комары, а потом подул сильный ветер, поднялась буря, сделалась гроза, засверкала молния… дождь, гром, ветер… И вы не можете себе представить, какое это было для меня удовольствие. Зато товарищей я застал в самом печальном положении. Оба они болели, и довольно сильно, лихорадкой…»

Петр не упоминал в письмах к Прасковье, что якуты-соседи уважают его и всячески выказывают уважение. Уважали за то, что поставил и содержал в чистоте свою юрту, и за то, что косил траву, как никто не косил вокруг, — легко и быстро; коса, казалось, сама косила в его руках, а он только следил, чтобы косила как надо. И за то, что много с якутскими ребятишками играл, что учил их читать и писать по-русски, вырезал для них из картона крупные буквы, пел вместе с ними.

Но больше всею нравилось в нем якутам то, что он очень силен — настоящий богатырь, такого еще они не встречали. Когда тягались, кто кого перетянет на длинной палке, Петр всегда выходил победителем. Когда надо было большую лодку перенести на озеро, взваливал ее на спину и проносил к воде. А старшину рода — тяжелого, тучного — поднял однажды под руки и посадил на коня.

«Хорош человек Алексеев», — говорили якуты.

Как тосковал Петр, никто не видел, никто не слыхал, — никому он не жаловался. Летом тосковать уходил на ближайший голый курган поблизости от того, на котором поставил юрту. На вершине кургана только две старые лиственницы росли.

Ложился во мхах — руки под голову, глаза в небо — и мысленно обращался к далекой Прасковье.

Будет ли он от нее еще дальше, чем ныне, когда удерет отсюда в город Владивосток? Но кто его ведает, сколько Прасковью дожидаться в Якутии, пока ее вышлют сюда? А вдруг не сюда? Только сейчас сообразил, что женщин с каторги, кажись, высылают в другие места — не в Якутию!

Не скорее ли встретится с пой, если бежит, проберется в Россию, начнет там работать? Право, в России скорее дождется Прасковьи! Куда скорей!

Он не думал, что Прасковья, наверное, уже не та, что была: на каторге старятся люди быстрей, чем на воле. Видел Прасковью и сейчас такой, какой знал в Петербурге, — молодой, стройной, красивой. Представлял себе не черты ее молодого лица без морщин, будто и не было ему никакого дела до того, как она выглядит. Красота ее для него заключалась в ней самой. Она несла свою красоту внутри себя, и эта внутренняя ее красота была для него нетленна, возрасту неподвластна.

Она писала ему так часто, как только могла, как только позволяло ей начальство на Каро. Она интересовалась всеми подробностями жизни Петра. Разве не существует невидимых нитей, связывающих двух людей воедино? Разве не чувствуется иной раз то, что и словом не выскажешь, и в письме не напишешь? Вот так с какого-то момента, с какого-то письма от Прасковьи Петр понял, что все решено между ними, решено без слов.

Экая страшная доля, однако: решено-то когда! Прасковья на каторге, он в ссылке в Якутии — тысячи непроходимых бездорожных верст между ними!

Иногда он чувствовал себя виноватым в том, что освободился от каторги раньше Прасковьи. Что вот он может выйти из юрты, подняться на ближайший курган, лежать на траве… А она там, в неволе, ни шагу не ступит без позволения начальников, не имеет права.

Но именно поэтому он должен, обязан бежать как можно скорее. Именно поэтому должен начать революционную работу в России. Он чувствовал себя обязанным перед Прасковьей, перед всеми, кто остался на каторге.

«Только бы до Владивостока добраться. Случай с Мышкиным помню. Не попадусь в последний момент, как он. Эх, славно бы наняться матросом или там кочегаром на пароход! Силой, слава богу, я не обижен. Тогда и денег на дорогу не надо. Из Владивостока — прямо в Одессу, оттуда в Питер. И снова — за работу!»

Старался не думать о том, что, пока до Питера доберется, полмира придется проехать. Проедет! Хоть всю землю кругом объедет. Хоть весь мир пешком он пройдет.

Приближалась косьба, и Петр заставил себя не думать больше о бегстве. Потом, всё — потом. Сейчас надо скосить получше да побыстрее, продать сено, приумножить на дорогу деньжат.

Стал проверять косу, хотел заточить, да обнаружил, что коса его обломалась. Вот беда! И как это случилось? Должно быть, неловко ее прислонил в прошлом году к стене в сарае, упала на железный предмет и вот тебе на! Теперь — срочно скакать в Чурапчу за новой косой. Ну да ладно. Все одно не сегодня еще начинать косить. Туда да обратно за один день управится.

Утром чуть свет оседлал коня, запер юрту, сарай, поскакал.

В Чурапче купил косу — дома-то ее поточить надо еще — и собрался ехать обратно. На улице возле лавки подошел к нему незнакомый молодой человек. Назвался студентом Суббоцким из города Харькова, судился, приговорен к каторге шестилетней, да вот заменили каторгу ссылкой в Якутию. Только на днях привезли его, еще не знает, куда дальше пошлют.

Выложив это, только потом спросил:

— Ведь вы Алексеев?

— Да, я.

— Нет, я хочу точно знать. Петр Алексеев? Тот самый, что произнес речь на суде?

Петр кивнул головой. Смотрел вопросительно.

— Позвольте пожать вашу благородную руку. Я из-за вашей речи попал сюда.

— Из-за моей речи? Не понимаю, как это могло получиться.

— Как могло получиться? Весьма просто. Из-за вашей речи, что напечатана с предисловием Георгия Валентиновича Плеханова!

Какое отношение Георгий Плеханов имеет к его речи, Петр понять не мог.

— Как, вы не знаете? — удивился Суббоцкий. — Ну так знайте же, что Плеханов в Женеве издал вашу речь отдельной брошюрой и написал к ней очень хорошее предисловие. Видите ли, мы… я хочу сказать, наш кружок в городе Харькове, решили перепечатать плехановскую брошюру с вашей речью. И, конечно, распространить ее. Типографские все дела были поручены мне. Собственной типографии наш кружок не имел. Но у меня были связи с рабочими-наборщиками одной из харьковских типографий. Таким образом мы уже отпечатали две или три прокламации и хотели отпечатать и вашу речь с предисловием Георгия Валентиновича Плеханова… Представляете себе, какой бы эффект это имело! В самый последний момент кто-то нас выдал. Нашу организацию разгромили… Был суд… И вот я в Якутии… Должен сказать вам, я просто необыкновенно рад, я счастлив, что встретился с вами. Просто счастлив!

— Да вы откуда узнали, что я Алексеев?

— Откуда узнал? Да еще позавчера ссыльный Понятковский, у которого я пока живу в этой Чурапче, сказал мне, что где-то поблизости от Чурапчи, в каком-то якутском наслеге, живет Петр Алексеевич Алексеев. А сейчас вы вышли из лавки, а Понятковский — я с ним был — и говорит мне: вон идет Алексеев! Я — догонять вас.

Петру хотелось спросить, что же мог написать Плеханов в предисловии к его речи. Но постеснялся. Суббоцкий сам передал ему содержание предисловия Плеханова, а два куска из него запомнил наизусть.

— Хотите послушать? Я вам прочту.

— Пожалуйста.

— Но знаете что? Надо пройти куда-нибудь. Вы понимаете, здесь неудобно. Якуты, те ни черта не поймут. Но русские… Их здесь все-таки не так мало… Полицейские, писари…

— Да вон на пустыре скамейка, на ней никого. Пройдемте туда и сядем.

Алексеев, держа коня под уздцы, зашагал на пустырек за чурапчской лавкой, Суббоцкий шагал рядом с ним и все говорил о том, как ему повезло и как он счастлив, что встретился с Петром Алексеевым.

— Да сколько вам лет? — не выдержав, спросил Петр.

— О, уже двадцать два, двадцать третий пошел.

— Молоды!

Студент, несмотря на все им пережитое, казался не то что молодым, а юным: был восторжен, возбужден и чуть ли не приходил в восторг от того, что вот и он в ссылке, где находятся старые, всей России известные революционеры.

Подошли к скамье, сели. Петр привязал коня к ножке скамьи, Суббоцкий начал читать, как стихи:

— «Мы издаем эту речь для русских рабочих. Она принадлежит им по праву. Не велика она, но пусть прочтут ее рабочие, и они увидят, что в пой в немногих словах сказано много и много такого, над чем им стоит крепко призадуматься».

