Про Часы Мидаса

Время трейд-ин

Людмила Ивановна Кайсарова

Памяти Сергея Анатольевича Фомина

© Людмила Ивановна Кайсарова, 2021

ISBN 978-5-0051-1433-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Секреты ремесла

Зимой 2004/2005 появилось в Москве новое издательство «Амадеус» с германскими корнями. Первым делом стало оно готовить большой редакторский портфель с тем, чтобы в один прекрасный день начать выдавать по пять изделий в неделю.

Стала я там работать переводчиком. Условия для переводчика-фрилансера даже по сегодняшним меркам оказались весьма привлекательны. «Белый» договор с оплатой из расчета по 7,5 у.е. за страницу минус налоги. Единственное требование: готовый перевод должен быть в пределах четырех авторских листов. Авторский лист — это примерно 22,5 страницы. Правда, сами эти договоры с кучей приложений — бюрократия тут была поставлена мощно, — я видела впервые вместе с актами сдачи-приемки работ, когда приходила ставить автограф в платежной ведомости: получала гонорар и одновременно все подписывала, не вникая и не обращая внимания на даты. Платили вовремя, без обмана, отчисления в пенсионный фонд тоже были по-честному, а чем ближе соответствующий возраст, тем это важнее, особенно на вольных фрилансерских хлебах.

Еще нужно было согласиться на то, что переводчик не указывается в выходных данных. Кого-то это могло и не устроить, но у меня уже имелся достаточный опыт, когда редакторы, не ведая иностранных языков, зачастую не владея ни тематикой, ни соответствующей лексикой, правили мои переводы с таким рвением, что белое оказывалось черным и наоборот. А доказать ничего не возможно, исправить — тем более, особенно, когда обнаруживаешь редакторские фантазии уже в отпечатанной книге. Но в выходных-то данных стоит моя фамилия, и читатель, обнаружив в тексте явную бредятину, судит книгу по переводчику, до редактора-фантазера ему и дела нет. И друзьям я не могу подарить такую порченую книгу, а среди них были шикарные, подарочные, по моде, по дизайну. Не вносить же мне на каждой странице правки от руки. Так что, я даже обрадовалась предложенному «инкогнито».

Часть оригиналов для перевода уже изначально соответствовала требуемому формату и выглядела, как будущий продукт «Амадеуса»: журнальчики-тетрадки, скрепленные скобами, которые не разваливаются при чтении в отличие от традиционных пакет-буков. Такими были, например, истории про детектива-экстрасенса. Отлично выстроенный сюжет, легкий читабельный текст. Переводить — одно удовольствие. Усилий не больше, чем, скажем, набирать на клавиатуре чужую рукопись. С одной штукой я управлялась недели за две, хотя договориться могла и на два, и на три месяца.

Другие же книжки, в основном любовные романы, эти самые разваливающиеся пакет-буки, были раза в полтора-два длиннее, чем требовалось. С ними работы предстояло побольше, потому что нужно сначала прочитать и сориентироваться, какие куски выкинуть, чтобы не тратить время на их перевод. Правами на все оригиналы обладало издательство, как, кстати, и на мои переводы, поэтому я могла сокращать с чувственным удовольствием. В текстах случалось столько «воды и ваты», что сокращение только шло им на пользу.

К тому времени в издательстве «Панорама» у меня уже было опубликовано с десяток романов Натали де Рамон, один из которых даже вошел в какой-то «Топ лучших романов на ночь». В издательстве «Астрель», подразделение АСТ, под моей родной фамилией вышел сборник рассказов «Ландыши в ноябре», который потом mail.ru включит в список лучшего чтения для подростков. Множество книг побывало уже в моих руках и как переводчика, и как литературного редактора. Так что, во всех этих качествах я чувствовала себя тогда уже вполне уверенно, хотя общий стаж моего фрилансерства был еще невелик.

С работавшей со мной редактором «Амадеуса» как-то сразу сложились хорошие отношения. Когда в «Панораме» вышла очередная книжка Натали де Рамон, я подарила ее редакторше. Она хитро посмотрела на меня и спросила:

— Значит, не только рассказы для журналов? Рерайт тоже вам не чужд? То-то вы так ловко сокращаете.

— Нет. Я автор. Это мой собственный псевдоним.

— Да ладно! Что, я не знаю, как устроена «Панорама»? В жизни там не было никаких авторов. Кто станет авторское за такие копейки писать? Только не обижайтесь.

— Просто нам с подругой нравится сочинять истории. Она — моя соседка, по вечерам приходит ко мне пить чай. Чтобы не перетирать проблемы, голову освободить от них, мы и стали придумывать романы.

— Лучшее средство от депрессии?

— Конечно! Я и записываю их с той же целью, когда нет переводов. Пусть гроши, но хоть что-то. Не печататься же за свой счет, это непрофессионально.

— Согласна. Так пишите нам. Нам тоже нужны авторы. Конечно, по 1 у.е. за страницу не самый супер-пупер гонорар. Но все равно, не панорамовская же тышша за лист.

— Что ж вы раньше-то не сказали?

— Вы тоже ничего не говорили про романы. Короче, присылайте пару-тройку синопсисов, посмотрим, подрихтуем, подпишем договорчики, и вперед!

— Лав-стори с мистикой пойдет?

— Самое то! Я же курирую серию «Готика».

Рождение сюжета

У любого пишущего человека всегда есть какие-то наброски, заготовки, что-то нереализованное, неопубликованное. Так и у меня был готовый синопсис с вампирами-вегетарианцами, отвергнутый «Панорамой» по причине неприязни хозяев к мистике. Еще имелся сценарий серии для телесериала про колдунов, который не прошел конкурс, поскольку был откровенно комедийным, а требовался хоррор. Разыскивая его в компьютере, я наткнулась на недоработанный рассказ о приключениях золотого «Ролекса». Дорогие часы там теряли, крали, меняли, забывали, но в итоге они возвращались к хозяину. Вроде и много экшена, но скучно, чего-то этому рассказу не хватало, оттого он и залежался. Я перечитала рассказ, и сразу поняла: мистики не хватало, вот чего! Да и любовная линия избитая.

Вечером рассказываю подруге-соседке, которая уже со вчерашнего дня в курсе насчет оферты «три синопсиса», что именно три у меня и есть: готовый — с вампирами, и два надо сделать — по сценарию с колдовством и по рассказу о золотом «Ролексе», но туда надо добавить мистики и любви.

— Не люблю я эту мистику, — говорит подруга. — Но деньги неплохие. А тебе давно пора и потолок освежить, и обои. Открой-ка мне в компе про «Ролекс», я почитаю, а ты пока, пожалуйста, сама чайник поставь.

Поставила я чайник, подготовила чашки и заварку. Подруга из комнаты кричит:

— Прочитала! Открой про колдовство!

Открываю ей про колдовство, она читать начала и говорит сразу:

— Это я помню, про собаку, вернее, про кобеля. Как у богатой невесты жених загулял, и она пошла к колдуну, чтобы отвадить любовницу.

— Ну да, и жених превратился в мастифа к радости собственной мамочки. Теперь его не уведут у нее никакие девки.

Соседка машет рукой, перебивает:

— Я помню, помню! Богатой невесте не хватит силы любви, чтобы вернуть его в человека, а бедная любовница легко справится. И будут они с ней жить долго и…

Слышим, чайник на кухне засвистел. Я говорю:

— Ты все-таки просмотри хоть по диагонали, пожалуйста, а я пойду чай заварю.

Стали мы пить чай. Она молчит. Я не вытерпела и спрашиваю:

— Ну чего? Чего делать-то будем? Совсем не годится?

— Ты как хочешь, но и то, и то — уныло. Про кобеля еще ничего, только почему хорошей обязательно должна быть бедная девушка? Почему богатая — обязательно плохая? Давай, пусть у нас богатая будет хорошая.

— А бедная?

— Бедная… Пусть она уж не совсем бедная! И не совсем плохая. Нормальная. Учительница.

— Учительница? А что она преподает? Математику? Литературу?

— Биологию. А математику пусть преподает…

— Ее парень?

— Может быть. Но обязательно хороший. Вот! Он сначала ее парень, а потом в него влюбится богатая, и он тоже в нее влюбится. И все у них хорошо.

— А бедная? Она останется с богатым? Чтобы, как в «Женитьбе Бальзаминова»? Богатый тоже хороший?

— Не очень, раз превращается в кобеля. Нет, у учительницы просто будет другой хороший парень. Очень, очень хороший!

— Тоже учитель?

— Нет, ну куда столько учителей. Пусть он будет…

Подруга задумалась. Я сходу предложила:

— Агент по недвижимости? Риэлтор?

— Почему бы нет?

— Потому, что я забыла, что героиня в вампирах — риэлтор.

— Ну и что? Может, и хорошо, может, в вампирах они будут коллегами по работе.

— А учитель математики откуда свалится?

— Колдунья превратила его в собаку еще раньше, и никто не видит в нем человека, а богатая, которая пришла к колдунье, увидит и расколдует.

— Слушай, подруга, а у тебя уже получаются мистические сюжеты! Не люблю мистику, не люблю мистику…

— Подожди, а богатый-то кобель у нас с кем будет, когда расколдуется?

— Ни с кем.

— Так и останется собакой навсегда? Нет. Не хорошо. Нельзя.

— Станет человеком, не волнуйся. Девушку мы ему подберем, если захочешь. Лучше, давай, какой масти будет математик? Овчарка?

— Нет. Там уже есть овчарка из секретарши. Но собака все равно должна быть большая. Не люблю мелкоту.

— Я тоже не люблю. Сеттер? Борзая? Пудель? Лабрадор?

— Ой, только не пудель. Лабрадор… Ну, ничего, но не то. Какие еще есть породы?

— Спаниель?

— Нет, маловат. Надо побольше. Парень же хороший.

И тут я чувствую, что меня осеняет, но сомневаюсь, поэтому осторожно спрашиваю:

— А почему обязательно собака? Есть же другие животные.

— Какие? Лошади? Коровы? Как ты себе представляешь быка в квартире в Париже?

— Ладно. Давай, подумаем, какой наш математик внешне и по характеру. Что любит, чем увлекается?

— Женщинами! Он бард.

— Играет на гитаре?

— Это в Испании на гитаре. А в Париже на аккордеоне играют. Ты же сама давала мне слушать парижскую мюзет.

— Он высокий, тощий, но жилистый. Широкие плечи.

— Борода и усы.

— Терпеть не могу бороду!

— Ну и что? Это ж не для тебя парень, а для богатой. Может, ей нравится.

— Нет! Пусть он ее сбреет, чтобы ей понравиться.

— Сначала просто подстрижет и бороду, и волосы. Они у него за пять лет ниже колен отросли.

— Он пять лет зверем пробыл?

— Да! А его мамаша — вороной. Она к колдунье пошла, чтобы от него девок отвадить…

— Чтоб не котовал? — влезаю я.

— Ну, конечно, чтоб он только при ней был… Стоп! Я поняла, ты хочешь сделать его котом!

— По-твоему, слишком маленький зверек для хорошего парня?

Подруга развеселилась.

— Как же я сразу не сообразила, ты ведь жить не можешь без котов!

— Смотри, все складывается. Пять лет назад у математика и учительницы биологии дело шло к свадьбе, но мамаша пошла к колдунье…

— А, давай, пусть будет колдун! Надоели колдуньи. Он заколдует и парня, и мамашу, и поселится в их доме.

— В доме? Не в квартире?

— Конечно, пусть мамаша живет за городом в частном доме, ну, как наши друзья в Подпарижье. И колдун завладеет этим домом.

— Хорошо! — радуюсь я. — Пять лет математик-кот и мамаша-ворона проведут у колдуна, а невеста-биологиня будет считать, что он ее бросил. А богатый жених богатой героини тем временем сделает учительницу своей любовницей…

— Но он не собирается на ней жениться!

— Конечно, нет. Учительница это понимает, у нее заводится хороший парень, и когда в очередной раз к ней приходит богатый, она его выгоняет…

— А он забывает у нее свой «Ролекс»! — перебила подруга. — Поняла? Пока богатая героиня у колдуна, ее богатый жених — у учительницы. Две истории сливаются в одну.

— Хотелось бы сразу три, а не две…

Подруга замахала руками.

— Ну, придумаем потом. Какие сложности? А сейчас эти две друг в друга укладываются, как родные. — Она даже наглядно показала, как это происходит, сложив одну руку ковшиком и вставив щепотью туда другую. — Видишь? А отдельно к истории с часами мистику трудно привязать.

— Чего трудного? Часы волшебные или с каким-нибудь проклятьем. Не заведешь вовремя — помрешь, например.

— Лучше уж в них волшебство, чтобы мотаться туда-сюда во времени.

— Супер! То, что нужно! И никто ничего не помнит, что прежде было.

— Нет, пусть все-таки немножко помнят. Как сон или дежавю. Чтобы глупостей не наделали.

— А когда делать-то? Объем четыре листа, это страниц сто, не больше.

Затем по учебнику французского языка мы подобрали персонажам французские имена, поскольку мои исходники — рассказ и сценарий — были из русской жизни. А через пару дней я отправила редакторше два синопсиса.

Вскоре она позвонила:

— Приезжайте подписывать договор.

— Когда?

— Да хоть прямо сейчас. Хотя, знаете, зачем вам мотаться лишний раз? Послезавтра будет выплата. Просто телефонируйте мне завтра, когда определитесь с кассиром по времени.

Еще одной положительной особенностью «Амадеуса», явно продиктованной его немецкими корнями, было то, что выплату гонораров никогда не задерживали. Причем, кассир звонила накануне, сообщала сумму и обговаривала точное время. Я приезжала к этому времени, без каких либо ожиданий и очередей получала деньги и подписывала бумаги. Так и в этот раз кассир позвонила, мы договорились на завтра, на половину четвертого. Я позвонила редакторше и ей об этом сообщила.

Пятнадцать лет назад

На следующий день у меня самой было уже запланировано много беготни по городу. Когда занимаешься фрилансом, а это значит, что в любой момент может позвонить потенциальный заказчик и предложить работу, то все дела, требующие выхода из дому, стараешься объединить в один день. Это сейчас у всех есть мобильники, да не по одному, а пятнадцать лет назад они были роскошью или дорогим рабочим инструментом тех, кто в силу профессии постоянно в дороге. Первый мобильник появится у меня только в 2008-ом, а тогда в нем не было даже необходимости, потому что я работала, что называется, на дому. На удаленке, как теперь называется. Городской телефон и электронная почта — вполне достаточно.

Зимы пятнадцать лет назад отличались от нынешних градусов тоже минимум на пятнадцать с минусом. А в тот день была не только жуткая холодина, но еще и ветер, и снег с дождем. Как ни странно, но со своим набором деловых встреч и разъездов я управилась почти на час раньше, чем предполагала. Смотаться домой и перекусить я уже не успевала, а для прогулок не подходила погода, так что, я отправилась прямиком в «Амадеус». Даже если моя редакторша будет загружена и не сможет заняться со мной досрочно, все равно лучше провести время под крышей и в тепле.

Приезжаю, начинаю подниматься по лестнице. Здание старое, этажи высокие, лестничные пролеты просто гигантские. И мне уже дико жарко. Снимаю шляпу, разматываю шарф, но все от снега сырое, не сунешь в сумку. Еще и мокрый зонт. Несу все в руках.

Бухгалтерия была ниже этажом, чем сидела редакция. Может, зайти, думаю, по дороге? Но вдруг ждать придется под дверью, я ведь не к назначенному времени приехала. Стульев здесь в коридорах для посетителей нету, не госучреждение. Пойду-ка я лучше к редакторам, там разденусь, потому что, если сейчас пропотею, то потом выходить на улицу с мокрой спиной слишком рискованно.

Комната моей редакторши помещалась в другом конце коридора от основного входа на этаж, ближе к черной лестнице. В той же комнате вместе с ней сидел еще один коллега. Он был немец, но русским владел очень хорошо, даже писал по-русски очень милые детские сказки, он вообще знал много языков. Молодой, лет тридцать с небольшим, а по виду — просто долговязый студент-очкарик. Его стол, подоконник и стулья за спиной были завалены немецкими книжками, которые он постоянно читал и листал, подбирая стоящие для запуска в производство.

