Три сестры мушкетера

Время поиска

Роман Иванович Веков (Кукуев)

Переводчик Сергей Анатольевич Фомин

Переводчик Людмила Ивановна Кайсарова

© Роман Иванович Веков (Кукуев), 2021

© Сергей Анатольевич Фомин, перевод, 2021

© Людмила Ивановна Кайсарова, перевод, 2021

ISBN 978-5-0051-1002-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Под обложкой «Трех сестер мушкетера»

Государственные секреты далеких цивилизаций

Семейные предания из глубины веков

Нравы и обычаи Древнего Рима глазами китайского мудреца

Путешествие швейцарской тетушки по Волге

Иван Грозный в воспоминаниях современников

Лав-стори московского стоматолога и поэтика сновидений

Исторические хроники и новый взгляд на исход битвы при Баклушах

Подробности частной жизни открывателя легендарной Двои

Первая публикация неизвестного шедевра великого Гоголя

Лучшие люди квартиры в Лебяжьем пер.

Похождения русского негра и его друга джигита Саида

Загадка викинга и полет над океаном

Теория и практика ламбудаизма и сторож за дрова

Последний челюскинец и новейшие открытия в архивах Ватикана

Шляпа морского атташе и ключ от сейфа

Рояль Бетховена и поэт из спецназа

Лирика островов Индо-Кудыйского архипелага и авантюрный коммивояжер

Переписка Александра Македонского с его матушкой

Хранитель библиотеки Тибета и дизайн зубного протезирования как одна из разновидностей скульптуры малых форм

Мечты и идеалы русской эмиграции и кавалер ордена Красного Пиджака

Прогулки у Белого дома и торжество кулинарии

Посвящается любимой кошке Мурлине

Об авторе

Роман Иванович Веков (Кукуев) родился в 1958 году в Москве. Окончил стоматологический техникум, затем три года служил на подводных судах отдельной ветеринарной Щелябинской флотилии Главного управления Министерства здравоохранения, исправляя обязанности кока и медбрата. Затем закончил журфак МГУ, работал в газетах «За культурную ветеринарию», «Вестнике кинолога и котолога», а в начале 90-х возглавил отдел кинологии и котологии в первой «Независимой ветеринарной газете», стоял у истоков журнала «Скоторевю», продолжительное время сотрудничал в журнале «Зверня», но несколько лет назад, уйдя от активной журналистики, уехал в провинциальную Стрекозань для работы над предлагаемым читателю произведением. Однако деятельная натура Векова (Кукуева) и врожденная любовь к братьям нашим меньшим требовали выхода — творческую деятельность он совмещает сегодня с должностью ветбрата в единственном в стране Международном институте Котологии, Четырехлапия и Хвостоведения, находящемся по счастливому совпадению в седой Стрекозани.

.

Вступительные слова

Сергей Фомин, журналист

Время перемен прошло, наступило время поиска. Читая газеты, смотря телевизор, разговаривая с друзьями, мы понимаем, что сейчас все вместе, и каждый в отдельности мы ищем в этом времени и «свое», и «наше».

Этому времени поиска и посвящено произведение Романа Векова-Кукуева «Три сестры мушкетера». Уже в самом названии мы чувствуем иронию, попытку свести воедино традиции русской психологической прозы и опыт авантюрного европейского романа. «Три сестры мушкетера» — вещь, которую не так-то просто разгадать сразу, мораль ее как бы постоянно ускользает от читателя, стремящегося с традиционным простодушием понять: кто хороший, а кто плохой, и что хотел сказать автор своим произведением.

То, что он хотел, он и сказал. Читайте эту книгу, и вы почувствуете ее современность, ибо в каждой строке ее звучит то самое, парадоксальное, судьбоносное, бестолковое, жестокое и наивное наше время.

Людмила Кайсарова, домохозяйка

Я очень люблю всякие увлекательные романы — любовные, исторические, криминальные, из жизни замечательных людей и животных, а также рецепты экзотических блюд. Но в обычных книгах, которыми я пользовалась до сих пор, бывает что-то одно: или лав-стори, или детектив, или сборник романсов. Поэтому мне приходилось тратить много денег на покупку разнообразных фолиантов. Но после знакомства с «Тремя сестрами мушкетера» я больше не покупаю никаких других книг, которые занимают много места в нашей маленькой квартире и быстро пылятся, я пользуюсь только этой, потому что в ней есть идеально сбалансированное сочетание качеств всех книг, а красивая суперобложка украшает интерьер и надежно защищает от пыли. Хотя даже у этой книги есть один недостаток — отсутствие тематических кроссвордов в конце каждой главы. Но, все равно, я выбираю «Три сестры мушкетера»!

Книга первая

И они не едят яблок или Записки любителя поспать

Аз уснух и спах.

3 пс. Давидов

Про котов.

Д. Хармс

Ночью безлунной и солнечным днем

Время подобно снам

Там котов ласкают и яблоки рвут

И темноволосые девы дают

Плоды отведать котам

«Золотой сон» Г. Аполлинер

Глава 1

Свет вспыхнул одновременно во всех окнах второго этажа. А потом погас. Мне очень не хотелось идти туда, но я был вынужден это сделать. Я перелез через невысокую изгородь и, минуя выложенную камнями дорожку, прошел прямо по газону и нетерпеливо открыл дверь террасы.

В нос мне ударил волшебный аромат осенних яблок. Я достал зажигалку и в ее дрожащем свете увидел, что придется ногами расчищать путь между моими любимыми антоновками.

Я вошел в дом и оказался в очень длинном коридоре. Хотя это был, пожалуй, не коридор, а как бы бесконечный зал с колоннами. Между колоннами висели бархатные занавеси, за которыми, я был в этом уверен, находились двери каких-то комнат. Держа зажигалку как свечу, я пошел вперед, отсчитывая колонны:

— Первая, вторая, пятая…

За восьмой я отодвинул портьеру и действительно увидел белую крашеную дверь с окошечком посередине и надписью «Касса». Окошечко открылось само по себе, и в нем, как на картинке в рамке оказался Цезарь в тоге и лавровом венке.

