Хомский без церемоний

Боб Блэк

Переводчик Александр Умняшов

Редактор Иван Смех

Иллюстратор Уильям Хит Робинсон

Дизайнер обложки Полтора дезертира

© Боб Блэк, 2021

© Александр Умняшов, перевод, 2021

© Уильям Хит Робинсон, иллюстрации, 2021

© Полтора дезертира, дизайн обложки, 2021

ISBN 978-5-0053-7922-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

Рец. на кн: Chomsky on Anarchism // Selected and edited by Barry Pateman. Edinburgh, Scotland and Oakland, California: AK Press, 2005; а также: Occupy. By Noam Chomsky. Brooklyn, New York: Zuccotti Park Press, 2012.

Позвольте отметить, что я не считаю себя анархистским мыслителем – Ноам Хомский.[1]

В Соединённых Штатах мы можем делать почти всё что захотим – Ноам Хомский.[2]

Позвольте отметить, что в одном я с ним согласен. Ноам Хомский – не только самый известный в мире анархист. Он самый известный в мире анархист, который таковым не является.

За почти что полвека Хомский написал много книг, – по лингвистике (его академической специальности) и по внешней политике США (это его фобическая одержимость) – прежде чем он или его издатели, AK Press, почувствовали необходимость опубликовать его труды об анархизме. Рекламное объявление на задней обложке сборника «Хомский об анархизме» столь же наивно, сколь и забавно: «в этом потоке публикаций и переизданий» – почти все они, к настоящему времени, это дело рук его нынешних издателей AK Press – «очень мало сказано о том, что именно отстаивает Хомский, каковы его личная политика, его видение будущего».

Выразиться страдательным залогом – «очень мало сказано» – значит уклониться от ответа. Очень мало сказано об анархизме Хомского потому, что книга «Хомский об анархизме» очень мало говорит об этом. В предисловии, написанном от имени коллектива AK Press, Чарльз Вейгл рассказывает: «Я был ещё подростком [это примерно 1980 год], когда впервые узнал, что Хомский был анархистом» (5). То был период, когда некоторые панки подхватили анархизм в качестве лозунга («Anarchy in the U.K.» и всё в таком духе) и субкультурного символа вроде ирокезов. К 1990-м перестал быть модным марксизм и анархизм занял его место. Именно тогда Хомский начал немного рассказывать о своём анархизме американским читателям и слушателям. Продвигаемый AK Press Хомский сочетает в себе благочестие святого с непогрешимостью папы римского.

Есть простая причина, по которой анархизм Хомского стал сюрпризом для Вейгла. Сам Хомский держал это в секрете, чтобы не беспокоить леваков и либералов, для которых он писал книги и подписывал петиции во всю полосу газетных объявлений («Свободу Восточному Тимору!» и т. д.). Поэтому действительно смешно (единственное забавное место в этой в целом очень напыщенной книге), что редактор сборника Барри Пэйтмен может сказать будто «за пределами анархистского движения многие совершенно не знают о либертарианских социалистических корнях творчества Хомского» (5). А всё потому, что эти корни он закопал очень глубоко.

Хомский, чья первая лингвистическая книга была опубликована в 1957 году, а первая лево-политическая – в 1969-м, никогда не писал ни для одной американской анархистской газеты или журнала, хотя он пишет для листков с названиями вроде «International Socialist Review». Он выступил буквально с тысячами речей[3] и интервью, но только одно из них, насколько мне известно, дано анархистам.[4] Зато он часто писал для леволиберальных и марксистских периодических изданий.[5] Судя по рецензируемой книге, его первым и в течение многих лет единственным проанархистским текстом было предисловие к сочинению Даниэля Герена «Анархизм: от теории к практике».[6] Что он был анархистом, Хомский публично признал в 1976 году, в интервью Би-Би-Си (133—48), но эту беседу в США опубликовали только через 27 лет (148).[7]

«Хомский об анархизме» – это книга, в которой 241 страница, из которой мы можем вычесть шесть страниц сентиментальных, льстивых Предисловий и Введений, так что остаётся 235 страниц. 90 из них – это «Объективность и либеральная наука» (11—100), эссе, которое в 1969 году стало его дебютным политическим текстом. Перепечатывать здесь его не было необходимости, даже если бы оно того стоило, потому что издательство Black & Red в Детройте уже сделало это.[8] Первая часть этого текста является горьким, хорошо документированным осуждением сторонников войны во Вьетнаме в академической и интеллектуальной среде (11—40). Это шаблон для многих книг, которых написал Хомский. С анархизмом здесь ничего общего. Вьетконговцы не были анархистами. Итак: 235 – 30 = 205 страниц.

Вторая часть этого текста представляет собой критический обзор книги историка Габриэля Джексона о Гражданской войне в Испании.[9] Хомский убедительно показывает, в отличие от Джексона, что в Испании случилась именно революция, а не просто гражданская война. Испанские рабочие и крестьяне – многие из них были анархистами – сначала разгромили фашистских генералов в некоторых частях Испании, а также обобществили большую часть промышленности и сельского хозяйства, которые они определили под самоуправление. Возможно – по моему мнению и, вероятно, по мнению Хомского, – что если бы поддерживаемое Советским Союзом республиканское правительство не подавило социальную революцию, оно не проиграло бы войну.

Тем не менее, уточнять роль анархистов в истории гражданской войны в Испании – это не значит писать об анархизме и тем более излагать собственное «видение» анархизма. Многие историки, не являющиеся анархистами, описали и задокументировали роль анархистов в испанской революции.[10] Они делали это до краткой единичной реплики Хомского и продолжили делать после. Поскольку то, что говорит здесь Хомский, на самом деле не является «Хомским об анархизме» – тут нет ничего (по выражению Пэйтмена) про его убеждения и его видение будущего, – я бы вычел всю «Объективность и либеральную науку», хотя для 1969 года это было достойное сочинение, – так что мы сокращаемся примерно до 135 страниц.

«Содержать в себе угрозу демократии» – анархизм должен быть угрозой демократии – это ещё 23 страницы стандартных для Хомского разоблачений средств массовой информации, внешней политики США и других профессоров колледжей, которые с ним не согласны, а также поддержка Хомским демократии, естественных прав и даже его якобы картезианская лингвистическая философия – всё, кроме анархизма; он не упоминается. Итак, давайте вычтем ещё 23 и останется 112 страниц возможного анархизма. Следующий текст, «Язык и свобода» (1970 года) – 16 страниц – к анархизму не относится.[11] У нас осталось 96 страниц возможного анархизма.

Пять из одиннадцати текстов этой книги – интервью, занимающие около 72 страниц. В большинстве из них Хомского об анархизме не спрашивают. Ему обычно задают одни и те же вопросы, на которые он, естественно, даёт одни и те же ответы, поскольку он никогда ни о чём не менял своего мнения.[12] Тот небольшой смысл, что содержится во всех этих повторяющихся интервью, можно было бы, по моей оценке, уменьшить примерно до 20 или 25 страниц. Это сократило бы анархизм в обсуждаемой здесь книге до 71—76 страниц. Это сводит 35 лет анархистских сочинений Хомского к материалу, достаточному для брошюры. Я не такой плодовитый писатель, как Хомский, но я мог бы написать 70 страниц об анархизме не за 35 лет, а за 35 дней. Я, собственно, так и сделал.

Поскольку Хомскому и его издателям, очевидно, пришлось потрудиться, дабы заполнить книгу достаточным материалом, интересно отметить одно опубликованное интервью, которое прошло незамеченным. Оно было дано Хомским в 1991 году Джейсону МакКуину, в то время редактору и издателю журнала «Anarchy: A Journal of Desire Armed». Этот журнал был (и остаётся) открытым для неортодоксальных анархизмов: проситуационистского, проквировского, проэгоистского, зелёного, секс-радикального, примитивистского, антирабочего, повстанческого, для постлевых анархистов (включая меня) и многих других вариантов. Было донельзя очевидно, что Хомский не знал или презирал всё это – часто не знал и презирал, – хотя эти анархисты изо всех сил старались втянуть его в диалог. Они не хотели верить в то, что Хомский такой кретин. Но на самом деле те высокомерие и нетерпение, которые проявлял Хомский в интервью 1991 года, пронизывают и все интервью, опубликованные в этом сборнике AK Press. Это также регулярно всплывает в его профессиональной полемике против несогласных с ним лингвистов и философов, но здесь я не буду в это вдаваться.

Интервью состоялось в Колумбии, штат Миссури, когда Хомский выступал там с речью в университете. Разговор вели четыре участника Анархистской Лиги Колумбии.[13] Хомский выделил только пять минут на беседу с этими ребятами-анархистами. МакКуин спросил Хомского, следит ли он за современной американской анархистской прессой. Хомский заявил, что подписан на большую её часть «скорее из чувства долга, нежели из каких-либо других соображений».[14] Это не очень-то подходит для человека, интересующегося или без предубеждения относящегося к современному анархизму. Действовать из чувства долга вместо того, чтобы действовать из желания – суть контрреволюционно, но, как мы увидим, это фундаментально для стоического анархистского видения Хомского.

Однако, это интервью в своих небрежных замечаниях, раскрывает абсолютно некритическое и невнятное мнение Хомского о современной индустриальной цивилизации. Даже многие либералы уже тогда были обеспокоены аспектами современной индустриальной цивилизации – но не Хомский.

Вот он демонстрирует свой блестящий ум:

У цивилизации много аспектов, но это не значит, что можно быть за или против неё. <…>

Ну, в той мере, в какой цивилизация является угнетением, конечно, вы против неё. Но ведь то же самое можно сказать и о любой другой социальной структуре. Там вы тоже против угнетения. <…>

Но как можно критиковать цивилизацию саму по себе? Я имею в виду, например, анархистское сообщество – это же цивилизация. Там есть культура. Там есть социальные отношения. Там существует много форм организации. В цивилизации. На самом деле, если это анархистское сообщество, то оно было бы очень высокоорганизованным, у него были бы традиции… меняющиеся традиции [«меняющиеся традиции»? ]. Там была бы творческая деятельность. Чем это не цивилизация?[15]

Так уж получилось, что на эти якобы риторические вопросы существуют ответы. У слова «сообщество» много значений,[16] но среди них нет значения «цивилизация».

Хомский, должно быть, совершенно не знает о том, что люди жили в анархистских обществах около двух миллионов лет до того, как в Шумере возникло первое государство (менее 6000 лет назад). Некоторые анархистские общества существовали до самого последнего времени.[17] На практике анархизм не был впервые реализован, как полагает Хомский, в Украине в 1918 году или в Каталонии в 1936-м. Люди жили так в течение двух миллионов лет, как и наши родственники-приматы, такие как человекообразные обезьяны и просто обезьяны. Наши предки-приматы жили в обществах, и наши ближайшие родственники-приматы до сих пор живут в обществах. У некоторых ныне живущих приматов тоже имеется «культура», если культура включает в себя обучение, инновации, демонстрацию и подражание.[18] Хомский мог бы признать это, но он отвергнул, поскольку для него отличительной чертой человека является язык, а не культура. Утверждается, что некоторых приматов можно обучить начаткам языка, возможность чего Хомский отвергает не потому, что доказательств недостаточно (возможно, так оно и есть), а потому, что это опровергает его лингвистическую теорию.[19] Один из самых известных таких приматов был назван Нимом Химским.[20] Бонобо по имени Канзи «выучил и изобрёл прото-грамматику».[21] Он достиг большего чем я или Хомский. «Недавняя работа с человекообразными обезьянами стёрла некоторые различия между человеком и нечеловеческим существом».[22] Ни одна недавняя работа не подтвердила какие-либо различия.

Анатомически современные люди последних 90 тысяч лет (или около того) вели свою «творческую деятельность». Во Франции и Испании есть наскальные рисунки, приписываемые кроманьонцам, сделанные примерно 40 тысяч лет назад. В Южной Африке также есть наскальные рисунки, которым по меньшей мере 10 с половиной тысяч лет, возможно, 19—27 тысяч лет; такие в XIX веке продолжали делать бушмены (ныне называемые сан).[23] Мне хотелось бы думать, что Хомский примет эти артефакты как свидетельство культуры, и он это делает,[24] но в интервью он подразумевает, что вне цивилизации нет творчества. Он ничего не знает о доисторических людях. Когда он приводит примеры дотехнологических обществ, он ссылается на мифологию Ветхого Завета![25]

Когда он ссылается на крестьян – как в разговоре (свысока) с колумбийскими анархистами, – он говорит: «крестьянские общества могут быть довольно жестокими, кровожадными и зловредными как в своих междоусобных отношениях, так и в отношениях личных, один на один».[26] И это тот самый парень, что поддерживал все жестокие национально-освободительные движения Третьего мира, каждую левацкую группу с крестьянской базой и марксистскими интеллектуалами в качестве лидеров – Вьетконг, красных кхмеров, сандинистов и т. д. – всех, кто появлялись в течение последних пятидесяти лет! Их крестьянское насилие ему нравится – когда оно контролируется такими же марксистскими интеллектуалами, как и он сам. Но если крестьянам приходится прибегать к насилию автономно, в своих собственных коллективных интересах и ни в чьих других, ну, тогда они оказываются злобными, кровожадными варварами.[27]

Однако культура не есть «цивилизация», за исключением разве что немецкого языка (Kultur). До цивилизации – и после – существовали анархистские общества различной степени сложности: общества стай, объединённых охотой и собирательством; племенные общества (садоводческие, сельскохозяйственные или пастбищные); вождества и автономные сельские общины (сельскохозяйственные). Цивилизация – это по сути экономически дифференцированное, но политически управляемое общество, в котором доминируют города. Цивилизация – это городское общество с классовыми разделениями и подчинённое государству (и рано или поздно осчастливленное такими дополнениями, как письменность, постоянные армии, подчинение женщин и иерархическая религия, контролируемая духовенством). Общество долгое время предшествовало цивилизации. Культура долгое время предшествовала цивилизации. Если мы добьёмся создания анархистских сообществ, они станут обществами, и у них будет культура. Согласно Хомскому, «анархистское сообщество – это цивилизация».[28] Но оно может и не быть цивилизацией.[29] Сказать, что оно ей будет – значит уклониться от сути дела. Анархистские общества могут быть лучше цивилизации. На самом деле, анархистская цивилизация невозможна по определению: «государство отличает цивилизацию от племенного общества».[30]

Будут ли неоанархистские сообщества или общества «высокоорганизованными» (133), чего так страстно желает Хомский, никто не знает, даже сам Хомский. Но, в силу авторитарности своего мышления, он хочет, чтобы анархистское общество было столь же высокоорганизованным, как и существующее общество – разве что при новом порядке рабочим и другим людям (если они терпимы к другим людям) лучше посещать больше собраний, если они осознают, что для них хорошо. Очевидно, что это не лучше существующего положения вещей.[31]

Хомский говорит: «я увлёкся анархизмом ещё в отрочестве, как только стал мыслить об окружающем мире более свободно и широко, и с тех пор у меня не было достаточно серьёзной причины для того, чтобы пересмотреть отношение к анархизму, возникшее тогда» (178).[32] Другими словами, в 1930-е годы он был впечатлён левым анархизмом, точно так же как маленький утёнок будет следовать за человеком или мешком с тряпками вместо своей матери, если сначала увидит их. Открой Хомский для себя девушек до того как он открыл для себя анархизм – и то было бы лучше. Прочитай он сначала что-то другое – мог бы остаться на всю жизнь ленинистом или католиком. Хомский познакомился с анархизмом в худший момент его истории, когда за пределами Испании – где он вскоре был уничтожен, – идея потеряла связь с рабочим классом. В то десятилетие умерли его знаменитые пожилые лидеры (Эррико Малатеста, Нестор Махно, Эмма Гольдман, Александр Беркман, Бенджамин Такер и др.) – хотя никого из них Хомский никогда не упоминает. Он, вероятно, никогда и не слышал о некоторых из них.

Большинство анархистов были тогда либо стариками, либо молодёжью, мыслящей по-стариковски, лелеющими анархизм как идеологию с устоявшимися, успокаивающими догмами, с агиографией святых и героев, погибших мученической смертью. Хомский глубоко ошибается, если считает, что он думает о мире «более свободно и широко», смотря на мир с точки зрения такой версии анархизма, которая уже являлась архаичной, когда он случайно на неё наткнулся. Он всё ещё следует за мешком с тряпками.

Из книги «Хомский об анархизме» очевидно, что знакомство Хомского с анархистской историей и теорией крайне ограничено. Он не упоминает никаких анархистских мыслителей, появлявшихся в печати позднее Рудольфа Рокера, чьи значительные книги – «Анархо-синдикализм», «Национализм и культура» – были опубликованы в 1938 году.[33] В 1989 году Хомский сам написал небольшое предисловие к переизданию первой из них, – почему его нет в «Хомском об анархизме»? – в котором он рассказывает, что обнаружил книгу в университетской библиотеке вскоре после Второй мировой войны.[34] Хомский назвал Рокера «последним серьёзным мыслителем».[35]

Нет никаких оснований думать, что Хомский читал хоть одну книгу ныне живущих авторов-анархистов или даже ортодоксальных леваков, иногда издаваемых, как он, AK Press.[36] Нет никаких оснований думать, что он читал кого-либо из анархистов, которые начали возрождать анархизм в англоязычном мире, хотя бы как интеллектуальное течение, с 1940-х по 1960-е годы: Герберта Рида, Джорджа Вудкока, Алекса Комфорта, Тони Гибсона, Кеннета Рексрота, Колина Уорда, Альберта Мельцера, Стюарта Кристи, Пола Гудмана, Николаса Уолтера, Сэма Долгоффа и т. д. По крайней мере, он никогда их не упоминает.

Впрочем, Хомский мало знаком и с классическими анархистами, вошедшими в канон. Снова и снова он повторяет одни и те же цитаты из одних и тех же немногих авторов: Рудольф Рокер, Михаил Бакунин и Вильгельм фон Гумбольдт (не анархист, но любимец Хомского, потому что Хомский воображает, будто барон фон Гумбольдт предвосхитил его собственную лингвистическую теорию). Он упоминает Кропоткина один раз, но только ради упоминания. Он упоминает Прудона один раз, но только по поводу собственности, а не в связи с его анархизмом, федерализмом или мютюэлизмом. Хомский никогда не упоминает Уильяма Годвина, Генри Дэвида Торо, Бенджамина Такера, Эррико Малатесту, Лисандра Спунера, Эмму Гольдман, Льва Толстого, Стивена Перла Эндрюса, Элизе Реклю, Джеймса Л. Уокера, Эмиля Армана, Рикардо Флорес Магона, Вольтарину де Клер, Альберта Парсонса, Густава Ландауэра, Эмиля Пато, Петра Аршинова, Джеймса Гийома, Дороти Дэй, Эмиля Пуже, Октава Мирбо, Энрико Арригони, Аммона Хеннаси, Джона Генри Маккея, Ренцо Новаторе, Джосайю Уоррена, Александра Беркмана, Джо Лабади, Всеволода Волина, Луиджи Галлеани, Роберта Пола Вольфа, Альфредо Бонанно, Григория Максимова, Ба Цзиня, Франсиско Феррера или любого другого испанского анархиста.

Это не список обязательной литературы.[37] Я бы и не стал ожидать, что некто, действительно не являющийся (как честно признаёт Хомский) анархистским мыслителем, будет так же начитан по теме анархизма, как тот, кто анархистским мыслителем действительно является. Чтобы понять анархистскую идею не нужно большой начитанности. В конце концов, у Годвина и Прудона не было мыслителей-анархистов, у которых они могли бы поучиться своему анархизму, но они и по сей день остаются одними из его выдающихся толкователей.[38] Но всякий, кто думает, что анархистская мысль началась с Прудона или Бакунина и была доведена до совершенства и представлена в пересказе Рудольфа Рокера, неизбежно будет иметь узкую и бедную концепцию анархизма, которая в лучшем случае устарела, а в худшем – радикально неверна.

Когда Хомский обсуждает более ранних мыслителей-анархистов, он только демонстрирует своё невежество и левацкие предрассудки. Он ссылается на Макса Штирнера как на человека, оказавшего влияние на американских сторонников экономического невмешательства (235), – людей, которые купили или украли в США название «либертарианцев», которое первоначально относилось и, в сущности, относится только к анархистам. Я не обнаружил никаких следов этого влияния. Штирнер отвергал свободную конкуренцию.[39] Мало кто из правых либертарианцев осознаёт роль анархистов-индивидуалистов, таких как Бенджамин Такер и Джозеф Лабади, в сохранении некоторых теоретических основ их идеологии.[40] Штирнер такой роли не играл.

«Заметки об анархизме» Хомского (118—132) впервые появились как введение к книге Даниэля Герена «Анархизм».[41] Герен, бывший марксист, понимает анархизм – как и Хомский[42] – самым марксистским образом, считая эти теории несовместимыми. И всё же в этой небольшой книге, которую Хомский – я надеюсь – прочёл до того, как написал к ней предисловие, Герен посвятил четыре страницы сочувственному изложению идей Штирнера и их места в полномасштабной анархистской теории. Герен продолжил – это должно было шокировать Хомского – соотносить идеи Штирнера с идеями любимого Хомским Бакунина.[43] У Штирнера нет абсолютно ничего, что поддерживало бы капитализм или свободный рынок. Но есть нечто принципиально важное, что Хомский разделяет с либертарианцами свободного рынка – то, чему Штирнер непримиримо противостоит: идея естественных прав. Хомский горячо в них верит (173). Согласно Штирнеру, «люди не имеют от природы никаких прав».[44]

Я вернусь к этому действительно важному вопросу о естественных правах позже, сейчас я просто хочу сказать, что Хомский перепутал себя со Штирнером, заподозрив последнего в сродстве с прокапиталистическими либертарианцами. Есть ирония и в том, что Хомский часто цитирует или ссылается на барона Вильгельма фон Гумбольдта. Этот прусский аристократ и бюрократ защищал – не анархизм – но то же самое минимальное государство, то же самое государство в роли ночного сторожа, то же «крайнее невмешательство»,[45] что и сейчас правые либертарианцы.

Хомский знает, что фон Гумбольдт предусмотрительно оставил свой труд «О пределах государственной деятельности» для посмертной публикации, что он был создателем авторитарной прусской государственной системы образования и что он отметился в составе прусской делегации на Венском конгрессе 1815 года (который пытался вернуть Европу к состоянию, в каком она была до Французской революции). Хомский должен знать это, поскольку об этом говорится во введении к цитируемой им книге фон Гумбольдта. Но Хомский, очевидно, никогда не читал Штирнера, а потому он не имеет морального права обсуждать его или пренебрегать им. Барон фон Гумбольдт очень ясно говорил о своём политическом идеале: «Государство должно воздержаться от всякой заботы о положительном благе граждан; оно не должно делать ни одного шага далее, чем необходимо для их безопасности друг от друга и от внешних врагов; ни для какой другой цели не должно оно стеснять их свободы».[46]

Другая попытка Хомского обсудить гораздо более важного радикального мыслителя – Шарля Фурье – оказалась ещё худшей пародией. Он даёт ссылку – (Фурье, 1848) – не прописав впоследствии её полностью (124).[47] Фурье умер в 1837 году. Я не знаю, было ли что-нибудь из Фурье опубликовано или переиздано в 1848 году. Но я точно знаю, что Фурье никогда бы не сказал того, что приписывает ему Хомский. Фурье не был сторонником пролетарской революции или какой-либо другой революции: он был сторонником радикального социального переустройства. Он никогда не использовал левые, Политически Корректные клише типа «освободительная». Хомский утверждает, что Фурье был обеспокоен некоей «опасностью, грозящей цивилизации».[48] Фурье был заклятым врагом цивилизации, это слово он использовал как ругательство. Он с нетерпением ждал её неминуемую гибель: «По мере надвигающегося крушения цивилизация становится всё более и более отвратительной».[49]

Я, зная кое-что о Фурье, был откровенно озадачен приведённой Хомским цитатой из Фурье, где речь шла о «третьей и завершающей освободительной фазе» истории. Это был вовсе не Фурье. Это был Виктор Консидеран, ученик Фурье, который, как это обычно делают ученики, предал учителя.[50] Хомский никогда не читал Фурье. Я буду говорить о Фурье немного позже, в связи с верой Хомского во врождённую, универсальную, неизменную «человеческую природу».

Прочитав много Хомского и прочитав много о Хомском, я решил развенчать его философию языка, а также его концепцию человеческой природы, его политическую программу и его политическую деятельность (например, голосование). Я делаю это неохотно, потому что не понимаю лингвистической теории Хомского и потому что сожалею, насколько растянется моя рецензия. Однако я не думаю, что мне нужно понимать всю глубину универсальной грамматики Хомского, чтобы признать её несостоятельную интеллектуальную основу и её авторитарные политические последствия.

Язык и свобода

Широко распространено мнение, что Ноам Хомский – теоретик-гегемон в лингвистике. Его издатели поддерживают такое впечатление, чтобы придать веса своему знаменитому автору, именуемому на задней обложке «отцом современной лингвистики». Этот титул по праву принадлежит Фердинанду де Соссюру.[51] Но эта похвала действительно отражает положение Хомского, скажем, на 1972 год. Сегодня это уже неверно.[52] Лингвистическая теория Хомского подверглась серьёзной критике со стороны других лингвистов.[53] Совершенно другая теория, когнитивная лингвистика (КЛ), кажется, постепенно вытесняет её. Меня лишь в некоторой степени интересует когнитивная лингвистика, она хотя бы является эмпирической и в некоторой степени понятной, в отличие от абстрактной дедуктивной теории Хомского. КЛ также придаёт центральное значение смыслу, которым Хомский всегда пренебрегал. Насколько я могу судить, Хомский никогда не признавал существования КЛ.[54] Он игнорирует не только анархистов.

Вкратце изложить хомскианскую лингвистику непросто, и я не буду пытаться. Для меня наиболее интересно, что Хомский считает будто язык происходит от чего-то биологического, а не от культуры. Что язык на самом деле не изучается, а «усваивается».[55] Хомский признаёт, что очень маленькие дети не могут усвоить язык, если они не знакомятся с ним в достаточно раннем возрасте, чтобы «активировать систему врождённых идей»,[56] подобно тем впечатлённым утятам, что, не зная ничего лучшего, следовали за мешками с тряпками. Но это, объясняет он, процесс созревания, а не обучения.[57] Опыт просто нажимает кнопку, которая включает языковой механизм. Язык не изучается: он развивается.[58]

Хомский ясно говорит об этом: «итак, если кто-то заявит, что ребёнок достигает половой зрелости из-за давления со стороны сверстников… люди сочтут это нелепостью. Но это не более нелепо, чем вера в то, что развитие языка есть результат опыта».[59] Он упускает из виду по крайней мере одно отличие. Для овладения языком необходим социальный опыт – воздействие речи. Но полового созревания человек достигнет и без чужого воздействия. Если только вы не думаете, что Питер Пэн не вырос из-за того, что Нетландия населена исключительно детьми.