Пятнадцать лет, конечно, не пятьдесят, но все равно, большая часть всего стерлась в памяти. Остались лишь какие-то образы, ощущения, редко — яркое словечко, еще реже — фраза. Любой мемуар — это не стенограмма. Всего лишь некая реставрация, даже моделирование чего-то внятного и последовательного из кусочков, обрывков, выловленных из памяти. Воспоминание всегда очень субъективная вещь, очень личная. Один человек увидел, запомнил и рассказал так, другой — всегда иначе. Ведь недаром говаривал Антуан де Сент-Экзюпери: «В действительности все не так, как на самом деле».

Один и тот же человек в жизни и в описании даже самого тщательного биографа — все равно разные существа. Один — реальное лицо, другой — все равно как бы литературный персонаж. Поэтому не хочу употреблять настоящие имена живых людей, стану называть условно свою редакторшу — Дина, ее коллегу-немца — Генрих, а где возможно, постараюсь обойтись вообще без имени, тем более, если я его никогда не знала.

Итак, подхожу я к двери редакторов, а она заперта, хотя ключ снаружи торчит. В принципе, можно и войти, избавиться от пальто и шляпы, зонт устроить сушиться на пол и ждать внутри, но как-то неловко. Я бы лично не ощутила восторга, когда б кто-то без меня сушил зонт в моем кабинете. В бухгалтерию, что ли, спуститься? Нет уж, надо передохнуть. Лучше всего — перекурить на черной лестнице. Там можно и на подоконнике посидеть.

О чем болтают фрилансеры

Выхожу на черный ход, а у окна уже курят две какие-то тетки моего возраста, и одна оконная створка настежь распахнута. Снег так красиво по темному небу клубами, но внутрь ничего не залетает, сторона подветренная. Тем не менее, снимать пальто мне совсем расхотелось. По сравнению с коридорами, тут царила прямо-таки горная свежесть.

Киваю теткам из вежливости, пристраиваю на подоконник свои вещи, закуриваю и невольно слышу их разговор:

— … да ну, самое нудное — отсканировать каждую страницу. А уж сканы в текст перекинуть и через переводчик прогнать — фигня по времени.

— Ничего себе, до чего дошла техника! Я, конечно, чувствую, что перевод машинный, но вот откуда берется текст исходника в электронном виде…

— Из сканера! — перебивает собеседницу продвинутая новаторша. — Оплата, конечно, как в любом бюро переводов, зато «в белую», и объем-то какой! Мы с мужем, он у меня айтишник, наловчились — до пяти книжек за неделю!

— Ой, слушай… Прям не верится. Вот бы раньше знать.

— Ну так. Ноу-хау!

— И ты, что, после переводчика ничего не правишь?

— Даже не читаю. Мне не платят за рерайт.

— Я бы делала и то, и другое. Тут рерайт очень легкий, не то, что в «Панораме». Там и место действия измени, и имена, и треть текста — на новый из головы, а тут — только тупо сократить и более ли менее отредактировать. 3,5 у.е. за перевод плюс 2,5 у.е. за рерайт, это же… Больше 500 у.е. за книжку!

Новаторша отмахивается рукой, под монолог рерайтицы закурив новую сигарету:

— Не грузи! Математик… У тебя рерайт одной книжки тут сколько по времени?

— Когда как.

— Но не меньше недели?

— Ты что! Недели две-три, когда по формату совпадает, а то и месяц, если много сокращения. Иногда ведь даже персонажей надо убирать, значит, сцены с ними — переписывать. А я вообще-то работаю по трудовой, рерайтом только подхалтуриваю.

— Видишь, даже если ты будешь подхалтуривать 3,5 плюс 2,5, у тебя на книжку в среднем три недели по-любому уйдет. Пятьсот за три недели тоже не фигово. А у меня в неделю за пять книжек — около четырехсот, соответственно, за три недели…

— Тысяча двести! — вскрикивает рерайтица и тоже закуривает по новой.

— Ну, поменьше, примерно тысяча «грязными», в смысле, без налогов. По-любому, вдвое больше.

— Был бы английский, я бы точно 3,5 плюс 2,5 работала безо всякого подстрочника.

— У, английский! Мы бы с мужем таких книжек и по семь, да что там, и по десять бы шуровали в неделю. А с немецким голову сломаешь, пока разберешься, не пропустили ли чего на сканере, не перескочили ли потом страницы.

— Да ну, хуже китайского, — хмыкает рерайтица и поглядывает на меня, как бы приглашая к беседе. — Там иероглифы, и сразу ясно, что не понять, а тут — буквы английские, кажется, прочтешь легко, но как бы ни так!

— Да жуть, — соглашается новаторша и говорит, обращаясь именно ко мне: — Кто его вообще знает, этот немецкий?

— Я знаю, — говорю я и не могу удержаться, чтобы не хмыкнуть, потому что они обе замерли и смотрят на меня, как на привидение.

Выкидываю окурок в урну, достаю сигареты и зажигалку, снова закуриваю, а они на меня всё так же молча смотрят. Мне ужасно смешно, но я только улыбаюсь и держу паузу, потому что занятно, что будет дальше.

— Ну и сколько тебе платят? — первой выныривает из тишины новаторша.

— Семь с половиной за перевод. За авторский текст пообещали десять. — Мне ведь тоже охота повыпендриваться.

— Семь с половиной? — округляет глаза новаторша. — Ну ни фига себе! Это ж на полтора у.е. больше, чем за подстрочник с рерайтом!

— 800 за четыре авторских листа! — одновременно с новаторшей взвизгивает рерайтица, делает затяжку и вдруг громко кашляет, видимо, от волнения дым попал не туда.

Новаторша заботливо гладит ее по спине, забирает недокуренную сигарету и выкидывает в урну.

— Кончай курить. Дым уже из ушей.

Она оборачивается ко мне, явно намереваясь что-то сказать, но тут двери из коридора распахиваются и на лестничной площадке со словами:

— Можно с вами? — появляется еще одна особа женского полу в мокрой с улицы одежде, но значительно моложе нас всех.

— Заходи, — говорит новаторша. — А ты кто?

— В смысле? — Новенькая явно сбита с толку.

— Ну, я — переводчик, — представляется новаторша. — Это вот — рерайтер, а это…

— А! Я поняла! — радуется новенькая, перебивая новаторшу. — Я корректор. Вы, что, все тоже за деньгами? Кассира ждете, которая с главбухом в пробке? Я тоже в автобусе по пробкам полтора часа! Какие-то четыре голимые остановки! Полтора часа! Ну и погодка! Жесть! Как бабуля скажет, собаку на улицу не…

— Да остановись ты! Тараторка. Не части, — оборвала ее новаторша. — Лучше скажи, сколько тебе платят за страницу?

— А что? — Тараторка гордо выпрямилась и посмотрела на новаторшу сверху вниз. — Какое вам дело? Это конфиденциальная информация.

От ее позы и тона не рассмеяться было просто не возможно, что мы, все три тетки, и сделали. Девчонка расширила глаза, забегала ими по нашим лицам, сутулясь и пятясь к двери.

— Что я вам такого сказала? Почему вы надо мной смеетесь? — В ее голоске явно слышались слезы, да и глаза мокро заблестели. — Корректор — крутая профессия!

— Крутая, крутая, никто и не спорит. — Новаторша стала гладить ее по рукавам влажного пуховика, заглядывая в глаза. — Успокойся. Ты чего?

Рерайтица протянула ей сигареты.

— Ты курить хотела. Вот, возьми.

— Не надо. У меня есть свои.

— Никто над тобой не смеется, — продолжила новаторша. — Это мы анекдоты травили перед твоим приходом. Ведь, правда? — И посмотрела на меня.

— Ну да, — как можно искренне подтвердила я. — Анекдоты.

— А тогда, — девушка резко отстранилась от новаторши и показала на нее: — Почему она… В смысле, почему вы спрашиваете, сколько мне платят? Какое вы имеете право?

Мы, три тетки, переглянулись, но приступ смеха сдержали. Девушка шагнула в сторону, достала сигареты и закурила, отвернувшись от нас к окну.

— Ну вот чего ты к девочке пристала? — сказала новаторше рерайтица. — И так ясно. — Она кивнула в мою сторону. — Из ее семи с половиной вычитаем твои три с половиной и мои две с половиной. Полторы на корректуру и остается.

Новаторша замотала головой.

— Не. Мало. Не может корректор меньше рерайтера получать. Нужно вычитать семь с половиной из десятки.

— Две с половиной? — уточнила рерайтица. — Столько же, как и я?

— Да полторы мне платят. Полторы! — громко, но через плечо произнесла девушка, и, обернувшись, добавила: — Спасибо, буду знать, что рерайт здесь по два пятьдесят, а я-то им за полторашку… Я ж не знала! Жесть… Я-то думала, что, как в «Панораме». По полтора — ведь та же самая тысяча за лист. Только там рерайтера называют переводчиком, а здесь — корректором. Жесть…

Мне захотелось ее утешить, и я сообщила:

— Авторов в «Панораме» тоже называют переводчиком в выходных данных. Платят сначала столько же, но после третьего романа начинают каждый раз понемножку прибавлять, по сотенке.

— А в договоре пишут как?

Она заинтересовалась, остальные — тоже. Я уже жалела, что сболтнула лишнее. Но куда теперь денешься?

— В договоре пишут автором, указывают авторский псевдоним.

— И вы пишете за гроши?

— Ага.

— Ха! Я б не стала, — заявила новаторша. — Время тратить на «Пилораму».

— А я бы стала, — со вздохом проговорила рерайтица. — Хоть в «Пилораме» бы напечататься. Хоть раз в жизни. Хоть одну книжку.

— Ну и напиши, если деньги лишние! — Новаторша передернула плечами.

Словно, не слыша ее, рерайтица продолжала, глядя на бурю за окном.

— В серьезные издательства все равно не возьмут с улицы да в таком возрасте. Я много раз начинала…

— Не получается? — сочувственно предположила девушка. — По времени или вообще?

Рерайтица обернулась к ней и спросила так, будто они были здесь совсем одни:

— А у тебя получается?

— Я специально в литинституте учусь. На втором курсе. Просто живу в общаге и никаких связей. А я такой делаю рерайт, ни один автор в жизни не подкопается! Его текст скорее примут за плагиат лажовый, чем мой! Я этим амадениусам устрою! Будут мне больше всех рерайтеров платить! Жесть!

Рерайтица от таких слов явно вернулась в реальность. Она посмотрела на меня. Грустная улыбка. Конечно, она права, что тут понимаю ее только я.

— Рерайт у меня самой, что надо, — заверила она девушку. — Я тебя спрашиваю, получается у тебя собственные романы до конца писать?

Но мы уже этого не узнали, потому что снизу на лестнице появилась кассирша и, запрокинув голову, спросила:

— Кто тут на два часа за гонораром?

— Я! Я! — завопила девушка и понеслась вниз.

— Может, и мы потихоньку пойдем? — предложила рерайтица. — Я на два пятнадцать.

— Я на два тридцать, — сообщила новаторша, взяла рерайтицу под руку и кивнула в сторону моих вещей на подоконнике. — Забирай свои манатки и айда.

— Да я на половину четвертого.

Новаторша удивленно повела бровью.

— А чего так рано подгребла?

— Договор пришла подписывать. — Я ринулась к своей сумке.

— Она ж говорила, что авторский договор ей дают по десятке за страницу, — напомнила новаторше рерайтица.

— Вышла перекурить, пока редактор формы на меня заполняет, ну и зависла тут с вами. — Врала я веселым голосом, запихивая в сумку подсохший шарф: — Она, небось, меня потеряла.

— А чего вещи не оставила у редакторов?

И тут очень вовремя из двери в коридор выглянула моя Дина, приветственно покивала всем и поманила меня рукой.

— Привет! Так и знала, что вы здесь! Пойдем, пойдем. День сегодня ненормальный какой-то. И часы у меня встали, и вообще.

Договор, золото и игры часов

Я подхватила свои вещи и поспешила убраться. Дверь на лестницу за нами захлопнулась.

— Вы уж извините, что заставили вас ждать, — Дина почему-то извинялась. — Деньги-то уже получили?

— Нет. Я ведь на половину четвертого.

— Так давно пятый час. Тоже выпали из времени?

Она показала мне часы на своей руке. Почти двадцать минут пятого. Мои часы были под рукавом пальто да еще и под двумя кофтами, а руки заняты сумкой, зонтом и шляпой — не подобраться.

— Пожалуй, — в тон Дине соглашаюсь я, прикидывая в уме, что, если я пришла сюда в половине третьего, а сейчас пять, значит, прокурила я на лестнице почти два часа. Как-то слишком долго… — Но выпала-то, в основном, бухгалтерия. Кассир с главбухом в пробке застряли из-за этой погоды, когда ездили в банк. Деньги начали выдавать буквально пару минут назад. Так что, до меня не скоро дойдет очередь.

— С ума сойти! — Дина распахнула передо мной дверь в комнату. — Ну и денек! Бухгалтерия в пробке, часы встали. Еще и мой муж ключи дома забыл. Генрих, представляешь, бухгалтерия в пробке застряла! Только что начали выдавать внештатникам.

За своим, заваленным книжками столом, среди которых едва помещались монитор и клавиатура, и где-то прятался телефон, сидел Генрих, как обычно, погруженный в чтение. Я поздоровалась с ним, он ответил, взмахнув рукой, сказал Дине:

— Это специально для тебя, чтобы ты автора не потеряла, — подмигнул мне и опять нырнул в очередной пакет-бук.

— Вы зонт-то раскройте, поставьте, пусть сохнет. Как вы его еще не сломали по такой погодке, — приглушенно говорила Дина, пока я разбиралась с зонтом и раздевалась. — Вы уж извините, что такая ерунда вышла с нашей дверью…

Освободив руки, я смогла добраться до своих часов. Они показывали начало шестого, а не пятого, как только что я видела на часах Дины. Иначе бы я точно спросила, что произошло с дверью, но от растерянности не могла вымолвить ни слова.

— …я же вас жду, как договорились, — продолжала Дина, — и вдруг по часам на мониторе понимаю, что пора бы вам уже быть, а мои часы стоят. Наверное, от снега намокли. Я раздетая выскакивала на улицу. Муж ключи от дома забыл. Так быстрее, чем выписывать ему пропуск. Я выправила на часах время, завожу, и тут в дверь стук. Думаю, вы. Кричу: «Заходите! Открыто»! А мне он, — она показала на Генриха, — из-за двери: «Сама открывай! С кем ты там уединяешься»? — «Ни с кем», — отвечаю и скорей к двери. Дергаю ручку, дергаю, никакого впечатления!

Тут Генрих громко хмыкает и отвлекается от чтения:

— Конечно, если она на ключ заперта. Я тебе сто раз говорил, не оставляй ключ снаружи в двери, рано или поздно шутник найдется и нас затюремит.

От его словечка я тоже хмыкаю и интересуюсь:

— Что, и ключ пропал?

— Не совсем, — говорит Генрих. — Мы его потом нашли под дверью. А сначала я был вынужден за запасным к вахтерам сбегать. Зато потом я угадал, что вас искать…

— Вот и нет! Это я угадала. Ты же не куришь.

— Что искать нужно! А не где. Вечно не дашь договорить!

— Ну, извини. Поторопилась.

— И твои часы ни от какого снега остановились, а от твоей спешки. Ты точно крутила стрелки назад.

— Ну и что? Так быстрее.

— Так часы ломаются. Это все знают. Вот вы, пожалуйста, скажите, — обратился он ко мне: — Когда сегодня вы переводили часы на зимнее время, вы стрелки перекрутили на двадцать три часа вперед или на час назад?

Они оба уставились на меня в поисках поддержки.

— Если честно, то я их вообще не переводила. — Я подняла руку и показала обоим циферблат своих часов. — Я вообще забыла, что сегодня первое декабря.

Мы все рассмеялись. Я испытывала огромное облегчение.

— Нормуль, — подытожила Дина. — Забыть дату выплаты!

Забегая вперед, скажу, что когда я вспоминала и записывала события того дня, остановились часы на полке одного из моих книжных шкафов. Без четверти час, точнее без тринадцати минут. Ничего особенного, просто села батарейка.