— Цезарь, — сказал я, — вот, я пришел.

Цезарь протянул мне маленький клочок бумаги в клетку с написанными на нем двумя телефонами. Возле одного было указано: «домашний», возле другого — «служебный».

— Запомни их, — сказал Цезарь. — За домом дожидается самолет, который доставит тебя в условленное место. Там вы сделаете пересадку и долетите до Москвы. Если возникнут затруднения, не стесняйся, звони. Счастливого пути.

Бумажка и Цезарь исчезли, а окошечко закрылось.

Я вышел в сад, и увидел маленький спортивный самолет. Летчик помог мне забраться в машину, и мы полетели. И через некоторое время сделали посадку на летном поле какого-то аэродрома. Я быстро вылез из самолета, и он сразу же взмыл в небо. Тут по радио громко объявили, что рейс «Мадрид-Москва» ожидает пассажира №128, и я понял, что 128 — это я.

Ко мне подбежала какая-то женщина в форме и за руку потащила к трапу. Я занял свое место, пристегнулся и, почувствовав, что мы уже взлетаем, огляделся по сторонам. Такого я не ожидал.

Мои спутники, все как один, были огромными шикарно одетыми неграми с голливудскими улыбками. Они говорили между собой, курили, а потом вдруг все одновременно посмотрели в одну сторону и сказали:

— О!

Я тоже посмотрел туда и тоже сказал:

— О!

По проходу шла необыкновенная стюардесса — двухметровая блондинка размера эдак 62-го, с львиной гривой волос по пояс.

Когда мы приземлились в Шереметево-2, я понял, что начисто забыл домашний телефон. Тогда я позвонил по служебному и услышал:

— Стойте, где стоите, мы за вами приедем.

Через пару минут ко мне подошел полнолицый молодой человек в кожаном плаще.

— Очень рад вас видеть, как добрались? — с искренней улыбкой сказал он и посадил меня в машину. — Едем ко мне, едем, едем.

Мы приехали на Лубянку, он показал пропуска, и мы на лифте поднялись прямо в его кабинет.

— Ну, что вам передал Цезарь? — спросил он, продолжая улыбаться.

— Да, собственно, ничего особенного — только два своих телефона: служебный, по которому я позвонил вам, и домашний, который я, к сожалению, забыл.

— Что вы говорите? И никак не можете вспомнить? — полнолицый явно посочувствовал мне.

— Никак, — пожал я плечами. — Прямо вот вижу этот листочек с написанными телефонами, только цифры совсем исчезли из головы.

— А тот телефон, по которому звонили сюда, помните?

— Вы, наверное, не поверите, но и его я тоже забыл, — мне стало нехорошо. — Правда.

— А вспомнить сможете? Ну, по порядку, вспоминайте…

— Я вошел в дом…

— Что вы увидели в доме, когда вошли?

— Яблоки…

— А животных? Котов, например?

— Котов я не видел.

— Почему?

— Они не едят яблок. Ведь, правда? Ведь не едят?

— Ладно, ладно, не волнуйтесь, — примирительно сказал он и протянул пачку «Кемела».

Я закурил. Он пододвинул ко мне пепельницу, спрятал «Кемел» в ящик стола и сказал:

— Сделаем так. Вы сейчас пойдете, погуляете, пообедаете, а часика в четыре встретимся на бульваре у памятника адмиралу Макарову.

Я понял, что он проверяет меня, и заметил:

— На Чистопрудном бульваре стоит памятник Грибоедову, на Сретенке — Крупской, на Гоголевском — Гоголю, а памятника Макарову в Москве нет.

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, в Москве пока еще много чего нет.

Я вышел на улицу и оказался напротив Большого театра. Невероятно, подумал я. Вместо зданий на Охотном ряду был ухоженный бульвар, где через каждые пять метров стояли памятники. Я узнал среди них Муция Сцеволу с перевязанной рукой, Карла Великого с соратниками, Робинзона Крузо с козами, Чарльза Дарвина, играющего в пристенок с мальчиками из пещеры Тешик-Таш, Ивана Сусанина, покупающего у китайца компас на Макарьевской ярмарке, Радищева, постамент которого был украшен надписью: «Обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй», Джакомо Казанову с песочными часами в одной руке и кастрюлькой, где варились яйца «в мешочек», в другой, Сперанского в окружении мясистых реформ и тот палец императора Николая Павловича, который вылез за край линейки при проектировании одноименной железной дороги.

Я стал отыскивать среди остальных адмирала Макарова и нашел. Он стоял на берегу моря.

Дабы убедиться, что это именно наш знаменитый флотоводец, я начал читать надпись на памятнике. Из-за него вышел мой полнолицый и спросил:

— Ну, что, вспомнили?

— Нет, — вынужден был признаться я.

— Тогда вся надежда на доктора. Пойдемте.

Мы вернулись в здание на Лубянке, опять прошли по коридору, но на этот раз оказались в длинном и узком зубоврачебном кабинете. Мой спутник запер дверь.

— Садитесь в кресло, — вздохнул он.

— Зачем?

— Придется вас пытать.

— Но я вспомню, обязательно вспомню!

Тут в дверь кто-то поскребся, и я услышал, как она открывается…

Глава 2

От ужаса я закрыл глаза, а когда открыл, то увидел гостиничный номер. Через распахнутую балконную дверь луна светила мне прямо в лицо. Я сидел в кресле перед столом с пустыми бутылками и открытыми банками кошачьих консервов. А на кровати храпел какой-то дядька.

Со стола раздался звонкий хруст. У банки с самым дорогим продуктом сидела неизвестно откуда взявшаяся кошка и, зажмурив глаза, наслаждалась ее содержимым.

Дядька на кровати заворочался, храпнул сильнее прежнего, проснулся и уставился на меня, сверкая ослепительными белками на совершенно черном лице. Он был негром.

— Ну, че, Котофеич? Еще по граммульке, и я пойду, понял?

Негр спустил с кровати ноги и попытался что-нибудь налить в пластиковый стакан из уже пустой бутылки, не так давно хранившей в себе, судя по этикетке, один литр спирта «Рояль».