«Врождённые идеи» изначально суть понятия религиозные. Они были полностью опровергнуты Джоном Локком.[60] Единственная причина, по которой сейчас кто-либо всерьёз воспринимает врождённые идеи, заключается в том, что некоторые люди всерьёз воспринимают Хомского.[61] Однако «современное понимание разума обнаруживает неадекватность и неправдоподобность утверждения о том, что люди обладают врождёнными представлениями об УГ [универсальной грамматике], отвечающими за приобретение ими языковых навыков».[62]

Хомский часто называет язык «способностью», вроде зрения, – тем, что дано нам с рождения.[63] Но даже эта так называемая способность зрения формируется культурой. В различных культурах, например, люди воспринимают от двух до одиннадцати цветов: «это не значит, что цветовые термины не имеют своего значения, навязанного ограничениями человеческой и физической природы, как предполагают некоторые; это значит, что здесь допускаются ограничения, – в той мере, в какой они имеют смысл».[64] У народа хануно’о на Филиппинах цветовые термины относятся не к положению в спектре, а к интенсивности.[65] Зрение является естественным, восприятие – культурным.

Согласно Хомскому, лингвистика – это не одна из социальных, культурных или (для Хомского это слово ругательное) «поведенческих» дисциплин,[66] а раздел биологии, о котором биологи по необъяснимым причинам не знают. Поэтому он часто говорит о языковой способности как об «органе», подобном сердцу или печени. Он считает, что разум «более или менее аналогичен телу»; тело «в своей основе представляет собой комплекс органов»; следовательно, язык – это ментальный орган.[67] Аналогии, однако – лишь «приправа к аргументам… но аргументом они не являются».[68] Загадочный, самостоятельный, модульный языковой орган (или способность) находится в какой-то неизвестной области мозга.[69] Говорить о языке как об органе – значит, как Хомский однажды признал, говорить метафорически,[70] но обычно он это не уточняет. Задача «невролога» [так в оригинале] – говорит он, – «заключается в выявлении механизмов, задействованных в языковой компетенции».[71] Ни один биолог не идентифицировал и не обнаружил языковой орган. Нейробиологи найдут языковой орган в тот же день, когда археологи найдут Ноев ковчег.

Как признают два ученика Хомского, учёные, изучающие мозг, почти полностью игнорируют предполагаемые открытия порождающей грамматики.[72] Но это нормально: по словам Хомского, в науках о мозге «не так уж много общего теоретического содержания, насколько мне известно. Они гораздо более примитивны, чем физика в 1920-е годы. Кто знает, ищут ли они вообще то, что нужно?»[73] Точно так же «физика имеет дело с очень простыми вещами. Помните, что у физики есть преимущество, которого нет ни в одной другой области: если что-то становится слишком сложным, физика передаёт это кому-то другому».[74] Другими словами, универсальная грамматика более научна, чем нейробиология, и более сложна, чем физика. Ноам Хомский Стивену Хокингу: «ешь мою пыль!»

Поскольку языковая способность одна и та же для всех, разнообразие языков не представляет интереса для лингвистики. Различия между языками «весьма поверхностны»[75]: «все языки должны быть одинаковы, в значительной степени зафиксированы исходным состоянием».[76] В самом реальном смысле существует только один язык.[77] И это значительно облегчает работу Хомского. Если он, к собственному удовлетворению, продемонстрировал действенность некоего трансформирующего принципа для одного языка, и нет никаких оснований полагать, что принцип этот не изучен, то Хомский предполагает, будто он определил универсальное свойство всех языков – так зачем беспокоиться о том, чтобы проверить его на других языках?[78] И это удача для Хомского, потому что, как он говорит, «причина, по которой я не работаю над другими языками, заключается в том, что я не очень хорошо их знаю, вот так просто».[79]

Почти все понимают, что язык главным образом касается межличностных отношений (т.е. является социальным и культурным феноменом): он связан с общением. Но не Хомский! Он слишком умён, чтобы признать очевидное. Язык – это социальное явление, ставшее возможным благодаря системе межличностных договорённостей.[80] Можно было бы предположить, что, чем бы ни занималась лингвистика, если речь идёт о языке, то речь идёт о значении. Вот для чего нужен язык всем, кроме Хомского. В самом деле, он считает, что язык плохо приспособлен для общения, но нам удаётся с ним справляться.[81] Но теории Хомского касаются только «трансформационной» грамматики и синтаксиса (грамматика и синтаксис – в понимании других лингвистов, – это не одно и то же, но не для Хомского[82]): они не касаются семантики – значения.[83] По словам Хомского, мы находимся «примерно на том же уровне непонимания значения, что и непонимания интуиции».[84] Когда в 1970-е годы некоторые из его учеников попытались разработать трансформационную семантику, Хомский отрёкся от них.[85] Возникла отвратительная академическая ссора.

Но тогда язык для Хомского по сути не является средством общения. Ему язык нужен для выражения Мысли.[86] Недавно он повторил это странное утверждение: «Несомненно, язык иногда используется для общения, как и одежда, выражение лица, поза и многое другое. Но фундаментальные свойства языка указывают на то, что богатая традиция права́, рассматривая язык как по существу инструмент мышления…»[87] Он утверждает: «если под семантикой подразумевается традиция (скажем, Пирс, Фреге или кто-то в этом роде), то есть если семантика – это отношение между звуком и вещью, то её может и не быть».[88] Хомский на самом деле не интересуется языком, он использует его лишь для постижения тайн человеческого разума.[89]

Откуда же взялась эта необыкновенная «способность»? Может быть, из космоса – вроде мозгового луча, который поразил обезьян в начале фильма «2001: Космическая одиссея». Или, как говорит Хомский: «если рассказывать сказку, то это почти как если бы давным-давно скитался некий высший примат и произошла какая-то случайная мутация, возможно, после какого-то странного потока космических лучей, и она реорганизовала мозг, имплантировав языковой орган в мозг приматов. Это версия, которую не следует понимать буквально».[90] Разумеется, это сказка, но Хомский больше ничего не может предложить в качестве объяснения происхождении предполагаемой языковой способности или органа. Можно было бы робко предположить эволюцию, но это, само по себе, является лишь ярлыком, выводом, а не объяснением – и, кроме того, «эволюционная теория не многого стоит».[91] Согласно Пиаже,

биологически такая мутация, свойственная человеку как виду, была бы необъяснима: совершенно неясно уже одно то, почему случайные мутации сделали человеческое существо способным «понимать» звуковой язык, и если, кроме того, необходимо было бы приписать ему врождённость лингвистической структуры, заложенной в разуме, то это обесценило бы саму эту структуру, поскольку поставило бы её в зависимость от тех же случайностей и превратило бы разум, согласно [Конраду] Лоренцу, в набор простых «рабочих гипотез».[92]

Происхождение языкового органа – это происхождение человеческого рода. Со стороны одного из критиков Хомского было вполне справедливо назвать его креационистом. И сказал Господь: да будет речь! И была речь. И услышал Бог эту речь. И Он услышал, что это хорошо.[93]

Теория Хомского о языковом «органе» (как он иногда его называет) является биологической, но ни один настоящий биолог не отвергает эволюцию. На самом деле он «сальтационист» (от латинского слова «скачок»), как и некоторые критики Дарвина XIX века. Чудесное внезапное появление языкового органа – это «макромутация», мутация, «обладающая мощным эффектом», и такого рода вещи «время от времени случаются». Но они не влияют на эволюцию видов, потому что, среди прочего, «возникай новые виды таким образом, их представителям было бы проблематично найти себе полового партнёра».[94] Время от времени рождаются сиамские близнецы и двухголовые телята. Они не спариваются и не воспроизводят себе подобных. Эволюция действует путём накопления очень малых модификаций, каждая из которых незначительно улучшает репродуктивный успех, в течение очень долгого времени. Не производя мутантов и монстров. Наверное, было бы очень неприятно оказаться первой говорящей обезьяной, когда не с кем поговорить.

Интересно следующее утверждение ведущего генетика, который не задумывался о теориях Хомского:

…размежевание человеческих популяций, по крайней мере некоторых, настолько древнее, что становится трудно принять гипотезу единственной мутации, круто поменявшей человеческое поведение на современное где-то незадолго до позднего каменного века (верхнего палеолита). А раз временные рамки данной ключевой мутации, повлиявшей на поведение, должны попасть в интервал этого перехода, то у одной части человечества эта мутация будет иметь повышенную частоту – как раз там, где мутация появилась, – а у другой части человечества, той, что отделилась раньше, она должна быть редкой. Но при этом все живущие сейчас люди одинаково владеют понятийным языком и совершенствуют свои культуры в своеобычном человеческом ключе.[95]

Для Хомского проблема, решением которой является языковой орган, – это, по его мнению, чудесная особенность, благодаря которой все дети изучают язык в очень раннем возрасте. Качество и количество речи, воздействию которой они бессистемно подвергаются, настолько низки (он говорит о «вырожденном качестве и узко ограниченном объёме имеющихся данных»[96] – вырожденном из чего?), что дети не могут выучить язык на опыте, как это обычно предполагалось до Хомского. Дети не учат язык, они «усваивают» его, потому что в фундаментальном смысле они его уже знают.

Хомский объясняет чудо другим чудом. Или тавтологией (знание происходит от… знания). Однажды он написал, что «если не иметь в виду чуда», просто должно быть правдой, что быстрое овладение ребёнком языка основано на чём-то врождённом.[97] Без чуда не происходит ничего. Хомский не может без него обойтись. Он никогда не проявлял серьёзных познаний или интереса к психологии развития, как это было очевидно из его дебатов с Жаном Пиаже в 1975 году, так же как он не проявляет никаких познаний в области нейробиологии. Эти науки просто обязаны поддерживать его теорию, потому что его теория истинна. Психологи сначала были взволнованы трансформационной/порождающей грамматикой Хомского, когда казалось, что она может иметь семантические последствия, но вскоре они пришли к выводу, что её обещание было иллюзорным. То же самое было и с педагогами.[98] Как правило, научное знание рано или поздно находит практическое применение. Лингвистика Хомского его не нашла.

Рудольф Рокер, которого Хомский назвал последним серьёзным мыслителем, утверждал, что речь не является сугубо личным делом, а скорее зеркалом естественной среды обитания человека, опосредованной социальными отношениями. Социальный характер мысли, как и речи, неоспорим.[99] Что же касается языкового органа, то «речь – это не отдельный организм, подчиняющийся своим собственным законам, как считалось прежде; она есть форма выражения индивидов, объединённых в социальном плане».[100] Это мнение Рудольфа Рокера, последнего серьёзного мыслителя. Любопытно, что Хомский – коллективист в своей политике, но индивидуалист в лингвистике.[101] Рокер по крайней мере последователен.

Это трюизм, что у людей есть способность к языку, потому что у них у всех есть язык и такова «универсальная» истина. Но также верно и то, что все люди обладают способностью носить одежду, потому что все они носят одежду. Будем ли мы считать это признаком нашей врождённой способности носить одежду и делать вывод, что у нас где-то в мозгу есть портновский орган? В отличие от Рене Декарта, Хомский претендует на создание «картезианской лингвистики». Декарт считал, что душа находится в шишковидной железе.[102] А что по этому поводу думает Хомский?

Он явно равнодушен к доказательствам: интуитивно вводит определённые постулаты и на их основе делает выводы. Он осуждает эмпиризм, принимая вместо него методологию одного из своих идейных вдохновителей, Жан-Жака Руссо: «начнём же с того, что отбросим все факты, ибо они не имеют никакого касательства к данному вопросу».[103]

Конечно, опыт необходим для того, чтобы «активировать систему врождённых идей», но «это вряд ли можно считать „эмпирическим“, если это понятие сохраняет какое-либо значение».[104] Вряд ли. Хомский упоминает, что его собственная теория основывается на трёх предположениях: два из них ложны, а третье неправдоподобно.[105] Он говорил, что существует «масса эмпирических доказательств, подтверждающих противоположный вывод для каждого из тех предположений, к которым я пришёл».[106] Хомский утверждает:

Определим «универсальную грамматику» (УГ) как систему принципов, условий и правил, которые являются элементами или свойствами всех человеческих языков не просто случайно, но по необходимости – конечно, я имею в виду биологическую, а не логическую необходимость. Таким образом, УГ может быть взята как выражение «сущности человеческого языка». УГ будет неизменной среди людей. УГ укажет, чего необходимо достичь при изучении языка, если оно будет успешным.[107]

У Хомского на всё найдутся правила, сущности и необходимости.

Вместо того чтобы относиться к какой-то одной способности или органу, языковая способность включает в себя различные способности ума, например, восприятие. Гипотеза Жана Пиаже состоит в том, «что условия возникновения языка составляют часть более широкой совокупности условий, подготовленной различными стадиями развития сенсомоторного интеллекта».[108] В ходе эволюции мозга любая его область могла оказывать влияние на различные способности, способствующие развитию языковой способности.[109] Хомскиизм не согласуется с эмпирическими выводами о синтаксисе. Синтаксис не независим от значения, коммуникации или культуры. Согласно нейробиологии, идея Хомского о синтаксисе физически невозможна, потому что каждая нейронная подсеть в мозге получает информацию от других нейронных подсетей, которые реализуют самые различные задачи.[110] Недолгое время некоторые учёные думали, что они локализовали языковую способность в мозговой зоне Брока, но «теперь мы знаем, что функция языка более широко распределена по всему мозгу».[111] Мышление нисколько не похоже на университетские факультеты.[112] Это междисциплинарная программа.

Но, памятуя о моих читателях, которые хотят знать, какое отношение всё это имеет к анархизму Хомского, я обращаю внимание на следующие слова: правила, необходимость и требование. В языке, как и в политике, Хомский считает, что свобода состоит в подчинении необходимости и следовании правилам. Его представления о свободе как о самореализации или творчестве внешне привлекательно, хотя и расплывчато, неполно, и настолько абстрактно, что лишено смысла. Для Хомского творчество «основано на системе правил и форм, отчасти определяемых внутренними человеческими способностями» – хотя он и признаёт, что не знает, что это за способности.[113] Именно так полагал Кант и, возможно, ещё Гегель с фон Гумбольдтом, но это не соответствует верованиям большинства анархистов. Идею свободы Хомского назвали «немецкой идеей свободы»,[114] которая больше не значит то, что значила раньше, даже для самих немцев. Идея о том, что художники создают искусство, следуя правилам, могла быть сформулирована только тем, кто художником не является. Вероятно, Хомский не думал об искусстве. Возможно, никогда.

Последняя версия теории Хомского, «минималистская программа», является наиболее экстремальной по части её псевдо-математической абстракции и отрыва от доказательств практического применения. Вот краткое изложение её нынешнего научного статуса: «Теория универсальной грамматики, выдвинутая, как известно, Ноамом Хомским в середине XX века, была исключительно сложна и жаргонизирована (дабы избежать унижения быть понятой), и в последние годы была в почти забыта из-за отсутствия доказательств исследователями лингвистической психологии».[115]

Только безумец, подразумевает Хомский, отвергнет врождённые идеи: «сказать, что „язык не является врождённым“, всё равно что сказать, что нет разницы между моей бабушкой, скалой и кроликом».[116] Милосердный способ истолковать это утверждение – пример трюизма епископа Джозефа Батлера: «каждая вещь есть то, что она есть, а не что-то другое».[117] Но язык – врождённый или нет – не единственное различие между его бабушкой, с одной стороны, и кроликом или скалой, с другой. И даже если язык не врождённый, он всё равно отличит бабулю от кролика и скалы. Во многих отношениях у бабули больше общего с кроликом, чем со скалой. У Хомского может быть немного больше общего со скалой, чем у бабули. Это была милосердная интерпретация.

Безжалостный способ истолковать это утверждение состоит в том, что оно представляет собой бред сумасшедшего.

Очевидно все, кроме Хомского, знают, что основной функцией (или, лучше сказать, важностью) языка, хотя и не единственной, является коммуникация (а не Мысль, мыслящая о Себе), и что язык является культурным, а не биологическим. В самом деле, что может быть более культурным? Общепринято, что именно благодаря способности к «символизации» люди способны производить культуру[118]: «язык – это в первую очередь продукт социального и культурного развития, и воспринимать его следует именно с этой точки зрения».[119] Иногда общепринятое мнение оказывается верным. Согласно Хомскому, язык предполагает генеративную, даже вычислительную процедуру.[120] Но язык, согласно когнитивной лингвистике, может опираться «на способность к символическому мышлению, а не на врождённый алгебраический индекс».[121]

Понятие культуры понимается по-разному, но оно всегда подразумевает межличностную систему общих смыслов. Хомский вырвал бы язык из культуры, хотя язык – это сердце культуры. Без него всё, что остаётся – не только неполно, но и непонятно. Культура, таким образом, представляла бы собой совокупность несвязанных видов деятельности, которые практикуются одними и теми же людьми: вещь из обрезков и лоскутков. Сами по себе эти разные виды деятельности не могли бы быть объяснены как части осмысленного целого. Хомскиизм превращает общественные науки в руины, что его вполне устраивает, поскольку науки эти он презирает.[122]

Не остаётся ничего другого, как отнести каждую из этих деятельностей также к отдельной «способности» – эстетической способности, религиозной способности и т. д. Это не пародия или искажение Хомского, который считает, что существует «наукообразующая способность» (или «возможность»)![123] Действительно, всякий раз, когда он хочет, чтобы люди вели себя определённым образом, он просто утверждает, что у них есть врождённая «способность» быть такими, «какая-то способность относится к интеллектуальному развитию, другая – к нравственному, третья – к развитию как члена человеческого общества, [а] четвёртая относится к развитию эстетическому».[124] Сколько же существует этих способностей? Ничего не объясняешь, просто навешиваешь ярлык, как в пьесе Мольера «Мнимый больной», где врачи-шарлатаны торжественно приписывают снотворное действие опиума его «снотворному принципу». Ницше (имея в виду «старого Канта», а также Мольера) писал: «„В силу способности“ – так сказал или, по крайней мере, так думал он. Но разве это ответ? Разве это объяснение? Или это скорее лишь повторение вопроса?»[125]

Способностей можно выдумать сколько хочешь. В буддизме, например, их пять. Это « (1) вера (саддха; в Будду и его учения); (2) энергия (вирья); (3) внимательность (сати); (4) сосредоточение (самадхи); и (5) проницательное прозрение (паннья)».[126]

Почему Хомский не объявит о способности к анархии? Потому что это не понравится его левым фанатам и националистам Третьего мира.

Схоластики и способности

Хомский часто называет языковую функцию, заложенную в мозге, «способностью».[127] Если слово «способность» в данном контексте несколько непривычно, то это потому, что в своём первоначальном смысле оно в значительной степени исчезло из научного дискурса и повседневного языка. Психология способностей «представляет собой модель разума, разделённого на обособленные „способности“».[128] Для каждого действия разума существует своя целенаправленная способность: взаимно однозначное соответствие между структурой и функцией. Психология способностей уходит корнями в древнегреческую философию, но по-настоящему она расцвела в Средние века. Для арабского философа Авиценны, последователя Аристотеля, существовало пять из этих «внутренних чувств»: общее чувство, памятливое представление, искусственная сила воображения, сила оценивания и сила памяти.[129] Фома Аквинский унаследовал от Авиценны эту идею пяти способностей, в своей классификации разделив их на мыслительные и сенсорные. С его подачи они доныне остаются ортодоксальной католической доктриной. Для Фомы Аквинского «разум был, по существу, набором способностей, отличающих человека от других животных».[130] Ни человека, ни животных всё это никуда не приводит.

Этот последний пункт объясняет, почему Хомский придерживается схоластической философии сознания, которую сегодня не принимает ни один психолог, ни один биолог и – за пределами Католической церкви – ни один философ. Он крайне озабочен определением «человеческой природы», человеческой сущности, рассматриваемой как определяющее различие между людьми и животными. Хомский называл язык «человеческой сущностью», недоступной никакому другому животному. Языковые универсалии составляют неотъемлемую часть человеческой природы.[131] Почему для него так важно отличаться от других животных? Что плохого в том, чтобы быть животным? Есть ли внутри Хомского зверь, которого он твёрдо решил не выпускать? Животное, которое может не следовать правилам? Анархическое животное?

Мне нравится быть животным. В условиях анархии я ожидал бы стать ближе к этому состоянию и больше им наслаждаться. В отличие от консерваторов, я не считаю анархию возвратом к животному началу. В отличие от Хомского, я не думаю об анархии как о триумфе человека над животным. Я думаю об анархии как о поднятии человечеством животного начала на более высокий уровень – осознании его, без подавления.

Хомскому пришлось приложить немало усилий, чтобы найти традицию, которой он может следовать. Он связывает свою версию врождённых идей с Рене Декартом и Вильгельмом фон Гумбольдтом, таким образом, связывая себя с эпохой научной революции и эпохой Просвещения, соответственно. То немногое, что Рене Декарт сказал о языке, не имеет ничего общего с лингвистикой Хомского. Его картезианские верительные грамоты не в порядке.[132]

Хомскому не удалось доказать, что фон Гумбольдт когда-либо хотя бы слегка влиял на лингвистическую теорию или политическую мысль. Сам Хомский не утверждает, что он или какой-либо другой лингвист находился под влиянием фон Гумбольдта. Считающийся философом, фон Гумбольдт – второстепенная, нетипичная и малоизвестная при жизни фигура (он сам так захотел). Хомский утверждает, что барон «вдохновил» Джона Стюарта Милля (173), но мы знаем лишь, что Милль цитировал фон Гумбольдта в своём тексте «О свободе» (108—109). Ученик фон Гумбольдта говорит о «влиянии фон Гумбольдта на Милля, если бы оно могло быть установлено».[133] Я цитировал, с похвалой, многих людей, которые никогда меня не вдохновляли, потому что я нахожу свои идеи в других местах или прихожу к ним сам ещё до того, как прочитал этих авторов.

Однако у Хомского есть средневековые прародители. Роджер (не Фрэнсис) Бэкон и Данте – как варианты, но самый яркий пример – Боэций Дакийский и другие радикальные аристотелианцы, известные как модисты. Они «поддерживали идею о существовании лингвистических универсалий, то есть определённых правил, предшествующих формированию любого естественного языка».[134] Умберто Эко говорит об этом прямо: «Данте мог иметь в виду и то, что forma locutionis была дана Богом как некий врождённый механизм, – нам, современным людям, он напоминает те самые универсальные принципы, которыми занимается генеративная грамматика Хомского».[135]

Два критика Хомского, когнитивные лингвисты, кратко затронули этот вопрос: «картезианская философия Хомского требует, чтобы «язык» определял человеческую природу, чтобы он характеризовал то, что отличает нас от других животных. Для этого способность к языку должна быть как универсальной, так и врождённой. Не будь она универсальной, она не характеризовала бы то, что делает всех нас людьми. Если бы она не была врождённой, она не была бы частью нашей сущности».[136] Заметим также, что Хомский игнорирует реальность «универсалий в человеческом опыте…».[137] Например, все физические тела, одушевлённые и нет, повсеместно подчиняются законам тяготения, поэтому эти законы не являются врождёнными или уникальными для человека. С другой стороны, серповидноклеточная анемия является врождённой, но не универсальной. «Когда биолог, – пишет один биолог, – решает, что анатомо-физический признак является врождённым, он делает это на основе совокупности теории и эксперимента, которой необычайно не хватает выступлениям Хомского».[138]

Лакофф и Джонсон далее заявляют: «когнитивная наука, нейробиология и биология активно занимаются характеристикой природы человека. Их характеристики человеческой природы не опираются на классическую теорию сущностей. Человеческая природа концептуализируется скорее в терминах вариации, изменения и эволюции, а не просто в виде фиксированного списка главных особенностей. Изменение и модификация – часть нашей природы».[139] Язык, вероятно, не следует относить к его собственному особому отделу в мозге: «судя по всему, построение выражений – это процесс, который опирается на все ресурсы нашей языковой структуры, а не на какой-то подкомпонент разума, связанный с чисто „лингвистическим“ знанием в каком-то узком смысле».[140] Например, немыслимо разве, что устройство нашего зрения и слуха влияет на наше описание того, что видим и слышим? (И обратное тоже может быть правдой.)

Психология способностей Хомского не соответствует организации мозга, но она соответствует организации университета. Хомский всю свою сознательную жизнь провёл в университетах. Университет состоит из «факультетов»[141] различных академических кафедр: истории, физики, экономики и т. д. Области исследований отделены друг от друга, изолированы. Некоторые разграничения столь же произвольны, как и у схоластов – что такое политическая наука, кроме ситуативного объединения некоторых подразделов социологии и философии с небольшим добавлением права? Антропология ещё более разнообразна. Но для преподавателей, которые заточены под работу на этих факультетах, их кафедры кажутся естественной организацией человеческого знания – то, что философы называют «естественными видами»[142] – так же как для Хомского его гипотетическая языковая способность есть природный факт. Предметы обучения даже не закреплены за одними и теми же факультетами в разных странах. Эти академические факультеты – не что иное, как продукты истории и профессиональной социализации, увековеченные по инерции.

Но вернёмся к разуму: следует ли отнести зрение и слух к отделу восприятия или они должны остаться в своих собственных отделах? Должен ли язык быть отнесён в – как бы это назвать? – «отдел социальных чувств»? (наряду с психологией) – или в свой собственный особый раздел (или «когнитивную область», как иногда говорит Хомский, хотя это просто современный синоним для органов и способностей)?[143] Фердинанд де Соссюр, подлинный отец современной лингвистики, задумал её как отдел всеобъемлющей, всеохватывающей науки о знаках, которую он назвал «семиотикой», в которой лингвистика должна была взять на себя основную, но не единственную часть.[144] Области знаний скорее сконструированы, чем обоснованы, и иногда на основаниях, которые носят скорее политический, а не научный характер.