Устраиваемся за столом Дины, протягиваю ей паспорт, она вбивает данные в форму договора, доходит до названия будущего романа и спрашивает:

— С какого будем начинать? С вампирского или про кота?

— Да с какого хотите.

— А вы придумали нормальные названия?

— Нет. Вы ничего мне не говорили.

— Ох, забыла! Совсем память стала никуда.

— Бросьте. Ну, забыли и забыли. Эти-то названия чем не годятся? Я же вам на выбор написала по несколько штук.

— «Сила любви», «Мой любимый стоматолог» — это для сопливых лав-стори.

— Приключения или похождения золотого «Ролекса» совсем не для лав-стори.

— «Ролекс» вообще упоминать нельзя! Это марка часов, откровенная реклама. Был бы их изготовитель нашим спонсором или инвестором, другое дело. Просто золотые часы некой несуществующей фирмы. А реальные часовщики, если рекламы хотят, пусть платят.

— «Кошачий язык».

— Ну, для подзаголовка сгодится, как бы интрига: часы и кошки, что общего? Но название нужно позначительнее, чтоб пробивало. У нас серия «Готика», все-таки.

— Ой, ну какая разница? «Сила любви». Рабочее название. Мы так и в заказе написали.

— Хорошо, что напомнили! Он же у нас не подписан. Сейчас открою, надо сразу выправить, пока вы здесь, чтобы все подписали.

Заказ мы составляли по электронке, и я никак не ожидала столь трепетного отношения к авторскому договору по сравнению с упрощенной договорной процедурой переводов.

— Да я и так подпишу. С рабочим названием. Буду писать роман, само придет название.

— Вам — придет, а мне — кучу бумаг заполнять. И сейчас, и потом. И каждый раз мне забивать новое название с указанием, что рабочее было такое-то. Еще и формы переформатировать, чтобы два названия уместилось. Вы что! Знаете, какой гемор…

— Ладно, ладно, Дина. Не расстраивайтесь. Как вам: «Тайна золотых часов»?

— Уже лучше. Золото, золотой — всегда приятно. Но не то. Не цепляет.

— «Золотая тайна часов» или просто «Золотая тайна».

— Не, не годится. Если бы они клады искали, сокровища, золотой прииск, тогда еще как-то. Но тут и близко нет.

— Золото, золото…

— Ага, золото инков, золото предков… — перебирала Дина. — Как же я забыла вам вчера сказать про название, сейчас бы уже давно все заполнили. Золото, золото… Что вообще бывает связано с золотом?

— Царь Мидас, — неожиданно громко произносит Генрих.

— Золото Мидаса? — задумчиво тянет Дина и обращается к нему: — Ты ведь тоже читал синопсис. Откуда там царь Мидас?

Генрих хмыкает и пожимает плечами:

— Ты же сама спросила, что связано с золотом, вот, я ответил.

Я обвожу их обоих глазами и провозглашаю:

— «Часы Мидаса»! Они сделаны из золота, которое у Мидаса получалось из всего. И поэтому магические.

— А что? Нормуль, — довольно говорит Дина и стучит по клавишам. — Для умников — ассоциация с античностью. Остальные решат, что Мидас — крутая готическая часовая фирма. Срок пишем какой? Два месяца, как обычно? Или все-таки, три? Авторская работа.

— Двух хватит, — говорю я, и мне ужасно хочется поделиться с ними радостью, что именно такой «крутой» подноготной часов мне и не доставало для убедительности их волшебной силы.

Но тут дверь резко распахивается, будто ее пнули ногой, и в комнату заходит кто-то из управленцев с огромной стопой папок, которую держит на двух руках. Прямо этой стопой сметает бумаги с края дининого стола и на освободившееся место бухает свои сокровища, только что не мне на голову.

Дина возмущается:

— Дайте мне с автором закончить!

— Дел-то на полчаса. Подождет твой автор. И что у вас вечно за помойка! Стула нет ни одного свободного. Еще и зонт, как в магазине…

Генрих торопливо, прямо на пол, скидывает книжки с одного из стульев, а Дина виновато смотрит на меня.

— Вообще-то мне надо в бухгалтерию, — говорю я, встаю, убираю зонт в сумку и ухожу.

Когда я вернулась, они все втроем сидели вокруг стола моей редакторши, склонившись над раскрытыми папками. Дина подняла голову и развела руками. Генрих тоже обернулся и повторил ее жест. Получасом тут не пахло, а я была просто безумно усталая, еще и не ела с самого утра. Я выразительно махнула рукой в ответ, дескать, все понимаю. Одеваюсь, говорю:

— Созвонимся. Спасибо. До свидания.

Ухожу, но решаю все-таки перекурить на дорожку, чтоб хоть как-то перебить голод. Располагаюсь у знакомого подоконника на черной лестнице, достаю сигареты, зажигалку и слышу из коридора: топ-топ-топ. Дверь открывается. Запыхавшаяся Дина тоже с сигаретами и зажигалкой в руках.

— Ну, у нас с вами и связь!

— На том же месте, в тот же час, — отвечаю я, и мы закуриваем.

— Ох, хоть на перекур выпустили эти трудоголики! Ну и денек…

— Бывает. Зато, смотрите, на улице снег кончился. А вы не замерзнете? Может, закрыть окно?

— Я сама. — Она занялась створками. — Замерзну вряд ли. Из меня от этих мужиков прямо пар валит. Лишь бы не продуло. Мне болеть нельзя. У меня муж с лета работу найти не может.

— Зато сидит с ребенком?

— Если бы… А, ладно. Слушайте, что делать с вашим договором? Может, я его назло им распечатаю, вернетесь, подпишите? Или сюда вынесу? Не ехать же вам завтра опять? Тратить полдня. Могли бы уже начать писать.

— Да что вы переживаете? Я и так начну писать. Будет у меня очередная беготня по городу, тогда и к вам заскочу. И этот сделаем, и про вампиров.

— Про вампиров, там тоже название нужно менять. — Она задумалась, сделала пару затяжек почти до фильтра, бросила окурок в урну. — Нет, все-таки, пожалуйста, подождите меня здесь. Я быстро! Пожалуйста, пожалуйста!

— Может, все-таки, не сегодня? — Я страшно жалела, что сразу не ушла из здания. — Ну что вы будете злить начальство распечаткой? — Это получилось уже ей вслед.

Пришлось опять открывать окно, ждать и курить еще.

Дина прибежала с листами, и я, не читая, стала подписывать их подряд на подоконнике. Ей это не понравилось:

— А вдруг там что-нибудь не так? Лучше прочитайте, я переделаю, пока вы здесь, это не долго!..

Зима, вечер, седьмой час. Первый и последний раз я ела часов в десять. Визиты в разные бюро переводов в разных же концах города, холод и снег с дождем, тяжелая теплая одежда, огромный перекур под беседу с нервными тетками, напряг с придумыванием названия, топ-менеджер, который выставляет за дверь, очередь в кассу, подписание кучи листов документации, ну да, получение денег, это, конечно, приятно, в конце концов. Но… Вы бы смогли после этого всего читать на лестнице договор из нескольких страниц и десятым шрифтом? Вот и я — нет.

Самым разумным было бы просто забрать распечатку с собой и почитать дома. Но тогда мозгов у меня на это уже не хватило, а Дина не предложила. Не из лукавства, я абсолютно в этом уверена. Просто денек у каждой из нас выдался такой.

Сдача работы

«Часы Мидаса» я написала очень быстро, меньше, чем за три недели. Звоню, чтобы определиться. Трубку снимает Генрих. Выясняется, что моя «готическая» Дина в отпуске, будет не раньше середины декабря. Он удивляется, что я так быстро сработала, и утешает:

— Не расстраивайтесь, если привезете завтра, то в ближайшую выплату успеваете. Сдадите напрямую выпускающему редактору. Я закажу вам пропуск.

Приезжаю на следующий день, идем с ним к выпускающему редактору. Она сидит одна в своей комнате, разговаривает по телефону. Мы заходим. Она прикрывает трубку рукой и вопросительно на нас смотрит. Генрих кивает на меня и начинает объяснять:

— Вот наш автор, принесла готовый текст в серию «Готика», а вы же знаете, что куратор серии…

Выпускающая, не дожидаясь конца его фразы, понимающе машет головой и обращается ко мне:

— Да, да, давайте. Дискету подписали? Формуляр для художников там есть?

— Конечно, конечно. — Я киваю и протягиваю ей дискету.

Она берет дискету, вертит ее в руке, как игрушку, между пальцами, и говорит кому-то на том конце провода:

— Ой, простите, не расслышала, что вы сказали? Ну, да, да, естественно…

Генрих выразительно смотрит на меня и направляется к двери. Я иду за ним, и уже в коридоре он говорит с улыбкой:

— Вот видите, все в порядке. В выплату попадаете.

— А она мою дискету не потеряет? Может, на всякий случай, прислать текст еще и на вашу почту?

— Говорю же вам, что все в порядке. Считайте, что авторский гонорар у вас уже в кармане.

Действительно, в ближайшую выплату я получила на двести у.е. больше, чем обычно за переводы. Моя Дина все еще была в отпуске, поэтому договор на роман про вампиров по-прежнему висел в воздухе. Но к тому времени я уже начала его писать, рассчитывая закончить к возвращению Дины «в строй». Договор ведь можно оформить и на готовый текст, тем более что январской выплаты не стоит ждать раньше второй половинным месяца, а, может, и до февраля. Но жить-то спокойнее, когда есть, так сказать, «заначка».

Однако после отпуска Дина взяла больничный по уходу за ребенком. Потом были те самые пресловутые новогодние каникулы, а затем она ушла в отпуск за свой счет. Новых заказов на перевод от «Амадеуса» мне не поступало то ли по причине дининого отсутствия, то ли потому, что издательству выгоднее более дешевая, чем я, рабочая сил. Экономия в полтора у.е. со страницы — огромные деньги в масштабах издательства.

Я занималась другими проектами и даже не звонила в «Амадеус». Нужна буду — сами найдут. У меня был случай в эпоху изменения московских телефонных номеров, когда в одной редакции так по мне заскучали, что прислали телеграмму-молнию.

Банный день

В конце июля 2006 года «Амадеус» напомнил о себе оригинальным, надо признаться, образом. В июле в моем доме обычно отключают горячую воду, потому я и точно запомнила. Тогда отключали надолго: на три недели. Все друг к другу мыться ездили в другие районы, когда уже сил не было бегать с чайниками и тазами. Звоню я одной подруге, с которой мы всегда совершали сей банный обмен, чтобы договориться о визите. А она сходу так радостно безо всякого «здрасьте» или «привет»:

— Ну, надо же! Телепатия какая-то! Я как раз к телефону иду, чтобы тебе звонить, тяну руку к трубке, а тут ты сама!

— Я вообще-то напроситься бы к тебе завтра помыться…

— Приезжай! Прямо сейчас! У меня для тебя такой сюрприз!

— Какой?

— А вот не скажу, раз ты первая позвонила. Приедешь — узнаешь. Встречаемся у метро!

Я ей объясняю, что сегодня — никак, что должна обязательно доделать одну работу, чтобы завтра устроить выходной, и если она сможет завтра меня принять, то я не буду искать себе другую «баню».

Подруга еще немного понастаивала, а потом говорит:

— Ладно. Тогда сама еще раз туда схожу, а то завтра вдруг уже не будет.

— Куда сходишь? Чего не будет?

И она рассказывает, что в киоске по дороге от метро домой купила «Часы Мидаса» Натали де Рамон. И что ей хотелось бы встретиться со мной именно сегодня и именно у метро, чтобы я сама увидела в том киоске свой роман. Но раз уж я сегодня никак, то она прямо сейчас туда пойдет опять и купит все экземпляры, сколько есть в том киоске, потому что ни в каких других киосках этого журнала уже нет, а она во всех спрашивала.

Вроде бы нормальное предложение подруги, я бы тоже так сделала, будь это ее творение. Но штука в том, что у этой моей подруги из-за диабета всего одна нога, и она ходит на протезе. Лишняя нагрузка на остаток ноги, понятно, не на пользу. К тому же, приходя с улицы, она первым делом отстегивает протез и лечит результаты его воздействия. Соответственно, чтобы снова идти из дому, ей придется опять надевать протез, причем на свежие мозоли и ссадины. А характер у нее такой, что если уж она что решила, то противиться бессмысленно.

— Раз такое дело, — говорю, — бросаю работу. Завтра добью.

— Встречаемся через сколько?

— Ты, пожалуйста, лучше свари картошки, что ли, к моему приходу. А то я еще не ела с утра. Я сама этот киоск найду и вина, и куру-гриль по дороге куплю. Надо же отметить.

— Не хочешь встречаться? Вместе бы вино выбрали.

— Ты же знаешь, что я не люблю встречаться. Вечно опаздываю.

— Ты курицу-то не покупай. У меня мясо есть. Я сделаю в горшочках, как ты любишь.

— Обожаю твое мясо в горшочках!

Купила я журналов аж восемь штук, вина, красной рыбы, помидоров, огурцов, зелени — торт и сладкие фрукты нельзя же при диабете, — намылась, мы попраздновали, а журнал даже не открывали. Некогда было: мы давно не виделись, а я приехала уже в восьмом часу, пока намылась, пока поели, уже и одиннадцать. Домой надо двигать, пока не очень поздно.

Похихикали, конечно, что героиня на обложке напоминает меня, если губы ботексом подкачать. И немного смущал подзаголовок: «Отсчитывая жизнь». Вроде бы мы с Диной забивали в форму какой-то другой, впрочем, для «Готики» этот вполне уместен.

Двинулась я домой и в метро, хоть и ехать-то всего три остановки, не вытерпела: лезу в сумку к журналам, а, они как-то лежали так, что вытащила я один задней стороной обложки к себе.

Читаю, и очень мне странно. Текст для оборота обложки, то есть анонс, я писала сама, такие были требования, а тут ну не мой текст, вот не мой, и все. Конечно с того времени, когда я писала, считай, полгода прошло, не упомнишь всего, но, как угодно, не могла я этого написать: не мой ритм, слова не мои. Слова как слова, но такими словами я обычно не пользуюсь, а уж если и пользуюсь, то не в таких сочетаниях. Думаю, ладно, наверное, я просто забыла написать анонс, либо, когда формуляр собирала, забыла его туда вставить, и для редакции было быстрее написать самим, чем со мной связываться. Хотя, как-то уж коряво слишком для моей редакторши. Так ее же всю зиму не было на работе! Выходит, книжку к печати готовил кто-то другой?

Переворачиваю я журнал титулом вверх, открываю, но не успеваю ничего прочесть, как в вагоне гаснет свет. В соседних — горит, а в этом — нет. Что ж, засунула я журнал в сумку обратно, в потемках доехала до своей станции, вышла из вагона. Двери за мной закрываются, и свет в вагоне зажигается…

Лирика и опытный автор

Иду я от метро домой. Время такое, ни автобуса, ни трамвая не дождешься, да и вообще я люблю ходить пешком. Страшновато, конечно, идти по темноте, но темнота летняя, приятная, ободряющая, и легкость в организме после «бани». Иду я и думаю, а вдруг моя Дина там больше не работает? Иначе бы она мне позвонила, сообщила, что моя работа уже вышла. Стоп! Я же сама после того случая не захотела ничего знать ни о своих работах, ни забирать авторские, ни покупать по оптовой цене, ни вообще видеть.

Случай был такой. Когда в начале 2006-го года вышел в свет один из переведенных мною романчиков, Дина позвонила мне, сказала, что он уже на прилавках, и я могу приехать за авторскими экземплярами. Я спросила, можно ли выкупить пачку, потому что все свои книжки — переводные, авторские, редактированные — я люблю по возможности дарить своим близким. Лучший подарок по поводу и без оного.

Она сказала, что может заказать для меня хоть пачку, хоть десять, но мне нужно будет самой за ними поехать то ли на склад, то ли в типографию, сейчас уже не помню, куда-то в область, либо подождать недельку, тогда она сможет договориться, чтобы все привезли в редакцию, и ехать мне в область не придется. Понятно, что устроил меня второй вариант.

