Кристофер Эдж

Множество жизней Мейзи Дэй

© Васильева А.Б., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается Крисси, Алексу и Джози. Навсегда

Прожить в мгновенье час,

Держа в ладони вечность,

Увидеть небо в васильке,

В песчинке – бесконечность.

Уильям Блэйк

0

Некоторые считают, что всё началось с Большого взрыва. Но лично для меня это последнее, что я помню.

Взрыв – такой громкий, что я сразу забываю про всё остальное.

Всё, кроме красного шарика, взлетающего в ясное голубое небо.

А потом – темнота.

1

Настойчивый трезвон будильника выдёргивает меня из очень странного сна. Кажется, там были разговоры с дельфинами и конец света. Что-то в этом роде.

Даже странно, до чего реальными кажутся сны перед самым пробуждением. Ты целиком и полностью веришь, что это правда, что это на самом деле происходит с тобой – даже если ты в это время разговариваешь с дельфином. Но потом ты открываешь глаза – и сон тут же начинает развеиваться, забываться… и всё, что тебе остаётся, – несуразная путаница мыслей, в которых как будто и вовсе нет никакого смысла.

Шаря рукой в поисках кнопки будильника, я стряхиваю с себя последние обрывки сна и смаргиваю – одновременно с миганием цифр на дисплее часов.

9.00

На секунду меня охватывает паника – почему никто до сих пор меня не разбудил? Но потом я вижу на дисплее дату.

Суббота 9 июня

Мой день рождения.

Я спрыгиваю со своей высокой кровати с лесенкой, раздёргиваю шторы, и в комнату врывается солнечный свет. За окном я вижу сборную беседку, которую мама с папой купили специально для празднования моего дня рождения – она лежит на траве, прикрытая прозрачной плёнкой, и ждёт, когда папа её поставит. За дальней изгородью виднеются железнодорожные рельсы, а ещё дальше – задние стены магазинчиков, которые тянутся вдоль улицы, ведущей к Чизвик-Хилл. И всё это залито ярким утренним солнцем.

Не удержавшись, я широко ухмыляюсь. Сегодня самый лучший день на свете. Мне исполняется десять.

Древнегреческий философ Пифагор полагал, что десять – самое важное число в мире. Он вроде даже изобрёл на его основе всю математику и вообще считал, что вся Вселенная состоит из чисел. И ещё он говорил, что число десять – ключ к пониманию всего. И если это правда, то, должно быть, десять лет – это очень здорово.

Может, теперь мама с папой разрешат мне самой ходить по магазинам. И даже попозже ложиться спать, как Лили.

Лили – это моя старшая сестра. Ей пятнадцать, и она меня ненавидит.

Правда, родители говорят, что вовсе нет – просто у неё сейчас непростое время, потому что она готовится к экзаменам на аттестат зрелости. Стресс и всё такое. Но лично мне кажется, что это так себе оправдание. Я-то сдала аттестационный экзамен по математике в шесть лет, а по физике, химии и биологии – в семь. Всё на «отлично». А сейчас я учусь в Открытом университете, готовлюсь получить степень по математике и физике.

Дело в том, что я, как это называется, «особо одарённая». Попадаю в верхние два процента всего населения. Но этот факт вовсе не означает, что я умнее остальных. Французский язык, например, мне совсем не даётся. Мне просто очень нравится узнавать, как устроена Вселенная. Ну а Лили считает, что я какой-то урод.

Я же говорю, она меня ненавидит.

Я натягиваю поверх пижамы халат и спускаюсь вниз. Надо же, как тихо в доме. Обычно папа в это время уже шумно возится в кухне, поджаривая всякое вкусное для обильного субботнего завтрака, а мама сидит за обеденным столом и читает газету.

Спустившись по лестнице, я сворачиваю направо, в коридор, ведущий в кухню. Шлёпая босиком по чёрным и белым гладким плиткам пола, я чувствую, какие они холодные, и покрываюсь мурашками. Обеденный стол пуст, и плита с чистой, блестящей поверхностью стоит совершенно безжизненная. Никогошеньки.

Я выглядываю за дверь, которая ведёт на мощённый плиткой задний дворик, и выбираюсь в сад: может, родители уже успели встать и заняться беседкой, чтобы установить её перед дневным празднованием? Но в саду тоже никого нет.

Тогда, наверное, они где-то прячутся и вот-вот выскочат, распевая «С днём рождения тебя!».

– Мам! Пап! – кричу я. – Где вы?

Я замираю и стою, прислушиваясь, готовая изобразить удивление, когда они внезапно появятся. Но что-то никто ко мне не выскакивает. Ухмылка, которая не оставляла меня с того момента, как я распахнула шторы в спальне, потихоньку начинает сползать с моего лица. Если они думают, что это забавно, то у меня для них новости.

В гостиной так же пусто, как и в кухне. Телевизор выключен, все диванные подушки на своём месте. Отсутствие Лили меня не удивляет: по выходным она редко показывается раньше десяти. А всё потому, что она подросток и гормоны у неё в мозгу работают активнее, заставляя подолгу спать. Может, у меня тоже такое начнётся – мне ведь уже десять. В десять лет всё может измениться.

Я обхожу весь первый этаж: холл, кухню, гостиную. Снова возвращаюсь в холл. Если мама с папой действительно решили устроить мне сюрприз и спрятались, то выбежать они должны откуда-то из верхних комнат. У нас не такой уж большой дом.

Я встаю у подножия лестницы и кричу наверх:

– Мам! Пап! Это уже не смешно. Где вы?

Никакого ответа – только тишина, которая медленно расползается по дому, словно заволакивает его. Я зябко вздрагиваю, хотя в цветной витраж над аркой входной двери за моей спиной бьют весёлые солнечные лучи. Куда все подевались? Они не ушли бы из дома без меня. Вся радость, которая наполняла меня, когда я спрыгивала сегодня с кровати, улетучивается, сменившись тоскливой тревогой. Я мчусь по лестнице вверх, перескакивая через две ступеньки, изо всех сил желая, чтобы эта дурацкая игра в прятки немедленно закончилась.

Я пробегаю через лестничную площадку и толкаю дверь в их спальню.

Из-за плотных штор, не пропускающих солнце, здесь по-прежнему стоит полумрак, но в неярком свете с лестничной площадки я вижу, что комната пуста. Покрывало на широкой кровати аккуратно застелено. Не похоже, чтобы здесь вообще кто-то спал.

Неясная тревога скручивается у меня в животе в тугой скользкий узел, перерастая в страх. Я снова пересекаю лестничную площадку, заглядываю в свою комнату, а потом сую нос в ванную – просто на всякий случай. Ни там ни там ни души. Единственное живое существо, попавшееся мне на глаза, – шустрый паучок, шмыгнувший куда-то за смеситель, когда я отдёрнула душевую занавеску.

Я снова поёжилась. Кажется, даже солнечный свет, бьющий в окно ванной, разом лишился всей своей теплоты. Что-то здесь не так.

Я нерешительно топчусь на лестничной площадке, поглядывая вверх на второй лестничный пролёт, ведущий в комнату Лили в мансарде. У подножия лестницы на стене бросается в глаза табличка «НЕ ВХОДИТЬ», а ниже рукой Лили приписано «Сёстрам ДОСТУП Запрещён».

Это мне, значит.

В другое время я и близко не решилась бы подойти к комнате Лили, да ещё в субботнее утро. Если ей мешают валяться в постели в выходной, она злится так, что по сравнению с этим даже извержение вулкана покажется пустяком. Но ведь сегодня не обычная суббота. Сегодня мой день рождения, и мне нужно знать, куда все пропали.

– Лили! – кричу я, задрав голову, и мой крик эхом отдаётся от стен. – Ты уже встала?

Никакого ответа.

– Лили?

Тишина.

Покосившись на табличку «НЕ ВХОДИТЬ», я встряхиваю головой. Ситуация экстренная, и я должна рискнуть.

Я нерешительно делаю шаг вперёд и начинаю карабкаться по лестнице, перебирая в голове оправдания, к которым придётся прибегнуть, если Лили взбесится, что я её разбудила. Но я даже не представляю, что буду делать, если вдруг её не окажется в комнате.

Обычно дома у нас довольно шумно, и сегодняшняя тишина начинает всерьёз меня пугать.

И тут раздаётся звонок в дверь.

Я подпрыгиваю от неожиданности, но тут же соображаю, что это может значить, и меня окатывает тёплой волной облегчения. Конечно же это мама с папой. Наверное, они встали пораньше, чтобы всё подготовить к моему празднику, а потом обнаружили, что им нужно купить что-то ещё. Вот они и оставили нас с Лили досыпать, а сами смотались в магазин и теперь стоят у дверей с сумками, набитыми всякими праздничными штуками, и ждут, когда я им открою.

Я сбегаю по ступенькам, в два прыжка проскакиваю лестничную площадку и с топотом скатываюсь со второго пролёта. Наконец-то сейчас начнётся мой день рождения!

В прихожей до сих пор надрывается звонок, словно кто-то продолжает держать палец на кнопке. Потом трезвон вдруг резко обрывается, и воздух снова гудит от воцарившейся абсолютной тишины.

Наверное, звонок сломался.

Слегка озадаченная всем этим, я снова прилаживаю на лицо улыбку. Мне не терпится узнать, что же родители принесли мне из магазина.

Но стоит мне открыть дверь, как улыбка моя исчезает окончательно и губы растягиваются в беззвучном вопле. Бодрое приветствие комом застревает в горле, и я с ужасом смотрю на то, что ждёт меня за дверью.

Там никого нет.

И даже ещё хуже: там нет ничего.

Ни мамы. Ни папы. Ни машины, припаркованной на подъездной дорожке. Ни самой дорожки. Ни улицы. Ни домов.

Вообще ничего.

Одна только чёрная пустота, уходящая в бесконечность.

Я смотрю в эту пустоту, пытаясь осознать, что я такое вижу. Понять, как такое возможно.

Ничего не получается.

Я быстро захлопываю дверь, пока мой мозг не успел взорваться, и стою, пошатываясь и жадно хватая ртом воздух. Моя рука всё ещё держится за дверную ручку, а голова лихорадочно пытается разобраться, что происходит.

Опустив глаза, я вижу радужные блики света на полу – зыбкий рисунок, рождённый солнечными лучами, проходящими сквозь цветные стёкла витража. Но, когда я открывала дверь, никакого солнца в небе не было. И даже самого неба не было. Не было вообще ничего.

Мне становится по-настоящему страшно, и я медленно отступаю от двери. Если там никого нет, то кто же звонил?

Спотыкаясь на ходу, я убираюсь подальше, в кухню, и плотно захлопываю за собой дверь, чтобы отгородиться от того, что я только что видела. Меня трясёт. Я приваливаюсь к обеденному столу и дрожащими пальцами вцепляюсь в его край, чтобы не упасть.

Что происходит?!

2

– С днём рождения, Мейзи!

Мама, широко улыбаясь, придвигает ко мне через обеденный стол кипу конвертов. Папа позади неё оглядывается через плечо и ухмыляется, не сводя при этом взгляда с пышного блинчика с бананом, который жарится на сковородке. Молекулы, составляющие его липко-сладкий запах, поднимаются в воздух над плитой, достигают обонятельных рецепторов в моём носу, и мой желудок бурчит от предвкушения.

– Спасибо, мам, – говорю я, глядя на необычно большой конверт на самом верху кипы. Большие буквы на серебряной бумаге складываются в моё имя, и я сразу узнаю мамин почерк.

Мейзи

– Ну давай же, – говорит мама. – Открой его.

Переворачивая конверт, я замечаю припухлость в одном его уголке и сразу же догадываюсь, что это означает. Старательно продолжая улыбаться, я вскрываю конверт и вытягиваю из него огромную поздравительную открытку.

На ней изображена космическая ракета, устремлённая в звёздное небо, и созвездия в нём складываются в слова «С Днём РОЖДЕНИЯ!». А в верхнем углу прикреплён ярко-голубой значок с большим числом «10», вписанным в звезду.

Я оставляю его без внимания, быстренько раскрываю открытку и читаю послание внутри, изо всех сил стараясь не покраснеть.

Нашей Мейзи

Надеемся, твой день рождения будет космическим!

Мы так гордимся тобой! Желаем тебе фантастического дня.

С любовью,

Мама и папа

Я кладу открытку на стол. Мама смотрит на меня с надеждой:

– Знаешь, Мейзи, я искала её целую вечность. Сейчас ведь все открытки для девочек – сплошная ерунда: всякие блескучие единороги, феи и прочие глупости. А я хотела найти такую, которая подошла бы именно тебе. Надеюсь, тебе понравилось?

Я киваю, хотя созвездия на открытке астрономически изображены, конечно, не совсем верно.

– То что надо, мам. Спасибо.

– И насчёт значка я не совсем уверена. Может, десять – это уже многовато для значка, а?

– Лора, хватит суетиться, – говорит папа, наклоняясь через стол, чтобы выложить на мою тарелку румяный банановый блинчик. Я взглядываю на него с благодарной улыбкой. – Мейзи всё равно, как выглядит открытка, – она же ждёт подарков.

Душистый банановый парок наполняет мои ноздри, и одновременно при упоминании о подарках выброс адреналина встряхивает меня радостным нетерпением.

Папа прав. Разве так уж важно, что мама поздравила меня открыткой со значком, как маленькую! Если родители подарят мне то, о чём я мечтаю, я готова простить им всё на свете.

Я не жалела сил на всевозможные намёки и подсказки, раскладывая выпуски «Новостей науки» по всей кухне и пришпиливая особенно ценные вырезки к холодильнику. Да, мама с папой говорили, что подарить мне на день рождения настоящую атомную бомбу вряд ли потянут, но я очень надеялась, что они всё же купят мне набор, необходимый для сооружения моего собственного ядерного реактора.

Всё началось, когда однажды я посмотрела документальный фильм про американского мальчика, который ещё подростком построил ядерный реактор у себя в гараже. Меня тогда это очень вдохновило. И теперь я собиралась стать первой в мире, кому удалось бы подступиться к холодному ядерному синтезу.

Когда я впервые рассказала родителям, что хочу построить ядерный реактор, они вроде как слегка испугались – из-за радиоактивного загрязнения и всего такого прочего. Папа, помнится, сказал, что в принципе хорошо, что я так интересуюсь возобновляемыми источниками энергии, но всё-таки он не хочет, чтобы я взорвала дом. Я ответила, что ему не о чем волноваться.

Понимаете, большинство ядерных реакторов работает на расщеплении атомов. Этот процесс называется делением ядра, и при нём высвобождается огромное количество энергии в виде тепла. Внутри обычного ядерного реактора температура может достигать более 300 °C. Этого достаточно, чтобы расплавить свинец!

Но есть ещё ядерный синтез, и он ещё горячее. Достаточно взглянуть на Солнце. Весь свет, который вы видите, и весь жар, который вы чувствуете, образуются глубоко внутри Солнца, когда маленькие атомы водорода сливаются вместе и получаются более крупные атомы гелия. А энергия, которая при этом высвобождается, питает Солнце и все остальные звёзды на небе.

Когда я объяснила всё это папе, он забеспокоился ещё сильнее, но я поспешила растолковать ему, что ядерный реактор, который я собираюсь построить, будет совсем другим. Холодный синтез – значит в прямом смысле холодный. Ядерная реакция при комнатной температуре, от которой не расплавится даже масло на папиной сковородке. Никаких радиоактивных отходов, никаких взрывов. Именно такая энергия, какая нам нужна – чистая и совершенно безопасная.

Единственная проблема – что до сих пор никто холодного синтеза так и не получил. Многие учёные пытались, но недавно я читала об эксперименте, который готовит НАСА, и мне пришла в голову одна неплохая идея. Я даже набросала маме с папой схему моего самодельного реактора и объяснила, каким образом можно осуществить холодный синтез, используя слабое ядерное взаимодействие, чтобы он был совершенно безопасным.

Честно говоря, не думаю, что они действительно что-то поняли из того, что я объясняла, но когда я сказала, что больше всего хотела бы получить на день рождения осциллятор обратной волны, генератор водорода и пятьдесят рулонов обычной кухонной фольги, родители сказали, что подумают.

Это было четыре недели назад, а сейчас наступил мой день рождения.

– А можно уже открывать подарки? – с нетерпением спрашиваю я.

– Пока нет, – смеётся папа, возвращаясь к плите, чтобы вылить на сковороду очередную порцию теста. – Сначала позавтракай. И тебе ещё предстоит прочитать остальные открытки.

Улыбаясь, я поливаю свой блинчик струйкой золотистого сиропа. Если мама с папой действительно приготовили мне то, что я просила, то теперь, используя старую морозильную камеру в нашем гараже, я смогу обуздать мощь целого светила.

Я только-только потянула в рот первый кусочек, размышляя, как лучше подсоединить в систему генератор водорода, как вдруг дверь кухни распахивается, и с таким грохотом, что мама чуть не падает со стула.

В кухню врывается Лили. На ней футболка с длинными рукавами, достающая ей почти до колен; на животе – изображение какой-то рок-звезды восьмидесятых.

– Доброе утро, Лили, – говорит папа, встряхивая сковородку. – Как насчёт блинчика? – Он снова смотрит на неё, уже внимательнее – видимо, замечает, что на ней надето. – Это что, моя футболка? С «The Cure»?[1]

Лили с хмурым видом плюхается на стул рядом со мной.

– Я взяла поносить, – буркает она, теребя край слишком длинного рукава и натягивая его до самых пальцев. – Тебе что, жалко?

– Да нет, не жалко, – отвечает папа, мотнув головой. Схватив лопаточку, он ловко переворачивает блинчик, громко скворчащий на сковородке. – Но в следующий раз всё-таки лучше спроси разрешения, ладно?

Лили со вздохом закатывает глаза. Потом поворачивается и подталкивает мне через стол конверт:

– С днём рождения, мелкая.

– Спасибо, Лили, – отвечаю я, не скрывая лёгкого удивления. – Я и не думала, что ты вспомнишь.

– Забудешь тут… если все только и делают, что болтают о нём всё время, – фыркает Лили. – Можно подумать, ты первый человек в семье, кто дожил до двузначной цифры – такую вокруг этого развели суету.

– Неправда, Лили, – говорит мама, протягивая руку, чтобы мягко положить её на локоть Лили.

– А вот и правда. – Лили едва не шипит, отдёргивая руку. Я вижу, что улыбка на мамином лице дрогнула. – Мне, например, на десять лет ничего такого не устраивали, – она кивает в сторону дверей во двор, где виднеются разложенные на лужайке шесты, тент и прочие детали для сборки беседки. – Вы просто отвели меня и моих друзей в кино, на какие-то дурацкие мультики.

– Да, с тобой было всё по-другому. – Мамин голос звучит по-прежнему спокойно, хотя её отвергнутая рука всё ещё подрагивает на весу. – Ты на свой день рождения хотела заниматься чем-нибудь со своими друзьями, а Мейзи… – Мама умолкает на полуслове.

Что ж, ничего страшного. Ей и не обязательно договаривать, потому что я сама знаю, что она хотела сказать. Что у меня нет друзей.

Поэтому сегодня на мой день рождения придут только родственники. Мама, папа и Лили, бабушка Дэй и её подруга Элси, тётя Мэгги, дядя Колин, тётя Пат, а с ней – Грейс и Джек, ну и другие мои дяди и тёти, а также двоюродные братья и сёстры, даже малыш Альфи. Всем им от восьми месяцев до восьмидесяти лет, но из десятилетних буду только я.

Видите ли, поскольку я не хожу в школу, готовой компании одноклассников, как у Лили, у меня нет. Она-то всё время торчит у своей подружки Софи или приглашает её к нам вместе с Дейзи и другими девочками. И они часами сидят в комнате Лили. Считается, что они готовятся к экзаменам на аттестат, но, похоже, бо́льшую часть времени они только болтают, то и дело пронзительно взвизгивая «да ты что?!» или «с ума сойти!».

Иногда я слоняюсь у подножия лестницы в мансарду, стараясь понять, чем же они там на самом деле занимаются. Но мне никогда не удаётся расслышать, о чём они говорят; разве что вдруг донесётся имя какого-нибудь мальчика и возбуждённые повизгивания.

А когда мама посылает меня к ним наверх спросить, не хотят ли они печенья или чего-нибудь попить, Лили встречает меня мрачным взглядом и в комнате тут же воцаряется тишина.

Раньше я думала, что Софи, лучшая подруга Лили, очень милая. Она всегда заговаривала со мной, когда я появлялась у Лили в комнате. Иногда мне даже приходила мысль, что я тоже могла бы с ней дружить.

Обычно Софи делала так: брала учебник и открывала его на последних страницах, где приведены все ответы. А потом начинала засыпать меня вопросами, и все остальные приветственно вопили и хлопали, когда я отвечала правильно, – все, кроме Лили. Когда возникла Вселенная? Какое ископаемое топливо даёт наибольший выход углекислого газа? Какова скорость распространения электромагнитного излучения в вакууме? В общем, ничего особенного. Самые простые вопросы. Но это всегда было так приятно – получить повод пообщаться с друзьями Лили, даже совсем недолго. Я думала, что нравлюсь Софи.

Но однажды, когда мама отправила меня наверх с печеньем и напитками, я замешкалась у двери комнаты Лили чуть дольше обычного.

– Господи, Лили, – услышала я голос Софи, доносящийся из-за чуть приоткрытой двери. – Твоя младшая сестра – просто какая-то ненормальная. По-моему, она почти аутист.

Я так и осталась стоять на лестнице, держа дрожащими руками поднос, заставленный чашками с чаем и тарелками с печеньем, и ждала, что же ответит Лили.