Природа человека и естественные права

«Основой каких угодно взглядов – твердит Хомский, – является определённая концепция человеческой природы, хотя придерживающийся этих взглядов человек может не сознавать или не суметь её выразить» (185).[145] Должны существовать врождённые идеи, а значит, и человеческая природа, а значит, и естественный закон, а значит, и естественные права, видимо, чтобы его бабушка не отличалась от кролика или скалы; и должна быть врождённая человеческая природа, а то его внучку будет не отличить от скалы, саламандры, курицы или обезьяны. (Между концепцией врождённых идей и естественным законом, кстати, нет обязательной связи. Джон Локк считал естественный закон само собой разумеющимся, но отвергал врождённые идеи: «запечатлён ли закон природы в душе человека? Нет, не запечатлён».[146])

Да, должна существовать человеческая природа, но только в банальном понимании епископа Батлера, где люди отличаются от других существ, потому что они не такие как другие существа. Хомский признаёт, что «все рациональные подходы к проблемам обучения, включая „ассоцианизм“ и многие другие, которые я обсуждаю, приписывают организму врождённую структуру».[147] Это означает, согласно догматическому постулату Хомского, что характеристика человеческой природы состоит в идентификации человеческой сущности, и что человеческая сущность должна состоять из какого-то атрибута, который является исключительно человеческим. Это хороший Платон – Хомский относит себя к платонической традиции (113), – и даже ещё лучший Аристотель, и это также хорошая средневековая католическая теология, но это плохая наука. Биологи не пытаются определить сущность, которая отличает мотылька от бабочки или мышь от крысы. Выявление сходств и различий является второстепенным при исследовании организмов. Биологи оставляют эссенции[148] производителям духов и католическим теологам.

Одна из самых ранних известных попыток определить человеческую уникальность была предпринята Платоном. Он назвал человека общительным двуногим без перьев.[149] Диоген-киник схватил петуха (петухи двуноги и общительны), ощипал его перья и принёс в платоновскую Академию, со словами: «вот человек Платона».[150] Согласно Рудольфу Рокеру, последнему серьёзному мыслителю, киники были анархистами.[151] Я определяю себя как киника: анархо-киникалиста.

То, что характерно для человека, может быть не одним уникальным свойством, а уникальной комбинацией свойств. Язык вполне может быть всего лишь одним из элементов. Исследования приматов показывают, что даже если эти животные не могут создавать язык, некоторые из них – Ним Химский, например, – могут оказаться способны выучить его и использовать. Уникальное сочетание качеств, которое определяет человечество, может вообще не включать язык. Оно может, например, состоять в одновременности и коэволюции прямохождения, увеличении головного мозга, организованной социальной жизни и реализованной способности к символическому (но не лингвистическому) мышлению и выражению. Кто знает? Не Локк, не Руссо и не Хомский.

Вероятно, Хомский цепляется за идею универсальной, неизменной человеческой природы, потому что он имеет дело только с крайне похожими на себя людьми. До выхода на пенсию Хомский с пяти лет не покидал учебных заведений. Он пролейбористских взглядов, но у него никогда не было настоящей (по пролетарским меркам) работы. Хомский – академик и левак. Люди, с которыми он встречается, почти все академики или леваки, даже когда он летает по всему миру в Турцию, Индию или Австралию, чтобы выступить с речами – перед академиками и леваками. Даже анархисты отличаются настолько, что ему с ними неудобно, хотя ему комфортно с леваками, ведь он сам левак, то есть они такие же как он, только не такие умные. Его личный опыт не даёт повода для сомнений в фундаментальном сходстве человеческой природы.

Хомский – человек, много путешествующий, но как это ни парадоксально, редко выходящий на улицу. Все люди похожи на Ноама Хомского, пусть они и не столь умны. Точно так же, как для установления универсальной обоснованности правила генеративной грамматики нужен только один подтверждённый пример из одного языка, понадобится и один пример, вроде английского языка, – интуитивно понятый и проанализированный самозамкнутым умом Ноама Хомского, – чтобы установить универсальные истины человеческой природы. В его уме нет ничего изменчивого или податливого. Ум этот, в отличие от его бабушки, похож на скалу.

А какой может быть человеческая природа? Хомский действительно не имеет об этом понятия.[152] Он утверждает, что человеческая природа не податлива, потому что если бы это было так, авторитарные правительства (консультируясь с экспертами) могли бы формировать наши взгляды: «Принцип, согласно которому человеческая природа в своих психологических аспектах есть не более чем продукт истории и данной социальной ситуации, устраняет все препятствия для манипуляций со стороны сильных мира сего».[153] Считает ли он, что естественное право является препятствием для манипуляций со стороны сильных мира сего? Хомский соглашается с Эриком Маком в том, что «Локкеанские права» – ну, для Хомского это не Локкеанские права – «сами по себе обеспечивают морально-философский барьер против посягательств Государства на общество».[154] На что Л. А. Роллинз отвечает: «„морально-философский барьер“ – барьер только метафорический, и он поможет предотвратить посягательство Государства на „Общество“ не больше, чем морально-философский щит поможет остановить летящую в вас стрелу».[155] Джордж Х. Смит писал: «В различных своих проявлениях теория естественного права использовалась для оправдания олигархии, феодализма, теократии и даже социализма [!]».[156]

В 1890 году некоторые индейские племена на американском Западе были охвачены религией Пляски Духа, пророк которой обещал, что если индейцы будут исполнять её ритуалы (особенно длительные танцы), боги избавятся от белых и для индейцев наступит рай. Индейцы также станут неуязвимы для пуль.[157] Однако оказалось, что индейцы равнин на самом деле не стали неуязвимыми. Американские солдаты истребили индейцев сиу на ручье Вундед-Ни.[158] Никаких моральных барьеров не существует. Любой, кто говорит, что они есть, просто ещё один лжепророк.

Как заметил Джон Локк, естественное право предполагает Законодателя или Законотворца: Бога.[159] Все древние, средневековые и проходившие в раннее новое время дискуссии о естественном праве приписывали его Божеству. Римско-католическая доктрина до сих так делает. Сдержанность Хомского в отношении Бога предполагает, что, в отличие от Декарта, Локка и Папы, он в Него не верит.[160] Но если вы не верите в Бога, нет смысла верить в естественное право. Это может не иметь смысла даже если вы действительно верите в Него.

Хомский против манипуляции взглядами со стороны сильных мира сего, хотя будучи профессором колледжа (сейчас на пенсии), он получал деньги – хорошие деньги – за то, что немного манипулировал сознанием. Действительно, он считает, что «школы всегда на протяжении всей истории играли институциональную роль в системе контроля и принуждения».[161] Однако то, что не нравится Хомскому – только потому, что ему это не нравится, – не есть аргумент в поддержку любой теории человеческой природы – или чего-либо ещё. Он опасается, что человеческой природой будет манипулировать власть, если человеческая природа податлива.[162] В ходе обсуждения на конференции он упомянул, что «это чистые домыслы с моей стороны, у меня нет никаких доказательств».[163] Но если человеческая природа может быть управляемой с помощью власти, то она также может быть обновлена свободным выбором автономных групп и индивидуумов, действующих сами по себе. Риск может быть возможностью. Если обстоятельства благоприятны – например, во время революции, – люди способны меняться очень сильно и очень быстро. Идёт ли речь о «человеческой природе» или «человеческой сущности» – кого это волнует? Только Папа Римский и Ноам Хомский, по доктринальным соображениям, беспокоятся о подобных вещах. Если (как, похоже, в случае с Хомским) проблема должна быть решена из соображений политической целесообразности, то, как обычно, он решил её неправильно: «На практике консерваторы обычно предпочитают рассматривать человеческую природу как биологически обоснованную и негибкую, в то время как радикалы надеются, что это обусловлено ситуацией и, следовательно, способно к быстрым и радикальным изменениям».[164]

Хомский не отвергает высокие технологии, потому что ими могут «манипулировать» капитал и государство. Ими уже манипулируют капитал и государство. Они это придумали. Технологии – их основа. Технологии воздвигают реальные, а не воображаемые моральные барьеры на пути к свободе действий и самореализации. Но для Хомского технологии морально нейтральны и потенциально освободительны. Он не осуждает их, с учётом того, что ими действительно злоупотребляют. Но он осуждает социальную и историческую концепцию человеческой природы, потому что ею можно злоупотребить.

Хомский сомневается, что эмпирические модели сознания прогрессивны – во всяком случае, сегодня уже нет. Но иннатистские модели сознания никогда не были прогрессивными. Платон не был прогрессивным. Фома Аквинский не был прогрессивным. Средневековые схоластики и иезуиты не были прогрессивными. Социобиология Эдварда Уилсона не прогрессивна. Когда его социобиология была объявлена консервативной идеологией, Уилсон защищался тем, что Ноам Хомский также является «иннатистом»![165] Согласно Уилсону, анархизм, поскольку он противоречит врождённой человеческой природе, «невозможен».[166]

По словам Джона Локка, естественное право – это то, что стоит между нами и – анархией!: «если лишить [людей] закона природы, то это означало бы одновременно уничтожение государства, власти, порядка и общества».[167] Звучит неплохо. Демократия, которую исповедует Хомский, в конце концов подразумевает манипулирование: «Само действие демократического процесса, с точки зрения аргументации и убеждения, представляет собой попытку манипулировать поведением и мыслями для достижения определённых целей».[168]

Хомский считает, что язык – или, скорее, языковая способность – это отличительный, определяющий человеческий атрибут. Если такой атрибут существует, то язык, я признаю, является одним из наиболее вероятных кандидатов. Аристотель рассматривал язык под этим углом.[169] Но кто сказал, что должен быть один единственный определяющий атрибут? Гегель считал, что это государство, но Маркс отрицал, что государство есть «всеобщее в себе и для себя».[170] Маркс явно не считал ни цивилизацию, ни государство совершением выхода из животного мира. Для него особое человеческое качество – это труд: «Людей можно отличать от животных по сознанию, по религии[171] – вообще по чему угодно. Сами они начинают отличать себя от животных, как только начинают производить необходимые им средства к жизни, – шаг, который обусловлен их телесной организацией».[172]

По словам Шарля Фурье, такого же иннатиста, как Хомский, существует двенадцать «страстей» – пять «чувственных», четыре «душевных» (перестановки этих типов порождают 810 типов личностей) и три «распределительных». Следовательно, общество должно быть организовано таким образом, чтобы координировать и удовлетворять все различные страсти каждого.[173] Механизмы, предлагаемые Фурье для «фаланстера», гениальны и изобретательны, хотя и чрезмерно организованы и несколько неправдоподобны; что и привлекательно в этом авторе. Даже Маркс и Энгельс относились к Фурье с уважением.[174] По крайней мере, они его читали. Фурье позиционирует инстинкты так же произвольно, как Хомский позиционирует способности, но первый гораздо привлекательнее. Хомскому никогда не приходило в голову, что удовлетворение страстей – это цель анархистского общества.

Есть много признаков, которые, возможно, отличают людей от животных, но сущность может быть только одна: чтобы нас не приняли за кроликов или скалы. Помимо языка, государства, города и труда, к другим номинантам относятся разум, религия и обладание душой. Ницше добавлял смех. По словам консерватора Пола Элмера Мора, человеческая сущность – это собственность: «ценности, наделяющие нашу жизнь бо́льшим значением, чем у зверей, во многом сводятся к нашему имуществу – под имуществом я имею в виду всё, начиная с еды, которую мы делим с животными, и заканчивая результатами человеческого воображения».[175] Антрополог Эдвин Р. Лич предполагает, что «способность лгать – это, пожалуй, самая поразительная человеческая характеристика».[176]

Если отсутствие перьев, двуногость и лживость, хотя и присущие только человеку, в данном случае – примеры несерьёзные, то лишь потому, что только связанные с человеческими действиями особенности (к которым, так или иначе, относится ложь) представляют практический интерес для ищущих человеческую природу. В частности, любой спор о человеческой природе может иметь отношение к политике.[177] Это не наука. Всегда есть идеологическая повестка дня. Представление Хомского о человеческой природе является одним из звеньев между его лингвистикой и его политикой. В обоих случаях представление это консервативно.

В традиции христианской мысли человеческая природа считается врождённо греховной (первородный грех). В традиции западной мысли человеческая природа считается эгоистичной, жадной и агрессивной.[178] Кропоткин и другие анархисты, напротив, утверждали, что люди (как и некоторые другие социальные животные) по своей природе склонны к сотрудничеству, а не к соперничеству.[179] Свидетельства истории и этнографии в подавляющем большинстве демонстрируют, что люди способны поддерживать постоянные эгалитарные, кооперативные анархистские общества. Такие формы общества, независимо от того, являются ли они в каком-то смысле естественными для нас, не являются и противоестественными. Это всё, что нам нужно знать на данный момент.

Хомский полагает, что человеческая природа когда-нибудь станет предметом научного исследования. Собственно, она уже давно, очень давно стала таким предметом. Например, выводы социобиологии – которые я не поддерживаю – хотя и не столь оптимистичны, как предположения Кропоткина, по крайней мере опровергают теорию «обезьян-убийц», теорию первородного греха и теорию Гоббса о войне всех против всех. «Инстинкта социальной агрессии» не существует.[180] Как ни странно, недавно Хомский пришёл к выводу, что Кропоткин изобрёл социобиологию![181] Может быть, существует инстинкт социальной защиты и укоренившаяся подозрительность к тем, кто отличается. Но это не есть непреодолимые «барьеры» (по словам Хомского) для анархии, они лишь подразумевают, что люди, которые отличаются друг от друга, должны узнавать друг друга и формировать общества, члены которых не будут боятся друг друга, идёт ли речь о внутри или между-общественном взаимодействии.

Лично я считаю, что если нет веских доказательств психологической неспособности людей жить вместе в анархистском обществе, анархия – это цель, к которой стоит стремиться.[182] А даже если бы и нашлись какие-то обескураживающие доказательства, я бы рискнул. Как сказал Ницше, человека следует превзойти. А также, как сказал Гастон Башляр: «Человеку следует давать определение, имея в виду совокупность тенденций, подвигнувших его [или её] на преодоление условий человеческого существования».[183] Проверка границ человеческой природы – единственный способ узнать, что собой представляют люди. Единственный способ – зайти слишком далеко.

Хомский претендует на звание оптимиста,[184] но он фаталист. Вынужденный. Мы знаем, что человеческая природа не есть «барьер» для анархии, потому что анархия была реализована, хотя вы можете не знать этого, если почерпнёте свои этнографические знания о человеческой природе из Ветхого Завета. Моё собственное мнение известно: «действительно, анархисты отвергают идеи врождённой порочности или первородного греха. Это религиозные идеи, в которые большинство людей не верит. Но анархисты, как правило, не считают, что человеческая природа изначально хороша. Они принимают людей такими, как они есть. Люди не есть что-то „изначальное“».[185]

Я могу поверить, что человеческая природа уже достаточно хороша для анархии. Я также могу поверить, что в практике анархии как повседневной жизни, в её проживании откроются новые перспективы коллективных приключений. И я даже могу поверить, что одновременный процесс революционного строительства и разрушения положит начало преобразованию и подготовит нас к новому образу жизни. «Человеческая природа» может быть сведена к банальным истинам, например, что мы никогда не будем летать, взмахивая руками, в то время как человеческие натуры социальных индивидов – более социальные и более индивидуальные, чем мы, возможно, когда-либо были, даже в эпоху палеолита – расцветут и процветут во всех своих множествах. Человеческая природа – это наш наименьший общий знаменатель, наша, как сказал бы Хомский, минималистская программа. Давайте де-программируем себя (свои личности: друг друга, один другого, всех нас).

Любопытно, что человеческая природа, которая, по определению, одна и та же во все времена и во всех местах, отличается – во все времена и во всех местах – от того, как она выражается во все другие времена и в других местах. Джон Локк обратил внимание на этот факт:

Если этот закон природы целиком и сразу запечатлевается природой в душах людей при самом рождении, то как же получается, что люди, все до единого обладающие душами, в которых якобы запечатлён этот закон, не приходят тотчас же, безо всяких колебаний к согласию относительно этого закона и не проявляют готовности повиноваться ему? Почему об этом законе они придерживаются столь противоположных взглядов, когда в одном месте нечто рассматривается как требование природы и здравого разума, а в другом – как совершенно иное, когда то, что у одних считается достойным, у других считается позорным, когда одни толкуют закон природы иначе, чем другие, третьи вообще не признают никакого, и все вместе считают его тёмным?[186]

«То, что представления о добре и зле различаются, – замечает социальный психолог Соломон Аш, – создаёт теоретическую проблему человеческой природы».[187] Это мягко сказано. Казалось бы, тут Хомскому следует заявить, что нравственное чувство – это ещё одна врождённая способность. И он так и делает! Нравственные принципы «должны возникать из некоего гораздо меньшего набора нравственных принципов» – я знаю, это обтекаемо, – «которые являются частью нашей фундаментальной природы и задействуются посредством некоей генеративной процедуры…»[188] Что, ещё одна генеративная процедура? Алгоритм альтруизма? Генеративная щедрость? Вычислительное сострадание? Но это лишь для того чтобы спутать «есть» и «должно», факт и ценность.

Как возможно (например), что сегодня почти никто не считает наёмный труд моральным эквивалентом рабского труда? Потому что эта самоочевидная истина «была вытеснена из сознания людей массированной пропагандой и институциональными структурами»![189] Вот вам и моральные барьеры, нравственные принципы и наша фундаментальная природа! Их могут задавить даже такие негодяи, как учителя, рекламщики и журналисты (к которым я могу добавить: родители, начальники и священники).

Это, как говорит Томас Кун, отрезвляющая истина, что «все прошлые представления о природе рано или поздно оказались ложными».[190] Взгляд на человеческую природу, находящийся под непосредственным влиянием религиозных и идеологических соображений, чаще обычного оказывается ложными.

По словам историка Питера Маршалла, «основная слабость аргумента, что анархизм каким-то образом противоречит „человеческой природе“, заключается в отсутствии общего для всех анархистов взгляда на человеческую природу. Среди классических мыслителей мы находим рациональную доброжелательность Годвина, сознательный эгоизм Штирнера, разрушительную энергию Бакунина и спокойный альтруизм Кропоткина».[191] Как отмечает анархист Питер Гелдерлоос: «огромное разнообразие способов поведения человека, считающихся нормальными в различных сообществах, ставит под вопрос саму идею человеческой природы».[192] Хомский далёк от сложившегося мнения анархистов: «хотя большинство социалистов и анархистов утверждали, что характер в значительной степени является продуктом окружающей среды, Хомский попытался сформулировать биологическую концепцию „человеческой природы“ с её собственными врождёнными и когнитивными аспектами».[193]

Хотя Хомский не может сказать, что такое человеческая природа, он настаивает на существовании естественных прав, вытекающих из человеческой природы: «Что касается здравого смысла и свободы, существует богатая традиция, которая развивает идею о том, что люди обладают неотъемлемыми правами. В соответствии [так], любая власть, посягающая на эти права, является незаконной. Это естественные права, что коренятся в человеческой природе, которая является частью естественного мира, так что мы можем познать их путём рационального исследования» (173). Он верит в нечто, зачастую предполагаемое, но никогда не демонстрируемое, – что из предположения о существовании естественного закона, проистекающего из человеческой природы, следует «сопутствующая этому идея естественных прав» (173).[194] Только не для Иеремии Бентама, утилитаризм которого предполагал неизменную человеческую природу – он высмеивал естественные права как «нонсенс на ходулях».[195] Естественный закон, по словам Джона Локка, «следует отличать от естественного права [jus naturale]; ибо право [jus] состоит в том, что мы имеем возможность свободно распоряжаться какой-либо вещью, тогда как закон [lex] есть то, что повелевает или запрещает нам делать нечто».[196] Такими же были определения Гоббса.[197]

Философия естественного закона восходит, по крайней мере, к Аристотелю – а христиане заявляют, что изобрели её они[198] – но разговоры о естественных правах, если не считать нескольких изолированных средневековых гипотез, едва ли старше XVII века. Ещё в 1756 году юрист Уильям Блэкстоун мог говорить о естественном законе, нигде не признавая естественных прав.[199] Традиция, богатая она или бедная, возникла недавно.

Однако мы не можем вывести естественные права из природы человека, не зная, что такое человеческая природа. Вместо этого, по словам Хомского, мы вынуждены совершить «интуитивный скачок, чтобы сделать предположение о том, что же является существенным для человеческой природы, и на этой основе вывести, пусть и неадекватно, концепцию легитимного социального порядка» (173). Именно так поступал Платон, когда оказывался в затруднительном положении.[200] Правило Хомского как политического философа и Хомского как лингвиста: когда сомневаешься, «сделай предположение», выдумай что угодно, предопределяющее твой вывод. Принятие желаемого за действительное – его научная методология. Но, как утверждал Иеремия Бентам, «причинами желания, чтобы существовали такие вещи, как права, не являются права – причина желания в том, чтобы установилось определённое право, не состоит в этом праве – нужда не является запасом – голод не является хлебом. Естественные права – это попросту несуразица, естественные и неотчуждаемые права – риторическая нелепость, нонсенс на ходулях».[201]

Эта «богатая традиция» естественных прав не такая впечатляющая, как предполагает Хомский. Но её короткой истории достаточно, чтобы представить фундаментальным естественным правом – если хоть одно таковое существует – право собственности, которое отстаивали Томас Гоббс, Джон Локк, Джеймс Мэдисон, Айн Рэнд и прочие и прочие, которых как собак нерезанных. Как заявил Локк: «и не без причины он [человек] разыскивает и готов присоединиться к обществу тех, кто уже объединился или собирается объединиться ради взаимного сохранения своих жизней, свобод и владений, что я называю общим именем „собственность“».[202] Рабство широко считалось – и так же считал Локк – правом собственности. Цари и другие монархи, такие как Яков I Английский и Людовик XIV во Франции, провозгласили божественное (и, следовательно, естественное) право королей. Аристотель утверждал, что некоторые люди являются рабами по своей природе.[203] Джон Локк также утверждал, что рабство – это право собственности, а значит, естественное право.[204] Естественные права, подобно языковому органу, Богу, на самом деле не могут находиться где-либо:

Поскольку у них нет предопределённого анатомией расположения (никто точно не знает, где находятся ваши естественные права, но все знают, например, где находится ваша поджелудочная железа), [концепция естественных прав] предполагает способность иметь дело с нематериальными вещами такого рода. Они сводятся к вопросам, не имеющим измерений, и я называю их религиозными идеями – их нельзя оспорить. Тот, кто поддерживает религиозные идеи, связанные с Троицей, Пресуществлением или рядом других религиозных доктрин, не сомневается. Вы не можете это опровергнуть – но, опять же, их невозможно доказать.[205]

Любимец Хомского, барон Вильгельм фон Гумбольдт, строго придерживался доктрины естественного права. Он повсюду (говорит он) «имел в виду свойства человеческой природы», в соответствии с «из сущности человека проистекшими логическими философскими системами».[206] Для него, как и для Хомского, из этого следует, что естественное право должно быть нашим непогрешимым руководителем: «Естественное право, если применять его к совместной жизни многих людей, резко определяет границу [между свободой и требованиями безопасности]».[207] Но, как всегда, естественному праву, существование которого никогда не доказывалось, во всех вариантах формулировок, которые пытались вывести его сторонники, не хватает универсальности, которой естественное право должно обладать. Барон, например, думал, что «человек более склонен к властолюбию, нежели к свободе», и он также писал, что «война представляется мне одним из явлений, в высшей степени благодетельно действующих на развитие человечества, и мне прискорбно, что она всё более и более отступает на задний план».[208] Хомский, наблюдая за сражениями на полях Вьетнама и Восточного Тимора, не согласился бы с этим. Значит, естественное право и естественные права – это просто здравый смысл?

Если бы мы провели перекличку исторических анархистов, то многие поддержали бы идею естественных прав, но нашлись бы и те, кто её отвергает. Уильям Годвин, первый систематический философ анархизма, отверг её.[209] Так же поступил и Макс Штирнер. Пьер-Жозеф Прудон, первый самозваный анархист, считал, что «закон природы, равно как и справедливость, есть равенство…»[210] и, таким образом, по-видимому, принял эту идею, поскольку его философия основывалась на идее справедливости. Это не вопрос, который должен решаться подсчётом голосов. Безусловно, у анархистов ни один вопрос не должен решаться подсчётом голосов.

Моё мнение об этом: так называемые «разговоры о правах» для анархистов есть мракобесие. Это лишь окольный способ выражения предпочтений, которые можно было бы более честно и экономно выразить напрямую. Возможно, я принимаю желаемое за действительное, но я чувствую постепенно растущее неприятие идеологии естественных прав среди анархистов.[211] Хорошим примером её эрозии является сам Хомский, цитируемый выше (173), заявивший, что [1] нам нужна концепция неизменной человеческой природы, чтобы [2] мы могли вывести из неё наши естественные права, чтобы [3] мы имели право выступать против незаконной власти. Почему бы не пропустить шаги [1] и [2] и, если на то пошло, [3], и просто не выступить против власти по всем веским причинам, которые есть у анархистов для противодействия ей?

Что такое «законная власть»? Нам не нужно ни перед кем оправдываться за то, что мы взяли свою жизнь в свои руки. Пусть власть оправдывает себя, если может, к нашему удовлетворению. Но она не может, будь она даже демократическая.[212] Хватит молоть чепуху. Давайте развивать и координировать наши устремления и, насколько это в наших силах, действовать в соответствии с ними (анархисты называют это «прямым действием» и «взаимопомощью»). Как писала Эмма Гольдман по поводу безупречной «лжи морали»: «никакое другое суеверие не наносит такого ущерба развитию людей, не ослабляет и не парализует их умы и сердца, как суеверие морали».[213] Когда профессор Макгилврей предположил, что для Хомского «существует хотя бы несколько вполне достоверных фактов о нашей нравственной природе», Хомский ответил: «Ну, если кто-то как минимум не согласен с этим, тогда по совести им [так!] следовало бы заткнуться и ничего не говорить».[214] Таким образом, согласно «науке о языке», некоторые люди должны заткнуться, включая Макса Штирнера, Бенджамина Такера, Эмму Гольдман, Ренцо Новаторе и меня. Хомский выступает за свободу слова даже для ревизионистов Холокоста, но не для анархистов не того типа. Хомский – морализатор на уровне редактора газеты или баптистского священника.