В киосках цена журналов — пятнадцать рублей, оптом — еще дешевле, так что, заказала я две пачки штук по двадцать пять или даже больше, точнее не вспомню. Спрашиваю Дину, как быть с деньгами, может, подвезти ей завтра? Она говорит:

— Не переживайте, я за вас заплачу, не велика сумма. Приедете забирать, рассчитаемся. Сумку, главное, захватите такую, чтобы было удобно нести ценный груз. Вам ведь еще авторские экземпляры полагаются.

Через какое-то время я приехала за ценным грузом, а он, правда основательный, и хорошо, что я послушалась, позаботилась о сумке. Конечно, первым делом я порассматривала журнальчик, прочитала на обороте анонс и сразу вспомнила эту лав-стори, которую переводила месяца три назад.

— Вполне симпатично за такую цену, — говорю. — Только название, вроде, было другое у этой истории?

Дина смеется и разводит руками.

— Вполне возможно. А чем оно вам не нравится?

— Да нет, название, как название. Просто немножко неожиданно. Когда вы звонили, я решила, что вышла другая книжка. А эту я совсем недавно переводила.

— Не хотите выкупать?

Тут уж засмеялась я.

— Ну что вы! Хочу, хочу! У меня давно запас подарков не обновлялся.

На обратном пути я попала в час пик и, в общем-то, помыкалась с объемной ношей. Но на автобусной остановке обнаруживаю вдруг свою подругу-соседку, которая едет домой с работы. Понятно, вдвоем легче нести, так что, мы запросто навестили ближайший к дому магазин. Потом мы попраздновали пивом, пирожными и зефиром, и она забрала журнал.

Но на следующий день вечером она приносит этот журнал и с обидой говорит:

— Могла бы и предупредить. Знаешь, забери! У меня дети еще вдруг прочтут. Что они о тебе подумают? Вот уж не предполагала, что ты могла переводить порно.

У меня прямо челюсть отпала. Эту книжку я переводила недавно и достаточно хорошо помнила.

— Где ты тут нашла порно? Очень лирическая и единственная эротическая сцена!

— Единственная? Да этой «лирики» тут пять штук! Порнуха на порнухе!

— Не может быть…

Она перелистывает журнал и мне эту «лирику» показывает. Меня аж затрясло. Мало того, что «лирика» вставлена в таких местах сюжета, где здоровому человеку и мысли о ней не могло явиться, так еще и действительно откровенная непристойщина, правда, хоть без мата.

Прямо с утра звоню Дине.

— Ну вы меня удивляете, — с улыбкой в голосе говорит она. — Кто же будет читать лав-стори, если там нет эротики?

— Это не эротика! Это порно!

— Ой, да бросьте. Нормальная эротика, ну да, поэнергичнее, не розовые сопли. Посовременнее. Убедительнее. У нас даже человек специальный есть, который пишет эти сцены. Едва уговорили. Очень опытный автор.

Она болтает и болтает в таком духе. Я бешусь, но терплю. Потом все-таки не выдерживаю:

— Извините, что перебиваю. Вы могли бы и предупредить, что…

— Ой, да что вы переживаете! — перебивает уже она. — В выходных данных есть ваша фамилия? Нет. А моя есть. И я не переживаю. Это работа. К этой серии я вообще не имею отношения. Я курирую «Готику».

— Туда тоже опытный автор вписывает убедительную эротику?

— Какая вам разница?

Я не знала, что сказать, и уже ругала себя за звонок.

— Вот видите, — после паузы первой заговорила она. — Никакой. Извините, мне надо идти. Созвонимся. Пока-пока!

После этого разговора я была уверена, что она уже не позвонит никогда. Я ведь, похоже, собственными руками лишила себя работы. Однако наше сотрудничество продолжилось и даже с выгодой для меня. Дина стала давать мне на перевод только книжки про детектива-экстрасенса, с которыми работы было гораздо меньше, чем с лав-стори, требовавшими сокращения.

Обе пачки порнушных журналов, так и распаковывая, вместе с авторскими экземплярами я унесла на помойку. Кидать их в мусорный контейнер было ужасно жалко. Даже не потому, что журналы стоили мне денег, и не потому, что тяжело было тащить их из редакции. Мне вообще всегда ужасно жалко выкидывать печатные изделия. Я же знаю, скольким людям и как приходится работать, чтобы они появились на свет. И деревья, из которых бумага, тоже ведь не вернешь в лес.

Когда в следующий раз Дина сообщила мне, что вышла очередная книжка из моих переводных, тоже лав-стори, я отказалась от авторских экземпляров и попросила ее больше мне никогда ни о чем таком не говорить. Так что, вполне логично, что она не позвонила и не сказала, что «Часы Мидаса» вышли в свет. Да, но то были переводы, а сейчас — авторский текст! Могла бы и позвонить, вон как носилась с договором. Но что, если тот самый опытный автор, спец по убедительной эротике, поработал и здесь? Кто-то же точно поработал над анонсом и подзаголовком.

Профи и супер-профи

Вот с такими настроениями и опасениями я вернулась домой. Тут самое место для фразы в традициях готического романа: «Близилась полночь» или «Часы на башне пробили полночь». От подруги я ушла после одиннадцати, добираться от нее минут сорок, так что домой я попала действительно примерно в двенадцать ночи.

Однако, как мы уже говорили: «В действительности все не так, как на самом деле». Зимнее и летнее время в нашей стране отменили лишь пару лет назад, а в те годы полночь по летнему времени соответствовала одиннадцати вечера по-зимнему. Еще надо учитывать, что время в нашей стране декретное, то есть на минус час отличается от астрономического. Таким образом, летняя полночь наступала тогда в десять часов вечера по астрономическому времени, кстати, сейчас, после отмены перекручивания стрелок часов дважды в год, наступает по астрономическому — в одиннадцать.

Спокон веков все сверхъестественное непременно должно быть в полночь. И вот как с этим временным переходом справляются сверхъестественные сущности? Не обращают внимания и живут по астрономическим часам? Или все-таки тоже как-то приспосабливаются, крутят какие-то виртуальные стрелки, чтобы именно полночь оставалась самым, что ни на есть, сакральным временем «Ч»?

Карета ведь превращается в тыкву обязательно в полночь. Но у меня не было кареты, а если бы и была, то все равно я вернулась домой вовремя, и никто бы не увидел никакой тыквы. Единственное превращение, на какое я могла надеяться, что текст, если с ним случилось то же, что с анонсом, вернется в полночь в свой изначальный вид.

Я раскрыла журнал и начала читать. Первая же фраза была чужой. Любой автор знает, насколько важна первая фраза. Она задает настроение, общий настрой. Зачастую быстрее и легче написать весь роман, чем сложить эту самую первую фразу. Читаю дальше. Вроде бы мои слова, но что-то с ними не так. Потом опять явно не мое. Затем как бы мое все-таки? Или снова не очень?

Мой гран-ами — не путать с лавером! — телекритик и тележурналист всегда советовал почитать себя, когда паршиво. Безупречный способ, всегда срабатывает. Но сейчас, если верить моему псевдониму на обложке, я читала себя, а становилось только еще паршивее.

Подобный опыт доработки текста Натали де Рамон у меня уже был, когда в «Панораме» меня передали новой в издательстве супер-редакторше. Она просто суперски вписала банальной отсебятины по всему роману в общей сложности страниц эдак на семь, и верстальщик из уважения к ее суперсти как-то умудрился втиснуть в обычный формат больший объем. Свой вариант текста она присылала мне, как я думала, на согласование, вот я и смогла подсчитать лишние знаки. Я все поисправляла, даже не поленилась написать к исправлениям комменты, вовсе не предполагая, что она уже отправила свой вариант в типографию, а мне прислала — это выяснится потом — как наставник в качестве учебного пособия.

Она ужасно распекала меня, когда я позвонила ей для выяснения отношений. Да как я вообще смею спорить с ней? Да кто я такая? Да таких, как я, никому не нужных бездарных выскочек и графоманок — пруд пруди! А вот она — профи, дипломированный редактор, с Литинститутом за плечами.

Я опять не поленилась, взяла книжку и по всему тексту отметила карандашом ее перлы. На тот момент я как раз закончила очередной роман и должна была сдавать его на дискете плюс передавать распечатку. Двести страниц на пишмашинке — практически цена пачки бумаги. А вот когда речь идет о принтере, то один только картридж стоит, как двадцать процентов панорамовского гонорара. Зато тиражи тут были порядка пятидесяти тысяч экземпляров, хотя и ни копейки роялти. А та книжка вышла тиражом аж пятьдесят семь тысяч.

Приезжаю я тогда в «Панораму» и иду сразу к своей прежней редакторше, которая действительно профи и научила меня очень многому. Рассказываю ей ситуацию и даю книжку. Она читает по моим пометкам, глаза округляются.

— Да уж, — говорит, — было бы смешно, если бы не так грустно. Ну и взяли работничка. Я слышала, поговаривали про нее, но не думала, что до такой степени.

Я говорю:

— А кто мог подумать? У меня подруга есть тоже с Литинститутом. Поэтесса потрясающая! Еще и статьи по искусству пишет обалденные. А к этой супер-профи я больше не пойду. Я хочу работать только с вами. Принимайте роман, вот дискета, вот распечатка.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что за каждым редактором закреплены определенные авторы. Мне тоже нравится с вами работать, но так решило руководство.

— Тогда пойдемте к нему!

— Шутите? — хмыкает она и шепотом добавляет: — Креатура хозяина.

— Тогда я вообще не отдам роман. Пусть лежит в столе.

— А деньги?

— Договор с автором расторгается без взаимных претензий. Я сегодня нарочно перечитала договор.

— Я о гонораре. Вы же не дочка Рокфеллера.

— Ну и что? Я не хочу, чтобы Натали де Рамон еще раз выходила под таким соусом.

— Напрасно вы отказываетесь. Натали де Рамон пишет так хорошо, что ее трудно испортить.

Я не поверила своим ушам!

— Спасибо! Так неожиданно. Представляете, мой гран-ами слово в слово сказал, когда я ему поплакалась. Но услышать такое от вас… Спасибо! Тем более, не дам ее портить.

— Я, конечно, попробую, но ничего обещать не могу.

Через какое-то время она позвонила и сказала, что все получилось. Я отдала ей роман, и в дальнейшем дружила только с ней. А примерно через год после той истории, я узнала, что супер-профи больше не работает в «Панораме». Она ушла не по собственному. Ее уволили за профнепригодность. У издательства сменился хозяин.

Однако по сравнению с тем, кто перекроил «Часы Мидаса», та тетенька была, пожалуй, правда, профи. Она лишь добавляла отсебятину, но не переписывала фразы, корежа ритм и слог. Читать в ту ночь «себя» мне расхотелось окончательно. Ничего же не меняется, дочитаю я сейчас до конца или нет. Толк будет, если я включу компьютер, стану сверяться со своим оригиналом и отмечать в журнале перлы карандашом, чтобы потом пойти в издательство и разъяснить претензии наглядно. Но и перлы искать тоже можно завтра, да и вообще после того, как я доделаю брошенную сегодня работу. За нее я получу деньги, а за «Часы Мидаса» — давно истратила. И вообще: «Натали де Рамон пишет так хорошо, что ее трудно испортить». Все, проехали. Утро вечера мудренее. Надо ложиться спать.

Я бы так и сделала, но моя подруга, у которой я только что принимала душ, терпеть не может ничего непристойного. И если моя соседка отнеслась к добавке порнухи вполне философски, то с этой подругой может случиться настоящая истерика. Мы дружим с ней много лет, и мне совсем не хочется ее терять из-за «опытного автора». Надо поскорее пробежать текст хотя бы по диагонали и в случае, как говорится, подтверждения подозрений, сразу позвонить ей, предупредить и объяснить. Мы обе — совы, поэтому ничего страшного. Скорее всего, она сейчас читает «меня» и даже обрадуется, если я поблагодарю ее за ужин и доложу о благополучном прибытии.

Я пролистала журнальчик и с облегчением выдохнула. Ну да, кое-что эротическое вписано, но полная банальщина, типа: «… они предавались в постели любовным утехам». Явно не рука «опытного автора» и не стиль редакторши Дины. Можно ложиться спать и не звонить. Моей подруге истерика не грозит. Сама-то я, конечно, истерила очень.

Диагноз от подруги

На следующий день подруга звонит:

— Ой, мне так понравилось! Прямо не ожидала. Ты же знаешь, что я такого не читаю. Я бы не стала читать, если бы не ты написала. А мне же интересно, потому что это моя подруга написала. Я даже не думала, что ты такое пишешь!

— Какое такое?

— Фэнтези! Ты же знаешь, что кино такое я тоже не люблю. Всякие чудовища, монстры, гадость такая. А у тебя все, как в нормальной жизни! Ты так закрутила, так здорово! Просто очень интересно!

— Да не я закрутила. Мы вместе с моей соседкой закрутили. Я же тебе вчера рассказывала, как она придумала две наши старые истории переплести.

Она перебивает:

— Вчера я еще не читала, а сегодня прямо под впечатлением! Ты только не обижайся! Я тебе честно скажу, вчера я прямо боялась читать, вдруг не понравится? Что я тебе потом скажу? Ты же моя подруга. Стала читать, прямо от сердца отлегло. Так прямо, конечно, неожиданно!

— Что неожиданно? Что отлегло?

— Только ты не обижайся! Я же понимаю, что это другой жанр, что тут, наверное, так надо, но я же фэнтези первый раз читаю, я не знаю… Ты только не обижайся! Мне, правда, очень, очень понравилось!

— А я очень-очень рада, что тебе понравилось! На что мне обижаться? Наоборот, мне очень важно знать, если, по-твоему, что-то не так.

— Все так! Просто другой жанр, я же понимаю.

Я догадывалась, о чем она не хочет говорить, чтобы меня не обидеть, но потом все-таки умудрилась заставить ее высказаться:

— Когда я читаю твои романы, я же знаю, что их написала ты, но все равно ощущение такое, будто я читаю перевод. Только не обижайся!

— Что ты! Наоборот, мне очень приятно. Не стесняйся, пожалуйста, скажи, тебе здесь «перевод» не понравился? Плохой?

— Нет, не плохой… Просто, просто… Ну, как бы переводчик другой! Другой ведь жанр. Я же понимаю.

— Переводчик! Вот именно! Ты абсолютно права!

Тут уж я выложила ей все и спросила, как бы она сама стала действовать в такой ситуации. Она сразу напомнила о нашем общем приятеле-юристе, специалисте именно по авторскому праву, и сказала:

— Посоветуйся с ним. Я в этом ничего не понимаю. И вообще, почему ты до сих пор ему не позвонила?..

Мнения соседки и юриста

Вечером, как обычно, чай пить пришла соседка:

— Где ты вчера была? Я заходила, а тебя нету.

Я рассказала, где и почему, и протянула ей журнальчик.

— Жалко, что ты мне не сказала. Я бы тоже съездила с тобой помыться. Потусили бы девочки втроем! Такой повод!

— Извини, не сообразила. Она как-то так быстро меня сгоношила, я все побросала и сорвалась.

Соседка вертела журнал в руках и пристально смотрела на меня.

— Какая-то ты не радостная. Опять, что ли порнухи напихали?

— Нет, без порнухи обошлись. Всего лишь с русского на русский перевели, улучшили, дополнили и исправили.

— Мама дорогая! Зачем?

— Откуда я знаю?

— А ты им звонила? Выясняла? Что сказали?

— Никому я не звонила. Я работу доделывала. Ее еще вчера надо было сдать.

— Даже своему гран-ами? Вот уж не поверю!

— Звонила…

— Ну и? Что он говорит?

— Ничего. Ржет. «Натали де Рамон пишет так хорошо, что ее трудно испортить».

— Что ты его не позвала? Он бы уж точно сказал, что не так.

— Смысл его звать? Ты же его знаешь. Как кот. Идет на ручки, только когда сам захочет.

— Открой-ка мне в компьютере. Я посмотрю. Может, не так уж критично?

Я открыла файл и ушла на кухню ставить чайник. Моя соседка в юности была машинисткой, а потом несколько лет — начальницей машбюро. Она умела работать с текстами, даже научила меня кое-каким приемчикам машинописи.

Не успела я еще достать с полки чашки, соседка из комнаты кричит:

— У тебя вроде был знакомый юрист? Ты ему позвони! С переводами они пусть творят, что хотят, но это нельзя так оставлять!