Кошка сказала «ррр», потом «шшш», обвела нас горящими глазами, красиво перелетела со стола прямо на перила балкона, а потом скрылась в темноте.

— Видал, Котофеич? То-то, зараза, чужих боится, а пожрать пришла.

Негр с учительским видом поднял вверх указательный палец.

Вообще-то, меня зовут Константин Тимофеевич. Так случилось, что я торгую всякими кошачьими радостями и поэтому на такое прозвище, само собой возникающее в ходе моих занятий, мне не стоит обижаться.

— Ладно, — сказал я негру. — Ты, давай, слезай с моей кровати, я спать до смерти хочу.

Выпроводив его за дверь, я стряхнул с покрывала мусор от его ботинок, погасил свет, разделся и рухнул в постель.

Глава 3

Утром я проснулся оттого, что кто-то чем-то острым цеплялся за мои ноги. Сначала я подумал, что меня все-таки стали пытать, но, выругав себя за такую дурь, открыл глаза и увидел у моей кровати ту самую кошку.

Затем мой взор упал на останки вчерашнего пиршества, и лучшие мои нравственные и эстетические чувства оказались покоробленными.

Так жить нельзя, решил я, и на счет «раз» недоеденная банка с кошачьими фрикадельками стыдливо спряталась за занавеску, на счет «два» — бумажная самобранка со всем послевчерашним натюрмортом оказалась в мусорном ведре, на счет «три» — я с сигаретой сижу в кресле и любуюсь восстановленным девственным блеском полированного журнального столика.

Кошка внимательно и с некоторым сожалением пронаблюдала за тем, как исчезают из поля зрения ее деликатесы, а потом, вероятно сообразив, что их источником являюсь я, прыгнула мне на колени и посмотрела в глаза. Ее следовало погладить. Она доверчиво выгнулась и подставила мне животик. Я почесал ей пузко, она совсем разнежилась и замурчала.

На ее шее я увидел цепочку с бирочкой, вроде тех, которые носят на запястье некоторые пижоны.

— Интерсно, кошка, как тебя зовут?

Я повернул цепочку и прочитал на бирке свои собственные инициалы: «К» и «Т». Кошка продолжала сосредоточенно мурчать.

— Мурка? Машка?

Она не реагировала.

— Ладно, тогда я буду звать тебя просто Кошка, — сказал я.

Она на секунду открыла глаза, перестала мурчать и очень утвердительно сказала:

— Мя!

Видимо, прав был один мой приятель, утверждавший, что хотя, в отличие от других животных, кошки и не поддаются дрессировке, но с ними при искреннем желании всегда можно договориться.

Ну, скажите, как мне было не гордиться собой! Приручить чужую кошку в такой тяжелый для нее период, когда она лишилась хозяйки. Ах, да, вы же не знаете про нее ничего! Но, как честный человек, я вынужден сказать, что и сам про нее ничего не знал до тех самых пор, пока не попал в эту гостиницу.

Вообще-то, я терпеть не могу гостиниц, особенно этих наших Домов рыбака, охотника, колхозника и моряка, а также прочих плавающих и путешествующих. Я люблю ночевать только у себя дома. Поэтому я и езжу по своим коммерческим делам на собственной машине, чтобы всегда иметь возможность хоть на рассвете вернуться в родную постель, дороже которой для меня не существует в мире ничего.

Нет, все-таки памятники ставят совсем не тем людям — сами знаете кому. Поставить бы памятник человеку, который изобрел пуховые подушки, стеганые одеяла из разноцветной лоскутной мозаики, белоснежные крахмальные простыни и пододеяльники с ромбообразным декольте посередине. Или тому, кто выдумал ванну и все ее блестящие принадлежности — бананоносные краны, ласковый дождик-душ, лазоревые плитки… А чудесные гладкие унитазы с заботливым урчанием уносящие ваши каки к далекому океану? Ведь их тоже кто-то придумал. Как и автомобили, имеющие известное всем их владельцам свойство ломаться в самый неподходящий момент.

Пока я размышлял об этом, воссев на том гостиничном предмете, который носит гордое имя одного из главнейших сантехприборов, моя новая знакомая прыгнула в раковину и занялась тем же самым. Сделав свои дела, она начала отчаянно скрести фаянс раковины, потом посмотрела на меня и сказала:

— Мя!

Я сразу понял, что мне следует сделать, и открыл кран. Кошка подарила мне благодарный взгляд.

Я залез под душ, а она потрогала лапкой леечку и опять сказала: «Мя», — но уже очень вежливо. Я пустил воду, а она сначала попила из-под душа, а потом, умница моя, принялась умываться водопроводной водой! Она нравилась мне все больше и больше.

Не прихватить ли мне ее с собой? — подумал я. Такая толковая кошка послужит в моем деле хорошей рекламой. Хотя, честно признаться, приглашать ее в качестве модели для какого-нибудь «Плейкота» я бы не рискнул — банальная помоечная длинная кошка, цветом, так, процентов на шестьдесят от всей шубки — белая, а головка и спинка — коммунального кошкового цвета, ну и полосатый хвост. Прямо скажем, не Мерлин Монро, по кошачьим меркам. Но, впрочем, ведь и у большинства моих клиентов ходят в фаворитках не персидские и не ангорские, а именно такие распростецкие мурки…

Я оделся и спустился вниз. Кошка сидела у меня на руках с таким видом, будто я специально устроен только для того, чтобы на мне сидеть. Из-за стойки с ключами как ни в чем ни бывало улыбался мне всеми своими тридцати восемью, а может, и сорока зубами мой знакомый негр, а его супружница улыбалась, в свою очередь, из-за стойки бара, используя для этой цели как значительно меньшее количество преимущественно золотых зубов, так и все свои пергидролевые кудряшки.

Я помахал им свободной от Кошки рукой:

— Доброе утро! Как там моя машина?

— Не надо было моего мужика вчера угощать…

Хозяйка улыбалась теперь уже одними только зубами, а остальная часть ее лица приобрела специальное выражение, испокон веку свойственное замужним женщинам при беседе на такую, испокон веку, как и сам брак, благодатную тему.

