Денис Джонсон

Сны поездов

Copyright ©2002 by Denis Johnson

Published in the Russian language by arrangement with Farrar, Straus and Giroux, New York.

Russian Edition Copyright © 2021, Sindbad Publishers Ltd.

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2021

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

* * *

Синди Ли, навсегда

1

Летом 1917 года Роберт Грэйньер стал соучастником покушения на убийство китайского рабочего, пойманного на краже (по крайней мере, обвиненного в таковой) со складских помещений железнодорожной компании «Спокан Интернэшнл» в Северном Айдахо.

Трое из путейской бригады схватили вора и поволокли вдоль берега, вверх по течению, к строящемуся мосту, что возвышался над рекой Мойи. Китаец исторгал бурные потоки тарабарщины. Он брыкался и извивался, словно ласка в мешке, то и дело пытаясь достать свободным кулаком того, кто тащил его за ворот. Грэйньер, когда эта бражка поравнялась с ним, увидел, что сами они не вполне справляются, и вызвался помочь, ухватив законопреступника за босую ногу. Таким образом он оказался лицом к лицу с мистером Сирзом из администрации «Спокан Интернэшнл», который держал невольника под мышку – толку, правда, от этого почти не было, – и, не считая сотрясавшего воздух китайца, был единственным, кому физическое напряжение не мешало говорить: «Чтоб я сдох, парни, добраться бы до вершины!» То есть, мы его всю дорогу будем на себе тащить? – хотел спросить Грэйньер, но воздержался, решив приберечь дыхание для подъема. Сирз хохотнул – лицо бледное от усталости и смятения. Они валились в пыль, поднимались на ноги, снова валились; китаец, лопотавший на непонятном языке и перепугавший всех четверых до полусмерти, теперь точно был не жилец, даже если изначально они этого не замышляли. Оставалось лишь сбросить его с подмостей.

Они поравнялись с остальными членами бригады – дюжиной работяг, замерших на солнцепеке, чтобы, опершись на свои инструменты и утерев пот, поглазеть на это диво. Грэйньер, поражаясь самому себе, судорожно сжимал мозолистую ступню китайца; тот, кто держал другую ногу, расцепил хватку, сел на землю, борясь с одышкой, и тут же получил в глаз, прежде чем Грэйньер успел перехватить высвободившуюся конечность. «Вот уж позабавились. На славу», – сказал сидевший в пыли мужчина; потом, глядя на одного из сообщников, добавил: «Слышь, Джел Тумис, может, хватит уже?». На это мистер Тумис ответил: «Что – хватит? Я не могу шею выпустить», – и рассмеялся; по его лицу пробежала тень замешательства. «Я держу, – сказал Грэйньер, покрепче ухватив дьяволенка за ноги. – Ублюдок в надежных руках, не благодарите!»

Каратели добрались до середины последнего достроенного пролета – шестьдесят футов над быстриной – и попытались сбросить китайца вниз. Однако тот оказался проворнее: цеплялся за их руки и ноги, мешал свою абракадабру с воем, а потом вдруг разжал пальцы и ухватился одной рукой за балку пониже. Он без труда вырвался от своих пленителей, поскольку они и сами пытались от него избавиться, перевалился через перекладину, повис над ущельем, над рекой и, перебирая руками, двинулся по остову ближайшего пролета. Напарник мистера Тумиса бросился за ним, балансируя на балке и норовя наступить ему на пальцы. Китаец перескакивал с балки на балку, как цирковой акробат, перемещаясь все ниже по решетчатой конструкции. Кто-то из рабочих заулюлюкал, торжествуя его побег, тогда как другие, хотя и не вполне понимали, почему его преследуют, кричали, что негодника нужно остановить. Мистер Сирз вынул из поясной кобуры внушительного вида старый четырехзарядный револьвер и выпустил все четыре пули – впрочем, безрезультатно. Китаец уже скрылся из вида.

* * *

Возвращаясь домой после того происшествия, Грэйньер сделал крюк в две мили и дошел до магазина в железнодорожной деревушке Медоу-Крик, чтобы купить бутылку сарсапариллы[1] «Худс» для своей жены Глэдис и их грудной дочурки Кейт. Было жарко и, прежде чем прошагать последнюю милю до хижины на вершине поросшего лесом холма, Грэйньер остановился и выкупался в реке Мойи, выше по течению от деревни, там, где поглубже.

Был субботний вечер и, перед тем как разойтись, несколько железнодорожников из Медоу-Крик собрались у бочага – купались прямо в одежде, а после, обсыхая, сидели на камнях до тех пор, пока последние лучи света не покинут каньон. Они скидывали туфли и ботинки и медленно входили в воду по самые плечи, гикая и плещась. Многие уже потягивали виски из фляжек, сидя на берегу и дрожа после омовения. Тут и там из воды вытарчивала рука, сжимающая потрепанную шляпу, пока ее владелец окунался с головой. Грэйньер никого из них не знал и держался поодаль, не спуская глаз со своих ботинок и бутылки сарсапариллы.

Подходя к дому в сгущающейся темноте, Грэйньер видел китайца практически повсюду. Вот он, китаец, на дороге. Вот он среди деревьев. Вот он плетется, расставив руки – предплечья болтаются, как веревки. Вот он паучьими па выбирается из ручья.

* * *

Бутылку он отдал Глэдис. Она сидела на кровати у огня, простуженная, и прижимала к груди малышку. Она вполне могла бы собраться с силами, перестирать белье, порезать картошку и форель к ужину, но так уж у них было заведено – если у нее болела голова или закладывало нос, ей позволялось полежать с бутылкой-другой сладковатого тоника «Худс» и отдохнуть от домашних забот. Дочка Грэйньера, похоже, тоже сопливила. Глазки у нее чуть слиплись, под носом то и дело пузырилось, пока она сосала, пофыркивая, материнскую грудь. Кейт, пока еще безволосой, было четыре месяца. Похоже, она не узнала отца. Ее легкая хворь скоро пройдет – главное, чтобы не начался кашель.

Грэйньер стоял у стола посреди хижины и тревожился. Он был уверен, что китаец, пока его волокли, их проклял – и теперь жди какой угодно беды. Хотя он был ошеломлен безумием прожитого дня, сбит с толку тем, как легко подхватила и увлекла его, словно семечко на ветру, жажда насилия, молодой Грэйньер, тем не менее, жалел, что они не пошли до конца и не прикончили китайца прежде, чем тот их проклял.

Он присел на край кровати.

– Спасибо, Боб, – сказала жена.

– Вкусная сарсапарилла?

– Да, Боб. Вкусная.

– Как думаешь, Кейт чувствует ее в твоем молоке?

– Конечно, чувствует.

* * *

По ночам они часто слышали, как идущий на север поезд «Спокан Интернэшнл» минует Медоу-Крик в долине, в двух милях от их дома. Той ночью далекий свист поезда разбудил Грэйньера и он обнаружил, что лежит на тюфяке один.

Глэдис с Кейт на руках сидела на скамейке у очага, пальцем снимала остывшую овсянку со стенок котелка и давала дочке обсосать.

– Как думаешь, сколько всего она уже знает, а, Глэдис? Столько же, сколько щенок, как думаешь?

– Щенок может жить сам по себе после того, как сука его отлучит, – сказала Глэдис.

Он ждал, пока она объяснит ему смысл этих слов. Она была смышленее, чем он.

– Человеческий детеныш не может, – сказала она, – жить самостоятельно, как только его отнимут от груди. Щенок знает больше, чем ребенок, пока ребенок не заговорит. Не просто выучит первые слова, а заговорит. Пес, выращенный в доме, знает не меньше слов, чем ребенок.

– Сколько слов, Глэдис?

– Ну, – сказала она. – В основном это слова для трюков и команд.

– Назови их, Глэд. – Было темно, и ему лишь хотелось слышать ее голос.

– Например принеси, ко мне, сидеть, лежать, кувырок. Какие слова знает, такие команды и выполняет.

Он почувствовал, что дочь смотрит на него в темноте, как загнанный в угол зверь. Пустые мысли, игра воображения – и все равно, вниз по позвоночнику пробежал холодок. Он поежился и натянул одеяло до самого подбородка.

Роберт Грэйньер запомнит эту ночную секунду на всю оставшуюся жизнь.

2

Сорок один день спустя Грэйньер стоял среди путейцев и смотрел, как по мосту, который они построили, идет первый локомотив, пересекая 112-футовый разрыв над ущельем глубиной в 60 футов. Мистер Сирз, стоявший рядом с махиной, поднял свой четырехзарядник, чтобы дать сигнал к началу. При звуке выстрела машинист отжал тормоз и спрыгнул на землю, мужчины загалдели, а паровоз потащился по путям – через Мойи, на другую сторону, где уже ждал помощник машиниста, чтобы вскочить на борт и оттормозить локомотив, не дав ему сойти с рельсов. Мужчины вопили и улюлюкали. Грэйньеру было грустно. Он не понимал почему. Он тоже улюлюкал и свистел. Мост назовут Одиннадцатимильным срезным – он срезал путь, проходивший по долгой дуге, что огибала ущелье и близлежащий перевал, и тем самым избавлял «Спокан Интернэшнл» от необходимости следить за участком рельсов и шпал протяженностью в одиннадцать миль.

* * *

После опыта на Одиннадцатимильном срезном Грэйньер стал жаждать участия в подобного рода масштабных начинаниях: вместе с оравами мужчин валить лес и собирать гигантские конструкции, увязывая стволы в массивные эстакады, простиравшиеся над непроходимыми пропастями – все больше, длиннее, глубже. В 1920-м он отправился на северо-запад штата Вашингтон, чтобы принять участие в ремонте моста Робинсон-Гордж, на тот момент самого крупного из всех, что он видел. Проектировщики перекинули его через ущелье глубиной 208 футов и шириной 804 фута, оснастив железной дорогой, способной удержать паровоз и два вагона, груженных бревнами. Мосту Робинсон-Гордж, старому, шаткому, жутковатому, было лет тридцать, состав всегда ходил по нему без машиниста. На другом конце поезд подхватывал тормозильщик.

Когда ремонтные работы окончились, Грэйньер, устроившись в лесозаготовительную компанию «Симпсон», перебрался на заросшие горные склоны. По всей округе были выстланы короткие бревенчатые дороги. Рельсы предназначались исключительно для транспортировки древесины; сорок с лишним человек, включая Грэйньера, подвозили бревна на шестиконных упряжках к железнодорожной площадке, до которой дотягивал кабель.

На площадке дремал гигантский паровоз – бригадир называл его ослом: это была махина с двумя огромными железными барабанами, один из которых травил трос, а другой наматывал его, подтаскивая бревна к площадке и тут же направляя крюк к чокеровщику, арканившему следующее бревно. Паровоз был старым дровяным колоссом, он пульсировал, рокотал и охал, из него с ревом вырывался пар; лошади двигались по трелевочному волоку замедленно и, казалось, безмолвно – живые звуки поглощались механическим пыхтением и лязгом. С площадки бревна грузили на вагоны-платформы, а затем, через дивно пустую глубину ущелья Робинсона, спускали вниз по горе – к стрелке, от которой железные дороги расходились по всему американскому континенту.

Роберту Грэйньеру тем временем минул тридцать пятый год. Он скучал по Глэдис, своей малышке, и Кейт, своей малютке, но до женитьбы он тридцать два года проходил бобылем, поэтому, окруженный бесчисленными елями, легко соскользнул в привычное одиночество.

Грэйньер работал чокеровщиком – не у вагонов, а в лесу, где распиловщики в парах валили ели, сучкорубы топорами очищали стволы, раскряжевщики делили их на восемнадцатифутовые куски, и уж потом чокеровщики обматывали их тросом, чтобы прицепить к лошадиной упряжке. Грэйньер наслаждался этой работой, мышечным напряжением, пьянящей усталостью, глубоким отдохновением в конце дня. Ему нравилось, каким все вокруг было огромным, нравилось ощущать себя забытым и затерянным, а еще ему казалось, что здесь, под присмотром всех этих деревьев никакая опасность к нему не подберется. Однако, по словам Арна Пиплса, старика, бывалого лесоруба, деревья сами по себе – убийцы, и, хотя хороший вальщик может девяносто девять раз безошибочно рассчитать падение, а также по безупречным затесям и зарубам сказать, что пятидесятитонник развернется под гору и пройдет за его спиной с проворством и точностью штопальной иглы, в сотый раз ствол может прилететь ему в лицо и станет он мертвее камня – раз, и все. Арн Пиплс рассказывал, что однажды видел, как пятитонное бревно подпрыгнуло, будто его спугнули, слетело с повозки и приземлилось на шестерых лошадей, раздавив насмерть всех до единой. Дерево может быть тебе другом, но лишь до тех пор, пока ты его не трогаешь. Вонзил лезвие в ствол – считай, объявил войну.

Оторванные от мирских забот, члены бригады – иногда их было больше сорока и никогда меньше тридцати пяти – сражались с лесом от рассвета и до ужина: повалят гигантскую ель, распилят ее на бревна, такие, что едва с места сдвинешь; Грэйньеру эта работа представлялась не менее значительной, чем возведение пирамид – они меняли внешность горных склонов; они почти не разговаривали, разве только выкрикивали что-нибудь изредка; их бороды слипались и черствели от смолы, их кальсоны намокали от пота, пыль запекалась в складках их шей, под локтями, под коленями; от густого запаха смолы саднило в горле и щипало глаза, этот запах перекрывал даже вонь животных и душок навоза. В конце дня все валились спать – примерно там же, где валили деревья. Хижин на всех не хватало. Большинство мужчин спало в палатках – древних, тут и там залатанных мешковиной; впрочем, и мешковина, по словам Арна Пиплса, была вырезана из пехотных палаток Северной армии, времен Гражданской войны. Пиплс показывал пятна крови на ткани. Некоторые из этих палаток служили еще американским кавалеристам во времена индейских кампаний – и наверняка пережили тех, кому давали приют; во всякому случае, так считал Арн Пиплс.

– Только дайте мне топор, парни, – любил повторять он. – Если я возьмусь за дело, то утром, придя на работу, вы обнаружите, что вчерашние щепки и пыль еще не улеглись…

«Я создан для летних лесозаготовок, – говорил Арн Пиплс. – Вам, миннесотцам, оно, может, и не по душе. Я же, пока сотню не повалю, даже толком не разогреюсь. Помню, работал я на вершине горы недалеко от Бисби в Аризоне – до солнца там оставалось одиннадцать или двенадцать миль. Температура переваливает за сорок пять градусов: поднимаешься на шаг, становится еще на градус жарче. И это в тени. Вот только тени там не было». Всех своих собратьев по лесозаготовкам он почему-то называл «миннесотцами». При этом, насколько можно было судить, ни один из них в жизни не бывал в Миннесоте.

Арн Пиплс приехал с Юго-Запада и утверждал, будто виделся и разговаривал с братьями Эрп в Тумстоуне; по его словам, знаменитые законники были не блюстителями, а «фанатиками порядка»[2]. В юности он работал на аризонских рудниках, потом десятилетиями валил деревья по всей стране, теперь же превратился в хилого, сморщенного колобродника, не в меру болтливого, сторонящегося тяжелой работы, самого дряхлого во всем лесу старика.

Полезен он бывал лишь от случая к случаю. Когда требовалось вырыть туннель, он был пороховой мартышкой – подрывником, то есть: устанавливал заряды и пробивал себе путь вглубь утеса, пока не выбирался с другой стороны; после каждого взрыва за ним расчищали завалы. Он был суеверен и делал все точно так же, как делал это в медных рудниках Мьюл-Маунтинс на юге Аризоны.

«Я был свидетелем того, как мистер Джон Джейкоб Уоррен потерял все свое состояние. Напился и заявил, что сможет обогнать коня, – это, кстати, вполне могло быть правдой. Не таким уж Арн Пиплс был лгуном, во всяком случае, не заявлял, что знаком со знаменитостями, кроме разве что Эрпов, ну и потом, никто из присутствовавших ни разу не слышал о Джоне Джейкобе Уоррене. – Поспорил, что сможет обогнать трехлетнего жеребца! Стоял посреди улицы, раскачиваясь взад-вперед, глаза в кучку, до того пьян – даром что богатейший человек в Аризоне! – и как припустит, дыша тому жеребцу прямо в зад. Поставил на кон рудник Медной королевы. И профукал! Вот с кем бы я потягался! Теперь-то он, конечно, не просто на мели – на дне, и поставить ему толком нечего».