Даже не знаю, что я надеялась услышать. Может, что она вступится за меня. Скажет Софи, что вовсе я не ненормальная. И вообще-то в аутизме нет ничего страшного, а я просто более одарённая в области науки, чем обычная школьница. Но моя сестра не сказала ни слова. Я оставила поднос на верхней ступеньке и ушла. Больше мама меня в комнату Лили не посылала.

Вот почему мама с папой пригласили на мой день рождения всю родню. Наверное, они думают, что это поможет мне забыть, что у меня совсем нет друзей.

– Какая разница, чей десятый день рождения был лучше, – примирительно говорит папа, как всегда, стараясь не допустить ссоры. Он выкладывает последний блинчик со сковородки на тарелку перед Лили. – Вот, поешь. С бананом.

Лили, поджав губы, изучает папино кулинарное творение. Я только приступила к своему блину, но уже хочу второй – до того вкусно.

– Не хочу я никаких блинчиков, – говорит Лили, отпихивая тарелку. – Мне лучше пару тостов и кофе.

Папа, похоже, немного обижен. Банановые блинчики – его коронное блюдо.

– Уверена? – спрашивает он. – А ты знаешь, что бананы – лучшая пища для ума? В них вроде какие-то альбинокислоты содержатся.

Видимо, папа опять читал мои «Новости науки». В том, что касается всяких технологий, он настоящий дока, но вот в биологии совершенно не разбирается.

– Аминокислоты, – поправляю я.

– Да, точно, аминокислоты, – соглашается папа. – Так сказано в одном из научных журналов Мейзи. Эти самые аминокислоты вроде как стимулируют работу мозга и даже помогают избавиться от стресса. – Он снова мягко придвигает тарелку ближе к Лили. – У тебя же экзамены на носу. Почему бы не подкрепиться блинчиком с бананом? Глядишь, и поможет.

Сказать по правде, мне кажется, что в «Новостях науки» писали, что бананы повышают стрессоустойчивость благодаря высокому содержанию магния, но не успеваю я сообщить об этом папе, как Лили взрывается.

– Это от вас у меня все стрессы, – цедит она сквозь зубы, со скрежетом отодвигая стул. – Талдычите мне про эти чёртовы экзамены целыми днями, стоит мне встать с постели. А я всего-то и хотела съесть пару чёртовых тостов.

– Лили! – восклицает мама.

Но сестра уже вскакивает на ноги:

– Что не ясно-то? Какая разница, сколько этих ваших банановых блинов я слопаю на завтрак? – кричит она, в несколько шагов преодолевая расстояние до двери. – Я всё равно не буду такой же умной, как Мейзи. – И Лили вылетает из кухни, громко хлопнув за собой дверью.

Под раскатывающийся по всему дому грохот родители потрясённо переглядываются.

Сегодня должен быть мой праздник, но Лили, как обычно, сумела сделать так, чтобы оказаться в центре внимания.

3

Я смотрю на кипу конвертов на обеденном столе. На каждом написано моё имя.

Сегодня мой день рождения. Я должна была сидеть здесь, за столом, вместе с мамой, папой и Лили, и читать поздравительные открытки. Но никого нет, я одна. В ушах у меня звенит от наполняющей кухню тишины. Куда же все подевались?!

То, что я увидела, открыв парадную дверь, кажется ночным кошмаром.

Я оглядываю кухню. Кухонная плита под колпаком вытяжки ярко блестит – сплошь чёрное стекло и серебристый металл. Ни масляных брызг, ни клякс от теста, которые обычно остаются после папиной утренней стряпни. По обеим сторонам от плиты – рабочие кухонные столы. Совершенно пустые: все тарелки, кружки и стаканы стоят аккуратными рядами на стенных полках. Холодильник, микроволновка, стиральная машина, посудомоечная машина, кухонная раковина – всё сияет чистотой. Всё именно такое, каким и должно быть. За стеклянными дверями, ведущими на задний дворик и в сад, сложена ещё не собранная беседка, и на прикрывающей её пластиковой плёнке поблёскивает роса.

Но как понять, реально это всё или нет?

Когда спишь, тебе всегда кажется, будто то, что ты видишь, слышишь или чувствуешь, – настоящее, хотя в действительности всё, что случается с тобой во сне, целиком и полностью происходит только у тебя в голове.

Так что же здесь творится?! Я что, всё ещё сплю?!

Я читала, что отличить состояние собственного бодрствования от сна легко – для этого надо проверить происходящее на реальность. Сделать это можно любым простым способом, который поможет тебе удостовериться, что все твои ощущения – подлинные.

Я снова перевожу взгляд на кипу конвертов, беру тот большой и пухлый, что лежит сверху, надрываю плотную бумагу и вытягиваю из него большую, необычного формата открытку.

На ней изображена космическая ракета, летящая по звёздному небу. Серебряные линии соединяют звёздочки в созвездия, которые складываются в слова «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!». К уголку открытки пришпилен значок с большой цифрой 10 внутри звёздочки.

Я отстёгиваю значок, выпрямляюсь и собираюсь с духом, готовясь приступить к проверке реальности. Если всё происходящее не более чем сон, есть лишь один способ это выяснить.

Я втыкаю иглу значка в подушечку своего большого пальца.

– Ай!

Морщась, я смотрю, как в месте укола набухает капелька крови. Потом сжимаю палец, чтобы приглушить боль, и капля, сорвавшись, падает прямо на мою открытку. Среди серебристых звёзд появляется новенькая, яркая красная планета.

По-моему, всё реальнее некуда.

Я встряхиваю головой. Может, у меня просто случилось какое-то временное помрачение? Мозг ненадолго отключился, поэтому я не смогла правильно воспринять то, что увидела за открытой дверью. Значит, нужно проверить ещё раз.

Я сую значок в карман, отодвигаю стул и, чувствуя босыми ступнями прохладу плитки на полу, подхожу к дверям, ведущим на задний дворик.

Сквозь стекло я ясно вижу клумбу, на которой буйствуют красные, жёлтые и синие цветы, вижу цветущие деревья, зелёная листва которых издалека кажется припудренной розовым. Вижу даже слабое отражение своего лица в стекле – глаза испуганные, хотя там, за дверью, ничего страшного нет. Всё выглядит очень даже жизнерадостно.

Я знаю: единственная причина, почему я вижу всё это, – Солнце и его свет. Зелёная трава, розовые цветы, блеск пластика поверх сложенной беседки – это потоки фотонов, которые отражаются от всех этих предметов и проникают в мои глаза. Даже едва заметное отражение моего лица – это тоже работа фотонов, которые ударяются о мою кожу, отлетают и попадают в стекло. Не будь Солнца, я бы ничего этого не увидела.

Но я вспоминаю бесконечную непроницаемую черноту за входной дверью, и спина у меня покрывается мурашками.

Учёные признают результаты эксперимента только в том случае, когда при тех же экспериментальных условиях они повторяются. Если при повторении эксперимента результаты оказываются другими – значит, что-то здесь не так.

И значит, если я хочу убедиться, что Солнце действительно светит сквозь стекло, я должна открыть двери на улицу.

Я протягиваю руку и поворачиваю ключ в замке. В горле у меня мгновенно пересыхает. Но это же глупо. Собственные глаза доказывают мне, что там, за дверью, я увижу всё тот же задний дворик и сад – всё как всегда. Но я ничего не могу с собой поделать. Я берусь за дверную ручку, и мои пальцы, на одном из которых отчётливо видно подсохшее пятнышко крови, заметно дрожат.

Настало время выяснить, что реально, а что нет.

Я поворачиваю ручку и распахиваю дверь.

Хотя в душе я отчасти ожидала, что так и будет – то, что я вижу, похоже на удар в лицо.

Никакое Солнце не освещает наш сад. Нет ни зелёной травы, ни цветов, ни припудренных розовым крон. Сада тоже нет. Только пустое чёрное пространство, которое начинается от порога и тянется в бесконечность, в каком бы направлении я ни смотрела.

Мои пальцы отчаянно сжимают дверную ручку, все инстинкты вопят, чтобы я немедленно захлопнула дверь. Но я сопротивляюсь. Я должна разобраться.

Наш дом как будто парит в космическом пространстве. Но то, что я вижу из задней двери, совсем не похоже на звёздное небо с поздравительной открытки. Эта Вселенная пуста. Нигде не видно ни единой звёздочки.

Пошатнувшись, я едва не повисаю на дверной ручке. Мне кажется, эта бесконечная чернота сейчас унесёт меня.

Есть такая штука вантаблэк – самый тёмный из всех изобретённых человечеством материалов. Учёные сделали его из углеродных нанотрубок – тончайших трубочек углерода, в тысячи раз тоньше человеческого волоса, спаянных вместе. Если посветить на что-то сделанное из вантаблэка, свет попросту затеряется в этом лесу из нанотрубок и вместо предмета вы увидите только чёрную пустоту. Этот материал не просто чёрный – он суперчёрный.

Примерно такой, как то, что я вижу за дверью.

Крепко цепляясь одной рукой за дверную ручку, я медленно вытягиваю другую вперёд, в эту черноту. Рука проходит сквозь неё, но я не чувствую ничего – никакого сопротивления, никакого изменения температуры. Только страх, что чернота тоже может потянуться ко мне.

Понадёжнее ухватившись за дверной косяк, я чуть приседаю и наклоняюсь вперёд. Я хочу понять, как далеко простирается темнота. Прежнего мира снаружи нет – но вдруг я смогу увидеть, куда он подевался? Я верчу головой во все стороны, высматривая хоть какой-нибудь признак жизни в бесконечной пустоте, и чувствую, как у меня противно сжимается желудок.

Нигде ничего. Только темнота.

Дрожа всем телом, я втаскиваю себя обратно в дверной проём, подальше от края. Мои босые ноги скользят по гладким чёрно-белым плиткам.

Если эксперимент успешно повторяется, доказательность полученных результатов сильно возрастает.

Значит, я вижу всё это на самом деле.

Там, снаружи моего дома, – пустота, и я уже не знаю, вернутся ли когда-нибудь домой мама, папа и Лили.

Пока я стою и смотрю на чёрную бесконечность, контуры дверного проёма начинают слегка расплываться. Я протираю глаза, думая, что, возможно, оптический сигнал, идущий по моим зрительным нервам в мозг, нарушен из-за этой суперчерноты. Так происходит, если слишком долго смотреть на вантаблэк: он отражает так мало света, что мозг попросту не понимает, на что вы смотрите. Все детали поверхности исчезают. Если покрыть вантаблэком скомканный лист бумаги, он будет казаться абсолютно плоским.

Но потом я понимаю, что нет, дверной проём не расплывается. Просто его понемногу заслоняют чёрные капли – темнота начинает просачиваться внутрь.

Замерев, я смотрю на зависшие над порогом пузырьки черноты. Заметить их можно только на фоне белого дверного косяка – плоские диски абсолютной тьмы, которые как будто медленно пульсируют, вплывая внутрь.

Шесть… семь… восемь… девять… десять…

Они всё прибывают и прибывают – невидимые на фоне чёрной бездны до того самого мгновения, пока не проплывут мимо дверей из белого поливинилхлорида. Их чернота настолько пронзительна, что у меня начинают болеть глаза. Это абсолютное ничто, полное отсутствие всякого цвета. Я даже не могу сфокусировать взгляд на этих каплеподобных формах, которые уже зависают над обувной полкой возле дверей. Рядом с ними папины чёрные резиновые сапоги кажутся грязновато-коричневыми. Ближайшая капля касается обреза сапога, и я с ужасом наблюдаю, как невозможная чернота распространяется по всей резиновой поверхности. Она меняется прямо у меня на глазах, превращаясь из реальной, хорошо знакомой вещи в нечто плоское, двухмерное. Такое чёрное, что глаза болят уже невыносимо. Оно уже больше не отражает света – на том месте, где только что стоял папин сапог, теперь лишь чёрная пустота.

А чёрная капля растёт, надувается, словно трепещет от сытого удовольствия – и продолжает плыть вперёд.

Я всё ещё стою, согнувшись, и смотрю, как всё новые сгустки черноты вплывают в открытую дверь. Мой желудок содрогается, выплёскивая в рот отвратительную жёлчную горечь. Я вижу, как чернота медленно пожирает дверной косяк из белого пластика, не оставляя после себя ничего. Новые капли касаются чёрно-белого пола, и каждая гладкая плитка превращается в квадрат совершенной черноты, которая захватывает кухню с алчной неумолимостью прилива. Наружная пустота проникает в дом, стирая всё на своём пути.

Это похоже на один фильм, который я видела по телевизору: про то, как распространяется плесень. Авторы установили в заброшенном доме несколько камер замедленной съёмки, и они сняли, как крохотная спора чёрной плесени в ванной комнате разрастается в сплошную тёмную массу грибка, постепенно захватывающую весь дом.

Я со страхом смотрю, как эти капли абсолютной тьмы распространяются по кухне, как темнота меняет очертания, пожирая всё, к чему прикасается.

Всё это похоже на ночной кошмар, но горечь во рту подтверждает, что я не сплю. Надо уносить ноги.

Я неуклюже отползаю назад, поворачиваюсь к выходу из кухни, чтобы бежать, – и тут понимаю, что происходит нечто действительно очень странное. Я вижу перед собой закрытую дверь в коридор – я сама захлопнула её, когда прибежала сюда, – но только теперь привычная картинка словно растягивается: она кажется далеко-далеко, словно я смотрю на неё с обратной стороны телескопа. Кухня у нас не такая уж большая, но дверь с каждой секундой становится всё меньше и меньше, как будто продолжает отдаляться от меня.

Я трясу головой, но мой мозг не в состоянии переварить поступающую в него информацию.

Однажды, когда я была ещё маленькая, у меня случилось воспаление внутреннего уха, и мне пришлось проваляться в кровати целую неделю. Мне было плохо – постоянно тошнило, кружилась голова, и я даже не могла стоять на ногах, всё время падала. Но и в полной неподвижности мне казалось, что всё вокруг двигается и кружится. Инфекцию в конце концов удалось вылечить, но те странные ощущения я помню до сих пор.

То же самое я испытываю и сейчас, глядя на чёрно-белые квадратики кухонного пола, которые тянутся куда-то до горизонта.

Я оглядываюсь через плечо назад – и горло перехватывает новым приступом тошноты. Всё исчезло. Кухня словно растворяется: стены, пол, потолок пропадают, и вместо них остаётся одна лишь темнота. И происходит это с нарастающей быстротой.

Тревожный голос в голове уже отчаянно вопит, что нужно убираться отсюда как можно скорее.

Я снова поворачиваюсь к двери в коридор и хочу встать на ноги, но даже голову приподнимаю с огромным трудом: гравитация, которая давит на меня, внезапно становится непреодолимой. Вывернув шею, я вижу, как по мере расширения пространства кухни лампочки на потолке вытягиваются в длинные лучи.

Я уже ничего не понимаю. Я пытаюсь хотя бы ползти вперёд, но гладкие плитки, кажется, плавятся под пальцами. Лоб весь мокрый от пота, его капли стекают по моему лицу и щиплют кожу, смешиваясь со слезами. Я открываю рот, чтобы позвать маму и папу, но вместо крика издаю лишь беззвучный вой.

Из кармана у меня выпадает значок, и я смотрю, как он прыгает по полу. Мгновение он кажется совсем рядом с рукой, но едва я начинаю смыкать вокруг него пальцы, как он скрывается из виду в невообразимой дали. Всё ускоряется, и комната вокруг меня превращается в целую Вселенную.

Учёные полагают, что когда наша Вселенная только зародилась в Большом взрыве, она была совсем крохотной. Малюсенький пузырёк пространства-времени, в триллион раз меньше, чем самая мелкая песчинка, но в нём уже бурлила вся энергия и вся материя, из которых должно было возникнуть всё на свете. И когда Большой взрыв случился, этот крохотный пузырёк вдруг очень-очень быстро стал очень-очень большим. Менее чем за секунду он увеличился в размерах – от субатомной частицы до колоссального пространства в миллионы миль в диаметре. И с тех пор оно только и делает, что расширяется.

Но сейчас, когда я вижу, как стремительно отдаляется от меня в бесконечность кухонная дверь, мне кажется, что кухня взрывается ещё быстрее, чем Вселенная.

У меня кружится голова. Я окончательно перестаю понимать, что происходит. Сегодняшний день, который должен был стать самым замечательным в моей жизни, почему-то превращается в кошмар.

По мнению некоторых учёных, реальность – это всё, что остаётся, когда нет никого, чтобы её воспринимать. Я не знаю, где сейчас мама, папа и Лили. Здесь осталась только я. Интересно, если я закрою глаза, этот ужас исчезнет?

Я снова боязливо оглядываюсь – и вижу только абсолютную темноту, которая уже подкрадывается к моим пяткам. Я болтаюсь на самом краю бесконечности, и если эта темнота коснётся меня, я тоже сгину, не оставив следа.

Отчаянным рывком я бросаюсь вперёд и, зажмурившись, хватаюсь за ручку двери в доброй половине Вселенной от меня.

И поворачиваю её.

4

Стоит мне только выйти в сад, как солнце заливает мою кожу теплом, и от зябких мурашек остаются только воспоминания. Я в моей любимой футболке – белой с вышитой блёстками звездой на груди, и в новеньких джинсах, которые мама купила мне специально для праздника. День сегодня будет просто замечательный.

Мама возится на кухне – покрывает глазурью мой именинный торт. То есть я так думаю – она не захотела, чтобы я его увидела, и со смешком выгнала меня из кухни, когда я попыталась подглядеть.

– Отнеси-ка папе чай, – сказала она, подавая мне исходящую паром кружку. – Кажется, он ему сейчас не повредит.

Папа стоит на верхней ступеньке невысокой лестницы, спускающейся к нашему заднему дворику, и чешет в затылке, изучая какой-то листок бумаги. На лужайке перед ним лежит аккуратно сложенный тент из плотной белой ткани. Пластиковая плёнка с него уже сдёрнута и валяется рядом, сверкая оказавшимися в западне капельками росы. Возле неё на траве громоздится распакованная груда шестов и пластиковых распорок. Похоже, папа пока не сильно продвинулся с установкой.

Услышав мои шаги, папа отвлекается от своего листка и приветствует меня страдальческой улыбкой.

– Чай? Прекрасно, – говорит он, принимая кружку из моих рук. – Кажется, мне просто необходимо взбодрить мозг кофеином. Иначе в этой чёртовой инструкции не разобраться.

– Можно, я взгляну? – прошу я.

Папа кивает – он только рад сплавить ответственность на кого-нибудь ещё, пока он прихлёбывает чай.

– Боюсь, Мейзи, нам придётся праздновать в доме, если я не разберусь с этой штукой, – озабоченно говорит он. – Кажется, здесь не хватает одной важной детали. А ведь я говорил твоей маме: не стоит брать что подешевле.

Прикрывшись ладонью от солнца, я смотрю на инструкцию внимательнее. Текста в ней совсем нет, только последовательность схематичных рисунков с изображением разных частей беседки и как их соединять друг с другом. Папа застрял на первой же схеме – паутине шестов и креплений, образующих каркас крыши.

– Не могу найти эту дурацкую соединительную штуку, – жалуется папа, наклоняясь надо мной и тыча пальцем в самый центр схемы – в похожую на осьминога пластиковую деталь, куда должны вставляться прутья каркаса, как спицы велосипедного колеса во втулку.

Пробежав глазами инструкцию, я снова смотрю на груду пластика на лужайке. И там, среди шестов, прутьев, креплений и распорок, замечаю пару деталей, которые выглядят не так, как на рисунке, – два белых крестообразных крепления, сделанных будто из коротеньких трубок. Я подбираю их с земли и, повертев в руках, нахожу, где они должны соединяться. С приятным, вызывающим удовлетворение щелчком детали входят друг в друга, и два крестика превращаются в единый восьмерной соединитель, который искал папа.

Теперь у меня в руках тот самый белый пластиковый осьминог.

– Кажется, это как раз то, что нужно.

Папа довольно хмыкает.

– Спасибо, Мейзи, – говорит он, пристраивает свою недопитую кружку на ступеньку и принимает у меня осьминога. – А я-то его никак не мог найти. – Он подбирает ближайшую перекладину, вставляет её в отверстие крепления и поворачивает до щелчка, чтобы она не выпала. – Может, поможешь мне с остальным? Мы справимся с этой беседкой гораздо быстрее, если возьмёмся за неё вместе.

Мне, конечно, не терпится вернуться к подаркам, но я киваю, чтобы не упустить возможность побыть с папой. Последнее время он почти не бывает дома из-за работы, а мне хочется о многом его спросить.

Папа занимается разработкой видеоигр. Если вам доводилось когда-нибудь играть в «Яростные карт-гонки» или «Легенду о Башне зомби», значит, вы знакомы с некоторыми из них. Нет, конечно, он делает их не в одиночку. С ним работает целая команда – аниматоры, программисты, художники и писатели. Но именно папа отвечает за то, чтобы игра получилась реалистичной.

Сейчас ему приходится работать на пределе, чтобы закончить новую игру вовремя, к Рождеству. Получается, что он пропадает на работе даже все выходные напролёт и приходит домой только поздно вечером. Мама говорит, что у него «аврал», но всё равно сумела добиться, чтобы папа взял выходной на мой день рождения.

Мы с Лили всегда очень веселились, тестируя рабочие версии последних игр, над которыми работал папа. Гоняли со страшной силой в «Яростных гонках», швыряя друг в друга бомбы, чтобы столкнуть соперника с трассы, и чуть не умирали от смеха, когда из-за какого-то глюка в программе наши аватары начинали громко пукать, прибавляя скорость. По крайней мере, звучало это именно так. Папа всегда давал нам по 50 центов за каждый обнаруженный баг, и на той игре я неплохо заработала.

Но Лили больше не играет со мной в видеоигры. Говорит, что слишком занята, готовясь к экзаменам. И мне её очень не хватает. Такой, какой она была раньше.