— Ну, отдохнули вчера, ну не каждый же день, — начал оправдываться упомянутый мужик.

— Ты бы и каждый рад, чудовище, — ухмыльнулась его лучшая половина.

Посрамленный, но не потерявший достоинства, ее супруг вышел из-за стойки, обнял меня и задушевно произнес:

— Котофеич, я тебе как родному скажу, ты сегодня на автобусе съездий, ну в эти, в свои Дерзайцы. Может, ее хозяйка уже там, она ж тебя за эту киску озолотит, понял? А я тебе машину к вечеру заправлю, помою, хочешь — прямо в Дерзайцы пригоню. А лучше — сюда возвращайся. Номерок твой приберем, а?

— Ладно, — вздохнул я, решив, что после нашего ночного возлияния мне и правда будет лучше путешествовать на автобусе.

Мы пошли за моими сумками, а кошка при этом даже не шевельнулась у меня на руках.

Глава 4

И вот, я еду в автобусе и имею, наконец, возможность рассказать все с самого начала. Я вообще-то как бы студент, то есть являюсь таковым уже лет шесть, если не восемь. Но, поскольку у нас в медицинском, тем более на стоматологии, нет вечернего отделения, а на стипендию-то не очень проживешь, то я примерно по два года учусь на каждом курсе. То есть я один год учусь, а другой — работаю, пребывая каждый раз в академическом отпуске. Как мне это удается? А просто каждый следующий курс наук я прохожу в другом учебном заведении. Вот и все. А как я работаю, вы уже знаете — торгую оптом и в розницу кошачьим товаром — ну, там кормом, лекарствами, игрушками, домиками и всем таким.

В сумках, которые я смог взять с собой, поместилось только несколько мисочек, да разные упаковки с кормами. Я набрал еще и кое-что из мелочей, но как-то не особенно надеялся на удачу: ведь эти Дерзайцы, судя по всему, — такая дыра, что меня там просто на смех подымут с моими кошачьими консервами. Еще не так давно все мы относили сам факт их производства за границей по разряду курьезов разлагающегося Запада, хотя и потребляли по причине низкой, по отношению к человеческой пище, цены и наших пресловутых тогдашних заграничных «обстоятельств». Впрочем, этой ночью и я отдал им должное. И, надо сказать, что под «Рояль» они пошли вполне сносно, только не мешало бы их в таком случае чуть-чуть присолить.

Коллеги по бизнесу очень отговаривали меня ехать в провинцию, уверяя, что аборигены по своей бедности не содержат даже кошек, а просто считают их частью природы, которая, как известно, ни у кого ничего не покупает, а существует сама по себе.

Но оказалось, что эта здешняя первозданность приманила уже достаточное количество «цивилизованных» людей, застроивших ее шикарными коттеджными поселками. И в каждом, в расцветшей вместе с ним, как омела на дубе, лавочке, мой товар брали оптом по розничной цене. Выяснилось, что кошачьи диванчики и мисочки успели снискать успех у нового местного населения, и при этом очень быстро требуют пополнения, потому как хозяева зверей в припадке котолюбия, случающегося обычно по сильной пьянке, пытаются пристроиться со своими питомцами на их диванчике или влезть в их законный домик.

Вчера в моем багажнике оставалось совсем уже мало товара, когда мои здешние коллеги, узнав о моем гешефте, вдруг, очевидно из чувства коммерческой солидарности, начинали загадочно говорить о некоей даме, которая якобы содержит у себя на вилле целый кошачий городок. И зовут ее Калерия Тимофеевна, то есть она — как бы мне тезка, К. Т., и притом страшно богатая, потому что приехала сюда из каких-то дальних стран, и именно в ее владениях для меня и окажется настоящий Клондайк, существующий здесь под названием «Деревня Дерзайцы». И я, охваченный азартом Колумба, двинулся какими-то проселками по родимой пересеченной местности и, конечно же, накрутил на спидометр лишнюю сотню верст, может, даже и миль: указывая самый короткий путь к вожделенным для меня Дерзайцам, местные жители махали руками каждый раз в другую сторону.

Бензин кончился посередине бесконечной лужи. Вокруг, кроме нее, были лишь сплошные большие и мелкие болотца, игриво поросшие леском, а в машине у меня, кроме кошачьей еды, — только пачка «Кэмэла», стремительно подходящая к концу по причине моего сугубого беспокойства.

Солнце лезло за лес, в котором уже кто-то завыл. Из болот двинулся туман, а из него, с той стороны, куда я собирался ехать, явился автомобиль системы «джип».

Джип остановился, дверца его открылась, и оказалось, что он принадлежит негру в милицейской фуражке. Тот выбрался из своего вездехода, разгребая воду ногами, обутыми в рыбацкие сапоги, обошел вокруг моей машины, и, наконец, обнаружив в ней меня, спросил:

— Давно кукуешь? — и, не дожидаясь ответа, протянул руку. — Петрович.

— Костя, — сказал я.

— А, чо, Костя, у тебя папы разве нету?

— Есть.

— А как его звать?

— Ну, допустим, Тимофей Валерианович. Жив-здоров, сейчас на пенсии, если вам это интересно.

— Мне все интересно. Я свой вывод делаю — раз папа твой Тимофей, то ты — Константин Тимофеевич, понял?

— Понял, можно сказать — с детства знал. Только вот мне машину кто бы вытащил.

— Ты, Тимофеевич, не спеши. Помочь пострадавшему — святая обязанность каждого человека. Понял? Только я этой новой моды не люблю. Спросишь кого: как звать? — а тебе сразу: Костя, Вася, Петя, Жора, Эдик. Мы ж — русские люди, стало быть, должны величаться по отчеству. Понял?

Мне стало немножко не по себе. То ли это все мне чудится, то ли этот философствующий негр, явившийся из вечернего тумана в среднерусских болотцах, просто псих.

А тем временем он, со словами:

— Трос-то у тебя найдется? — бесцеремонно открыл багажник моей машины и любознательно погрузил в него свою кудрявую голову.