— Так, — выдохнул Алексеев, когда Суббоцкий остановился. — Вот, значит, как.

— Но я знаю еще кусок. Вот послушайте: «Петр Алексеев говорит главным образом о тяжелом положении своих товарищей, русских рабочих. Но мимоходом упоминает о том, как могут рабочие выйти из такого положения. «Русскому рабочему народу остается надеяться только на самого себя», — говорит он. Это так же справедливо, как и все сказанное им в своей речи. Целые миллионы рабочих западноевропейских стран давно уже пришли к этой мысли. Когда в 1864 году в Лондоне образовалось Международное рабочее общество, то в уставе его было прежде всего сказано: «Освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих»». Здорово, правда?

— Что здорово?

— Да то, что Плеханов так написал о вас!

— Странно… Я и не думал…

Петру никогда и в голову не могло прийти, что речь его станут печатать не только в России, но и за границей, переводить ее на иностранные языки. А теперь вот предисловие к ней написал сам Плеханов, знаменитый революционер! Если за распространение ее русское правительство арестовывает людей и ссылает их, значит, он действительно сумел сказать на суде нечто такое, что содержит в себе взрывчатый материал. Значит, его речь для царского правительства опасна! Он словно вырос в своих глазах. Стало быть, он, Петр Алексеев, теперь представляет собой определенную силу, грозную для правительства. Имя его производит на людей немалое впечатление. Но разве это не обязывает его? Разве не налагает на него большую ответственность? Окажись он на воле, он не был бы просто рядовым малознающим рабочим. Нет, он мог бы стать одним из тех, кто руководит рабочей массой, кто направляет ее к революции! О, если бы оказаться на воле! Если бы он мог посвятить популярность своего скромного имени и свое влияние Революции!

Петр сидел на скамье, захваченный, взволнованный новыми мыслями, еще не в состоянии в них разобраться. Он на несколько минут даже забыл, что рядом с ним юный Суббоцкий, глядящий на него влюбленными, восторженными глазами. Суббоцкий не смел прерывать размышления Петра Алексеева, боялся громко дышать, чтоб не помешать Алексееву думать.

Наконец Петр подавил нахлынувшее волнение, медленно поднялся, протянул руку Суббоцкому, крепко пожал ее:

— Благодарю вас за интересное сообщение. Рад познакомиться с вами. Возможно, будем видеться в этих местах. Мне, к сожалению, надо спешить домой. Косьба! Завтра начну косить.

Петр вскочил на коня и выехал из Чурапчи.

На другое утро, едва солнце взошло, вышел в поле и до обеда косил, минуты передышки себе не дал. Пообедал — снова за косу. И так каждый день. Якуты собирались, глядели на него, головами качали:

— Как не устанешь, Петр Алексеич?

В первых числах августа 1891 года Алексеев покончил с косьбой, собрал сено с лугов. Доволен был, что сам справился. Вот тут и решил отдохнуть. Теперь можно. Давно в Павловку собирался. Говорят, верст тридцать пять будет до Павловки. Тем манила его заветная Павловка, что село это и на якутское не похоже. В большинстве русские люди живут там — потомки ссыльных, осевшие в Якутии. Обзавелись хозяйством, дворами, поженились — кто на якутках, а кто на русских, народили детишек, что им Россия! А русских книг в Павловке будто много, и в тамошней лавочке продают, и сами селяне из России выписывают себе.

«Съезжу-ка я разок в Павловку. Напоследок. Может, и встречу кого. Может, и книжек достану».

Вывел коня из сарая, оседлал, поскакал в Павловку.

Дорога шла вдоль леса, потом повилась по ровной степи. Чем выше поднималось солнце, тем рьянее пахли травы; так вкусно дышалось, что Петр умерил бег своего коня. Проехав часа два, остановился и полежал в высокой траве. Минут через тридцать — снова в седле и еще через час въезжал в Павловку.

Село разрослось полукругом над озерком, охватило его с трех сторон, словно задержало в объятиях. Село небольшое — две улицы, немощеные, обставленные домиками во дворах. В центре на холмике крошечная деревянная церковка. Петр хоть неверующий — попов с детства терпеть не мог, — а церкви обрадовался: напомнила ему русские родные селения. Возле самой церкви открытая торговая лавка, но никто не входит в нее, никто из нее не выходит. Обе улицы почти безлюдны. На одной только скамеечке возле калитки сидит старичок, положив на большую узловатую палку обе руки, а поверх рук — полуседую бороду.

Однако куда идти? С чего начать? Подошел к старику, поздоровался, коня привязал к коновязи напротив скамьи.

Дед глянул на Алексеева. Подумав, ответил:

— Ну что ж, здравствуй, коли приехал. Садись.

Алексеев сел рядом. Старик спросил:

— Издалека, что ли, приехал?

— Из Батурусского улуса, дед. Жулейский наслег слыхал?

— Слыхал, я тут все улусы знаю. И все наслеги.

— Неужели тут и родился, дед? Ведь ты русский? Верно ведь русский?

— Русский-то русский. В России рожден. В Екатеринбурге. Знаешь такой русский город?

— Еще бы! Как не знать!

— Только давно это было.

— А сюда как попал?

— А ты, мил человек, как попал?

— Я-то не по своей воле. Был на каторге. Потом — сюда вот.

— По своей воле сюда, чай, и не попадает никто.

— И ты, стало быть?

— Стало, и я. Ты политический?

— Политический. А ты?

— А я, мил человек, нет. Уголовный был. Уголовник.

— За что же тебя?

— Э, милый, то давно было. Того и не вспомнить. В Павловке что ни русский человек, то бывший уголовный, считай.

— Да ты что? Срок отбыл да навек здесь остался, так понимаю?

— Так, милый, так. А куда мне идти отсюда? На старое-прежнее мне возвращаться охоты не было. Был молодым, погулял, набедовал, сколько время позволило, ну, попался, пошел в Сибирь, вот отбыл свое — и на ссылку бессрочную. Я тебе так скажу: здесь, особливо по прежним временам, когда я вот сюда, значит, прибыл, жить ничего, можно было. России-матушке надо было места эти заселить русским народом, приохотить его к здешней земле. Вашего брата, политического, не очень-то приохотишь, а наш брат, коли решил по-старому больше не жить, честно, по-христиански, значит, трудиться, здесь даже очень неплохо мог устроиться. Землю давали — только бери ее, да паши, да сей. Ну, мы тут и устраивались помаленьку. Видал, поля да луга какие вокруг Павловки нашей? И начальство нас уважает, исправник, приедет — завсегда у меня останавливается. А как же!

— Так у тебя тут семья, дед?

— Была и семья. В свое время женился я на якутке. Нельзя иначе. Родились сын и дочь. Сын помер. Дочка со мной. Беда с ней — ногами болеет. А когда муж ее жив был, здорова была работать, крепкая баба была. Муж ее помер; стала болеть. Теперь внучка дом везет на себе. Хорошая девка, скажу тебе. Двадцати еще нету. А даром, что дом на себе везет, еще в здешней школе русских ребят грамоте учит. Сама шибко грамотная, как минута свободная, так за книгой сидит, читает. Ваши политические книги ей возят, да и сама достает — не знаю я где.

— А землю, стало быть, ты забросил?

— Что ты, мил человек, как это возможно землю забросить! У меня десятин тридцать земли, вся ячмень родит.

— Послушай, дед. Да ведь тридцать десятин тебе не вспахать, не засеять.

— Я свое отпахал, милый. Слава богу, якуты имеются. Наймешь — они тебе и вспашут, и посеют, ты только смотри за ними. Я и смотрю. На это еще силы есть у меня.

— Да тебе, чай, за семьдесят перевалило уже?

— Се-емьдесят? Не-ет, милый, выше бери. Этой весной девятый десяток пошел!

— Ого! Да ты молодец, дед! Послушай, сделай мне одолжение, присмотри десяток минут за моим конем. Я зайду в здешнюю лавку, нет ли там книг.

— Иди.

Дед остался, а Петр прошел в лавку и почти тотчас вышел из нее: единственная книга, которую можно было купить, — букварь.

Он увидал, что дед не один. Молодая пригожая девушка стояла возле него и что-то ему говорила. Длинная русая коса ее была скручена и закреплена на макушке. Светлый платочек лежал на ее плечах поверх розовой блузки с белыми кружевными прошивочками. Широкий черный ремень перехватывал тонкую талию и поддерживал длинную черную юбку.