– Пап, – говорю я, держа наготове следующую перекладину, чтобы он вставил её в центральное крепление каркаса, – почему Лили так злится из-за моего дня рождения?

Папа вставляет пластиковую трубку в отверстие, поворачивает до щелчка и качает головой:

– Она злится не из-за дня рождения, Мейзи. Просто у неё сейчас переходный возраст. Её раздражает всё на свете. Понимаешь, при половом созревании…

Я прерываю папу, пока он не довёл до смущения нас обоих:

– Пап, я всё знаю про половое созревание. Я ведь уже сдавала экзамен по биологии. А мама объяснила мне про все эти неприятные вещи, которые происходят у девушек.

– А, отлично, – кивает папа, и даже утренняя субботняя щетина не может скрыть, что его щёки заливаются лёгким румянцем. – Ну вот, а подросткам приходится переживать очень много изменений. Меняется ведь не только тело, но и эмоции тоже. Лили злится не на тебя и не на меня. Просто она сегодня встала не с той ноги, вот и всё.

Мне хочется, чтобы всё так и было, но, сказать по правде, Лили начала злиться на меня гораздо раньше. Кажется, как только я пошла в школу.

Именно тогда люди вокруг начали замечать, что я «особо одарённая». Мама ещё дома научила меня читать и писать, и я думала, что в школе сразу же узнаю разные интересные вещи – например, правда ли, что Вселенная не имеет конца? Но моя учительница начальных классов, миссис Смит, не знала ответа на этот вопрос и только требовала всё время, чтобы я читала вслух, хотя читать я и так прекрасно умела. А когда я исправила ответы к каким-то задачкам, которые она оставила на доске для занятий математического кружка шестиклассников, завуч сказал маме с папой, что меня лучше перевести в другой класс.

Вот так и получилось, что я оказалась в шестом классе, вместе с Лили, когда мне было всего шесть лет. Всем остальным там было лет по десять-одиннадцать, и они казались мне ужасно взрослыми. Чтобы я не робела, учительница, миссис Джеймс, посадила меня рядом с Лили. Правда, мне пришлось подкладывать на стул подушку, чтобы нормально дотягиваться до парты.

Поначалу другие ребята думали, что это забавно: надо же, младшая сестрёнка Лили пришла в их класс, чтобы вместе с ними учить математику и прочие науки. Некоторые из них в шутку прозвали меня Малютка Мозг. Вместе с ними я занималась алгеброй и геометрией, эволюцией и теорией гравитации.

И правда, сначала это было здорово – проводить все эти эксперименты: получать из обычного света радугу и конструировать солнечные часы. Но со временем, когда оказалось, что я всегда получаю самые высокие отметки во всём классе, они стали давать мне совсем другие прозвища. Уродец. Ботан. Робот. Это лишь те, о которых я могу вам рассказать. Конечно, не при учителе, но достаточно громко, чтобы я наверняка услышала.

Я думала, Лили вступится за меня, но она молчала. Только сидела с угрюмым видом, а я изо всех сил старалась не плакать.

В конце концов я не выдержала и рассказала маме с папой про всё, что творится в школе. И что больше я не хочу туда идти. Папа накричал на Лили за то, что она за меня не заступилась, но тут Лили вдруг тоже разрыдалась и сказала, что я испортила ей всю жизнь.

И в итоге мама с папой решили, что я буду учиться дома. Обратившись в какую-то благотворительную организацию, которая поддерживает одарённых детей, они сумели добыть для меня замечательного преподавателя – миссис Брэдбери. Миссис Брэдбери уже старая – думаю, ей больше шестидесяти, – но она очень хорошо знает и математику, и естественные науки. Прежде чем уйти на пенсию и стать моим домашним преподавателем, она работала в Европейском космическом агентстве – занималась разработкой космических зондов и спутников. Она знала ответы на все мои вопросы о том, как устроена Вселенная. Ну, по крайней мере на большинство из них.

Когда я спросила миссис Брэдбери, действительно ли Вселенная бесконечна, она сказала, что пока учёные этого не знают. Как она объяснила, мы можем видеть лишь ту часть Вселенной, свет которой смог дойти до нас за четырнадцать миллиардов лет, прошедших с момента Большого взрыва. Этот уголок космоса имеет протяжённость 93 миллиарда световых лет и содержит триллионы галактик, но вся остальная Вселенная гораздо, гораздо больше.

Ещё миссис Брэдбери сказала, что одни учёные полагают, будто мы живём в безграничной Вселенной, которая простирается до бесконечности во все стороны, а другие склонны думать, что Вселенная имеет форму причудливого четырёхмерного пончика и от этого только кажется бесконечной.

Вставив на место последнюю перекладину, папа начинает натягивать на получившийся каркас белый полотняный тент. Я помогаю ему и вдруг замечаю на тенте крохотного муравья. Торопливо перебирая ножками, он бежит по прямой, отчаянно стремясь отыскать границу этого белого простора и спастись в привычной траве, но тент туго натянут вокруг центрального шеста, и путь муравья замыкается сам на себя.

Я наблюдаю за слепо семенящим муравьём. Крыша беседки выгнута куполом, и если муравей будет всё время бежать в одном направлении по окружности этого купола, он рискует никогда не добраться до края – разве что в конце концов вернётся в ту точку, откуда начал. Для него этот тент будет бесконечно огромным, хотя в универмаге «Теско» он стоит всего 9,99 фунта.

– Ну, что скажешь? – бодро спрашивает папа, делая шаг назад и любуясь нашим совместным творением.

Крыша беседки горделиво утвердилась посреди лужайки. Потянувшись через край тента, я даю муравью заползти мне на руку, а потом приседаю на корточки и бережно пересаживаю его на травку. Он деловито устремляется в сторону клумбы, а я поднимаюсь на ноги.

– Отличная беседка, пап, – говорю я. – Особенно для того, кто ростом всего несколько сантиметров.

Папа смеётся.

– Нечего тут дерзить, – фыркает он. – Давай-ка подсоединим к ней стойки. Тогда мы все под ней поместимся.

Я снова берусь за листок с инструкцией, но тут меня из кухни окликает мама:

– Мейзи, к телефону!

5

Тяжело дыша, я приваливаюсь спиной к двери, отчаянно молясь, чтобы она так и оставалась закрытой. Сползаю на пол.

Воздух звенит от тишины.

Глаза всё ещё крепко зажмурены. Я понятия не имею, что увижу, если открою их. Мне слишком страшно это выяснять.

Но резкая колющая боль в ладони всё же заставляет меня поднять веки.

Первое, что я вижу – это стоящий в углу комнаты телевизор с плоским экраном. Он выглядит выключенным – на экране нет картинки, только смутное отражение дивана у противоположной стены гостиной, – и я тут же отвлекаюсь от него, чтобы выяснить, отчего же мне так больно.

Левая рука сжата в кулак. Я раскрываю ладонь и вижу свой подарочный значок: игла его застёжки глубоко впилась мне в кожу. Морщась, я выдёргиваю иглу, и остаётся маленькая ранка, из которой сочится свежая капелька крови.

Мой метод проверки реальности всё ещё работает.

Трясущимися пальцами я стираю кровь и пришпиливаю значок к лацкану пижамной рубашки. Возможно, он мне ещё понадобится, если вокруг меня и дальше будет происходить нечто странное.

Я поднимаюсь на ноги и осторожно обвожу взглядом комнату. Сердце колотится в груди, словно удары молотом.

Ведущая в кухню дверь позади меня закрыта, и я даже не знаю, осталась ли там, с той стороны, эта самая кухня. Я же своими глазами видела сгустки невозможной черноты, поглощающие всё на своём пути, неумолимую тьму, которая уничтожала пространство кухни, пытавшейся растянуться на всю Вселенную. При воспоминании о том, как я болталась на краю этой безграничной пустоты, мой желудок снова сводит судорогой. Я словно оказалась в ловушке между концом и началом всего.

Меня опять начинает трясти. Сама не понимаю, как мне удалось ускользнуть.

Кухонная дверь закрыта плотно, и нигде нет ни щелей, ни трещин, через которые может просочиться хищная темнота. Похоже, мне ничего не угрожает. Пока. Но я должна выяснить, что происходит, и как можно скорее.

Я обшариваю взглядом гостиную, отчаянно выискивая хоть какую-нибудь подсказку. Вот угловой диван, притиснутый к самой стене. Он уже не новый, и его потёртая кожаная обивка сейчас выглядит скорее светло-серой, чем кремовой. На каминной полке – мамины безделушки и фотографии в рамках, в углу – книжный шкаф, в котором каждому в семье отведена своя полка. Всё выглядит совершенно нормальным. Но стоит мне взглянуть в окно – и я понимаю, что это неправда.

Сквозь тюлевые занавески я вижу сияющее солнце, ярко освещённую улицу, машины, припаркованные возле домов с террасами, и над всем этим – голубое летнее небо. Мой мозг силится дополнить эту картину – и тут я понимаю, что не так. На тротуаре нет ни одного прохожего. Нет мистера Фергюсона из дома напротив, который в это время по субботам всегда наводит блеск на свою машину. Вообще никого. Все исчезли. Все до единого – просто взяли и пропали.

То, что я вижу по ту сторону окна – это не моя улица. Это бездна.

Я уже не сдерживаюсь и начинаю плакать. Слёзы бегут по щекам, я судорожно всхлипываю, сотрясаясь всем телом.

Где же мама?! Где папа?! Где Лили?!

Куда, ради всего святого, подевался весь мир?!

Считается, что доступная для нашего наблюдения Вселенная имеет протяжённость 93 миллиарда световых лет, но моя Вселенная сейчас ужалась до размеров этого дома. И с каждым мгновением она становится всё меньше и меньше.

Я вытираю глаза рукавом халата и пытаюсь взять себя в руки.

Миссис Брэдбери как-то сказала, что хороший учёный должен задавать только два вопроса о Вселенной: что существует и что оно делает? По её словам, если ты можешь ответить на эти два вопроса, у тебя появляется возможность понять вообще всё.

Вот этим мне и следует заняться.

В данный момент моя Вселенная – вот эта комната. Так что же здесь существует и что оно делает?

Я беру валяющийся на диване телевизионный пульт и включаю телевизор. В верхнем правом углу экрана появляются цифры – ноль и единица, но вместо привычного «Би-би-си Один» я вижу всё тот же пустой экран, как будто телевизор по-прежнему выключен. Расстроившись, я начинаю переключать каналы, но везде одно и то же. Ни тебе утренних субботних мультиков, ни кулинарных программ со звёздами. Ни изображения. Ни звука. Где бы я ни находилась во Вселенной, никакой сигнал сюда не проходит.

Потом телевизор вдруг издаёт громкий треск – разряд статического электричества, – и я подпрыгиваю от неожиданности. По экрану пробегает похожее на снег белое мельтешение, а потом фон меняется – с чёрного на густо-голубой, цвета неба. Мой взгляд прикипает к экрану, и я смотрю, как в это ясное голубое небо взмывает красный воздушный шарик.

В голове у меня возникает очень странное ощущение – так бывает, когда вам кажется, будто всё, что вы сейчас видите, вы уже видели раньше.

Наполненный гелием шарик поднимается всё выше, становится всё меньше, превращаясь в крохотную алую капельку в небесной синеве.

Это очень важно, только я не знаю почему.

Потом изображение на экране вдруг мигает, синева тускнеет и вновь сменяется непроницаемой чернотой. Я давлю на кнопку пульта, надеясь вернуть картинку, но экран не отзывается. Я жму на все кнопки подряд, но, похоже, ни одна из них не работает. Всё, что я вижу сейчас, – это моё собственное отражение в экране, блестящая чернота которого неприятно напоминает невыносимую черноту за дверью.

Совершенно подавленная, я плюхаюсь на диван, и его кожаная обивка чуть поскрипывает, когда гравитация вдавливает в сиденье моё тело.

Я уверена, что видела этот красный шарик раньше. Я помню, как следила за ним, взмывающим в такое же голубое небо. Словно по телевизору проиграли картинку из моих воспоминаний – вот только стоит мне напрячься, чтобы вспомнить, когда и где это было, моя память становится такой же непроницаемо-чёрной, как телевизионный экран.

На каминной полке стоит фотография, на которой мы все четверо – мама, папа, Лили и я. Её сделали пару лет назад, когда мы поехали отдохнуть на каникулы на остров Мэн. Всю ту неделю, что мы там были, лило не переставая, но снимок был сделан как раз в те единственные пять минут, когда вдруг выглянуло солнце. Камеру мы пристроили на каменный парапет вдоль бухты и встали перед объективом в дождевиках, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Честно говоря, более тоскливых каникул у нас не было, но на фотографии мы все смеёмся, даже Лили, потому что перед самым щелчком камеры папа вдруг крикнул «Замри!».

Это моя семья. Я хочу, чтобы она вернулась.

Глаза снова наливаются слезами. Я верчу головой в поисках коробки с бумажными салфетками, но вместо неё замечаю на угловом столике телефон. Я пристально смотрю на него, и в голове вновь звучат вопросы миссис Брэдбери: «Что существует и что оно делает?» Пусть телевизор показывает мне всякие странные шарики, а потом гаснет, но зато по телефону я могу с кем-нибудь поговорить.

Я тянусь через статуэтку кошки из синего стекла и снимаю переносную трубку, молясь, чтобы она не оказалась такой же безжизненной, как телевизор. Но, когда я прикладываю её к уху, в ней звучит нормальный длинный гудок – значит, аппарат подключён и работает.

Тогда остаётся лишь один вопрос: кому звонить?

Первая мысль – набрать 999, номер экстренных служб. Ведь ситуация у меня действительно экстренная, верно?

Но потом я задумываюсь: что я скажу, если мне ответят? «Меня зовут Мейзи Дэй, и я живу в доме двенадцать по Стейшн-роуд. Вся моя семья исчезла, а наш дом висит в бесконечной пустоте, которая только что поглотила кухню»? Интересно, какая именно экстренная служба способна уладить эту проблему?

Если я хочу выяснить, куда подевались мои родные – значит, именно им я и должна позвонить. Родным.

Я нажимаю кнопку вызова и быстро набираю номер маминого мобильного.

– Ну же, давай, давай, – бормочу я, дожидаясь соединения.

Но вместо гудков вызова я слышу щелчок и роботизированный голос автоответчика: «Абонент находится вне зоны доступа. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала».

БИ-ИП.

– Мам, это я, Мейзи, – выпаливаю я, захлёбываясь слезами. – Где ты? Где все? Мне очень нужно, чтобы вы скорее вернулись и… – Закончить я не успеваю: телефон снова переключается на длинный гудок.

Я снова нажимаю кнопку вызова и лихорадочно набираю мобильный папы – но для того, чтобы снова услышать тот же механический ответ: «Абонент находится вне зоны доступа. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала».

Я больше не могу сдерживаться и кричу в голос.

Никто не ответит на мой звонок. Никто не придёт и не спасёт меня. Я здесь в западне – где бы ни находилось это здесь, – и выхода из неё нет.

Остался лишь один человек, которому стоит попытаться дозвониться. Дрожащими пальцами я набираю последний номер, который помню наизусть. Даже не утирая слёз, я жду, что мне отзовётся лишь тот же самый автоответчик, но вместо него слышу гудки вызова. Не в силах поверить, я прижимаю телефон к уху и молюсь, чтобы кто-нибудь взял трубку.

Гудки обрываются, и на другом конце линии я слышу голос моей сестры:

– Алло?

6

– И заодно скажи своей сестре, чтобы позвонила мне, – доносится до меня ворчливый бабулин голос. – Мне что, до самого ужина ждать, чтобы поговорить со своими внучками?

Ну да, у нас ещё только утро, а бабушке Пегг скоро пора ужинать. Это потому, что она живёт в Австралии. Она переехала туда, когда я была ещё совсем маленькой, поэтому виделась я с ней всего пару раз в жизни. Перелёт до Австралии стоит кучу денег.

Однажды, когда мне было шесть лет, мы ездили туда в отпуск, но я мало что помню. Разве только кенгуру и коал, которых видела, когда бабушка Пегг водила меня в зоопарк.

Но я всё равно разговариваю с бабушкой почти каждые выходные, потому что она вечно звонит маме, чтобы пожаловаться на то, что в местных магазинах невозможно купить правильный мармайт[2] и какие огромные там пауки. Однажды она позвонила чуть ли не в истерике из-за того, что обнаружила смертельно ядовитого паука в собственных панталонах, которые вывесила на просушку после стирки.

Папа тогда сказал, что сочувствует пауку, и мама его стукнула.

Мама всё время пытается уговорить бабушку Пегг пользоваться для связи компьютером, но та не признаёт новых технологий.

– Ты меня слышишь, Лили? – Бабушкин голос слегка отдаётся эхом, отражаясь от спутника.

– Слышу, бабуль. И я Мейзи.

– Вот умничка. Как там у тебя дела в школе?

Бабушка всё время забывает, что я больше не хожу в школу. И часто путает меня с Лили. Она вообще много чего путает. Наверное, поэтому мама так хочет, чтобы она вернулась обратно в Великобританию и жила вместе с нами.

– Отлично, – говорю я. Это проще, чем снова объяснять ей, что я учусь в Открытом университете, получаю степень по математике и физике. Она так гордилась, когда я оказалась самой юной студенткой, сдавшей все экзамены на высший балл, но теперь, наверное, она и об этом забыла.

– Что ж, хорошенько учись дальше и не забудь прислать мне фотографии с твоего дня рождения.

– Обязательно, бабуль.

– Пока, Мейзи.

– Пока, бабуль.

Я кладу трубку на место и задеваю локтем статуэтку кошки, стоящую рядом на угловом столике. Какую-то секунду фигурка из синего стекла опасно раскачивается, но я успеваю подхватить её до того, как она упадёт на пол.

Я вздыхаю с облегчением: ещё бы чуть-чуть – и… Мама коллекционирует фигурки кошек, и эта её любимая. Она говорит, папа купил её на блошином рынке во Флоренции, когда они проводили там медовый месяц. Похоже, это винтажное муранское стекло. Мама придушила бы меня, если б я его разбила.

Я осторожно ставлю статуэтку обратно на столик и выглядываю за дверь. Отсюда слышно, как мама хозяйничает на кухне. Оттуда пахнет свежей выпечкой, и мне снова хочется есть, хотя я только что позавтракала. Я смотрю на свои наручные часы. Ещё больше двух часов ждать, пока гости начнут съезжаться на праздник и дадут мне возможность наконец открыть подарки.

Альберт Эйнштейн как-то сказал, что, если держать руку на раскалённой печи, одна минута покажется часом, а если вы сидите с хорошенькой девушкой – один час пролетит как минута. Это и есть относительность. Правда, по-моему, ещё немного отдаёт сексизмом.

Но сейчас, ожидая начала праздника, я чувствую себя так, словно путешествую со скоростью, близкой к скорости света. Потому что, как гласит специальная теория относительности Эйнштейна, для того, кто движется со скоростью света, время течёт медленнее относительно того – то есть по сравнению с тем, – кто стоит неподвижно. Скорость света всегда одна и та же – 299 792 458 метров в секунду, но время и пространство могут меняться в зависимости от местоположения наблюдателя. Скажем, если я сяду в космический корабль, улечу с Земли и облечу галактику со скоростью, близкой к скорости света – просто чтобы скоротать пару часов до того, как соберутся гости, – время для меня замедлится относительно всех тех, кто остался на Земле. На борту космического корабля я не буду чувствовать, что оно течёт медленнее, я буду думать, что моё путешествие займёт лишь два часа, но когда я вернусь на Землю, готовая приступить к празднованию, то окажется, что прошли уже целые десятилетия. Вся моя семья состарится на пятьдесят лет – даже Лили будет старушкой, а мама с папой, скорее всего, уже умрут.

Тряхнув головой, чтобы прогнать эти пугающие мысли, я направляюсь к лестнице. Раз родители так заняты приготовлениями к моему празднику, а Лили, как всегда, сбежала, я просто побуду в своей комнате.

Если смотреть с порога, моя комната выглядит вполне нормально: кровать-чердак, стол, гардероб и книжные стеллажи, всё в приятном лиловом и сером цветах. Но самое интересное находится под кроватью: именно там я провожу свои эксперименты.

Забросив наверх свисающий край клетчатого покрывала, я забираюсь в подкроватное пространство. Оно чем-то напоминает ТАРДИС[3] из комиксов: может, внутри оно и ненамного больше, чем кажется снаружи, зато сюрпризов в нём определённо хватает. Отпихнув в сторонку внутренности старого разобранного телевизора, я включаю лампу и обозреваю свои последние достижения.

Старый телевизор нужен мне для того, чтобы соорудить собственный ускоритель частиц. Это такое устройство, которое ускоряет движение субатомных частиц и увеличивает вероятность их столкновения. Самый масштабный ускоритель в мире называется Большой адронный коллайдер. Это кольцо из сверхпроводящих магнитов длиной двадцать семь километров, строительство которого обошлось в четыре с половиной миллиарда фунтов. С его помощью учёные рассчитывают раскрыть тайны Вселенной. Ну а я мастерю свой собственный ускоритель из вот этого подержанного телевизора, который папа купил мне на интернет-аукционе за 99 пенсов.

С трудом затащив этот громоздкий ящик вверх по лестнице, папа спросил, почему я не согласилась на телевизор полегче, с плоским экраном. Пришлось объяснить, что это из-за кинескопа: мне нужна катодная трубка и в старых телевизорах она есть, а в более современных – нет. Внутри катодной трубки располагается проволока, которая при нагревании испускает крохотные субатомные частицы – электроны. При ускорении эти электроны образуют направленный пучок – луч, и под действием магнитных катушек он отклоняется, пока не попадёт в заднюю стенку телевизионного экрана. Она покрыта особым веществом – люминофором, который светится при попадании в него электронов, и именно эти крохотные цветные светящиеся точки и создают изображение на экране.