Бывало, установив заряд и повернув подрывной винт, Пиплс не добивался никакого результата. И тогда лес затихал, сгущалось напряжение. Люди, работавшие в полумиле от того места, каким-то образом понимали, что заряд все равно вскоре рванет, и вся работа стопорилась. Пиплс вытряхивал из карманов свои немногочисленные ценности – медные часы, оловянную расческу, серебряную зубочистку, – складывал их на пень и направлялся, не оглядываясь, в темноту туннеля. Когда он возвращался и вновь поворачивал винт, динамит взрывался с присвистом, мужчины устраивали овацию, а из туннеля вырывалось облако; пыль припудривала камни и теплым снегом падала на всех присутствовавших.

Ни у кого не вызывало сомнений, что Арн Пиплс покинет этот мир в клубах дыма, под монструозное грохотание, но все случилось несколько иначе: его ударило по затылку сухой веткой, упавшей с высокой лиственницы – такие коряги называют «вдоводелами», имея в виду как раз подобные несчастья. Удар свалил Пиплса с ног, но вскоре он пришел в себя и был, казалось, в порядке, жаловался лишь, что на позвонках у него «будто пупырки выросли» и «ходить теперь тянет зигзагами». В течение следующих дней у него было несколько приступов головокружения, он сделался сонным и забывчивым, все воскресенье пролежал в ознобе и горячке, а в понедельник утром его нашли мертвым – в кровати, с одеялом, натянутым до подбородка; по словам бригадира, он «выглядел таким умиротворенным, что никому и в голову бы не пришло его тревожить – лишь опустить в глубокую могилу вместе с постелью». Арн Пиплс говорил, что мирно стоящее дерево может быть другом, однако смерть он принял именно от такого дерева.

Его лучший друг Билли, тоже старик, но по большей части молчун, собрался с духом и произнес несколько слов у могильной насыпи: «Арн Пиплс в жизни никого не обманул, – сказал Билли. – Он никогда не крал, даже леденца не украл, когда был еще совсем ребенком, а прожил он до глубокой старости. Полагаю, каждый из нас может извлечь из этого урок: будь честен с людьми, и тебе за это воздастся. Во имя Иисуса, аминь». «Аминь», – повторили остальные. «Хотел бы я дать нам всем денек отгула, – сказал бригадир. – Но у нас есть начальство и идет война». Из-за войны в Европе спрос на еловую древесину значительно вырос. Несмотря на мирный договор, подписанный восемнадцать месяцев назад, бригадир не сомневался, что это лишь временное затишье; бои вскоре продолжатся, пока одна сторона не перебьет другую до последнего человека.

В тот вечер все обсуждали победы и поражения Арна и детально восстановили его последние часы. Что его сгубило – травма мозга или внезапная лихорадка? В горячке он выкрикивал какие-то безумства: «Эй, епископ, да воскреснут скалистые!» – а также: «Главнокопающий пайщик напал! Поберегись! Поберегись!», – и все взывал к духам прошлых лет, а также сообщил, что его навестили сестра с мужем, хотя оба, Билли знал это наверняка, были давно мертвы.

Работа Билли состояла в том, чтобы поливать и смазывать двигатель двухбарабанной лебедки, а также вовремя менять износившийся трос. Легкая работа, стариковская. Настоящим же механиком в отряде был Гарольд, двенадцатилетний сын бригадира, который шел впереди упряжек с ведром катраньего жира, намазывая его на полозья тряпкой из мешковины, чтобы огромные бревна не скатывались. Как-то утром – была среда, два дня спустя после смерти и похорон Арна Пиплса – у юного Гарольда тоже закружилась голова: он упал прямо перед упряжкой, лошади шарахнулись, стараясь не затоптать его, и чуть было не опрокинули ношу. От смертельных увечий мальчика спас Грэйньер, оказавшийся рядом по счастливой случайности – он стоял на обочине, дожидаясь, когда будет можно перейти колею, и оттащил мальчишку за штанину. До самого вечера бригадир обхаживал сына, смачивая ему лоб ключевой водой. Юнец бился в горячке и бредил – именно из-за болезни его чуть не затоптали лошади.

Тем же вечером захворал и старый Билли – метался по койке из стороны в сторону и нескончаемо бредил до глубокой ночи. Не считая той речи у могилы друга, Билли, наверное, и двух-трех слов не произнес за все время, что они его знали, но теперь не давал уснуть тем, кто был неподалеку, да и те, кто спал на другом конце лагеря, позже говорили, что слышали его даже во сне – в основном он выкрикивал собственное имя: «Кто это? Кто здесь? – кричал он. – Билли? Билли? Ты, что ль, Билли?»

У Гарольда лихорадка прошла, у Билли затянулась. Вокруг бригадира будто бы роились призраки: он бродил по лагерю, то и дело к кому-нибудь приставал – то ткнет в сустав, то веко оттянет, то челюсти раздвинет – ни дать, ни взять, скупщик скота. В пятницу вечером, когда все собрались за ужином, он сказал: «Летние работы окончены». Каждому он рассчитал и выплатил жалованье – Грэйньер все лето посылал деньги домой, и тем не менее у него осталось еще четыреста долларов.

К вечеру воскресенья они спустили с горы последние бревна, а с простудой слегли еще шестеро. В понедельник утром бригадир выплатил каждому рабочему четыре доллара надбавки и сказал: «Проваливайте, парни». К тому времени кризис болезни миновал и у Билли. Но бригадир сказал, что опасается эпидемии инфлюэнцы, подобной той, что была в 1897 году. Он тогда осиротел – вся его семья, тринадцать братьев и сестер, умерли за неделю. Грэйньер сочувствовал боссу. Бригадир был толковым и честным начальником; голубоглазый мужчина средних лет, который не водил дружбы ни с кем, кроме своего сына Гарольда, и никогда никому не рассказывал, что рос без семьи.

То было первое лето, проведенное Грэйньером в лесах, а Робинсон-Гордж стал первым из железнодорожных мостов, на которых он работал. Годы спустя, точнее, спустя десятилетия, в 1962-м или 1963-м, он наблюдал за молодыми монтажниками на эстакаде, где Второй хайвей пересекает самое глубокое ущелье реки Мойи, столь же глубокое и длинное, как ущелье Робинсона. Старый хайвей проходил по дуге, пересекая мелководье, новый пролегал прямиком над пропастью, в нескольких сотнях футов над рекой.

Грэйньер с изумлением смотрел, как мальчишки срывают друг с друга каски и швыряют их на страховочную сетку тридцатью или сорока футами ниже, ухают за ними, чтобы неистово попрыгать в сетке, и карабкаются по нитям обратно на деревянный помост. Раньше он и сам обезьяной скакал по балкам, но теперь и на табурет влезть не мог, не почувствовав при этом легкий приступ тошноты. Глядя на мальчишек, он внезапно осознал, что прожил почти восемьдесят лет, и все это время мир продолжал – и продолжает – вращаться.

Несколькими годами ранее, в середине 1950-х, Грэйньер заплатил десять центов, чтобы посмотреть на Самого толстого человека в мире, восседавшего на тахте в автоприцепе, перевозившем его из города в город. Чтобы поместить Самого толстого человека на тахту, пришлось снять крышу с фургона и опустить его внутрь при помощи крана. Он весил больше тысячи фунтов. Сидел там, огромный, обливаясь потом – усы, козлиная бородка, в ухе золотая серьга, как у пирата; на нем были лишь блестящие шорты и больше ничего, плоть скатывалась с двух сторон, свисала с тахты, как застывший водопад, а из кучи малы, бывшей его телом, торчали голова, руки и ноги. Люди выстраивались в очередь перед открытой дверью, чтобы взглянуть. Каждому из зрителей он предлагал купить его фотографию из стопки, лежащей у окна, – за десятицентовик.

Грэйньер жил долго и с годами начал путать хронологию событий: например, был уверен, что в тот же день, когда он увидел Самого толстого человека – вечером того дня, – он стоял на Четвертой улице в Трое, штат Монтана, в двадцати шести милях восточнее моста, и смотрел на пассажирский вагон, в котором ехал странный молодой артист Элвис Пресли. Личный поезд Пресли почему-то остановился, возможно, для починки, именно здесь, в этом крошечном городке, где и станции-то как таковой не было. Ненадолго показавшись в окне, знаменитый юнец поднял руку в знак приветствия, однако Грэйньер этого не увидел – он слишком поздно вышел из парикмахерской напротив. Ему об этом рассказали горожане, выстроившиеся вдоль улицы в сгустившихся сумерках, перед дизелем, басившим на холостом ходу; некоторые тихо переговаривались, остальные молчали и все вглядывались в тайну и величие этого мальчика – недосягаемого и такого одинокого.

Еще Грэйньер видел лошадь, снимавшуюся в вестерне, и мальчика-волка, а в 1927 году он поднимался в воздух на биплане. История его жизни началась с путешествия на поезде, которого он не помнил, а завершилась, когда он стоял и смотрел на поезд, перевозивший Элвиса Пресли.

3

Ребенком Грэйньера посадили на поезд и отправили в Айдахо. Он не знал, откуда именно приехал, поскольку его двоюродная сестра – она была старшей из детей – говорила одно, второй по старшинству брат – другое, а сам он не помнил. Тот второй кузен к тому же утверждал, что они вовсе и не братья, сестра говорила обратное: их мать, которую Грэйньер в не меньшей степени считал и своей матерью, приходилась сестрой его отцу, а ему, соответственно, тетей. И все трое – два брата и сестра – сходились в том, что Грэйньер приехал на поезде. Как он потерял своих настоящих родителей? Этого ему никто не рассказывал.

Когда он сошел с поезда в городке Фрай, штат Айдахо, ему было шесть или семь лет: с последнего дня рождения прошло уже много времени – возможно, и с предпоследнего, а последний он просто пропустил; в любом случае он не смог бы назвать точную дату. Насколько ему было известно, родился он где-то в 1886 году то ли в Юте, то ли в Канаде и к новой семье его привела Великая северная железная дорога, строительство которой завершилось в 1893 году. Он приехал, проведя несколько дней в поезде; пункт назначения был написан на оборотной стороне магазинного чека, приколотого к его груди. Все запасы провизии он съел в первый же день странствий, и в пути его подкармливали проводники. В этой череде передряг он тут же забывал происходившие с ним события, и вскоре воспоминания о самой ранней части жизни начисто стерлись у него из памяти. Его старшая сестра говорила, что он приехал с северо-востока Канады и поначалу изъяснялся исключительно на французском – им пришлось выбивать из него этот язык, чтобы высвободить место для английского. Двое же кузенов уверяли что он мормон из Юты. В столь раннем возрасте он попросту не догадался разузнать у тети и дяди, кто же он на самом деле такой. Когда много лет спустя эта мысль все же пришла ему в голову, они оба давно умерли.

Его первое воспоминание: на грязной улице во Фрае, откуда видна река Кутеней, он стоит рядом со своим дядей, Робертом Грэйньером Первым, головой едва доставая ему до плеча, рядом с этим пропахшим дымом мужчиной, которого он почти сразу стал называть отцом, – и наблюдают они за массовой депортацией из города сотни, а то и больше, китайских семей. В конце улицы, на сортировочной станции компании «Боннер-Ламбер» стояли, почти не переговариваясь, мужчины с топорами, пистолетами и дробовиками, пока странные человечки вскарабкивались на три вагона-платформы, тараторя по-птичьи и сгоняя своих детей в самую гущу толпы, подальше от краев. Миниатюрные плосколицые мужчины держались чуть поодаль: сидели, подтянув колени к груди и обхватив руками голени, а поезд покидал Фрай и направлялся куда-то: лишь десятилетия спустя Грэйньер задумался о том, куда именно; он сам тогда уже был взрослым мужчиной и чуть не убил – хотел убить китайца. Большинство из них осело в тридцати милях к западу, в Монтане, между городами Трой и Либби, в местечке у реки Кутеней, которое впоследствии стало именоваться Китайским котлованом. К тому времени, когда Грэйньер начал работать на мостах, поселение рассеялось, в тех местах оставалась лишь горстка китайцев, и никто их больше не сторонился.

Река Кутеней, как было сказано, протекала через Фрай. У Грэйньера сохранились обрывочные воспоминания о той неделе, когда вода вышла из берегов и затопила нижнюю часть города. Самые хилые постройки смыло, унесло вниз по течению. Вода утянула почтовое отделение; Грэйньер помнил, как кто-то приподнял его на руках – отец, наверное, – и над головами столпившихся горожан он увидел, как здание плывет по реке. Потом какие-то канадцы обнаружили почтовое отделение: оно застряло в низине, в ста милях к северу, в Британской Колумбии.

Роберт и его новая семья жили в городе. Через два дома от них стояла обувная мастерская, принадлежавшая крупному лысому мужчине с короткими сильными руками, который вечно ходил в джинсовом комбинезоне и никогда не носил шляпу. Иногда, если его не было поблизости, Роберт или кто-нибудь из братьев, пробирался внутрь и зачерпывал пальцем пчелиный воск из стеклянной банки, стоявшей на верстаке. Сапожник натирал этим воском нити, когда сшивал жесткую кожу, дети же сосали его как конфету.

Как и многие другие, сапожник вечно жевал табак. Как-то раз он подозвал троих соседских ребятишек, когда те проходили мимо его двери. «Гляньте-ка», – сказал он. Наклонился и обильно сплюнул в прозрачную консервную банку, стоявшую у ножки стола. Поднял банку и взболтал мутную слюну. «Ну что, малышня, хотите попробовать?»

Дети молчали.

– Можете хлебнуть прямо отсюда, если охота, – сказал он.

Дети молчали.

Он вылил эту гадкую жижу в банку с пчелиным воском, хорошенько обмакнул туда палец, а затем поднес к их лицам и заорал: «Угощайтесь, когда захочется, в любое время!» И расхохотался – смеялся и остановиться не мог. Раскачивался в кресле, вытирая свои крошечные пальчики о джинсу на коленях. Когда, оглянувшись по сторонам, он не обнаружил ни одного свидетеля своей остроумной выходки, в его глазах промелькнуло что-то вроде разочарования.

В 1899 году города Фрай и Итонвилл объединили в один под названием Боннерс-Ферри. Читать и считать Грэйньер учился в школе Боннерс-Ферри. Он был не самым прилежным учеником, но навыком распознавать печатные символы овладел, и в дальнейшем это не раз его выручало. Подростком он жил в семье своей старшей сестры Сюзанны – она вышла замуж после смерти родителей, его тети и дяди, Хелен и Роберта Грэйньер.

Он недолго проучился в школе и без бдительного родительского надзора превратился в лоботряса. Как-то раз он рыбачил у берегов реки Кутеней, где-то в миле вверх по течению от города, и набрел на одинокого босяка, этакого перекати-поле – тот сидел в березняке, вокруг были разбросаны его пожитки; у него было что-то с ногой. «Поди сюда, паренек, – позвал перекати-поле. – Прошу тебя. У меня перебиты коленные связки, и мне нужно кое-что тебе рассказать».

Юный Роберт смотал леску и отложил удилище. Взобрался на берег и замер футах в десяти от того места, где, прислонившись к дереву, сидел мужчина – босые ноги тот вытянул перед собой, левая покоилась на настиле из хвойных веток. По обе стороны от мужчины лежали его заношенные башмаки. Бородатый, весь в пыли, облепленный мелкими веточками, листьями, кусочками коры. «Ты лицезреешь жертву убийства», – сказал он.