Смысл всей этой болтовни о естественном праве и естественных правах состоит в том, чтобы вывести «должно» из «есть» – вывести естественные права (ценности) посредством естественного права (своего рода путаницы или смешения ценностей и фактов) из человеческой природы (якобы факт). Но Хомский выводит «есть» (человеческую природу) из «должного» (морали): «Основой каких угодно взглядов [я уже цитировал это] является определённая концепция человеческой природы, хотя придерживающийся этих взглядов человек может не сознавать или не суметь её выразить. По крайней мере, это утверждение верно относительно тех людей, которые считают себя носителями определённой морали, а не монстрами» (185 [курсив мой]).[215] В конце концов, человеческая природа не универсальна. У вас её нет, если вы в неё не верите. Хомский вычеркнул неверящих в неё, «монстров», таких как Штирнер, Такер, Гольдман, Новаторе и я, из человеческого рода. Точно так же благочестивые люди вычёркивают из человеческого рода атеистов, таких как Хомский и я, хотя атеисты гораздо чаще христиан склонны действовать в соответствии с христианскими ценностями (и подчиняться закону). Хомский считается гением, а говорит настоящие глупости.

Марксизм Хомского

После прочтения всех его политических книг трудно определить политические взгляды Хомского – если только как состоящие из какого-то общего антиамериканского левачества. После прочтения сборника «Хомский об анархизме», всё равно многое остаётся неясным. Хомский характеризовал себя по-разному – по-разному говорили о нём и его сторонники. Для него анархизм – это добровольный социализм, либертарианский социализм, либертарианские левые, анархо-синдикализм и анархо-коммунизм «в традициях Бакунина, Кропоткина и других» (133). У Хомского могут быть проблемы с идентификацией каких-либо «других» кроме Рудольфа Рокера, и он не знает, что Бакунин не был коммунистом.[216] Он, должно быть, Бакунина читал не очень много. Анархизм «возможно считать либертарианским крылом социализма» (123).[217] Но… есть ли у социализма либертарианское крыло? По мнению социалистов – нет. По словам выдающегося социалиста прошлого века Герберта Уэллса, анархизм есть «противоположность социализму».[218] Социалисты до сих пор так считают. В кои-то веки они в чём-то правы.

Невежество или недалёкость Хомского уже очевидны. Например, анархо-коммунизм и анархо-синдикализм – это не одно и то же. Их сторонники спорят друг с другом уже более века. Кропоткин, выдающийся анархо-коммунист, написал благосклонное предисловие к изложению анархо-синдикализма, но не мог не заметить по поводу высшего координирующего органа: «что касается „Конфедерального Комитета“, то он слишком много заимствует у того самого правительства, которое он только что свергнул».[219] На знаменитой конференции анархистов в Амстердаме в 1907 году коммунист Эррико Малатеста и синдикалист Пьер Монатт спорили о том, являются ли профсоюзы одновременно и средством, и целью революции – как утверждал Монатт, – или же профсоюзы, какими бы полезными они ни были для своих рабочих при капитализме, по своей сути реформистские и партикуляристские, как утверждал Малатеста.[220] Здесь я говорю не о том, какая версия анархизма лучше, а лишь о том, что анархисты давно знают о принципиальных различиях этих версий. Все в меру начитанные анархисты это знают, но Хомского не назовёшь в меру начитанным анархистом, даже если опустить вопрос, что он вообще не анархист.

Хомский также поддерживал левый марксизм, в частности коммунистические рабочие советы: «Можно было бы утверждать, [он скромничает: он верит в это] что некая разновидность коммунистических рабочих советов служит естественной формой революционного социализма в индустриальном обществе» (127).[221] Джордж Вудкок обвинил Хомского в том, что он «хочет использовать анархизм, дабы смягчить и прояснить свой собственный марксизм».[222] Цитируя сторонника коммунистических рабочих советов Антона Паннекука, Хомский говорит нам, что «радикальный марксизм переплетается с анархистскими течениями» (126).[223] Подобно многим высказываниям Хомского об истории – если здесь утверждение об истории – это ложь. Левые марксисты (они же сторонники коммунистических рабочих советов, теперь называющие себя «антигосударственными коммунистами») и синдикалисты никогда не «переплетались» – несмотря на то, что сторонним наблюдателям вроде меня кажется значительным сходством в их планах высокоорганизованного постреволюционного индустриального общества, каким оно представляется Хомскому (146). Сегодня они так же враждебны друг другу, как и всегда. «Последовательному анархисту следует быть социалистом – но социалистом особого рода» (125)[224]: да – быть наивным. Марксистом.

Его редактор доктор Барри Пэйтмен жалуется, что «Хомский регулярно упоминается в СМИ как видный анархист / либертарианский коммунист / анархо-синдикалист (выбирайте любой вариант)» (97). Если СМИ так поступают, они (что удивительно) всего лишь сообщают факты. Хомский охотно носил все эти и другие мундиры. Но на самом деле СМИ – американские, по крайней мере, – внесли Хомского в чёрный список с тех пор, как в 1974 году он неосторожно опубликовал книгу, в которой умеренно критиковался Израиль.[225]

Американские журналисты, как правило, более невежественны, чем глупы. Они никогда даже не слышали таких громких и длинных слов и фраз вроде «либертарианский коммунист» и «анархо-синдикалист». Вероятно, программы проверки правописания на их компьютерах (как и на моём) даже не распознают слово «синдикализм». Если журналисты вообще замечают Хомского – иногда его упоминает какой-нибудь правый обозреватель, охотник на ведьм или демагог из ток-шоу на радио, – они не используют эти причудливые слова, идентифицируя его как антиамериканского прокоммуниста. Вот кто он. Обязательно найдётся тот, кто напомнит им, что в 1970-е годы Хомский защищал красных кхмеров в Камбодже от обвинений в истреблении огромного числа собственных граждан.[226] Именно это они и делали, как теперь известно всему миру. Хомский и его поклонники сожалеют о его вымарке из СМИ, что иронично, если не сказать лицемерно, потому что Хомский «сделал всё возможное, чтобы маргинализировать анархистские взгляды».[227] Иногда деревянный башмак оказывается на другой ноге.[228]

Во введении к книге Герена об анархизме Хомский выделяет, что он считает в ней ценным:

Даниэль Герен затеял, как он выразился, «процесс реабилитации» анархизма. Он доказывает – полагаю, убедительно, – что «конструктивные идеи анархизма остаются жизненными и способными, если их пересмотреть и просеять, помочь современной социалистической мысли начать свой путь заново… [и] способствовать обогащению марксизма». С «широкой спины» анархизма он снимает, ради более пристального рассмотрения, идеи и действия, вписывающиеся в рамки либертарианского социализма. Это естественно и уместно (128).[229]

Для Хомского естественно и уместно, что современное значение анархизма состоит не в утверждении и разъяснении анархизма, а в обогащении и реабилитации марксизма. Только марксист, который не является анархистом – кроме как в своём недоразвитом воображении – может быть таким снисходительным и таким высокомерным. Всё, что анархисты думали, говорили и делали, за что многие из них умерли или попали в тюрьму, – всё это годиться лишь для реабилитации и обогащения марксизма, «если это пересмотреть и просеять». Мы должны считать за честь послужить этому. Однако – мягко говоря: «Отношения между анархистами и марксистами никогда не были счастливыми».[230]

Мы, анархисты, далеки от того чтобы спасать марксизм от идеологических ошибок, несоответствий и непоследовательностей, на которые мы указывали на протяжении почти 150 лет. Мы всё время были правы. Мы здесь не для того чтобы скрыть, а скорее для того чтобы раскрыть позорную историю марксистских движений и марксистских государств. Мы здесь не для того, чтобы наносить анархистскую косметику (чёрно-красную или даже зелёную), для придания социализму человеческого лица. Мы не забыли, что во времена кризиса мы поддерживали марксистов, но они никогда, никогда не поддерживали нас. Мы не забыли Русскую революцию и Испанскую революцию, и то, что мы тогда для них сделали, и во что это вылилось для нас. В этом новом веке, как революционеры, мы – вне конкуренции. Мы делаем вещи реальностью. Мы активизируем антиглобалистское движение. Мы вдохновили и участвуем в движении «Оккупай».[231] Мы много всего делаем. Нам не нужны марксисты. Мы не хотим марксистов. Отсюда следует, что мы не нуждаемся и не желаем Хомского. «Просейте» это!

Хомский желает – это у нас уже есть, в огромной степени – «высокоорганизованного общества» (181).[232] Анархизм, согласно Хомскому, это «рациональный способ организации для развитого индустриального общества» (136). Хомский поддерживает (62) позицию, которую когда-то занимал Бертран Рассел, что

Социализм будет достигнут только в том случае, если все социальные институты, в частности центральные промышленные, коммерческие и финансовые институты современного общества, будут поставлены под демократический индустриальный контроль в федеративной индустриальной республике того типа, который предполагали Рассел и другие, с активно функционирующими рабочими советами и другими самоуправляющимися единицами, в которых каждый гражданин, по словам Томаса Джефферсона, будет «непосредственным участником в управлении делами».[233]

Таким образом, в рациональном анархистском обществе будут «центральные промышленные, коммерческие и финансовые институты» – центральные институты позднего капитализма: двигатели глобализации. Анархисты призывают к децентрализации, а не к центральным институтам: по словам Герберта Рида, «анархизм предполагает всеобщую децентрализацию власти и всеобщее упрощение жизни».[234] Что означает слово «индустриальный» в таких фразах, как «демократический индустриальный контроль» и «федеративная индустриальная республика»? Будет ли это государство советов или синдикатов контролироваться промышленными рабочими, которые сегодня – лишь малая часть населения в таких странах как США и которые сегодня составляют лишь меньшинство рабочего класса даже в этих странах, как запоздало заметил Хомский?[235] Это диктатура пролетариата, если она вообще существует. Другое слово для этого – олигархия. Это не то чтобы лучше, скажем, диктатуры преподавателей колледжей или диктатуры домохозяек. К счастью, ни промышленные рабочие, ни домохозяйки – я не уверен в преподавателях колледжей – не стремятся к государственной власти.

Роберт Михельс, в то время (до Первой мировой войны) когда европейский социализм, синдикализм и даже анархизм считались серьёзными политическими силами – и когда он сам был социалистом – изучал Германскую социал-демократическую партию, крупнейшую такую в мире. Они были марксистами, программно приверженными демократии и социализму. Но в книге «Политические партии» Михельс обнаружил, что она была полностью олигархической. Элита политиков и партийных бюрократов принимала все решения от имени подавляющего большинства пассивных членов партии. Эту книгу должен прочитать каждый анархист, поскольку основной вывод из неё имеет отношение, как указывал Михельс, и к анархистам, когда они покидают область чистой мысли и «объединяются для создания политических ассоциаций, нацеленных на любой вид политической деятельности».[236] Точно так же синдикализм считает, что «он открыл противоядие от олигархии. Но мы должны спросить, можно ли найти противоядие от олигархических тенденций организации методом, который сам коренится в принципе представительства? Не логичнее ли предположить, что сам этот принцип находится в неразрывном противоречии с антидемократическими протестами синдикализма?»[237]

Общеизвестно, что синдикализм основан на представительстве и иерархии. Это признаёт даже один из академических сторонников Хомского. Это форма представительного правления.[238] И теперь даже Хомский признаёт это.[239] Сущность политики – представительство.[240] В «развитом индустриальном обществе» из-за крайнего разделения труда и высокой степени технической специализации многие важные решения, влияющие на повседневную жизнь, не могут быть приняты в местных ассоциациях или в рабочих советах. Поскольку синдикалисты не бросают вызов индустриальному обществу как таковому – они хотят только смены собственника – они должны принять специализацию, которую оно влечёт за собой, и надлокальный масштаб, в котором многие важные решения придётся по-прежнему принимать. Это означает, что если они не хотят открыто и напрямую облачать властью технократов, они должны передать некоторую власть представителям на более высоком уровне принятия решений. А это иерархия. И олигархия.

Некоторые современные синдикалисты могут сказать, что это в некотором отношении устаревшая критика. Они не обязательно могут быть безразличными к проблемам окружающей среды, как Хомский,[241] и (они могут сказать) они не обязательно готовы принять все промышленные технологии в их нынешнем виде. Но – здесь – я не критикую современный синдикализм. Я критикую Ноама Хомского. По словам одного из его редакторов, синдикализм считает марксистскую экономическую теорию «по существу правильной».[242] Хомский не выразил никакого несогласия.

Отмечая, что «принцип равенства перед законом только частично может быть реализован в капиталистической демократии» (149), Хомский подразумевает, что равенство перед законом – прекрасная вещь, которая может и должна быть полностью реализована при демократическом социализме. Но из этого следует, что он государственник. Нет закона без государства.[243] Мысль о том, что анархия, как упразднение государства, неизбежно является также упразднением закона, не приходила в его светлую голову, хотя он должен был столкнуться с этой идеей в своих анархистских штудиях, какими бы скудными они ни были.

Синдикализм Хомского основан на централизованном национальном государстве:

Мне кажется, что анархистские или, если на то пошло, левые марксистские структуры, основанные на системе рабочих советов и федераций, обеспечивают именно тот набор уровней принятия решений, на которых могут приниматься решения о национальном плане. Аналогичным образом, государственные социалистические общества также обеспечивают уровень принятия решений – скажем, нация [!] – на котором могут разрабатываться национальные планы. В этом отношении нет никакой разницы (146).

Чего-чего? Анархизм интернационален, но Хомский националист. В каком-то смысле это неудивительно. Он всегда поддерживал любое национально-освободительное движение Третьего мира. То, что эти движения, приходя к власти, обычно устанавливают коррумпированные авторитарные режимы и никогда не совершают социальных революций, его не смущает. Если такая страна, как Восточный Тимор, – он отстаивал её национально-освободительное движение одновременно с защитой красных кхмеров, – это, как независимая нация, не есть общество свободных производителей, а просто ещё одно жалкое маленькое формально независимое государство Третьего мира, то единственное возможное объяснение – это злой умысел Запада.[244] Хомский поддерживает любой национализм – кроме американского. Я считаю, что сионисты несправедливо называют Хомского ненавидящим себя евреем – он не антисемит, а просто антисемантик, – но он определённо ненавидящий себя американец.

Должны ли существовать какие-то международные – или, если вы предпочитаете другое слово, всемирные – политические институты? Должны ли шесть миллиардов человек избирать директоров Международного валютного фонда?[245] По мнению Хомского, рабочее самоуправление на международном уровне – чёрт возьми, а почему бы и нет? – «не означает, что у него нет представителей» – нам не обязательно проводить шестимиллиардную генеральную ассамблею в стиле «Оккупай» – «представителей можно назначить, но они должны быть сменяемыми и находиться под влиянием и контролем участников».[246] Участников чего: мировой экономики? Либертарианский социализм, конечно, мог бы решить эту конкретную проблему, отменив деньги. Но Хомский никогда не выступал за это, и, одобряя финансовые институты, он одобряет деньги, поскольку единственное, что делают финансовые институты, – перемещают деньги.

О внешнеполитических взглядах Хомского можно и нужно сказать многое, но не здесь. Всё, на что я хочу обратить внимание, это понятие Хомского о «национальном плане». Он признаёт национальное государство за высший элемент экономической и, следовательно, социальной организации. «Национальный» аспект моментально обнаруживает в нём государственника. (Правда, если он предполагает, как Герберт Уэллс и Бертран Рассел, всеобъемлющее мировое государство, то это ещё хуже.) Но этот его «плановый» аспект также является антианархистским. Неоклассические экономисты правы в одном: плановая экономика, также известная как командная экономика, расточительна и неэффективна. Всё никогда не идёт по плану. И должно быть очевидно, что независимо от полученного снизу вверх вклада, принятый План будет исходить сверху вниз, так или иначе. А анархисты не любят, когда ими командуют или даже что-то за них планируют. Если на низовом уровне они отклонятся от Плана, будут ли они арестованы Плановой полицией или Полицейским коллективом?

Откуда взяться этому Плану? Национальный экономический план не может составить кто угодно, даже если это классово-сознательный рабочий, прошедший вечерние курсы делового администрирования. Составить План могут только эксперты-экономисты. В среде действующих экономистов нет ни анархистов, ни даже симпатизирующих анархизму. После Революции этих экспертов придётся набирать из экономических ведомств врагов Революции, точно так же, как большевики набирали свою тайную полицию из царской охранки. Они уважали опыт. Большевики, в их понимании, по-своему тоже были знатоками: ленинская идея, авангардная партия. Они были экспертами в политике, считавшейся ещё одной профессией для экспертов. Это развитая индустриальная модель общества. Политбюро было фабрикой первоначального плана.

Идея Хомского, не имеющая основы в анархизме – и даже в самом архаичном и деградировавшем варианте анархо-синдикализма, – заключается в том, что экономическое планирование – это просто ещё одна отрасль. Специалисты по экономическому планированию – такие же рабочие, как и все остальные: обычные рабочие, только им не нужно пачкать руки. Некоторые рабочие производят продукты питания, некоторые рабочие производят сталь, а некоторые рабочие составляют планы: «возможно, управление само по себе находится на одном уровне, скажем, с производством стали», а если так, то управление тоже может быть «организовано промышленно, как одна из отраслей промышленности, со своими собственными советами рабочих, своим самоуправлением и участием в более широких собраниях» (138). Единственное место, где я столкнулся с этим понятием «фабрики планов», – это ранние (1950-х гг.) труды покойного Корнелиуса Касториадиса, бывшего троцкиста, в то время левого марксиста и сторонника коммунистических рабочих советов.[247] Хомский следует за Касториадисом так близко, что Касториадис почти наверняка и есть его источник, и я удивляюсь, почему Хомский не говорит об этом.

Но пусть он ещё раз объяснится своими словами:

О да, давайте возьмём опыт в сфере экономического планирования, потому что, безусловно, в любом сложном индустриальном обществе должна быть группа технических специалистов, задача которых состоит в разработке планов и изложении последствий решений, чтобы объяснять людям, которые должны принимать решения, что если вы решите это, вы получите такие последствия, ведь это то, что показывает ваша модель программирования, и так далее. Но дело в том, что эти системы планирования сами по себе являются отраслями промышленности, и у них будут свои рабочие советы, и они будут частью всей системы советов, и различие в том, что эти системы планирования не принимают решений. Они создают планы подобно автопроизводителям, выпускающим автомобили.

Всё, что для этого нужно, – «информированный и образованный рабочий класс. И именно это достижимо в развитых индустриальных обществах» (146—147).

Что ж, у нас уже есть развитые индустриальные общества, но где же информированный и образованный рабочий класс? А где хоть малейший след интереса работников к рабочим советам? Эти советы просто означают, что работники должны продолжать выполнять свою работу, а именно тогда, когда они хотели бы вернуться домой и забыть о работе, они должны идти на собрания.[248]

Вероятно, ничто так не показывает удалённость Хомского от работы рабочего класса и его невежество, как его уверенное утверждение, что составление национальных экономических планов – это всё равно что производство автомобилей. Я родился в Детройте. Мой дед был автомехаником. Какие экспертные заключения закрепляют за мной эти факты? Никакие! Я просто решил упомянуть о них. Думает ли Хомский, что национальные экономические планы можно создать на конвейере? Знает ли он что-нибудь о процессе сборки автомобилей? Или что фабричным рабочим нечего сказать о том как автомобили делаются? Или что из-за доведённого до крайности разделения труда фабричные рабочие вообще знают о производстве автомобилей не больше чем Ноам Хомский? Как будто он никогда не слышал о Генри Форде, тейлоризме, конвейере и «точно в срок» – хотя на самом деле он слышал о тейлоризме (224).

Думает ли Хомский, что работа на конвейере будет более творческой и самореализующейся – как он и фон Гумбольдт призывают к тому всякую деятельность, – если рабочие изберут своих начальников? Или будут по очереди командовать друг другом? Создаёт ли Ноам Хомский лингвистическую теорию «точно так же, как автопроизводители делают автомобили» или домохозяйки пекут печенье? Подчинится ли он указаниям Совета лингвистов? Или он предполагает, что возглавит этот Совет?

Просто для смеха, давайте представим, что из экономических отделов был набран национальный Коллектив Планировщиков. Эти планировщики вряд ли сочувствуют или даже понимают запутанную левую риторику рабочего контроля, демократии участия и всей этой бодяги. Поскольку они обучены неоклассической микроэкономической теории, у них, по сути, не больше опыта в планировании промышленного производства, чем у социальных работников, артистов-исполнителей или профессоров лингвистики. Такого рода планирование – это то, что сегодня, спустя столько времени после падения восточно-европейского коммунизма, вероятно, никто не знает, как осуществить, и что никто никогда не знал, как осуществлять нормально. Научные притязания экономистов, которые были дискредитированы недавними экономическими событиями (и не в первый раз), столь же убедительны, как научные притязания криминологов, астрологов и некоторых лингвистов.

Планировщикам национальной экономики понадобится бюрократия, очень большая, хотя бы для накопления и переваривания огромного количества статистических данных о производстве и потреблении, необходимых для разработки рациональных планов в национальном масштабе. (Если предположить, что людей на низовом уровне может волновать составление этой статистики. Что с ними будет в противном случае?) Настоящие анархисты уничтожат всю бюрократию, правительственную и корпоративную. Это элементарно. Но национальный синдикализм Хомского не может обойтись без неё. И, как объясняли Бакунин и даже Маркс, бюрократия лучше всего увековечивает себя. И, как объяснили Вебер и Михельс (и опять-таки Маркс указал на это), сущность бюрократии – рутинизация. Это задушит и творческую самореализацию бюрократов, которые в свою очередь вряд ли будут способствовать творческой самореализации кого-либо ещё. Это отсутствует в их должностных инструкциях.

Как представляет себе Хомский, товарищи по планированию подготовят «шведский стол» из планов для отправки вниз. Как основные хранители и интерпретаторы всей этой статистики и как признанные эксперты в области экономического планирования, они, естественно, будут думать будто знают, что лучше для их коллег. Один из своих планов они сочтут лучшим. Они захотят чтобы коллеги приняли этот план. Таким образом, другие планы будут представлены как явно уступающие выбранному. И они будут хуже, хотя бы потому, что товарищи-планировщики позаботятся об этом. Даже если товарищеские массы заподозрят неладное, они не смогут сказать, почему – а План наверняка будет содержать сотни страниц со статистикой – и не захотят отправлять планировщиков обратно к чертёжной доске, потому что приближается крайний срок замены предыдущего Плана.

Идея Коллектива Планировщиков для анархистов гротескна. В наши дни происходит какое-то помешательство: что угодно квалифицируется как анархическое, если оно приписано «коллективу». Мне приходилось высмеивать анархиста, написавшего «Анархистский ответ преступности», который считает, что анархистский ответ преступности должен включать в себя Полицейские Коллективы, Коллективы Криминалистических Лабораторий, Детективные Коллективы и Коллективы Тюремной Охраны.[249]

Эти предложения должны быть противны всем анархистам. Но анархизм стал модным, особенно среди беженцев слева, которые не понимают, что анархизм – это не более сексуальная версия левачества, он таков какой есть, это что-то совсем другое, это просто анархизм и он пост-левый. Почему не Коллектив Правителей? Ведь это и есть Коллектив Планировщиков. Хомский использовал слово «управление». Это эвфемизм для слова «правительство». «Правительство» – синоним «государства». На самом деле, он имеет в виду делегацию власти от «органических сообществ» – что бы это ни значило – более высоким уровням управления, и он достаточно честен, чтобы использовать слово «правительство» (137). Я просто хочу, чтобы он был достаточно честен и перестал называть себя анархистом.

Технологии

Представление Хомского об анархическом обществе идёт рука об руку с его верой в освободительный потенциал промышленных технологий. Индустриализация и «развитие технологий расширяют возможности для самоуправления в широких масштабах, которых просто не существовало раньше» (136). Он не раздумывает над тем, уничтожило ли развитие технологий возможности самоуправления – как это произошло на самом деле. Это несколько непоследовательно для Хомского, потому что он прославлял самоуправление во время Испанской революции рабочих Барселоны (где промышленность была отсталой даже по стандартам 1930-х годов) и крестьян Каталонии и Арагона, технологическое развитие которых ушло недалеко от эпохи неолита. Анархо-крестьянские мятежники-махновцы в Украине технологически были столь же отсталыми. Для них передовую технику олицетворяли тракторы. Таким образом, лучшие примеры анархистского самоуправления в технологическом плане на практике оказываются далеко не передовыми даже для их времени. Фактически у нас нет примеров анархистских революций в действительно развитых индустриальных обществах, хотя в этих обществах есть некоторые анархисты. Возможно, анархо-примитивисты всё-таки заслуживают внимания.[250]

Анархисты-технофилы (и не только анархисты) много размахивают руками и флагами, но после драки они могут сказать только то, что передовые технологии уменьшат объём работы, которую необходимо выполнить. Технологии всегда будут решать проблемы, которые создадут сами, вдобавок к остальным проблемам, как в научной фантастике. Это панацея. Технологии для Хомского «довольно нейтральный инструмент» (225). Поэтому Хомский утверждает, что большая часть общественно необходимой работы «может быть поручена машинам» (136—137).

Но так никогда не получалось. «Веками, с тех пор, как возникла эта страна» – для меня это звучит как ещё одна из его сказок, – «когда-то давно» США были «развивающимся обществом». Конечно, очень несовершенным обществом (рабство, империализм, институциональный расизм, безудержное насилие, политическая коррупция, религиозный фанатизм, безжалостная эксплуатация рабочего класса и то, что было сделано с индейцами – хотя Хомский об этом молчит): «Но общий прогресс шёл к благосостоянию, индустриализации, развитию и надежде».[251] Столь же бессмысленное и одномерное понимание американской истории я встречал в учебниках истории для младших классов средней школы. Это даже глупее написанного приятелем Хомского, историком Говардом Зинном. Хомский теперь признаёт, что даже в старые добрые времена благосостояние, индустриализация, развитие и продолжительность рабочего дня росли, а доходы стагнировали или падали.[252] Технологии развиваются, производительность повышается, рабочее время увеличивается – если технология нейтральна, то почему она влечёт за собой такие последствия?