— А вот и он, — сказал дед, увидев Алексеева. — Ну-ка иди, милый, сюда. Вот знакомься с моей Ефросиньюшкой — внучкой. Фрося, ты ручку-то свою подай молодому человеку. Он из Жулейского наслега приехал.

— Здравствуйте, Фрося, — поздоровался Алексеев. — Вот вы какая! Дед говорил мне о вас.

— Здравствуйте. Милости просим к нам. А как вас зовут? — спросила и глянула в лицо Алексееву небесной голубизны глазами дедова внучка.

— Зовут Петр, по батюшке Алексеевич, по фамилии Алексеев. Для вас просто Петр.

— Слышь, ты позови его в дом, может, он пообедает с нами, — подмигнул внучке дед и, уже обращаясь к Петру, добавил: — Ты не бойсь, обед Фрося готовит — пальцы оближешь!

— Ну что ж, я с удовольствием, если Фрося меня пригласит, — весело сказал Петр. Фрося ему понравилась.

— Так не отказываетесь? Согласны? — заволновалась вдруг девушка. — Вы знаете что, вы посидите тут с дедом, я в дом — стол накрою, вас потом позову. Ладно?

— Ладно, ладно, — проговорил дед. — Ты беги, готовь, что там имеешь. Чтоб угостила гостя как надо.

— Я мигом, дедушка, мигом. Только вы не уйдете? Правда, останетесь? — спросила в упор Алексеева.

— Я так полагаю, — отвечал он, — что не родился еще тот человек на свете, который отказался бы, когда его приглашает такая девушка!

И посмотрел на нее с видимым восхищением. Тут только и вспомнил, что уже много лет не разговаривал с женщиной. Разве что мысленно с Прасковьей Семеновной.

— Ну смотрите не удирайте, — развеселившись и нисколько не смутясь его комплиментом, сказала Фрося. — Я мигом!

И убежала в дом. Дед жестом пригласил его сесть.

— Что, хороша у меня внучка?

— Очень хороша, — сказал от сердца. Петра будто светлым весенним ветерком обдало от короткого разговора с Фросей. Сидел и продолжал улыбаться.

— То-то же. Женихов подходящих не имеется для нее. Вот беда. — Дед вдруг внимательно посмотрел на Алексеева. — Ты-то ведь не женат?

— Нет, не женат.

— Вот как! Не женатый, говоришь? Хм… А отчего бы тебе не жениться, а, Алексеев?

— Это где? Здесь, в Якутии?

— Не в Якутии, а хотя бы и здесь, в Павловке!

— А Павловка разве не в Якутии, дед?

— Павловка — России кусок. В Павловке — русские.

— Может, и так.

— Фросе ты вроде понравился.

— Ну, уж и понравился!

— А она тебе — и подавно!

— Девушка хороша, слов нет.

— Вот я и говорю…

Тут дед и замолк и продолжал внимательно присматриваться к Петру.

— Дед, а дед! Слышь, раз я у вас гостем буду, так мне бы конька моего к вам поставить. И накормить его надо.

Дед, крякнув, быстро поднялся.

— Это нам ничего не стоит. Ты посиди, милый, тут посиди, пока позовут. Я с твоим конем сам управлюсь.

Распахнул ворота во двор, отвязал коня, повел его за собой, во дворе напоил его, потом ввел в конюшню, поставил у стойла. Вернулся, запер ворота и сел опять на скамеечку рядом с Петром.

— За коня не беспокойсь. Конь в порядке. Напоен. Теперь в конюшне. Скоро и нас с тобой позовут обедать.

— Народу у вас в Павловке не мало как будто. А на улице одни мы с тобой. Что так? Много ли на селе человек, дед?

— Много! Человек сто наберется. Это ежели и русских, и якутов считать. Без якутов человек семьдесят будет. Это уже с ребятишками.

— Много, — покачал головой Петр. — Больше, чем в Чурапче. Очень много.

— Потому — русские все.

Из калитки высунулась Фросина головка; щеки разрумянились, должно быть, у печки стояла.

— Дедушка, Петр Алексеевич, гость дорогой, пожалуйте кушать. Готово!

Петр следом за дедом вошел в дом. Горница большая, со столом посредине, стол покрыт белой скатертью с широкой синей каймой. В углу — иконы. Дед вошел — стал креститься, покосился на гостя: не крестится ли? Вздохнул, увидев, что нет. Фрося пригласила к столу. Дед налил из графинчика гостю и себе по рюмке водки, пододвинул к Петру тарелку с какой-то копченой рыбой, Фрося поднесла квашеной капусты. Петр поднял рюмку, взглянул на девушку:

— Фрося, за вас!

После второй рюмки пить отказался.

— Я мало пью.

— Дивно, — сказал дед.

Фрося принесла с кухни огромную миску со щами. Налила гостю в тарелку. Петр попробовал и восхитился:

— Вот это щи! Настоящие русские. Ох и вкусно же!

Дед, улыбаясь самодовольно, похвалил внучку:

— Во как она у меня готовит!

— Я пойду мать накормлю. — Фрося с тарелкой щей пошла в соседнюю комнату. Оттуда послышался шепот.

— Хорошая внучка, — дед кивнул на дверь, в которую прошла Фрося.

Через несколько минут она вернулась с почти полной тарелкой.

— Не хочет мать есть. Только две ложки и съела.

После щей подала жареное мясо — оленину — с горохом и капустой. Петр признался, что давно, очень давно так не обедал.

— А ты, милый человек, почаще к нам приезжай. Не так-то далеко от твоего Жулейского наслега. Фрося, она тебя еще и не так накормит.

Петр поблагодарил, сказал, что непременно еще придет, нравится ему в Павловке — тут русские люди.

— Ну, коли захотеть, можно тут навсегда остаться, — заметил дед. — Начальству сказать, что женился, мол, в Павловке, у жены хозяйство большое, дозвольте переселиться, навек остаюсь в этих местах. Ну, на первое время не дозволят, так долго ли приехать к жене из твоего Жулейского, а?

«Ей-богу, — подумалось Петру Алексееву, — ей-богу, дед не прочь, кажется, выдать за меня внучку. Не могу же я сказать ему, что собираюсь бежать из Якутии, что есть у меня Прасковья Семеновна, что не собираюсь я здесь жениться и оставаться. Да и Фрося мне, поди, в дочки годится. Правда, женихов здесь не богато, что и говорить. Да мне что за дело!»

Пришла мысль в голову, что не худо бы, чтоб разошлась в здешних местах и чтоб непременно др начальства дошла новость, что ссыльный Петр Алексеев и впрямь собирается здесь жениться и осесть на вечные времена, заняться хозяйством всерьез, начать богатеть. Такая новость ослабит надзор начальства, Петр успеет добраться до Владивостока…

«Однако же не могу я и девушку обмануть. Нет, Фросю за нос водить нельзя. Хорошая девушка. А дед пускай думает, что захочет. Главное, чтоб до начальства дошло».

И поддакивал деду неопределенно, так, что тот мог по-своему заключить, что Петр еще приглядывается, еще раздумывает, но, видимо, не прочь взять Фросю в жены. Да и возможно ли отказаться: молода, собой хороша, приветлива, хозяйка — дай бог, да в приданое тридцать десятин славной земли, и три лошади, и две коровы, и козы, и птицы на дворе — сосчитай, попробуй. И дом — лучший дом во всей Павловке. И деньжата имеются. Все ей, внучке, доста-петел. Был бы хозяин в доме — деду, и то сказать, давно на покой пора. Право, лучшего жениха, чем этот с неба свалившийся, во всей Павловке, что в Павловке — во всей Якутии не найти. Здоров, силен, солиден, собой пригож, да к тому же непьющий.

Дед решил про себя, что дело решенное.

Фрося принесла еще кастрюлю с пельменями. Под пельмени выпили еще по рюмке водки — по третьей. Петр еле от стола отвалился. По горло сыт.

Дед после обеда пошел к себе — отдохнуть. Фрося, убрав со стола, осталась с гостем.

— Книги читаете, Фрося?

— Ох, плохо у нас с книгами. Сами знаете. Достаю, что придется. Иногда добрые люди, все больше ссыльные политические, дают. Вот недавно подарил мне один книжку писателя Гаршина. До чего душевный писатель! Я его книжку два раза прочла.