Я включаю то, что осталось от старого телевизора. С негромким гудением кинескоп пробуждается к жизни. Я пристально смотрю на экран, но вместо Скуби-Ду в центре экрана появляется белое пятнышко. Это и есть электронный луч.

Пошарив рукой позади себя, я подтаскиваю поближе обувную коробку с научным оборудованием. Откладываю в сторонку лежащий сверху счётчик Гейгера[4] – сейчас он мне не нужен – и долго копаюсь в недрах коробки, пока не нахожу то, что искала. Подношу магнит сбоку к катодной трубке и смотрю, как белое пятнышко на экране смещается вверх. Отвожу магнит в сторону – и пятнышко возвращается в центр экрана. Всё работает. Магнит отклоняет направление электронного луча.

Я закрываю глаза, стараясь зрительно представить себе, что происходит. Примерно два столетия назад учёный по имени Майкл Фарадей показал, что вся Вселенная словно невидимой паутиной пронизана полями. Когда я приближаю магнит к кинескопу телевизора, эти невидимые паутинные сети смещаются, искривляя путь электронов и направляя их к краю экрана. Я воображаю себе тончайшие паутинные нити, которые тянутся во все стороны, чутко вздрагивая в ответ на любые нарушения порядка во Вселенной. Потом открываю глаза. Даже свет – всего лишь колебание этой паутины, протянувшейся сквозь пространство.

Я вздыхаю, выключая телевизор. Мне казалось, что, когда мне исполнится десять, всё как-то изменится, но пока я чувствую себя точно так же, как и вчера. Торчу в своей комнате и размышляю о науке, а Лили закрылась у себя наверху и знать меня не хочет.

Миссис Брэдбери говорит, что если Вселенная действительно бесконечна, значит, где-то в ней есть другая галактика, во всём похожая на нашу. Это потому, что раз атомы могут сочетаться столь многими способами, образуя звёзды, планеты, людей и всё прочее, то в бесконечной Вселенной их сочетания будут то и дело повторяться, но в случайном порядке. Иными словами, в бесконечной Вселенной существует бесконечное множество Мейзи – таких же, как я. И я готова поспорить, что у любой из них десятый день рождения проходит веселее, чем у меня.

Из-за закрытой двери моей комнаты доносится перестук шагов – Лили спускается по лестнице. Я напряжённо замираю в своей пещере Бэтмена, ожидая, что вдруг она зайдёт, чтобы извиниться за то, как грубо повела себя за завтраком. Но вместо стука в мою дверь я слышу, как громко хлопает дверь ванной.

Лили никогда не извиняется.

Я выбираюсь из своей лаборатории под кроватью-чердаком, подхожу к двери комнаты и распахиваю её. Напротив, через лестничную площадку, – плотно закрытая дверь ванной. Я мнусь на пороге, пытаясь решить, что делать дальше.

Может, если я случайно столкнусь с Лили, когда она выйдет из ванной, она согласится побыть со мной? В конце концов, сегодня же мой день рождения. Мы могли бы поиграть вместе в какую-нибудь видеоигру, или пойти в сад, похихикать над тем, как папа путается в деталях сборной беседки, или даже…

Из ванной доносится приглушённый плач Лили.

Примерно секунду я прислушиваюсь, ещё не на сто процентов уверенная, что это за звуки, но потом слышу ещё один долгий, судорожный всхлип и голос Лили, едва ли громче шёпота: «О, господи…»

Внезапно встревожившись, я тихонько стучу в дверь ванной:

– Лили? Ты в порядке?

Никакого ответа.

Снизу, из кухни, доносится жужжание блендера: мама по-прежнему занята готовкой, но в ванной стоит полная тишина.

– Лили? – снова зову я, стуча чуть громче и прижимаясь ухом к двери. – Хочешь, я позову маму?

Дверь ванной распахивается, и Лили смотрит на меня в упор. Глаза у неё красные от слёз, с тёмными кругами.

Я только собираюсь снова спросить, всё ли с ней в порядке, как она хватает меня за футболку и втаскивает внутрь.

7

– Лили, это ты? Ты должна мне помочь. Ты просто не поверишь, что случилось.

– Мейзи?

Голос сестры на том конце линии искажён эхом и звучит как-то непривычно.

– Лили, ты где? – всхлипываю я, держась изо всех сил, чтобы не разреветься. – Я проснулась, а дома никого нет. Мама, папа и ты тоже – вы все меня бросили, и я уже не понимаю, что происходит.

Лили в телефоне негромко произносит слово, из-за которого у неё точно были бы большие проблемы, услышь его мама.

– Лили, здесь творится что-то очень, очень странное. Всё исчезло. Весь мир снаружи пропал, и вместо него осталась только темнота. И мне кажется, она скоро доберётся и до меня. – Горячие слёзы текут у меня по лицу, слова льются бессвязным потоком. – Я уже не понимаю, что реально, а что нет. Я застряла в этом кошмаре и не знаю, как из него выбраться.

– Мейзи. – Теперь голос Лили доносится до меня словно из далёкой дали, его то и дело прерывают какие-то трескучие помехи, и я едва разбираю, что она говорит. – Мне так жаль. Я обязательно всё испра…

Её прерывает на полуслове высокий, пронзительный электронный визг. Этот скрежещущий звук так больно бьёт по ушам, что я резко отдёргиваю трубку в сторону. Потом он вдруг смолкает. Я снова быстро прижимаю телефон к уху:

– Лили, ты меня слышишь?

Ответа нет. В трубке нет даже гудка. Только глухая тишина, которая тянется и тянется бесконечно.

Всхлипывая, я торопливо жму на кнопку повторного набора номера.

Ну пожалуйста, Лили, вернись.

Но линия мертва – не отзывается даже автоответчик.

Едва не воя от разочарования, я с шумом втыкаю трубку обратно в базу. Фигурка кошки на краю стола вздрагивает от удара, качается и падает. Я делаю выпад вперёд, чтобы подхватить стеклянную кошку, которая, задрав похожий на каплю толстый хвост, летит вниз. Но не успеваю: статуэтка падает на пол и разлетается на куски.

Я молча смотрю на осколки, обливаясь слезами.

Это же мамина любимая. Папа купил ей эту кошечку на блошином рынке, когда они только-только поженились. Она говорит, что именно с неё и начала коллекционировать стеклянных кошек.

А теперь это просто осколки.

Вот это я влипла так влипла.

И тут я начинаю хохотать. Не очень-то искренне, конечно, но, учитывая, как я сейчас себя чувствую, даже такой смех можно считать чудом.

При всём том, что здесь происходит, разбитая мамина статуэтка, даже самая любимая, – пожалуй, наименее существенная из всех моих бед.

Осколки стекла на полированных досках пола продолжают подрагивать, отчего мне начинает казаться, что весь дом слегка трясётся. Но я оглядываюсь по сторонам и вижу, что всё остальное в комнате застыло в полной неподвижности. Только обломки синего стекла на полу почему-то никак не могут успокоиться.

Замерев от страха, я как зачарованная смотрю на осколки, которые медленно начинают снова сползаться друг к другу и, складываясь вместе, образуют фигурку синей кошки.

Я не могу поверить собственным глазам, когда целёхонькая статуэтка так же стремительно, как только что падала, вдруг взлетает в воздух и, чуть покачнувшись, снова оказывается на столе. Секунду она подрагивает, а потом, восстановленная неведомым чудом, замирает на прежнем месте.

Я протягиваю дрожащую руку к кошечке и касаюсь её. Хвостик из синего стекла такой же прохладный и гладкий на ощупь, как был, без единой щербинки или трещинки. Всего пару мгновений назад он валялся на полу безнадёжно разбитый – а сейчас он абсолютно цел.

Я не понимаю, что происходит. Сначала те чёрные капли стёрли нашу кухню, а теперь эта синяя стеклянная статуэтка обратила время вспять. Мой собственный дом превратился в дворец невозможностей.

И тут я вспоминаю тот день, когда мы с Лили пытались испечь для мамы торт в её день рождения. Это было в прошлом году, на рождественские каникулы. День рождения у мамы двадцать восьмого декабря, как раз посередине между Рождеством и Новым годом[5]. Мама всё время говорит, что худшего времени для дня рождения не придумаешь, зато и подарок ей можно купить гораздо дешевле, на послерождественских распродажах.

В общем, папе удалось под каким-то предлогом увести её из дома, а мы с Лили обосновались на кухне и занялись тортом. Это я так говорю – занялись тортом, а на самом деле мы потратили кучу времени, чтобы вынуть из кухонных шкафов почти всё, что в них было, и стали спорить, какой же именно торт мы будем печь. В конце концов мы договорились о шоколадном, и Лили начала смешивать в миске сахар и сливочное масло.

Мне полагалось заняться взбиванием яиц, но я даже не успела достать их из холодильника: случайно отвлеклась на книгу, которую подарила мне на Рождество миссис Брэдбери, – «Краткая история времени» Стивена Хокинга[6]. Впервые увидев её название, я решила, что это будет скучнейшее повествование об истории часов, но на самом деле в книге рассказывается о Большом взрыве, чёрных дырах и о том, как устроена Вселенная. Иными словами, это оказалась самая лучшая книга из всех, что я читала.

Привалившись плечом к холодильнику, я углубилась в седьмую главу – про энтропию и стрелу времени, когда голос Лили вдруг выдернул меня в реальность:

– Мейзи!

Подняв глаза, я увидела Лили – она стояла рядом, что-то мешая в миске, и недовольно хмурилась.

– Что?

– Яйца, – сказала она, выразительно вздохнув.

Было видно, что я уже её здорово раздражаю, а ведь мы только начали печь торт. Папа сказал, что будет очень мило, если мы сделаем что-нибудь для мамы вместе, вот только я не думаю, что это так уж весело, если Лили будет только приказывать мне, что делать.

Я полезла в холодильник и достала коробку с яйцами. Мысли мои всё ещё были переполнены тем, что я только что прочитала, и когда у меня перед глазами оказалась эта коробка, мне вдруг пришла в голову идея – как донести наконец до Лили, до чего замечательная вещь наука. Я открыла коробку, достала одно яйцо, но, когда Лили протянула за ним руку, я спросила:

– Из чего состоит яйцо?

Лили уставилась на меня как на дурочку:

– Это яйцо, Мейзи. Оно состоит из яйца.

Я помотала головой.

– Нет, ты не понимаешь, – сказала я, не обращая внимания на вновь проступившее на лице сестры раздражение. – Оно состоит из атомов. Всё в мире состоит из атомов. Но в этом яйце атомы расположены определённым образом. – А потом я бросила яйцо на пол.

Лили потрясённо ахнула, когда оно, шлёпнувшись, расползлось по плитке:

– Мейзи!

– Не волнуйся, – быстро сказала я, глядя на жёлтую кляксу под ногами. Осколки скорлупы разлетелись чуть ли не по всему полу. – Я всё уберу. Но посмотри на это яйцо, Лили. Из чего оно состоит сейчас?

Лили тяжело вздохнула – как обычно, когда я пытаюсь хоть как-то заинтересовать её наукой.

– Из атомов, – монотонно повторяет она. – Оно по-прежнему состоит из атомов.

– Верно, – подхватываю я, радуясь, что Лили поняла. – Оно состоит в точности из тех же атомов, что и раньше, только теперь они расположены иначе.

– Ну да, – кивает Лили. – Потому что теперь яйцо разбилось и тебе придётся убирать всю эту грязь.

– Да-да, знаю, – соглашаюсь я. – Но яйцо могло бы разбиться множеством разных способов. Пока оно было целым, все его атомы располагались в очень организованном порядке, а сейчас этот порядок распался, и расположение атомов стало случайным. То есть энтропия яйца возросла.

Лили нахмурилась, глядя на заляпавший пол яичный желток:

– Что ещё за энтропия?

– Энтропия – это мера случайности и беспорядка, – увлечённо объясняю я. – Во Вселенной энтропия постоянно возрастает. Яйца бьются, стекло трескается, звёзды сгорают. Мы никогда не видим, чтобы осколки яичной скорлупы сами собой соединились, чтобы снова превратиться в целое яйцо. Ни один известный науке закон природы не утверждает, что такое полностью невозможно, но шансы на то, что каждый атом вернётся в исходное упорядоченное положение, настолько малы, что ты с большей вероятностью дождёшься конца Вселенной, чем того, что разбитое яйцо снова станет целым.

Я стояла, довольно улыбаясь, и ждала, что вот сейчас сестра наконец осознаёт, до чего всё это замечательно, – но Лили только тряхнула головой:

– По-моему, если ты и дальше будешь бросать яйца на пол, конец Вселенной настанет раньше, чем мы управимся с тортом. Хватит разводить тут грязь, Мейзи, лучше приберись.

…Я сижу на диване в пустой гостиной, и слова Лили эхом отдаются у меня в голове. Я смотрю на фигурку из синего стекла – на кошечку, которая только что лежала в осколках, а сейчас стоит передо мной целёхонькая.

Наверное, настал конец Вселенной.

Вот почему я осталась совсем одна.

Внутри меня вскипает неудержимая волна гнева и ярости. Я этого не допущу! Я хочу, чтобы Вселенная немедленно вернулась на место! Я хочу, чтобы мир продолжал подчиняться правилам.

Я хочу, чтобы моя семья снова была со мной.

Я взмахиваю рукой, сметая кошку со столика.

Фигурка падает, кувыркаясь в воздухе, ударяется о пол и снова разлетается вдребезги. Но на этот раз второго шанса я ей не дам. Схватив с дивана телевизионный пульт, я молочу по осколкам статуэтки – снова, снова и снова. Мелкие стёклышки вонзаются в пальцы, пока я разбиваю их в пыль, и эта боль лишний раз напоминает, что всё происходящее реально, хотя мне совсем это не нравится.

Наконец пульт выскальзывает у меня из руки, и я, задыхаясь от злости, смотрю на фигурку, которую только что буквально стёрла в порошок. Сейчас никто бы уже и не догадался, что это была кошка: голубая стеклянная пыль рассеялась по полу как фракталы[7].

Мне так хочется, чтобы мама вбежала сейчас в комнату, увидела, что я натворила, и накричала на меня. Пусть ругает, пусть даже ударит за то, что я разбила её любимую стеклянную кошечку. Я просто очень хочу увидеть её снова.

Не переставая всхлипывать, я медленно поднимаюсь на ноги, но тут сквозь слёзы вижу то, чего больше всего боялась увидеть.

Телевизионный экран по-прежнему чёрный, только сейчас его чернота гораздо темнее, чем раньше. Это та же чернота, которую я впервые увидела, открыв парадную дверь. И её становится всё больше.

Я пячусь назад. Битое стекло вонзается в мои босые ступни, но я его почти не чувствую – мой взгляд неотрывно прикован к экрану.

У нашего телевизора диагональ всего 32 дюйма – Лили вечно ноет, чтобы мама с папой купили телек побольше, – но сейчас выросший на его месте прямоугольник черноты уже раза в два больше. Может показаться, что наша гостиная превращается в кинотеатр, где показывают самый жуткий на свете фильм ужасов.

Книжный шкаф в углу, фотографии на каминной полке, даже сам камин – всё исчезает, стирается абсолютной темнотой. И эта темнота уже начинает подбираться ко мне.

Я даже не сразу это понимаю. Ползучая темнота выглядит двухмерной, как будто стены медленно складываются сами в себя. Наблюдая за этим невозможным превращением, я вижу, как чёрная бездна постепенно обступает меня со всех сторон. Я в ловушке – точь-в-точь как фотоны, затерявшиеся в вантаблэке. Чернота продвигается вперёд, и я точно знаю: когда она подползёт вплотную, коснётся моей кожи – меня тоже не станет.

Я оборачиваюсь и вижу последний уцелевший ломтик реальности – дверь, ведущую в холл. Одним отчаянным броском я кидаюсь к ней, вышибаю дверь так, что она с грохотом ударяется о стену, и вылетаю в открывшийся проём. Мои босые ноги скользят по полированным доскам, но я пробираюсь вперёд – лишь бы оставить как можно больше пространства между собой и наступающей пустотой, уничтожающей всякую реальность.

Добравшись до подножия лестницы, я бросаю взгляд на входную дверь, всей душой надеясь, что она крепко закрыта. Каждый сегмент некогда цветного полукруглого витража над ней теперь окрашен чёрным. Дом наконец перестал притворяться. Я уже ничему не смогу помешать. Наружная пустота уже здесь, внутри.

Я карабкаюсь по ступенькам, и темнота следует за мной по пятам. Сердце в груди грохочет, каждым отчаянным вдохом я молюсь, чтобы успеть добраться до верхней площадки. Потому что больше спасаться уже негде.

Я почти наверху, остаётся всего одна ступенька. Дверь в ванную открыта, и белизна блестящей кафельной плитки резко контрастирует с чернотой за моей спиной.

Не удержавшись, я оглядываюсь через плечо – просто удостовериться, что я в безопасности. И тут же поскальзываюсь, зацепившись полой халата за сломанное крепление держателя для ковровой дорожки – мама уже лет сто пристаёт к папе, чтобы он его починил.

Споткнувшись, я грохаюсь на лестничную площадку. Кое-как перевожу дыхание, оглядываюсь – и всего в нескольких сантиметрах от своих ног вижу клочья непроницаемо-чёрной пены. Ступенек уже не видно – осталась лишь пустота, уходящая в бесконечность.

У меня нет времени даже на то, чтобы встать.

Я рывком швыряю себя через лестничную площадку и уже через мгновение чувствую под ладонями и ступнями прохладу белого кафеля. Темнота настигает меня, поглотив место, где я была всего пару секунд назад. Напрягая последние силы, я пинаю ногой дверь ванной. Она захлопывается позади меня, а я, всхлипывая, растягиваюсь на гладком полу.

8

– Лили… пусти меня!

Схватив за футболку, Лили втаскивает меня в ванную и толкает на унитаз. К счастью, крышка его опущена, что делает моё положение не совсем уж унизительным, но я всё равно не понимаю, чем я могла довести свою старшую сестру до такого бешенства. Она мрачно смотрит на меня сверху.

– Да что с тобой? – спрашиваю я, разглаживая ладонями вышитую блестящую звезду на груди – она помялась там, где Лили схватилась за неё. Потом снова поднимаю глаза на сестру. – Ты в порядке?

Лицо у Лили бледное, осунувшееся, под глазами чёрные потёки от размазавшейся туши. Она по-прежнему в папиной футболке с длинными рукавами, и у поп-звезды на ней такие же чёрные круги вокруг глаз, как у панды. Это не считая всклокоченных чёрных волос, похожих на птичье гнездо.

Знаю, говорить такого не стоило, но слова вырываются у меня как-то сами собой:

– Видок у тебя кошмарный.

– Заткнись! – рявкает Лили, и я сжимаюсь на унитазном сиденье, прижав руки к груди, чтобы хоть как-то защититься от ярости сестры. Нет, она точно меня ненавидит, я же вижу. Я смаргиваю слёзы, изо всех сил стараясь не разреветься. Ну почему она так на меня злится?

– Это нечестно. Ты не должна мне говорить, чтобы я заткнулась, – протестую я. – Сегодня мой день рождения. Я всё расскажу маме с папой.

Лили угрюмо усмехается.

– Ты так всегда и делаешь, верно? – издевательски хмыкает она. – Нажалуешься мамочке с папочкой – и ждёшь, что всё пойдёт чисто-гладко, прямо как в твоих дурацких экспериментах. Вот так ты добилась, чтобы они забрали тебя из школы и дали тебе личного учителя, а меня оставили там же, где я была. Так вот, милая моя Мейзи, реальная жизнь не такая, как твои эксперименты. Реальная жизнь – это дерьмо. И это больно. И это, чёрт возьми, несправедливо. – Лили выплёвывает эти ядовитые слова, а я только сильнее вжимаюсь в сиденье унитаза. – Ты даже не представляешь, каково это, Мейзи. Тебе же всё так легко даётся. Сидишь тут себе спокойненько дома, а мне приходится выходить в реальный мир. Это меня Софи критикует каждый раз, что бы я ни надела. Это надо мной всё время нависают мама с папой, даже продохнуть не дают, приставая ко мне с этими проклятыми экзаменами. Это мне испортили всю жизнь. Мне, а не тебе.

Ну вот, опять. Лили всегда говорит только о себе. А как же я? Почему я всё время должна молчать? Мне, между прочим, уже десять лет. Пора Лили немного послушать и меня тоже.

– У тебя хотя бы она есть, эта реальная жизнь! – кричу я в ответ, вынуждая Лили даже чуть-чуть отпрянуть от удивления. – А меня мама с папой никогда никуда не пускают одну. Я торчу тут, в этом доме, целыми днями, а ты всё-таки можешь ходить в школу. Я же не виновата, что у меня хорошо получается с математикой и другими науками. Мне просто нравится, что они помогают мне понять, как устроен мир. Вот только они ничуть не помогают понять, за что ты меня так ненавидишь!

Лили смотрит на меня, потрясённо приоткрыв рот, явно растерявшись от моей внезапной вспышки. Потом медленно качает головой.

– Вовсе я тебя не ненавижу, Мейзи, – тихо говорит она, и в её глазах блестят такие же слёзы, от каких щиплет глаза у меня. – Мне просто жаль, что я так на тебя не похожа.

Теперь моя очередь удивляться.

– А зачем тебе быть похожей на меня? – спрашиваю я, не в силах понять, с чего вдруг Лили говорит такие глупости. – Ты такая популярная… а я ботаник, над которым все смеются. У тебя полно друзей, ты можешь выходить из дома куда хочешь, можешь допоздна не ложиться спать. И ты красивая.