— Товарищ, или, как это теперь, господин милиционер, вы туда не лезьте. Трос у меня под сиденьем, а там — очень хрупкий товар. И вы, знаете ли, не очень-то… Не у себя в ментуре.

Негр совершенно не обиделся:

— Ментуру пропускаем мимо ушей, — сказал он вполне доброжелательно, но из багажника вылез. — Тем более, что она — в далеком прошлом. А я, как тебе было сказано, по отчеству — Петрович. Понял?

— А, извините, по имени?

— Абрам.

— Абрам, стало быть, Петрович?

— Люблю сообразительных. Может, и фамилией поинтересуешься? Я скрывать не буду — Ящиков. Абрам, стало быть, Петрович Ящиков. Слыхал?

— Нет.

— А зря. Меня весь район знает. У меня гостиница своя в Большом! Понял? В Москве, знаешь, Большой театр, а у нас — одноименное село. Песня еще такая есть: «Вот на пути село Большое…» Ты мне трос давай, я сейчас тебя к себе свезу. Я каждый вечер по грязи ездию, постояльцев себе собираю, понял? Народ тут вязнет, а его спасаю. Понял?

Я действительно понял, что деваться от него некуда, и дал ему трос. Он прицепил меня к своему джипу и кое-как вытащил.

Глава 5

Принадлежавшая Петровичу гостиница оказалась небольшой, но вполне приличной. Он открыл мне комнату под номером «один», вошел в нее первым, осмотрел находящуюся там кровать, сел на нее и подпрыгнул, доказывая, что мебель вполне надежная, похлопал рукой по полированной поверхности журнального столика, потом открыл дверь в ванную и с особой гордостью констатировал:

— Обе воды есть. Кто жил — не жаловался. Понял?

Я присел на кровать и понял, что страшно устал.

— Петрович, — тихо сказал я, — а машина?

— Машине, как и гостю — полный сервис, — изрек Петрович и удалился из номера.

Белая северная ночь пребывала за окном. В ее абсолютной тишине где-то очень далеко работавший телевизор в порыве жизнеутверждающего идиотизма крикнул: «Есть такая буква»! — и переключился на другой канал.

Дверь открылась, и в комнату снова вошел Петрович. Лицо его выражало сочувствие.

— Машина? — догадался я.

Петрович кивнул.

— Бензин тебе залил, движок включил, а она — ни туда, ни сюда. Что-то мы с тобой по дороге переехали, тяга-то и порвалась. Понял? — добавил он уже без привычного оптимизма.

— Понял, — грустно сказал я.

— Я же говорю — сервис полный. Утром поедешь, я отвечаю. Только надо ее разгрузить.

Мы начали перетаскивать в номер мои коробки, и Петрович снова проявил свою любознательность:

— Так, товар у тебя объемный, но легкий… Чем торгуешь-то?

— Угадай.

— А чего тут угадывать? Это… А правда, чего это?

— Ну, с трех раз…

Петрович прищурился:

— Поставишь, если скажу? А не скажу — сам поставлю.

Я кивнул.

— Памперсы?

— Холодно.

— И сухо, — добавил Петрович со вздохом. — Ладно, про памперсы это я просто так сказал, на пробу. Памперсы шуршать не могут, понял? Это — сухие супы!

Петрович был явно горд своими дедуктивными способностями.

— Чуть теплее.

Я загадочно посмотрел на Петровича.

— Теперь все продавать стали, — старательно размышлял тот, используя последний шанс. — Неужели котлеты для космонавтов?

— Все, Петрович, проиграл.

— Понял. А ведь я же прав — это пищи?

— Пищи, Петрович, пищи, только вряд ли ты их кушать станешь… Сдаешься?

— Сдаюсь, выпивка моя, — сказал он. — Но закуску ставь свою. Заодно и попробуем, смогу я ее съесть или нет.

Для эксперимента на Петровиче я решил пожертвовать парочкой консервных банок и пакетиком сухого корма. Пока мой подопытный бегал за напитками, я вытащил кошачий домик, поставил внутри его мисочку, насыпал в нее содержимое пакета, а банки расположил перед входом. Затем я достал поводок, баночку витаминов, флакон шампуня, несколько игрушек и все это красиво разместил перед домиком. Я так увлекся импровизированной презентацией, что не заметил вошедшего Петровича и даже вздрогнул от его слов.

— Кончай, парень, в куклы играть. Освобождай место для праздничного застолья.

В руках он держал бутылку спирта «Рояль» и банки с пивом.

— А это не куклы, — ответил я. — Это я тебе закусочку готовлю.

Петрович взял в руки банку.

— Они что, из кошек? — Он с удивлением посмотрел на меня.

Я отрицательно покачал головой.

— А, чего тут тогда кот нарисован?

— Темный ты человек, Петрович. Это — специальные корма для кошек. Импортные. Весь мир давно их ест, а мы — только начинаем.

— То-то, озверели, — обиделся Петрович, и вдруг радостно закричал: — Слушай, Котофеич, я же для тебя такого покупателя имею! Только ты, это, — добавил он вполне по-деловому, — меня в долю возьмешь. Понял?

Словотворчество Петровича, столь ревностно относящегося к проблеме человеческих имен, не смутило меня — возможный покупатель был важнее, особенно, если принять во внимание бытовавшую здесь легенду о кошачьем рае. Но опыт коммерсанта показывал мне, что, несмотря на любую симпатию к возможному компаньону, все свои интересы не следует открывать сразу.

Петрович же тем временем расстелил на столе скатерть, открыл целую бутылку «Рояля». В карманах у него оказался запас пластиковых стаканчиков, и кутеж грузинских князей начался.

Надо сказать, что Петрович сразу выявил себя практическим человеком — выпивки выставил в изобилии, а по поводу закуски заявил, что уж, если кошки это едят, то уж и люди тем более не потравятся.

— Кошка, ведь она нипочем что попало жрать не станет. «Останкинскую», скажем, колбасу или куриные окорочка из-за океана, понял? Стало быть, и мы от ихних фрикаделек не сдохнем.