Я иду к ней и говорю:

— Наша подруга тоже мне сказала, что я должна с ним посоветоваться.

— Ну вот, тем более. Давно бы позвонила! Чего ты ждешь? Пенсионного возраста? Звони! Прямо сейчас звони. Никуда чай не денется.

Юрист объяснил мне, что сначала положено порешать вопрос в досудебном порядке, и, вот если не получится, то только тогда можно идти в суд. Он научил меня, как составить жалобу. Я составила, отослала ему, он внес правки, переслал мне. Это заняло не за один день. Наконец осталось только распечатать и отвести в издательство, приложив распечатанный и сшитый текст оригинала с моей подписью, причем, на каждой странице.

Еще юрист предупредил, что когда я буду созваниваться с издательством, чтобы заказать пропуск, то ни в коем случае не должна говорить об истинной цели визита, а придумать какой-нибудь банальный повод, чтобы не отказали в пропуске. Иначе придется отправлять все по почте с уведомлением, а это долго, плюс тяжелая бандероль тоже обойдется недешево.

Сейчас уже не помню, то ли у меня не было картриджа, то ли какая-то сверхсрочная работа, то ли еще что-то задержало мой поход в «Амадеус». Видимо, к лучшему: редакторша Дина неожиданно позвонила сама. Мол, извините, мол, не думайте, что она обо мне забыла, что просто такие были обстоятельства, но вот теперь она наконец-то вышла на работу, что все хорошо, и когда у меня будет возможность, поскорее приезжайте, чтобы заключить договор на тот самый вампирский роман.

Визит в издательство

Приезжаю в «Амадеус» и первым делом иду к Дине. Хотя юрист строго-настрого предупреждал, чтобы, когда повезу жалобу, я сразу отдала ее в секретариат, чтобы там мне расписались на втором экземпляре, дату поставили, желательно, печать, и чтобы я ни с кем больше не разговаривала и ушла в молчании. А иначе нам удачи, и так далее. Но я все-таки поперлась к редакторам. Не могла я отказать себе в удовольствии носом их ткнуть. Рассказывать про жалобу, понятно, я вовсе не собиралась.

Захожу в комнату — здрастье, здрастье, сто лет, сто зим! — вытаскиваю из сумки журнальчик с «Часами Мидаса» и демонстрирую им.

Дина удивляется:

— Надо же, вышел! А я не знала. Поздравляю!

Генрих говорит:

— О! Даже картинка на вас похожа! Мои поздравления!

Я говорю:

— Да не с чем поздравлять, — и протягиваю Дине дискету; я ее нарочно подготовила, чтобы не светиться с распечаткой. — Откройте, пожалуйста, и сравните мой текст с этим.

Переворачиваю обложку и тыкаю пальцем в текст.

Дина вставляет дискету в компьютер, раскрывает, тем временем Генрих подходит к ее столу, и они склоняются над экраном, искоса поглядывая в журнальчик. Потом одновременно поднимают головы и смотрят на меня. Какой угодно реакции я ожидала, но только не таких ошалелых глаз!

— Что, нравится? — спрашиваю.

Дина шумно переводит дух и говорит Генриху:

— Ты спятил? Это авторский текст, как ты мог отдать его рерайтить?

Тот отшатывается, встряхивается:

— Ты что? Я его вообще не видел! Ну, скажите, — обращается он ко мне: — Мы же вместе с вами ходили к выпускающей, и вы сами отдали ей дискету.

— Да, — подтверждаю я. — Так и было. Сама отдала.

— Дина, честное слово, я ее дискету даже не держал в руках!

С этими словами он берет журнальчик, переворачивает и вглядывается в выходные данные. А там шрифт мельче, чем даже пишут на продуктах состав. Генрих подносит журнал поближе к глазам, подальше, приподнимает очки, возвращает их на место.

— Дай сюда, — говорит Дина, которая, кстати, тоже в очках. — Ты прямо, как мартышка из басни. У меня лупа есть!

— У меня тоже! — говорит Генрих, оборачивается к своему столу и уверенно сразу вытаскивает лупу из-под своего завала.

Дина фыркает:

— Ты так точно знаешь, где она у тебя?

— Конечно, а как же… Ну, все ясно. — И он произносит какую-то женскую фамилию.

— Господи! — Дина всплескивает руками. — Как же авторский текст мог попасть к этой корректорше?

— Только от вашей выпускающей, — сухо говорю я, мгновенно вспомнив ту девчонку, которая курила с нами на лестнице и страшно расстроилась, узнав, что за 1,5 у.е. нужна была действительно корректура, а она делала рерайт. И мне не по себе от этого воспоминания.

— Вот ведь калоша старая, эта корректорша, — доверительно говорит Дина, и мне становится немного легче, раз та девчонка не причем. — Ведь в который раз! Очень хочет, чтобы ей по две с половиной платили, как рерайтеру, вот и вечно пыжится доказать. Зараза…

— Я вообще не знаю, зачем она, — говорит Генрих. — Я не хуже нее могу программой проверять, а русский — не родной для меня. Ах, кто же мог подумать, что так получится! Ах, что же теперь делать!

Дина его передразнивает:

— Ах, ах! — и смотрит на меня: — Жалобу вам надо писать, качать свои авторские права.

— А на чье имя? — спрашиваю я, будто у меня в сумке ничего такого не заготовлено и из выходных данных, и с сайта я никакой инфы не извлекла.

— На исполнительного, креативного, он в одном лице.

— А как его фамилия? Имя-отчество? Запишите мне на каком-нибудь листочке. Пожалуйста.

Дина с Генрихом переглядываются, и он пожимает плечами. Ох, думаю, не переборщила ли я?

— Вот я не знаю, — говорит ему Дина и уже мне: — Он у нас новый. Еще не представляли коллективу. Та ушла. Пишите только должность, без фамилии.

И я отправилась домой переделывать жалобу. Речь о договоре на вампирский роман так и не зашла: Дина сама поняла, что пока я не разберусь с «Часами Мидаса», ничего нового от меня не ждать. Юрист был очень удивлен моим рассказом, но посоветовал все же не расслабляться и никому в «Амадеусе» не доверять. Я усовершенствовала жалобу, добавив описание реакции Дины и Генриха, мы с юристом погоняли друг другу новый текст, потом я распечатала и назавтра все отвезла. Дина сама опекала меня.

Готический хохот

Недели через две я позвонила в секретариат. Мне сказали, что кто-то там в отпуске, и не нужно волноваться, вопрос будет решен, и со мной созвонятся. Действительно, еще через пару недель мне позвонила какая-то женщина, совсем не помню, кем она представилась, как и хода нашего разговора. Помню только оставшиеся от него неприятные ощущения. У нее постоянно менялось настроение: она была то приторно вежливой, даже заискивающей, то говорила резко, с металлом, то, пожалуй, грубила откровенно. Крайне раздражающий стиль общения. Может, он у нее от природы такой, может, и отработанный с психологом для эффективности давления на клиента.

Как бы там ни было, но результат беседы следующий: остатки тиража издательство изымает из продажи и буквально сегодня-завтра удаляет со своего сайта всякое упоминание о «Часах Мидаса». За это я не подаю иск о нарушении своих авторских прав. Но никакого нового издания в соответствии с моим текстом и никакой материальной компенсации за моральный вред. Если же я все-таки обращусь в суд, то сделаю хуже только себе потому-то и потому-то. Я сказала, что если они заинтересованы в моем новом романе, то… Она не дала мне договорить. Она рассмеялась. И вот этот смех я помню. Я очень хорошо запомнила этот смех.

Я созвонилась с юристом. Он сказал, что стоит подождать сутки, а затем проверить, убрано ли все с сайта. И в зависимости от этого, решать, как действовать дальше. Проверить, изъяты ли остатки из продажи, мы не сможем без решения суда или прокурора, а угрозы и специфический смех — типичное поведение аферистов.

На следующий день даже следов «Часов Мидаса» не осталось на сайте издательства. Очень хорошо. Маленькая победа. Теперь нужно дождаться или добиться от «Амадеуса» письменного ответа. Значит, надо туда снова ехать, может быть, снова писать. Но был уже сентябрь, и мой юрист убыл в отпуск. А в моем доме к осени стало очень неспокойно: с весны ходили слухи о точечной застройке во дворе, а то и вообще о сносе.

Натали и Нора

Единственная надежда дому выстоять: создать в доме юридическое лицо и оформить свои права на земельный участок. А для того чтобы начать такие действия, нужно провести в доме общее собрание собственников, чтобы все наши намерения можно было записать в протокол, и на основании этого протокола, то есть документа, соответствующим образом двигаться к целям. Я не могла в этом не участвовать в силу очень многих причин, о которых не собираюсь сейчас говорить, не та тема.

Скажу лишь о том, что собрание мы назначили на 16 октября. Я была среди организаторов, дату мы согласовывали, чтобы всех устраивала. Все же работали, у всех всегда есть и какие-то личные дела. Я тоже могла предложить число, более подходящее для меня, но ни с чем не соотнесла этот день, в который, однако, исполнялся год гибели Норы Филдинг — английской подруги Натали де Рамон, моей очень-очень близкой необыкновенной подруги Людмилы Серафимовны Девочкиной.

В «Панораме» мы с ней были единственными, кто не занимался рерайтом, а писал из головы. Нас с ней познакомила моя любимая тамошняя редакторша, которая тоже работала с Норой. После сорока лет вообще сложно обрести настоящую подругу, и на нас свалилось настоящее чудо: было такое чувство, что мы знакомы всю жизнь.

Любое профессиональное сообщество очень не любит чужаков, видит в них конкурентов, не принимает, выпихивает. Если все же не удается избавиться, то выделяет строго охраняемое место — ниже плинтуса. Мир сочинительства — особенно, ведь каждый автор — сам по себе, все конкуренты. Тут главный принцип: не сотвори конкурента себе. Дружба — дружбой, а связи и денежки — врозь. Да и не один солидный издатель по доброй воле никогда не возьмет автора с улицы, тем более, начинающего в таком возрасте, когда эффективному для книжного рынка литератору давно пора бы почивать на лаврах из доходов с роялти.

Мы с Норой были чужими в этом мире. Особенно она. И в «прошлой жизни», и сейчас ее окружали технари и научные сотрудники, для которых теперь, превратившись в «английскую писательницу», она тоже стала чужой. И ей очень хотелось найти родственную душу в «новой жизни». У меня к моменту нашего знакомства дела обстояли лучше: был гран-ами — телекритик и тележурналист, была и муза-соседка, даже имелась подруга-поэтесса со своими приятельницами, дипломированными гуманитариями. Вот уж они-то меня туго воспринимали!

Тогда как друзья-коллеги моего гран-ами относились ко мне вполне сочувственно, снисходительно, конкурента не видели, лишь бытовую подружку своего коллеги, а одна из приятельниц — даже покровительственно. Она была редактором в журналах Издательского дома «Бурда», и именно благодаря ей там стали печататься мои рассказы, а потом я получила еще и шикарную работу как переводчик. Правда, моя лафа продолжалась недолго — случился дефолт 1998-го года.

У Норы не было ничего подобного. Просто в один прекрасный день она взяла ручку и блокнот и на коленке — в прямом смысле! — начала писать роман просто потому, что все существующие современные любовные дамские романы ее больше не устраивали. Меня-то они вообще никогда не интересовали. Я любила и люблю классику, то, что проверено временем.

В моем представлении, вообще все книги о любви, не только романы. Детективы — о любви к справедливости, учебник по электротехнике — о любви к электротехнике. Что же касается, так сказать, гендерной принадлежности, то разница между мужскими и дамскими романами в том, что в мужском романе героиня всегда погибает. Оно и понятно: мужчинам всегда нужна независимость для расширения своих дон-жуанских списков. А женский роман даже самый трагичный и драматичный всегда заканчивается по правилам комедии: свадебные колокола, воссоединение возлюбленных или рождение детей. «Анна Каренина» — мужской роман, героиня погибает. «Война и мир» — женский, героиня счастлива в браке и купает ребенка. «Евгений Онегин» — редкое универсальное решение: героиня счастлива в своем браке, а герой благодаря этому холост и открыт для новых амурных побед.

Нора подходила ко всему системно. Она даже преподавала информатику в школе, когда закрылся НИИ, где она работала. У нее были книжки всех писательниц-современниц, и она убедила меня прочитать каждой хотя бы по одной. Надо ведь знать конкурентов в лицо, раз уж мы можем печататься лишь в формате «дамского чтива».

Но этого мало. Надо еще знать алгоритм романов. Где, в какой методичке, в каком учебнике его найти? Об этом она меня спросила в первую же встречу. Насчет алгоритма романов я ничем помочь не могла, но к тому времени уже имела опыт написания сценария под присмотром серьезного продюсера по рекомендации гран-ами, поэтому о существовании алгоритма сценария знала и дала ей почитать книжку, рекомендованную мне тем продюсером. Она прочитала и стала самостоятельно выстраивать собственный алгоритм.

Мы его обсуждали, спорили, так или иначе подлаживали под него наши романы или наоборот, все время открывали для себя что-то новое. Вероятно, мы изобретали велосипед, но нам вместе было очень хорошо. У нас был свой мир. Мы созванивались по несколько раз в день, ездили друг к другу. Моя соседка, приходя на чай, частенько заставала Нору у меня, и, в общем-то, могла бы обижаться, что я ее променяла, но она восприняла Нору, как, скажем, тетушка воспринимает еще одну объявившуюся племянницу. Хотя соседка помоложе меня, а я — помоложе Норы.

До сих пор я очень хорошо помню тот день, когда позвонила норина подруга по ее «прошлой жизни», о которой я только слышала, но никогда не видела, и сказала, что Норы больше нет. Я заклеивала окна, чтоб не дуло, и шел первый в том году снег. Первый снег теперь навсегда для меня связан с Норой. Наверное, стоит как-нибудь написать о ней подробнее, очень много сейчас нахлынуло, очень много необычного и очень солнечного, просторного. Мне ее страшно не хватает до сих пор, а тогда я постоянно думала о ней, мысленно разговаривала. Гроб был закрытый, когда хоронили, поэтому в моей памяти она осталась прежней, активной, остроумной, изобретательной, полной жизни.

Только когда накануне нориной годовщины позвонил ее муж и спросил, смогу ли я завтра прийти, я осознала и ужаснулась, что забыла эту дату. Но завтра я не имела права прогулять общее собрание! Ничего изменить я уже не могла, а лишь — виновато извиняться.

Вот настолько я была тогда занята, если вовремя не отреагировала на такую дату. Что уж говорить о «Часах Мидаса». Они начисто вышли у меня из головы вместе со всеми связанными переживаниями. Нет на сайте этого дрянского журнала — нет его и вообще, и не было.

Два берега и мощь реки

В сценаристике есть понятие «точка невозврата». Это событие, от которого все меняется и никогда не будет прежним. В одну и ту же реку дважды не войти. В девяностые я ушла из профессии, потом и трудовую книжку засунула поглубже в стол, и даже после серьезного изменения отношений с гран-ами совершенно не собиралась возвращаться к «прошлой жизни». Это при совке было проблематично не работать по трудовой, рискуя оргести пару годков за тунеядство, а теперь-то — пожалуйста! Пусть нестабильные финансы, но только не офис, только не ежедневные путешествия до него и обратно, и тем более — командировки. Никакого возвращения в профессию, с ней покончено, точка невозврата пройдена: трудовая книжка упокоилась в ящике моего стола.

Впрочем, после прощания с «Бурдой» и полной финансовой ямы выбраться из нее мне помогли именно профессиональные инженерно-экономические строительные знания: они позволили мне переводить договоры, акты аудиторских проверок, европейские строительные нормы и книги по истории архитектуры и дизайну. На любимой и освоенной еще в «Бурде» тематике переводов — рукоделие и домашнее творчество — я смогу специализироваться лишь гораздо позже.

Зато работа в «Бурде» стала для меня, как теперь говорят, социальным лифтом. Когда в поисках переводов я приходила на собеседование, стоило лишь заикнуться о сотрудничестве с «Бурдой», меня принимали с распростертыми объятиями. Издательство «Артродник», занимавшееся книгами по искусству в основном от «Taschen», однажды даже специально под меня сильно расширило ассортимент книжек по рукоделию. В отличие от переводчиков-искусствоведов я ведь знала не только, что лицевые и изнаночные петли пишутся без кавычек, но и как держать спицы в руках.