– Я не стану просить тебя подать мне воды, – сказал мужчина. – Я сухой как подошва и скоро умру, так что вряд ли мне это поможет. – Роберт застыл на месте. Куча листьев, тряпок и спутанных каштановых волос – и посреди всего этого шевелится рот, вот на что это было похоже. – Мне нужно лишь кое-что рассказать, не то унесу с собой в могилу…

– Видишь ли, – продолжил он. – Мне перерезал связки некто по прозвищу Ушастый Эл. Рана смертельная, я знаю наверняка. Это во-первых. Так и передай своему шерифу, сынок. Уильяма Косвелла Хейли из Сент-Луиса, штат Миссури, ограбил и смертельно ранил в ногу – убил то есть, – наемный рабочий Ушастый Эл. Пока я спал, он спер у меня четырнадцать долларов, скрученные в трубочку, и перерезал мне коленные связки, чтобы я не смог за ним погнаться. Нога воняет, – сказал он. – Я пролежал здесь достаточно долго, чтобы она загнила. Ты знаешь, как оно бывает. Гниль будет распространяться до тех пор, пока я не сгнию весь, целиком. Пока не превращусь в труп, все еще способный видеть и мыслить. А потом, день на четвертый, умру окончательно. Я не знаю, что происходит с нами после – умирает ли разум, отправляемся мы на небеса или прямиком в преисподнюю. Поэтому на всякий случай я кое-что тебе расскажу:

Меня зовут Уильям Косвелл Хейли, мне сорок два года. Я был хорошим человеком, жил в Сент-Луисе, штат Миссури, у меня была работа, перспективы – но все переменилось чуть больше четырех лет назад. В ту пору я жил в доме брата, а моей племяннице, Сюзан Хейли, исполнилось двенадцать или около того; по ночам я начал пробираться к ее постели. Дошло до того, что я не мог уснуть, не мог остановить свое бешено колотящееся сердце, пока не встану с тюфяка, не проберусь в комнату девочки и не постою в тишине у ее кровати. Она не просыпалась. Даже в ту ночь, когда я поправил ей одеяло. Потом как-то раз я коснулся ее лица – она не проснулась, только за ногу свою во сне ухватилась, и больше ничего. Другой ночью я стянул с нее одеяло – спала как убитая. Я задирал ее ночнушку, трогал ее, делал с ней все что хотел. Абсолютно все. Она не просыпалась.

Я делал все, что мне заблагорассудится. Ночь за ночью. Она не просыпалась.

Потом как-то раз я вернулся домой – я тогда работал на свечном заводе, получить там место было несложно, впрочем, ничего другого нигде и не предлагалось. В основном там работали старухи, но брали они кого угодно. И вот слякотным зимним днем я подхожу к дому, а моя золовка, Элис Хейли, сидит посреди двора на замызганной лужайке. Растянулась, значит, и голосит как младенец.

– Ты чего, Элис?

– Мой муж избил Сюзан палкой. Он избил палкой нашу девочку. Палкой!

– О господи, она ранена? – спрашиваю. – Или просто напугана?

– Напугана? Ранена? – теперь она кричала на меня. – Моя девочка мертва!

Я даже в дом заходить не стал. Оставил там все свои пожитки, добрел до путей и запрыгнул в вагон – и с тех пор никогда не отходил от железки дальше, чем на сто ярдов. Всю страну объездил. И Канаду тоже. Никогда не отходил дальше чем на сотню ярдов от рельс и шпал.

Малышку Сюзан кто-то обрюхатил, сказала мне ее мать. Отец пытался выбить несчастного ребенка из ее живота. Бил ее бил – и убил.

Договорив, умирающий на некоторое время умолк. Хватая ртом воздух, уперся руками в землю – видимо, хотел сменить положение, но сил у него не осталось. Он и вдохнуть-то, похоже, толком не мог – пыхтел, сипел. «Теперь я бы немного попил», – он прикрыл глаза и затих. Когда Роберт подошел ближе, уверенный, что бродяга умер, Уильям Хейли, не открывая глаз, сказал: «Зачерпни из реки моим башмаком».

4

Мальчик никому не рассказал об Уильяме Косвелле Хейли. Ни шерифу, ни своей сестре Сюзанне, ни кому бы то ни было еще. Он принес бродяге глоток воды в его же ботинке, после чего оставил Уильяма Хейли умирать в одиночестве. Это был самый трусливый и эгоистичный из множества проступков, совершенных им в ранней юности. Но, возможно, это событие все же повлияло на него неочевидным образом, поскольку Роберт Грэйньер остепенился и все свои молодые годы провел разнорабочим в городе и окрестностях, нанимаясь то на железную дорогу, то в семьи предпринимателей – к Итонам, Фраям, Боннерам – и во всякой бригаде для него неизменно находилась работа, поскольку он не брал в рот спиртного, не делал ничего неподобающего и в целом считался надежным человеком.

Он работал, работал, и вот ему уже исполнилось тридцать – так о нем можно было бы сказать, но о нем никто особо не говорил, поскольку он мало кому был интересен. Разменяв четвертый десяток, он все еще колол дрова, грузил вагоны, работал в разных бригадах, созванных более предприимчивыми горожанами, которым требовалась помощь то здесь, то там.

А потом он встретил Глэдис Олдинг. Один из его братьев – впоследствии он не мог вспомнить, которого именно благодарить, – взял его с собой на службу в методистскую церковь, и там была она: миниатюрная девушка, сидевшая по другую сторону прохода и тихонько подпевавшая гимнам; Роберт сразу выделил ее голос среди прочих. После службы все собрались за лимонадом и булочками в церковном дворе, и там она непринужденно представилась ему, слегка улыбнувшись – можно подумать, девушки такое каждый день проделывают; может, оно и правда так – Роберту Грэйньеру это не было известно, поскольку Роберт Грэйньер сторонился девушек. Глэдис выглядела значительно старше своих лет – это из-за того, как она позже ему объяснила, что выросла в доме, подставленном солнцу и летом проводила слишком много времени на воздухе. Руки у нее были грубыми, как у пятидесятилетнего мужчины.

Они часто виделись: Грэйньер, учитывая обстоятельства их знакомства, искал встреч с нею на воскресных службах у методистов, а также на собраниях вечерней молитвенной группы по средам. В разгар лета Грэйньер отвел ее по Ривер-роуд к участку земли размером в акр, который он приобрел на низком утесе над Мойи. Он купил его у молодого Гленвуда Фрая – тот мечтал об автомобиле и впоследствии обзавелся им, продав немало земельных участков таким же, как он сам, парням. Он сказал ей, что думает разбить здесь сад. Идеальное место для хижины находилось ниже по тропинке, идущей по скудно заросшему холму, который он мог с легкостью выровнять, сдвинув несколько камней, формировавших холм. Он мог бы расчистить для хижины площадь и побольше, вырубив деревья вокруг – можно было даже пни не выкорчевывать, а для начала огородничать прямо среди них. Тропинка в полмили длиной вела к лужайке, которую расчистил несколько лет назад Уиллис Гросслинг, ныне покойный. Дочь Гросслинга сказала Роберту, что он может пасти там скот – не стадо конечно, но несколько голов пожалуйста. А ему и не надо было много – пару овец да пару коз. Может быть, дойную корову. Все это Грэйньер рассказал Глэдис, не упоминая, к чему, собственно, клонит. Он надеялся, что она сама догадается. Точнее, был почти уверен – не случайно же она на эту прогулку надела то самое платье, в котором по воскресеньям ходила в церковь.

Был жаркий июньский день. Они одолжили повозку у отца Глэдис и привезли с собой в двух корзинах еду для пикника. Вскарабкались на холм и добрались до луга Гросслинга, поросшего ромашками – те доставали им до колен. Расстелили одеяло у ручейка, струившегося в траве и прилегли рядом. Грэйньер считал это пастбище красивым местом. Кто-нибудь должен все это нарисовать, сказал он Глэдис. Под легким ветерком кивали лютики, подрагивали лепестки ромашек. При этом казалось, что на краю поляны цветы стоят неподвижно.

– Мне кажется, сейчас я способна понять все таким, какое оно есть, – сказала Глэдис. Грэйньер знал, как много значат для нее церковь и Библия, и решил, что сейчас, возможно, она говорит о чем-то таком.

– Тогда ты видишь меня насквозь, – сказал он.

– Да, вижу – ответила она.

– А я вижу тебя – прямо перед собой, – сказал он и поцеловал ее в губы.

– Ой, – сказала она. – Прямо к зубам моим прижался.

– Это плохо?

– Нет. Давай еще раз. Только легче.

Тот первый поцелуй был похож на обратное падение – Роберта вытолкнуло наружу из норы, прямиком в мир, в котором он, похоже, сможет жить; как будто раньше он сопротивлялся чему-то, а теперь развернулся, отдался течению. Целый день они целовались среди ромашек. Он чувствовал, что вскипает изнутри, что крови в нем больше, чем он способен вместить.

Когда солнце распалилось, они перебрались под лабрадорскую сосну, одиноко стоявшую среди былинок; он прислонился спиной к стволу, она прижалась щекой к его плечу. Сколько же там было ромашек – поле будто вспенилось. Он хотел попросить ее руки прямо сейчас. И боялся спросить. Она, должно быть, тоже этого хочет, иначе не лежала бы здесь, дыша ему в плечо, позволив ему зарыться лицом в ее волосы, еле уловимо пахнущие потом и мылом. «Как думаешь, Глэдис, ты бы вышла за меня?» – спросил он, сам того не ожидая.

– Да, Боб, думаю, с радостью бы вышла, – сказала она и, кажется, на мгновение перестала дышать; он выдохнул, и оба рассмеялись.

* * *

Когда летом 1920-го, отработав в Ущелье Робинсона, он возвращался с четырьмя сотнями долларов в кармане – сперва проехал в пассажирском вагоне до Кер-д’Алена, штат Айдахо, потом в товарняке по Ухвату[3], – долину Мойи пожирал огонь. В Боннерс-Ферри он въезжал сквозь сгущающееся марево древесного дыма; городок заполонили обитатели прибрежных районов, которым теперь негде было жить.

Грэйньер искал жену и дочь среди укрывшихся в городе. Многие из них остались без крова и были обречены на скитания. О его семье никто ничего не знал.

Он искал в толпе среди сотни людей, разбивших лагерь на ярмарочной площади, окруженных жалкими остатками их мирского имущества, каких-то случайных мелочей, кукол, зеркал, уздечек – все было влажным от воды. Эти успели, миновав лесной пожар ниже по течению, перейти реку вброд и выбраться на южный берег. О других, которые двинулись на север, пытаясь обогнать распространение огня, с тех пор не слышали. Грэйньер спрашивал всех и каждого, но о жене и дочери так ничего и не узнал, и отчаянье его росло по мере того, как он наблюдал странное счастье тех, кто выбрался живым, и их же неприкрытое безразличие к судьбе тех, кому это не удалось.

Поезд «Спокан Интернэшнл», тот самый, идущий на север, остановился в Боннерсе и не двигался дальше до тех пор, пока огонь не утих и Ухват хорошенько не вымочило дождем. Закрыв рот и нос платком, чтобы не нахвататься дыма, все двадцать миль по дороге, ведущей вдоль Мойи в сторону дома, Грэйньер прошел пешком; он то и дело останавливался и смачивал платок в реке, а вокруг серебристым снегопадом кружился пепел. Здесь ничего не горело. Огонь занялся на восточном берегу, неподалеку от деревушки Медоу-Крик, и распространился на север, пересек реку над узким ущельем, по настилу, образованному объятыми огнем повалившимися исполинскими елями, и пожрал долину. Медоу-Крик превратилась в пустыню. Грэйньер остановился у железнодорожной платформы, напился воды из бочки и тут же двинулся дальше, даже не присев. Вскоре он уже шел через лес гигантских обуглившихся стволов, которые еще пару дней назад были хвойными деревьями. Мир был сер, бел, черен, воздух едок – ни животных, ни растений; пламя тоже ушло, но тепло живого огня было по-прежнему ощутимо. Столько пепла, столько удушливого дыма – еще за несколько миль до дома ему было ясно, что никакого дома больше нет, но он все равно шел вперед, оплакивая жену и дочь, снова и снова выкрикивая их имена: «Кейт! Глэдис!» Он сошел с дороги, чтобы взглянуть на участок Андерсенов, первый за пределами Медоу-Крик. Поначалу он даже не смог бы показать, где стояла хижина. Их угодья ничем не отличались от остальной долины, выжженой, безмолвной, если не считать повсеместного шипения последних остатков чего-то прогоревшего. Из высокого пепельного сугроба торчала кухонная плита, ее железные ножки подогнулись от жара. Поблизости валялось несколько больших камней от дымохода. Все остальное было занесено пеплом.

Чем дальше на север, тем громче становился треск ломающихся и свист горящих стволов, и вот уже каждое обуглившееся дерево по-прежнему исходило дымом. За следующим изгибом реки он услышал рев пожара и в полумиле увидел огонь, черно-красной завесой опадавший с ночного неба. Даже на таком расстоянии жар был невыносим. Он повалился на колени, на теплое пепелище, по которому пришел, и зарыдал.

Десять дней спустя, когда поезд «Спокан Интернэшнл» возобновил движение, Грэйньер добрался до Крестона, что в Британской Колумбии, и вечером того же дня вернулся на юг, вновь проехав сквозь долину, когда-то бывшую ему домом. Судя по тому, что говорили вокруг (Грэйньер напряженно вслушивался в каждое слово), пламя вскарабкалось на гребни холмов и остановилось на полпути вниз по другую их сторону. Теперь это была не долина, а потухшее разворошенное кострище на дне канавы. Всю свою жизнь Роберт Грэйньер будет вспоминать выжженную долину на закате – самое невероятное зрелище из всех, что он когда-либо видел не во сне, а наяву: льдистая синева последних отблесков над головой, облака, те, что повыше, еще белели, отражая загорный свет, под ними другие, похожие на ребра, переливались серым и розовым, а самые нижние терлись о вершины гор Бассард и Квин; и под этим невиданным небом – черная безмолвная долина, которую пересекает поезд, невероятно шумный и все же не способный пробудить этот сгинувший мир.

Новости в Крестоне были ужасны. Ни один беглец из долины Мойи туда не добрался.

Несколько недель Грэйньер провел в доме сестры, ничего толком не мог делать, истощенный горем и всем случившимся. Он понимал, что потерял жену и дочь, но иногда мысль о том, что Глэдис и Кейт все же уцелели в пожаре, врывалась в его разум: он должен искать их – по всему свету, если придется, пока наконец не найдет. Каждую ночь он просыпался от кошмаров: Глэдис выходит из почерневшего леса на их двор, вся в дымящихся лохмотьях, с дочерью на руках, и, никого не обнаружив, стоит и плачет на пустыре.

В сентябре, спустя тридцать дней после пожара, Грэйньер арендовал повозку и пару лошадей и, набрав припасов, отправился вверх по реке, намереваясь соорудить убежище на своем акре земли и всю зиму ждать возвращения семьи. Со стороны это наверняка выглядело безумием, но эксперимент привел его в чувство. Едва оказавшись среди пожарища, он почувствовал, как его сердечная печаль почернела и очистилась, словно это был обрывок материи, из которого выкурили все надежды и неистовство. Местами слой пепла на его пути достигал такой плотности, что разглядеть дорожное полотно было не легче, чем под зимними заносами. Лишь самые быстроногие, а также крылатые существа смогли выбраться из разбушевавшегося огня.

Проехав по этой пустыне несколько миль, он едва мог дышать, так там все воняло – и, сдавшись, развернулся и двинулся обратно в город.

С приходом осени дельцы из Спокана, штат Вашингтон, открыли отель в маленьком железнодорожном лагере в Медоу-Крик. Весной несколько обездоленных семей вернулись в долину Мойи, чтобы начать все сначала. Грэйньер о подобном даже не помышлял, но в мае и он разбил лагерь на берегу реки: ловил пятнистую форель и искал по лесам редкий ароматный гриб, росший из потревоженной огнем земли – канадцы называли его сморчком. В течение нескольких дней продвигаясь на север, Грэйньер оказался неподалеку от своего старого дома и взобрался на склон, по которому они с Глэдис обычно спускались к реке. Он подивился тому, сколько побегов и цветов уже проросло сквозь повсеместную смерть.

Он добрел до места, где стояла их хижина, и не обнаружил ни признака, ни намека на свою прошлую жизнь – лишь клочок темной земли, окруженный почерневшими пиками елей. Хижина превратилась в огарок – ее прах смешался с почвой, затем его утрамбовал снег, а потом смыл и растворил паводок.