Присев на край ванны, Лили опускает голову и начинает теребить край рукава, натягивая ткань на запястье с такой силой, что она едва не рвётся.

– Никакая я не красивая, – говорит она, уныло встряхивая волосами и оставив наконец рукав в покое. – Я уродина.

Я теряюсь окончательно. Почему Лили так говорит? Какая же она уродина? Она правда очень хорошенькая. Не думая, я касаюсь её руки – просто чтобы Лили поняла, что говорит полную ерунду.

Но, пока я тянусь к ней, мои пальцы задевают край её рукава, и на внутренней стороне её запястья я замечаю странный чёрный знак.

Лили отдёргивает руку, но уже поздно. Я его увидела.

– Это что, татуировка?

По лицу Лили прокатывается цунами эмоций: злость, страх, отвращение, стыд. А потом она медленно кивает.

– Мы договорились, что каждая сделает себе татуировку, – голос Лили дрожит. – Софи, Дэйзи, Лорин и я. Мы потратили целую вечность, выбирая рисунки, и даже подделали удостоверения личности, чтобы прибавить себе возраст. Я пошла первой, а когда вышла, уже с татуировкой, Софи взглянула на неё и сказала, что это выглядит пошло. Поэтому она передумала, и остальным тоже сказала, что делать этого не стоит. И вот теперь я оказалась единственная из них с татуировкой. – Лили опускает взгляд на своё запястье, и её губы кривятся от отвращения. – Это означает «вечность». И теперь мне никогда от неё не отделаться.

Я тоже не могу отвести глаз от татуировки – чернильно-чёрной двойной петли на тонкой бледной коже.

– Это лента Мёбиуса, – говорю я.

– В смысле? – переспрашивает Лили, хмуро сдвигая брови. – Что ещё за лента Мёбиуса?

Я вспоминаю, как в своё время задала тот же вопрос миссис Брэдбери, когда она учила меня гиперболической геометрии.

– Это вроде как научный символ бесконечности, – отвечаю я. – Лента Мёбиуса – это такая бесконечная петля, которую невозможно покинуть.

Лили болезненно морщится:

– То есть ты хочешь сказать, что моя татуировка имеет отношение к науке? – И тут она начинает плакать по-настоящему, содрогаясь всем телом, с трудом выдавливая между всхлипами сбивчивые фразы. – Мама с папой меня убьют, когда увидят, – рыдает она. – На дворе середина лета, а я не могу надеть ничего с короткими рукавами – вдруг они заметят. Я просто не знаю, что мне теперь делать!

Я никогда раньше не видела Лили такой расстроенной. С одной стороны, мне очень хочется сейчас побежать вниз и позвать маму, а с другой – я понимаю, что делать этого как раз и не стоит. Я смотрю на бесконечную петлю на запястье сестры и лихорадочно думаю, что же такого сказать, чтобы она перестала плакать.

– А почему ты просто не залепишь её пластырем?

Лили смотрит на меня. Размазанная вокруг глаз тушь делает её похожей на растерянную панду.

– Скажешь, что тебя кошка поцарапала или что-нибудь в этом роде, – развиваю я свою мысль. – Так татуировку не будет видно, а мы выиграем время, чтобы придумать, что делать дальше.

Я представления не имею, что Лили сейчас скажет. Может, назовёт меня идиоткой. Или накричит, или возьмёт за шкирку и выставит из ванной. Но вместо этого я вижу, как её губы чуть вздрагивают от слабой улыбки, в которой теплится надежда.

– Да, это может сработать, – говорит она. – Мейзи, ты гений.

Я чувствую, как у меня вспыхивают щёки. Может, другие и считают меня особо одарённой, но от Лили я в жизни не слышала ничего подобного.

– Только пообещай, что не скажешь родителям, – говорит она, утирая слёзы рукавом. – Я просто не выдержу, если они начнут зудеть, что с татуировкой я никогда не смогу найти работу и что буду жалеть об этом, когда стану старше, и всё такое. – Она снова косится на чёрную петлю на руке. – Я и так уже об этом жалею. – Лили поднимает глаза и умоляюще смотрит мне в лицо. – Понимаешь, да?

Пифагор говорил, что число десять – это ключ к пониманию всего на свете. И я думаю, что он прав. Мне исполнилось десять, и Лили разговаривает со мной как со взрослой. Да, я понимаю.

Я живо киваю:

– Я им не скажу.

– Спасибо, Мейзи, – говорит Лили, и мышцы вокруг её губ словно вспоминают, как правильно улыбаться. – Я у тебя в долгу.

– Лили!

При звуках маминого голоса, доносящегося с первого этажа, лицо Лили искажает паника. Она тут же хватает себя за рукав и натягивает его на запястье.

– Я схожу, – говорю я, вскакивая с унитаза. – Займу её чем-нибудь, пока ты тут умываешься и наклеиваешь пластырь.

Приоткрыв дверь ванной, я выскальзываю на лестничную площадку. Уже сбегая по лестнице, слышу, как Лили хлопает дверцей шкафчика, в котором мама держит пластыри и прочую аптечку. Внутри меня бушует то же ликование, которое я испытывала сегодня утром, когда только проснулась. Но на этот раз не потому, что у меня день рождения, – а потому, что я, кажется, вернула себе сестру.

9

Сидя на крышке унитаза, я тупо таращусь на пол ванной. Я подтянула колени к груди и обхватила их руками, но это не помогает мне чувствовать себя в безопасности. Хотя дверь плотно закрыта – я всё равно знаю, что ждёт меня по ту сторону.

Я считаю каждый вдох-выдох, и сердцебиение постепенно замедляется, возвращаясь к норме. Возможно, если я сосредоточусь на своём дыхательном ритме, это убережёт меня от паники.

Всё, всё исчезло. Я видела, как накатывает абсолютная чернота, поглощая всё на своём пути. Сначала кухня, потом гостиная, прихожая, лестница – по моим прикидкам, от всего дома сейчас осталась только эта ванная, где я сижу. И неизвестно, как долго она продержится.

Когда миссис Брэдбери только начинала заниматься со мной, она спросила, что меня больше всего привлекает в науке. Я тогда сказала, что наука нравится мне тем, что помогает понять устройство Вселенной. Вот только ничего из того, что я успела узнать о науке, не помогает мне сейчас разобраться в происходящем вокруг. Я помню эти чёрные хлопья абсолютного ничто, клубящиеся над краем невозможной бездны. Бесконечной. Непостижимой.

И я помню, что мне ответила миссис Брэдбери.

– Наука не поможет тебе понять всё на свете, Мейзи. – Миссис Брэдбери сняла очки и стала протирать стёкла краем рукава своего кардигана. – Столько всего ещё остаётся непознанным для учёных. – Она подняла очки к свету, высматривая разводы на линзах, снова нацепила их на нос и воззрилась на лежащий на столе учебник. Раскрыв страницу с содержанием, она пробежала пальцем по списку тем. – Я могу объяснить тебе, как возникают химические элементы и как устроен атом. Мы с тобой рассмотрим электромагнитные явления, радиоактивность и квантовую природу света. Ты узнаешь, как Земля обращается вокруг Солнца, как Солнце обращается вокруг Млечного Пути и почему Млечный Путь через миллиарды лет столкнётся с отдалённой галактикой Андромеды. Но всё, что известно науке, всё, что она способна охватить, от мельчайшей субатомной частицы до самых отдалённых звёзд, составляет менее пяти процентов Вселенной. Всё остальное абсолютно неизвестно.

Помню, как я растерянно чесала в затылке, пытаясь осознать её слова. За стеклянными дверями, ведущими на задний дворик, виднелось темнеющее вечернее небо, в котором мелкими булавочными уколами прорезались первые звёзды.

– Быть такого не может, – не поверила я тогда. – Вы же сами говорили, что в одном только Млечном Пути миллиарды звёзд, а Млечный Путь – лишь одна из многих триллионов существующих галактик. Как же всё это вместе может составлять только пять процентов Вселенной?

– Менее пяти процентов, – поправила меня миссис Брэдбери. – Понимаешь ли, видимая Вселенная, то есть звёзды, планеты, кометы и всё, что есть на Земле, даже мы с тобой, – всё это состоит из обычной материи. Но примерно четверть Вселенной, вероятно, приходится на таинственную субстанцию, которую учёные не могут даже обнаружить. Мы называем её тёмной материей, но что это такое, мы пока не знаем. А остальная часть Вселенной предположительно образована таинственной силой, которую называют тёмной энергией и которая в конце концов, возможно, разорвёт Вселенную на части. – Вокруг глаз учительницы за стёклами очков собрались лучистые морщинки: она ободряюще улыбнулась мне. – Быть может, со временем ты, Мейзи, станешь первой, кто выяснит, что же это такое, и расширишь наши представления о Вселенной. Но не спеши так уж сильно понять всё на свете. Не упускай возможности насладиться своей молодостью.

Сквозь тонкую ткань пижамы от крышки унитаза сочится ледяной холод. Мне сегодня исполняется десять лет, но никакого наслаждения я не испытываю.

Возможно, невыносимая чернота, которая уничтожает мой дом, и есть та самая чёрная материя. А может, чёрная энергия – какая разница? Даже если я это выясню, во всей Вселенной не останется никого, с кем я могла бы поделиться своим открытием!

Только что, в гостиной, я сумела поговорить по телефону с Лили. Пусть всего несколько секунд – этого достаточно, чтобы доказать, что я не совсем одна. Значит, всё-таки что-то уцелело в этой бесконечной пустоте. И, может быть, Лили поможет мне найти выход из этого кошмара…

Я прокручиваю в голове её слова: «Мне так жаль. Я обязательно всё испра…» Голос Лили оборвался на полуслове – но ведь это должно что-то значить. Почему она сказала, что ей жаль? И что она собирается исправить?

Я окидываю взглядом ванную. С моего места на унитазе видна раковина и туалетный шкафчик, корзина для белья в углу и полотенца, сложенные на трубах сушилки: синее папино, зелёное мамино, пурпурное Лили и моё жёлтое. Окошко над ванной плотно закрыто белыми металлическими рейками жалюзи, не пропускающими наружную темноту.

Обычно никто не держит в ванной часы, но у нас они есть. Папа повесил их из-за Лили, которая, собираясь в школу, стала слишком уж надолго занимать ванную по утрам. Нам с мамой и папой приходилось маяться в очереди, пока она по два часа нежилась под душем. Папа говорит, что теперь Лили не сможет отговориться, будто не уследила за временем.

Я смотрю на часы.

Короткая и длинная стрелки застыли под безупречно прямым углом. Значит, сейчас ровно девять.

Нет, это неправильно.

Ровно девять было, когда я только встала. Я же помню цифры, мигающие на моём будильнике. А с тех пор ещё столько всего успело произойти. Наверное, часы остановились. Может, батарейка села. Но, присмотревшись, я вижу, как вздрагивает секундная стрелка, отсчитывая одну-единственную секунду.

Значит, часы просто отстали – остатки заряда в батарейке растянули секунды в часы.

Я поёжилась. Вдруг оказывается, что в ванной ужасно холодно и падающие на белый кафель тени от лампочки на потолке стали заметно удлиняться. Погодите-ка. Как такое возможно? Да, когда вы на улице, форма теней меняется в зависимости от положения солнца. Когда оно стоит высоко над горизонтом, ваша тень совсем короткая, а когда солнце опускается, ваша тень становится длиннее, потому что вы заслоняете больше света. Но ведь лампочка в ванной не двигается, правильно?

Я смотрю вверх и обнаруживаю в происходящем очередную странность.

Крохотные пылинки пляшут в лучах падающего с потолка света, то и дело сбиваясь с прямого пути, словно их бомбардируют невидимые молекулы воздуха. Я потрясённо ахаю – но не потому, что увидеть в действии эйнштейновскую теорию броуновского движения само по себе удивительно. Куда удивительнее тот факт, что световые лучи изгибаются вниз, как бывает, когда вы выдёргиваете пробку в ванне и вода закручивается воронкой, увлекая вашу резиновую уточку в безумное кружение вокруг сливного отверстия. То же самое происходит и здесь, только вместо воды на моих глазах воронкой закручивается свет: по всей ванной его лучи изгибаются бесчисленными, бесконечными петлями.

Всё это до того немыслимо, что у меня начинает болеть голова. Вот, значит, почему удлиняются тени. Свет уже не падает прямо сверху – он освещает все предметы немного со стороны, и тени вытягиваются во всех направлениях. Белый кафель на полу уже тонет в тени, и я даже боюсь наступать на него – вдруг эта тень как-то связана с той чёрной пустотой снаружи?

Но всё-таки я должна разобраться, что здесь происходит. Я сползаю с унитаза, хватаюсь за край раковины и стараюсь держаться прямо, хотя ощущение такое, будто сама ванная стремительно кружится – точь-в-точь как ярмарочная карусель. Я вижу собственное отражение в зеркале: глаза широко раскрыты от страха, на лице непривычные тени. К горлу подкатывает волна тошноты, и я еле-еле сдерживаюсь, чтобы меня не вывернуло прямо в раковину.

Волосы медленно встают дыбом и торчат во все стороны, образовав вокруг головы подобие светлого ореола. Когда родители водили меня в Музей науки и промышленности, там была такая штука – генератор Ван де Граафа. Выглядел он как серебристый шар; если этот шар взять в руки, от генерированного статического электричества волосы у вас тут же поднимаются. Лили, помнится, хохотала до слёз, когда мои белокурые волосы вдруг встали торчком, как после крайне неудачного визита в парикмахерскую.

Но сейчас мне совсем не до смеха. Я пытаюсь пригладить волосы, но они упорно поднимаются снова. Словно кто-то тянет меня за кончик каждой пряди, и с каждой секундой всё больнее и больнее. А потом что-то рядом начинает греметь.

Я опускаю глаза и вижу щербатую кружку на краю раковины, в которой мы держим наши зубные щётки, у каждого своего цвета. Сейчас щётки дёргаются, постукивая о края кружки, и вдруг, прямо у меня на глазах, моя жёлтая щётка взмывает в воздух. Остальные не отстают от неё. Папина синяя крутится в полёте, обдавая мне лицо мелкими капельками воды с запахом мяты.

Продолжая одной рукой держаться за край раковины, другой я протираю глаза и задираю голову, наблюдая за предметами, пустившимися в круговой полёт под потолком ванной. Плавно, как кобра в корзине заклинателя змей, поднимается шланг с душевой насадкой, по пути оросив меня водой. Полотенца тоже тянет к потолку, и их яркие цвета меняют оттенок, потому что свет как будто огибает их. Флакон с гелем для душа, бутылочки с шампунями, рулоны туалетной бумаги, баночки с увлажняющим кремом – всё это парит в воздухе, спиралью поднимаясь вверх и сужающимися кругами стремясь к одной точке: малюсенькому пятнышку темноты в самом центре источника света.

Когда я была маленькой, мама часто брала меня с собой в супермаркет и там разрешала мне бросать мелочь, полученную на сдачу, в спиннер – такую копилку для благотворительных пожертвований, похожую на огромный леденец на палочке. Я совала каждую монетку в соответствующую прорезь в прозрачном куполе из оргстекла, потом запускала спиннер и наблюдала, как пятипенсовая монетка носится по изогнутым дорожкам, всё время сужая круги, и наконец падает в центральное отверстие, к уже накопившимся монетам.

Сейчас меня охватывает то же ощущение падения, от которого узлом скручивает внутренности. Я снова вцепляюсь в раковину обеими руками, сопротивляясь каждой каплей оставшейся во мне воли.

Наверное, здесь происходит то же самое. Не то что некая невидимая сила тянет всё к потолку – само пространство искривляется. По той же причине Земля вращается вокруг Солнца – она просто падает по изогнутой траектории на вмятину в пространстве, созданную Солнцем. В этом состоит суть теории гравитации Эйнштейна. Чем больше объект, тем бо́льшую вмятину он оставляет и тем сильнее искривляется пространство вокруг него. Причём гравитация меняет не только форму пространства, но и ход времени. Вот почему Эйнштейн пришёл к выводу, что пространство и время не отдельные друг от друга вещи, а нечто единое – пространство-время. Часы на стене нашей ванной вовсе не отстают – просто гравитация растянула время.

Я чувствую, как мои ноги отрываются от пола. Взглянув вверх, я ясно вижу, что всё вокруг устремляется к центральной сфере темноты. Лучи света с внезапной вспышкой яркости загибаются назад. Я уже почти не могу удержаться.

Чтобы таким образом свернуть пространство, нужно что-то очень-очень массивное. Значит, там, над моей головой, находится нечто по-настоящему огромное.

Но наверху есть лишь одна комната.

Комната Лили.

Мои пальцы скользят по фаянсу, мозг лихорадочно ищет, как связать одно с другим. Эйнштейн полагал, что, если искривить пространство-время достаточно сильно, можно совместить в нем две удалённые друг от друга точки – наподобие того, как можно свернуть лист бумаги, соединив верхний и нижний края. Получается пространственно-временной тоннель – червоточина. Эйнштейн говорил, что, путешествуя по такой червоточине, можно попасть из одной точки Вселенной в другую по короткому пути. Или даже перескочить в совершенно другую Вселенную.

Прямо надо мной нависает чёрная сфера – неподвижная точка в пространстве и времени, вокруг которой вращается хаос. Я не знаю, что она мне сулит – выход из кошмара или путь в один конец к пустоте и забвению. Я вспоминаю бесконечную тьму, поглощающую всё на своём пути, и слышу слабое эхо – голос Лили, шепчущий мне в ухо «Мне так жаль».

Мне некогда ждать, пока Лили всё исправит. Мне придётся сделать это самой.

Я чувствую неумолимость гравитации и высоко поднимаю голову.

А потом разжимаю руки.

10

Я вбегаю в кухню и вижу маму: склонившись над обеденным столом, она колдует над целой горой бутербродов.

– Лили, мне нужно, чтобы ты вышла купить бумажных тарелок, – говорит она, пристраивая на самую верхушку горы очередной треугольник с ветчиной и сыром. Убедившись, что он не свалится, она поднимает голову и видит меня, застывшую возле стола. – А, Мейзи, это ты. А где твоя сестра?

– Собирается, – говорю я, помня о данном Лили обещании.

В уголке маминых губ белеет пятнышко крема. От аппетитного запаха свежей выпечки у меня у самой набегают слюнки.

– Ты лицо испачкала, – говорю я, трогая пальцем собственные губы, чтобы показать маме, где именно.

Мама с виноватым видом торопливо вытирает щёку.

– С другой стороны, – поправляю я.

Мама снимает капельку крема пальцем и быстренько слизывает улику преступления.

– От этой праздничной готовки так есть хочется, – усмехается она. – Как думаешь, нам хватит?

Я обозреваю стол, плотно заставленный блюдами и мисками. Горы еды громоздятся как Гималаи. Тут тебе и куриные ножки, и пирожки с разной начинкой, ломтики пиццы и рулеты с колбасками, хот-доги, бургеры, бутерброды любых разновидностей, чипсы и даже кубики сыра и ананаса, изящно нанизанные на коктейльные палочки. И это ещё без учёта сладостей, которых я тоже вижу немало – кексы и меренги, шоколадные эклеры и фруктовые шашлычки.

– Маловато, конечно, но как-нибудь обойдёмся, – хихикаю в ответ я, и мы с мамой весело переглядываемся.

Я утаскиваю несколько чипсов из ближайшей миски.

– Но нам нужны ещё бумажные тарелки, – говорит мама под мой оживлённый хруст. – Просто чтобы уж точно знать, что на всех хватит. Вот я и хочу послать Лили в магазин. – Она высовывается за дверь и снова кричит наверх: – Лили!

Я торопливо проглатываю чипсы, пока мама не успела крикнуть ещё раз:

– А давай я за ними схожу?

При этом предложении мама недовольно хмурится:

– Не глупи, Мейзи. Сегодня же твой день рождения. Ты не должна суетиться со всеми праздничными приготовлениями. Лили отлично справится.

Верно, сегодня мой праздник, но это вовсе не повод не пускать меня пройтись до магазина. Мама никогда не пускает меня за покупками. В одиночку по крайней мере. Ближайший магазин совсем недалеко от нас – прямо за железнодорожным мостом, на полпути до главной улицы, но мама считает, что даже это для меня слишком далеко. Хотя мне кажется, что теперь, когда мне исполнилось десять, кое-что пора менять.

– Но мне хочется сходить, – настаиваю я с выражением «это же мой день рождения» на физиономии.

Мама всё равно вся в сомнениях. Она оглядывается через плечо на двери в сад, где всё ещё возится папа – беседка уже собрана и стоит посреди лужайки, а он доблестно сражается с непокорными растяжками, чтобы закрепить её. Сейчас он явно слишком занят, чтобы оказать маме необходимую поддержку.

– Ну, не знаю, Мейзи, – говорит она наконец. – По-моему, пусть лучше сходит Лили. А ты поможешь мне выбрать, в какие игры мы будем играть на празднике.

Я сдала десять экзаменов на аттестат зрелости, и почти всё на высшие баллы. Я учусь в Открытом университете и готовлюсь получить степень по математике и физике. Но мама упорно продолжает обращаться со мной как с младенцем.

– Не хочу я никаких игр, мама! Я просто хочу, чтобы ты разрешила мне самой сходить в магазин. Мне уже десять лет! – На этот раз я почти кричу, и вид у мамы слегка опешивший. К вспышкам Лили она уже привыкла, а я почти никогда не повышаю голос. Но сейчас мне нужно, чтобы она наконец осознала, как это для меня важно. – Пожалуйста, мам.

Мама хмурится, глядя на меня, но вдруг я замечаю, что тревожные морщинки вокруг её глаз начинают разглаживаться, и уже жду, что она скажет «да». Но тут в дверях появляется Лили и немедленно всё портит.

– В чём дело? – осведомляется она.