С этими северными белыми ночами я как-то выпал из времени и поэтому уже никуда не спешил, Петрович — тем более. Мы разбавляли «рояль» пивом, закусывали котовыми «пищами», и я поинтересовался, каким образом бывший «мент», и к тому же — негр, оказался в этом самом Большом, и как он стал владельцем отеля. Как я уже говорил, мы никуда не спешили, и Петрович рассказал о себе все, что только знал.

Глава 6

Анатомически все без исключения национальности устроены одинаково: те же печенки, селезенки, кишки и, конечно, зубы, это я как будущий врач точно знаю. Впрочем, наш Петрович остался без мамы и папы в том замечательном возрасте, когда у него не было вообще никаких зубов в помине. Я думаю, что его мама поначалу увлеклась именно экзотическим видом будущего папы Петровича, но потом, видимо, ее планы изменились, а может быть и, наоборот, изменились папашины планы. Как бы то ни было, но черный малыш оказался в детском доме, где в честь освободившего от рабства негров президента США Линкольна получил имя Абрам, а в честь директора детского дома — отчество Петрович. И фамилию Ящиков, потому что в тот день всем вновь прибывшим детям давали фамилии на букву «я».

Интернационализм — интернационализмом, но маленький Петрович чувствовал себя среди сверстников белой вороной и прятался от них в библиотеке, где к художественной литературе и пристрастился. Перечитав огромное количество детективов, он решил стать сыщиком, и при первой же возможности оказался в школе милиции.

Девушек там обучалось до смешного мало, во всяком случае, на долю Петровича их не хватило. И он вынужден был знакомиться с ними, где попало — в метро, в парках культуры, в булочных, на танцплощадках. Его, как правило, принимали за богатого иностранного студента, по прихоти родителей обучающегося в университете им. Патриса Лумумбы. Однако, как только девушки узнавали, что имеют дело не с потомственным принцем африканского племени и не с сынком чернокожего миллионера, а с будущим отечественным милиционером, который к тому же живет в общежитии, их интерес к Петровичу как к вероятному жениху, а не экзотическому любовник, неизменно пропадал. В конце концов Петрович стал бояться женщин, мучаясь при этом мыслью о том, что его вероятные потомки, скорее всего, тоже окажутся в детском доме, лишенные родительской любви, а он никогда об этом не узнает, и никто не назовет его папой.

Получив высшее милицейское образование, молодой специалист А. П. Ящиков был направлен на работу в известное учреждение, находящееся по почти одноименному с ним адресу — Петровка, 38. Его предполагалось использовать в операциях по борьбе с наркотиками: Петрович под видом чернокожего брата должен внедриться в «братву» африканских распространителей ужасного зелья. Но на первом же задании Петрович провалился. Наркодельцы действительно приняли его за своего и заговорили на некоем, по их мнению, родном для него языке. Но ни родного «негритянского», ни общепринятого в этом мире английского, ни вообще какого-либо, кроме великого и могучего, Петрович не знал.

Надежд начальства в этой области криминалистики Петрович таким образом не оправдал, но зато проявил необыкновенную находчивость в раскрытии преступлений, связанных, так сказать, с животноводческой тематикой.

Он с гордостью перечислил мне раскрытые им дела: о волках, съевших на конной базе общества «Урожай» алхатекинского жеребца, об ушедших по осени лебедях с подрезанными крыльями из любимого Петровичем парка культуры в теплые страны, о похищенных из столичного зоопарка пингвинах. Прошу великодушно простить меня за то, что не могу изложить вам все тонкости этих криминальных историй, к тому же, по словам отставного чернокожего детектива, заниматься такому высокообразованному специалисту, как он, расследованием столь пустяковых дел, доступных любому «земляному менту», очень обидно и унизительно.

Но Петрович все же не отчаивался и верил в свою звезду. И пару лет назад Петровичу наконец лучезарно улыбнулась фортуна: его включили в группу, расследующую сенсационное преступление века!

Глава 7

Вы, наверное, еще не забыли, как одно время все, кто только мог, активно тащили из разных музеев и у частных лиц любые ценные старинные вещи: картины, статуи, библиотеки, скрипки. И родные доблестные стражи порядка решили поставить по охраннику у каждого мало-мальски стоящего антикварного объекта. В ходе этой акции нашего Петровича откомандировали секретно охранять некий наследственный рояль, принадлежащий одному из светил отечественной науки, фамилию которого я не буду называть, потому что, кто знает, в каком вузе мне еще предстоит учиться, и не придется ли мне сдавать ему экзамен.

Когда Петрович пришел по указанному ему адресу, он обнаружил настежь распахнутую дверь в квартиру. Его даже прошиб пот — он испугался, что опоздал, и вещь уже похищена. Но в квартире просто оказался активный ремонт, который уже завершали поклейкой обоев две женщины в линялых тренировочных брюках.

Вся картина произвела на Петровича неизгладимое впечатление. Он так мне и сказал:

— Котофеич, то, что было под трениками большего размера, никогда не изгладится из моей памяти, понял!

Явление же самого Петровича произвело поначалу на мастериц обратный эффект.

— Ой, тетечка, черный… — сообщила о его прибытии та, что казалось помоложе, своей коллеге, которая, еще не открыв лица, уже смутила полуафриканскую душу Петровича.

— Ты что в чужую квартиру врываешься! Двух слабых женщин пугаешь! — закричала она, хотя все, чем мог кого-либо напугать Петрович в тот момент, были лишь его неожиданное появление и пресловутая экзотическая внешность. — Чего тебе надо!?

— Может, это насильник? — с невинной кокетливостью предположила молодая.

Ситуация начинала приобретать неожиданный оборот. И Петрович решил прибегнуть к мирным переговорам, тем более, что кроме профессионального долга, у него возник и личный интерес.

— Гражданочки, — обратился он к той, что столь решительно намекнула о женской слабости: — Я телевизионный мастер, я по вызову пришел, — и тут же предъявил выданные ему на Петровке чемоданчик с инструментом и фальшивую квитанцию из телеателье.

Его мечта вытерла вымазанные клеем руки о свое сокровище и недоверчиво начала читать квитанцию. Юная товарка стояла за ее плечом и тоже читала квитанцию, усердно шевеля губами.