Он увидел дровяную печь, лежавшую на боку, как поджавший лапки жук. Он выровнял ее и потянул за ручку. Петли сорвались, дверца отвалилась. Внутри лежала березовая чурка, едва обуглившаяся. «Глэдис!» – тихо позвал Грэйньер. Все, что он когда-то любил, обернулось прахом, но осталось полешко, которого она касалась, которое держала в руке.

Он побродил по участку, покопался в запекшейся грязи, но не нашел ничего, что смог бы опознать. Пробираясь сквозь пепел, он поддел ногой один из корабельных гвоздей, которые использовал при строительстве стен, но не смог найти остальные.

Не смог он найти и их Библию. Слово Божие, которое оказался не в силах защитить даже сам Господь, – значит, решил Грэйньер, тот пожар был сильнее Бога.

В июне-июле эта прогалина порастет травой, зазеленеет. Из пепла уже всюду повылезли дюжины лабрадорских сосен, около фута вышиной. Он подумал о бедной малютке Кейт и проговорил: «А она и ростка не переросла».

Грэйньер думал, что он, вполне возможно, единственное живое существо в этих бесплодных землях. Но, стоя на месте своего бывшего дома и разговаривая сам с собой, он слышал, как с далеких вершин ему отвечают волки, а тем, в свою очередь, вторят другие – и вот уже вся долина поет. А еще были птицы – приседали тут и там, чтобы передохнуть, пролетая над пожарищем.

Глэдис – или ее душа – была поблизости. У него возникло стойкое ощущение, что где-то здесь должно быть нечто, принадлежавшее ей и малышке, им обеим. Но что именно? Он полагал, это могли быть конфеты из красной коробки Глэдис – шоколадные, в белых обертках. Безумная мысль, но он не стал ее отгонять. Каждую неделю Глэдис с малышкой рассасывали по шоколадке. И вот он уже видит, что повсюду вокруг него разбросаны белые фантики. Но когда он попытался приглядеться к одному, все они исчезли.

В сумерках Грэйньер лежал у реки, завернувшись в одеяло, и его взгляд зацепился за что-то, промелькнувшее наверху, – что-то летело вдоль реки. Он поднял взгляд и увидел проплывавший над головой белый чепец его жены Глэдис. Чепец просто плыл по воздуху.

Неделями он оставался в своем лагере, ждал, жаждал больше подобных видений, вроде чепца и шоколадок, – столько призраков, сколько захочет его посетить; а еще он пришел к выводу, что, поскольку видит в этом месте всякое невозможное и ему это нравится, у него вполне может развиться привычка разговаривать с самим собой. По много раз на дню он ловил себя на том, что испускает глубокий вздох и произносит: «Вот уж злоключение!» И тогда он думал, что уж лучше встать и заняться делом, чем вздыхать лишний раз.

Иногда – впрочем, нечасто, – он вспоминал Кейт, их милую кроху. Ее история не была такой уж печальной. Она по большей части спала, то есть и не жила, считай.

Лето он прожил, питаясь сушеными сморчками и свежей форелью, тушенными в сливочном масле, которое он покупал в лавке в Медоу-Крик.

Некоторое время спустя к нему приблудилась собака, небольшая рыжая сука. Она осталась с ним, и он прекратил разговаривать сам с собой – было неловко делать это в присутствии животного. В Медоу-Крик он купил брезентовый тент и веревку, чуть позже купил козу и привел ее в свой лагерь; собака настороженно преследовала пришелицу на некотором удалении. Он привязал козу неподалеку от времянки.

Несколько дней он бродил вдоль ручья по ущельям, там, где не все выгорело дотла, собирая ивовые прутья, из которых сплел загон площадью около двух квадратных ярдов и в ярд высотой. Вместе с собакой они сходили в Медоу-Крик, где он купил четырех кур – и петуха, чтобы тот следил за порядком; принес их домой в мешке из-под зерна и поселил в загоне. Бывало, он выпускал их на день-другой, время от времени загоняя обратно, чтобы курицы неслись на виду – впрочем, спрятать посреди этой разрухи яйцо им было особо негде.

Рыжая собачка питалась козьим молоком, рыбьими головами и, как полагал Грэйньер, всем, что могла раздобыть сама. Она была добрым товарищем, когда ей самой этого хотелось, но порой уходила и не появлялась по нескольку дней кряду.

Поскольку земля была слишком голой для выпаса, козу он растил там же, где и кур. И все равно выходило дороговато. С первыми сентябрьскими заморозками он забил козу и завялил большую часть мяса.

После вторых заморозков он начал душить и тушить кур, и за пару недель они с собакой съели их всех – и петуха заодно. А потом он перебрался в Медоу-Крик. Он не возделал земли, не возвел никаких построек, кроме времянки.

Когда он был готов отправиться в путь, то обсудил будущее с собакой. «Держать псину в городе не по мне, – сказал он. – Но ты, похоже, старенькая, и я не думаю, что в твоих-то летах способна пережить зиму, скитаясь среди этих холмов». Он сказал, что заплатит лишние пять центов, и они проедут двенадцать миль до Боннерс-Ферри на поезде. Но ее это, по всей видимости, не устроило. В день, когда он собрал свои нехитрые пожитки, готовый добрести до станции в Медоу-Крик, рыжей собачки нигде не было видно, и он отправился один.

После работ в Ущелье Робинсона, завершившихся год назад раньше срока, у него скопились кое-какие деньги, чтобы перезимовать в Боннерс-Ферри, но, желая растянуть их на подольше, Грэйньер устроился работать за двадцать центов в час к некому Уильямсу, у которого был контракт с «Грейт Нозерн» на продажу тысячи вязанок дров по два доллара семьдесят пять центов за каждую. Постоянные физические нагрузки изо дня в день согревали его и еще семерых мужчин всю ту зиму, хотя она оказалась самой холодной за последние годы. Река Кутеней замерзла, и как-то раз с того места, куда на повозках им свозили березовые и лиственничные бревна для распила и колки, они увидели, как по льду перегоняют стадо из двухсот голов скота. Животные вышли на безжизненную белую поверхность и взвихрили снежную муть, поначалу скрывшую целиком их самих, затем поглотившую северный берег и наконец поднявшуюся так высоко, что в ней затерялись и солнце, и небо.

Позже, в марте, Грэйньер вернулся в долину Мойи, туда, где когда-то стоял его дом, на этот раз загрузив припасами всю телегу.

В то, что осталось от леса, вернулись звери. Пока Грэйньер тащился в своей телеге за большезадой медлительной клячей песочного цвета, рои оранжевых бабочек срывались с иссиня-черных кучек медвежьего помета и порхали, трепетали, как листья без деревьев – настоящее волшебство. По этой грязной дороге ходило больше медведей, чем людей, оставляя тут и там следы прямо посередине; позже летом они будут кормиться на полянах низкорослой черники, которая, как он уже заметил, возвращалась на потемневшие склоны холмов.

В старом лагере у реки он вновь натянул брезентовый навес и повалил с пять дюжин обгоревших елей – ни одна из них в обхвате не превышала размер его головы, – руководствуясь общепризнанной теорией, что мужчина, действующий в одиночку, способен заготовить строительное бревно толщиной с собственную голову. При помощи арендованной кобылы он уложил стволы на поляне, после чего ему предстояло вернуть снаряжение в конюшню в Боннерс-Ферри и сесть на обратный поезд до Медоу-Крик.

Лишь пару дней спустя, вернувшись в старый дом – точнее, теперь уже в новый дом – он заметил то, чего не замечал за работой: стояла полнокровная, солнечная, обворожительная весна; долина Мойи зеленела на фоне черного пепелища. Земля вокруг оживала. Иван-чай и лабрадорские сосны доставали ему почти до бедер. Когда поднимался ветер, по долине проплывала горчичного цвета дымка сосновой пыли. Если он не обкорнает побеги, поляна вновь превратится в лес.

Он построил небольшую квадратную хижину: в канаве по колено глубиной выложил фундамент из камней ниже границы промерзания, разметил и подпилил, выровняв, стволы, сделал зарубки и водрузил получившиеся бревна – те, что ложились выше, он поднимал на собственном горбу. Через месяц у него было четыре восьмифутовые стены. Окнами и крышей он займется позже, когда раздобудет необрезные доски. С восточной стороны он натянул брезент, чтобы защититься от дождя. Отшелушивать кору было не нужно – огонь сделал это за него. Он слышал, что опаленные деревья служат дольше, но в хижине воняло. Посреди грязного пола он навалил и поджег кучи сосновых иголок, надеясь вышибить один запах другим – и через некоторое время это ему удалось.

В начале июня вернулась рыжая собачка, поселилась в углу и разродилась выводком из четырех щенков, выглядевших довольно-таки по-волчьи.

Он обсудил это дело с Бобом, индейцем из племени кутенеев, когда отправился в Медоу-Крик за покупками. Кутеней-Боб был уравновешенным, непьющим и, подобно Грэйньеру, постоянно подрабатывал в городе; они знали друг друга уже много лет. Кутеней-Боб сказал, что это странное дело – сучата, похожие на волчат. Кутенеи полагали, что в волчьей стае потомство приносит лишь одна пара – ни один другой волк, кроме вожака, спариваться не мог. И волчица, которую тот решал обрюхатить, была единственной течной сукой в стае. «Вот я и говорю, – сказал Боб. – Вряд ли твоя бродячая собачка могла понести от волка». Ну а что если, допытывался Грэйньер, она встретилась с волчьей стаей, как раз когда у нее была течка – может, король волков вставил ей чисто ради новизны ощущений? «Ну, как знать, как знать, – сказал Боб. – Возможно. Возможно, теперь у тебя есть собако-волки. Возможно, Роберт, ты теперь вожак стаи».

Трое щенков разбрелись, как только собачка их отлучила, но один, неполноценный, остался, и мать вроде не возражала. Вот про этого Грэйньер был прямо уверен, что он произошел от волка, однако щенок даже не скулил, когда вдалеке, чуть ли не в горах Селкирк со стороны Британской Колумбии, стаи затягивали в сумерках песню. Грэйньер чувствовал, что монстрика необходимо обучить потомственным повадкам. Как-то раз вечером он опустился рядом со щенком на колени и завыл. Мелкий просто сидел на заднице; из закрытого рта нелепо торчал кончик розового языка. «Ты не развиваешься в соответствии со своей природой, ты должен выть, когда это делают другие», – сказал Грэйньер полукровке. Потом встал, выпрямился и взвыл – грустно, протяжно; звук разнесся над долиной, над тихой речкой, которую едва было видно в сумерках. Щенок не реагировал. Но впоследствии, заслышав волков на закате, Грэйньер сам задирал голову и принимался выть во всю мочь – ему от этого делалось легче. Тяжесть, скапливавшуюся у него на сердце, вымывало, и, после вечернего выступления с хором волков Британской Колумбии, он вновь теплел, оживал.

Он пытался и об этом поговорить с Кутеней-Бобом. «Воешь, значит, – сказал индеец. – Считай, нашел себя. Так оно и происходит – как это говорят? Нет такого волка, что не смог бы приручить человека».

Щенок исчез ближе к осени. Грэйньер надеялся, что тот отправился за границу, к своим братьям в Канаду, но приходилось предполагать худшее: его наверняка сожрали ястребы или койоты.

Много лет спустя – в 1930-м – Грэйньер встретил Кутеней-Боба в тот самый день, когда индеец умер. Кутеней-Боб тогда впервые в жизни напился. Какие-то сезонные рабочие с ранчо, приехавшие из Британской Колумбии, смешали в кувшине лимонад с пивом, шенди, то есть, и уломали его выпить. Пей спокойно, сказали они, лимонный сок, дескать, нейтрализует действие пива, и Кутеней-Боб поверил им, потому что в Соединенных Штатах уже больше десяти лет был сухой закон, а парни из Канады, где выпивка была разрешена, считались экспертами в вопросах алкоголя. Вечером того дня Грэйньер обнаружил старого Боба на скамейке напротив гостиницы в Медоу-Крик, между ног у него была зажата восьмиквартовая банка, наполненная пивом – уж точно не лимонадом – и он лакал, как изголодавшаяся дворняга. Индеец глушил весь день, несколько раз уже успел обмочиться и потерял способность связно говорить. Вскоре после наступления темноты он побрел куда-то и сумел пройти милю вдоль рельсов, на которые в итоге повалился без сознания; по нему проехала целая вереница поездов. Четыре или пять составов. На другой день собравшиеся невдалеке полчища ворон побудили кого-то отправиться посмотреть, в чем там дело. К тому времени Кутеней-Боба разбросало на четверть мили вдоль путей. Следующие несколько дней его соплеменники прочесывали землю вдоль рельсов, собирая оставленные воронами клочья плоти, костей, одежды в яркие, диковинно раскрашенные кожаные мешочки, которые они унесли и, должно быть, захоронили в соответствии со своими обычаями.

5

Едва уловив наметившийся жизненный ритм – лето он проводил в Вашингтоне, весну и осень у себя в хижине, на зиму оседал в Боннерс-Ферри, – Грэйньер начал сознавать, что бесконечно так продолжаться не может. С тех пор, как он построил новый дом, прошло около четырех лет.

Летних заработков хватало, чтобы протянуть весь год, но лесозаготовки выматывали все сильнее. Сперва он ощутил, как необходима ему зима, чтобы отдохнуть и поправить здоровье; затем, чтобы поправить здоровье, зимы стало недоставать. У него ломило в коленях. Когда он распрямлял руки, локти громко хрустели, а в плече, стоило неосторожно его вывернуть, что-то дергалось и щелкало; общая скованность тела за утро почти проходила, и в течение остального дня он работал, как заведенный, однако теперь ему было скорее сорок, чем тридцать пять, и в лесу от него было все меньше толку.

С приходом апреля 1925 года он не вернулся в Вашингтон. В те дни в городе было полно работы для любого, кто ее искал. Ему же хотелось быть поближе к дому, и он обзавелся повозкой и парой лошадей, по весьма печальному стечению обстоятельств. Повозка принадлежала мистеру и миссис Пинкхэм, державшим токарную мастерскую у Второго хайвея. Он согласился помочь их внуку Генри (все называли его Хэнком), здоровенному юнцу, которому едва ли исполнилось двадцать – или едва исполнилось двадцать, – погрузить мешки с кукурузной мукой в повозку Пинкхэмов; а началось все с того, что Грэйньер всего-то лишь заглянул к ним, чтобы купить винтов для рукояти пилы. И вот, едва они загрузили первые два мешка, Хэнк уронил третий с плеча, прямо на грязный пол сарая и сказал: «Что-то голова сегодня кружится, как никогда», – присел на груду мешков, снял шляпу, повалился на бок и умер.

Дед мальчика выскочил из дома, едва Грэйньер его позвал, и подбежал к внуку, все повторяя: «Ой, ой, ой», – так и замер на последнем звуке с полуприкрытым в недоумении ртом. «Но он ведь не умер?»

– Не знаю, сэр. Не могу сказать. Он просто присел, а потом упал. По-моему, он ни на что не жаловался, – ответил Грэйньер.

– Нам придется отправить тебя за помощью, – сказал мистер Пинкхэм.

– Куда именно?

– Пойду-ка я мамушку приведу, – сказал Пинкхэм, с ужасом глядя на Грэйньера. – Она в доме.

Грэйньер остался наедине с мертвым мальчиком, но не смотрел в его сторону.

Старушка Пинкхэм зашла в амбар, поводя руками, и позвала: «Хэнк? Хэнк? – наклонилась, обхватила лицо внука ладонями. – Ты живой?»

– Он живой, да? – спросил ее муж.

– Он умер! Умер!

– Умер, Перл.

– Бог забрал его к себе, – сказала миссис Пинкхэм.

– Упокой, Господи, его душу…

– А ведь все к тому шло! – причитала старушка.

– Сердце было слабое, – пояснил мистер Пинкхэм. – Давно все к тому шло. Мы всегда это знали.

– Все его сердце, – сказала миссис Пинкхэм. – Такая судьба. По нему было видно, всегда было видно.

– Да, – подтвердил мистер Пинкхэм.

– Какой же он был славный и добрый, – сказала миссис Пинкхэм. – И ведь совсем еще мальчик. Совсем мальчик! – Она резко встала и вышла из амбара; остановилась только, когда дошагала до самого края дороги, Второй автомагистрали Соединенных Штатов.