Сейчас в ней не узнать ту заплаканную встрёпанную Лили, которую я оставила в ванной. Папину футболку с длинными рукавами она сменила на курточку-варёнку и джинсовые шорты, синяки под глазами замазала тональным кремом. Её бледная кожа сияет, и я едва замечаю полоску пластыря на внутренней стороне её запястья.

При виде неё мама сразу успокаивается.

– Вот ты где, – кивает она, отряхивая руки о фартук и беря со стула свою сумку. – Мне нужно, чтобы ты купила в магазине ещё бумажных тарелок. – Я пытаюсь возражать, но мама уже достаёт из кошелька двадцатифунтовую банкноту и суёт мне в руку. – И ещё напитки. Колу там, лимонад, апельсиновый сок – на ваше усмотрение. Как раз вдвоём и дотащите.

Я готова ещё поспорить, но Лили ловко выхватывает банкноту из моих пальцев.

– Идём, Мейзи, – говорит она, поглядывая на меня со значением. – Развлечёмся. Заодно и поболтаем немножко по дороге.

11

В голове всё летит кувырком, пока саму меня по спирали затягивает в чёрную сферу. Эта сфера растёт и растёт, пока не становится такого размера, что полностью занимает всё поле моего зрения. Всё вращается вокруг этой пустоты в калейдоскопе цветов, предметы меняют форму, вытягиваясь и изгибаясь. Перед собой я вижу папину зубную щётку: она растягивается в нечто немыслимо тонкое, достигающее самых границ черноты, а её цвет меняется с синего на красный.

Я чувствую, что и сама тоже растягиваюсь, утончаюсь; чудовищная гравитация тянет к себе каждый атом моего существа. Кажется, меня вот-вот разорвёт на части. Теперь всё, что я вижу, – это только темнота: остальное превращается в едва различимые искажённые формы почти за пределами восприятия.

И это происходит всё быстрее и быстрее.

Чёрный шар уже окружает меня. Я одновременно и внутри, и снаружи его. Смятение в моём мозгу доходит до предела, когда я вдруг переваливаю через край и начинаю падать в пустоту, не зная, закончится ли это падение хоть когда-нибудь.

А потом в темноте я вижу купол света, сжимающийся в точку. Я стремительно несусь к нему, не видя уже ничего, кроме ослепительного света. Сейчас я столкнусь с ним и…

Я зажмуриваюсь, ожидая удара, но его так и не происходит. Я снова открываю глаза – и обнаруживаю, что всё вдруг изменилось.

Я стою на лестнице, ведущей к комнате Лили.

Никакой чёрной сферы больше нет. И точки ослепительного света тоже. Сокрушительная сила, разрывавшая моё тело, куда-то исчезла. Есть только лестничный пролёт, ведущий к комнате моей сестры. И я, где-то посередине него.

Теория гравитации Эйнштейна объясняет движение каждой звезды и каждой планеты, и ещё – как червоточины могут соединять две разнесённые точки пространства-времени. Эдакий мостик во Вселенной. Или короткий маршрут из ванной на лестницу. Только этим я могу объяснить, как я вдруг здесь оказалась.

Я начинаю подниматься по ступенькам – мне не терпится поскорее увидеть, есть ли там, в её комнате, моя сестра, – но, едва взглянув вперёд, я понимаю, что мой кошмар ещё не кончился.

У вершины лестницы я не вижу двери в комнату Лили. В сущности, я не вижу даже вершины лестницы – только бесконечную последовательность ступеней, уходящую в никуда.

Я замираю. Меня шатает, снова накатывает тошнота. Я оглядываюсь назад – и вижу ту же картину, только наоборот: бесчисленные ступени, ведущие вниз, вниз, вниз, так нигде и не кончаясь.

Сердце глухо бухает от страха. Я напрягаю мозг, пытаясь разобраться во всём этом, но по-прежнему ничего не понимаю и снова принимаюсь карабкаться вверх, думая, что это, должно быть, какая-то оптическая иллюзия – вроде той картины с невозможной лестницей, которую видела в художественной галерее, куда меня водила миссис Брэдбери.

По большей части миссис Брэдбери занималась со мной дома. Мы устраивались за обеденным столом на кухне, открывали учебник и разговаривали о жизни, о Вселенной и обо всём на свете. Но иногда миссис Брэдбери водила меня куда-нибудь в интересные места.

Как-то в местной галерее открылась выставка художника Маурица Эшера, и миссис Брэдбери сочла, что его картины могут оказаться мне полезны с точки зрения геометрии.

– Эшер называл себя «энтузиастом реальности», – объясняла мне она, пока мы бродили по галерее. – В своём искусстве он прибегал к языку науки и математики, чтобы показать нам образ Вселенной.

Я подумала о картинах, которые мы уже успели увидеть – ящерицы, выползающие из кусочков мозаики, перетекающие друг в друга рисунки птиц и рыб, смотрящий прямо на вас единственный глаз, в котором отражается череп.

– Странное у него представление о реальности.

Миссис Брэдбери рассмеялась.

– Что ж, Вселенная и впрямь довольно странное место, – согласилась она.

Возле следующей картины толпилась группа школьников, и, чтобы посмотреть её, нам пришлось подождать, пока они двинутся дальше. Это были примерно ровесники Лили, все в одинаковой коричневой форме, хотя несколько девочек нашли способ подправить её так, чтобы выглядеть наряднее. Когда их учитель закончил разговор о картине и повёл их к следующей, прикрикнув на парочку девиц, чтобы они прекратили болтать и не отставали, я невольно им позавидовала. В смысле мне, конечно, нравится заниматься с миссис Брэдбери, но иногда мне кажется, что «особо одарённые» упускают шанс обзавестись друзьями.

– Ну-ка, а что ты скажешь вот об этой? – спросила миссис Брэдбери, когда мы остановились перед картиной.

Это был чёрно-белый рисунок какого-то старинного здания, вроде замка, изображённого с высоты птичьего полёта. Мой взгляд сразу зацепился за центральную лестницу на самом верху, пролёты которой располагались квадратом. Вверх и вниз по ним маршировали зловещие на вид человеческие фигуры в капюшонах. Но стоило мне вглядеться повнимательнее – и мой мозг как будто взбунтовался, но я не сразу поняла, что здесь не так.

– А куда же ведёт эта лестница? – спросила я. – Они словно идут вверх и вниз одновременно.

– Молодец, Мейзи, – улыбнулась миссис Брэдбери. – Эта картина называется «Поднимаясь и спускаясь», но большинству людей она известна как «Невозможная лестница». – Сделав шаг к картине, она обвела пальцем путь, по которому двигались фигуры в капюшонах. Каждый лестничный пролёт вёл их как будто всё выше или всё ниже, в зависимости от направления их движения, однако когда палец миссис Брэдбери прошёлся вдоль четвёртого, последнего пролёта, он оказался в начальной точке.

– Видишь, у этой лестницы нет конца, – объяснила она. – Никто не может дойти до её вершины. Это оптическая иллюзия, однако Эшер создал эту картину на основе фигуры, созданной одним ученым-математиком. Это так называемая невозможная фигура – объект, который не может существовать в нашем трёхмерном мире, однако геометрия позволяет нам создавать четырёхмерные фигуры и даже фигуры с бо́льшим числом измерений. Правда, для их описания нам приходится пользоваться уравнениями, потому что изобразить их на бумаге или слепить из пластилина не получится. Но для математики эти фигуры столь же реальны, как обычный треугольник или куб.

И сейчас слова миссис Брэдбери эхом отдаются у меня в голове, пока я шагаю со ступеньки на ступеньку. Реально… невозможно… не имеет конца… Я карабкаюсь и карабкаюсь вверх, напрягая глаза в надежде увидеть наконец вершину лестницы – но её попросту нет.

Меня охватывает паника. Я разворачиваюсь и бегу вниз, отчаянно надеясь отыскать выход. Ноги грохочут по ступенькам – я слышу тот же звук, что и каждое утро, когда Лили встаёт и спускается из своей комнаты. Но, вместо того чтобы уже через дюжину шагов оказаться на лестничной площадке, я всё иду и иду, шагаю и шагаю. Просто невыносимо.

Я вспоминаю, как совсем недавно сумела спастись из кухни, которая стала немыслимо растягиваться передо мной: я просто закрыла глаза и вслепую дотянулась до дверной ручки, оказавшейся совсем близко. Может быть, этот трюк выручит меня и сейчас. Раз мои глаза видят то, чего не может быть, – значит, мне следует положиться на другие, не столь обманчивые чувства.

Трясущимися руками я хватаюсь за перила. Закрываю глаза и снова карабкаюсь вверх, на этот раз без лишней спешки, считая каждую ступеньку. Одна, две, три, четыре… Если я права, то мне нужно сосредоточиться только на том, что точно реально: на истёртых волокнах ковра под моими босыми ступнями, на полированной глади перил у меня под ладонями. Восемь, девять, десять, одиннадцать… Ещё несколько ступенек – и я должна оказаться перед дверью в комнату Лили.

Я вспоминаю её голос, эхом доносящийся с другого конца телефонной линии. «Мне так жаль… Я обязательно всё испра…» Он прервался на полуслове, но, если я сумею добраться до вершины лестницы, я, быть может, найду Лили и она сдержит своё обещание.

Но ступеньки никак не заканчиваются. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… Я начинаю спотыкаться. Сердце в груди стучит всё оглушительнее по мере того, как я осознаю, что это значит. Девятнадцать, двадцать, двадцать одна…

У меня больше нет сил ждать.

Я открываю глаза – и сердце чуть не разрывается пополам.

Всё, что я вижу перед собой, – это уходящая вверх бесконечная череда ступеней. Ведущая в никуда.

Я выпускаю перила и валюсь на колени. Меня накрывает новая волна отчаяния, и я снова начинаю всхлипывать.

Это мой дом. Это лестница в комнату Лили. Но мне туда ни за что не дойти.

Я уже готова сдаться и броситься вниз по лестнице, навстречу той пустоте, которая пожирает мой дом. Но даже этого я не могу сделать – ведь лестница тянется бесконечно в обоих направлениях. Значит, я застряла здесь навсегда.

Тело сотрясается от нового приступа рыданий. Я хочу свою семью назад! И всё, ничего больше!

Захлёбываясь слезами, я вдруг краем глаза замечаю на ступеньке перед собой какую-то фигуру. Я поднимаю голову – и вижу… другую себя. Тот же лиловый халат, то же лицо, обращённое к тянущимся в бесконечность ступенькам, то же движение, в котором я замерла на подъёме. А перед этой другой Мейзи я вижу ещё одну, и ещё, и ещё – бесконечную череду Мейзи, двигающихся по лестнице в обоих направлениях. Каждая из них замерла в свой момент времени, и, обернувшись назад, я снова вижу тех же бесчисленных Мейзи, идущих вверх и вниз. Словно я сама бесконечно спускаюсь и поднимаюсь – совсем как люди в капюшонах на той картине в галерее.

Я тянусь, чтобы потрогать ту Мейзи, что ко мне ближе всего, но моя рука проходит сквозь неё без всякого сопротивления. Её фигура видна лишь при рефракции[8] сквозь мои собственные слёзы.

Нет, это какая-то бессмыслица. Как я могу быть везде – но при этом застрять посреди ничего?

Мой разум бунтует. Так не бывает, чтобы человек одновременно находился в нескольких местах! Но тут мозг напоминает мне, что на самом деле бывает.

Всё в мире состоит из маленьких частиц. И звёзды в небе, и молекулы моего тела – всё сделано из атомов. А каждый атом состоит из ещё более крохотных частиц – протонов, нейтронов и электронов. Но, когда эти электроны движутся, учёные не могут узнать в точности, где они находятся. Всё, что им остаётся, – это рассчитать все возможные пути, которыми электрон может попасть в то или иное определённое место. Это единственный способ получить правильный ответ. Получается, что электрон движется любым возможным путём одновременно.

То есть электрон находится одновременно везде – совсем как я сейчас.

Я смотрю сквозь слёзы на бесконечных Мейзи, бредущих вверх и вниз по лестнице.

Но ведь я не субатомная частица – я человек.

Подавив очередной всхлип, я стараюсь успокоить дыхание и разобраться, что происходит. Голова у меня кружится, сердце бешено колотится.

Я сую ладонь за отворот халата и прижимаю её к центру груди. Мне нужно сосредоточиться на чём-то одном, чтобы успокоить сердце.

И тут я замечаю нечто очень странное.

Сердце человека расположено в середине грудной клетки, но чуть-чуть смещено влево. Однако, судя по стуку, который я ощущаю под своими пальцами, моё сердце словно сдвинуто в правую сторону. Двигая ладонь влево-вправо, я нащупываю место, где сердцебиение чувствуется особенно отчётливо, и это определённо с правой стороны груди.

На неправильном месте.

Это уж слишком, и мои рыдания переходят в истерический смех. Как моё сердце могло оказаться не с той стороны тела?! Пожалуйста, вот ещё один пункт в список случившихся со мной невозможных вещей, наряду с бесконечной вереницей других Мейзи и лестницей без начала и конца.

И тут у меня в памяти всплывает ещё одна почти невозможная фигура, которую миссис Брэдбери показала мне, когда мы вернулись из художественной галереи.

– У обычного листа бумаги две стороны, – сказала миссис Брэдбери, отрывая полоску от листа писчей бумаги формата А4. – Передняя и задняя, – она повертела полоску передо мной так и сяк. – Но, если я возьму эту полоску, перекручу её вот так, а потом соединю концы, у меня получится лента Мёбиуса.

– А что это – лента Мёбиуса? – спросила я, наблюдая, как преподавательница склеивает концы бумажной полоски скотчем.

– Она похожа на математический символ бесконечности, – ответила миссис Брэдбери. – Лента Мёбиуса – это бесконечная петля, покинуть которую невозможно. – Она протянула мне склеенную бумажную полоску. – Вот, можешь убедиться сама. Возьми карандаш и проведи линию по центру этой полоски. Не останавливайся, пока не вернёшься в исходную точку.

Слегка озадаченная, я взяла карандаш, положила ленту Мёбиуса на стол и начала чертить по её центру линию. Петля постепенно смещалась, а мой карандаш следовал за ней. Нарисованная линия пересекла место склейки не один раз, а дважды, прежде чем мне удалось замкнуть её.

– Ну вот, отлично.

Я уже собиралась вернуть бумажную петлю миссис Брэдбери, но она отрицательно покачала головой.

– Теперь взгляни на неё повнимательнее, – сказала она. – Сколько сторон у этой бумажной полоски сейчас?

Я повертела ленту Мёбиуса в руках. Линия, которую я прочертила, шла вроде бы по обеим сторонам петли, но, приглядевшись, я поняла, что это не так.

– У неё только одна сторона, – ответила я.

Миссис Брэдбери кивнула и улыбнулась – казалось, даже с гордостью:

– У ленты Мёбиуса нет передней и задней сторон, как у обычного листка бумаги, и нет внутренней и наружной поверхностей, как у обычной петли. У ленты Мёбиуса только одна сторона. – Она взяла бумажную петлю из моих рук и стала кончиком пальца проводить на ней воображаемую линию – повторение моей карандашной. – Если бы ты могла пройти по этой петле, ты бы решила, что у неё нет конца. Единственная разница – что в какой-то момент ты бы заметила, что по мере твоего движения по этой замкнутой кривой признаки твоего тела переходили бы с одной стороны на другую.

Сейчас, чувствуя кончиками пальцев биение своего сердца, я наконец понимаю, что это означает.

Возможно, эта лестница не лишена конца и начала, а просто замкнута в ленту Мёбиуса. И я не могу достичь верхней ступеньки потому, что застряла в бесконечной петле.

Я снова вижу себя – как я кручу в руках ленту Мёбиуса, фигуру с одной стороной, существующую только в двух измерениях. Есть лишь один способ сделать так, чтобы у полоски бумаги вновь появились начало и конец – надо её разорвать.

Я наклоняюсь и изо всех сил тяну истёртую ковровую дорожку у меня под ногами. Поначалу она никак не поддаётся, но потом я нахожу место, где край ковра отошёл от ступеньки. Я дёргаю посильнее – и ковёр отрывается, обнажив потускневшие доски лестницы.

Учёные потратили не одну сотню лет на поиски мельчайших строительных блоков, из которых состоит реальность. Поначалу они думали, что это атомы, затем выяснили, что атомы состоят из протонов, нейтронов и электронов, а потом, начав сталкивать их друг с другом, обнаружили, что есть и ещё более мелкие частицы со странными названиями, вроде кварков или глюонов. Всякий раз, когда учёным кажется, что они наконец разобрались, что такое реальность, они находят ещё один, следующий слой реальности, лежащий под ним.

Именно это мне сейчас и требуется. Выяснить, что скрывается под всем этим.

Я впиваюсь ногтями в щель между досками, пытаясь отодрать их. Дерево потрескивает, расщепляясь под моими пальцами и так впиваясь мне в кожу острыми занозами, что я прикусываю губу от боли. Я тяну изо всех сил, но доска остаётся там же, где и была: вбитые гвозди крепко держат её на месте.

Взвыв от досады, я отпускаю её, просто уже не в силах выносить всё это – меня достали все эти странности, полная невозможность того, что со мной происходит. Я всего лишь хочу выяснить, что из всей этой реальности действительно реально…

Я сжимаю кулаки и начинаю лупить ими по голым доскам, чувствуя, как дерево, не выдержав, трескается под каждым ударом. Боль доказывает мне, что это тоже реально, но лестница уходит в бесконечность в обе стороны, а я точно знаю, что этого не может быть. Мизинцем я задеваю за шляпку гвоздя, чуть выступившую из доски, и сдираю кусочек кожи. Капли крови разлетаются во все стороны, как крохотные красные воздушные шарики, – и я вижу, как реальность вокруг меня стремительно распадается.

Доски у меня под ногами словно растворяются, превращаясь в чернильно-чёрную тьму. Нескончаемая лестница с вереницей бесчисленных Мейзи исчезает, оставив после себя одну только пустоту. Смотреть на неё невыносимо, и я зажмуриваюсь, а когда снова открываю глаза, то оказываюсь перед самой дверью в комнату Лили.

А потом слышу доносящийся из-за двери голос:

– Заходи.

12

– Я тут кое-что выяснила, – говорит мне Лили, пока мы с ней переходим мост в конце нашей улицы. Рельсы за парапетом моста опустели – поезд, проходящий здесь по субботам каждый час, скрывается вдали. Небо над нами безупречно синее, и даже провода, которые тянутся от одной опоры к другой вдоль железной дороги, кажутся золотыми от солнца. – Судя по тому, что говорится в Интернете, Государственная служба здравоохранения сведе́нием татуировок не занимается – только если врач подтвердит, что у меня из-за неё развивается депрессия. Значит, мне придётся обращаться к частному доктору.

Мне приходится почти бежать, чтобы не отставать от сестры. Лили несётся вперёд с такой же скоростью, с какой и говорит:

– Я посмотрела парочку сайтов. В общем, чтобы свести такую татуировку, как у меня, нужно не меньше пятисот фунтов. А на моём банковском счёте всего сто пятьдесят. Но, даже если я и накоплю нужную сумму, всё равно понадобится не один месяц, чтобы полностью вывести татуировку лазером. – Лили бросает хмурый взгляд на пластырь на своём запястье. – Жаль, её нельзя просто содрать, как обычную детскую переводилку, – с горечью говорит она.

Отсюда, с верхней точки моста, я вижу заднюю часть нашего дома. Сборная беседка уже высится посреди лужайки в нашем саду, примыкающем к железной дороге. А по другую сторону от рельсов, вдоль улочки, ведущей к Чизвик-Хилл, тянется ряд магазинов. Солнце такое яркое, что всю дорогу, пока мы спускаемся с моста, мне приходится щуриться.

– Я, наверное, смогу тебе помочь, – говорю я. – Бабушка Пегг сказала, что собирается послать мне денег на день рождения. Ты можешь взять и их тоже. А если мы обе поможем папе протестировать новую игру, то наверняка ещё сколько-то заработаем.

Лили смотрит на меня, и её глаза сияют в солнечном свете:

– Ты правда готова на это ради меня?

– Конечно, – киваю я. – Ты же моя сестра.

Лили на ходу стискивает мою ладонь:

– Спасибо, Мейзи.

Шагая по пятам за собственной тенью, мы спускаемся с моста и поворачиваем за угол. Металлическая ограда вдоль железнодорожных путей местами погнута или сломана, прутья раздвинуты. Это всё мальчишки-подростки, которые гоняют ночью по этой улице на велосипедах. Я иногда наблюдаю за ними из окна своей комнаты, когда мне уже полагается спать. Выключив свет, я вижу в свете уличных фонарей, как они пробираются через ограду, подкладывают на пути разные предметы и ждут, пока пройдёт поезд и расплющит эти вещи о рельсы.

Если бы не железная дорога, от нашего дома до магазина можно было бы дойти всего за пару минут – достаточно пролезть в щель в изгороди нашего заднего двора.

– Не понимаю, почему мама не разрешает мне ходить в магазин одной, – жалуюсь я, пока мы шагаем мимо аптеки в самом начале длинного ряда магазинов. – Мне ведь уже десять лет!

Лили смеётся:

– Меня мама не пускала одну за покупками, пока я не пошла в старшие классы. Зато потом стала гонять меня туда по любому поводу – как только у нас заканчивалось молоко или ещё что-нибудь. Поэтому считай, что тебе повезло.

Возле магазинов болтаются двое мальчишек со своими велосипедами. Мы проходим мимо, и один из них, тот, что повыше, с эмблемой манчестерского футбольного клуба на майке, громко свистит нам вслед.

– Эй, красотуля, – говорит он Лили, подкатывая к нам на велике, – ну-ка улыбнись нам.