— Гаршин? — Петр удивился, он и не слыхал такого имени. — А я и не знаю такого.

— Да ведь он очень известный, — в свою очередь удивилась Фрося. — Сейчас, наверное, самый известный в России. Неужели не знаете?

— Да он когда появился?

— То ли в семьдесят седьмом, то ли в семьдесят восьмом году напечатал свой первый рассказ. Он мало что написать успел.

— Тогда понятно. В эти годы я уже был за решеткой. Понятно. Не мог я знать вашего Гаршина.

— В его книжке статья есть о нем. Он года три назад умер. Совсем еще молодым. Тридцать три года только и было ему. Он был больной и бросился в лестничный пролет. Только я не пойму: разве можно насмерть разбиться, если с лестницы упадешь?

— Лестницы в Петербурге, Фрося, высокие. В четыре, в пять этажей.

— Я читала об этом. Только и представить себе не могу, как это дома в пять этажей могут стоять. Пять этажей! Это же уму непостижимо!

— Ну, Фрося, есть и повыше. Строят нынче и семь этажей, и восемь.

— И вы сами видели?

— Приходилось. И в Петербурге, и даже в Москве.

— Какой вы счастливый, Петр Алексеевич. Столько видали!

— Ну, как сказать.

— А вот я ничего не видела. В городе Якутске однажды была. Только и всего. А Петербург намного больше Якутска?

Петр рассмеялся:

— Это даже сравнить, Фрося, нельзя. По-настоящему Якутск разве город! Так, большое село. Вот что, Фрося, я попрошу вас. Не дадите ли вы мне книжку вашего Гаршина почитать? Я вам слово даю, что дня через два в целехоньком виде привезу ее.

— Да с радостью, Петр Алексеевич. Сделайте одолжение. Так вы приедете к нам?

— Дня через два, как сказал. Да еще привезу вам что-нибудь из своих книг. Не читали такую книгу писателя Чернышевского — «Что делать?»

— Читала. Она есть у меня.

— А роман Тургенева «Новь»?

— Слышала об этом романе. Да все его достать не могу.

— Ну вот, «Новь» я вам привезу. И еще что-нибудь.

— Спасибо вам, Петр Алексеевич. Сейчас принесу вам Гаршина.

Оставила его на несколько минут, вернулась с книжкой. Петр сунул книжку в карман.

— Вот, стало быть, будем с вами книгами обмениваться, Фрося.

Он встал. Она забеспокоилась: что же он, уже уезжать собирается? Так скоро?

— Посидели бы еще, Петр Алексеевич. Дед — он раньше чем часа через полтора не проснется. Он старенький у меня. Да вы знаете что, остались бы у нас ночевать. Переночевали бы, а завтра после завтрака и уехали бы. Право.

Он стал говорить, что никак не может — должен ехать сегодня. А вот приедет на днях, привезет книги, тогда можно и на ночь остаться.

— Поговорим с вами, Фрося.

— Да уж тут и говорить-то не с кем. Никто книг не читает. Никто не интересуется ничем, — вздохнула она.

— Может, проводите меня до края села?

— Я только матери скажу, что ухожу.

Во дворе Петр вывел коня из конюшни, Фрося отворила ворота, заперла их, когда вышли на улицу. Пошли не спеша рядышком, Петр вел коня за собой.

— Скучно вам здесь живется, Фрося?

— Да скучать не приходится. Я малых детей учу. Да за матерью ходить надо: она целые дни лежит, ногами болеет. Дед — молодцом, но ведь деду восемь десятков. Ну, и хозяйство домашнее все на мне — сготовить, да постирать, да убрать. Нет, скучать не приходится.

— Вы хорошая девушка, — вырвалось у Петра.

— Спасибо на добром слове.

На краю села распрощались. Петр поскакал к себе, Фрося повернула к дедовскому дому. Петр не останавливался в пути. В Жулейский наслег прискакал, когда солнце зашло.

Вечером начал читать, полночи читал. Какой писатель! Спасибо Фросе — открыла его для Петра. А ведь оттого и погиб, что задохнулся в чаду русской общественной жизни. Еще через день дочитал книгу. Думал о Фросе. Отобрал книги для нее. Не скажет ей, что дарит навсегда, что в последний раз у нее. Пусть на память о нем останутся.

Днем из Чурапчи приезжали двое покупать сено. Смотрели, одобрили, дали задаток. А еще через день Петр с книгами вновь отправился в Павловку. Фрося привезенным книгам обрадовалась, сердечно благодарила, сказала, что постарается быстро прочесть.

— Не торопитесь, — сказал он.

Петр обедал у них, потом вышел с Фросей погулять за село, рассказывал о себе, о книгах, которые читал, о своих знакомых, о девушках-фричах. Ночевать не остался. Под вечер стал прощаться: надо ехать, утром приедут из Чурапчи за сеном.

— Когда к нам опять? — спрашивала Фрося.

Отвечал уклончиво:

— Скоро. Вот как только сено свезут. Как управлюсь. При первой возможности.

— Так смотри, ждем, — говорил дед, провожая его за калитку.

Фрося — опять провожать Петра за околицу. Он крепко пожал ей руку: знал, что прощается навсегда.

— До свиданья, милая Фрося. — Мысленно сказал: «Прощай, славная девушка».

Теперь оставалось еще навестить Пекарского, пригласить к себе напоследок. Через день, дав коню отдохнуть, поехал к Пекарскому.

Еще не доехав до юрты его, увидел Пекарского на лугах: втроем с двумя якутами он скашивал сено, собирал в стога.

— Все еще косишь, Эдуард? Долго! А работаете втроем!

— А ты? Неужто уже откосился?

— Уже все. Да якут твой неправильно косит, — сказал Алексеев и взял косу из руки косца. — На, смотри, как мы, русские люди, косим!

Коса только позванивала в его руках, скошенная трава пласт за пластом ложилась у ног Петра.

Якут шел рядом на некотором расстоянии и недоуменно смотрел на него.

— Вот, брат, как надо траву косить! Так-то в России косят ее. — Алексеев вручил косу якуту. — Понял теперь? — И обратился к Пекарскому: — Я к тебе ненадолго, Эдуард. Ты вот что: откосишься — приезжай ко мне, отметим покос.

Пекарский повел его в юрту. Вскипятил чай, сели чаевничать.

— Послушай, Петр. Ты что, жениться задумал?

— Я? С чего взял?

— Слух есть такой. Говорят, ты в селе Павловке увлекся какой-то девицей. И будто бы ездишь к ней. И даже предложение сделал. Верно это? Усиленно говорят.

— Вот как! Ну что ж, это хорошо, если так говорят. Ты, Эдуард, когда речь обо мне зайдет, поддерживай слух. Понимаешь? Говори — точно знаешь, что Алексеев собирается жениться, для того и хозяйствует здесь. Мол, навечно собирается здесь остаться. Нравится ему здесь.

— Ты что? С ума сошел?

— Как друга тебя прошу: поддерживай слух. Понимаешь, надо мне. Надо, чтоб начальство поверило, что я хочу здесь навек остаться, и жениться намерен, и нравятся мне эти места. Богатеть, мол, Алексеев задумал. Прежние свои революционные бредни забыл. Понимаешь или еще объяснять?

— Понимаю, Петр. Ничего объяснять не надо. Мне можешь довериться. Скоро отсюда?

— Скоро. Пора, брат. Вот только сено продам. Так ты приезжай, как кончишь косить. Посидим у меня на прощание.

Алексеев повернул коня в Жулейский наслег. Поскакал по бескрайней степи. И двух часов не прошло, был уже недалеко от своей юрты. Вон видна она на вершине холма, а в стороне — курган с двумя лиственницами, под которыми любит он отдыхать.

— Зидирастуй, Петр Аликсеич! Зидирастуй, пожалста!

Навстречу всаднику шел якут лет пятидесяти, сутулый, плечи выгнуты, глазки бегают. Одет в плисовые штаны, суконное пальто с золочеными пуговицами. Федот Сидоров, старшина наслега. Алексеев сухо ответил. Сидорова терпеть не мог: жадный, навязчивый.

— Как поживаешь, Петр Аликсеич, дарагой, хароший?

Петр — будто и не расслышал вопроса. Проскакал мимо.