Грэйньер уже видел мертвецов, но ни разу не видел, как кто-то умирает. Он не знал, что сказать, что сделать. Он чувствовал, что ему лучше уйти – и чувствовал, что лучше не уходить.

Стоя в тени дома, пока его жена замерла посреди двора, а над ней клубилось странное марево из облаков и солнечного света (она выглядела обескураженной и с этого расстояния еще и молодой, совсем девочкой, очень красивой девочкой – во всяком случае, так показалось Грэйньеру), мистер Пинкхэм попросил Грэйньера об одолжении. «Отвези его, пожалуйста, к Хелмеру». Хелмер заведовал кладбищем и частенько вместе со Смитсоном, цирюльником, готовил трупы к погребению. «Положим с тобой бедняжку Хэнка в повозку. Положим в повозку – и ты отвези его, ради меня, ладно? А я останусь с его бабушкой. Она вне себя от горя».

Они погрузили тяжелого мертвого мальчика в повозку – им это удалось не сразу, пришлось прибегнуть к помощи двух досок. Они прислонили их к краю телеги и втащили тело: тянули, тянули, пока наконец оно не оказалось в повозке. «Ох-ох-ох-ох», – стонал дед при каждом усилии. Что же до Грэйньера, он не касался вообще никого уже несколько лет и, невзирая на странность ситуации, опыт был стоящим, запоминающимся. Он прикрикнул на двух старых кобыл, и они потащили юного мертвого Хэнка Пинкхэма на кладбище, к Хелмеру.

У Хелмера, когда тот принял тело, тоже нашлась просьба к Грэйньеру. «В тюрьму, что в Трое, необходимо доставить гроб, затем забрать доски со склада на Мэйн-стрит и привезти их мне в Леону. Если сделаешь, я заплачу за каждую работу по отдельности. Две по цене одной. Хотя нет, погоди, – сказал он. – Одна работа по цене двух, так вернее, да?»

– Почему нет, – ответил Грэйньер.

– По пятицентовику за каждую милю.

– Мне придется заехать к Пинкхэмам и договориться с ними о цене за аренду повозки. Короче, двадцать центов за милю – и то не очень прибыльно.

– Ну хорошо. Десять центов – по рукам?

– Надо бы побольше.

– Шесть долларов за все.

– Мне нужен карандаш и бумага. Без них не посчитать.

Незадачливый похоронщик принес карандаш и бумагу, и вместе они пришли к выводу, что шести с половиной долларов должно хватить.

До конца осени и первые дни зимы Грэйньер работал кем-то вроде фрахтовщика, пользуясь упряжкой и телегой, арендованными у Пинкхэмов – кормил и кобыл и их владельцев. Как правило, он ездил то на запад, то на восток вдоль Второго хайвея, в небольшие поселения, вблизи которых еще не проложили рельсы.

Некоторые дела приводили его вниз по реке Кутеней, и эти путешествия вдоль берега неизменно вызывали у него в памяти образ умирающего бродяги Уильяма Косвелла Хейли. Сожаление не исчезло – с годами Грэйньеру становилось все совестнее, что он не помог этому человеку. Иногда он также вспоминал китайского железнодорожника, которого чуть не помог убить. При этих мыслях сердце у него будто немело. Он был уверен, что тот человек отомстил, наслав проклятие, обратившее в пепел Глэдис и Кейт. Наказание, по его мнению, было слишком суровым.

Но сама по себе работа извозчика была лучшей из всех, за какие он когда-либо брался: не работа, а баловство, бесплатное представление – можно глазеть на соседей, со всеми их безумствами и хлопотами… Грэйньер прекрасно проводил время. Он договорился с Пинкхэмами о покупке лошадей и фургона в рассрочку за три сотни долларов.

К тому времени, как он решился на сделку, север штата занесло снегом больше чем на фут, но еще пару недель он продолжал заниматься извозом. Внизу зима не казалась особенно суровой, но высокогорье промерзло насквозь, а одной из последних работ Грэйньера стала поездка по Яак-Ривер-роуд до салуна в деревушке Сильванит, жившей лесозаготовками и стоявшей как раз в горах, где одинокий старатель подорвал себя в своей же хижине, пытаясь разморозить динамит на плите. Мужчина лежал на барной стойке, живой, потягивал бесплатный виски и непрестанно болтал, восхваляя свою собаку. Его-де спасло то, что собака побежала за помощью. Животное полдня досаждало посетителям салуна, и в итоге один из них набросил ей петлю на шею и потащил домой, где и нашел ее хозяина, израненного, лежащего в бреду посреди того, что осталось от его лачуги после взрыва.

По всему Ухвату и вдоль берегов реки Кутеней о собаках рассказывали немало удивительных историй – об их самоотверженности, забавных выходках, о проявлениях сверхсобачьего интеллекта и почти человеческого понимания. В качестве последней работы в том году Грэйньер согласился отвезти из Медоу-Крик в Боннерс мужчину, которого, на минуточку, подстрелил его собственный пес.

С жертвой собачьего огнестрела Грэйньер был шапочно знаком – его фамилия была Питерсон, землемер из «Спокан Интернэшнл», который регулярно бывал в этих краях, а жил в Виргинии. Начальник и товарищи Питерсона могли бы посадить его на поезд до города следующим утром, но они опасались, что тот может не дожить, поэтому Грэйньер повез его по дороге, идущей вниз по течению Мойи, завернутого в одеяло, полулежащего на мешках со щепой, наваленных исключительно ради удобства пассажира.

– Как вы себя чувствуете – может, надо чего? – спросил Грэйньер в самом начале пути.

Он было подумал, что мужчина заснул. А то и вовсе почил. Но в следующий миг пострадавший отозвался: «Не. Все путем».

В начале месяца стояла продолжительная оттепель. Колеи были полны талого снега. Промеж деревьев виднелась голая земля. Но теперь снова подмораживало, и Грэйньер лишь надеялся, что его пассажир не замерзнет и не помрет раньше времени.

Первые несколько миль Грэйньер не пытался с ним заговаривать – черепушка у Питерсона была щербатая, взгляд безумный, результат какого-то происшествия в юности, – смотреть на него было нелегко.

Время от времени Грэйньер все же заставлял себя поглядывать в его сторону, просто чтобы убедиться, что тот жив. Когда солнце скрылось за холмами, безумный взгляд Питерсона, а затем и всё его лицо ушли в тень. Если он умрет сейчас, Грэйньер, поди, и не узнает об этом, пока они не доберутся до газовых фонарей, висящих над крыльцом докторского дома. После того, как они почти час ехали молча, прислушиваясь лишь к скрипу повозки, шуму реки и топоту кобыл, стало совсем темно.

Грэйньеру было не по себе среди всех этих веретенообразных силуэтов берез, под тучами, развешанными вокруг желтого полумесяца. Они пугали ребенка, скрывавшегося внутри него. «Сэр, вы как там, не умерли?»

– Кто? Я? Не. Живой, – ответил Питерсон.

– Я к тому, что как вы себя чувствуете – продержитесь?

– В смысле, не помру ли я?

– Так точно, – сказал Грэйнер.

– Не. Сегодня не помру.

– Вот и славно.

– А уж я-то как рад.

Грэйньер почувствовал, что они уже достаточно сблизились и теперь он может проявить некоторое любопытство. «Миссис Стаут, жена вашего босса. Так вот, она сказала, что вас подстрелил ваш же пес».

– Что ж, ей можно доверять – во всяком случае, как по мне.

– Да, мне тоже так показалось, – ответил Грэйньер. – И по ее словам, по вам стреляла собака.

С минуту Питерсон молчал. Затем, прокашлявшись, сказал: «В воздухе веет теплом, чуешь? Как будто тепло прошлой недели призадумалось, а не вернуться ли обратно».

– Нет, ничего такого, – сказал Грэйньер. – Это просто тепло, скопившееся за день, но оно уйдет, когда мы взберемся на холм.

Путь продолжался, всходила луна.

– Так вот, – сказал Грэйньер.

Питерсон не ответил. Может, не услышал.

– Вас что – правда подстрелил ваш пес?

– Ага. Мой пес подстрелил меня из моего же ружья. Бывает же, – сказал Питерсон, слегка поерзав. – Ты не мог бы чуть нежнее править, мистер? А то колеи эти, знаешь ли.

– Это можно, – сказал Грэйньер. – Но вас необходимо доставить к врачу, а не то всякое может случиться.

– Ну давай тогда, мчи, как «Пони-экспресс», если хочешь.

– И все-таки. Не понимаю, как пес управился со стволом.

– А вот поди ж ты.

– Это был обрез?

– Уж точно не пушка. И не револьвер. Обрез.

– Поверить в такое трудно, мистер Питерсон. Как это произошло?

– Самозащита.

Грэйньер ждал. Прошла минута, Питерсон молчал.

– Хватит ломаться, – сказал Грэйньер, закипая. – Если собираешься ходить вокруг да около, сейчас остановлю повозку и катись на своих двоих – валяй! – через буераки. Я везу тебя в город, у тебя дыра в груди, и я задаю простой вопрос: собака, что, стрелять умеет? – а ты тут дурака валяешь.

– Ладно, – Питерсон засмеялся и тут же застонал от боли. – Мой пес пальнул по мне в целях самозащиты. Вообще, это я собирался его пристрелить, после того что мне рассказал Кутеней-Боб, индеец этот, но он сорвался с привязи. А привязал я его как раз чтобы покончить со всем этим, – Питерсон закашлялся и ненадолго умолк. – Сейчас я не увиливаю. Мне просто нужно оправиться от боли.

– Так. А Кутеней-Боба ты зачем привязал – и он-то здесь вообще при чем?

– Да не Боба! Пса я привязал. Кутеней-Боба там и близко не было. Мы с ним до этого виделись.

– Так, а пес что?

– Я про пса и говорю. Его я привязал. Он сорвался с привязи, и мне к нему было не подобраться, я подхожу – он отступает. Он знал, что я хочу его прикончить – из-за того, что мне рассказал Кутеней-Боб. Этот пес все понимал – после того, что с ним приключилось, о чем мне Кутеней-Боб, индеец этот, и поведал, – псина вдруг стала дико сообразительной. И вот берусь я за ствол, чтобы прикладом прищучить старого сучонка и вдруг – ба-бах! И вот уже я сам на жопе сижу. А вот уже я и лежу, и небо вроде как падает вверх. Меня, мистер Грэйньер, подстрелили. Вот сюда, – Питерсон указал на перевязь вокруг левого плеча и груди. – Мой собственный пес.

Питерсон продолжил: «Все, полагаю, потому, что он путался с молодой человеко-волчицей. Если, конечно, в ней есть что от человека. Не знаю. Короче, с тварью той. Если, конечно, она была сотворена. Потому что на этой земле есть твари, которых Бог не сотворял».

– Путался?

– Да. Прошлым летом я как-то впустил пса в дом, потому что он растявкался и все никак не мог умолкнуть. Мне хотелось, чтобы он был рядом – тогда я смогу его кочергой двинуть, если он еще раз голос подаст. На следующее утро он вскарабкался по стене, как медведь по дереву, вылез в окно и принялся носиться по крыльцу взад-вперед. Потом по всему двору, взад-вперед, взад-вперед, а потом сорвался с места – и в лес, и тринадцать дней я его не видел. Так вот. Так вот, Кутеней-Боб заехал ко мне некоторое время спустя. Знаешь его? Его на самом деле зовут Бобкэт – Рысь, то есть. Бобкэт что-то там; Бобкэт-Скалоед – или еще какое из тех умчи-кукумчи индейских имен. Короче, он заезжает пару раз в сезон – просит немного денег, понюшку табаку или там воды напиться. Вот он мне и говорит, сам знаешь что: видели, говорит, поблизости, девочку-волка. Показываю ему своего пса – тринадцать, говорю, дней носа не казал, а теперь вернулся одичалым, едва меня признает. Боб смотрит ему прямо в глаза, пригнувшись, значит, почти до земли, и говорит: «Богом клянусь, тебе лучше его пристрелить. В его темных глазах – я это вижу – запечатлен образ девочки-волка. Он с волками якшался, мистер Питерсон. Да, тебе следует его пристрелить до следующего полнолуния, а не то он призовет девочку-волка, и станешь ты пищей для волков, а она выпьет твою кровь, как виски». Думаешь, я испугался? А то! «Напившись твоей крови, она станет ходить по дорогам, разговаривая твоим голосом, мистер Питерсон, – вот что он мне сказал. – Она подойдет к окну каждого, перед кем ты в чем-то провинился, и твоим же голосом обо всем расскажет». А я и раньше о ней слышал. Эту девочку-волка уже видели – много лет назад, во главе стаи. Кузен Стаута приехал из Сиэтла на прошлое Рождество и увидел ее – он сказал, между ног у нее болталось кровавое месиво.

– Кровавое месиво? – спросил Грэйньер, напуганный до глубины души.

– Не спрашивай. Кровавое месиво, да. И Боб, который из кутенеев, сказал, это был послед или какая-то часть волчьего зародыша, вылезшая из ее тела. Они в Христа, кстати, веруют.

– Чего? Кто?

– Кутенеи – в Христа, в ангелов и демонов, в тварей всяких, которых Бог не сотворял, человеко-волков, например. В любую религиозную нелепицу или дичь, какую услышат, и веруют. А еще для них разницы между людьми и животными нет – человек, койот, медведь, им все едино.

Грэйньер вгляделся в темноту лежавшей перед ним дороги, боясь увидеть там человеко-волчицу. «Боже милостивый, – сказал он. – Не знаю, смогу ли еще хоть раз проехать ночью по этой дороге».

– А я тебе о чем – спать не могу по ночам, – сказал Питерсон.

– Полагаю, Господь даст мне сил.

Питерсон фыркнул. «Девочку-волка Господь не сотворял. Она – плод противоестественных желаний человека и волка. Ты пацаненком когда-нибудь корову насаживал на кочерыжку – с друзьями там?»

– Что?!

– Забирался ли ты мальчишкой на пенек, чтобы присунуть корове? Там, откуда я родом, все так делали. Там это не считается противоестественным.

– По-твоему, человек может обрюхатить корову или волка? Ты, я, кто угодно еще?

Голос Питерсона повлажнел от страха и возбуждения: «По-моему, ночь темнеет, луна полнеет, а твари, не сотворенные Богом, существуют, – у него как будто горло сжалось. – Боже! Как же эта дыра болит, когда кашляешь. Но я рад, что мне не придется пытаться заснуть всю ночь, ожидая, что эта девочка-волк и ее стая придут за мной».

– Так, а ты сделал, как велел тебе индеец? Пристрелил пса?

– Нет! Он пристрелил меня.

Грэйньер громко выдохнул. Растерянный, напуганный, об этой части истории он напрочь забыл. Он все вглядывался в деревья по обе стороны дороги, но той ночью ни одно дитя противоестественной любви не показалось.

Слухи какое-то время еще ходили. Шериф опросил нескольких свидетелей, утверждавших, будто они видели ту тварь, и заключил, что все они были честны и трезвы. Руководствуясь их описаниями, шериф пришел к выводу, что речь о самке. Люди опасались, что она вновь нарожает полукровок, еще человеко-волков, чудовищ, которые в итоге, по логике вещей, призовут похоть самого дьявола и обрушат на север всевозможное зло. Кутенеи, которые, как известно, придерживались языческих обычаев и суеверий, все до единого падут жертвой сатаны. И лишь очистительные огонь и кровь смогут положить конец тому, что обрушится на долину.

Но то были пагубные помыслы праздных умов, и, по мере приближения выборов, их внимание захватили демоны сребролюбия и склоки вокруг железнодорожных владений – и тайны холмов долины Мойи на некоторое время забылись.

6

Со дня свадьбы четырех лет не прошло, и вот он уже овдовел; Грэйньер жил в своей времянке у реки, чуть ниже того места, где когда-то стоял его дом. Он жег костры до глубокой ночи, часто засиживаясь до самого рассвета. Он боялся своих сновидений. Поначалу ему снились Глэдис и Кейт. Потом только Глэдис. Наконец, когда Грэйньер провел в уединенном молчании пару месяцев, ему снился один лишь костер – как он поддерживает огонь перед сном; силуэт его собственной руки и обугленный конец сосновой палки, которую он использовал в качестве кочерги, – и, обнаружив наутро лишь серый пепел и головешки, он удивлялся, ведь в его сне всю ночь горел огонь.