Сейчас вдруг мне пришла мысль: когда в «новой жизни» я как переводчик получила в «Бурде» свой самый первый заказ, я ведь тут же побежала в книжный. За словарем! Вот насколько был лишним в «прошлой жизни» немецкий язык, который я учила в спецшколе, что через двадцать лет у меня дома даже не оказалось словаря. Книги на немецком, конечно, были, я вообще люблю книги, но одно дело на досуге почитать для себя, совсем другое — делать за деньги письменный перевод.

Так что, поговорка про реку, в которую не войдешь дважды, права лишь отчасти. Очень даже войдешь. Река не отпустит, никуда не денешься. Войдешь. Только с другого берега. Просто сначала придется перейти мост. И насчет «точек невозврата» в жизни все обстоит иначе, чем в кино. Впрочем, в действительности вообще все не так, как на самом деле.

Оглядываясь назад, в не такое уж и далекое прошлое, думаю, что очередная моя «точка невозврата» произошла именно тогда, осенью 2006-го. Река не отпустила, профессия. Очень уж глубоко во мне сидит стройка, и мне жалко дома. Жалко, что они страдают от жестокого обращения.

Я переводила книги, писала романы, но все меньше с каждым годом, зато все больше погружалась в сферу защиты прав собственников жилья. Кто же еще сможет защитить права домов на достойную жизнь? Здесь, в отличие от сферы книжной, где я все равно оставалась сбоку-припеку, здесь сразу я оказалась своей. На этом берегу реки мои знания по диплому и опыт из «прошлой жизни» крайне были востребованы и нужны.

Здесь все происходило наоборот: в жилзащиту, как и экозащиту, больше шли гуманитарии и даже музыканты, для которых строительные сметы, процентовки, схемы водоснабжения и отопления, даже формы платежек казались чем-то инфернальным. Им приходилось в буквальном смысле садиться за парту и получать новое образования. К гуманитарным наукам тут имеют отношение лишь нормативно-правовые акты, законы и кодексы, впрочем, еще и административная переписка. Да, все по-русски написано, но канцеляритом. А русский канцелярит, как и русский мат — язык особый, национальное достояние. Не учат в школе.

Вот и стала я, защищая бедолаги-дома, вместо забавных любовных историй вести занудные административные переписки, сочинять статьи далеко не развеселой жилищной тематики и все активнее сотрудничать с тематическим журналом «Председатель ТСЖ». Тут и дипломные знания, и новые навыки — сочинительство и редактура — воссоединились окончательно. Правда, немецкий язык опять становился лишним, как и личная жизнь, на которую у меня в двадцати четырех часах просто не оставалось времени.

Мир, где музыка и Дед Мороз

Люди живут вместе, когда не могут жить друг без друга, или им больше негде жить. А у нас с гран-ами было где, и буквально через считанные дни после того, как вышел в свет мой первый рассказ, мы стали жить каждый, что называется, на своей жилплощади. Сочинять истории совершенно не обязательно, лежа вместе на одном диване, вполне можно и по телефону, лежа каждый на своем. Кстати, благодаря современным средствам коммуникации великую Самоизоляцию-2020 я замечательно провела вместе со своей подругой-поэтессой в разных городах и даже разных странах. Мы отлично развлеклись, обеспечив себе позитивный настрой, сочиняя комедию про победу над ковидом, естественно.

Зло утрачивает свою силу над нашими эмоциями, стоит лишь его высмеять. Например, учась у Гоголя. Смех — вообще великая сила. Вспомните картину Репина «Запорожские казаки пишут письмо турецкому султану». Сразу ведь заулыбались? Колоссальная энергетика исходит от этой картины даже в нашей памяти.

Так что, выражаясь по-научному, мотивация «негде жить» отпадала. Что же касается «не жить друг без друга», то творческие люди изначально плохо приспособлены для семейной жизни. Не просто же так монахи любых религий дают обет безбрачия: от молитвы ничто отвлекать не должно. Процесс творчества — тоже своего рода молитва, медитативная практика. Сочинительство — однозначно медитация. Чтение, кстати, тоже.

Думаю, что каждому из вас случалось хоть раз, зачитавшись в метро, проехать нужную станцию. И вы наверняка можете вспомнить свои ощущения, когда вдруг осознаете, что вы в поезде метро, но не знаете, какая за окном поезда станция, потом понимаете, какая, но не та, которая вам нужна. Сначала растерянность, потом — раздражение и от того, что проехали, ведь теперь придется терять время на возвращение в нужное направление, и одновременно — от того, что вы вырваны из некоего иного мира, где вам было так хорошо, что уходить оттуда не хотелось.

Вы выскакиваете на ближайшей станции, переходите на другую сторону платформы, садитесь в поезд и едете обратно в страшном раздражении и из-за потерянного времени, и из-за того, что теперь не рискуете снова открыть книгу, чтобы не проехать опять. А открыть ее и вернуться в тот, иной, мир очень хочется. И вы злитесь, может, даже бессознательно, но злитесь точно на мир реальный, который не дает вам вернуться в тот, иной, где так хорошо…

Чтение — это акт сотворчества читателя с автором, точно такой же по сути, как исполнение музыкального произведения. Каждый исполнитель играет по-разному одно и то же произведение одного и того же автора. Композитора может и не быть на этом свете давным-давно, но акт сотворчества его и исполнителя все равно происходит. В том, ином мире, в мире творчества. Там все равны — девчушка, впервые выводя мелодию на скрипочке или вышивая по ткани первые стежки, и Леонардо. Там нет ни пола, ни возраста, ни времени, ни социального статуса, ничего вообще, социально значимого в этом мире, даже религий, потому что все религиозные трактаты написаны тоже людьми, они точно такие же тексты, как и все другие. В том, ином мире есть только радость творчества — потрясающей доверительной близости с Творцом, Автором авторов, со Вселенной.

Одна маленькая девочка, с которой я занималась репетиторством по немецкому языку, однажды меня спросила:

— Тетя Люся, а Дед Мороз существует? Настоящий, живой, чтобы можно было поговорить, потрогать. Или взрослые просто обманывают детей? Я же вижу, что это папа нарядился. Он думал, что я не узнаю в темноте, но ведь я уже не маленькая, я узнала!

Она училась еще и в музыкальной школе, и мне очень хотелось, чтобы она сама нашла ответ, поэтому я тоже спросила:

— А музыка существует? Живая, чтобы потрогать?

Девочка удивилась:

— Вы что? Музыку потрогать нельзя.

— Но как же? Сборники с нотами ведь потрогать можно.

— Ноты — это не музыка. Чтоб была музыка, ее нужно сыграть!

— А пока не сыграешь, ее нет?

— Нет, конечно. Вы что?

— Но вообще-то музыка на свете есть? Без нот. Не все же знают нотную грамоту.

У девочки вдруг радостно вспыхнули глаза.

— Тетя Люся! Я все поняла! Деда Мороза тоже должен кто-то сыграть! А пока никто не сыграет, его тоже тут нет, как музыки. А там он есть!

— Там, это где?

— Ну, не знаю, там, наверное, где музыка, когда ее никто не играет здесь.

Супер-сила

Страна чудес, мир иной, Царство Божие, используя эзотерическую терминологию — эгрегор творчества. Но дело не в названии, а в том, что такой мир есть. И он очень сильный, потому что кайф от пребывания в нем сильнее кайфа даже сексуального оргазма. Кайф творчества подсаживает, как наркотик. Состояние в момент пребывания в творческом процессе хоть и аналогично медитативному, но по своей активности, скорее, ближе к алкогольному опьянению. В Нирване ведь нет места экзальтации, аффекту, а тут очень даже есть. И похмелье после творческого «перепоя» тоже гарантировано — вплоть до дрожи по всему телу, головной боли, головокружения, тошноты. И аналогичное лекарство — творчески «опохмелиться». Там, глядишь, и творческий «запой» превращается в норму, и до «передоза» остается недолго.

Блаженное состояние, в каком вы находились, когда, выпав из времени и пространства, зачитались в метро, даже еще более упоительное блаженство испытывает творческий человек, пребывая в том, ином мире. В состоянии же, в каком вы выскочили из вагона, проехав нужную станцию, творческий человек пребывает в реальном мире не от случая к случаю, а постоянно. Вот поэтому так трудно общаться с творческими людьми. В ином-то мире они — боги и цари, могут все, а в реальном? Ну, да, в действительности все не так, как на самом деле…

Кому дано — с того и спросится. Дар слова — серьезный дар, может, даже самый серьезный, ведь «В начале было Слово», как никак. А любой дар — это своего рода супер-сила, которой надо учиться управлять, чтобы использовать ее во благо и не приносить вреда ни другим, ни себе. Только вот насчет «других» вопрос тонкий. Вспомните героя фильма «Великолепный», писателя, который в жизни был самым заурядным и совсем не героическим, но на страницах своих романов очень лихо расправлялся с недругами из реальной жизни, превращая их в персонажей, по сюжету подлежащих и заслуживающих уничтожения.

Впрочем, зачем обязательно убивать? Можно и просто высмеять, как это делал Гоголь. Или даже Данте. Это сегодня мы воспринимаем «Божественную комедию» как произведение в стиле хоррор-фэнтези, но на самом-то деле это была очень крамольная и злая сатира в адрес совершенно конкретных VIPов. Просто я веду к тому, что еще задолго до знакомства с гран-ами мне очень помогало справляться с мучительными для меня ситуациями превращение события в сказку, недругов — в сказочных персонажей, и чудесным образом получать хэппи-энд, которого я все равно не могла достичь в жизни. А тут могла запросто, и тем самым мое душевное равновесие восстанавливалось не хуже, чем, скажем, от курса сеансов у психотерапевта. И совсем бесплатно! И из дому никуда не надо ходить.

Этому приему меня научил один батюшка, можно сказать, мой духовник. В мирской жизни он был отоларингологом и профессором медицины. Он специализировался на восстановлении функций голосовых связок, и его пациентами были студенты консерватории, хористы и оперные певцы. Говорят, что прием он вел тоже в рясе, но на приеме я никогда не была, видела только в церкви.

Однажды я рассказала ему одну ситуацию, которая была очень мучительной и не шла из головы, но изменить что-либо я была не в силах, и это тоже очень мучило и не давало покою. Батюшка посоветовал мне написать кому-нибудь письмо, и в этом письме выложить все, что случилось, что меня мучает, кто мучает, что я думаю по этому поводу, какой бы мне хотелось развязки. Письмо совершенно не нужно отправлять, просто, когда я выложу все на бумаге, я как бы сброшу это с себя, избавлюсь от тяжести и смогу спокойно жить дальше.

— А кому писать? — спросила я.

— Да хоть Деду Морозу!

Я растерялась, но во мне уже будто что-то перещелкнуло, изменив настрой, и я уточнила по-деловому:

— Он же сказочный персонаж, ему, наверное, и писать надо в виде сказки?

— Как угодно! Как будет писаться, так и пишите. Сказка — вообще самое лучшее, особенно смешная. Справитесь? Ведь, правда же?..

Когда, годы спустя, мы будем с гран-ами сочинять наши истории, то мой батюшка станет прообразом одного из ведущих персонажей «Трех сестер мушкетера» — священника-врача, но не в плане биографии, а характером, жизненными взглядами. В реальной жизни батюшка, отец Валентин Борисович Чаплин, освятит нам квартиру после ремонта, и гран-ами наконец познакомится с ним. У меня ведь давно нет родителей, поэтому со всеми проблемами я бежала к батюшке, пока он служил настоятелем ближайшей церкви. Девочке ведь очень трудно без отца во взрослой жизни. И Вселенная однажды послала мне такого. Мне повезло.

Естественно, после водворения на свою жилплощадь, я сразу помчалась к батюшке. Меня волновало даже не столько то, что с гран-ами мы расстались в ссоре, и что меня буквально выгнала его мать, а то, что гран-ами после тяжелейшего инфаркта стал только-только восстанавливаться. Ему нужно и определенное питание, и режим, и специальным прибором надо снимать показания сердечной деятельности, передавать их лечащему врачу. Как же они будут с матерью без меня? Матери к восьмидесяти, она мало что может, да и отношения у них сложные, а без нормального ухода после такого инфаркта…

Батюшка вдруг перебивает очень строго:

— Никогда не берите на себя функции Бога.

Полная неожиданность: батюшка никогда не был строгим, никогда не перебивал, а тут еще и такая формулировка!

— Они взрослые люди, — после паузы уже с улыбкой продолжает он. — Они справятся сами, не справятся — вас позовут. А с гран-ами вы еще помиритесь!

— Он мне уже звонил, мы болтали, будто ничего не случилось.

— Тем более. Никогда не надо брать на себя функции Бога.

С тех пор эта мудрость всегда со мной. Рядом с ней — мудрость из «Одиссеи». Афина говорит Телемаху примерно так: «Есть вещи, где человек без богов — ничто, а есть такие, которые человек должен сделать сам».

Главное: вовремя понять, где функции Бога, а где — твоя человеческая опция. Кажется, что ты должен что-то сделать, потому что можешь, а на самом деле наоборот: ты можешь только тогда, когда должен. Тогда и силы даст Вселенная, и помощников, и все получится. В противном случае — лишь трата времени, суета и томление духа. Не просто так сказал философ Григорий Сковорода: «То, что нужно — не трудно, то, что трудно — не нужно». Впрочем, без труда не вынешь и рыбку из пруда, только вот труд и трудность — разные сущности, и это надо уметь различать хорошо.

Лесной царь, Мурлина и маман

Как бы там ни было, но после изгнания на свой диван, я все равно переживала и не могла понять, что со мной стало не так? Ведь и как невеста, и как невестка я просто на зависть: ни родителей, ни детей от прошлого брака, собственная квартира. И детей мы еще успевали родить. Родила же меня мать в сорок два, а мне не было еще и сорока. И гран-ами всегда говорил, что если бы он был женщиной, то был бы я, правда, он совсем не понимает, как существовать женщиной… Что же произошло, почему он перестал видеть во мне свое отражение, свою половинку?

Еще непонятнее стало после того, как буквально на той же неделе, что и мое изгнание, мы с ним вместе были на дне рождения одной нашей очень близкой дамы, можно сказать, феи-крестной. Конечно, она уже знала, что произошло, но внешне все выглядело так, будто мы с гран-ами никогда не расставались даже на час. Хотя потом мы оба поехали каждый на свой диван. Неужели, правда, после публикации моего рассказа гран-ами стал видеть теперь во мне конкурента?

Но он же прекрасно знал, что этой публикацией друзья из журнала, где регулярно печатались его рассказы, просто хотели нам помочь, потому что у нас не было денег. Все, что у нас было, пошло на его лечение. Когда после реанимации гран-ами оказался в палате на восемь челок с постоянно работающим огромным телевизором, по которому мужики громко и круглые сутки смотрели футбол, для меня стало ясно, что гран-ами, эстету и интеллектуалу, тут не выжить в прямом смысле. Он не переносил футбол и болельщиков-мужиков. А маман просто сидела возле него и рыдала. Хотя за дверями больницы она совсем не рыдала, а торопливо продавала и машину, и гараж.

Слава Богу, одна моя приятельница, медик, научила меня, как действовать. Первым делом я смогла перевести гран-ами в бизнес-палату, где сначала был только один сосед, такой же эстет и интеллектуал, а потом и вообще гран-ами обретался там один с персональным туалетом и душевой кабиной. Затем я стала ежедневно носить старшей медсестре торты, конфеты и конверты. И еду ему тоже дважды в день носила из дому. Однажды все наши деньги кончились, а просить у его матери я не могла. Он же сам не просил.

Тогда друзья из журнала, где публиковались рассказы гран-ами, напомнили мне о возможности поправки финансовой ситуации: принести в редакцию что-нибудь «из стола». Я посоветовалась с гран-ами, он обрадовался, но готового ничего не оказалось, только наброски, которые мы вместе сочиняли. Он сказал:

— Отнеси побольше, пусть выберут. Потом допишешь.

— Я?

— Ой, ну какая разница? Все равно напечатают, раз обещали.

— Под твоей фамилией?

— Зачем? Ты будешь писать, значит, и фамилия твоя.