С Сидоровым не желал разговаривать после того, как старшина запросил с него тридцать рублей за молоко с одной коровы в течение лета. Цен таких и не слыхали в Якутии — втридорога содрал со ссыльного!

— Ты что, за богатея меня принимаешь?

Так разозлился, так раскричался, что Сидоров струсил: не прибил бы его Алексеев, рука у него, — тяжелей не найдешь. Возьми и предложи со страху доставлять Алексееву молоко вовсе даром, только не кричи на меня, сделай такую милость.

Алексеев выгнал его из своей юрты, кинул ему деньги вослед, запретил приходить к нему. Сидоров потом ходил по всем юртам наслега, просил примирить его с Алексеевым. Алексеев настоял, чтоб во искупление вины перед ним Сидоров выставил всему обществу полведра водки, угостил всех мужчин своего наслега. Однако сам пить наотрез отказался и при встречах со старшиной отворачивался, видеть его не мог.

Коня разнуздал после поездки к Пекарскому, поставил в конюшню — пристройку к сараю, прошел в юрту. Еще немного — и прощай Жулейский наслег со старшиной-кулаком, прощай, милая юрта, и прощай, добрый курган с двумя лиственницами, у которых он отдыхал и думал о далекой Прасковье. А там прощай и страна Якутия, здравствуй, Владивосток и моря-океаны полумира… И наконец, здравствуй, Россия, родина, не прям путь к тебе, зато верен будет!

Так размечтался о возвращении в Петербург, что спохватился, когда сумерки начинали сгущаться, день посерел и августовское солнце опустилось почти до земли.

Это он правильно сделал, что пригласил к себе Покарского. Надо поговорить перед побегом. Надо бы передать ему кое-что из бумаг, а главное, взять адреса своих людей в городе Владивостоке. Пекарский знает там многих. Они и помогут раздобыть Петру паспорт, помогут на пароход наняться матросом.

Пекарский приедет примерно через неделю. За это время успеть побывать в Чурапче, у начальства взять разрешение съездить в Якутск; скажет — жениться надумал, должен купить кое-что. Из Якутска вернется — и через несколько дней был таков.

Надо бы коню после поездки в Якутск дать отдохнуть несколько дней, покормить его покрепче, чтоб мог нести Алексеева по пустынным землям.

Хотел было чаю попить, но решил сначала еще раз пересчитать свои капиталы. Теперь вроде должно хватить. А уж если во Владивостоке матросом на пароход наймется, хватит до самой России. Но надо иметь в виду: возможное дело, придется и подкупить кого-нибудь, чтоб взяли на пароход.

Денежки счет любят, необходимо еще раз пересчитать. Вынул деньги из тайничка в земле под настилом, подсел к столу, стал считать. Вышло немало. Да еще за сено получит. В Якутске надо купить на дорогу консервов и сухарей. Что еще надобно на дорогу? Сапоги на себя наденет, когда поедет в Якутск. Полушубок дома оставит. Когда уйдет из наслега совсем, полушубок можно мехом наружу на седло постелить. Да еще и кружку взять надо…

Сидел за столом, прикидывал, что брать с собой на дорогу; деньги разложены перед ним на столе, не спешил их собрать, все рассчитывал, на что сколько тратить придется.

Вдруг поднял голову, в сторону окна посмотрел, а там, за окном, прижавшись к стеклу острыми бегающими глазами, глядит на него Федот Сидоров.

Алексеев вскочил, лицо Федота тотчас исчезло. Черт! Видел или не видел Федот его деньги? Давно ли следил за ним?

Единым махом сгреб деньги в кучу, только сунул в карман, в юрту вошел сутулый Федот, улыбка от уха до уха.

— Зидирастуй, Петр Аликсеич, зидирастуй, наш дарагой. Я в окно пасматрел, дома ты или нет тебя дома. Смотрю, сидишь за столом, книга читаешь. Ай, что такое? Только приехал — книга читай…

Книгу читал? Неужто Сидоров не видел денег его? Неужто показалось ему, что Алексеев книгу читал?

Сказал, что верно, приехал и стал читать, поднял голову, увидел в окне сидоровскую голову, не узнал — испугался, даже книгу от себя отшвырнул, — рукой показал на постель, где лежала оставленная там перед отъездом к Пекарскому книга.

— Ну что тебе, Сидоров, говори? Забыл, что ли, что я запретил тебе приходить ко мне? Не желаю с тобой говорить. Понимаешь?

— Зачем сердиться, дарагой. Не нада сердиться за молоко. Не хочешь даром брать у меня, пажалста, могу с тебя восемь рублей за все лето брать, могу семь рублей брать, сколько сам скажешь. Пажалста, не нада сердиться, наш дарагой.

— Опять за свое. Сказал тебе, не хочу твоего молока! С другими уже сговорился.

— Обижаешь меня, дарагой, напрасно. Не хочешь молоко — пажалста. Только перестань сердиться на меня. Я к тебе знаешь зачем зашел? Совсем не про молоко говорить. Совсем про другое. Слыхал, что собираешься ехать в Чурапчу. Ты, дарагой, ездишь туда по длинной дороге, по длинной туда мы ездим только весной. Зачем по длинной — короткая есть. В два раза короче длинной. Мне тоже надо в Чурапчу. Завтра утром я еду туда. Пажалста, поедем вместе со мной, скажешь раз-два, и будем в Чурапче. Но только утром поедем, как солнце встанет. Если согласен ехать со мной, утром я за тобой заеду.

Предложение Федота заманчиво, что и говорить. Про то, что есть на Чурапчу короткий путь, Петр слыхал и раньше. Но короткий знали только якуты. Алексеев ездил всегда один.

Раньше попадет он в Чурапчу, раньше — в Якутск. Стало быть, и из Якутска раньше домой вернется. Дождется Пекарского, посидит с ним, попрощается — и в дорогу.

Противен ему Федот, но нечего делать, сказал, что больше не сердится на него, пожалуй, и молоко будет брать у него.

— Завтра еду с тобой, Федот, в Чурапчу. Заезжай, как только солнце встанет, буду готов.

На рассвете вдвоем с Федотом верховыми выехали в Чурапчу.

Глава шестнадцатая

Дней через восемь, собрав сено, отпустив якутов-косцов, Пекарский поехал к Алексееву в гости.

Подъезжая к Жулейскому наслегу, встретил Федота Сидорова — старшину рода. Вдвоем с якутом Егором Абрамовым сидели на пригорке и о чем-то горячо спорили. Сидоров убеждал в чем-то Абрамова. В чем — Пекарский не разобрал. С Сидоровым знаком по прошлым своим приездам в наслег. Абрамова видел впервые. Что Сидорова Алексеев терпеть не мог, знал от самого Алексеева. Но Абрамов показался ему еще менее симпатичным: лицо красного цвета, как у индейца, усы черные и густые. Тепло, а на нем шапка из красной лисицы с бобровой обшивкой.

— Здорово, Сидоров! — поздоровался со знакомцем Пекарский.

— Зидираствуй, дарагой, зидираствуй.

— Что Петр Алексеевич, у себя? Здоров?

Сидоров голову в плечи вобрал, сощурившимися глазками посмотрел на Пекарского, ответил ему не по-обычному:

— Поезжай, спроси у него. Я почему знаю!

— Да как ты можешь не знать? — удивился Пекарский.

— Я не смотрю на здоровье у государственного преступника Алексеева!

Пекарский задержал лошадь.

— Что ты сказал? Да ты знаешь, если я передам Петру Алексееву, как ты называешь его, что он с тобой сделает, Сидоров? Кишки из тебя выпустит!

— Праезжай, дарагой, праезжай! — заговорил и Абрамов. — Не очень мы боимся твоего Алексеева! Паищи его, паищи!

Сидоров зло дернул Абрамова за рукав.

«Что за черт! — подумалось Пекарскому. — Никогда еще Сидоров не смел так говорить о Петре. И этот второй якут… Что такое?»

Не стал больше разговаривать с ними, погнал своего коня к кургану, на котором юрта Петра.

Подошел к юрте — на двери замок. Заглянул в юрту — Петра нет. Нет и коня в конюшне.

«Вот странно, однако. Пригласил меня в гости, а сам неизвестно где. И коня нет. Странно».

Написал записку Петру, что был у него, не застал. Дня через три снова приедет.

Записку свернул и сунул в дверной замок.