Еще три года спустя он жил в своей новой хижине, стоявшей аккурат на месте предыдущей. Теперь по ночам он спал беспробудно и часто ему снились поезда, и часто – один конкретный поезд, в котором он ехал; он чувствовал запах угольного дыма, а мимо проносился мир. А потом он стоял посреди этого мира и звук поезда стихал вдали. В этом было что-то неуловимо знакомое – полунамек из детства. Бывало, он просыпался под тонущий в долине шум поезда «Спокан Интернэшнл» и понимал, что его-то он и слышал во сне.

Как раз от такого сна он проснулся в декабре, в его вторую зиму в новой хижине. Вот поезд идет на север, вот поезд прошел. Он снова был ребенком в чуждом ему мире, и это пугало, мешало заснуть. В темноте Грэйньер оглядел свое жилище. Кровельные работы он уже закончил, врезал окна, поставил две лавки, стол и пузатую дровяную печь. Спали они с рыжей собачкой по-прежнему на подстилке, но в остальном этот дом почти ничем не отличался от того, в котором они с Глэдис и малюткой Кейт когда-то были счастливы. Вероятно, осознание именно этого факта, здесь и сейчас, в темноте, после ночного кошмара, и вызвало к жизни Глэдис, точнее, ее дух. За несколько долгих минут до того, как она появилась, он почувствовал ее присутствие в комнате. Безошибочно ощутил – как даже с закрытыми глазами различил бы фигуру того, кто встал напротив окна, перекрыв ему свет.

Правой рукой он коснулся собачки, вытянувшейся рядом. Она не гавкала, не рычала, но Грэйньер почувствовал, как вздыбилась и застыла шерсть у нее на спине, когда явление стало не просто ощущаться в комнате, а обрастать чертами – поначалу лишь зыбкое свечение, как от оплывшей свечи, и вот оно уже приняло форму женщины. Она мерцала, свет колыхался. Вокруг нее трепетали тени. Это была Глэдис, точно, она – бликующая, ненастоящая, как человек на киноэкране.

Она ничего не говорила, но каким-то образом передавала свои чувства: она скорбела по дочери, которую не могла найти. А без этого она не могла почить в Иисусе или упокоиться в лоне Авраамовом. Ее дочь не перешла в мир духов, а затерялась здесь, в мире живых; одинокое дитя в горящем лесу. Но лес не горит, сказал он ей. Глэдис не слышала. Она вновь переживала свои последние мгновения: лес пылает, у нее всего минута, чтобы собрать кое-какие вещи и с ребенком на руках выбежать из хижины, пока холм обволакивает дымом. Все, что она похватала, теперь казалось ей ничего не стоящим, и она выбрасывала одежду, ценные мелочи, а жар гнал ее к реке. Когда она добралась до края утеса, в руках у нее остались лишь Библия и красная коробка шоколадных конфет – то и другое она прижимала к себе локтями; ребенка она держала на руках у груди. Она остановилась и уронила конфеты и тяжелую книгу, пока привязывала ребенка к переднику, – и вот она снова готова их подобрать. Чтобы удержать равновесие, спускаясь по каменистому холму, ей требовалась одна свободная рука, и она выбросила Библию, а не конфеты. Это обнажившееся безразличие к Богу, к Отцу всего сущего, ее и погубило. В двадцати футах над водой она споткнулась о камень – и в следующее мгновение сломала спину о валуны внизу. Ноги у нее онемели, она не могла ими пошевелить. Она лишь теребила узел на переднике, пока ребенок не освободился и не пополз по берегу, чтобы, пусть хоть какое-то время, побороться за жизнь. Вода ласкала Глэдис, и вот уже эта нежная сила стащила ее вниз, завладела ею; Глэдис утонула. Одну за другой из лужиц и из-под камней малышка подбирала разбросанные шоколадки. Восьмидесятифутовые ели, высившиеся над водой, прогорев, падали в ущелье, иголки на ветвях полыхали и испускали дым, как пиротехнические змеи, объятые пламенем верхушки шипели, касаясь поверхности реки. Глэдис плыла мимо, уже не по воде, а над ней и видела все, происходящее в мире. Мох на кровельном гонте ее дома скукожился и задымился. Бревна в стенах раскололись с треском, похожим на выстрелы из крупнокалиберного оружия. Журнал, лежавший на столе у печки, скрутился, потемнел, вспыхнул, страница за страницей спиралью поднялся вверх и улетел, пылая и кружась. Единственное стекло в хижине разбилось вдребезги, занавески начали чернеть по краям, на полке над дымящейся кухонной лоханью растаял воск на банках с помидорами, бобами и канадской вишней. Внезапно в доме зажглись все лампы. На столе взорвалась банка соли с металлической крышкой, и вся постройка вспыхнула, как спичечная головка.

Глэдис все это видела и теперь, благодаря ей, он тоже знал. Смерть лишила ее будущего, жизнь лишила ее дочери. Кейт выбралась из огня.

Выбралась? Этого Грэйньер не мог понять. Какая-нибудь семья, жившая ниже по течению, спасла его малютку? «Но как им это удалось – и что, никто не узнал? Такой странный и счастливый поворот событий уж точно попал бы в газеты – попало же в Библию то, что случилось с Моисеем».

Он произнес это вслух. Но слышала ли его Глэдис, была ли по-прежнему с ним? Он больше не ощущал ее присутствия. В хижине было темно. Собака затихла.

7

С тех пор Грэйньер жил в хижине даже зимой. Почти каждый январь долину заносило снегом и она, казалось, застывала в непреходящей тишине, хотя на самом деле ее часто наполнял грохот поездов, далекие волчьи напевы и безумное тявканье койотов поблизости. А также собственный вой Грэйньера, ставший для него чем-то вроде рутинной привычки.

Покойная жена больше не являлась ему в обличье призрака. Бывало, она ему снилась – как и поглотившее ее шумное пламя. Он просыпался от этого сновидческого гула и понимал, что тонет в рокоте ночного поезда «Спокан Интернэшнл», карабкающегося по склону.

Но он был не просто нелюдимым чудаковатым бобылем, жившим в лесу и подвывавшим волкам. Грэйньер полагал, что кое-чего все же добился. У него было свое дело – перевозка грузов.

Он был рад, что не женился во второй раз – не то чтобы жену было так уж легко найти, но какая-нибудь вдова из кутенеев, возможно, была бы не прочь. У него был акр земли и свой дом – этим он был обязан, в первую очередь, Глэдис. Работа спорилась, упряжка и телега не доставляли хлопот, и он чувствовал, что все это тоже благодаря Глэдис, по-прежнему занимавшей его сердце и мысли.

На зиму он оставлял кобыл в городе: две его престарелые трелевочные клячи (под это описание подходил и он сам) пока еще ловко управлялись с повозкой, да и в целом были вполне себе крепкими. Как-то раз, чтобы заплатить за постой, он целое лето отработал в вашингтонских лесах и, сказав себе, что оно было последним, почувствовал радость. В начале того сезона отломившаяся ветка сломала ему челюсть и он уже не мог нормально вправить левую сторону. Ему было больно жевать, этим в первую очередь объяснялась его вечная худоба. Его суставы совсем износились. Если он как-то не так выворачивался, правое плечо мертвело, как дверь склепа, пока кто-нибудь не освобождал его, упираясь ногой ему в ребра и дергая за руку. «Нужно тянуть как можно сильнее, – объяснял он тому, кто приходил на помощь, закрывая глаза и проваливаясь во тьму ломоты. – Сильнее. Тяни сильнее. Еще сильнее, тяни, тяни, да тяни же…» – и так до тех пор пока большой сустав не размыкался со звуком, напоминавшим не то хлопок, не то сглатывание. Правое колено у него то и дело выворачивалось; доверять ему другой конец груза стало опасным. «Теперь я так устроен, что платить мне становится все труднее», – сказал он как-то раз своему боссу. Вскоре он остался почти без работы, его единственной обязанностью было сносить старые времянки рабочих-азиатов и собирать лучшие куски древесины; управившись и с этим, он вернулся в Боннерс-Ферри. С работой в лесах было покончено.

По Великой северной дороге он приехал в Спокан. В кармане у него лежало около пятисот долларов – более чем достаточно, чтобы расплатиться за упряжку и фургон, и, остановившись в номере отеля «Риверсайд», он отправился на окружную ярмарку, продлившуюся для него всего полчаса, потому что начал он с того, что следовало бы оставить напоследок.

В открытом поле двое мужчин из Альберты посадили аэроплан и предлагали прогулки по воздуху за четыре доллара с пассажира – цена солидная, желающих было мало. Но Грэйньеру приспичило попробовать. Юный пилот, совсем еще ребенок, лет двадцать от силы, белобрысый, в коричневом комбинезоне на металлических пуговицах, вручил ему летные очки и помог подняться на борт. «Сюда залезайте. И под зад что-нибудь положите», – сказал мальчишка.

Грэйньер устроился на сиденье позади пилота. Место располагалось примерно в шести футах над землей, и это уже было высоко. Крылья, по два с обеих сторон, казались неправдоподобно хрупкими. Как же эта штуковина летала, если крылья оставались неподвижными? – очевидно, создавая свой собственный ветер, разгоняя воздух пропеллером, который другой уроженец Альберты, смурной отец мальчишки, поворачивал руками, заставляя вращаться.

Это было похоже на долгое «Что-о-о?» – и вот Грэйньер уже высоко в небесах, тогда как его желудок остался где-то внизу. Под ними была ярмарочная площадь – Грэйньер будто с облака смотрел. Поверхность земли накренилась, и он перестал понимать, где верх, где низ. Борт выровнялся, и начался медленный, развеселый подъем, они вихляли, как в повозке на горном серпантине. Если не считать того, что в кишечнике у него что-то клокотало, Грэйньер чувствовал, что, похоже, привыкает. Пилот оглянулся – в шлеме и очках он напоминал енота, – что-то прокричал, обнажив зубы, а затем вновь повернулся вперед. Самолет начал пикировать, как ястреб, круче, круче, двигатель почти умолк; все внутренности Грэйньера вжались в позвоночник. Он увидел, как летним вечером его жена и дочь попивают сарсапариллу в их крошечной хижине; а вот другой домик, которого он не помнил, фрагменты скрывшегося из памяти детства, бескрайнее золотое пшеничное поле, воздух над дорогой, дрожащий от жары; его обнимают чьи-то руки, женский голос что-то чуть слышно поет – все тайны его жизни внезапно стали явью. Реальный мир возник перед его взором, лишь когда вновь взревел мотор и аэроплан выровнялся, кружа над ярмарочной площадью, подлетел к земле и сел так внезапно, что сердце у Грэйньера забилось где-то не в горле даже, а под языком.

Юный пилот помог ему спуститься. Грэйньер перекатился через борт и соскользнул вниз по стволу фюзеляжа. Он попытался опереться рукой о крыло, но крылу самому не помешала бы подпорка. Он спросил: «Чего ты там такое орал наверху?»

– Я говорил: «Сейчас будет крутое пике!»

Грэйньер пожал парнишке руку, сказал: «Большое спасибо», – и покинул поле.

Почти до самого вечера он просидел на широкой террасе отеля «Риверсайд», пока наконец не нашелся повод вернуться на Ухват – в лице Эдди Сауэра, которого он знал еще мальчишкой по Боннерс-Ферри и который только что просадил все свое летнее жалованье на сладострастные удовольствия и был готов, по его собственным словам, с позором вернуться домой.

– Меня шлюха ушатала, – сказал Эдди.

– Ушатала? Мне казалось, это значит «убила».

– Нет, никто меня не убил, ничего подобного. Я ж не мертв. К сожалению.

Хотя Грэйньер полагал, что они примерно одного возраста, разгульная жизнь добавила Эдди несколько лишних лет. Баки у него были седыми, губы сморщенными, будто бы приросшими к деснам – предположительно, почти беззубым. Грэйньер купил билеты на поезд, и вместе они вернулись в Медоу-Крик, где Эдди мог найти работу в бригаде.

После месяца работы путейцем в Медоу-Крик, Эдди предложил Грэйньеру двадцать пять долларов, чтобы тот помог ему перевезти Клэр Томпсон – чей муж отошел в мир иной прошлым летом, – из Ноксона, Монтана, в Сэндпойнт, Айдахо. Исключительно за счет Эдди. Понять, почему он на самом деле хочет помочь вдове, было несложно, поэтому он не стал пускаться в объяснения. «Поедем по Двухсотой дороге», – сказал он Грэйньеру, как будто там была еще какая-то дорога.

Грэйньер запряг повозку лошадьми. Эдди одолжил «Форд-Т» у мужа сестры. Его шурин свинтил заднее сиденье, оборудовав что-то вроде грузового поддона, который следовало загружать с осторожностью, чтобы машина не перевернулась. Ранним утром Грэйньер и Эдди повстречались в Трое, штат Монтана, и двинули на восток по Булл-Лейк-роуд, что приведет их в Ноксон; Грэйньер ехал на полмили впереди, потому что лошадям не нравился автомобиль Эдди и, судя по всему, он сам.

В Трое, на восточном холме, была автозаправка, принадлежавшая коротышке-немцу по имени Хайнц, но у него тоже были какие-то нелады с Эдди и он отказывался продавать ему бензин. Грэйньер не знал об этой проблеме до тех пор, пока Эдди не подвалил сзади с пронзительным гудком, чуть не обратив лошадей в бегство. «Эти девочки на своем веку чего только не повидали, – сказал Грэйньер, подойдя к форду, когда они съехали с пыльной дороги. – Они ко всему привычные, но вот гудков не переносят. Так что не жми на эту штуковину в присутствии моих кобыл».

– Тебе придется вернуться и купить пару галлонов топлива, – сказал Эдди. – Этот паршивый колбасник в мою сторону даже не посмотрит.

– Что ты ему сделал?

– Да ничего! Клянусь тебе! Ему просто нужно кого-нибудь ненавидеть – почему бы и не меня, среди прочих.

У старика тоже был «Форд-Т» – стоял у входа. Крышка капота была откинута, обнажая часть машинной горловины – так ее про себя называл Грэйньер, прежде не имевший дела с этими взрывоопасными штуковинами. «Ты правда знаешь, как работает мотор?» – спросил Грэйньер.

– Я все знаю, – Хайнц фыркнул и задымился, как будто был продолжением автомобиля. – Я Бог!

Грэйньер поразмыслил над ответом. Разговор, казалось, зашел в тупик.

– Тогда тебе известно, о чем я хочу попросить.

– О бензине для твоего дружка. Он Сатана. Думаешь, я продам бензин Сатане?

– Покупатель-то я. Мне нужно пятнадцать галлонов – и канистры в придачу.

– Как насчет пяти долларов?

– По рукам.

– Ты славный малый, – сказал немец. Какой же он был низкорослый. Он подтащил ящик, чтобы, забравшись на него, посмотреть Грэйньеру в глаза. – Так и быть. Четыре доллара.

– Тебе бы с ним помириться, – сказал Грэйньер Эдди, когда подошел к его форду с тремя оливковыми армейскики канистрами, полными бензина.

– Он ненавидит меня, потому что его дочь приторговывала собой у парикмахерской в Трое, – ответил Эдди. – А я был одним из ее самых благодарных клиентов. Теперь она живет в Сиэтле, этакая светская дама. Так с чего бы ему на меня злобствовать?

На ночлег они остановились в лесу к северу от Ноксона. Грэйньер проспал допоздна, растянувшись в пустой повозке, пока Эдди не привлек его внимание тирольской песней автомобильного гудка. Эдди выкупался в ручье. Впервые за все время их знакомства Грэйньер увидел его без шляпы. Его светлые волосы, теперь почти полностью седые, были растрепаны. Он побрился, залепив мелкие порезы пластырем. Воротника у него не было, тем не менее он повязал шею красно-белым галстуком, свисавшим до самой промежности. На нем была все та же старая рубашка с субботней распродажи или из пожертвований для лютеранской церкви, но он надраил свои жуткие рабочие ботинки, а парадные черные брюки накрахмалил до такой степени, что штанины затрудняли ходьбу. Это внезапное внимание к давно и упорно игнорируемой области жизни являло собой нарушение миропорядка – как будто Всевышний головой ушибся, – и Эдди прекрасно это понимал. Он вел себя как сдержанный, умеренный психопат.