Время шло к Новому году, и рассказ нужен был «святочный». Я и написала как бы фэнтези про Лесного царя. Принесла гран-ами в больницу, чтобы он подредактировал. Он пробежал глазами и протянул мне листки:

— Сойдет.

— Не хочешь править? Неважно себя чувствуешь?

— Нормально. Слушай, а можешь в воскресенье, когда не будет врачей, принести мне Кошку? Я так соскучился, даже не предполагал.

Я посадила Мурлину в сумку на молнии и спокойно пронесла вместе с другими пакетами, сумками и тортами для старшей медсестры. Мурлина будто понимала таинственность мероприятия и даже ни разу не мякнула, а была она кошкой очень разговорчивой. После разлуки с любимым другом кошки раздуются встрече точно по той же технологии, что и собаки, поэтому нет смысла описывать.

Правда, радовалась Мурлина в больнице довольно тихо, почти беззвучно. Зато потом, когда мы с ней вернулись домой, отвела душу: она орала под дверью каждую ночь до его возвращения. Хотя после того, когда его увезла «скорая», не было такого: она не искала, не звала. Ну, ушел, и ушел с какими-то чужими людьми. Кошки — большие философы. Но теперь-то она знала, что он живой, что их взаимные чувства никуда не делись, поэтому без стеснения выплескивала свои эмоции, не понимая, почему его до сих пор нет рядом с ней.

Так и я не понимала, лежа на своем диване после парного визита к даме фее-крестной. Когда я получила гонорар за «Лесного царя», и мы стали на него жить, все было нормально, гран-ами поздравлял меня с первым гонораром. И я никак не могла ожидать, что при виде публикации в журнале его реакция будет такой, что новым инфарктом запахнет отчетливо. Я испугалась. Может, поэтому и не стала спорить, когда свекровь указала мне на дверь. Обычно ссорились они, и я всегда старалась их помирить, потому что просто нельзя сыну с мамой ссориться. А тут вдруг такой переворот. Колдовство прямо какое-то…

Пегас — конь лихой

Раз «колдовство» никак из головы не выкинуть, значит, пора сочинять «сказку для Деда Мороза». Что ж, жила-была одна женщина, которой не нравилась невеста сына, ей вообще не нравились никакие девушки рядом с ним, потому что это ее сын, и она не собирается его ни с кем делить, отдавать — тем более. Она пошла к колдунье, и та превратила невесту сына в кошку. Женщина радостно выгнала кошку на улицу. Но сын увидел кошку на улице, узнал в ней свою девушку, чары развеялись, и они опять были вместе. Но женщина сдаваться не собиралась. Она опять пошла к колдунье, и теперь не только девушка превратилась в кошку, но и сын превратился в собаку. Кошки и собаки — ведь враги, так что, теперь все будет чики-пуки. Но кошка и пес увидели друг в друге любимых, и опять колдовство оказалось бессильно. Тогда женщина отправилась к колдунье в третий раз. Только девушка опередила и к ее приходу уже успела сделать колдунье заказ. Мамаша жениха превратилась то ли в змею, то ли ворону, точно теперь уже не помню.

Потом этот сюжет пригодится мне для сценария «Сила любви», который затем послужит составной частью «Часов Мидаса», о чем я уже выше упоминала. Сейчас я плохо помню эту сказку, да и вряд ли я ее записывала. Я вообще не люблю писать. Это долго и утомительно. Я люблю сочинять истории, и гран-ами тоже именно это любил. Хотя он все время что-то записывал от руки. Очень красивым почерком, но напоминавшим больше глаголицу, чем кириллицу. Ничего не разобрать, если не приноровиться, да и то проблематично. Просто ровные строчки из аккуратных кружочков. Будто кто-то ручку расписывал, выводя опрятные «пружинки».

Гран-ами всегда говорил, что написать страницу текста, более ли менее внятного, может любой человек, обученный грамоте. Это — как лопатой вскопать грядку. Написать рассказ на нескольких листах — как огород лопатой вскопать. А вот роман или повесть — это вручную лопатой вскопать огромное целинное поле. Машинка или компьютер — все равно не трактор, та же лопата, просто поудобнее, так сказать, поэргономичнее. Облегчает редактирование, но не сам первичный процесс. Нужно придумать каждое слово, каждый знак пунктуации, много событий, персонажей, линий одновременно держать в голове. И постоянно решать проблему выбора в отношении каждого слова, а не только вариаций развития сюжетных линий.

Когда к определенному сроку нужно сдавать статью или рассказ, то они должны ведь быть написаны, зафиксированы на том или ином носителе, будь то бумага или электронный формат. Когда же нет никаких обязательств по сдаче или необходимости что-то быстро зафиксировать для памяти как материал и наметки для будущей заказной статьи, то можно не заниматься письменностью, а сочинять вольно, что угодно и где угодно. На диване, в очереди, в транспорте, на улице, на даче. Что мы с ним и делали, и просто кайфовали!

Есть такой анекдот. Писатель целый день писал, писал, правил, переписывал. В конце дня он перечитывает все еще раз, вносит правки, потом аккуратно складывает листочки, рвет, кидает в корзину под столом. Вытирает пот со лба и говорит удовлетворенно: «Ух! Хорошо поработал»! Людей, которые могут сочинять только в процессе письма — хоть от руки, хоть на компьютере — очень много. И вообще мнение, что писатель работает, когда пишет за столом, очень распространено. А человек, который лежит на диване, воспринимается бездельником, хотя в его мозгах в это время происходит ох какая работа. Даже мать моего гран-ами всегда укоряла его: «Люди жизнью живут, а ты валяешься, как Челкаш какой-то».

До знакомства с ним я тоже считала, что писатель — тот, кто пишет за столом. А мне приходится сочинять и держать сочиненное в памяти до того, как у меня будет возможность его записать, потому что у меня нет каждый день с утра до вечера такой возможности. Вот я и должна сочинить так, чтобы сразу записать побыстрее и почище, без правок. И еще я не сомневалась, что, если уж что-то сочинено, то это надо обязательно записать. Какой смысл сочинять, если не записывать?

Оказалось, что еще ого-го-го какой! Кайф-то именно в сочинительстве, а не в записывании, в общем-то, механической работе. Хотя, безусловно, пока записываешь, сочинялка тоже работает очень сильно, ты же там, в ином блаженном мире, и если своего Пегаса на коротком поводу не держать, увезет далеко, в графоманские бескрайние луга. Он же конь, а любому коню охота гулять на воле. Конь — не машина, его не поставишь на тормоз, не выключишь мотор. Конь, он и в конюшне фыркает и перетаптывается с ноги на ногу, а то и копытом бьет.

Ревизор и проверяемая организация

Однажды все-таки, когда гран-ами не было дома, соответственно, пишмашинка была свободна, я села и записала что-то из наших историй. Вечером гран-ами от моей затеи раззадорился, стал читать и править. Ох, и веселился же он над моим стилем, безжалостно вычеркивая «вату и воду»! Конечно, я пыталась сопротивляться, защищаться, мол, я так вижу, мол, иначе будет не понятно. Но потом замолчала и следила сосредоточенно за ручкой, вычеркивавшей, переставлявшей и заменявшей слова, знаки препинания, отдельные буквы в словах, стрелочкой перемещавшей абзацы…

Замолчала и сосредоточилась я вот почему. В прошлой жизни я ведь была ревизором из вышестоящей организации. В акте проверке ревизор обязан зафиксировать все выявленные «косяки». Проверяемая же организация, естественно, свои «косяки» отстаивала точно вот так, как я сейчас — свою «вату и воду».

Ревизором я некогда слыла перспективным и могу похвастаться: в 1984-ом именно моя ревизия была отмечена как лучшая в приказе Министра. Сейчас бы сказали — ревизор года. За мной даже водилось прозвище — Справку-давай.

Потому что и стройка, и завод — это куча бумаг, в которых можно спрятать любой «косяк», любую «обналичку». Проверяла-то я труд-зарплату, а в те времена, кроме зарплаты, другого нала не существовало. Схемы обналички? Да, были, как без них? И мертвые души, и по три трудовые книжки на одного, и улучшенная покраска с восстановлением забора в декабре вокруг неоткрытого объекта, и премии в качестве материальной помощи на похороны одной и той же бабули заведующего складом ежемесячно…

Однако у проверяемой организации имелось еще и право выправить «косяки» до окончания ревизии. Факт исправления тоже обязательно отражался в акте с приложением по каждому случаю той самой пресловутой справки. Хотя сам «косяк» все равно оставался отраженным в акте вне зависимости от того, выправлен он уже или нет. Естественно, проверяемая организация делала все, лишь бы задержать ревизоров у себя подольше, дабы успеть навыправлять побольше отраженных «косяков». Желательно — все.

Ревизоры же, наоборот, старались поскорее убраться восвояси. Кому охота неделями торчать в каком-нибудь занюханном «Доме рыбака», где порой и воды-то горячей нету? А то и холодной, и в ванне из слива летом травка растет, а зимой к подушке волосы примерзают от дыхания. Конечно, когда командировка в Питер, хоть и жить далеко не в «Астории»… Ну, да ладно, речь не о том.

По сравнению с проверяемой организацией из моих ревизий в прошлой жизни я была сейчас в гораздо лучшем положении: «косяки» исчезали без следа! И ревизор — не какая-то там блондинка Справку-давай из Москвы, а мой гран-ами!

Действия его ручки над моим текстом завораживали. Гран-ами хмыкал и игриво объяснял логику этих действий. Ритм, сочетания звуков, слов, смысловые сочетания ассоциаций, вызываемых словами и даже буквами в нашем подсознании, длинна фразы, скорость дыхания, с которой та или иная фраза или даже слово читаются… Класс! Мастер-класс!

На следующий день я перепечатала все начисто и натюкала новую порцию. Вскоре одной машинки нам стало уже мало, и я приволокла из дома свою. Персональные компьютеры в те времена были роскошью. Квартира наполнилась бойким цокотом и, по выражению гран-ами, превратилась в скрипторий.

Страницы с готовыми текстами, сто раз исправленными и перепечатанными, мы складывали в папочку с завязками, на которой или возле нее очень любила сидеть наша Мурлина. Вообще-то, больше всего она любила сидеть на коленях у гран-ами, но там она ему мешала, потому что мужчинам сложно сидеть с сомкнутыми коленями. Он перемещал ее на стол, и она лежала или сидела на бумагах, как сторожевая собака. Тогда мы и придумали служебных римских катут, гигантских кошек, хотя наша Кошка была очень маленькая, «спортивная модель» по словам гран-ами. Папка с завязками толстела день ото дня.

Кайф полета

Знаете, наверное, картину Шагала с влюбленными, летящими над городом? Это картина про нас в девяностые, вольный ветер которых распахнул все окна, двери, дверцы книжных кафов, границ и архивных хранилищ. Прошлое стало полноценно жить в настоящем, и будущее виделось чистейшим солнечным небом без облаков. В этом вольном воздухе свободы мы парили высоко над мирским бытованием.

У нас был свой мир, мир наших историй, в котором мы были совершенно суверенными владыками. Только мы. Это состояние, эти ощущения пребывания в своем, ином мире, где все подвластно тебе, где даже время течет по-иному — кайф. А пребывать в этом кайфе вдвоем, одновременно, о, ребята…

Потом у меня будут подобные миры и с музой-соседкой, и с Норой, и, кстати, совсем свеженький — с подругой-поэтессой в разных городах при самоизоляции. Но когда рядом с Пегасом еще и Амур крыльями машет — это же совсем другое измерение.

Гран-ами всегда говорил, что таким образом обманываешь время. А мы тогда обманывали его вдвоем. Вот оно, похоже, и подсчитало, что за три года полетов над суетой мы с ним исчерпали до донышко весь временной ресурс кайфов, отпущенный нам на двоих судьбой. Стал ли гран-ами видеть во мне конкурента или нет, мамаша ли изгнала «разлучницу» или нет — не в этом дело. Мы исчерпали свое время. Вот и куковали свой оставшийся век каждый, что называется, на своей жилплощади.

Но не только наша пара исчерпала свое время, ХХ век заканчивался, начиналась эра компьютеров, и последующие двадцать с лишним лет толстая папка с нашим машинописным детищем проведет в ящике под моим письменным столом с разными уже только моими бумагами и рукописями.

Про кайф творчества, творческий запой и передоз, я уже упоминала. У Мураками в «Стране чудес без тормозов» потрясающе описан и сам творческий процесс, и процесс ухода творческого человека из реального мира туда, в иной, в Страну чудес, и то, как этот иной мир в буквальном смысле утягивает человека из жизни. Не удивительно.

Творческий человек постоянно разрывается между тем миром и этим на протяжении жизни. Он и при жизни запросто ускользает в тот мир, черпает оттуда релакс, силы, юмор наконец, ведь без юмора в нашем мире просто не выжить. Не удивительно и то, что эти миры могут слиться воедино даже при жизни, и, если выпустить из рук поводья Пегаса или хотя бы просто ослабить, станет трудно понимать, было ли то или иное событие в реальности или в фантазии. Оттого и отношение к смерти у творческих людей иное. Да страшно, особенно страшно не успеть то, что задумано сделать при жизни, но, ха, там-то ведь лучше.

Кстати, все издатели прекрасно это знают и очень не любят платить авторам. За что? Автор и так уже получил кайф совершенно бесплатно, за что ему еще платить? За то, что он накайфовался? Даже читатель, чтобы получить кайф, платит за книгу, а автор-то — халявщик…

Уик-энд в ином мире

В конце января этого года от общих друзей я узнала, что гран-ами больше нет. В свой шестьдесят второй день рождения он ушел в мир иной. Впрочем, он ведь уже был там, и уж он-то точно знал, что там ему лучше.

Гран-ами пережил клиническую смерть, когда с ним случился инфаркт, тогда, утром в субботу. Могло бы и не случиться, если бы его доставляли на носилках из квартиры до больницы, причем, «скорая» вообще не хотела его госпитализировать. Я настояла, потому что у моего отца было три инфаркта, и я знала, что это такое. Когда гран-ами разбудил меня и сказал, что у него в груди болит, как при страшной простуде, еще и отдает в спину, то я сразу дала ему аспирин — разжижает кровь, и вообще для меня это лекарство от всего, — и вызвала «скорую».

Гран-ами оделся и ушел с медиками «скорой» на своих двоих. Было около восьми утра, но при нашем с ним совином режиме дня — глубокая ночь. Мы с ним договорились, что он мне позвонит ближе к обеду, когда я высплюсь, и скажет, какой корпус, какая палата. Мы с кошкой выспались, причем не у нее, не у меня — ни малейших дурных предчувствий! Гран-ами не позвонил. Тоже не удивительно: он надел новую куртку, а кошелек остался в старой. Просто не нашел монетки для автомата, вот и не звонит.

Я собралась и пошла в больницу. Близко, пешком минут двадцать-двадцать пять. По дороге завернула в магазин, купила, что он любит вкусненького. Прихожу, говорю, что к такому-то, а на меня как-то странно смотрят и не пускают. Ну, ладно, не пускают, время не для посещений. Но смотреть-то так странно зачем? Спрашиваю:

— А с его врачом можно поговорить?

— С врачом можно. Идите туда-то, зовут врача так-то.

Но смотрят все равно странно.

Поднимаюсь, нахожу врача, а он сходу:

— В реанимации это нельзя, — и показывает на продукты, которые видно сквозь прозрачный пакет.

— В реанимации? Почему реанимация?.. Какая реанимация?..

Врач подхватывает меня под локоть и удивляется, что это мне в регистратуре ничего не сказали, потому как случай выдающийся, все отделение кардиологии в курсе, что такого вообще никогда не было, и что просто чудо, что инфаркт случился, когда предыдущая смена еще не ушла, а следующая — уже прибыла. И что вытаскивали моего гран-ами с того света аж восемь человек, и что в течение сорока пяти минут он несколько раз уходил и возвращался.