Уехал домой и через четыре дня — снова в Жулейский наслег. Подошел к двери юрты Петра — в замке собственная его записка. Значит, Петр не возвращался.

Уж не бежал ли Петр? Но мог ли бежать, не попрощавшись со своим лучшим другом? Да и должен был взять у него владивостокские адреса.

Может быть, задержался в Якутске? Так надолго? Дней двенадцать прошло с тех пор, как Алексеев был у него. Не мог так долго находиться в Якутске.

Но там ли он, можно узнать в Чурапче. Без разрешения начальства в Якутск он поехать никак не мог. Сам так осторожничал, поддерживал слухи, что собирается здесь жениться и остаться навечно, сам отводил начальству глаза. Нет, без разрешения выехать в город Якутск Петр Алексеев никак не мог.

Надо узнать в Чурапче, брал ли там разрешение Алексеев. Пекарский погнал коня в Чурапчу. Сунулся в окружную полицию, спросил, не был ли тут ссыльный Алексеев Петр Алексеевич, не брал ли разрешения на поездку в город Якутск.

В окружной полиции не видали Алексеева. Не видали его и якуты — жители Чурапчи. Не видали его и ссыльные, здесь живущие.

Никто не видел Алексеева в поселке Чурапча.

Не был он там.

Пекарский места не находил от волнения. Не мог Алексеев бежать. Не мог! Объехал всех политических ссыльных на расстоянии полусотни верст вокруг — никто из них ничего не знал о нем.

Пекарский подал заявление в окружную полицию, в управу, требовал начать поиски исчезнувшего Алексеева. Следователь опросил десятки людей, начиная со старшины рода Федота Сидорова; все отвечали одно и то же: понятия не имеют, куда девался политический ссыльный Петр Алексеев. Как в воду канул.

В воде тоже искали его. Неводами обшарили все озера вокруг, нет ли там тела Алексеева. Ничего не нашли.

Через месяц следователь дал заключение: «Государственный преступник Петр Алексеевич Алексеев бежал с места ссылки, ибо никаких доказательств покушения на его жизнь обнаружить не удалось».

Юрту Алексеева вскрыли, назначили торги оставшегося имущества беглеца.

Пекарский продолжал подавать заявления, тревожить начальство, и начальство уже заподозрило его в том, что именно он помогал бежать Алексееву.

Кончилось тем, что прокурор прямо сказал Пекарскому:

— Мы понимаем, почему вы хлопочете о беглеце Алексееве и поднимаете шум. Желаете сбить нас со следа.

— Господин прокурор, если бы это было так, как вы говорите, зачем бы я первый стал заявлять в полицию об исчезновении Алексеева?

— Гм… — Прокурор должен был согласиться, что Пекарский прав.

Пекарский не унимался. Он не сомневался, что с Петром Алексеевым приключилась беда.

Но у Петра не было ни одного врага, кого заподозрить в убийстве? Несчастный случай — скорее всего. Однако Петр не утонул — все окрестные озера проверены, обысканы до дна неводами. Дорога в Чурапчу просмотрена несколько раз — никаких следов Алексеева. Но и коня нет в конюшне, стало быть, Петр выехал на нем из наслега. Куда? Никто не видел, как он выезжал из наслега. Никому не известно, один выехал или со спутниками.

Казалось подозрительным поведение старшины рода. Федот Сидоров только и повторяет, что не знает, куда девался Петр Алексеев. Не видел он, как уезжал. Ничего не знает. Но вроде избегает встречаться с Пекарским, избегает говорить о случившемся. А ведь известен как любопытный. На него не похоже, чтоб не нравилось ему обсуждать, куда делся исчезнувший Алексеев. Тем более, что к Алексееву всегда приставал, искал его дружбы.

С чего бы это переменился Федот?

Да и Егор Абрамов тоже странный какой-то. То начал было задиристо отвечать Пекарскому на его расспросы, а когда Федот одернул его, замкнулся и, как Федот, разговаривать о Петре не желает.

«Что за дьявольщина!» — думал Пекарский.

Он снова пошел в чурапское отделение полиции, а там показывают циркуляр директора департамента полиции Дурново.

— Вот, не угодно ли, господин Пекарский, о вашем друге прочесть циркуляр директора департамента.

«…Господам губернаторам, градоначальникам, обер-полицмейстерам, начальникам губернских жандармских и железнодорожных полицейских управлений, окружным полициям и на все пограничные пункты… Государственный преступник Петр Алексеевич Алексеев 16 августа сего года бежал из места поселения и, несмотря на все принятые властями меры, остался до настоящего времени неразысканным. Названный Алексеев на суде произнес речь весьма возмутительного содержания, которая впоследствии была отлитографирована и напечатана за границей и даже до сего времени вращается в революционной среде, служа излюбленным орудием для пропаганды. При этом следует заметить, что Алексеев, происходя из простого звания, обладая природным умом и бесспорным даром слова, представляет собою вполне законченный тип революционера-рабочего, закоренелого и стойкого в своих убеждениях, и едва ли после побега удовольствуется пассивной ролью, а, напротив, воспользуется обаянием своего имени в революционной среде и, несомненно, перейдет к активной деятельности, которая может оказаться, в особенности же в пределах империи, весьма вредной для общественного порядка и безопасности…»

— Утверждаю, что Петр Алексеев не бежал с места своего поселения, — решительно сказал Эдуард Пекарский после того, как в полицейском управлении его познакомили с циркуляром. — Я прошу разрешения продолжать поиски виновного.

— Виновного в чем? Вы кого именно имеете в виду?

— Имею в виду неизвестного, виновного в убийстве Петра Алексеева!

— В пределах, в которых вам позволено передвижение, господин Пекарский, вы вольны на свой страх и риск производить такие поиски. Вам известно, что полиция производила их достаточно долгое время и они не привели ни к чему, на основании чего нами доложено было департаменту полиции — разумеется, через губернское управление — о том, что Петр Алексеев совершил побег.

Пекарский вышел в раздумье. Где искать? Как искать? Что он может сделать один? Обеспокоены ироды не на шутку. Признано, что Алексеев обладает природным умом, бесспорным даром слова… Деятельность его может оказаться весьма вредной в пределах империи…

Да, если бы Петр Алексеев был еще жив. Пекарский в это не верил.

Недели через две в юрту Пекарского, крадучись, вошел молодой якут.

— Чего тебе? — оторвался от книги Пекарский.

— Дарагой, из Жулейский наслега я. Был в гостях у Егора Абрамова. Слыхал, как поет Егор. Ай, как поет! Ему водка ударил в голова. Совсем пьяным стал Егор Абрамов.

— Да мне-то какое дело до Егора Абрамова! — разозлился Пекарский. — Зачем мне-то об этом знать?

— Ты ищешь, кто убил Петра Алексеев? Да? Ездил по всем наслеги, народ спрашивал. Да? Егор Абрамов водка пил, песня стал петь. Все сказал.

И, не дожидаясь приглашения хозяина, сел на пол юрты и, слегка покачиваясь, начал петь.

Пел о том, что в одном улусе поселился русский богатырь, такой силы необыкновенной, какая еще не видана. Бык бежит — быка на бегу остановит. Лошадь надо поднять — лошадь возьмет и двумя руками поднимет. Медведя в тайге повстречает — медведь сейчас с дороги свернет. Никого не боялся. Вот что был за богатырь! Ай, какой богатый был богатырь! Коров у него не счесть. Лошадей столько, сколько на небе звезд. А книг еще больше, чем денег! Все книги, какие на свете есть, собрал в своей юрте. Потому что всех ученей на свете был богатырь. Но есть на свете богатыри-якуты еще сильнее того русского богатыря. Пошли на него и победили его молодцы-якуты. И все богатство его взяли себе. А коня его продали прохожему человеку. Где теперь тот богатырь? Тот богатырь лежит теперь в дремучей тайге, и никогда он не встанет, и никто его не увидит. Ай, молодцы якуты-богатыри! — Молодой якут петь перестал и пояснил Пекарскому: — Вот что пел пьяный Егор Абрамов. А Федот Сидоров, старшина рода в наслеге, схватил его за руку и что-то ему шепнул. Тогда Егор Абрамов снова запел, но уже другую песнь — на похоронный напев. Вот что он пел: «Слышите, гости, как стучат кованые колеса телег? Едут к нам люди с блестящими пуговицами. Едут не в гости, не водку пить, а спрашивать нас, куда делся тот русский богатырь. А что скажут якуты людям с блестящими пуговицами? Якуты ничего не скажут людям с блестящими пуговицами. Не знают якуты, куда девался тот русский богатырь. Не знают они, кто эти якуты-богатыри, которые убили того русского богатыря… Ничего не знают… Ничего не знают… Будут молчать якуты… Будут молчать…» Вот, дарагой, что пел Егор Абрамов, а Федот Сидоров все хотел, чтоб Егор Абрамов петь перестал. Но водка ударил в голова Егора, и он пел и пел… А якуты ушли из юрты Егора Абрамова и говорили один другому: «Вот кто убил Петра Алексеева — Егорка Абрамов убил его. И еще Федотка Сидоров убил Петра Алексеева. И забрали его богатство себе. Но якуты будут молчать, когда их спросят люди с блестящими пуговицами!»