Лили не обращает на него внимания.

Угрюмо стиснув челюсти, парень направляет велосипед нам наперерез и перегораживает дорогу.

– Я же сказал тебе улыбнуться, – говорит он зло. – Оглохла, что ли?

Я искоса взглядываю на сестру. Мне почему-то не по себе, хотя я не могу толком объяснить, что меня напугало.

Лили притормаживает, недобро щурясь на мальчишку, потом растягивает губы в улыбке – фальшивой до невозможности. Но парень, похоже, принимает её за чистую монету, поскольку укатывает обратно к своему приятелю.

Лили хватает меня за руку и быстро тащит прочь. Парень на велосипеде негромко говорит что-то, чего я не понимаю.

Щёки Лили краснеют как от сильного жара.

– А что это значит? – спрашиваю я.

Парни у нас за спиной ржут как ненормальные.

– Не важно, – встряхивает головой Лили. – Всё равно не поймёшь.

Сколько же всего на свете, чего мне не понять! Наверное, даже в устройстве Вселенной разобраться проще, чем в людях.

Мы подходим к «Продуктовой лавке Кумара». Лили распахивает дверь, и колокольчик над дверью звонко возвещает о нашем прибытии.

– Как поживаете, девочки? – спрашивает миссис Кумар, когда мы заходим внутрь. Она возится возле большого холодильника со стеклянной дверцей, переставляя в него напитки из ящика. Её ярко-красное сари заколото на плече булавкой. Она распрямляет спину, отряхивая себя ладонями спереди. – Чем могу вам помочь сегодня?

– Нам нужны бумажные тарелки, – отвечает Лили, оглядывая ближайшие полки. – Они у вас есть?

Миссис Кумар кивает куда-то в глубь магазина.

– Да, вон там, – говорит она. – Вторая полка справа. Сразу за пакетами для мусора.

Я плетусь за Лили, которая уверенно топает по проходу, не глядя на разложенные на стеллажах шоколадные батончики. Я уже чувствую, что опять немного проголодалась, и вспоминаю горы еды на обеденном столе у нас на кухне. Вот уж мы наедимся, когда мой праздник наконец начнётся.

Лили берёт с полки упаковку картонных тарелочек и возвращается к кассе.

– Подожди-ка, – говорю я, указывая на стеллаж, где выставлены бутылки с прохладительными напитками. – Разве мама не велела нам купить ещё что-нибудь попить?

– У мамы в холодильнике целые тонны любого питья, – качает головой Лили. – И сказала она это только ради того, чтобы ты перестала ныть, что меня посылают в магазин вместе с тобой.

Я не верю своим ушам. Мама мне соврала?! В мой день рождения?!

– Да ладно тебе, – говорит Лили, видя мою расстроенную физиономию, и достаёт из кошелька двадцатифунтовую банкноту. – Зато я смогу оставить себе сдачу и доложить её к тем деньгам, которые мне понадобятся на сведение татуировки.

Мне бы стоило порадоваться за Лили, но я никак не могу удержаться от досады. Хорошо бы все вокруг уже перестали обращаться со мной как с ребёнком.

Лили выкладывает упаковку тарелок на прилавок. Миссис Кумар берёт её и проводит по этикетке сканером.

– Пакет нужен? – спрашивает она.

– Да, будьте добры.

Миссис Кумар вытягивает из-под прилавка полиэтиленовый пакет и суёт в него тарелки.

– Всего выходит два пятьдесят, – говорит она, подавая пакет Лили. – Вы что, пикник затеяли, что вам понадобились бумажные тарелки? Что ж, погодка сегодня самое то.

– Нет, – мотает головой Лили. – У Мейзи сегодня день рождения, и мы устраиваем праздник в саду.

Привычная улыбка на лице миссис Кумар становится ещё шире.

– С днём рождения, Мейзи! – поздравляет она меня.

Я только краснею, не говоря ни слова. Зачем Лили понадобилось так меня смущать?

У стойки рядом с прилавком привязаны воздушные шарики – красный, синий, розовый, фиолетовый и золотой. Они мягко покачиваются на своих разноцветных верёвочках в струе воздуха, дующей из кондиционера.

Миссис Кумар наклоняется через прилавок и отвязывает один из них.

– Праздничный шарик для именинницы, – говорит она, передавая мне верёвочку.

Судя по ощущениям, щёки у меня сейчас такие же красные, как и этот шарик. Мало мне мамы с папой, которые одарили меня детским значком, так теперь ещё миссис Кумар вручает мне игрушку для младенцев. На мгновение мне очень хочется сказать «спасибо, не надо», но потом я соображаю, что гелий из этого шарика может пригодиться для кое-каких экспериментов. Ладно, по крайней мере он не розовый.

– Спасибо, миссис Кумар, – благодарю я, наматывая конец верёвочки на руку. – А можно, я возьму ещё золотой? – нахально прошу я. У меня уже зреет идея, какое применение я сумею найти сразу двум шарикам.

– Конечно, Мейзи, – добродушно кивает миссис Кумар. – Возьми его сама, хорошо?

Точно так же я наматываю на пальцы вторую верёвочку. Лили только смотрит на меня и улыбается:

– Ладно, именинница, пойдём уже.

Мы шагаем обратно по улице. Красный и золотой шарики трепыхаются за моей спиной. Поначалу я немного опасаюсь, что нам снова попадутся те двое парней. Но, когда я выглядываю из-за угла аптеки, их велосипедов и след простыл. Я с облегчением вздыхаю, косясь на Лили.

Её гладкая кожа золотится под солнцем, длинные тёмные волосы развеваются на ветру. Сейчас она кажется мне совсем взрослой.

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – спрашиваю я сестру.

Лили удивлённо смаргивает.

– Не знаю, – пожимает она плечами. – Может, буду работать в модной индустрии или где-нибудь в этой области. А ты?

На свете столько всего, чем мне хотелось бы заниматься. Например, было бы здорово работать на Большом адронном коллайдере и открывать новые элементарные частицы. Или, скажем, доказать гипотезу Римана – самую сложную математическую задачу современности – и выиграть миллион фунтов. Я даже могла бы основать собственную компанию по разработке искусственного интеллекта. Но Лили наверняка решит, что эти мои мечты лишь доказывают, что я не такая, как все нормальные девочки.

– Может, стану дизайнером видеоигр, как папа, – говорю я наконец. – Или выиграю золотую медаль за стометровку на Олимпийских играх.

Мы с Лили часто бегали наперегонки на нашем заднем дворе. Она, конечно, ни разу не дала мне победить, но я рассчитываю, что сейчас, когда мне исполнилось десять, смогу её обогнать.

– Ну, разве что серебряную, – ухмыляется Лили. – Потому что золотая уж точно достанется мне. – Она обматывает ручки пакета с покупками вокруг запястья и обхватывает его покрепче. – Бежим до дома. Кто первый добежит до беседки – тот и выиграет Олимпиаду. На старт, внимание, МАРШ!

Лили срывается с места, не дав мне опомниться. Я протестующе взвизгиваю и пускаюсь вдогонку. Воздушные шарики мечутся в потоке воздуха за моей спиной. Но Лили уже далеко впереди – ноги у неё гораздо длиннее моих. Я ещё только разгоняюсь, а она уже почти добежала до конца моста.

– Увидимся позже, копуша! – бросает она через плечо.

Я возмущённо мотаю головой, но Лили уже скрывается за углом.

Так нечестно! На этот раз должна была победить я!

13

Я толкаю дверь, распахивая её.

И вижу перед собой комнату Лили – такую, какой она и должна быть. Вот от потолка наклонно расходятся бледно-жёлтые стены, заставленные понизу книжными полками и ящиками со всякой всячиной. Вот кровать Лили, застеленная покрывалом пастельных оттенков, над ней – постер с Эйфелевой башней.

За столом Лили, прямо под мансардным окном в крыше, сидит какая-то женщина. Я не вижу её лица, вижу только подстриженные тёмные волосы. На мгновение мне кажется, что это мама, но тут женщина поворачивается, и я с изумлением понимаю, что это Лили.

В её чёлке атласной серебристой ленточкой блестит седая прядь. Взгляд Лили натыкается на меня, она округляет глаза, и морщины на её лице становятся ещё заметнее. Сейчас она выглядит даже старше, чем мама.

У меня мелькает мысль, что это какой-то специальный грим под маскарадный костюм, хотя Лили одета как обычно – в джинсы и чёрную блузку.

– Лили? – окликаю я сестру, так и не поняв, почему она так выглядит. – Это правда ты?

– Прости, – отвечает Лили. – Я даже не была уверена, что ты узнаешь меня в таком виде. – Она смущённым жестом подносит руки к лицу, и я замечаю на внутренней стороне её запястья татуировку – чёрную петлю ленты Мёбиуса. – Наверное, я выгляжу очень старой.

– Я не понимаю, – признаюсь я, глядя на неё в полнейшем, никогда ещё не испытанном замешательстве. – Что с тобой случилось?

В уголке глаза Лили набухла слеза. Я смотрю, как она скатывается по её щеке.

– Жизнь, – отвечает она, стирая слезинку тыльной стороной ладони. – Со мной случилась жизнь.

Я всё равно не понимаю, что Лили имеет в виду. Ей ведь всего пятнадцать лет. Вся жизнь у неё ещё впереди – как и у меня.

Должно быть, это какая-то оптическая иллюзия. Вроде той картинки с изображением старухи: если достаточно долго на неё смотреть, вместо старухи проступает образ молодой девушки. Значит, мне нужно просто подольше не отводить глаз от Лили, и тогда она снова станет выглядеть так, как ей и положено.

– Ты должна мне помочь, Лили, – говорю я, стараясь призвать свой собственный бунтующий мозг к порядку. – Ты просто не представляешь, что там творится. Прямо за дверью твоей комнаты только что была бесконечная лестница, а в ванной – самая настоящая чёрная дыра. А наш дом словно постепенно стирается и исчезает, и я совсем не знаю, что делать.

Не удержавшись, я снова начинаю плакать, и сквозь слёзы вижу, как лицо Лили болезненно искажается, а морщины между нахмуренными бровями становятся ещё глубже.

– Я не думала, что это будет так, – говорит она и встряхивает головой, будто не верит своим ушам. – Я думала, что, если сотру код, реальность просто перезагрузится. Мне не приходило в голову, что это может повлечь за собой физические проявления в виртуальном мире. Что дом вокруг тебя начнёт стираться.

Я окончательно перестаю понимать, о чём говорит Лили. Это даже вообще на неё не похоже.

– Что это значит – «реальность перезагрузится»?

Лили медленно обводит взглядом комнату, снова вытирает слёзы и смотрит мне прямо в глаза:

– Мне жаль это говорить, Мейзи, но всё то, что ты видишь, не настоящее. Это компьютерная симуляция реальности.

Я громко прыскаю.

– Что за чушь, – говорю я, не понимая, с чего вдруг Лили говорит такие глупости. И указываю на свой именинный значок, приколотый к лацкану пижамы. – Я же знаю, что всё это реально. Я специально сделала проверку. – Отстегнув значок, я тыкаю иглой себе в палец, и боль взрывается в моём мозгу буйным фейерверком. Морщась, я наблюдаю, как на месте укола выступает кровавая капелька, и протягиваю руку Лили, чтобы она убедилась. – Видишь, у меня идёт кровь. Значит, это не «Яростные гонки», а самая настоящая реальность.

Лили, не отводя глаз, смотрит, как алая капля срывается с моего пальца.

– Точно, это была одна из папиных игр, – шёпотом говорит она. – Я уже так давно о ней не вспоминала. Да, она так и называлась – «Яростные карт-гонки».

Боль в пальце понемногу стихает, но моё замешательство лишь усиливается. Почему Лили говорит так странно? Последний раз мы играли в «Яростные гонки» не так уж давно – от силы несколько месяцев назад. А послушать её – так с тех пор минули десятки лет.

– И да, ты права, – продолжает Лили всё так же тихо. – Это не видеоигра. Уж я постаралась, чтобы получилось нечто получше. Мне хотелось создать для тебя самую лучшую виртуальную реальность. Самую похожую на правду.

Я оглядываю комнату. Всё в ней выглядит таким настоящим – стопки учебников возле кровати Лили, косметика, разложенная перед зеркалом на туалетном столике, крохотные пылинки, порхающие в луче отражённого света. Но потом я перевожу взгляд на постаревшее лицо Лили, и реальность снова будто распадается.

– Для компьютера это слишком сложная симуляция, – возражаю я, пытаясь найти в словах Лили хоть какой-то смысл. Взмахиваю рукой, указывая на пляшущие пылинки. – Смотри. Даже папа не сумел бы смоделировать случайное движение этих пылевых частичек. На это понадобилась бы колоссальная компьютерная мощность, сотни миллиардов терафлопсов[9]. И ведь это ещё не всё: я могу видеть, осязать, слышать, ощущать вкус, испытывать боль и другие чувства. Мой мозг ежесекундно обрабатывает триллионы байтов информации. На свете пока ещё нет компьютера, который мог бы создать подобную виртуальную реальность.

– Да, во времена папиных видеоигр таких компьютеров, наверное, ещё не было, – отвечает Лили с непонятной мне печалью. – Но с тех пор технологии сильно изменились. Видишь ли, существует такой закон Мура – он гласит, что компьютеры удваивают свою мощность каждые два года. Всё, что делают компьютеры – от игр до запуска космических спутников, – управляется микрочипами. Ты ведь знаешь, что раньше компьютерные чипы состояли из миллиардов кремниевых переключателей, которые могли срабатывать миллиарды раз в секунду. Вся информация, которую использует компьютер, построена на двоичном коде – из нулей и единиц, которые означают, замкнут переключатель или разомкнут. Но в нынешних оптических компьютерах между переключателями идут потоки фотонов, а значит, количество информации, которое они способны обрабатывать, больше ничем не ограничено. Всю Вселенную можно скопировать на один-единственный микрочип.

Я пытаюсь вникнуть в её слова, и моя голова идёт кругом. Закон Мура, двоичный код, компьютерные чипы, работающие на фотонах… Где только Лили набралась всего этого! Это же вроде я у нас особо одарённая, а она свой пробный экзамен по науке и технологии с треском провалила.

Я вглядываюсь в лицо Лили, в тревожные морщинки вокруг её орехово-карих глаз. И по-прежнему не понимаю, почему она выглядит такой постаревшей.

– Если то, что ты говоришь, правда – я всё ещё цепляюсь за обрывок реальности, – то почему тогда происходят все эти невозможные вещи? Я ведь своими глазами видела, как кухня растягивается, заполняя собой всю Вселенную. Я видела, как мамина любимая стеклянная кошка разбилась на части, а потом снова собралась воедино. За дверью на улицу сейчас нет ничего – только бесконечная чернота, от которой у меня болит голова. Если это действительно какая-то виртуальная реальность, то почему она такая странная? Если, как ты говоришь, можно вместить всю Вселенную в единственный чип – почему она выглядит незаконченной?

Лили отвечает мне не сразу. Некоторое время она просто молча сидит, глядя на меня сквозь слёзы.

– Я всё перепутала, – говорит она наконец срывающимся от волнения голосом. – Я активировала твою программу до того, как закончила моделировать мир. А когда я осознала свою ошибку, было уже поздно. Ты уже проснулась.

– О чём это ты? – недоумённо спрашиваю я, теряясь ещё больше. – Я проснулась ещё утром, когда зазвонил мой будильник. Сегодня же мой день рождения. Мне исполняется десять лет. Ты что, забыла?

Теперь Лили плачет уже по-настоящему. Её плечи тяжело вздрагивают, но она старается взять себя в руки.

– Я помню, – говорит она, с трудом выговаривая слова между всхлипами. – Я помню каждое мгновение того дня. А ты, Мейзи?

С тех пор как я проснулась, я успела увидеть и чёрные дыры, и ленту Мёбиуса, и бесконечное ничто, пожирающее мой дом, – но только сейчас, когда я смотрю на сведённое судорогой лицо Лили, мне становится по-настоящему страшно.

Я мотаю головой.

Тогда Лили начинает рассказывать, и я вспоминаю. Вспоминаю всё.

14

Едва Лили исчезает за углом, я сбавляю скорость и постепенно останавливаюсь, с трудом переводя дух. В боку у меня колет, и я понимаю, что второй банановый блинчик определённо был лишний.

Я думала, что теперь, когда мне исполнилось десять, я наконец сумею победить Лили – но не тут-то было. Она уже через пять минут будет дома, а я опять чувствую себя такой же маленькой.

Сквозь сломанную ограду я вижу заднюю часть нашего дома по ту сторону железнодорожных путей. Сад, правда, разглядеть не удаётся, но сквозь щель в изгороди, которую папа обещает маме заделать уже которую неделю, чуть виднеется новенькая белая ткань. Если я срежу дорогу через рельсы, то окажусь в беседке раньше, чем Лили откроет входную дверь.

Если тебе выпало расти рядом с железной дорогой, родители обязательно будут надоедать тебе разговорами о том, что тебя ждёт неминуемая смерть, если ты, например, полезешь доставать мячик, случайно перелетевший через изгородь заднего двора. Чтобы это было ещё доходчивее, мама как-то заставила нас с Лили посмотреть на Ютубе ролик о мерах безопасности – там показывали, как поезд сбил мальчика из-за того, что шнурки его футбольных бутс застряли в рельсах. Лили решила, что этот ролик снимали ещё в семидесятых, потому что стрижка у мальчика была просто кошмарная, однако играть со мной в футбол на нашей лужайке она после этого перестала.

Я касаюсь рукой ограды, выгнутой в этом месте теми самыми мальчишками-подростками, которых мы видели на улице с магазинами. Вечерами они часто крутятся возле путей, но поезд ни разу не расплющил их, когда они что-то подкладывают на рельсы. Сейчас на блестящей стали рельсов играет солнце, над ними тянутся провода линии электропередачи.

Я смотрю на свои наручные часы. Следующий поезд ожидается не раньше чем минут через сорок, а то и через час. Если я быстренько перебегу на ту сторону, то окажусь у нашей задней изгороди всего за пару минут. А потом останется только прошмыгнуть в щель так, чтобы мама с папой не заметили. Лили даже и не сообразит, как это я оказалась дома раньше её.

Пригнув голову, я проскальзываю через ограду и упираюсь в груду наваленных друг на друга мешков с гравием. Но стоит её обогнуть, как передо мной оказывается протоптанная дорожка, ведущая через пути на ту сторону. Где-то на полпути валяется смятый оранжевый дорожный конус, оставшийся с тех пор, как хулиганы-велосипедисты пытались играть здесь со смертью в прошлый раз.

Лили говорит, что я совсем не знаю настоящей жизни, но сейчас, слыша, как похрустывает гравий под моими кедами, я не сомневаюсь, что она ошибается. Я ощущаю солнечное тепло, чувствую, как влажные от моего пота верёвочки шариков липнут к моим ладоням. Солнце – это звезда, удалённая от нас на сто пятьдесят миллионов километров, и наша планета, со всем, что на ней есть, несётся к этой звезде по кругу со скоростью более ста тысяч километров в час. С каждым моим шагом мы пролетаем немыслимое расстояние через космический вакуум, мчась по неуклонно расширяющейся Вселенной. Жизнь – это великое приключение, и сейчас, топая домой через пути, я чувствую себя такой живой.

Перешагивая через нагретый солнцем стальной рельс, я задираю голову к ясному голубому небу. И вижу, как золотой шарик касается провода надо мной.

БАХ!

Этот звук начинается с гулкого «б» и растягивается до бесконечности. Он такой оглушительный, что я мгновенно забываю обо всем остальном. Кажется, что он исходит со всех сторон сразу и во всех направлениях, внутрь и наружу. Ослепительно-яркий белый свет окружает меня, как целая галактика новорождённых звёзд. А потом приходит боль.

Каждая мышца сжимается судорогой, всё моё тело скрючивается в агонии, каждый сосуд заполняется обжигающим огнём. Мозг словно заходится в отчаянном крике, захлёбываясь от импульсов, которые посылают ему все болевые рецепторы сразу. Я чувствую запах горелого и не сразу понимаю, что горит. А это горю я.

Как в замедленной съёмке, я валюсь на землю, продолжая глядеть в небо.

В человеческом теле есть три важнейшие составные части, которые поддерживают в нём жизнь. Это сердце – оно как насос качает кровь и гонит её по телу; кровеносные сосуды – артерии, вены и капилляры: по ним кровь достигает каждой клетки; и сама кровь – она доставляет в эти клетки необходимые для жизни кислород и питательные вещества. Всё вместе это образует нашу кровеносную систему, протяжённость которой составляет около сотни тысяч километров. И сейчас каждый миллиметр этой многокилометровой сети в моём теле заполнен живым огнём, и эта боль нестерпима.

Своими раскалёнными добела глазами я вижу взмывающий в небо красный шарик. Должно быть, удерживающая его верёвочка в моей руке тоже сгорела. Но сейчас это уже не важно.

Моё тело замирает, цепенеет в этой ловушке, в пузыре сплошной боли. Мгновенное «сейчас» длится целую вечность.

Между нулём и единицей вмещается беспредельное множество чисел: 0.1, 0.01, 0.101… Числа неисчерпаемы, после точки десятичной дроби они тянутся и тянутся бесконечно.

Воздушный шарик в голубой вышине становится всё меньше, меньше и истаивает до крохотной красной капельки.

Мои веки вздрагивают – кажется, это единственная часть моего тела, ещё способная двигаться. Боль медленно угасает, оставляя после себя пронзительный холод.

Я смаргиваю и начинаю считать до бесконечности.

А потом приходит темнота.

15

– Значит, я умерла?

По-прежнему сидя за столом, Лили поднимает на меня взрослые глаза, которые столько всего видели, и кивает. Слёзы так и бегут по её лицу.