– Терренс Нейплс пытался подкатывать ко вдовушке, – сказал он Грэйньеру, вытянувшись по стойке «смирно» в своих накрахмаленных штанах и неловко шевеля ртом, чтобы кусочки пластыря не отклеились от порезов. – Но я сказал старине Терренсу, что теперь моя очередь попытать счастья с этой дамой, иначе я его физиономию по всему округу размажу. Так-то, пришлось его припугнуть. Но слово-то я, если что, сдержу. Буду его лупить, пока все внутренности наружу не повылезают. Для молодух я слишком безобразен, и она – мой единственный шанс, если только я кутенеечку не заарканю, или не перееду в Спокан, или не переберусь в Уоллес. – Уоллес, штат Айдахо, славился борделями и шлюхами, с одной из которых можно было договориться о совместном ведении хозяйства, после того как она отойдет от дел. – И мы с Клэр давно знакомы, не то что они с Терренсом, – сказал он. – Подростком я какое-то время, стыдно сказать, увлекался религией, и даже обучал мелюзгу в воскресной школе – и среди них была она. Кажется. Да. Вроде бы.

Грэйньер знал Клэр Томпсон, правда, тогда ее фамилия была Шук, по школе в Боннерс-Ферри – она училась на несколько классов младше. Она по-прежнему выглядела молодо – ее нисколько не испортила ни некоторая полнота, ни проступившая в волосах седина. Во время Великой войны[4] она работала медсестрой в Европе. Замуж вышла достаточно поздно и несколько лет спустя овдовела. Теперь она продала свой дом и сняла коттедж в Сэндпойнте, у дороги, тянувшейся по всему Айдахскому Ухвату.

Ноксон располагался на южном берегу реки Кларк-Форк, а дом вдовы – на северном, поэтому они не смогли даже в магазин за содовой заехать и направились прямиком ко двору Клэр, вынесли все из дома, загрузив в повозку столько ее мирских пожитков, сколько могли утащить лошади – по большей части тяжелые запертые сундуки, домашнюю и кухонную утварь, – а остальное загрузили в форд, навалив кучу, превышавшую рост человека с вытянутой вверх рукой и тяпкой в придачу, а на вершине – два матраса, двое детей и маленькая собачонка. К тому времени, как Грэйньер их заметил, дети сидели слишком высоко, чтобы можно было определить их возраст или половую принадлежность. Работа спорилась. В полдень Клэр подала им чай со льдом и сэндвичи с олениной и сыром, и к часу дня они уже были в пути. Вдова села спереди, рука об руку с Эдди; на ней было черное платье, купленное, вероятно, в прошлом году по случаю траура, голову она обмотала белым шарфом; она смеялась и болтала, а ее возница пытался рулить одной рукой. Грэйньер пропустил их вперед, но то и дело нагонял на долгих подъемах, когда автомобиль не справлялся и начинал пыхтеть, а Эдди заливал внутрь воду из бутылей, которые дети – похоже, все-таки мальчики, – наполняли в реке. Караван двигался достаточно медленно, так что любимец детей, щенок, мог спрыгивать со своего насеста на самом верху багажа и гоняться за сусликами, обнюхивать их норы, затем вскарабкиваться по обочине дороги на высокое место и спрыгивать к детям, которые сидели, сцепив руки и вытянув ноги, держась за веревочные крепления.

Несколько часов спустя они заехали к соседу, чтобы забрать еще одну вещь – двустволку, которую муж Клэр Томпсон оставил в качестве залога по ссуде. Томпсон, очевидно, так и не заплатил, но, чтобы почтить его память, жена убедила соседа отдать старую двенадцатикалиберку. Об этом Грэйньер узнал, остановив кобыл на обочине, чтобы они пощипали траву и налакались из соседского водозаборного ящика.

Хотя Грэйньер стоял совсем близко, Эдди выбрал именно этот момент, чтобы поговорить по душам с вдовой. Она сидела рядом с ним в автомобиле, отряхивая серую пыль с головной повязки и протирая лицо. «Я что хочу сказать», – начал было Эдди, но, похоже, почувствовал, что так не пойдет. Он довольно-таки резко распахнул дверцу, выскочил наружу, суетливо, как будто машина тонула в трясине, перебежал на пассажирскую сторону и встал рядом с вдовой.

– Покойный мистер Томпсон был прекрасный человек, – сказал он. На неловкую минуту он умолк, видимо, раскочегариваясь, потом продолжил. – Прекрасный человек. Да.

– Да? – сказала Клэр.

– Да. Все, кто его знал, говорят, что он был отличным парнем и самым… самым, скажем так, отличным парнем. Говорят. По крайней мере те, кто его знал.

– А вы его знали, мистер Сауэр?

– Не сказать, чтобы мы общались. Нет. Однажды он мне свинью подложил… Но он был прекрасный человек, говорю вам.

– Свинью подложил, мистер Сауэр?

– Задавил моего козла – налетел на него своей повозкой и шею свернул. Та еще он был сучара – скорее украдет, чем работать станет, так ведь? Но я это к чему. Вы выйдете замуж?

– У вас есть кто-то на примете?

Эдди не сразу нашелся с ответом. Тем временем Клэр открыла дверцу, потеснила его и выбралась из машины. Повернулась к нему спиной и с интересом посмотрела на лошадей Грэйньера.

Эдди подошел к Грэйньеру и сказал: «Кто, по ее мнению, у меня есть на примете? Вот кто! Я!»

Грэйньер лишь пожал плечами, усмехнулся и покачал головой.

Эдди, стоявший в трех футах от вдовы, обратился к ее спине: «Так я ж говорю. Достойная партия! Я то есть!»

Она обернулась, взяла Эдди за руку и отвела обратно к форду. «Мне так не кажется, – сказала она. – Вы мне не подходите». Она больше не выглядела опечаленной.

Когда они отправились дальше, она села рядом с Грэйньером в повозке. Грэйньеру было неловко – он не хотел оказаться под носом такой чувствительной женщины как Клэр Шук, ныне Клэр Томпсон: его одежда воняла. Он хотел извиниться за это, но как-то к слову не пришлось. Вдова молчала. Грэйньер почувствовал, что должен заговорить. «Ну», – сказал он.

– Ну – что?

– Ну, – сказал он, – вы с Эдди поладите.

– Нам не придется, – сказала она.

– Вероятно, – сказал он.

– В большом мире вдовам особо не приходится выбирать, за кого выйти замуж. Слишком многие бегают без мужей. Но здесь, на выселках, мы в почете. Можем взять кого захотим, хотя выбор, в общем, невелик. Проблема в том, что вы, мужчины, слишком рано стареете. Ты-то жениться не собираешься?

– Нет, – ответил Грэйньер.

– Нет. Тебе не нужна обуза, так ведь?

– Да. Не нужна.

– Что ж, значит, больше ты не женишься. Никогда.

– Я уже был женат, – сказал он, почувствовав, что должен как-то защититься. – И более чем доволен тем, что имею сейчас. – Похоже, он и правда защищался. Чего вот она на него накинулась со своей женитьбой, как с призовой лошадью? «Если ты ищешь себе мужа, – сказал он, – то выйти за меня будет самой большой ошибкой».

– Полностью с тобой согласна, – сказала она. Этот факт ее, похоже ни радовал, ни огорчал. – Я лишь хотела убедиться, что наши мнения касательно тебя сходятся, только и всего, Роберт.

– Ну и хорошо.

– Богу нужны отшельники не меньше, чем проповедники. Ты когда-нибудь задумывался об этом?

– Я не считаю себя отшельником, – ответил Роберт, но до самой ночи продолжал об этом размышлять, спрашивая себя – а не отшельник ли он? Может, так оно и есть?

Эдди снюхался с женщиной из кутенеев, которая стягивала волосы в пучок, как роковая кинодива, и красила губы чем-то влажно-красным. Когда Грэйньер впервые увидел их вместе, то не смог даже предположить, сколько ей лет; кожа у нее была смуглой, морщинистой. Она где-то обзавелась парой шестиугольных затемненных очков с синими линзами до того глубокого оттенка, что за ними было не разглядеть ее глаз, и невозможно было сказать, видит ли она хоть что-нибудь, если только солнце не в зените. С ней, наверное, было легко уживаться, потому что она вечно молчала. Однако стоило Эдди с кем заговорить, она принималась что-то бормотать себе под нос, вздыхать, кряхтеть, а еще насвистывать – еле слышно и фальшиво. Будь она белой, Грэйньер решил бы, что она чокнутая.

– Она, небось, и по-английски-то не говорит, – сказал он вслух и тут же осознал, что вокруг никого нет. Он был один в своей лесной хижине, разговаривал сам с собой, пугаясь звука собственного голоса. Даже собака куда-то убежала, ночевать так и не пришла. Он смотрел на языки пламени, мерцавшие сквозь просветы в печи, и на колыхавшуюся завесу глухой темноты.

8

Даже в последние годы, когда из-за артрита и ревматизма заниматься простой повседневной работой стало почти невозможно, а пара зимних недель в хижине доконала бы его, каждые лето и осень Грэйньер проводил в своем уединенном жилище.

Теперь его уже не беспокоило, что долина никогда не станет такой, какой была до великого пожара. Хотя следы упадка постепенно сглаживались, теперь это было совершенно иное место, где росли другие растения, водились другие животные. Великолепные ели исчезли навсегда. Теперь там остались одни лишь лабрадорские сосны, хилые и тощие. Волков он слышал все реже, их голоса раздавались все дальше. Порасплодились койоты, повывелись зайцы. Там, где огонь подобрался к долгим плесам, в водах Мойи не осталось форели.

Может, кто и задавался вопросом, что он забыл в этой труднодоступной глуши, но Грэйньер не обременял себя ответом. Правда была в том, что он поклялся остаться там, и однажды, спустя примерно десять лет после пожара, верность данному обету обернулась для него потрясением.

Это случилось через два-три дня после того как Кутеней-Боба переехал поезд – его соплеменники все еще прочесывали железнодорожные пути в поисках останков. В те три или четыре прозрачных осенних вечера поезд Великой северной железной дороги, удаляясь от Медоу-Крик, давал по несколько длинных гудков, пока звук не терялся на севере: по приказу местной администрации, двигался он медленнее, чем обычно, чтобы кутенеи могли спокойно собрать останки.

Была середина ноября, но снег еще не выпал. Луна всходила около полуночи и в десять утра все еще висела над горой Квин. Дни были короткими и светлыми, ночи – ясными и холодными. Но также ночи были наполнены звуками неистовых камланий.

Первыми, заслышав паровозный свист, взвывали койоты, к ним присоединялись волки. Спутница Грэйньера, рыжая собачка, тоже ушла на зов и не появлялась несколько дней. В ночь полнолуния хор зазвучал в полную силу. Безумие и грусть этих звуков достигли пика.

Волки и койоты не смолкали всю ночь: сотни голосов, столько за раз Грэйньер в жизни не слышал; возможно, стенали и другие существа – совы, орлы, впрочем, кто именно, оставалось лишь гадать; словом, все звери и птицы, наделенные голосом, до краев заполнили долину Мойи своими скорбными воплями, будто ничто на свете не могло облегчить страдания Божьих тварей. Грэйньер даже не пытался уснуть, во всем этом ему слышалось что-то вроде предупреждения – возможно, о конце света.

Он набил печь дровами и встал, полуодетый, в дверном проеме, глядя в небо. Ночь была безоблачной, луна пылала белизной, приглушая свет звезд, серебря очертания горных вершин. Несколько плакальщиков были совсем близко – и еще приближались, тявкая на бегу. Внезапно они наводнили поляну и подлески вокруг – абрисы, тени, вопли, – несколько протрусило прямо перед ним; стоя в дверях, он почувствовал касание шерсти, услышал, как подушечки лап глухо топают по земле. Прежде чем он успел подумать: «У меня во дворе волки», – все они исчезли. Кроме одного. Одной. Молодой девочки-волка.

Грэйньер был уверен, что вот-вот упадет в обморок. Ухватился за косяк, чтобы устоять на ногах. Существо не шевелилось: кажется, ранено. По одному лишь неявному облику он сразу понял, что это человек; женщина; девочка. Она лежала на боку, тяжело дыша, хрупкий человеческий детеныш, руки и ноги были подогнуты наподобие лап – теперь, когда он смог получше разглядеть ее в лунном свете, сомнений не осталось. Из ее легких вырывался свистящий звук, скуление напуганного щенка.

Грэйньер резко развернулся и подошел к столу в поисках – чего именно? Ружья у него не было. Хворостины разве что, чтобы ударить ее по голове. Он пошарил по столешнице, нашел спички, засветил керосиновую лампу, отыскал палку и вышел наружу в своих длинных подштанниках, босой, с фонарем, поднятым в одной руке, и палкой наперевес, крадучись и пугаясь собственной разросшейся тени, протянувшейся через всю поляну. Мертвая трава покрылась инеем и хрустела под ступнями. Если бы не этот звук, он решил бы, что оглох, до того невероятная вокруг стояла тишина. Все ночные звуки стихли. Казалось, вся долина чувствует его потрясение. Он слышал лишь свои шаги и жалобное пыхтение девочки-волка.

Когда Грэйньер подошел ближе, двигаясь осторожно, чтобы не напугать ни существо, ни самого себя, скулеж стих. Девочка-волк ждала, замерев в зверином ужасе – шевелились лишь ее глаза, ловя каждое движение Грэйньера, но избегая его взгляда; из ее ноздрей вырывался пар.

В свете лампы в глазах ребенка вспыхнула волчья зелень. У нее было волчье лицо – только безволосое.

«Кейт, – сказал он. – Это ты?» Это была она.

Узнать ее было совершенно невозможно. Он и не узнал – просто знал. Перед ним была его дочь.

Когда он подошел еще ближе, она, казалось, вросла в землю. Он надеялся, что хоть какой-то проблеск узнавания укажет ему: это правда Кейт. Но она лишь неотрывно смотрела на него, в ужасе, по-волчьи. Притихшая. Тише тихого. Конечно, это была Кейт; вот только и не Кейт больше. Существо, когда-то бывшее его дочерью, лежало на боку, отведя в сторону левую ногу; ниже колена торчала сломанная, окровавленная кость; ни дать ни взять детеныш, еле доползший до дома на трех лапах, потому что где-то раздробил четвертую. Иногда он думал о волосах малышки Кейт – как бы они смотрелись, если бы она была жива; почти все ее волосы были выдраны. Из голого черепа торчали редкие клочки.

Он подошел на расстояние вытянутой руки. Кейт зарычала, залаяла, ощетинилась, когда отец наклонился к ней, но в следующий миг ее взгляд остекленел, она ушла в себя – будто бы испустила дух при его приближении. Но она была жива и наблюдала за ним.

– Кейт. Кейт. Что же с тобой случилось?

Он поставил лампу на землю, отложил палку, просунул под девочку руки и поднял ее. Дыхание у нее стало частым, слабым, неглубоким. Она тявкнула ему в ухо, щелкнула зубами, но не сопротивлялась. Он повернулся, держа ее в объятиях и направился к дому, теперь удаляясь от лампы в сторону своей жуткой тени, поглотившей дом и волшебным образом сжавшейся при его приближении. Войдя внутрь, он положил ее на тюфяк на полу. «Схожу за лампой», – сказал он ей.

Когда он вернулся в дом, она лежала на том же месте. Он поставил лампу на стол, чтобы видеть, что делает, и приготовился наложить шину – привязать палку к сломанной ноге; отрезал кусок материи от своих кальсон на поясе, стащил через голову, разорвал на полосы. Когда он взялся одной рукой за ее лодыжку, а другой потянул за бедро, она беззвучно взвыла, после чего ее дыхание замедлилось. Девочка потеряла сознание. Он распрямил ее ногу, насколько мог, почувствовав, что теперь у него есть какое-то время в запасе, и выстругал хворостину, чтобы приладить к голени. Придвинул скамью к тюфяку, сел, пристроив ее ногу у себя на колене, пока накладывал шину и перевязывал. «Я не лекарь, – сказал он ей. – Просто живу здесь». Он открыл окно в другом конце комнаты, чтобы впустить немного воздуха.