Молодой якут вопросительно смотрел на Пекарского. Тот сидел бледный, взволнованный, голову поднял — глаз не отрывал от своего гостя. Потом тихо выдавил из себя:

— Тебя как звать, человек?

— Алексей меня звать. Алексей Федоров я.

— Спасибо тебе, Алексей.

После ухода Алексея Федорова стал думать: как быть? Первый порыв был — помчаться в Жулейский наслег, наброситься на Егора Абрамова: говори правду сейчас же, что сделали с Петром Алексеевичем? Когда убили его? С кем убивал? За что такого человека жизни лишили?

Но представил себе, как на Егора набросится, как Егору родичи его помогать начнут. Не справиться с ним Пекарскому. Сила у него не Петра Алексеева. Да и что толку, если бы и одолел Егора? Доказательств-то ведь никаких. Мало ли что поет якут, когда напьется! Да и потом не имеет права Пекарский арестовать его.

Успокоил себя, подумал, что придется ехать в Чурапчу — рассказать, что слыхал от Алексея Федорова, просить, умолять сделать розыск в лесу, непременно там тело Петра найдут. Вот вам и подтверждение, что убили его. А кто убил — спрашивайте с Егора Абрамова, который странную песню пел, да еще с Федота Сидорова. Не хотите разыскивать труп в лесу, дайте мне разрешение — сам разыщу его!

Оседлал конька и поехал в Чурапчу, в окружную полицию. Рассказал все начальству.

— Господин начальник. Был у меня якут Алексей Федоров. Сидел он в гостях у Егора Абрамова в Жулейском наслеге. Гостей было много. Напились — водку хозяин выставил. А опьянев, вот какую песню спел. И велел потом якутам молчать.

Передал содержание песни.

— Прошу произвести розыски трупа Петра Алексеева в лесу. Сам помогать берусь. В крайнем случае прошу разрешения самому искать. Господин начальник, позвольте заметить, что для чурапской окружной полиции большой интерес представляет находка трупа ссыльного Алексеева, так как тем самым снимется обвинение, что упустили его, допустили побег.

Возможно, последний довод подействовал на начальника окружной полиции. Приказал двум полицейским нижним чинам взять с собой двух якутов с лопатами и вместе с Пекарским искать в лесу спрятанный труп.

— Будем искать сначала в лесу, ближайшем к наслегу, где жил Алексеев, — предложил Пекарский.

Поехали в лес, начали розыски с опушки. Под каждым кустом смотрели, каждый овражек прочесывали. Ничего. Прошли по лесу версты две. Дальше луг под первым снегом. Кто косил тут?

— Егор Абрамов, — ответил якут.

Здесь задержались. Кругом лужка осмотрели каждый ворох листвы, каждую ямку, рылись в кустах. Всё без пользы.

Пекарский с якутом прошли налево еще с полверсты. Пекарский и не заметил ямы, набитой хворостом, ступил прямо в нее. Под ногами захрустело, он чуть не упал. Якут подал руку — вытащил из кучи хвороста и промерзшей темной листвы.

Оба бросились разбирать хворост. Яма засыпана человеком, с первого взгляда видно — не могла сама так наполниться. Морозы скрепили хворост, рукам было холодно выбирать смерзшиеся ветки из ямы, выгребать из нее гнилую листву.

— Лежит! — закричал якут.

Лицом к земле на дне ямы лежал начавший уже разлагаться, но сохраненный морозом труп Алексеева. Колени были подтянуты к груди. На спине виднелось несколько почернелых ран, пиджак весь был пропитан черной кровью. Якут собрался было поднять труп наверх. Пекарский предложил не трогать его.

— Приведи сюда полицейских и того, второго якута. При всех вытащим. Беги скорее.

Якут побежал, а Пекарский с глазами, полными слез, присел над ямой и неотрывно смотрел на труп.

Когда прибежали полицейские и якуты, принялись вытаскивать труп. Тело успело примерзнуть к земле. Оторвать его нелегко.

— Как до наслега его довезти?

Сделали носилки из веток, положили на них мертвого Алексеева, прикрыли тело тулупом и донесли до лошади. Один из якутов сел верхом рядом с трупом, трое остальных всадников поехали следом.

В Жулейском наслеге труп внесли в сарай Алексеева — юрта была уже продана, в ней жили якуты. Сарай запечатали. Один полицейский остался в наслеге, другой поскакал в Чурапчу с донесением по начальству.

Федот Сидоров сидел в это время у Егора Абрамова; им не сказали, что найден труп. Полицейский сообщил только, что скоро приедет начальник, хочет с ними поговорить. Пускай на месте сидят. Остался стоять у входа в юрту Абрамова. Пекарский сторожил вместе с ним.

Прискакало из Чурапчи начальство с врачом, осмотрели разбухшее тело Алексеева — Пекарскому разрешили присутствовать при осмотре, — насчитали двадцать две ножевых раны — и отправились в юрту Егора Абрамова.

Тот поднялся при появлении полицейских чинов, хотел было выставить угощение, его остановили, велели сидеть. Федот Сидоров насупился, зло смотрел на Егора. Прежде чем спросили его, вдруг заявил, что ничего он не знает, понятия не имеет, что сделалось с Алексеевым, и зачем-то повторил дважды, что он не кто-нибудь, а старшина рода в Жулейском наслеге!

Ни в чем не сознался и Егор Абрамов, даже когда подвели его к телу убитого.

Только и повторял одно и то же:

— Меня не нада сажать. Меня не нада сажать.

Но его и Федота Сидорова увезли в Чурапчу и посадили в участок.

Началось следствие.

Власти на время словно забыли про то, что и Пекарский политический ссыльный.

Разрешили ему заходить в камеру к Егору и подолгу беседовать с ним. Егор отнекивался, все повторял, что его сажать «не нада», он ни при чем.

— Да ты уже сам сознался, Абрамов, — сказал ему однажды Пекарский. — Помнишь, ты песню пел, когда собрал гостей? В песне той все рассказал, как вы с Федотом Сидоровым прикончили Петра Алексеева. Только что денег у него было совсем немного.

— Сто семь рублей только нашли у него. Только сто семь рублей! — закричал Абрамов. — Федот взял себе пятьдесят семь, мне остальные дал.

— Значит, ты сознаешься? Признаешь, что вы с Федотом убили Петра Алексеева?

— Зачем сознаваться буду? Люди с блестящими пуговицами меня посадят в острог. Не хочу в острог.

— Послушай, Абрамов. Ты сознался уже. Нашу беседу с тобой люди с блестящими пуговицами, как ты называешь полицейских, слышали и сейчас слышат. Но имей в виду, если ты сам сознаешься, если ты подтвердишь, что вместе с Федотом убил Петра Алексеева, то за твое признание тебя накажут легче, чем если ты по сознаешься.

— Легче? — с недоверием спросил Абрамов.

— Конечно, легче. Так по закону выходит.

— Тогда сознаюсь, — решил Абрамов. — Сознаюсь, но только меня подговорил убить Алексеева Федот Сидоров. Он первый ударил ножом. Он закричал мне: «Коли! Коли!» Тогда начал и я колоть. Он больше меня виноват.

Пекарский вышел из камеры и вернулся в нее со следователем. Абрамов начал давать показания.

Тогда и Федот сознался.