Марксистская концепция общественно необходимого труда сомнительна. Необходимого для чего и для кого? Среди некоторых анархистов сама концепция труда подвергалась сомнению в течение многих лет.[253] Промышленные технологии никогда не сокращали продолжительность рабочего времени в XX или XXI веках. Например, за последние 60 лет в США производительность резко возросла благодаря передовым технологиям, но время работы за последние 50 или 60 лет всё увеличивалось, пока не стало самым продолжительным в западном мире. Даже Хомский это знает. Это никак не связано с уровнем технологий. Это как-то связано с уровнем классовой борьбы, который снижался всё это время, и как-то связано с упадком традиционной тяжёлой промышленности, отчасти вызванным более передовыми технологиями. Американские рабочие выполняют больше работы и работы гораздо худшей, по сравнению с тем, что им приходилось делать очень долгое время. Я не уверен, что где-то ещё условия лучше.

Какую именно общественно необходимую работу можно поручить машинам – и каким машинам – сказать не может никто, поскольку этих машин не существует и, вероятно, никогда не будет существовать. Эта идея представляет собой своего рода научно-фантастическую задротско-гиковскую фантазию о кнопочном рае. На самом деле это как тоска по роботам-рабам. Аристотель, который был сторонником человеческого рабства, однажды отпустил на волю своё воображение и представил машинных рабов; но тогда он считал машинами и человеческих рабов.[254] Некоторые мыслители (например, Гегель) считали, что рабство унижает как господина, так и раба. Это была популярная тема в американском движении против рабства, и ранее этого мнения придерживались просвещённые рабовладельцы, такие как Томас Джефферсон. Возможно, жизнь за счёт роботов-рабов также приведёт к деградации их владельца. Он может стать толстым и ленивым. Именно так должен думать Хомский, если он всерьёз верит в сказанное фон Гумбольдтом о самореализации и творчестве как о высшем развитии человека. Дело не столько в том, что Хомский не верит в этот идеал – который был лучше выражен Фридрихом Шиллером, Максом Штирнером и Уильямом Моррисом, чем фон Гумбольдтом или им самим, – сколько в том, что он его не понимает.

Пожалуй, самый показательный текст в сборнике «Хомский об анархизме» – это интервью Би-Би-Си. Во всех других интервью подхалимы Хомского сознательно задают ему вопросы, на которые он хорошо отрепетировал ответы. Интервью Би-Би-Си – одно из мест в книге, где он утверждает, что анархизм является «рациональным способом организации развитого индустриального общества… Я думаю, что индустриализация и развитие технологий расширяют возможности для самоуправления в широких масштабах, которых просто не существовало в более ранний период» (136).

Такого рода бессмысленная риторика достаточно хороша для фанатов вроде Барри Пэйтмена, но Питера Джея из Би-Би-Си было не так легко обмануть. Ему нужен был хороший материал, а не прославление Хомского. Если он ещё не был знаком с очевидными недостатками высокотехнологичного анархо-синдикализма, то он быстро уловил их, выслушивая ветреную и напыщенную речь Хомского. Джей спросил, какие «остаточные формы правления фактически сохранятся» (137) – Хомский не возражал против этой формулировки, он только сказал, что «делегирование полномочий довольно минимально и его участники на любом уровне правительства должны нести прямую ответственность перед органическим сообществом, в котором они живут» (137). Другими словами, анархо-синдикалистский режим – это «правительство», государство. И поэтому Хомский не анархист. О каком именно «органическом сообществе» может идти речь в высокотехнологичном обществе с правительством, он не говорит. Это просто бессмысленная сусальная фраза вроде «органической еды».

Питер Джей быстро сообразил, что Хомский хотел и того, и другого. Хомский хочет всех удобств и роскоши, которые он получает от промышленного капитализма – он входит в группу людей с очень высокими доходами (229) – но без промышленного капитализма. Анархистская революция положит конец промышленному капитализму. Хомский хочет сохранить после революции преобладающий (как он полагает) высокий уровень жизни и распространить его на всех в мире. Он может быть недостаточно осведомлён о том, что даже в США не так много людей с его уровнем жизни. Мало кто из американцев чувствует себя в экономической безопасности, даже те, кого в большинстве других стран сочли бы богатыми. Большинство людей из небольшого числа богатых путешественников, в отличие от Хомского, вынуждены сами оплачивать авиабилеты. В странах Третьего мира, как он знает, уровень жизни намного, намного ниже. Он не понимает, насколько интенсивная эксплуатация ресурсов и рабочих требуется для поддержания его собственного высокого уровня жизни, который в принципе не может быть распространён на весь мир. Иначе мы бы израсходовали всё, что можно использовать на этой планете, задолго до наступления этого тысячелетия. И Хомский, вероятно, не отмахнулся бы от этой проблемы так же небрежно, как это сделал писатель-фантаст Роберт Хайнлайн: «Мы исчерпали эту планету, давайте найдём другую».

Джей спросил его, как при анархизме возможно «поддерживать тот уровень жизни, который людям требуется и к которому они привыкли». Ответ Хомского: «ну, есть определённый объём работы, который просто необходимо выполнять» – почему? что за работа? выполнена кем? – «Ну, есть определённый объём работы, который просто необходимо выполнять, если мы хотим поддерживать этот уровень жизни. Вопрос о том, насколько обременительной должна быть эта работа, остаётся открытым. Давайте вспомним, что наука, технология и разум не были обращены на изучение этого вопроса или изменение обременительного и саморазрушительного характера необходимой работы общества» (141). Я хотел бы чтобы Хомский сказал, что он имеет в виду под работой, что он имеет в виду под словом «обременительная» и почему он думает, что некоторые из этих работ просто необходимо выполнять. Он мог бы прояснить для себя вопросы такого рода, если бы читал те анархистские публикации, на которые, как он утверждает, подписался «скорее из чувства долга, чем из каких-либо других соображений».

Анархист даже самого скромного уровня знаний оспаривает само понятие уровня жизни. Анархия не будет повышать или понижать уровень жизни, что является количественным понятием, к тому же не очень хорошо продуманным понятием, имеющим смысл лишь в рамках концепций буржуазной политической экономии. Анархия была бы качественным преобразованием общества, новым образом жизни. Если нынешний уровень жизни не может поддерживаться без работы – что, безусловно, верно – это не аргумент против работы, это аргумент против нынешнего уровня жизни.

Во время интервью со своим подпевалой Барри Пэйтменом он (сам Хомский) задал риторический вопрос: «Что вы собираетесь делать с людьми, которые не хотят работать, или с людьми с криминальными наклонностями, или с теми, кто не хочет ходить на собрания?» (221 [курсив мой]). Полагаю, ожидалось, что мы ужаснёмся этим плохим сценариям, хотя, как по мне, это лучшие сценарии. Для Хомского бездельники, преступники и люди, равнодушные к политике, – это люди девиантные и социально-нежелательные. Он не отвечает на свой вопрос. Он не говорит, что с ними делать – со мной. Но простая постановка вопроса довольно зловещая, поскольку подразумевает, что Хомский не понимает, почему некоторые люди не хотят работать, или почему некоторые люди совершают преступления, или даже почему некоторые люди не любят ходить на глупые политические собрания. Станут ли решением проблемы принудительные работы, уголовное наказание (или, что ещё хуже, «реабилитация») и обязательное посещение собраний? Куда мне пойти и что мне нужно сделать, чтобы поставить штамп на моей продовольственной карточке? Чей виноград я должен очистить? Кому я должен отсосать?

Хомский считается гением, но рассуждает бестолково. Он предполагает, что возможности для производительной и творческой работы «чрезвычайно расширяются благодаря индустриализации» (144). Даже Адам Смит признал, что расширение и усиление разделения труда будет оглуплять и отуплять рабочих – подавляющее большинство населения. Все свидетельства подтверждают, что прав Смит, а не Хомский. Индустриализация уничтожила ремесленные навыки доиндустриального общества, а также условия для солидарности рабочих, которую они часто демонстрировали. Иногда это приводило к появлению новых видов квалифицированной работы, но затем, когда было возможно (а обычно было возможно), приводило к снижению квалификации промышленного труда. Мир пережил более 200 лет индустриализации, которая никогда не увеличивала и очень мало расширяла возможности для творческой работы, она только увеличивала возможности для продуктивной работы – то есть просто обычной работы, поскольку боссы никому не платят за непродуктивную работу, кроме самих себя. Жаль, что Хомский не читает некоторые из тех анархистских периодических изданий, на которые он так неохотно подписывается.

Хомский, кажется, знает о крестьянстве Восточного Тимора больше, чем о рабочем классе США или Европы; хотя, возможно, и о крестьянах Восточного Тимора он знает маловато. Для таких американских левых как он, чем дальше будут восставшие крестьяне, тем лучше. ФРЕТИЛИН[255] в Восточном Тиморе, красные кхмеры в Камбодже и Вьетконг во Вьетнаме находились на максимальном расстоянии – на другом конце света – в 12 тысячах миль от США. Для американских учёных, интеллектуалов и студентов колледжей поддержать их – конечно, только на словах – достаточно легко. У нас нет крестьян-революционеров, потому что в США нет никаких крестьян, только коммерческие фермеры и агробизнес, чьё процветание во многом зависит от субсидий федерального правительства. Того самого федерального правительства, которое Хомский хочет укрепить.

Хомский о профсоюзах: «Профсоюзы были врагами рабочих, но они также, вероятно, являются самой демократической формой организации, которая существует в нашем крайне недемократическом обществе» (219). Как знает каждый, интересующийся этим вопросом – начиная с членов и бывших членов американских профсоюзов (я бывший), – все американские профсоюзы недемократичны. Я ранее цитировал Роберта Михельса. Сеймур Мартин Липсет в предисловии к книге Михельса «Политические партии» пишет:

Анализ Михельса особенно уместен при изучении профсоюзного управления. За редким исключением такие анализы касаются отсутствия активной демократической политической жизни. Союз за союзом, в Америке и других странах, выявляется [так] как управляемые однопартийными олигархиями, состоящими из политического аппарата, способными удерживать власть бесконечно и усиливать собственных преемников посредством кооптации.[256]

Липсет в другом месте снова заявляет, что почти все американские профсоюзы «характеризуются однопартийной олигархией».[257] Его вывод таков, что «функциональные требования демократии преимущественно не могут быть удовлетворены в большинстве союзов и других добровольных группах».[258] Вслед за Михельсом он заявляет: «Даже анархистские и рабочие группы, которые, как мы могли бы ожидать, очень чувствительны к опасностям олигархии, поддались этому пагубному влиянию».[259]

Демократический мираж

Ноам Хомский горячо верит в демократию, что ещё раз доказывает, что он государственник, а не анархист. Демократия – это форма правления. Анархия – это общество без правительства. Как Джордж Вудкок – анархистский критик Хомского за то, что тот, как мы увидели, не анархист, – написал: «ни одна концепция анархизма не находится дальше от истины, чем та, что рассматривает его как крайнюю форму демократии».[260] Что верно по определению, но это не остановило некоторых анархистов от попыток сделать анархизм популярным, отождествляя его с демократией, господствующей политической догмой XX века. В то время как нам нужно, по мысли ситуационистов, покинуть XX век.

Я не думаю, что демократия популярна. Это просто модно а, возможно, даже не очень-то модно, если только среди некоторых профессоров и студентов.[261] Управление колледжами и университетами, где гнездятся теоретики демократии, происходит совершенно не демократично. Никто не требует демократизировать эти учреждения, как то было в 1960-е и в начале 1970-х годов (я был одним из студентов, защищавших университетскую демократию). Я не слышал, чтобы Ноам Хомский за многие десятилетия своей работы профессором Массачусетского технологического института защищал университетскую демократию. Демократию заводам, демократию Восточному Тимору, конечно, но не Массачусетскому технологическому институту! Не на моём заднем дворе!

Что бы ни означала демократия теоретически, в реальности «демократия – это эвфемизм для капитализма… Всякий раз, когда анархист говорит: „я верю в демократию“, где-то умирает маленькая фея»:

Когда анархисты объявляют себя демократами ради респектабельности, чтобы ловчее делать академические карьеры, чтобы подключиться к общепринятой и уважаемой левой традиции, чтобы участвовать в глобальных форумах, когда они увенчивают своё разложение словами: «Мы тоже демократы, мы подлинные демократы, партиципаторные демократы», они не должны удивляться энтузиазму, с которым демократия отвечает на их комплименты и, разумеется, извлекает свою пользу.[262]

Все анархисты должны вбить себе в голову (те из них, у кого на плечах голова, а не что-то другое) истину, что демократия – это вовсе не анархия, а последняя стадия этатизма. Это последняя стена замка. Это занавес, за которым всё ещё стоит тот, кого следует опасаться.

Надо признать, даже некоторые из классических анархистов думали, что в анархизме есть что-то демократическое. В этом они ошибались. Многие другие анархисты согласны с Джорджем Вудкоком (и я один из них), что анархия и демократия несовместимы.[263] Как сказал Альберт Парсонс, один из мучеников Хеймаркета: «Независимо от того, состоит ли правительство из одного человека на миллион или из миллиона на одного, анархист выступает против правления большинства так же, как и меньшинства».[264] В прошлом это было не столь очевидно, но очевидно сейчас: невозможно быть одновременно антикапиталистом и продемократом.[265] Однако самые шумные анархо-леваки, вроде тех, что издаются AK Press и PM Press, – демократы.

Рудольф Рокер, один из очень немногих анархистов, прочитанных Хомским (тот, что «последний серьёзный мыслитель»), думал, что анархизм – это синтез либерализма и социализма. Но Рокер явно не считал демократию частью этого синтеза. Он считал демократию по своей сути государственнической, антисоциалистической и антилиберальной. Рокер был прав. Хомский неправ. Хомский всегда неправ.

Ноам Хомский, Образцовый Гражданин

Профессор Хомский утверждает: «Если вы действуете в нарушение норм сообщества, у вас должны быть довольно веские причины» (239). Если вы правы, а сообщество ошибается, разве это не серьёзная причина? Что может быть более веской причиной? Генри Торо так думал. Альберт Парсонс так думал. Но весь вопрос здесь в предположении Хомского, что государственный закон воплощает в себе нормы сообщества. Он ясно даёт понять, что под общественными нормами он подразумевает законы государства. Вам даже не нужно быть анархистом, чтобы заметить, что некоторые законы не кодифицируют общественные нормы, а некоторые такие нормы на самом деле незаконны. Он хвастается, что останавливается на красный свет даже в 3 часа ночи, когда поблизости нет пешеходов или других автомобилистов (239). При таких обстоятельствах проехать на красный свет – преступление без потерпевших. Но для Хомского, который уважает закон, не может быть такого понятия, как преступление без потерпевших.

Он не шутит насчёт красного светофора, о чём свидетельствует анекдот, рассказанный одним из его поклонников, Джеем Парини. Они шли по дороге и подошли к перекрёстку:

свет был красным, но – как это часто бывает в Вермонте – машин не было. Я начал беспечно переходить перекресток, но внезапно понял, что Хомский отказался идти на красный. Немного смутившись, я вернулся, чтобы подождать с ним у обочины, пока не загорится зелёный свет. Позже мне пришло в голову, что это был не такой уж незначительный жест с его стороны. Это человек, глубоко приверженный закону, порядку – представлению о мире, в котором человеческая свобода действует в контексте рационально согласованных ограничений.[266]

Несомненно, это было ещё одно преступление без потерпевших.[267]

Как Хомский в настоящее время, я когда-то жил в пригороде Бостона, хотя его район (Лексингтон) предназначен для богатых людей, а мой (Уотертаун) – для рабочего класса. Общепринятой нормой в окрестностях Бостона является, что после смены цвета светофора на красный, первые четыре или пять автомобилей едут на красный свет. Как пожизненный пешеход, я не одобряю этот обычай, но он существует. Общественные нормы часто отличаются от законов государства. Чтобы знать это, необязательно быть анархистом, но Хомский этого не знает. Ноам Хомский многого не знает о реальной жизни.

Большинство взрослых американцев не голосуют, что делает их более анархистами, чем Хомский. Он говорит: «по местным вопросам я почти всегда голосую. Обычно местные выборы имеют какое-то значение, а помимо этого…» (241) – предложение обрывается, так как его едва ли можно закончить, не сказав глупости. Правительство США децентрализовано в теории, но централизовано на практике. Выборы в местные органы власти гораздо менее значимы, поэтому явка избирателей там намного ниже, чем на выборах в штатах. Выборы штатов гораздо менее значимы, чем общенациональные выборы, поэтому и там явка избирателей ниже. Но уровень явки низок на всех уровнях, и все эти примеры объединяет то, что ничей индивидуальный голос никогда не определяет результат. Голосование – это всего лишь способ присягнуть на верность демократическому государству. Вот почему анархисты, понимающие анархизм, не голосуют. Вот объяснение современных анархистов, в котором больше мыслей о голосовании, чем во всех высказываниях Хомского на эту тему:

Анархист видит мир шире, чем позволяют мировые политические системы и политики. Мы должны придерживаться этой точки зрения, и это непростая задача; нас постоянно бомбардируют упрощёнными сообщениями и мировоззрением, передаваемыми коммерциализмом и политикой. Чтобы проголосовать эффективно, нужно учитывать динамику и аргументы, по которым проводится голосование, и это обязательно сузит кругозор. Дело не в том, что голосование в вакууме является плохим или разрушительным, на самом деле это просто не имеет значения. Но участие в либеральном или консервативном балагане делает человека несколько несознательным.[268]

Хомский настолько оторван от реальности, что полагает будто сегодняшние анархисты, желая реформ, «часто поддерживают государственную власть»:

Как известно, анархизм выступает против государства, защищая, по словам [Рудольфа] Рокера, «плановое управление делами в интересах общества»; и помимо этого, обширные федерации самоуправляющихся сообществ и предприятий. В реальном мире сегодня анархисты, приверженные этим целям, часто поддерживают государственную власть для защиты людей, общества и самой планеты от разрушительного воздействия частного капитала.[269]

Современные анархисты в США и, насколько мне известно, повсюду, не поддерживают государственную власть, даже голосованием (за редким исключением). Голосуют, вероятно, левые фанаты Хомского, но не анархисты. Это достойно презрения – в поддержку своего собственного либерального электорализма и реформизма цитировать Рокера, последнего серьёзного мыслителя. Вот что Рокер на самом деле думал о голосовании. Анархо-синдикалисты приветствуют любые права и реформы, которые буржуазные демократии предоставляют рабочим по тем или иным причинам:

Если они, тем не менее, отвергают любое участие в работе буржуазных парламентов, то не потому, что не сочувствуют политической борьбе в целом, а потому, что они твёрдо убеждены: парламентская деятельность является для рабочих самой слабой и самой безнадёжной формой политической борьбы. <…> Даже самое свободное голосование не может устранить разительный контраст между имущими и неимущими классами в обществе. <…> Но, что важнее всего, практический опыт показал, что участие рабочих в парламентской деятельности подрывает их силу сопротивления и обрекает на тщетность их войну против существующей системы.[270]

Эррико Малатеста, один из величайших классических анархистов, также писал: «Для нас уклонение от голосования – это вопрос тактики; но такой важный, что, отказываясь от него, приходишь к отказу от своих принципов. Из-за естественной связи между средствами и целями».[271]

Хомский говорит, что «представительная демократия ограничена политической сферой и никоим образом не посягает на экономическую сферу» (134). Это точно! Он указывает на сговор между «огромными и крупными безотчётными экономическими тиранами» и «могущественными государствами» (188). Он говорит нам, что основные партии в американской двухпартийной системе – это всего лишь два крыла партии бизнеса, капиталистической партии (157). Опять же, он абсолютно прав. Из этого следует, что – в анархо-синдикалистской традиции – Хомский должен отказаться от участия анархистов в выборах. Поскольку государство поддерживает капитализм – или, по крайней мере, государство не может сделать ничего «серьёзным образом» для контроля или регулирования капитализма – казалось бы очевидным, что анархистам и, в этом отношении, антигосударственным коммунистам следует не голосовать и не делать ничего, чтобы придать легитимность демократическому государству. Большинство так и поступает. Но ни одного читателя, дочитавшего до этого места, не удивит, что это не тот вывод, который Хомский делает из своих собственных предпосылок.

Хомский в книге «Хомский об анархизме» уклоняется или, что ещё хуже, обсуждает собственное голосование. Он уклонился от вопроса о том, голосует ли он за Демократическую партию (212—213). Он предлагает анархистам голосовать в «колеблющихся штатах». Это может относиться только к президентским выборам в США, где в рамках идиотской системы, известной как коллегия выборщиков, для избрания кандидат должен получить голоса большинства «выборщиков», что не означает избирателей. Мажоритарный победитель в каждом штате получает все голоса своих выборщиков, а кандидат, набравший абсолютное большинство голосов выборщиков (270 голосов), побеждает на выборах. У нас есть 50 штатов плюс округ Колумбия, где голосуют выборщики. По крайней мере, в 40 из этих штатов (а обычно их даже больше 40), несомненно, что победит либо республиканец, либо кандидат в президенты от демократов. Общеизвестно, например, что Массачусетс всегда будет голосовать за демократа, а Арканзас – за республиканца. Это «надёжные штаты». Поэтому реклама и агитация сосредоточены на 6—10 колеблющихся штатах. Несколько раз случалось, в последний раз в 2016 году, что кандидат выигрывал всенародное голосование, но проигрывал выборы.

Хомский живёт в Массачусетсе, где всегда голосуют за демократов, поэтому он никогда не должен голосовать на национальных выборах. Но он это делает. Он лжёт, говоря, что голосует только на местных выборах. В 2004 году «такие люди, как Ноам Хомский и орда самопровозглашённых прогрессистов, поддержали кампанию [Джона] Керри, блея в унисон: „Кто угодно, кроме Буша“».[272] Керри был уверен, что выиграет голосование в Массачусетсе не только потому, что штат всегда голосует за демократа, но и потому, что сам Керри был популярным сенатором от Массачусетса, который всё ещё находится у власти. К сожалению, Хомский был не единственным анархистом, проголосовавшим на этих выборах. Это жгучий стыд.

В 2004 году Хомский, по-видимому, утверждал, что избрание Керри вместо Джорджа Буша-мл. уменьшит некоторые лишения и страдания. Я сомневаюсь, что это имело бы большое значение, но даже если бы это было так, для анархистов есть и другие соображения:

Должно быть очевидно, что такая позиция прямо умаляет значение любой подлинной радикальной деятельности (попытки вернуть себе нашу жизнь) в пользу соучастия или сотрудничества с капиталистическими и государственными институтами (например, политическими партиями). Всякий раз, когда практически любые различия между кандидатами могут потенциально привести к разрешению какой-либо социальной проблемы, будут люди, призывающие отказаться от социального радикализма в пользу кандидата, который обещал (или намекнул, что он или она может) что-то предпринять. Те, кто поддаются этой логике выкупа, будут постоянно предавать радикальные обязательства, чтобы поддержать «меньшее зло». А «меньшее зло» по-прежнему будет означать поддержку капитала и национального государства.[273]

В конце концов, Хомский всё-таки проголосовал в 2004 году – не за Керри, как он советовал другим людям, а за Ральфа Нейдера, кандидата от Партии зелёных, который был ещё более авторитарным, чем кандидаты от основных партий. Нейдер выступает за то, чтобы сделать голосование обязательным. Хомский объяснил, что голосовал за Нейдера, потому что Массачусетс был надёжным штатом для Керри, что должно означать, по мнению Хомского, что у него вообще не было причин голосовать.[274] Другими словами, надёжен штат для демократов или нет, но анархисты должны голосовать. Всегда существует меньшее зло, хотя меньшее из двух зол остаётся злом.[275] Никакое положение дел или государственные дела не могут удержать Хомского подальше от кабины для голосования.

В 2008 году Хомский поддержал кандидата в президенты от Демократической партии Барака Обаму, обращаясь к избирателям в колеблющихся штатах.[276] К 2010 году он осуждал подчинение администрации Обамы крупному бизнесу и сохранение (в Ираке) и усиление (в Афганистане) милитаристской внешней политики своего предшественника-республиканца.[277] И, естественным образом, Хомский снова поддержал Обаму в 2012 году.[278] Он просто не врубается.

Вопреки всякому рациональному пониманию анархистских принципов, Хомский считает, что, как описал свою позицию Питер Маршалл, «определённая степень государственного вмешательства потребуется во время перехода от капиталистического правления к прямой демократии».[279] То есть «переходный» период из марксизма-ленинизма – прежде чем государство отомрёт. На деле Хомский даже не хочет ждать перехода – это было бы очень долгое ожидание – он хочет укрепить государство сейчас. Но если государство служит капитализму, то совершенно безумно утверждать, как это делает он, что государственная и корпоративная власть «в значительной степени» обратно пропорциональны (213). Они ближе к тому, чтобы быть прямо пропорциональными.

Хомский объясняет: «Мои краткосрочные цели – защитить и даже укрепить элементы государственной власти, которые, хотя и нелегитимны в фундаментальном смысле, критически необходимы прямо сейчас [это было в 1996 году], чтобы помешать целенаправленным усилиям по „откату“ прогресса, достигнутого в расширении демократии и прав человека» (193).[280] «Я имею в виду, – говорит он, – что, на мой взгляд и на взгляд некоторых других, государство является незаконным институтом. Но из этого не следует, что нельзя поддерживать государство» (212). Неужели? Что же должно случиться, чтобы Ноам Хомский перестал поддерживать государство? Мы никогда не узнаем, потому что поддерживать государство он будет всегда.

«Довольно необычно для анархиста, – пишет Милан Рай, – но Хомский благосклонно относится к идее создания массовой политической партии в США».[281] Практически повсеместно анархисты всех направлений отвергают политические партии и электоральную политику. Я повторю здесь уже приводившееся выше характерное утверждение анархо-синдикалиста Рудольфа Рокера (я ведь тоже могу его процитировать): «практический опыт показал, что участие рабочих в парламентской деятельности подрывает их силу сопротивления и обрекает на тщетность их войну против существующей системы. Участие в парламенте ни на йоту не приблизило рабочих к их цели; оно даже помешало им защитить завоеванные ими права от нападок реакции».[282] Почти все современные анархисты с этим согласны, за исключением того, что большинство из них не принадлежат к остаткам промышленного пролетариата,[283] и большинство не думает, что анархизм имеет какое-либо особое отношение к рабочему классу как к привилегированной революционной силе. Конечно, рабочие так не думают. Анархизм ведь предназначен не только для эксплуатируемых. Он для всех подавленных и для всех свободных духом. Все анархисты, в отличие от большинства марксистов, отвергают политические партии. Они не ходят вокруг того самого старого мешка с тряпками.