— Тетя Тома, а он, правда, — мастер, — сказала она.

— Ну, раз мастер, пусть работает, — ответила та, чье имя он только что узнал.

В телевизорах Петрович разбирался, как я в самолетостроении. Один лишь опыт телезрителя подсказывал ему, что в них бывают ручки, кнопки, шнур с вилкой и дырка для антенны, а также лучевая трубка. Этого было вполне достаточно: по плану операции ему следовало звонить начальству и докладывать о всех приходящих и уходящих. Разработанная для капитана Ящикова легенда предусматривала называть женщин «диодами», а мужчин — «триодами». Но на беду телевизор профессора оказался японским и, сами понимаете, никакими диодами и триодами в нем не пахло. Несмотря на это, Петрович невозмутимо достал отвертку и отвернул агрегату заднюю стенку.

Потом он разыскал под измазанными клеем газетами здешний телефон, условным кодом доложил о своем прибытии и о том, что в телевизоре наблюдается два диода, а лучевой трубки, то есть хозяина, — нет. Его начальник спросил, на месте ли рояль, на что Петрович сообщил, что пока его не видно, поскольку в квартире ремонт и вся мебель накрыта тряпками и старыми газетами.

— Какими? — почему-то поинтересовался начальник.

— «Независимой», «Сегодня» и «Общей», — доложил Петрович.

— Интеллигенция, — вздохнул начальник. — Читать умеют, а квартиру бросают неизвестно на кого. Что за диоды-то? Родственники?

— Еще не знаю. Вроде тетка с племянницей.

— Чего делают?

— Обои лепят.

— Ничего себе?

— Ничего… — изумился его проницательности Петрович.

— Ты там бдительности-то не теряй, мало ли что, — сказал начальник.

И он оказался прав. Как только Петрович опустил телефонную трубку, на улице неожиданно раздался визг тормозов и какие-то крики. Женщины встрепенулись, а Петрович спрятался за телевизором, соображая, как ему себя вести, поскольку не годился ни один из заготовленных вариантов.

Балконная дверь неожиданно распахнулась, и через нее с криком:

— Лэжать! — в комнату ввалился мужчина, как принято теперь говорить, «кавказской национальности» с огромным пистолетом в руках.

Услышав это приказание, женщины с визгом бросились на пол и опрокинули под ноги пришельца ведро с клеем. Тот поскользнулся, а его пистолет, добавив женского визгу, выстрелил в свежепобеленный потолок и отлетел в другое ведро.

Пока кавказец пытался отодрать себя от липких обоев, лежавшие очухались, вскочили на ноги и заорали:

— Ах ты, бандит нерусский! Понаехали!

Воспитанный на уроках интернационализма, и к тому же невидимый для нападавшего, Петрович совсем растерялся, но джентльмен взял в нем верх над профессионалом. Он решительно выскочил из своего укрытия, схватил малярную кисть и заехал ею незваному гостю в лицо.

Кавказец поднял руки и кротко сказал:

— Только на улицу не выгоняйте. А то там эти…

— Какие еще эти? — бесстрашно двинулась к балкону Тамара

Однако Петрович со словами:

— Не рискуй, — умело отодвинул ее в сторону и, вооружившись той же малярной кистью, пошел на балкон сам, размышляя при этом над тем, как новое действующее лицо смогло так быстро забраться на пятый этаж.

Внизу стояли две машины: серебристый кадиллак и темный форд. Около форда Петрович увидел четырех воинственного вида качков, напряженно смотревших на его балкон. Появление негра изумило их до такой степени, что они тут же, громко хлопнув всеми дверями, забрались в форд, хотя с места не тронулись.

Петрович вернулся в комнату и страшным голосом спросил:

— Кто там такие?

Кавказец все еще стоял с поднятыми руками.

— Кто такие? — еще страшнее спросил Петрович.

В душе он надеялся, что ему наконец повезло, и сейчас происходит ни что иное, как хитроумный налет с целью похищения антикварного рояля.

Но кавказец сказал:

— Они за мной. А я что? Я ихним конкурентам все заплатил, и остальным заплатил, и даже еще одним, а этим — нет.

— Почему? — все так же строго спросил Петрович.

— Деньги кончились. Честно. Один кадиллак и остался. Эх, все с начала начинать придется, — доверчиво пожаловался незваный гость.

— А мы, мастер, что делать будем? — спросила Тамара.

Этого «телемастер» Петрович совершенно не знал. Поэтому он решил потянуть время.

— Во-первых, надо закрыть дверь на замок. — С этими словами он сходил в коридор и исполнил то, что обещал. — Во-вторых, с гражданином мы сейчас побеседуем после того, как все приведут себя в порядок. Идите в ванну.

— С ним? — как будто бы испугалась племянница.

— Сначала дамы, — невозмутимо уточнил Петрович.

— Нет уж, — сказала Тамара. — Пусть он сначала помоется, а мы тут приберем. Хозяин прийти должен.

Кавказец скрылся в ванной, откуда вскоре зазвучал шум воды. Женщины принялись за уборку, и Петрович получил возможность еще раз насладиться изысканным зрелищем. Пока они убирались, он доложил по телефону, что появился еще один триод, но с электронной пушкой, и поэтому требуются запчасти, то есть — подкрепление.

Дежурный, сменивший начальника на том конце провода, ничего не понял: ни о какой электронной пушке в инструкциях не говорилось, а подкрепление он прислать никак не мог, поскольку все сводные милицейские силы были заняты на других объектах.

Петрович с облегчением повесил трубку — его не спросили о наличии рояля, которого, судя по всему, не было в квартире.

Но тут телефон зазвонил сам. Петрович снял трубку и по привычке отрапортовал:

— Капитан Ящиков слушает.

Женщины вздрогнули. Тамара подмигнула племяннице и сказала:

— Полундра, мы на корабле!

Из телефона раздалось:

— Дерзайцы на проводе.

— Дерзайцы какие-то… — Петрович недоуменно протянул трубку Тамаре.

Та прижала ее к уху и началось сравнительное обсуждение цен на все в Москве и Дерзайцах, с записыванием на клочке обоев кому, что и сколько купить. Потом Тамара надолго замолчала.