Федота и Егора судили, послали на каторгу, а в департамент полиции в Петербурге одновременно пришли две телеграммы; одна из Смоленска: «Ввиду проживания родных Алексеева в г. Богородске и многочисленности фабричных, по моему мнению, легко можно допустить секретное пребывание Алексеева на фабрике Морозова. За появлением его в Смоленской губернии имеется наблюдение». Вторая — из города Иркутска от генерал-губернатора о том, что, как установлено, Петр Алексеевич Алексеев убит Федотом Сидоровым и его сородичем Егором Абрамовым, причем тело Алексеева найдено, а виновные в убийстве сознались и заключены под стражу.

Директор департамента подписал телеграмму о прекращении розыска Петра Алексеева.

Похороны состоялись в Жулейском наслеге. Собрались якуты соседних наслегов. Съехались ссыльные из Чурапчи, из всей округи.

Пекарский произнес речь над могилой. Речь говорил на якутском языке. Потом перевел на русский.

Пекарский написал на карийскую каторгу Прасковье Семеновне Ивановской о гибели Петра Алексеева.

Прошло около четырех лет. Сосланная в Якутию Прасковья приехала в 1895 году в Жулейский наслег, нашла старшину наслега, попросила показать ей могилу Петра Алексеевича.

Старшина повел Прасковью к часовенке, посмотрел направо, налево — могилы найти не мог.

— Где-то тут похоронен. Или здесь, или вон там, за тем камешком… Точно не помню. Был холмик, рассыпался…

Эпилог

Прасковья Ивановская из мест ссылки своей бежала. Позднее она жила в Полтаве.

Письма Петра Алексеева хранила в запертом ларце, никому не показывала. Только дала в печать пять его писем, поддавшись на уговоры издателей.

Дневник, что вел Алексеев в Мценской тюрьме, так и пропал, сгинул навек.

Всего несколько строк о судьбе некоторых из тех, кто судился вместе с Петром Алексеевым.

Семен Агапов был приговорен к каторжным работам на срок сравнительно небольшой, но амнистирован не был. На карийскую каторгу отправили его позднее, чем Алексеева.

Филат Егоров сослан был в Западную Сибирь, но стал здесь сочинять «противоправительственные» стихи и подавать местным властям «дерзкие» заявления. Из Западной Сибири был выслан в отдаленнейшие места Восточной Сибири.

Иван Баринов поначалу был поселен в уездном городке Тобольской губернии. К Баринову приехала жена, они купили в городе Туринске маленький домик. Но вот бода! Домик — рядом с государственным казначейством. Из III отделения пришло указание, что неудобно, дескать, жительство государственного преступника по соседству с государственным казначейством. И Баринова выслали из Западной Сибири в Восточную.

Николай Васильев был назначен на поселение в город Сургут Тобольской губернии. По этапу шел в кандалах, как опасный преступник.

Когда прибыл на место, кузнец расковал его, спросил невзначай:

— Скоро полагаешь вернуться?

На это Васильев ответил, что вернется, когда «государь, бог даст, помрет, а на место его сядет другой государь, получше».

Кто-то из свидетелей этого разговора донес, и началось дело «об оскорблении его величества». Васильев был аттестован сибирскими властями как «человек крайне озлобленный, дерзкий и вредный», и Ill отделение постановило выслать Николая Васильева в один из наиболее отдаленных наслегов Якутской области, откуда невозможен побег и где может быть учрежден строгий надзор. Васильева в кандалах повезли в Якутию. До Якутии он не доехал: в Тобольске заболел, поместили его в тюремной больнице. Николай Васильев в одну из ночей обложил себя книгами — собрал чуть ли не все книги в больнице, — поджег их и сгорел вместе с ними. Пытались его спасти — поздно, не удалось.

Софью Бардину сослали в город Ишим Тобольской губернии. Там сошлась она с местным учителем, родила ребенка. Учителя стали травить: как мог сблизиться с государственной преступницей! Грозили от места в школе отставить. Кончилось тем, что учитель бросил Бардину и ребенка, спешно выехал из Ишима.

Ребенок Бардиной умер. Софья Илларионовна из Ишима бежала, перебралась за границу, вскоре после всего пережитого тяжело заболела и покончила жизнь самоубийством.

Ольга Любатович, сосланная в Тобольск, — та самая, что всех энергичнее ратовала за обязательное безбрачие для девушек-фричей, — оставила на берегу реки Тобол свое платье — будто бы утопилась, — бежала в Петербург, вышла замуж за народовольца Николая Морозова, жила с ним под фамилией Хитрово на одной квартире, бежала вместе с ним за границу. В Женеве родила от него ребенка, а когда Морозов возвратился нелегально в Россию, был арестован, судим и заключен в Шлиссельбургскую крепость, прибыла в Петербург с целью спасти Морозова. Помочь ему ничем не могла, была арестована, судима и сослана. В Сибири встретилась с освобожденным от каторги Джабадари и стала его женой. Ребенок Ольги и Морозова вскоре умер в Женеве.

В том самом 1895 году, когда Прасковья Ивановская посетила Жулейский наслег и пыталась там разыскать могилу Петра Алексеева, в городе Петербурге, на фабрике Торнтона, где начинал Петр Алексеев, где создал первый революционный кружок, объявлена была забастовка.

Со времени, когда Алексеев работал здесь, на фабрике многое изменилось. Подобно другим фабрикантам, Торнтон открыл воскресную школу для своих рабочих. Но учителями пригласил учеников духовной семинарии. Наиболее развитые рабочие на уроки духовных семинаристов не ходили, избегали их. Предпочитали тайные рабочие школы, где преподавали курсистки, студенты и где учили не только читать и писать, но и думать по-революционному.

Когда вспыхнула забастовка, многие ученики воскресной школы приняли в ней участие и вот тогда-то впервые прочитали речь Петра Алексеева, произнесенную им на суде.

Речь была отпечатана в типографии партии социал-демократов, распространялась среди петербургских рабочих как прокламация и на молодое поколение производила громадное впечатление.

Нашлось несколько человек — старых торнтоновцев, помнивших Алексеева.

А когда прошло еще немного времени, забастовка давно окончилась, воскресшее имя Петра Алексеева жило и одним звучанием своим звало молодых рабочих учиться бороться, — появился на заводе первый номер социал-демократической газеты «Искра», в нем статья молодого Ленина…

«Перед нами стоит во всей своей силе неприятельская крепость, из которой осыпают нас тучи ядер и пуль, уносящие лучших борцов. Мы должны взять эту крепость, и мы возьмем ее, если все силы пробуждающегося пролетариата соединим со всеми силами русских революционеров в одну партию, к которой потянется все, что есть в России живого и честного. И только тогда исполнится великое пророчество русского рабочего-революционера Петра Алексеева: «подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!»»

— Читал? — шепотом спрашивал старика Добошина старик Митрохин. — Ты читал в газете «Искра», как нынче пишут о нашем Петрухе? «Великое пророчество»! Это про то, что он сказал на суде. Великое! А ведь был вроде самый обыкновенный парень. Только что других много сильнее. И вдруг — великое!

— Мало что был когда-то «обыкновенный»! — вздохнул Добошин. — Может, время еще придет, и торнтоновскую фабрику назовут именем Петра Алексеева! Это когда пророчество его великое исполнится.

— Нам с тобой не дожить, Добошин.

— Как знать, как знать. Может, и доживем. Не мы, так сыны наши доживут непременно!

Заведующий редакцией В. Г. Новохатко Редактор А. П. Пастухова Младший редактор Н. Б. Чунакова Иллюстрации художника Е. А. Андреевой Художественный редактор Г. Ф. Семиреченко Технический редактор Е. И. Наржавина Сдано в набор в марта 1973 г. Подписано в печать 29 июня 1973 г. Формат 70x108 1\32. Бумага типографская № 1. Условн. печ. л. 16,71. Учетно-изд. л. 16,15. Тираж 200 тыс. (100 001–200 000) экз. А 04632. Заказ № 2602. Цена 80 коп.: Политиздат, Москва, А-47, Миусская пл., 1» Ордена Ленина типография «Красный пролетарий», Москва, Краснопролетарская, 16.

Примечания

1

Стихотворение было написано за пять лет до процесса и посвящалось разгрому Парижской Коммуны, но в марте 1877 года оно с новой силой зазвучало для умирающего поэта, который сам переписал его и послал Алексееву.

Content

Миндлин Эмилий Львович И подымется рука... Повесть о Петре Алексееве

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертная

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Эпилог

Примечания