В своём недавнем памфлете «Оккупай» Хомский, возможно, из-за того, что старики (вроде него и меня) склонны к болтливости, наконец, ясно дал понять, что он против революции: «Чтобы революция была осмысленной, необходимо значительное большинство населения, которое признаёт или считает, что дальнейшие реформы невозможны в существующих институциональных рамках. А здесь ничего подобного нет, даже отдалённо».[284] Так что, конечно, Хомский будет безразличен к анархистам вроде Рудольфа Рокера (последний серьёзный мыслитель и проч.), которые возражают против голосования на том основании, что участие в правительстве ставит под угрозу анархизм – анархизм, рассматриваемый как принципиальный отказ от власти, и анархизм, рассматриваемый как революционный. Революционная деятельность обречена: «есть ли в группе люди, для которых разница между 49% и 51% – это разница между добром и злом? Или кто потребует всенародного референдума, чтобы решить вопрос о восстании?»[285]

Я не могу подумать о многих «осмысленных» революциях – я не уверен, что могу подумать даже об одной революции, – которые могли бы удовлетворить критерию Хомского. Ни об английской, ни об американской, ни о французской революции (о любой французской революции), не говоря уже о других. «Осмысленная революция» – ещё одно душное, расплывчатое и бессмысленное выражение, вроде «органического сообщества». А каков пример бессмысленной революции? Считается, что Хомский – человек с острым как бритва умом, но когда он выходит за рамки лингвистики и журналистских расследований, его ум превращается в кашу, при этом рот, к сожалению, не закрывается.

Даже если бы сейчас существовало значительное революционное большинство, Хомский не стал бы его частью, потому что он считает, что мы не приблизились к пределам того, что может осуществить реформа.[286] И он всегда может продолжать говорить это – всегда любой человек может продолжать говорить это, – что бы ни случилось, пока продолжается избирательный фарс. Если глобальное потепление растопит ледяные шапки и затопит прибрежные города, хорошее правительство – возможно, с лесбиянкой-эскимосом в качестве президента – всегда может принять программу по посадке цитрусовых рощ на Аляске (опять же, субсидирование фермерских хозяйств). Также ещё одна помощь… буквальная помощь. Налоговые льготы на покупку вёдер.

Сборник «Оккупай» – это разоблачительное, позорное продолжение «Хомского об анархизме». Анархисты – обычно ветераны антиглобалистского движения – сыграли важную роль в создании движения «Оккупай», участвуя в нём, влияя на его процедуры принятия решений, что не выражалось в предъявлении требований. Эта последняя часть очень обеспокоила журналистов. Оккупай, в лучшем своём проявлении, всегда был критичным и никогда структурированным. Он не был ни реформистским, ни революционным, хотя в нём участвовали и реформисты, и революционеры. Некоторые люди из Оккупай, вероятно, высоко ценили Хомского. Он произнёс речь на конференции «Оккупай Бостон», которая перепечатана в этой книге.[287] Для него Оккупай – это величайшее достижение со времён царя Гороха, со времён изобретения двигателя внутреннего сгорания или первого применения двойной бухгалтерии. Но что же он может сказать об анархистах и анархизме в связи с Оккупаем?

Ничего! В одном интервью, перепечатанном в книге, его прямо спросили, считает ли он Оккупай анархистским движением. Это был его шанс сказать: «Да, наконец-то!» или, более осторожно, «да, но…» или сказать что-нибудь уместное, но вместо этого он продолжал болтать о Тунисе и Египте и так и не ответил на вопрос.[288]

В следующий раз, когда его спросили об анархии – в частности, считает ли он анархию «ультрарадикальной версией демократии», он ответил:

Прежде всего, понятие «анархизма» никому не принадлежит. У анархизма очень широкая спина [это он говорил ещё в своём предисловии к Герену в 1970 году (118)]. В анархистских движениях можно найти всё, что угодно. Так что вопрос о том, каким может быть анархистское общество, почти бессмыслен. У разных людей, которые ассоциируют себя с грубыми анархистскими тенденциями, очень разные концепции.

Но наиболее развитые представления, которые имели в виду анархистские активисты и мыслители, относятся к высокоорганизованному обществу – высокоструктурированному, высокоорганизованному – но организованному на основе свободного и добровольного участия.[289]

Я что-то упустил или Хомский во второй раз уклонился от ответа на вопрос об отношении анархизма к Оккупаю в интервью, перепечатанном им в книге об Оккупае, им – утверждающим, что он анархист, и утверждающим, что он нашёл некую ценность в движении Оккупай? Даже его почитатели, которые поклоняются ему, его интервьюеры здесь, не могли получить от него прямых ответов на некоторые простые вопросы об анархизме. Тот факт, что анархисты различаются во взглядах – к чему Хомский относится с отвращением, – не означает, что понятие анархизма «почти бессмысленно». Это может означать, и это действительно означает, что анархисты расходятся во мнениях или просто не уверены в том, как основной анархистский принцип – общество без государства – может быть реализован в виде анархистского общества: как анархия. Хомский скрывает свой этатизм за юбками анархистского разнообразия мнений, которое он даже не уважает и о котором в значительной степени он, по собственному выбору, ничего не знает.

Заключение

Если моей целью было показать, что Ноам Хомский не анархист, то цель достигнута. Хомский не анархист – потому что он защищает национальное синдикалистское государство; потому что он выступает за «переходное» послереволюционное государство; потому что он выступает за соблюдение закона штата (поскольку это закон); потому что он выступает за голосование; потому что он выступает за реформистскую политическую партию; и потому, что он выступает за укрепление существующего национального государства. Любых пары пунктов хватит, чтобы признать Хомского как негодного анархиста по стандартам любого анархиста, прошлого или настоящего. Его программа так или иначе – обычно и так, и иначе, и иначе… – противна всем анархистам, включая коммунистов, мютюалистов, неоплатформистов, зелёных, индивидуалистов, синдикалистов, автономистов, примитивистов, повстанческих и постлевых. Его отвергли бы все анархисты, которых он когда-либо упоминал, включая Бакунина, Кропоткина и Рокера. Они были за революцию. Хомский против революции.

Казалось бы, моё дело сделано. То, что я сказал о Хомском, напоминает высказывание крикливого адвоката в фильме «Мой кузен Винни», который сказал присяжным в своём вступительном слове: «Ух… всё, что этот парень только что сказал – чушь собачья. Спасибо». Всё, что Хомский сказал об анархизме – это чушь собачья. Как и многое из того, что он говорил о других вещах: о технологии, демократии, природе человека и естественных правах. Спасибо. Но мне трудно остановиться. Я добавлю ещё о том, насколько Хомский чужд анархизму. Анархист должен быть человеком анархичным. Хомский не таков.

Анархисты, как и положено, осуждают банальное приравнивание анархии к хаосу. Но у анархистов, которые являются анархичными как в их чувствах, так и в их мышлении – а без чувства не бывает настоящего мышления – в их видении анархии также присутствуют элементы неопределённости, риска, приключений, вдохновения, экзальтации, игры (определённо игры), секса (определённо секса) и даже любви: элементы хаоса. Прудон писал, что свобода – мать, а не дочь порядка. Но у свободы есть ещё один ребёнок: хаос. Анархия – это синтез порядка и хаоса. Но возможно наши враги и клеветники правы. Может быть, анархия, если она действительно имеет какую-то особую связь с творчеством, как предполагает Хомский, имеет в своей сердцевине расположение – «новый мир в наших сердцах», о котором говорил Дурутти, – и к хаосу тоже.

Хомский совершенно уверен (он всегда уверен), что его расплывчатое представление о человеческой природе – когда он не прикидывается, что её нет, – влечёт за собой концепцию человека как творческого существа по своей сути. В ходе дискуссии с Мишелем Фуко[290] стало ясно (и Хомский это признал), что, когда Хомский говорит о творчестве, он имеет в виду не художественное или научное творчество, а то, что люди после их поразительного овладевания языком могут разговаривать. До двух лет мы все Эйнштейны и да Винчи. К шести годам это уже не так, за исключением случайного Хомского.

Меня не впечатляет бедное, минималистское представление Хомского о творчестве. Чем больше люди говорят, тем меньше, как кажется, им есть что сказать. Я не очень много читаю и слышу того, что свидетельствует о творческом подходе к языку или к мысли, в любом возможном выражении. Меня не впечатляет чья-то способность создавать предложения, которые никогда не были сформулированы раньше, учитывая то, о чём идёт речь в этих предложениях; не впечатляет, что кто-то хочет, но не может выразиться, или просто не выражается. Меня больше впечатляет невыразимое – то, что никогда не было сказано, но что я жажду услышать! Меня действительно не волнует, как усваивается язык, если только это не связано с использованием его необычным, захватывающим и потенциально освободительным образом. Это связь (если она есть), которую Хомский никогда не устанавливал, и если великий лингвист не может установить связь, то кто сможет?

Получается, язык не обладает таким потенциалом, по крайней мере для Хомского, и это его не касается. Его утопия рационализирована, гуманизирована, институционализирована – и совершенно обычна. Творческий язык не участвует в создании дивного нового мира выполнения фабричной работы и, по окончании рабочего дня, трудящиеся вынуждены участвовать в его очень частых, демократически проводимых, расширенных и очень длительных собраниях.

Но есть много провидцев, таких как Блейк, Рембо, Краус, Джойс, Арто, которые выступили против языковых ограничений, ограничений, которые Хомский считает по своей сути благоприятными, определяющими, может быть, освобождающими. Может ему стоило прочитать некоторых из них, даже если бы это отвлекло его от чтения газетных вырезок. Анархо-синдикализм, высокотехнологичный индустриализм, осмысленная работа, более здоровая еда, представительная демократия, права человека, морализм – ну как же, ведь это здравый смысл! Интересно, встречается ли слово «поэзия» в какой-нибудь из 70 книг Хомского. Или их уже 80?[291] Зачем нам рисковать «своей жизнью, своим состоянием и своей незапятнанной честью» (это из Американской Декларации независимости) ради возможности самостоятельно управлять более доброй, более мягкой версией мира, от которого мы так устали?

Хомский очень мало знает об анархизме, ещё меньше он знает об анархии. Я не придаю большого значения новизне как таковой. Новизна – лишь малая, хотя и необходимая часть моего представления о творчестве. Телевидение и реклама дают много новизны, но это видимость, спектакль. Жизнь выглядит по-другому, но остаётся прежней. Действительно, жизнь остаётся прежней, среди прочего, именно потому, что она выглядит по-другому.

Я хочу менее устрашающего мира, более безопасного, защищённого – да, я старею, – и тем не менее я всё еще хочу мира с сюрпризами, по-настоящему, с чудесами. Хомский напоминает мне Иммануила Канта, чей распорядок дня был настолько строгим, что жители Кёнигсберга шутили будто по нему можно сверять часы, когда он идёт работать. Но даже Кант дважды прерывал свой распорядок: один раз, когда он получил экземпляр «Эмиля» Руссо, и второй раз, когда он услышал о падении Бастилии. Я был бы рад таким прорехам в своей повседневности. Но может ли что-нибудь нарушить распорядок Хомского? Ничего и никогда не нарушало. И ничего не нарушит.

Примечания

1

Chomsky on Anarchism. P. 135. Далее ссылки на страницы этой книги будут появляться в скобках внутри текста.

2

Chomsky N. Occupy. Brooklyn, NY: Zuccotti Park Press, 2012. P. 91.

3

McGilvray J. Chomsky: Language, Mind, and Politics. Cambridge, England: Polity Press, 1999. P. 1.

4

Chomsky N. Preface // Powers & Prospects. Boston, MA: South End Press, 1996. P. xi.

5

«Ноам Хомский, вероятно, самый известный американский анархист, и это несколько странно, учитывая тот факт, что политически он является левым либералом и откровенным реакционером в своей академической специальности – лингвистической теории». – Zerzan J. Who is Chomsky? // Zerzan J. Running on Emptiness: The Pathology of Civilization. Los Angeles, CA: Feral House, 2002. P. 140. Зерзан недавно написал мне: «Обычно он появляется в прогрессивной и марксистско-ленинской макулатуре, например, в International Socialist Review, но внёс ли он когда-либо свой вклад хоть в одно анархистское издание? Я знаю людей в Стамбуле, попросивших его об участии в их зине, несколько лет назад, и он с нетерпением ответил: „я активист, почему бы вам не обратиться к Зерзану?“ Это случилось в стамбульском отеле Хилтон после всех перипетий с кордонами гостиничной охраны, только чтобы поговорить с этим старым говнюком. А он, казалось, даже сконфузился от того, что его могут просто увидеть разговаривающим с этими людьми». – Джон Зерзан, письмо Бобу Блэку, 12 апреля 2012 г.

6

Guérin D. Anarchism: From Theory to Practice. New York: Monthly Review Press, 1970. Это было марксистское издательство. (В российском издании книги Герена [Радикальная теория и практика, 2013] этого текста Хомского нет, на русском языке он опубл. в: Хомский Н. Заметки об анархизме / Он же. Избранное / Пер. С. Александровского, В. Глушакова. М.: Энциклопедия-ру, 2016. С. 164—185. – Прим. пер.)

7

Chomsky N. Radical Priorities / ed. C.P. Otero. Расширенное изд.: Oakland, CA: AK Press, 2003. P. 211—224. Он написал предисловие к анархистской антологии, вышедшей в Югославии на словенском языке в 1986 году (149—152), которое его несловенские читатели, разумеется, никогда не видели. Интервью для Би-Би-Си было опубликовано в Канаде в 1981 году: Chomsky N. Radical Priorities / ed. Carlos P. Otero. Montreal, Quebec, Canada: Black Rose Books, 1981. P. 245—261.

8

Chomsky N. Objectivity and Liberal Scholarship. Detroit, MI: Black & Red, 1997.

9

Jackson G. The Spanish Republic and the Civil War: 1931—1939. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1965.

10

Напр.: Bolloten B. The Spanish Civil War: Revolution and Counterrevolution. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1991; Broué P., Témime E. The Revolution and the Civil War in Spain / trans. Tom White. Cambridge, MA: MIT Press, 1972.

11

Русский перевод этого публичного выступления см. в: Хомский Н. Язык и свобода / Он же. Избранное / Пер. С. Александровского, В. Глушакова. М.: Энциклопедия-ру, 2016. С. 137—163. – Прим. пер.

12

«Его основополагающие ценности практически не изменились с детства». – Barsky R.F. Noam Chomsky: A Life of Dissent. Cambridge & London: MIT Press, 1997. P. 95. Его политические взгляды тоже практически не изменились с тех пор как ему исполнилось 12 лет. – Rai M. Chomsky’s Politics. London: Verso, 1995 P. 8. Эти авторы демонстративно про-Хомские. Рай является соавтором Хомского в книге «War Plan Iraq».

13

Lev Chernyi, Toni Otter, Avid Darkly and Noa. A Brief Interview with Noam Chomsky on Anarchy, Civilization and Technology // Anarchy: A Journal of Desire Armed #29, Summer 1991. P. 27, 29. (Джейсон МакКуин здесь выступает под псевдонимом «Лев Чёрный», а само интервью можно прочитать онлайн: https://chomsky.info/19910401/ или https://archive.org/details/ajoda-29/mode/2up – Прим. пер.)

14

Ibid., P. 27.

15

Ibid., P. 27.

16

Hillery C.A. Definitions of Community: Areas of Agreement // Rural Sociology 20 (1955). P. 119 (выявлено 96 определений).

17

См. например: Barclay H. People Without Government: An Anthropology of Anarchism. London: Kahn & Averill with Cienfuegos Press, 1982; Clastres P. Society Against the State. New York: Urizen,1977 (Рус. пер. заглавного эссе из этой книги: Кластр П. Общество против государства / Пер. А. Арамяна, А. Новиковой // Только анархизм. Антология анархистских текстов после 1945 года / сост. Б. Блэка. М.: Гилея, 2020. С. 277—307); Скотт Дж. С. Искусство быть неподвластным. Анархическая история высокогорий Юго-Восточной Азии / Пер. И. Троцук. М.: Новое издательство, 2017; Tribes Without Rulers / ed. John Middleton & David Taitю London: Routledge & Kegan Paul, 1958.

18

de Waal F. B. M. The Ape and the Sushi Master: Reflections by a Primatologist. New York: Basic Books, 1981.

19

Chomsky N. Reflections on Language. New York: Pantheon Books, 1975. P. 40.

20

Hess E. Nim Chimsky: The Chimp Who Would Be Human. New York: Bantam Books, 2008.

21

Greenfield P. M., Savage-Rumbaugh E. S. Grammatical Combination in Pan paniscus: Processes of Learning and Invention in the Evolution and Development of Language // «Language» and Intelligence in Monkeys and Apes: Comparative Developmental Perspectives / ed. Sue Taylor Parker & Kathleen Rita Gibson. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. P. 97—128.

22

Tague G. F. Evolution and Human Culture: Texts and Contexts. Leiden, Netherlands & Boston, MA: Brill Rodopi, 2016. P. 2.

23

Coulson D., Campbell A. African Rock Art: Paintings and Engravings on Stone. New York: Harry N. Abrams, 2001. P. 6.

24

Chomsky N. The Place of Language in the Mind // Chomsky N. The Science of Mind: Interviews with James McGilvray. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 70.

25

A Brief Interview with Noam Chomsky on Anarchy, Civilization and Technology. P. 27. Даже в Ветхом Завете говорится о том, как израильтяне умоляли Самуила поставить над ними царя, что он и сделал, пусть «и не понравилось слово сие Самуилу», что вполне объяснимо. – 1 Царств. 8:6. Самуил продолжал рассказывать им, в какую беду они попадут, установив государство, подобное любому другому, с таким красноречием, которое схоже с тончайшей анархистской риторикой.

26

Ibid. P. 27. «Таким образом, наличие социального конфликта или угнетения в других обществах не только замалчивает обсуждение первобытных и народных культур и их ценностей, но и мистифицирует важные различия, которые культурные антропологи и другие сделали между прямыми, весьма своеобразными социальными отношениями в малых обществах и своего рода системным (и отчуждённым), институционализированным насилием и угнетением в иерархических обществах…. И ничто, связанное с племенными обществами, не допускается при обсуждении моделей свободы, если в любом из них можно найти какие-либо примеры угнетения и жестокости». – Watson D. The Failure of Civilization & the Failure of Noam Chomsky // Watson D. Against the Megamachine: Essays on Empire & Its Enemies. Brooklyn, NY: Autonomedia & Detroit, MI: Fifth Estate, n.d. [1999]. P. 177.

27

Хомский даже не знает кто такие крестьяне. Он продолжал наставлять колумбийских анархистов: «Например, крестьянские общества уже существовали тысячи лет до образования городов-государств, до изобретения письменности и так далее… Есть крестьянские общества, которые восходят в прошлое на 7 или 8 тысяч лет, ко времени возникновения земледелия». – A Brief Interview with Noam Chomsky on Anarchy, Civilization and Technology. P. 27. Крестьяне, уже по определению, это земледельцы, подвластные государству. – Wolf E.R. Peasants. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1966. P. 3—4, 9—10. Не бывает крестьян, независимых от цивилизации, как – до недавнего времени – не было цивилизаций, независимых от крестьян. Земледельцы эпохи неолита жили в автономных (анархических) деревенских общинах в Месопотамии и других местах в течение нескольких тысяч лет, прежде чем из одной или нескольких из них иногда возникали государства и цивилизации. – Sahlins M. D. Tribesmen. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1968. P. 2—3.

28

A Brief Interview with Noam Chomsky on Anarchy, Civilization and Technology. P. 27.

29

Black B. Nightmares of Reason; Black B. More Modesty All Around – оба текста опубл. на www.theanarchistlibrary.com.

30

Sahlins M. Tribesmen. P. 5 (курсив мой).

31

Блэк Б. Разоблачённая демократия // Блэк Б. Анархия и демократия. М.: Гилея, 2014. С. 26—31.

32

Дойл К. Интервью с Ноамом Хомским об анархизме, марксизме и надежде на будущее / Пер. С. Кормильцева // Криптоанархия, кибергосударства и пиратские утопии / под ред. П. Ладлоу. Екатеринбург: Ультра Культура, 2005. С. 577—578.

33

Rocker R. Anarcho-Syndicalism. London: Martin Secker & Warburg Ltd., 1938; Rocker R. Nationalism and Culture / trans. Ray E. Chase. Los Angeles, CA: Rocker Publications Committee, 1938. (Отдельные главы из этих и других книг Рокера переводились на русский язык, их можно найти в Рунете – Прим. пер.)

34

Chomsky N. Preface // Rocker R. Anarcho-Syndicalism. London: Pluto Press, 1989. P. vi.

35

Цит. по: Marshall P. Demanding the Impossible: A History of Anarchism. Oakland, CA: PM Press, 2010. P. 578.

36

Не то чтобы и AK Press являлось анархистским издательством: Black B. Class Struggle Social Democrats, or, The Press of Business // Anarchy: A Journal of Desire Armed No. 64 Fall/Winter 2007. P. 26—29, опубл. на www.theanarchistlibrary.com. Не является таковым и отпочковавшееся от них PM Press.

37

До сих пор я сопротивлялся искушению и советам некоторых друзей составить такой список. Одна из причин моего нежелания такова, что если цель – предложить книги для чтения анархистами, то я хотел бы включить авторов, которые не называли себя анархистами, хотя я считаю их таковыми (например, Годвин, Фурье, Штирнер, Торо и Толстой), а также и Фридриха Ницше, Уильяма Морриса, Оскара Уайльда, Роберта Михельса, Карла Крауса, Теодора Адорно, Вальтера Беньямина, Ги Дебора, Рауля Ванейгема и Ивана Иллича. Ещё я хотел бы включить некоторые тексты историков и антропологов, таких как Маршалл Салинс и Ричард Боршей Ли – в общем, вы поняли.

38

Я полагаю, что Прудон, не знавший английского языка, был незнаком с Годвином, о котором он, насколько мне известно, никогда не упоминал. Ко времени Прудона Годвин был забыт даже в Британии.

39

Штирнер М. Единственный и его собственность / Пер. Б. В. Гиммельфарба, И. Л. Гохшиллера. Харьков: Основа, 1994. С. 249—251; или: Штирнер М. Единственный и Его достояние / Пер. под ред. И. А. СПб., 1910. С. 194—195.

40

Anderson C. R. All-American Anarchist: Joseph A. Labadie and the Labor Movement. Detroit, MI: Wayne State University Press, 1998. P. 253.

41

Ещё раз уточним: в российском издании книги Герена (Радикальная теория и практика, 2013) этого текста Хомского нет, на русском языке он опубл. в: Хомский Н. Заметки об анархизме / Он же. Избранное / Пер. С. Александровского, В. Глушакова. М.: Энциклопедия-ру, 2016. С. 164—185. – Прим. пер.

42

Джордж Вудкок, автор лучшей истории анархизма на английском языке – Anarchism: A History of Libertarian Ideas and Movements (Cleveland, OH: Meridian Press, 1962) – утверждал, что Хомский – это действительно «левый марксист (как и Герен), который хочет использовать анархизм, дабы сгладить и конкретизировать свой собственный марксизм» (стр. 7). Вудкок выдвинул «обвинение против Ноама Хомского и Даниэля Герена, обвинив обоих в отборе „из анархизма тех элементов, которые могут служить уменьшению противоречий в марксистских доктринах“ и „отказе от элементов, не служащих этой цели“». – Kinnah R. Anarchism: A Beginner’s Guide. Oxford, England: Oneworld Publications, 2005. P. 25, там это цит. по: Woodcock G. Chomsky’s Anarchism // Woodcock G. Anarchism and Anarchists. Kingston, Ontario, Canada: Quarry Press, 1992. P. 228. Как я покажу позже, Вудкок абсолютно прав. Вполне предсказуемо, что левый подхалим Хомского усмехается: «Это хороший пример того, что можно назвать доктринальным подходом к анархизму, возможно, также доминирующим подходом». – Rai M. Chomsky’s Anarchism. P. 95. Указания, что Рай является анархистом, в этой книге нет (другие его труды неизвестны), нет и понимания того, знает ли он что-либо об анархизме, кроме почерпнутого у Хомского, который также очень мало знает об анархизме, и, конечно, намного меньше, чем Вудкок. То, что Рай называет «доктринальным подходом к анархизму», анархисты называют «анархизмом».

43

Герен Д. Анархизм: от теории к практике. С. 43—52 (Глава «Источники вдохновения: личность»).

44

Штирнер, 1994. С. 175; в Штирнер, 1910 перевод звучит как «не признавая за ними никаких „естественных прав“» (С. 137).

45

Burrow J.W. Editor’s Introduction // Humboldt W. von. The Limits of State Action / ed. J.W. Burrow. Oxford: at the University Press, 1969. P. xxxiv—xxxv. Мальчиком фон Гумбольдт изучал Адама Смита. Ibid., xxvi.

46

Гумбольдт В. фон. О пределах государственной деятельности. М.: Социум, Три квадрата, 2003. С. 40 (курсив удалён).

47

Хомский Н. Заметки об анархизме // Указ. соч. С. 176.

48

Там же.

49

Фурье Ш. Теория четырёх движений и всеобщих судеб / Он же. Избранные сочинения. Т. 1. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1938. С. 124.

50

Buber M. Paths in Utopia / trans. R.F.C. Hall. Boston, MA: Beacon Hill Press, 1958. P. 18—19. «Консидеран предлагает христианско-социалистический подход, одну из его поправок к Фурье». Он свёл систему Фурье к её экономическим аспектам, добавив христианство и убрав радикальный феминизм и сексуальную свободу. – Roelofs J. Translator’s Introduction // Considerant V. Principles of Socialism: Manifesto of 19th Century Democracy / trans Joan Roelofs. Washington, D.C.: Maisonneuve Press, 2006. P. 20.

51

Culler J. Ferdinand de Saussure. Harmondsworth, Middlesex, England: Penguin Books, 1977. P. 83.

52

Lee D. Cognitive Linguistics: An Introduction. Oxford & New York: Oxford University Press, 2001. P. 1.

53

Напр. Seuren P. A. M. Chomsky’s Minimalism. Oxford: Oxford University Press, 2004.

54

В 2004 году в своём обсуждении последних 20 лет развития лингвистики он не упомянул о когнитивной лингвистике. Chomsky N. The Generative Enterprise Revisited. Berlin, Germany & New York: Mouton de Gruyter, 2004. P. 147—169. В 2016 году он часто ссылался на «открытия» в лингвистике за предыдущие 60 лет. – Chomsky N. What Kind of Creatures Are We? New York: Columbia University Press, 2016, в разных местах. Но скромно умолчал, что все эти «открытия» сделал он сам.