– Когда ты не вернулась домой, мы все пошли тебя искать – мама, папа и я. Мы пошли обратно через мост к магазину и всё время звали тебя по имени. И это я увидела, как ты лежишь возле железнодорожных путей. – Лицо Лили сводит от боли, когда она переживает всё это заново. – Видимо, твой воздушный шарик задел за электрический провод. «Скорая» приехала быстро, но они уже ничего не могли сделать. Медики сказали, что ты умерла мгновенно.

Я вспоминаю окруживший меня белый свет. Электрический разряд в двадцать пять тысяч вольт, мгновенно пронзивший моё тело. Мгновение, которое длилось вечность.

Лили трясёт головой, прядь седых волос падает ей на заплаканное лицо:

– Зачем, ну зачем ты пошла через пути, Мейзи?!

Я тоже начинаю плакать. Как я могла сделать такую глупость?! Собственный ответ звучит для меня невыносимо, когда я заставляю себя выдавить его вслух:

– Я просто хотела обогнать тебя. Первой вернуться домой.

Плечи Лили вздрагивают – её тело сотрясает новый всхлип.

Я вспоминаю, как тем утром, в день моего рождения, Лили вот так же всхлипывала, сидя на краю ванны и глядя на татуировку на своём запястье. Конечно, сейчас она выглядит совсем взрослой, но я снова вижу на её месте девочку-подростка. Мою сестру. Только на этот раз я не знаю, что сказать, чтобы утешить её. Чтобы она перестала плакать. Я и сама не могу удержаться от слёз.

– Лили…

– Мама с папой считали, что в несчастье с тобой виновата я, – всхлипнула она. – Они говорили, что я ни в коем случае не должна была оставлять тебя одну.

Лили ни в чём не была виновата, но теперь я могла думать только о маме с папой.

– А где они сейчас? – спрашиваю я, с трудом выговаривая слова.

– Папа умер в прошлом году, – отвечает Лили. Я слышу, как дрожит её голос. – Ему было всего шестьдесят два, но рак опять вернулся. Тогда я и переехала к маме. Она тяжело это перенесла, ты знаешь. Мне кажется, она стала забываться и путаться. Совсем как когда-то бабушка Пегг… – Голос Лили стихает. Она сидит, обхватив голову руками.

Я стою, совершенно оцепенев.

В компьютерном чипе информацию можно хранить в виде нуля или единицы – «включено/выключено», «да/нет». Но в моей голове сейчас все до единого переключатели вопят одно-единственное слово: НЕТ!

Я не в силах говорить, не в силах даже до конца осознать то, что сказала мне Лили.

Лили поднимает голову, видит моё потрясённое лицо и тянет ко мне руку. На внутренней стороне её запястья я вижу татуировку – ленту Мёбиуса. Её края чуть расплылись от времени, чернила потускнели.

– Мне так жаль, Мейзи, – говорит она, поднимаясь на ноги. – Всё должно было быть совсем не так.

Над её головой, через стекло мансардного окна, я вижу сияющее в голубом небе солнце. Но в нём больше нет тепла. Это только картинка, скрывающая трещину, сквозь которую сочится темнота.

– А это что такое? – всхлипнув, спрашиваю я.

– Моя работа, – отвечает Лили. – Труд всей моей жизни. – Резкие линии в уголках её рта чуть смягчаются. – Симуляция Вселенной, где мы снова могли бы быть вместе. – Лили оборачивается к столу позади себя и указывает на открытый ноутбук. – Всё, что ты видишь, всё, что слышишь или ощущаешь на вкус, всё, что обоняешь и чего касаешься, – часть этой компьютерной реальности. Когда ты умерла, Мейзи, я решила, что мой долг – исполнить твою мечту. Я поступила в университет и стала изучать программирование. Научилась у папы всему, что касалось дизайна видеоигр и построения виртуальных миров. Со временем компьютеры становились всё сложнее, и вместе с ними возрастала и сложность мира, который я могла создавать. Наш дом, наша улица, наш город, наша жизнь – в тот день, когда ты нас покинула, всё это началось заново.

Я смотрю на свою сестру, которая сейчас выглядит даже старше, чем мама. Получается так, словно Лили пыталась прожить мою жизнь вместо меня.

– Ты же хотела заниматься модой, – говорю я.

– Ну, разница не так уж велика, – Лили с чуть кривоватой улыбкой пожимает плечами. – Что там дизайн, что здесь. Кроме того, кое-где мне удавалось вставить кое-что из своих модных задумок. – Она указывает на нагрудный карман моей пижамы.

Я опускаю взгляд и впервые замечаю пришитый к нему ярлычок дизайнера. Я пробегаю по нему пальцами, и выпуклые буквы под ними складываются в очень модное имя. На ярлычке остаются красные пятнышки – свежие капельки крови, выступившие из моего уколотого значком пальца. Я морщусь, опасаясь, что эта кровь теперь не отстирается, но потом до меня доходит, что об этом можно больше не беспокоиться.

Всё это не настоящее.

Я разглядываю подушечку своего пальца, тонкие бороздки на коже. Каждая линия, каждый завиток отпечатка моего пальца абсолютно уникальны. Но если это виртуальная реальность, воссозданная компьютером – то что же тогда я?

– А я настоящая? – задаю я вопрос.

– Для меня – да, – кивает Лили.

Я перебираю всплывающие в моей голове воспоминания. Вот я сижу на диване, привалившись к маме, и мы вместе читаем сказки. Вот мы с папой гоняем мяч на заднем дворе. Вот я иду в школу, потом бросаю школу, сижу за столом с миссис Брэдбери, и она рассказывает мне об устройстве Вселенной. Вот мы играем в «Яростные карт-гонки» вместе с Лили и хохочем до упаду, когда наши персонажи с громким пуканьем носятся по треку. Как я могу помнить всё это, если оно не настоящее?

Я даже не успеваю задать этот вопрос вслух, как Лили начинает отвечать:

– Когда приехала «Скорая», мама с папой умоляли спасти тебя. Медики не нашли у тебя сердцебиения, но всё равно подключили тебя к аппарату для поддержания жизнедеятельности. Это было всё, что они могли сделать. Ты уже не дышала, у тебя не было пульса, вообще ни единого признака жизни, но электроэнцефалограмма ещё регистрировала какую-то активность мозга – даже после клинической смерти. Сначала всплеск активности в дельта-ритме, потом всё тише, тише… и ничего. Но папе удалось записать эти волны, пока они не пропали. – Глаза Лили ищут мой взгляд, чтобы убедиться, что я понимаю. – С тех пор как тебя не стало, Мейзи, учёные успели узнать много нового о том, как функционирует мозг. Они закартировали все восемьдесят шесть миллиардов нейронов, составляющих человеческое сознание, и выяснили, как эти клетки передают друг другу информацию с помощью электрических импульсов – совсем как транзисторы в компьютерных микросхемах. А потом научились расшифровывать мысли, закодированные в этих импульсах. С помощью одного моего друга-нейробиолога я сумела преобразовать записанную папой активность твоего мозга в цифровые данные. Они и стали основой программы, которая сделала тебя тобой.

В памяти у меня всплывает картинка: красный шарик, улетающий в ясное голубое небо.

– После этого мне оставалось только заполнить пробелы, – продолжает Лили. – Мои собственные воспоминания о тебе. Мамины и папины тоже. Твои дневники, твои эксперименты, даже твои учебные работы в университете. Рисунки, фотографии, семейное видео – всё это было переведено в данные и добавлено к программе.

Наверное, я должна была рассердиться, что Лили рылась в моих дневниках, но сейчас это не имеет особого значения.

– Я просто хотела всё исправить, Мейзи. – Лили сглатывает слёзы. – Я просто хотела вернуть себе возможность снова играть с тобой.

Я так ошеломлена, что до меня не сразу доходит. Я стою посреди комнаты Лили, но если она говорит правду, то никакой комнаты нет – всё это лишь информация на компьютерном чипе. Даже я. Пифагор полагал, что весь мир состоит из чисел, и сейчас я осознаю, что он прав. Мой мир сделан из нулей и единиц.

– Мне так жаль, Мейзи, – продолжает Лили охрипшим от слёз голосом. – Мама с папой были правы: мне ни в коем случае нельзя было убегать от тебя. – Лицо Лили, обрамлённое седой прядью, снова кривится от рыданий.

– Ты не виновата, – говорю я. Я вижу, сколько боли носила в себе сестра так долго, и у меня разрывается сердце. – Я ведь считалась умной, а повела себя так по-идиотски. – Я тянусь к Лили, чтобы обнять её, но мои руки проходят сквозь пустоту. Я словно пытаюсь обхватить луч солнечного света.

– Это только моя аватарка, – извиняющимся тоном произносит Лили, и я отступаю в удивлении. – После того как всё пошло не так, у меня уже не было времени полноценно добавить себя в этот виртуальный мир. В смысле такой, какой я была на самом деле. Я просто хотела подарить тебе вторую жизнь, но только напортила.

Я мотаю головой, чувствуя на своих щеках слёзы.

– Ничего ты не напортила, – говорю я, всё ещё потрясённая теми невероятными вещами, которые она сумела сделать. – Это лучшая игра, в которую мне доводилось играть.

Когда мы с Лили тестировали для папы «Бешеные гонки», мы нашли ещё один программный сбой. Только, в отличие от просто дурацкого звука, который так нас смешил, он давал игроку бесконечные жизни. Это то, что Лили даёт мне сейчас. Возможность проживать бесконечное число жизней.

Но этого недостаточно.

Я смотрю на сестру, в её глаза – и вижу в них тревогу и заботу обо мне. Мне очень нужно, чтобы она поняла, как я благодарна ей за всё, что она для меня сделала. Я протягиваю руку и нежно глажу её лицо. Мои пальцы мерцают, следуя линиям её отражения. Я почти чувствую тепло её кожи – так вспыхивают в моём мозгу нули и единицы.

– Спасибо тебе, Лили. Спасибо за всё. – А потом поворачиваюсь и открываю дверь комнаты.

– Мейзи! – Крик моей сестры пронизывает тишину.

Я смотрю в тёмную бездну.

А бесконечная темнота смотрит на меня.

Чёрные дыры возникают, когда умирают звезды-гиганты. Израсходовав всё топливо, питающее процесс ядерного синтеза, центр звезды схлопывается, вызывая мощнейший взрыв, выбрасывающий часть звезды в космическое пространство. А вся оставшаяся материя сжимается в крохотную точку, которая превращается в чёрную дыру.

Именно на неё я сейчас и смотрю. Когда воздушный шарик задел провода, моя жизнь взорвалась, оставив позади лишь темноту без конца и без края.

Гравитация внутри чёрной дыры настолько мощная, что преодолеть её не может ничто. Ни свет, ни материя, ни даже информация. А в самом сердце чёрной дыры находится точка бесконечной плотности – частичка меньше атома, – где не работают даже законы, управляющие Вселенной. Эта точка называется сингулярностью.

Я поёживаюсь, стоя на краю горизонта событий. Лишь тонкий ломтик пространства-времени отделяет меня от неодолимого притяжения чёрной дыры. Всего один шаг вперёд – и мне уже никогда не вернуться. Я оборачиваюсь через плечо и вижу Лили. Она по-прежнему тянется ко мне, оцепенев в едином мгновении замершего времени.

А потом я снова поворачиваюсь к чёрной дыре, поджидающей меня за дверью.

Некоторые учёные считают, что сингулярность в центре чёрной дыры заключает в себе разгадки всех тайн Вселенной. Возможно, настало время, чтобы кто-нибудь попробовал выяснить, так ли это на самом деле.

Я закрываю глаза, делаю шаг вперёд, в сингулярность – и отдаюсь во власть вечности.

16

Сквозь сломанную ограду я вижу заднюю часть нашего дома по ту сторону железнодорожных путей. В просвете в нашей живой изгороди чуть колышется белый тент новой беседки.

Я снова на той стороне железнодорожного моста, а Лили уже наверняка подбегает к дому. И я знаю, что будет дальше.

Я чувствую пальцами тепло нагретого солнцем железа. Я кричу сама на себя, приказывая повернуть обратно, но мой разум словно отказывается слушать. Я будто в ловушке внутри собственной головы, не в силах ничего поделать. Я бросаю взгляд на свои часы и проскальзываю через погнутую ограду.

Прямо передо мной навалены мешки с гравием, но мои ноги сами знают дорогу и быстро обходят груду мешков – сколько бы я ни кричала им, чтобы они остановились.

Я не понимаю, что со мной происходит. Когда я шагнула в сингулярность, я думала, что обрету забвение. Что гравитация раздавит меня, что моё тело вытянется в длинную тонкую макаронину, которую засосёт в себя чёрная дыра. А вместо этого меня снова выбросило сюда, в момент моей гибели.

Мой разум в страхе отшатывается от этой мысли. Неужели бесконечность в сердце чёрной дыры заставит меня переживать этот мучительный миг снова, и снова, и снова?!

Я шагаю к рельсам, под подошвами моих кед хрустит гравий. Я прошла уже примерно треть пути. Мой взгляд направлен вперёд, и хотя я посылаю собственному мозгу отчаянные сигналы остановиться, мне сейчас кажется, что я в своём теле не более чем пассажир: зажатый в детском кресле ребёнок на заднем сиденье, который может сидеть и смотреть, как водитель на полной скорости гонит машину прямо на препятствие, но не может перехватить руль.

Впереди под летним солнцем блестят стальные полоски рельсов. Я чувствую на своём запястье натяжение влажных от пота верёвочек воздушных шариков и уже знаю, что сейчас будет…

Я напрягаюсь, ожидая неизбежного взрыва, когда золотой шарик коснётся электрического провода у меня над головой.

И тут откуда-то сзади слышу голос моей сестры, срывающийся в страдальческий вопль:

– Мейзи!

Я оборачиваюсь и вижу пепельно-бледное лицо Лили. Она хватает меня за руку, одним движением вырывает из моей руки верёвочки и отпускает шарики в небо.

Я задираю голову им вслед и вижу, как вырвавшаяся из провода дуга электрического разряда ударяет в золотой шарик. Вспышка света – такая ослепительная, что мне делается больно глазам.

БАХ!

Громкий хлопок взрыва словно возвращает моё сознание обратно в тело. Приложив ладонь козырьком к глазам, я смотрю на сыплющийся с неба реденький дождик из ошмётков алюминиевой фольги. Некоторые из них ещё продолжают гореть, сияя как угольки. Уцелевший красный шарик взмывает в пустое синее небо – уже высоко над проводами.

– Ты что делаешь?! – кричит Лили, зверски тряся меня за плечи. – Ведь это же могла быть ты!

Я ошеломлённо вглядываюсь в лицо сестры, на котором больше нет никаких признаков старости.

Ей снова пятнадцать лет. И я жива.

Лили смотрит на меня, вне себя от злости.

А потом мы вдруг обе заливаемся слезами.

Лили обхватывает меня руками и крепко-крепко прижимает к себе. Я тоже обнимаю её, зарываясь лицом ей в волосы. Они липнут к моей потной зарёванной физиономии, но мне всё равно.

– Прости меня, Мейзи, – всхлипывает Лили. – Мне нельзя было убегать от тебя.

– Не говори ерунды, – отвечаю я, ещё не веря, что снова могу прикоснуться к сестре. – Я сама виновата. Я такая глупая. Сама не понимаю, о чем я думала, когда полезла через рельсы. Мне просто очень хотелось оказаться дома раньше тебя. – Последние слова тонут в моих рыданиях, Лили утешает меня, утирая мне слёзы.

Мы стоим, прижавшись друг к другу, в мире, который мчится со скоростью тысячи километров в час.

– Только маме с папой не рассказывай, что тут было, – говорит наконец Лили, и я чувствую ухом её горячее дыхание. – Они убьют меня, если узнают, что я бросила тебя одну.

Я трясу головой, не удержавшись от нервного хихиканья:

– Думаю, меня они тоже убьют.

Лили фыркает в ответ, и мгновение спустя мы обе уже хохочем в накатившем приступе истерического веселья. Слёзы наконец отступают, и мы, разжав объятия, просто стоим рядом. Вот и ещё один секрет, который сближает нас ещё больше.

Солнце сияет у нас над головами. Наши тени дробятся на россыпи гравия. Лили бросает последний нервный взгляд на разогретые рельсы.

– Ладно, – говорит она, обхватывая меня рукой за плечи. – Пойдём домой.

Мы шагаем обратно, в сторону проломленной ограды, щурясь от золотистых бликов на блестящей стали железнодорожного полотна.

Учёные не знают, что таится в сердце чёрной дыры. Когда я шагнула в сингулярность, известные нам законы физики перестали действовать. Теория Большого взрыва гласит, что наша Вселенная началась с бесконечно малой точки, заключавшей в себе бесконечное количество материи. Совсем как сингулярность в центре чёрной дыры.

Может быть, наш мир как раз такой и есть – крохотная точка внутри ещё одной чёрной дыры. Снаружи он может казаться бесконечно маленьким, зато изнутри видится безгранично огромным. Может быть, сейчас я оказалась именно в нём.

Пока мы протискиваемся сквозь погнутую ограду и шагаем обратно через мост, я всё размышляю, что же это может означать. Лили идёт рядом со мной, пакет с бумажными тарелками в её руке покачивается между нами. Когда мы взбираемся на верхнюю точку моста, я вижу заднюю часть нашего дома. Собранная беседка горделиво высится посреди лужайки, готовая принимать гостей, а сквозь стеклянные двери, ведущие на задний дворик, я вижу в кухне маму и папу.

Вся реальность нашей Вселенной состоит из элементарных частиц. Всё, что существует в мире, построено из этих мельчайших кирпичиков. Мама, папа, Лили и я тоже – все мы лишь электроны и кварки, удерживаемые вместе благодаря фотонам и глюонам. Но если как следует присмотреться, то за этими частичками останутся лишь числа.

Вот почему учёные должны отлично разбираться в математике. Потому что на самом деле Вселенная состоит из чисел.

Я не знаю – может, я всё ещё нахожусь внутри компьютерной реальности, которую смоделировала для меня Лили. Но ведь есть учёные, которые считают, что Вселенная – это просто голограмма. По словам миссис Брэдбери, с точки зрения этих учёных, единственное, что есть в мире действительно реального, – это нули и единицы…

Мы шагаем по мосту. Лили стискивает мою ладонь. Я поднимаю взгляд на свою сестру и улыбаюсь. Я держу её за руку. Я слышу, как щебечут на деревьях птицы, чувствую кожей солнечное тепло.

Я не знаю, что реально, а что нет. Но ведь и никто не знает. Зато я знаю, что мне десять лет и я иду домой вместе со своей старшей сестрой, чтобы начать приготовления к празднику.

И сегодня будет самый лучший день.

Благодарности

Наука и литература помогают нам понять мир, и мне бы хотелось поблагодарить авторов этих книг за то, что они расширили моё представление о реальности: «Краткая история времени» Стивена Хокинга, «Нереальная реальность» Карло Ровелли, «Наша математическая Вселенная» Макса Тегмарка, «Человеческая Вселенная» профессора Брайана Кокса и Эндрю Коэна, «Путеводитель по космосу» Брайана Кокса и Джеффа Форшоу, «Космос» Карла Сагана, «Простая сложная Вселенная» Кристофа Гальфара, «Неизвестная Вселенная» Стюарта Кларка, «Бесконечная книга» Джона Барроу и «Краткая история бесконечности» Брайана Клегга. Ещё я очень признателен авторам многочисленных статей в журналах New Scientist и BBC Focus, а также создателям образовательных программ, таких как «Горизонт» (Horizon) и «Бесконечная обезьянья клетка» (The Infinite Monkey Cage), которые сделали науку живой и увлекательной в моих глазах. Ещё большое спасибо Алому Шаха, Хелен Черски, Иэну Хамертону и Олли Смиту за их научное руководство и ценные советы. Любые научные ошибки и преувеличения в тексте, разумеется, принадлежат исключительно мне и отражают собственные представления Мейзи о научных идеях и теориях.

Чтобы перенести задуманную историю с жёсткого диска в моей голове на бумагу и превратить её в книгу, которую вы держите в руках, понадобились усилия многих людей. Я хочу поблагодарить моего замечательного издателя в Великобритании Кирсти Стэнсфилд за её мудрые советы и моего фантастического агента Люси Джукс за её поддержку. Ещё большое спасибо Фай, Кэтрин, Клэр, Никола, Хэстер, Ребекке, Кейт, Ола, Тому, Джесс и всей команде издательства Nosy Crow.

Наконец, я хочу поблагодарить моих родных за всю их любовь, поддержку и понимание. Я бы не смог написать эту историю без вас.

Примечания

1

The Cure – британская рок-группа. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Мармайт – паста для бутербродов, сделанная из дрожжей, трав и специй.

3

ТАРДИС – машина, на которой главный герой сериала «Доктор Кто» путешествовал во времени и пространстве. Снаружи выглядит как синяя полицейская будка.

4

Счётчик Гейгера – прибор для измерения радиации.

5

Рождество в Великобритании, как и во многих других странах, отмечают 25 декабря.

6

Стивен Хокинг (1942–2018) – английский физик-теоретик, астрофизик, писатель. Несмотря на болезнь, которая лишила его возможности двигаться и даже говорить, Хокинг занимался наукой и популяризировал физику. Многие его книги стали бестселлерами.

7

Фрактал – геометрическая фигура, определённая часть которой повторяется снова и снова, изменяясь в размерах. Чтобы лучше понять это явление, можно представить морские раковины или брокколи.

8

Рефракция – преломление света.

9

Терафлопс – величина, с помощью которой измеряют производительность компьютеров. 1 терафлопс = 1000 миллиардов операций в секунду.

Content

Кристофер Эдж
Множество жизней Мейзи Дэй

0

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Благодарности

Примечания