На груди у гран-ами долго потом заживали синяки от «утюгов» электроаппарата. Четыре пары следов, то есть, тоже восемь. И он мне рассказывал, что там, на том свете. Никакого обещанного света в конце туннеля нет, никакого туннеля вообще. Он шел по улице какого-то приятного города с архитектурой как бы в мавританском стиле, даже, скорее, в стиле Гауди. На улице никого, кроме него, но на всех балкончиках стояли здешние обитатели, не люди, но и не бесплотные сущности, описать их словами даже он не мог. Они все смотрели на него, он чувствовал, что они очень за него переживают, но не могут помочь, зато, так сказать, морально сильно подбадривают. А он должен срочно прочитать «Отче наш», но забыл, просто начисто вылетело из головы, он пытается вспомнить, но никак не получается. И вдруг перед ним возникает экран компьютера.

В воздухе, или вообще все превратилось в этот экран, он не мог вспомнить. На этом экране начинают появляться слова молитвы «Отче наш» так, будто кто-то набирает на клавиатуре. Фон экрана голубой, тогда вообще у всех компьютеров были голубые экраны, а текст набирается старинным шрифтом с ятями, буквой i с точкой. Гран-ами читает этот текст вслух и с последним словом возвращается в мир земной. В первые дни он не раз говорил мне примерно так: «Зачем меня вернули сюда? Там было так хорошо, там ко мне все так хорошо относились. Там все понимали меня. Лучше бы я остался там».

Год 2020

Вот гран-ами и ушел в этот свой мир иной. Надеюсь, дружелюбные обитатели на балкончиках его приняли с распростертыми объятиями, и он стал одним из них. Рано или поздно мы же с ним все равно встретимся там. Хорошо бы, конечно, встретиться в том ином-нашем мире, где мы летали в девяностые. Для меня-то он все равно остался и остается именно в том ином-нашем с ним мире.

Еще острее я это почувствовала, когда стала приводить в порядок наши тексты из той толстой папки. Вообще-то они были уже не только машинописными. Как только у меня появился первый компьютер, я стала их набирать, как тогда могла, потом всегда переносила файлы в очередной новый комп, а со временем стала хранить вместе со всем своим наиболее ценным архивом на большой внешней памяти. Сейчас я быстро все там нашла, но неумелый набор требовал большой рихтовки.

Есть такое понятие: литургическое время. То есть, когда мы рассказываем о каком-то событии, оно происходит опять. Потому что ничего никуда не девается, а происходит постоянно. Именно это имел в виду Гёте, когда писал: «Продлись мгновенье, ты прекрасно». Да, именно «продлись», а не «остановись», уж поверьте переводчику с немецкого.

Я перебирала и форматировала текст и опять летала вместе с гран-ами. Воспринимайте, как угодно, но он и сейчас частенько говорит мне, как обычно: «Вооот. Запомни, запомни это ощущение, чтобы опять могла в него вернуться, чтобы в нем пробыть». Пробыть — продлить.

Еще гран-ами говорил всегда, что мы с ним — люди из прежнего времени. Только из какого? Сколько эпох мы с ним ни примеряли, как-то ни одна не подходила. Зато вот теперь я знаю точно: мы с гран-ами из наших девяностых! Мы остались и продлились там, как на фотографии: за дымком костра для шашлыков в день рождения моей подруги детства…

Привела я текст в порядок и даже отправила его одному знакомому по «прошлой жизни», который теперь аж главный редактор одного очень уважаемого издательства. И тут началась знаменитая Самоизоляция-2020. То, что ее воздействие на отрасль книгоиздательства не требует комментариев, стало ясно уже в первый месяц. Во второй — еще убедительнее.

Вдруг в апреле вижу по телевизору анонс «Русского детектива». Провидение! Все совпало: мой гран-ами, Сергей Анатольевич Фомин, был теснейше связан с телевизионным миром, и наша книга, наполненная вольным воздухом 90-х, идеально соответствует условиям премии «Русский детектив» в номинации «Открытие года». Только вот для того, чтобы принять участие, текст в электронном виде должен быть выложен где-то сети.

Что ж, не имей сто рублей, а имей сто друзей: мои друзья из редакции «Председателя ТСЖ», даже не дав мне договорить, сразу щедро предложили разместить нашу книжку Романа Векова (Кукуева) «Три сестры мушкетера» на сайте журнала на моей авторской странице.

https://www.pr-tsj.ru/index.php/2011-12-15-14-53-13/78-2011-07-26-12-53-35/2468-tri-sestry-mushketjora

Перейдите по ссылке, кликните по книжке, и на экране появится настоящая книга с перелистыванием и шуршанием страниц совершенно бесплатно.

Так что, на премию я все замечательно отправила, а из описания премии уже знала, что читательское обсуждение будет происходить на сайте livelib.ru, стало быть, теперь мне нужно срочно там зарегистрироваться и продвигать наше детище.

Майский снег

Занимаюсь я регистрацией на Лайвлибе, и вдруг обнаруживаю «Часы Мидаса» от «Амадеуса». Меня как током шарахнуло! Ищу по Интернету и нахожу их еще только на одном сайте с комментариями слово в слово, как здесь. Первое желание — писать на Лайвлиб и просить удалить, поскольку это не мой текст. Но потом хожу по сайту и вижу, что именно «Часы Мидаса» пришлись тут по вкусу больше всего.

Открываю свою большую архивную память, но «Часов Мидаса» не обнаруживаю! Отгоняю самые худшие предчувствия, перебираю все старые флешки и диски и — ура! — нахожу-таки свой оригинал. Открываю, и опять удар током! Или это так пробили часы Мидаса? Первая же строчка: «Памяти моей английской подруги Норы Филдинг»…

Ее не стало 16 октября, а писала я роман в ноябре, когда ей еще не было и сорока дней. Как же все болело тогда, как же мне хотелось перекрутить стрелки часов назад! Вот и получалось у меня в романе часовое волшебство запросто, но ведь не в реальности…

А я забыла, начисто забыла все!.. Я задумалась, отвожу глаза от компьютера, смотрю в окно. А там снег идет! Снег! Которого всю эту зиму, можно сказать, и не было. А сейчас в мае он валит по-настоящему. Хлопья такие большие, красивые… Потом град пошел.

Написала я на сайт, попросила кое о чем, и главное: с моей авторской страницы — а она там уже была еще до моей регистрации! — прошу выкинуть «Амадеуса» вместе с журналом, объясняю ситуацию пятнадцатилетней давности и предлагаю просто дать мой нормальный текст. Мне быстро ответили, но так, что из моей памяти сразу ну очень отчетливо зазвучали интонации и особенно хохот той самой топ-вип-особы из «Амадеуса». Ох, до чего же знакомая «готика»!

Ребята, вы ведь за счет моих книжек живете. Еще и без моего согласия разместили мое фото, раскрыли мой псевдоним, изложили мою биографию, а это, извините, персональные данные, за нарушение закона о них — до семи годиков. Ладно, теперь вам уже ничего такого не грозит — я зарегистрировалась на вашем сайте, значит, дала на это согласие. Но вот согласия на безгонорарную печать моих книжек — такой заказ вашим партнерам-издателям легко сделать, перейдя по ссылке, — я не давала. Ни вашему Лайвлибу, ни им. Согласия на бесплатное размещение моих текстов на вашей «электронной полке» вы ведь тоже у меня как-то забыли попросить…

Мои крылатые друзья

Есть такое правило Вселенной: «Все кончается хорошо. Если что-то кончается плохо, значит, это еще не конец». Слава Богу, друг-юрист по авторскому праву жив и здоров. Я посоветовалась с ним и написала еще разок администрации сайта. В отличие от моего первого послания а-ля доверительный сетевой пост, на сей раз очень сухо я напомнила, что у меня как автора есть права, и у читателей тоже есть право знать правду и читать в оригинале мой текст.

Затем дала себе установку: на Лайвлиб не заглядывать, пока не напишу рассказец в модном нон-фикшн-стиле про «Часы Мидаса», иначе зависну в переписке, а мне надо скорее заниматься продвижением «Трех сестер мушкетера», ради чего я, собственно, и полезла в он-лайн-миры.

Думала я управиться дня за два. Какие сложности? Обстановка в «Амадеусе», инцидент с «Часами Мидаса» пятнадцатилетней давности, ну и третья часть — нынешняя ситуация. Пишу, но уже на второй день чувствую, что и трех дней мне не хватит.

Потом уже и вторая неделя пошла, а я все никак не приближаюсь к завершению. Пегас едва-едва крылами взмахивает и летит трусцой, а то и вовсе парит низэнько-нызэнько. Прямо хоть с него слезай и в поводу веди, как для административной переписки. Пришпорить или там плеткой стегануть — жалко, родная же скотинка, сколько лет мне верой и правдой…

И вдруг он как встрепенется, как расправит крылья, взмывает выше облаков и в галоп! Аллюр три креста!

Ух, дух захватывает! Такая внизу красотища, давненько не видала я такой! А небо! А воздух! Вдыхаю полной грудью слышу, и вроде как еще чьи-то крылья рядом шелестят. Смотрю туда. Ба! Амур! Миленький! Так вот почему мой конь взбодрился и рванул ввысь. Амуру обрадовался, старому дружочку. У коней же слух лучше, чем у людей.

Пегас — конь, и с ним работает правило: «Мы отвечаем за тех, кого мы приручаем». Амур — мальчишка, ребенок, его не приручишь. Амур сам приручит, кого захочет, если захочет, конечно. Только вот без личного знакомства с ним и крепкой дружбы как с соавтором еще никто ничего про любовь не сочинил и никогда не сможет сочинить. Ни романов, ни стихов, ни песен, ни музыки. Про любовь, скажем, к природе или электротехнике — сколько угодно, но вот про ту любовь, от которой дети, без дружбы с Амуром — никак. Правда, в компании с Амуром даже учебник по электротехнике выйдет лучше. Но вот для учебника по маркетингу, мне кажется, все же эффективнее полетать с Меркурием, хоть у него крылья и не из спины растут, а по паре крылышек снимается и надевается вместе с сандалиями и беретиком, как протезы.

Дети любви

Между прочим, от любви дети бывают не обязательно из плоти и крови. Они могут быть и бесплотными, и рукотворными: стихи, музыка, книги, картины, научные открытия. Принято считать, что в результате любви мужчины и женщины он оплодотворяет ее материальными детьми из плоти и крови, а она его — нематериальными: стихами, музыкой и тп. Уж не знаю, насколько я оплодотворяла гран-ами на его собственные произведения, но рассказы, которые он публиковал, когда мы были вместе, мы и сочиняли вместе. А наш общий нематериальный ребенок — Роман Веков (Кукуев), автор «Трех сестер мушкетера».

Так и Натали де Рамон уж точно не родилась бы без участия гран-ами, хотя и росла она на попечении моей музы-соседки, своей, так сказать, феи-крестной, которая и дала ей имя, а гран-ами был, что называется, воскресным папой. Он хоть и подсказывал мне кое-что по ходу сочинения, порой даже придумывал какие-нибудь подробности, особенности персонажа, описание интерьера, но читал романы только уже в изданном виде. Зато читал основательно, делал пометки на полях, вносил правки. Не все книжки с его пометками есть у меня, но такие особенно ценны.

Натали де Рамон — романье, романистка, по-нашему. Вот Амур по старой дружбе и прилетел нас с Пегасом выручать. Хотя, может, и сам конь его на выручку позвал. Да просто соскучился! У коней память хорошая, и мой Пегасушка отлично помнит, как было здорово летать в компании крылатого мальчишки, когда своим делом — романами — занималась Натали де Рамон. В компанию-то для написания административных жалоб или статьи про безопасность лифтов Амура-то не позовешь. Сейчас хоть и не роман, а всего лишь мемуарный нон-фикшн, но повод-то дает Амура кликнуть!

С появлением Амура дело пошло на лад. Не берусь утверждать, что вскоре мы летали на Пегасе в обнимку с гран-ами, но он точно рядом был! Может, и не совсем так, как когда я готовила к публикации «Трех сестер мушкетера», но рядом однозначно. Как и сейчас. А самое главное, что теперь я на собственном опыте, не понаслышке, убедилась, что не бывает случайностей. Вселенная для этого слишком занята.

Теперь я совершенно иначе смотрю на инцидент с «Часами Мидаса». Магия есть магия. Если бы та корректорша по 1,5 у.е. за страницу не устроила рерайт моему роману, и в 2006-м он вышел бы в оригинале, то сейчас я не написала бы этих воспоминаний, не пережила бы вновь радостей давних полетов, не испытала бы новых, не рассказала бы никому о гран-ами, о Норе, о батюшке… Пожалуй, мне даже стоит поблагодарить ту корректоршу, ведь без нее эта книжка не написалась бы!

Конечно, книжка, не рассказ, это я тоже поняла тогда. А книжка — это, все-таки, какой-никакой объем текста. Гран-ами всегда говорил, что когда пишешь что-то большое, никогда не надо перечитывать написанное за день и сразу править. Можно полдня потратить на какую-нибудь фразу, а потом она окажется лишней. Сначала надо нагнать объем до конца, и потом уже сознательно над ним работать. Еще и желательно, чтобы текст полежал подольше, хоть пару дней, лучше — пару недель. Потому что мозгам нужна от него передышка.

Наконец вроде бы нагнала я объем. А по ходу передышки можно и ответы лайвлибовской администрации почитать. Читаю и вижу, что многие мои просьбы радостно выполнены, интонация дружелюбная, даже скобочки-улыбочки, еще и, так скажем, бонусы. Что ж, посмотрим. Цыплят считают по осени.

Подлинный мой текст романа «Часы Мидаса» Натали де Рамон я разместила вот здесь на Ridero:

https://ridero.ru/books/chasy_midasa/,

потому что там проводится конкурс «Экранизация», и чтобы в нем поучаствовать, надо всего лишь сделать там свою книгу.

На Ридеро «Три сестры мушкетера» нашего Романа Векова (Кукуева) тоже уже есть и участвуют в этом же конкурсе:

https://ridero.ru/books/tri_sestry_mushketera/

И самое главное:

В номинации «Открытие года» на премию «Русский детектив» на Лайвлибе наши «Три сестры мушкетера» здесь: https://www.livelib.ru/detectiveawards/openyear/2020?utm_source=livelib&utm_medium=detectiveawards&utm_campaign=slider

В память о Сергее Фомине самые высокие читательские оценки нашей книге можно ставить на Лайвлибе здесь:

https://www.livelib.ru/work/1004565763-roman-vekov-kukuev-tri-sestry-mushketera-lyudmila-kajsarova

Читательское обсуждение на Лайвлибе заканчивается 20 августа 2020 года — а это день моего рождения, пожалуйста, сделайте мне подарок от гран-ами!

Москва, июль 2020

Друг мой нечаянный

Сердце ключами

Город открыл,

Как окно.

Дивною тайною

Там в зазеркалье

Время окутано

Сном.

Милые дворики,

Кошки и коврики,

Мох на прохладе колонн,

И уцелевшие

Древние церкови,

Ласковый их перезвон.

Солнечно, жарко,

Старые Парки

Нить уронили

Из рук.

Тихо. Ты слышишь,

Поют окна, крыши,

Чуден их льющийся звук.

Долго, без цели

Мы, видно, летели,

Если минули века.

Время иное

Прошло за стеною:

Каких-то земных

Три годка.

Солнце садится.

Вновь Парки

За спицы.

Пал на Крутицы

Туман.

«Вы время растратили!» —

И Парки старательно

Наш довязали

Роман.

А дальше стремительно

И очень мучительно

Время летело,

Как бес.

Захлопнулись ставни,

И щедрый подарок

Вместе с тобою

Исчез.

Я знаю, что поздно,

Что белые звезд

Тихо текут

В небесах.

А лампа мигает:

Не забывай, мол,

Три эти

Ваших годка.

Content

Про Часы Мидаса
Время трейд-ин
Людмила Ивановна Кайсарова

Секреты ремесла

Рождение сюжета

Пятнадцать лет назад

О чем болтают фрилансеры

Договор, золото и игры часов

Сдача работы

Банный день

Лирика и опытный автор

Профи и супер-профи

Диагноз от подруги

Мнения соседки и юриста

Визит в издательство

Готический хохот

Натали и Нора

Два берега и мощь реки

Мир, где музыка и Дед Мороз

Супер-сила

Лесной царь, Мурлина и маман

Пегас — конь лихой

Ревизор и проверяемая организация

Кайф полета

Уик-энд в ином мире

Год 2020

Майский снег

Мои крылатые друзья

Дети любви