55

Chomsky N. Powers & Prospects. P. 13.

56

Chomsky N. Problems of Knowledge and Freedom. New York: Pantheon Books, 1971. P. 17.

57

«Теперь кажется вполне обоснованным» – к удовлетворению Хомского, – «что существует особый компонент человеческого мозга (назовём его „языковой способностью“), который специально посвящён языку». Он развивается в раннем возрасте в процессе овладения языком «иногда ошибочно называемом „изучением языка“; этот процесс, по-видимому, мало похож на то, что называется „изучением“». – Chomsky N. Powers & Prospects. P. 13. (В российских изданиях Хомского речь об этом же идёт, например, здесь: Хомский Н. Воззрения на язык и разум / Пер. П. Феденко // Он же. О природе и языке. М.: КомКнига, 2005. С. 75; или здесь: Хомский Н. Новые горизонты в изучении языка и разума // Он же. Избранное. С. 495. – Прим. пер.)

58

Chomsky N. The Architecture of Language / ed. Nirmalandshu Mukerji, Bibudhendra Narayan Patnaik, & Rama Kant Agnihotri. Oxford & New York: Oxford University Press, 2000. P. 6.

59

Ibid. P. 7.

60

Локк Дж. Опыт о человеческом разумении / Пер. А. Н. Савина // Он же. Сочинения в 3-х т. М.: Мысль, 1985. Т. 1. С. 96—153 (Книга I).

61

Samet J. The Historical Controversies Surrounding Innateness // Stanford Encyc. Of Philosophy (Summer 2019 ed.), https://plato.stanford.edu/archives/sum_2019/entries/innateness-history.

62

Cowie F. Innateness and Language // Stanford Encyc. Of Philosophy (Fall 2017 ed.) §3.6.3. https://plato.stanford.edu/archives/fall_2017/entries/innateness-language.

63

Chomsky N. Reflections on Language. P. 8—9; Chomsky N. Architecture of Language. P. 4, 55—56.

64

Sahlins M. The Use and Abuse of Biology: An Anthropological Critique of Sociobiology. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press, 1976. P. 66—67.

65

Conklin H.C. Hanunóo Color Categories // Southwest Journal of Anthropology 11 (4) (1955): 339—344, опубл. на www.anthro.ucsd.edu/~nj.haviland/ У народа Нага в Индии нет понятия «зелёный»: «Зелёность природы сама собой разумеется и нет слов, чтобы описать её; Нага не думает, что надо говорить о своём прохождении через „зеленый“ лес». – Fűrer-Heimendorf Ch. von. The Naked Nagas. 2d rev. Indian ed.; Calcutta, India: Thacker Spint & Co., 1962. P. 192—193.

66

Chomsky N. On the Intellectual Ailments of Some Scientists // Science of Linguistics. P. 66—67.

67

Chomsky N., Laporta S. An Interview with Noam Chomsky // Linguistic Analysis (4) (1978). P. 308.

68

Thompson E. P. The Poverty of Theory. New ed.; London: Merlin Press, 1995. P. 139—140.

69

Chomsky N., Laporta S. An Interview with Noam Chomsky. P. 308.

70

Chomsky N. Discussion // Language and Learning: The Debate Between Jean Piaget and Noam Chomsky / ed. Massimo Piattelli-Palmarini. Cambridge: Harvard University Press, 1980. P. 76.

71

Chomsky N. Reflections on Language. P. 91. Хомский не знает, что невролог – это врач, а не учёный-исследователь.

72

Fukui N., Zushe M. Introduction // Chomsky N. Generative Enterprise Revisited. P. 21.

73

Chomsky N. Generative Enterprise Revisited. P. 182—183. Ранее, в 1995 году, он сформулировал это так: «возможно, современные науки о мозге ещё не имеют правильного взгляда на мозг и его функции…» – Chomsky N. Language and Thought // Powers & Prospects. P. 18. Конечно, так оно и есть! Гораздо более суровое суждение 2006 г., очевидно, отражает растущее нетерпение и раздражительность Хомского по отношению к наукам, которые извращённо не подтверждают его теории.

74

Chomsky N. Generative Enterprise Revisited. P. 174; см. также: Chomsky N. Language & Nature // Powers & Prospects. P. 34—35.

75

Chomsky N. Architecture of Language. P. 15.

76

Chomsky N. New Horizons in the Study of Language and Mind // ed. Neil Smith. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 122.

77

Chomsky N. Language and Thought // Powers & Prospects. P. 27

78

Chomsky N. Reflections on Language. P. 118. Между [языками] должны быть самые незначительные различия, иначе проблема усвоения неразрешима». – Chomsky N. Generative Enterprise Revisited. P. 148. А поскольку Хомский решил проблему усвоения языка, из этого следует, что языки различаются в лучшем случае незначительно! Хомский гораздо лучше умеет задавать вопросы, чем отвечать на них.

79

Chomsky N. Generative Enterprise Revisited. P. 107; см. также: Chomsky N. Reflections on Language. P. 118.

80

Culler J. Ferdinand de Saussure. P. 49.

81

Chomsky N. Perfection and Design (Interview 20 January 2009) // The Science of Language: Interviews with James McGilvray. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 50.

82

Taylor J. R. Cognitive Linguistics and Autonomous Linguistics // The Oxford Handbook of Cognitive Linguistics / ed. Dirk Geeraerts & Hubert Cuyckens. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 572; Lakoff G., Johnson M. Philosophy in the Flesh: The Embodied Mind and Its Challenge to Western Thought. New York: Basic Books, 1999. P. 473, 476—477.

83

Searle J. R. Chomsky’s Revolution in Linguistics // N.Y. Rev. of Books, June 29, 1972, перепечатано в: On Noam Chomsky: Critical Essays / ed. Gilbert Harmon. Garden City, NY: Anchor Books, 1974. P. 2—33; Taylor J.R. Cognitive Linguistics. P. 573.

84

Chomsky N. The Logical Structure of Linguistic Theory. New York & London: Plenum Press, 1975. P. 87.

85

«Именно в 1970-е годы Хомский положил конец движению генеративной семантики, после чего он продвинул идею генеративизма ко всё более высоким уровням абстракции и эмпирической ограниченности». – Taylor J. R. Cognitive Linguistics. P. 569. Некоторые из этих лингвистов, в частности, Джордж Лакофф, со временем положили начало когнитивной лингвистике. Описание ожесточённой полемики см. в: Allen Harris R. The Linguistics Wars. New York & Oxford: Oxford University Press, 1993. Это был Эдипов бунт, который отец подавил.

86

Chomsky N. Reflections on Language. P. 56—57.

87

Chomsky N. What Kind of Creatures Are We? P. 16. Автор более 100 книг пишет в книге, что язык «иногда» используется для общения! «Из этого также следует, что обширные рассуждения об эволюции языка в последние годы идут по ложному пути, поскольку они сосредоточены на коммуникации». Ibid., P. 14—15.

88

Chomsky N. Architecture of Language. P. 73.

89

Chomsky N. Problems of Knowledge and Freedom. P. 46.

90

Chomsky N. Architecture of Language. P. 4. «Для Хомского – объясняет один из его последователей, – наука о языке – это объективное естествознание, которое рассматривает язык как биологическую систему, которая развивалась в отдельном человеке и была передана потомству генетически». – McGilvray J. Introduction // Chomsky N. Science of Language. P. 2. Даже если бы это произошло с мозгом одного примата или нескольких, это ничего не объяснило бы в овладении языком, потому что для того, чтобы овладеть языком, человек должен подвергнуться воздействию языка. Поскольку ни один из этих приматов ещё не говорил на языке, мутантные приматы никогда не услышат язык, и их языковые органы никогда не смогут быть активированы.

91

Chomsky N. Generative Enterprise Revisited. P. 178. Б. Ф. Скиннер, говорит Хомский, прав, что логика бихевиоризма очень похожа на логику эволюции – она так же неверна. – Chomsky’s Intellectual Contributions // Science of Language. P. 76.

92

Пиаже Ж. Психогенез знаний и его эпистемологическое значение / Пер. Н. Уфимцевой // Семиотика. Сб. ст. под общ. ред. Ю. С. Степанова. М.: Радуга, 1983. C. 97—98.

93

Однако Бог передумал, когда люди, переговорив, начали строить лестницу на небо, Вавилонскую башню. Затем он наложил на них множество языков (72, если быть точным) и рассеял их по всей Земле. – Бытие 11:1—9.

94

Докинз Р. Слепой часовщик. Как эволюция доказывает отсутствие замысла во Вселенной / Пер. А. Гопко. М.: ACT, CORPUS, 2019. С. 345—346.

95

Райх Д. Кто мы и как сюда попали. Древняя ДНК и новая наука о человеческом прошлом / Пер. Е. Неймарк. М.: АСТ, CORPUS, 2020. C. 53 (курсив мой).

96

Цит. по: Salkie R. The Chomsky Update. London: Unwin Hyman, 1990. P. 38, см. также: Rai M. Chomsky’s Politics. P. 4.

97

Chomsky N. Language & Thought // Powers & Prospects. P. 23.

98

Allen Harris R. Linguistics Wars. P. 196—197, 215—217.

99

Rocker R. Nationalism and Culture. P. 284.

100

Rocker R. Nationalism and Culture. P. 283. Хомскому должны быть известны эти утверждения, потому что он сам цитировал эту книгу: Хомский Н. Картезианская лингвистика. Глава из истории рационалистической мысли / Пер. Б. Нарумова. М.: КомКнига, 2005. С. 58, 175, прим. 49.

101

Точка зрения порождающей грамматики – «это точка зрения индивидуальной психологии». – Chomsky N. Knowledge of Language: Its Nature, Origin, and Use. New York: Praeger, 1986. P. 3. Очевидный разрыв между наукой Хомского и его активистской политикой был с неодобрением замечен в 1960-е и 1970-е гг. – Allen Harris R. Linguistics Wars. P. 217—218; Dell Hymes. Introduction: Traditions and Paradigms // Studies in the History of Linguistics: Traditions and Paradigms / ed. Dell Hymes. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1974. P. 21—22.

102

Collingwood R.G. The Idea of Nature. London: Oxford University Press, 1960. P. 7.

103

Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми / Пер. А. Хаютина // Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.: Наука, 1969. С. 46. Это один из любимых политических текстов Хомского. В дополнение к утверждению Декарта и – с большим основанием – фон Гумбольдта как его предшественников в лингвистике – Иоанном Крестителем к его Иисусу Христу – Хомский утверждает и Руссо: «для Руссо было естественно основать свою критику подавляющих социальных институтов на концепции человеческой свободы, которая происходит от строго картезианских допущений относительно ограниченности механического объяснения». – Хомский Н. Язык и мышление / Пер. Б. Городецкого под ред. В. Раскина. М.: Изд-во МГУ, 1972. С. 95. (В других имеющихся русских переводах Хомского подробный разговор о Руссо заходит, например, в тексте «Язык и свобода». См.: Избранное. С. 140—150 – Прим. пер.) «Руссо продолжал обсуждение чувственного восприятия в терминах, не обсуждаемых картезианцами». – Coker Ch. The Mandarin and the Commissar: The Political Theory of Noam Chomsky // Noam Chomsky: Consensus and Controversy / ed. Sohan Mogdill & Celia Mogdill. New York: The Falmer Press, 1987. P. 270.

104

Chomsky N. Problems of Knowledge and Freedom. P. 17.

105

Chomsky N. Language and Thought: Some Reflections on Venerable Themes // Powers & Prospects. P. 14—15; см. также: Chomsky N. Architecture of Language. P. 9 (где он «допускает» предположение, которое, как он признаёт, заведомо ложно.).

106

Chomsky N. Architecture of Language. P. 22—23.

107

Chomsky N. Reflections on Language. P. 29.

108

Пиаже Ж. Схемы действия и усвоение языка / Пер. Н. Уфимцевой // Семиотика. Сб. ст. под общ. ред. Ю. С. Степанова. М.: Радуга, 1983. C. 136.

109

Donald M. Mimesis Theory Re-Examined, Twenty Years After the Fact // Evolution of Mind, Brain, and Culture / ed. Ed. Gary Hatfield & Molly Pittman. Philadelphia, PA: University of Pennsylvania Museum of Archaeology and Anthropology, 2013. P. 176.

110

Lakoff G., Johnson M. Philosophy in the Flesh. P. 479—480; см. также: Tague G.F. Evolution and Human Culture: Texts and Contexts. Leiden, Netherlands & Boston, MA: Brill Rodopi, 2016. P. 1920.

111

Wood B. Human Evolution: A Very Short Introduction. New York & Oxford: Oxford University Press, 2005. P. 82.

112

Здесь в оригинале игра слов: «faculties» (англ.) – «факультеты», а также «способности» – Прим. пер.

113

Chomsky N. Reflections on Language. P. 133 (цитируется); Noam Chomsky: Radical Priorities. P. 415—416. «Без правил не может быть по-настоящему творческой деятельности, даже когда творческая работа бросает вызов и пересматривает существующие правила». – Chomsky N. What Kind of Creatures Are We? P. 56—57.

114

Krieger L. The German Idea of Freedom: History of a Political Tradition. Boston, MA: Beacon Press, 1957; см. также: Dewey J. German Philosophy and Politics. Rev. ed.; New York: G.P. Putnam’s Sons, 1942 и – случайно – Muirhead J.H. German Philosophy in Relation to the War. London: John Murray, 1915.

115

Wilson E.O. The Origins of Creativity. NY & London: Liveright Publishing Corp., 2017. P. 27.

116

Chomsky N. Architecture of Language. P. 50.

117

Butler J. Preface // Fifteen Sermons Preached at the Rolls Temple. London: Hilliard, Gray, Litthay & Watkins, 1827, опубл. на anglicanhistory.org/butler rolls/preface/html.

118

Уайт Л. Избранное: Эволюция культуры / Пер. И. Кожановской. М.: РОССПЭН, 2004. С. 51.

119

Сепир Э. Статус лингвистики как науки / Пер. С. Князева // Он же. Избранные труды по языкознанию и культурологии. М.: Прогресс, Универс, 1993. С. 265.

120

Chomsky N. Language and Thought. P. 13.

121

Taylor J.R. Cognitive Linguistics. P. 578.

122

Chomsky N. Studies of Mind and Behavior and Their Limitations // Science of Language. P. 144—146.

123

Chomsky N. Reflections on Language. P. 125 («способность»); Chomsky N. Chomsky on Human Nature and Human Understanding // Science of Language. P. 96 («возможность»).

124

Chomsky N. Language and Politics / ed. Carlos P. Otero. Montreal, Quebec, Canada: Black Rose Books, 1988. P. 147, цит. в: Rai M. Chomsky’s Politics. P. 101.

125

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла / Пер. Н. Полилова // Он же. Полное собрание сочинений в 13 томах. Т. 5. М.: Культурная революция, 2005. С. 23.

126

Guide to Reading the Texts // Basic Teachings of the Buddha / trans. Glenn Wallis. New York: The Modern Library, 2007. P. 155.

127

Напр., Chomsky N. Powers & Prospects. P. 14 (существующий язык – это лишь определённое состояние языковой способности).

128

Lakoff G., Johnson M. Philosophy in the Flesh. P. 410.

129

Kenny A. Medieval Philosophy. Oxford: Clarendon Press, 2005. P. 226. Фраза «внутренние чувства», которая отражает концепцию сознания Хомского, заимствована у Роберта Паснау, который по-разному переводит терминологию Авиценны. – Human Nature // The Cambridge Companion to Medieval Philosophy / ed. A.S. McGrade. Cambridge: Cambridge University Press. P. 215—216. Современный пример психологии способностей – френология. Hergenhahm B. R. An Introduction to the History of Psychology. Belmont, CA: Michele Sordi, 2009. P. 244—247. (На всякий случай процитируем самого Авиценну: «Что касается скрытых чувств, то их тоже пять: общее чувство, сила представления, сила фантазии, сила инстинкта и сила памяти» [из «Книги знания», раздел «физика», в пер. А. Богоутдинова]. А также: «К числу внутренних животных воспринимающих сил принадлежит сила фантазии, или общее чувство. <…> Далее следует сила представления. <…> Далее идёт сила, которую применительно к животной душе называют воображающей, а применительно к человеческой душе – мыслительной. <…> Далее идёт сила догадки. <…> Далее идёт сохраняющая и вспоминающая сила» [из «Книги о душе», в пер. А. Хромова]. Цит. по: Ибн Сина [Авиценна]. Избранные философские произведения. М.: Наука, 1980. С. 213; 412—413. – Прим. пер.)

130

Kenny A. Medieval Philosophy. P. 235.

131

Chomsky N. Problems of Knowledge and Freedom. P. 49; О природе человека. Справедливость против власти (беседа М. Фуко с H. Хомским и Ф. Элдерсом, 1971 г.) / Пер. А. Рабиновича // Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью [Часть I]. М.: Праксис, 2002. С. 84.

132

Aarsleff H. The History of Linguistics and Professor Chomsky // Language 46 (1970). P. 570—585.

133

Burrow J.W. Editor’s Introduction // Humboldt W. von. The Limits of State Action / ed. J.W. Burrow. Indianapolis, IN: Liberty Classics, 1993. P. xlvii.

134

Эко У. Поиски совершенного языка в европейской культуре / Пер. А. Миролюбовой. СПб.: Александрия, 2018. С. 52.

135

Там же. С. 53.

136

Lakoff G., Johnson M. Philosophy in the Flesh. P. 476.

137

Herskovits M.J. A Cross-Cultural Approach to Myth // Cultural Relativism: Perspectives in Cultural Pluralism / ed. Frances Herskovits. New York: Random House, 1972. P. 240; см. также: Lakoff G., Johnson M. Philosophy in the Flesh. P. 508 (многие языковые универсалии проистекают из общего послеродового опыта).

138

Cellérier G. Some Clarifications on Innatism and Constructivism // Language and Learning. P. 86.

139

Lakoff G., Johnson M. Philosophy in the Flesh. P. 557.

140

Lee D. Cognitive Linguistics. P 89; см. также: Ibbotson P., Tomasello M. What’s Universal Grammar? Evidence Rebuts Chomsky’s Theory of Language Learning // Scientific American, Sept. 7, 2016.

141

Напоминаем про уже встречавшуюся выше игру слов: «faculties» (англ.) – «факультеты», а также «способности» – Прим. пер.

142

Chomsky N. Problems of Knowledge and Freedom. P 19.

143

«Насколько обширна область? Является ли математика одной областью? Если да, то как насчёт эмпирической науки? Или же физика, химия и т. д. – всё это разные области?» – Putnam H. What Is Innate and Why: Comments on the Debate // Language and Learning. P. 296.

144

Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики / Пер. А. Сухотина, перераб. А. Холодовича // Он же. Труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1977. С. 54 (Соссюр называет науку «семиологией», Боб Блэк пишет «семиотика», но суть та же – Прим. пер.); Culler J. Ferdinand de Saussure. P. 97.

145

Дойл К. Интервью с Ноамом Хомским об анархизме, марксизме и надежде на будущее // Указ. соч. С. 588.

146

Локк Дж. Опыты о законе природы // Он же. Сочинения в 3-х т. М.: Мысль, 1988. Т. 3. С. 16; Laslett P. Introduction // John Locke. Two Treatises of Government / ed. Peter Laslett. Rev. ed.; New York: Mentor Books, 1963. P. 94—95.

147

Chomsky N. Discussion of Putnam’s Comments // Language and Learning. P. 310; см. также: Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса / Пер. А. Кибрика, В. Раскина, В. Шовкуна под ред. В. Звегинцева. М.: Изд-во МГУ, 1972. С. 51; Piaget J. Discussion // Language and Learning. P. 168.

148

Здесь в оригинале игра слов: «essence» (англ.) – «сущность», а также «эссенция» – Прим. пер.

149

Платон. Политика / Пер. С. Шейнман-Топштейн // Он же. Собрание сочинений в 4 т. М.: Мысль, 1994. Т. 4. С. 15.

150

Диоген Лаэртский. Жизнеописания и мнения знаменитых философов / Пер. И. Нахова // Антология кинизма. М.: Наука, 1984. С. 67. Другой перевод: «Когда Платон дал определение, имевшее большой успех: „Человек есть животное о двух ногах, лишённое перьев“, Диоген ощипал петуха и принёс к нему в школу, объявив: „Вот платоновский человек!“» – Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / Пер. М. Гаспарова. М.: Мысль, 1979. С. 246.

151

Rocker R. Anarcho-Syndicalism. P. 12.

152

«Способствует ли человеческая природа, какой бы она ни была, развитию анархических форм жизни или препятствует им? Так или иначе, ответа мы не знаем» (186); см. также: Chomsky N., Barsamian D. Chronicles of Dissent: Interviews with David Barsamian. Monroe, ME: Common Courage, 1992. P. 354: «Мы ничего не знаем о человеческой природе». На самом деле «мы» знаем ответ, если «мы», в отличие от Хомского, знакомы с этнографической литературой о первобытных обществах анархистов. Если человеческие общества были анархистскими более миллиона лет, то человеческая природа не является «преградой» анархии.

153

Chomsky N. Reflections on Language. P. 132; Chomsky N. Language and Politics. P. 244.

154

Mack E. Society’s Foe // Reason, Sept. 1976. P. 35.

155

Rollins L. A. The Myth of Natural Rights. Port Townsend, WA: Loompanics Unlimited, 1983. P. 2.

156

Smith G. H., рец. на кн.: Sigmund P. E. Natural Law in Political Thought // Libertarian Review, Dec. 1974. P. 1 (курсив мой).

157

Mooney J. The Ghost-Dance Religion and the Sioux Outbreak of 1890. Washington, DC: Government Printing Office, 1896.

158

Brown D. Bury My Heart at Wounded Knee: An Indian History of the American West. New York: Holt, Rinehart & Winston, 1971.

159

Локк Дж. Опыт о человеческом разумении / Пер. А. Савина // Он же. Сочинения в 3-х т. М.: Мысль, 1985. Т. 1. С. 137—138.

160

По его словам, его воспитывали как «практикующего еврейского атеиста». Цит. в: A World of Ideas / ed. Bill Moyers. New York: Doubleday, 1989. P. 55, Цит. в: Rai M. Chomsky’s Politics. P. 10.

161

Цит. в: Macedo D. Introduction // Chomsky N. Chomsky on MisEducation [так]. Lanham, Maryland: Rowman & Littlefield Publishers, 2000. P. 3. Точно так же, как книга Хомского об анархизме – по большей части не об анархизме, эта его книга об образовании по большей части (а то и вовсе полностью) не об образовании. Вместо этого, как обычно, он выступает против внешней политики США и нечестности СМИ. Он неопределённо ссылается на демократию в учебных классах, но никогда не обсуждает демократию в своём классе. Его яростные обвинения в адрес американского образования не распространяются на высшее образование. Сочувствующее, даже подобострастное описание политики Хомского содержит главу о «Функции университета», в которой абсолютно ничего не говорится о демократизации управления университетом или его классами. – Rai M. Chomsky’s Politics. P. 101. У Хомского на эту тему я ничего не нашёл.

162

Chomsky N. Radical Priorities. P. 114; Chomsky N. Chomsky on Human Nature and Understanding. P. 98—99. Как обычно бывает с Хомским, последнее утверждение более решительно и догматично, чем предыдущее.

163

Chomsky N. Discussion // Language and Learning. P. 270.

164

Trigger B. G. All People Are (Not) Good // The Politics of Egalitarianism: Theory and Practice / ed. Jacqueline Solway. New York & Oxford: Berghahn Books, 2006. P. 22.

165

Цит. по: Sahlins M. Use and Abuse of Biology. P. xii-xiii.

166

Wilson E.O. On Human Nature. Cambridge & London: Harvard University Press, 1978. P. 208.

167

Локк Дж. Опыты о законе природы // Указ. соч. С. 40.

168

Herskovits M. J. The Problem of Adapting Societies to New Tasks. P. 122.

169

Аристотель. Политика / Пер. С. Жебелева // Он же. Сочинения в 4-х т. М.: Мысль, 1983. Т. 4. С. 379. Он также утверждал, что урбанизм и политика – это наша природа: «Из всего сказанного явствует, что государство принадлежит к тому, что существует по природе, и что человек по природе своей есть существо политическое». – Там же. С. 378. Его современники киники, однако, отвергали полис как нечто «противоестественное». – Moles J.L. Cynic Cosmopolitanism // The Cynics: The Cynic Movement in Antiquity and Its Legacy / ed. R. Bracht Branham & Marie-Odile Goulet-Cazé. Berkeley, CA: University of California Press, 1996. P. 107.

170

Маркс К. К критике гегелевской философии права // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М.: Политиздат, 1955. Т. 1. С. 324.

171

Религия есть «выражение человеческой природы, основанное на одном из её необходимых способов действия или влечений, или как бы вы ни называли это…» – Шлейермахер Фр. Речи о религии к образованным людям, её презирающим; Монологи / Пер. С. Франка. М.: Русская мысль, 1911. С. 14. Маркс, который воспитывался как лютеранин, мог быть знаком с этой книгой.

172

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Они же. Сочинения. М.: Политиздат, 1955. Т. 3. С. 19.

173

The Utopian Vision of Charles Fourier / trans. & ed. Jonathan Beecher & Richard Bienvenu. Boston, MA: Beacon Press, 1971. P. 189, 215—223. (На русском языке см. об этом: Фурье Ш. Избранные сочинения. Том 1: Теория четырёх движений и всеобщих судеб. М., 1938. С. 66; 98. Фурье Ш. Избранные сочинения. Том 2: Новый промышленный и общественный мир. М., 1939. С. 55—58; 72—83; 322—326. – Прим. пер.)

174

Энгельс Ф. Развитие социализма от утопии к науке // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М.: Политиздат, 1961. Т. 19. С. 196—197.

175

Цит. по: Nisbet R. Conservatism: Dream and Reality. Minneapolis, MN: University of Minnesota Press, 1986. P. 55.