Она спала, полуживая. Он долго на нее смотрел. Она была вся сморщенная, как старичок. Руки у нее были скрючены, тыльная сторона запястий покрыта мозолями, ступни бесформенные, твердые и узловатые, шишковатые. Почему ее лицо даже во сне напоминало звериную морду, волчью? Он не знал. С закрытыми глазами она выглядела совершенно безжизненной. Как будто у нее полностью отсутствовали мысли, как будто ее существование ограничивалось зрением.

Он придвинул скамью к стене, откинулся назад и задремал. Шедший через долину поезд не разбудил его, лишь вмешался в сон. Позже, перед самым рассветом он очнулся от другого, куда более тихого звука. Девочка-волк зашевелилась, готовясь к побегу.

Выскочила через окно.

И вот он уже сам стоит у того окна и смотрит, как она крадется в рассветных отблесках, замирает, вертится, хватаясь зубами за обмотки на ноге, как это сделал бы любой волк или собака. Она не слишком торопилась и держалась тропинки, ведущей к реке. Он подумал было догнать ее, вернуть назад, но так и не решился.

9

Жарким безоблачным летом 1935 года Грэйньер пережил быстротечный период похоти, такой мощной, какой он и в юности не испытывал.

К середине августа шестинедельная засуха набухла влагой – казалось, вот-вот пойдет по швам; массивные грозовые тучи нависли над всем Ухватом, придавливая жар к земле; атмосфера сырела, но дождя все не было. Тело Грэйньера будто бы налилось свинцом, стало плотным и бесполезным. Ему было одиноко. Рыжая собачка давно его покинула: состарилась, одряхлела и ушла в лес, чтобы умереть в одиночестве; с тех пор уже годы прошли, новой он так и не завел. Как-то в воскресенье он отправился в Медоу-Крик и сел на поезд до Боннерс-Ферри. В шатком вагоне пассажиры распахивали окна и те, кому посчастливилось занять соответствующее место, подставляли лица влажному ветерку. Те, что сходили в Боннерсе, разбредались молча, как побитые каторжники. Грэйньер отправился на окружную ярмарку, где по воскресеньям были открыты несколько лавок и где он мог найти себе собаку.

Из методистской церкви на Секонд-стрит доносилось пение. Других звуков в Боннерсе не было слышно. Грэйньер, бывало, ходил на службу, если это совпадало по времени с его вылазками в город. Прихожане были с ним неизменно добры, многие помнили его еще по тем временам, когда он регулярно приходил сюда с Глэдис, но в целом ничего, кроме расстройства, ему это не приносило. Часто, сидя в церкви, он плакал. Живя в долине Мойи, погруженный в мелкие повседневные заботы, он забывал о своей печали. Под звуки гимнов – вспоминал.

На ярмарочной площади он поговорил с двумя женщинами из кутенеев, одна была средних лет, другая – едва созревшая девчушка. Обе оделись с явным прицелом произвести впечатление: две ведьмы-полукровки в бахромчатых синих платьях из оленьей кожи, головные повязки украшены вороньими, ястребиными и орлиными перьями. В холщовом мешке у них сидело несколько щенков, напоминавших волчат, а также рысенок – в клетке из ивовых прутьев. Они вытаскивали щенков по одному, чтобы продемонстрировать. Проходивший мимо мужчина сказал: «Не по-христиански это, скрещивать собаку с волком».

– Почему эта штуковина голубая? – спросил Грэйньер.

– Какая штуковина?

– Да клетка эта, в которой вы кошака держите.

Кожа у девчушки была светлая, веснушчатая, волосы цвета песка. Он просто смотрел на этих женщин, а в животе у него все тяжелело от томления и страха.

– Прутья выкрашены, чтобы он их не грыз. Его тошнит от краски, – сказала девчушка. Лапы у кошака были массивными, с пушистыми кисточками, как будто он носил те же сапоги, что и его надзирательницы. Женщина выпятила ногу так, чтобы Грэйньеру была видна ее икра. Почесалась, оставляя на коже длинные белые полосы.

Это зрелище настолько затуманило его разум, что он даже не понял, как очутился – притом, без щенка – в четверти мили от ярмарочной площади, прежде чем вообще осознал это, и несколько долгих минут не видел перед собой ничего, кроме тех светлых отметин на темной коже. Что-то нехорошее происходило у него внутри, и ему это было известно.

От этих нечистых помыслов у него под ногами будто бы разверзлась земля и он провалился во всепоглощающую бездну сексуальной одержимости – и вот он уже на Мейн-стрит, возле театра «Рекс», тоже вовлеченного в безумие. У входа висела большая афиша, напечатанная местной газетой; каждая фраза была кричаще, призывно сладострастной:

ТОЛЬКО В ЧЕТВЕРГ, 22 АВГУСТА

САМАЯ ДЕРЗКАЯ КАРТИНА ГОДА «ГРЕХИ ЛЮБВИ»

ТАКОГО ВЫ ЕЩЕ НЕ ВИДЕЛИ!

НАСТОЯЩИЕ РОДЫ

АБОРТ

ПЕРЕЛИВАНИЕ КРОВИ

НАСТОЯЩЕЕ КЕСАРЕВО СЕЧЕНИЕ

ОСОБО ЧУВСТВИТЕЛЬНЫМ ПРОСЬБА НЕ ВХОДИТЬ!

НА КАЖДОМ СЕАНСЕ ДЕЖУРЯТ МЕДСЕСТРЫ

НА СЦЕНЕ – ЖИВЫЕ МОДЕЛИ И МИСС ГАЛВЕСТОН, ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА ТОГО САМОГО КОНКУРСА КРАСОТЫ В ГАЛВЕСТОНЕ, ШТАТ ТЕХАС

ЛИЦАМ ДО 16 ВХОД ВОСПРЕЩЕН

УТРОМ – ТОЛЬКО ДЛЯ ДАМ

ВЕЧЕРОМ – ТОЛЬКО ДЛЯ МУЖЧИН

СПЕЦИАЛЬНЫЙ ГОСТЬ ПРОФЕССОР ГОВАРД ЯНГ,

БЛЕСТЯЩИЙ СЕКС-ЛЕКТОР

ОТКРОВЕННЫЕ ПОДРОБНОСТИ

ВСЯ ПРАВДА О ЛЮБВИ

ЯВНЫЕ ФАКТЫ О ТАЙНЫХ ПОРОКАХ

И НИКАКИХ ОБИНЯКОВ!

Грэйньер перечитал афишу несколько раз. Горло у него сжалось, внутри все затрепетало, по телу пробежала дрожь, вроде бы не сильная, но ему показалось, что вся улица при этом закачалась, как весельная лодка. Он подумал, не сошел ли он с ума и не пора ли обратиться к мозгоправу.

Одуреть!

Кое-как, пробираясь сквозь непроглядный туман желания, он добрел до железнодорожной станции. «Грехи любви», 22 августа, четверг. Рядом с дверями пассажирского вагона, на котором он выехал из города, висел календарь, сообщавший, что сегодня воскресенье, 11 августа.

Дома, среди деревьев, его одолели самые грязные внутренние демоны. Во снах ему являлась мисс Галвестон. Он просыпался оттого, что ласкал себя. У него не было календаря, но каждая минута, проведенная в ожидании четверга, 22 августа, отзывалась у него между бедер. Днем он почти ежечасно окунался в ледяную реку, но по ночам снова и снова возвращался в Галвестон.

Темная туча на северо-западе, клокотавшая как перевернутый океан, перекрывала солнце, луну и звезды. Спать в хижине было невозможно из-за липкой, удушливой жары. Он соорудил во дворе тюфяк и по ночам лежал на нем нагишом, в смятенной темноте.

Много таких ночей спустя туча распалась, так и не принеся дождя; утром 22 августа вышло солнце. Он проснулся во дворе, весь мокрый от росы, все его тело задубело от холода, но, когда он вспомнил, какой сегодня день, то запылал изнутри как загустевший керосин, зарделся от желания и стыда, из глаз у него потекли слезы, из носа – сопли. Он направился в сторону дороги – но вернулся назад и принялся, как заведенный, бродить по своему участку. Он не мог найти в себе смелости появиться в городе в этот день – даже на дороге в город: нельзя, чтобы кто-нибудь увидел, как он тает от вожделения к королеве Галвестона, как хочет вдохнуть ее атмосферу, впитать пары секса, греха и сладострастия. Это его убьет! Он умрет, если это увидит, умрет, если увидят его! Там, в темном театре, полном бесплотных голосов, обсуждающих явные факты о тайных пороках, он умрет, его утащат в ад и будут вечно мучить перед грязным и вонючим Повелителем похоти. Голый, он стоял, раскачиваясь, у себя во дворе.

Его желания были противоестественны; он – тот самый человек, что может спутаться с животным или, как выразился кто-то много лет назад, присунуть корове.

Зайдя за хижину, он упал ничком, вцепившись пальцами в бурую траву. Он потерял связь с миром – надолго, пока солнце не поднялось над домом и жар не начал зудеть в его волосах. Он подумал, прогулка успокоит его кровь, поэтому оделся и направился по дороге в Плейсер-Крик, что в нескольких милях, и шел, не останавливаясь. Вскарабкался на Оленью гряду, спустился с другой стороны и снова поднялся на край Канакской котловины, шел часами без перерыва, думая только: кончить! кончить! – кончить и отправиться в ад; буду рычать, как собака на труп, кататься по земле, как собака, пока не вываляюсь весь, не перепачкаюсь собственным семенем. О, в Галвестоне бы это оценили! В Галвестоне его самого объявили бы главной шлюхой-королевой!

К закату все прекратилось. Он стоял на скале. Он нашел ход в своего рода арену, окружавшую озеро Спрус-Лейк, и смотрел вниз на воду в сотнях футов под собой, на ее плоскую поверхность, неподвижную и черную, как обсидиан, погруженную в тень окружающих скал, окаймленную двойным кольцом вечнозеленых деревьев и их отражений. Вдали, в сотне миль, виднелись Канадские Скалистые горы, все еще залитые светом, вершины в снегу – как будто мир был в разгаре творения и горы образовывались из нависших над ними облаков. Он в жизни не видел ничего грандиознее. Густонаселенные, непролазные, высокие леса обычно не позволяли ему увидеть, как просторен мир, но прямо сейчас он видел – в мире столько гор, что каждый может взять себе по одной. Чары спали, разъедавшая его похоть улетучилась, канула в одной из тех долин.

Он осторожно спустился меж валунов утеса, уже в темноте добрался до озера, там и уснул, свернувшись под настилом из еловых лап, на еловом ложе, изможденный и спокойный. Он пропустил эротическое шоу в «Рексе» и так до конца и не разобрался, спас он себя от чего-то или чего-то лишил.

* * *

Две недели Грэйньер просидел дома, а потом отправился в город и наконец купил себе собаку – крупного северного ездового пса, который на много лет стал ему другом.

Грэйньер прожил больше восьмидесяти лет, захватил 1960-е. Было время, когда он ездил далеко на запад, находился в паре десятков миль от Тихого океана, но так его и не увидел; на востоке он доехал до Либби, города, что в сорока милях вглубь границы штата Монтана. Телесно он знал лишь одну женщину – свою жену Глэдис, – у него был акр земли, две кобылы и повозка. Ни разу в жизни он не напивался, не покупал огнестрельного оружия, не разговаривал по телефону. Зато регулярно ездил на поездах, часто – на автомобилях и один раз летал на аэроплане. На протяжении последних десяти лет жизни он смотрел телевизор каждый раз, когда бывал в городе. Он так и не выяснил, кем были его родители, не оставил после себя потомства.

В тех краях почти все знали Роберта Грэйньера, но, когда он умер во сне – какого-то ноября 1968 года, – до конца осени и всю зиму так и пролежал в хижине мертвый, и никто его не хватился. Весной его тело случайно обнаружили двое пеших туристов. На следующий день они привели врача и тот написал заключение о смерти; они нашли лопату, прислоненную к стене хижины, и, сменяя друг друга, втроем вырыли могилу; там и покоится Роберт Грэйньер.

* * *

В день, когда он купил ездового пса, Грэйньер остановился на ночлег в доме доктора Симса, ветеринара, жена которого брала постояльцев. У доктора было несколько билетов на вечернее представление в театре «Рекс» – выступал чудо-конь по кличке Теодор, снимавшийся в вестернах; собственно, доктору достались билеты, потому что он осматривал кинозвезду-Теодора. В кале Теодора обнаружилась кровь, сказал его ковбой. Значит, дело плохо. «Поэтому я бы тебе советовал сходить и поглазеть на это чудо, – сказал доктор Грэйньеру, протягивая один из бесплатных билетов. – Не удивлюсь, если через полгода Теодора скормят псам и отправят на мыло».

Грэйньер сидел в полутемном зале театра «Рекс» среди людей, таких же, как он сам, его собратьев, суровых жителей северо-западных гор, большинство из которых были гораздо более впечатлены блестящим нарядом и волшебным лассо хозяина Теодора, чем самим Теодором, демонстрировавшим, как умеет складывать и вычитать, отстукивая ответы копытами, вставал на дыбы, кружился и делал прочие штуки, которым любой из них мог обучить лошадь.

Тем вечером 1935 года после выступления чудо-коня показывали мальчика-волка. На нем была меховая маска и одежда из чего-то, напоминавшего мех. В серо-голубом электрическом свете мальчик-волк резвился и прыгал по сцене, но зрители не были уверены, что он делает это ради смеха.

Впрочем, они были готовы смеяться, чтобы показать – их не удалось одурачить. В этом театре они уже смеялись над мальчиком-магнитом и мальчиком-цыпленком, над профессором глупости и над жонглерами, бившими себя по голове бутафорскими индийскими булавами. Они отдавали свои деньги проповедникам, что возвышали их сердца и крестили десятки людей, а после валялись пьяными в деревне Кутеней и блудили с индеанками. В тот вечер, глядя на фальшивое чудище, зрители сперва молчали. Затем кто-то отпустил пару замечаний, прозвучавших скорее как вопросы, и человек в темноте загоготал гусем, и вот уже все позволили себе посмеяться над мальчиком-волком.

Но затем они затихли – резко, разом, – когда он замер посреди сцены, раскинув руки, и задрожал всем телом от обуревавшей его силы. Никто из присутствующих не видел прежде существо до того тихое и при этом странным образом подвижное. Он откинул голову назад, уперевшись затылком в позвоночник, и из его глотки вырвался звук, низкий и ужасающий, заполнивший весь зал, как ветер, пришедший одновременно со всех четырех сторон света; с грохотом поднялся от земли, из-под половиц, перерос в рев, поглотивший слух, выкристаллизовался в голос, забивавший пазухи, проникавший в самый мозг тех, кто его слышал, становясь все выше, выше, все жутче и прекраснее – первозданный идеал всех подобного рода звуков: туманных горнов и корабельных гудков, одиноких паровозных свистков, оперных арий, и флейтовых мелодий, и волынок с их тягучими скорбными песнями. Внезапно все погрузилось во тьму. И то время ушло навсегда.

Об авторе

Денис Джонсон (1949–2017) – американский писатель, поэт и сценарист. Автор восьми романов, повести, сборника рассказов, трех сборников стихов, двух сборников пьес, книги репортажей. Обладатель многих литературных премий, включая Национальную книжную премию (2007). Двукратный финалист Пулитцеровской премии.

Примечания

1

Безалкогольный напиток на основе березового масла и сушеной коры дерева сассафрас. Здесь и далее – прим. перев.

2

С пребыванием братьев Эрп в Тумстоуне, штат Аризона, связана, в частности, самая известная перестрелка в истории Дикого Запада, произошедшая 26 октября 1881 года. Впоследствии этот эпизод многократно цитировался в кино и на телевидении.

3

Айдахским Ухватом называют северную часть штата – из-за ее специфической формы.

4

Имеется в виду Первая мировая.

Content

Денис Джонсон
Сны поездов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Об авторе

Примечания