176

Leach Ed. R. Men, Bishops, and Apes // Nature 293 (5827), Sept. 3—9, 1981. P. 21. Ср.: «Нет языка, который бы не лгал» – Кальвино И. Невидимые города / Пер. Н. Ставровской // Он же. Собрание сочинений. Т. 2. СПб.: Симпозиум, 2001. С. 170; «Именно потому, что, в отличие от других живых существ, чтобы говорить, человек должен поставить себя на карту в своей речи, он может по этой причине благословлять и проклинать, ругаться и лжесвидетельствовать». – Agamben G. The Sacrament of Language: An Archaeology of the Oath / tr. Alan Kotsko. Cambridge: Polity Press, 2011. P. 71.

177

Trigg R. Ideas of Human Nature: An Historical Introduction. Oxford & New York: Basil Blackwell, 1968. P. 169.

178

Sahlins M. The Western Illusion of Human Nature. Chicago, IL: Prickly Paradigm Press, 2008.

179

Кропоткин П. Взаимопомощь как фактор эволюции. М.: Самообразование, 2007.

180

Wilson E. O. On Human Nature. P. 103.

181

Chomsky N. Human Nature and Evolution: Thoughts on Sociobiology and Evolutionary Psychology // Science of Language. P. 103, 105.

182

«Люди недостаточно хороши для коммунизма, но они достаточно хороши для капитализма?» – Kropotkin P. Are We Good Enough? // Kropotkin P. Act for Yourselves: Articles for Freedom, 1886—1907 / ed. Nicolas Walter & Heiner Becker. London: Freedom Press, 1988. P. 81. Под коммунизмом Кропоткин, конечно, имел в виду анархо-коммунизм. Утверждение, что человеческая природа зла или порочна, поддерживает аргумент в пользу анархизма: «поскольку никто не является полностью добродетельным, глупо доверять кому-либо государственную власть». – Thornton A. Laws of the Jungle §118. Vermilion, OH: Mermaid Press, 1987.

183

Башляр Г. Вода и грёзы. Опыт о воображении материи / Пер. Б. Скуратова. М.: Издательство гуманитарной литературы, 1998. С. 37.

184

Chomsky N. Optimism and Grounds for It // Science of Language. P. 118—123. (См. также: Хомский Н. Почему я выбираю оптимизм вопреки отчаянию / Пер. Д. Дампе // Он же. Оптимизм вопреки отчаянию. М.: РИПОЛ классик, 2018. С. 273—287. – Прим. пер.)

185

Блэк Б. Азбука анархизма // Он же. Анархия и демократия. М.: Гилея, 2014. С. 73.

186

Локк Дж. Опыты о законе природы // Указ. соч. С. 16—17.

187

Asch S.E. Social Psychology. New York: Prentice Hall, 1967. P. 367.

188

Chomsky N. Human Nature Again // Science of Language. P. 109—110. Ссылаясь на неопубликованное исследование Джона Михаила, Хомский утверждает, что существуют убедительные межкультурные доказательства согласия о моральном принципе, согласно которому невинный человек не должен быть принесён в жертву ради спасения жизней других (например, путём извлечения органов у здорового человека). Это называется тенденциозным подбором доказательств – если они действительно есть. Детоубийство широко распространено в первобытных обществах и в некоторых не столь первобытных, например, в Древней Греции (помните легенду об Эдипе)? Геронтоцид (убийство стариков из-за пренебрежения, оставления, поощрения самоубийства или прямого убийства) также был обычным явлением во многих обществах. Simmons L.W. The Role of the Aged in Primitive Society. New Haven, CT: Yale University Press, 1945. P. 225—239.

189

Chomsky N. Optimism and Grounds for It. P. 119.

190

Kuhn Th. S. The Trouble with the Historical Philosophy of Science. Cambridge: Harvard University Department of the History of Science, 1992. P. 14. «История идей представляет собой историю ошибок» – Уайтхед А. Н. Приключения идей / Пер. Л. Тумановой. М.: ИФРАН, 2009. С. 62.

191

Marshall P. Demanding the Impossible. P. 642. Я думаю, что «основная слабость» – это прежде всего этнографические и исторические свидетельства.

192

Гелдерлоос П. Анархия работает. М.: Радикальная теория и практика, 2012. С. 52.

193

Marshall P. Demanding the Impossible. P. 578.

194

Kauper P. G. The Higher Law and the Rights of Man in a Revolutionary Society. Washington, DC: American Enterprise Institute for Public Policy Research, 1974. P. 1 (цитируется) (Каупер был правоведом); Ротбард М. К новой свободе: Либертарианский манифест / Пер. Б. Пинскера. М.: Новое издательство, 2009. C. 36—37 (Ротбард был «анархо-капиталистом»); Maritain J. The Rights of Man and Natural Law. London: Geoffrey Bless, 1944. P. 37 (Маритен был католическим богословом). Политическая философия, как и политика, создаёт странных компаньонов. Всё, с чем согласны Каупер, Ротбард, Маритен и Хомский просто обязано быть неправильным.

195

Bentham J. Anarchical Fallacies // The Works of Jeremy Bentham / ed. John Bowring. New York: Russell & Russell, 1962. 2:501

196

Локк Дж. Опыты о законе природы // Указ. соч. С. 4.

197

Гоббс Т. Левиафан / Пер. А. Гутермана. М.: Мысль, 2001. С. 89—90.

198

«Осознание прав личности действительно берёт свое начало в концепции человека и естественного закона, установленного веками христианской философии». – Maritain J. Rights of Man. P. 45. (На русском языке также см. об этом: Маритен Ж. Человек и государство / Пер. Т. Лифинцевой. М.: Идея-Пресс, 2000. С. 75—102. – Прим. пер.). Маритен был одним из главных разработчиков Всеобщей декларации прав человека ООН, которая представляет собой очень большой мешок с тряпками.

199

Blackstone W. Commentaries on the Laws of England. London: at the Clarendon Press, 1756. 1: 38—45. (Это исследование частично переводилось на русский язык, см.: Истолкования аглинских законов г. Блакстона, переведенныя по Всевысочайшему повелению Великой законодательницы Всероссийской с подлинника Аглинского [в трёх томах] / Пер. С. Десницкого. М.: Университетская типография Н. Новикова, 1780—1782. – Прим. пер.)

200

Vlastos G. Socrates, Ironist and Moral Philosopher. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1991. P. 63.

201

Bentham J. Anarchical Fallacies. 2: 501.

202

Локк Дж. Два трактата о правлении (Кн. 2) / Пер. Ю. Семёнова // Он же. Сочинения в 3 т. М.: Мысль, 1988. Т. 3. С. 334.

203

Аристотель. Политика // Указ. соч. С. 380—382; Rocker R. Nationalism and Freedom. P. 80.

204

Локк Дж. Два трактата о правлении (Кн. 2) // Указ. соч. С. 368.

205

Introducing Revisionism: An Interview with James J. Martin // Reason, Jan. 1976. P. 19.

206

Гумбольдт В. фон. О пределах государственной деятельности. С. 175; 89.

207

Там же. С. 109.

208

Там же. С. 175; 50. Вскоре ему предоставилась возможность вдоволь повоевать, так как Наполеон неоднократно громил прусские армии и на некоторое время занял Берлин.

209

Godwin W. Enquiry Concerning Political Justice / ed. Isaac Kramnick. Harmondsworth, Middlesex, England: Pelican Books, 1976. P. 91—96. («Исследование о политической справедливости» частично переводилось на русский язык, см.: Годвин В. О собственности. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1958. – Прим. пер.)

210

Selected Writings of P.-J. Proudhon / ed. Stewart Edwards, trans. Elizabeth Fraser. Garden City, NY: Anchor Books, 1969. P. 51.

211

См. напр.: Anarchy 101 / ed. Dot Matrix. n.p.; Ardent Press, n.d. P. 16—18, сост. из текстов с сайта www.anarchy101.org.

212

Блэк Б. Разоблачённая демократия // Он же. Анархия и демократия. М.: Гилея, 2014. С. 11—42.

213

Goldman E. Victims of Morality // Red Emma Speaks: Selected Writings and Speeches / ed. Alix Kates Shulman. New York: Random House, 1972. P. 127.

214

Chomsky on Human Nature and Understanding // The Science of Mind: Interviews with James McGilvray. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 102.

215

Дойл К. Интервью с Ноамом Хомским об анархизме, марксизме и надежде на будущее. С. 588.

216

Woodcock G. Anarchism: A History of Libertarian Ideas and Movements. P. 164.

217

Хомский Н. Заметки об анархизме // Указ. соч. С. 173.

218

Wells H. G. The Future in America. New York: St. Martin’s Press, 1987. P. 57 (впервые опубл. в 1906 г.). (Небольшой отрывок из этих путевых очерков можно прочитать по-русски в: Уэллс Г. Дж. Будущее Америки / Пер. Н. Анастасьева // Свобода угнетать… (Писатели Англии о США): М.: Прогресс, 1986. С. 176—183. – Прим. пер.)

219

Кропоткин П. Предисловие // Пато Э., Пуже Э. Как мы совершим революцию / Пер. Л. Гогелии. Изд. 2-е, доп. М.: Книжный дом «Либроком», 2011. С. 8.

220

Woodcock G. Anarchism: A History of Libertarian Ideas and Movements. P. 262. О взглядах Малатесты см.: Malatesta: Life & Ideas / ed. Vernon Richards. London: Freedom Press, 1977. P. 113—33; Malatesta E. The Anarchist Revolution: Polemical Articles, 1924—1931 / ed. Vernon Richards. London: Freedom Press, 1995. P. 23—34. (На русском языке об этом см. статьи «Синдикализм и анархизм» [пер. Анны Х.], «Рабочее движение и анархизм» [пер. Я. Воробьёва], «Дальнейшие размышления о рабочем движении и анархизме» [пер. А. Лесова] в интернет-публикации: Малатеста Э. Сборник статей. Издательство «Чёрные тетради» (Black notes), 2013. С. 47—52. – Прим. пер.)

221

Хомский Н. Заметки об анархизме // Указ. соч. С. 180.

222

Pateman B. Introduction // Chomsky on Anarchism. P. 7; см. также: Rai M. Chomsky’s Politics. P. 94—95.

223

Хомский Н. Заметки об анархизме // Указ. соч. С. 178.

224

Там же.

225

Chomsky N. Peace in the Middle East? New York: Vintage Books, 1974. Хомский несколько месяцев жил в кибуце в Израиле. Он даже считает кибуц «самым ярким примером» успешного крупномасштабного анархизма (134), который на деле, конечно, не является ни масштабным, ни анархическим. Его диссертация была посвящена аспектам иврита. Он ни в коем случае не настроен против Израиля, как утверждают его сионистские критики. После этой книги политические книги Хомского больше не публиковались в крупных издательствах: « [его] тон и непреклонная критика давным-давно привели Хомского в Сибирь американского дискурса». – Business Week от 17 апреля 2000 г. Хомский был лишён своего основного канала связи с либеральной интеллигенцией, New York Review of Books, в 1972 году. – Rai M. Chomsky’s Politics. P. 3.

226

Chomsky N., Herman Ed. S. The Political Economy of Human Rights. Boston, MA: South End Press, 1979. Vol. 2.

227

Zerzan J. Who Is Chomsky? P. 141; см. также: Watson D. The Failure of Civilization & the Failure of Noam Chomsky // Against the Megamachine: Essays on Empire & Its Enemies. Brooklyn, NY: Autonomedia & Detroit, MI: Black & Red, 1998. P. 175—179.

228

Игра слов с английской идиомой «башмак на другой ноге», имеющей значение «ситуация переменилась, всё теперь наоборот». «Деревянный башмак» в данном случае намекает на сабо (фр. sabot), которые издавна носили низшие классы в Европе, а само слово, по неподтверждённым данным, могло послужить этимологическим источником для «саботажа» – Прим. пер.

229

Хомский Н. Заметки об анархизме // Указ. соч. С. 183.

230

Kinnah R. Anarchism: A Beginner’s Guide. P. 27.

231

Occupy Everything: Anarchists in the Occupy Movement, 2009—2011 / ed. Aragorn! [Berkeley, CA]: LBC Books, 2012.

232

Дойл К. Интервью с Ноамом Хомским об анархизме, марксизме и надежде на будущее // Указ. соч. С. 583.

233

Цит. по: Chomsky N. Problems of Knowledge and Freedom. P. 61. Цитировать Томаса Джефферсона в этом контексте нелепо.

234

Read H. The Paradox of Anarchism // Read H. Anarchy & Order: Essays in Politics. Boston, MA: Beacon Press, 1971. P. 184. (В существующем русском переводе «Парадокса анархизма», опубл. на сайте liberadio.noblogs.org [см. также: nihilist.li и ru.theanarchistlibrary.org], перевод этого места звучит так: «анархизм предлагает универсальную децентрализацию авторитета и универсальное упрощение жизни». – Прим. пер.)

235

Chomsky N. Occupy. P. 26.

236

Michels R. Political Parties: A Sociological Study of the Oligarchical Tendencies of Modern Democracy / trans. Eden & Cedar Paul. New York: The Free Press & London: Collier Macmillan Limited, 1962. P. 327—328.

237

Ibid. P. 318.

238

McGilvray J. Chomsky: Language, Mind, and Politics. P. 193.

239

Chomsky N. Occupy. P. 65.

240

Camatte J., Collu G. On Organization // Camatte J. This World We Must Leave and Other Essays / ed. Alex Trotter. Brooklyn, NY: Autonomedia, 1995. P. 20. (Этот текст опубл. по-русски на сайте ru.theanarchistlibrary.org., см.: Жак Каматт, Джианни Коллу. Об организации (1969) / Пер. СРС. – там цитируемая фраза звучит как «главная суть политики – это представление». – Прим. пер.)

241

Marshall P. Demanding the Impossible. P. 676.

242

Otero C. P. Introduction to Chomsky’s Social Theory // Chomsky N. Radical Priorities (1st ed.). P. 35.

243

Black B. Nightmares of Reason, ch. 10.

244

Националистические режимы Третьего мира «не привели к обществу свободных производителей» именно что из-за «объективных условий, которые должны выдержать революции в Третьем мире, условий, частично навязанных злым умыслом Запада» (64—65). То же самое он говорил в 1970 году. – Chomsky N. Problems of Knowledge and Freedom. P. 65. Эти отговорки неубедительны спустя 40 или 50 лет, например, в Алжире (который поначалу даже играл с «рабочим самоуправлением» – самоорганизацией). Ни одно национально-освободительное движение, даже до прихода к власти, даже не делало вид, что стремится к созданию общества свободных производителей. Восточный Тимор разрешил спор с Индонезией и Австралией о том как разделить права на добычу нефти в море: Восточный Тимор получает 50%. Восточный Тимор в настоящее время не является жертвой западного злого умысла: он зависит от западной продовольственной помощи. Ни бедность, ни злой умысел Запада не объясняют, почему национально-освободительные движения таких стран как Зимбабве и Вьетнам, придя к власти, установили авторитарные режимы. Они даже не создали политических демократий, не то что обществ свободных производителей. Хомский живёт в мире фантазий.

245

Žižek S. Discussion // Badiou A., Žižek S. Philosophy in the Present / ed. Peter Engelmann, trans. Peter Thomas & Alberto Toscano. Cambridge & Malden, MA: Polity Press, 2009. P. 97.

246

Chomsky N. Occupy. P. 65.

247

Cardan P. [Cornelius Castoriadis]. Workers’ Councils and the Economics of a Self-Managed Society. London: Solidarity Group, 1972, ch. 7 (впервые опубл. в 1957 г.), онлайн см.: www.marxists.org/archive/castoriadis/1972/workers-councils. Также опубл. как: On the Content of Socialism, II // Castoriadis C. Political and Social Writings / trans. & ed. David Ames Curtis. Minneapolis, MN: University of Minnesota Press, 1988. P. 2: 90—154; о плановой фабрике см.: ibid., 119—123. (Об этом также заходит речь в переведённой на русский язык статье К. Касториадиса «Самоуправление и иерархия», опубл. на ru.theanarchistlibrary.org – Прим. пер.)

248

Walzer M. A Day in the Life of a Socialist Citizen // Dissent 15 (3) (May 1968), перепечатано в его книге: Radical Principles: Reflections of an Unreconstructed Democrat. New York: Basic Books, 1980. P. 118—128. У самого Хомского был такой опыт: «Происходит собрание людей, и мы различаемся уровнем терпимости к скучным занятиям. Некоторые люди очень быстро уходят – например, я. Для меня это просто невыносимо» (227—228).

249

Блэк Б. Анархистский ответ на «Анархистский ответ преступности» // Блэк Б. Анархия и демократия. М.: Гилея, 2014. С. 142—167.

250

См. например: Uncivilized: The Best of Green Anarchy. n.p.: Green Anarchy Press, 2012.

251

Chomsky N. Occupy. P. 24—25.

252

Chomsky N. Occupy. P. 24—25, 29.

253

Блэк Б. Упразднение работы / Пер. Дм. Каледина // Он же. Анархизм и другие препятствия для анархии. М.: Гилея, 2004. С. 27—48; Блэк Б. Дополнение к «Упразднению работы» / Пер. А. Умняшова. Б.м.: Издательские решения, 2020; CrimethInc. Работа. М.: Радикальная теория и практика, 2012; Грэбер Д. Фрагменты анархистской антропологии. М.: Радикальная теория и практика, 2014. С. 68—70; Why Work? Arguments for the Leisure Society. London: Freedom Press, 1983 (В составленной Б. Блэком антологии «Только анархизм» [М.: Гилея, 2020], в разделе «Работа», среди прочих текстов есть и две статьи из сборника «Why Work?» – это: Лаундис С. Л. Зачем работать / Пер. С. Михайленко. С. 67—69; Гибсон Т. Кто будет делать грязную работу? / Пер. В. Садовского. С. 75—83. – Прим. пер.). Сочинения Шарля Фурье, Уильяма Морриса, Ивана Иллича и других содержат мощную критику работы.

254

Аристотель. Политика // Указ. соч. С. 377, 386.

255

ФРЕТИЛИН (порт. Frente Revolucionária de Timor-Leste Independente, FReTiLIn) – Революционный фронт за независимость Восточного Тимора – Прим. пер.

256

Lipset S.M. Introduction // Michels R. Political Parties. P. 23—24.

257

Lipset S.M., Trow M.A., Coleman J.S. Union Democracy. Glencoe, IL: The Free Press, 1956. P. 3.

258

Ibid. P. 403.

259

Ibid. P. 8. Другая исследовательница, изучившая четыре крупных профсоюза на местном уровне (то есть, предположительно, на самом демократическом уровне), пришла к выводу, что «несмотря на все похвальные и творческие элементы, найденные в управлении и администрации этих союзов, нельзя сказать, что какой-либо из них представляет собой союз демократический». – Cook A.H. Union Democracy: An Analysis of Four Large Local Unions. Ithaca, NY: Cornell University, New York State School of Industrial and Labor Relations, 1963. Ещё в 1949 г. воинствующий левак жаловался, что «рабочая демократия, установленная сегодня в обществе, в целом не имеет смысла. Это манипулятивный тип демократии». – Lens S. The Crisis of American Labor. New York: Sagamore Press, 1949. P. 293—294. Ленс также упоминает принципиально важный факт – сегодня очевидный со всей ясностью, но не признанный Хомским – «наше рабочее движение – единственное, поддерживающее систему традиционной рыночной экономики». – Ibid. P. 19.

260

Woodcock G. Anarchism: A History of Libertarian Ideas and Movements. P. 33. С Вудкоком согласен: Miller D. The Encyclopedia of Democracy / ed. Seymour Martin Lipset. Washington, D.C.: Congressional Quarterly, 1995, см. «Democracy».

261

Блэк Б. Разоблачённая демократия // Он же. Анархия и демократия. М.: Гилея, 2014. С. 11.

262

Мсье Дюпон. Демократия / Пер. Н. Охотина // Только анархизм: Антология анархистских текстов после 1945 года / сост. Б. Блэка. М.: Гилея, 2020. С. 237, 235, 243.

263

Godwin W. Enquiry Concerning Political Justice. P. 216; Proudhon P.-J. General Idea of the Revolution in the Nineteenth Century / trans. John Beverley Robinson. London: Freedom Books, 1923; An Essay on the Trial by Jury // The Collected Works of Lysander Spooner. Weston, PA: M & S Press, 1971, 2: P. 206—207, 218—219; Торо Г. Д. О гражданском неповиновении / Пер. З. Александровой // Он же. Высшие законы. М.: Республика, 2001. С. 264, 267; Штирнер, 1994. С. 76—77, 99—100, или: Штирнер, 1910. С. 56—57, 74—75; Malatesta E. Anarchy. London: Freedom Press, 1974. P. 14 (На русском языке см. интернет-публикацию: Малатеста Э. Анархия / Пер. О. Булатовой // Он же. Сборник статей. Издательство «Чёрные тетради» (Black notes), 2013. С. 5—6. – Прим. пер.); Goldman E. Red Emma Speaks. P. 36—37; Альберт Парсонс цит. по: Quotations from the Anarchists / ed. Paul Berman. New York: Praeger Publishers, 1972. P. 42; см.: Black B. Nightmares of Reason, ch. 17, и Блэк Б. Разоблачённая демократия // Указ. соч. С. 11—42.

264

Albert Parsons on Anarchy // Anarchism: Its Philosophy and Scientific Basis. Chicago, IL: Mrs. A.R. Parsons, Publisher, 1887. P. 94.

265

Badiou A. Discussion // Philosophy in the Present. P. 88—90.

266

Parini J. Noam Is an Island // Mother Jones, Oct. 1988. P. 41, цит. в: Rai M. Chomsky’s Politics. P. 162.

267

Антрополог Джеймс Скотт рассказывает об идентичном инциденте с «пожилым нидерландским учёным… убеждённым маоистом и своего рода смутьяном в нидерландской университетской среде». Город «совершенно плоский, и местность просматривается на много километров во всех направлениях. Нигде не было видно машин. Я не раздумывая шагнул на проезжую часть, но д-р Вертхейм сказал: „Подожди, Джеймс“. Я слабо запротестовал: „Доктор Вертхейм, но на дороге пусто“, но всё-таки вернулся на тротуар. „Джеймс, – мгновенно ответил он, – это плохой пример детям“. <…> Теперь, когда я перехожу дорогу в неположенном месте, я всегда смотрю по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг нет детей, которым мои действия послужили бы плохим примером». – Скотт Дж. Анархия? Нет, но да! Шесть вольных заметок об автономии, достоинстве, осмысленном труде и забаве / Пер. Н. Демьянова. М.: Радикальная теория и практика, 2019. С. 22.

268

Anarchy 101. P. 124.

269

Chomsky N. What Kind of Creatures Are We? P. 66—67 (курсив мой).

270

Rocker R. Anarcho-Syndicalism. London: Pluto Press, 1989. P. 113, 114. Хомский, усугубляя своё лицемерие, написал предисловие к этой книге (P. vi-vii).

271

Malatesta E. From a Matter of Tactics to a Matter of Principle // The Method of Freedom: An Errico Malatesta Reader / ed. Davide Turcato. Oakland, CA & Edinburgh, Scotland: AK Press, 2014. P. 217.

272

Jarach L. Anarchists Have Forgotten Their Principles // Anarchy: A Journal of Desire Armed No. 58 (22) (2), Fall/Winter 2004—2005. P. 3.

273

McQuinn J. Part-Time Anarchists: Voting for Empire // Anarchy: A Journal of Desire Armed No. 58 (22) (2), Fall/Winter 2004/2005. P. 2

274

Bates G. Noam Chomsky and Howard Zinn Plan to Vote for Ralph Nader // CounterPunch.org, June 25, 2004.

275

Leon S., Hunter D. None of the Above: The Lesser of Two Evils… Is Evil. Santa Ana, CA: Fabian Publishing Company, 1976.

276

Jay P. Chomsky: In Swing States, Vote Obama – Without Illusions // Huffpost.com, November 21, 2008.

277

Chomsky N. Hopes and Prospects. Chicago, IL: Haymarket Books, 2010.

278

Houser N. Noam Chomsky Chooses Obama Over GOPs as 2012 President // DigitalJournal.com, January 11, 2012.

279

Marshall P. Demanding the Impossible. P. 674.

280

«Прогрессивное налогообложение, социальное обеспечение не [так] есть анархизм, а отражение взглядов и понимания, которые, если пойти немного дальше, действительно отражают анархистские обязательства» (231). Если вы думаете (как думает Хомский), что, когда правительство делает хоть немного, чтобы помочь некоторым людям, это уже почти «анархистские обязательства», то вы идиот. Вы недостаточно умны, чтобы быть хотя бы либералом. Даже в елизаветинской Англии были законы о бедных. И даже Барри Пэйтмен выглядит обеспокоенным позицией Хомского (8).

281

Rai M. Chomsky’s Politics. P. 111.

282

Rocker R. Anarcho-Syndicalism. P. 114.

283

Walter N. Introduction // Rocker R. Anarcho-Syndicalism. P. xviii.

284

Chomsky N. Occupy. P. 59.

285

Castoriadis C. Proletarian Leadership // Political and Social Writings / trans. & ed. David Ames Curtis. Minneapolis, MN: University of Minnesota Press, 1988. 1: 202.

286

Chomsky N. Occupy. P. 60.

287

Chomsky N. Occupy. P. 23—51. (На русском языке см. короткую статью, написанную по мотивам этой речи: Хомский Н. Оккупай будущее // Он же. Создавая будущее: Оккупации, вторжения, имперское мышление и стабильность / Пер. А. Керви, Ю. Быстровой. М.: Альпина нонфикшн, 2015. С. 307—311. – Прим. пер.)

288

Chomsky N. Occupy. P. 58—59.

289

Chomsky N. Occupy. P. 64.

290

О природе человека. Справедливость против власти (беседа М. Фуко с H. Хомским и Ф. Элдерсом, 1971 г.) // Указ. соч. С. 99. Хомский очевидно не понимает ничего из того, что говорит Фуко.

291

«В философии Хомского центральное место занимают рациональность и свобода, в то время как культура, эстетика и удовольствие (например, религия, ритуалы и ритуальные предметы, бизнес и торговля, музыка, искусство, поэзия и чувственность) в целом не играют существенной роли; для Хомского, эти вещи просто мешают правильной политике и не имеют ничего общего с разумом и языком». – Lakoff G., Johnson M. Philosophy in the Flesh. P. 479.

Content

Хомский без церемоний
Боб Блэк

Вступление

Язык и свобода

Схоластики и способности

Природа человека и естественные права

Марксизм Хомского

Технологии

Демократический мираж

Ноам Хомский, Образцовый Гражданин

Заключение

Примечания