— Не может быть, не может быть! — наконец подытожила она, а затем опустила трубку и с круглыми глазами сообщила:

— Барыня Дерзайцевская вернулась!

— Что ж ей сто лет что ли? — спросила племянница, в отличие от Петровича очевидно знавшая, кто это такая.

— Ну, не сто, а лет шестьдесят-то будет, — так важно ответила Тамара, будто омоложение на сорок лет дерзайцевской барыни было ее личной заслугой. — Хозяйка! — со значением добавила она.

— Кто такая? — профессионально поинтересовался Петрович.

И Тамара поведала ему, что, конечно, это не та старая барыня, которая с незапамятных времен владела ее родной деревней Дерзайцы, а с приходом большевиков уехала за границу, а ее то ли внучка, то ли племянница, но тоже страшно богатая, как и все там у них в этой Швейцарии. Что привезла она с собой оттуда кучу чемоданов, живого архитектора и дюжину кошек. Ночует она пока в Доме рыбака села Большого, так как от ее дерзайцевского барского дома камня на камне не осталось, но при этом она тут же оформила себе в сельсовете, где только и думают, как нашу-то земельку иностранцам продать, участок в полгектара и, что, судя по всему, останется жить, так сказать, на исторической родине, а вчера она уехала в Москву искать каких-то своих недобитых родственников.

Тамара высказала бы и еще кое-какие соображения на историко-экономические темы, но вдруг в двери повернулся ключ, и в квартиру вошел еще один мужчина. Он небрежно обвел глазами не то отремонтированное, не то разгромленное жилище, выглянул на балкон, махнул там кому-то рукой, и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Боже, как же я ей все это покажу? Как я ей объясню, что не смог сохранить этот проклятый рояль…

На слове «рояль» Петрович сделал стойку.

— Куда же вы его дели? — спросил он, забыв, что для начала разговора следовало бы все-таки представиться.

— А вам-то что? Ну, продали мы его…

— А почему не сообщили, что произвели отторжение антикварной собственности?

— Что? Да, вы кто, собственно, такой?

Ответный тон мужчины заставил Петровича вздрогнуть, но он вовремя вспомнил о разработанной для него легенде.

— Я ваш телевизор чиню, — сказал он и в подтверждение своих слов включил прибор.

Телевизор пробормотал что-то невразумительное, мигнул и передал женским голосом:

— Вчера наши доблестные сотрудники органов успешно провели операцию по задержанию похитителей этих бесценных полотен.

Телевизор показал всем картину Саврасова «Грачи прилетели», а затем портреты двух несвежих типов и продолжил:

— Пытаясь обмануть правосудие, один из преступников утверждал, что купил эти картины в Измайлово, а второй стремился доказать, что нарисовал сам.

На экране появилась картина Репина «Не ждали».

— Вот, пожалуйста, работает, — сказал Петрович и выключил телевизор. — Сейчас заднюю стеночку приверну, и все путем.

Глава 9

— Ладно, давайте квитанцию. Сколько я вам должен? — уже более миролюбиво сказал мужчина. — И что это Ирочка вас вызвала, а мне ничего не сказала?

— Может, сказала, а вы забыли. Вы же такой занятой… — подобострастно промурчала Тамара.

— Ну, что у вас за манера, не с вами же разговаривают, — опять посуровел мужчина. — Вы ведь еще вчера обещали все сделать, а уже, между прочим, сегодня… Это еще что? — Он указал на пулевой след в потолке.

Тут из ванной раздолось пение, в котором внимательный слушатель смог бы уловить мелодию «Подмосковных вечеров».

— Если б знали вы, как мне дороги… — Пробормотал хозяин квартиры, а это был именно он, и сделал решительный шаг в сторону ванной.

Тамара кинулась ему наперез:

— Это наша бригадирша моется. Она сегодня домой едет, вот и моется.

Тамара так старательно заискивала перед работодателем, что Петровичу стало как-то неловко.

— И мужским голосом поет? — уточнил хозяин. — Ну, ну…

— Да, она у нас женщина грузная. Басовитая.

— Ну, пусть моется, — устало сказал хозяин и вздохнул. Он окончательно перестал сердиться и выглядел очень растерянно.

— Есть проблемы? — ласково спросила его Тамара.

— Проблемы? Это катастрофа, а не проблемы. — Хозяин принялся загибать пальцы на белой профессорской руке. — Ремонт не закончен. В доме, можно сказать, сплошной апокалипсис, это раз. Рояль я продал — это два. Тетя из Швейцарии, которая сидит в машине, но сейчас придет сюда, все это увидит и услышит, — хозяин кивнул в сторону ванной, — и начнет задавать вопросы. Это три, четыре и пять.

— Ну, не продавали бы вы рояль… — начала Тамара.

— А квартиру бы я на что купил? Мне что, по-вашему, до пенсии в коммуналке обитать? Только-только жить начал, женился… А, ладно! Будь, что будет, свалим на российскую экзотику…

Хозяин махнул рукой и вышел из квартиры.

Тамара была явно расстроена, что опять-таки понравилось Петровичу, который ценил в женщинах отзывчивость, но тут дверь ванны раскрылась. Джигит вымытый и в хозяйском халате предстал предо всем обществом. Женщины захихикали, прикрыв лицо руками. Свежий кавалер являл собой поистине замечательное зрелище, так как халат не скрывал его могучих шерстистых форм и кинжала в ножнах дорогой работы, болтавшегося поверх трусов.

— Красавица, зачем плачешь? — Джигит принял сдавленное женское хихикание за всхлипы. — Ну, зачем тебе эти московские абреки, когда перед тобой сам Саид!

Петрович с облегчением вздохнул, поскольку этот перл восточного красноречия был явно обращен не к женщине его мечты, а к ее племяннице. Но тут снова послышался поворот ключа в замке. Гордый сын гор испуганно заметался по комнате и необычайно ловко залез в накрытый газетами диван.

Хозяин был на сей раз не один. Он торжественно вел перед собой худощавую, очень изысканную даму с кошкой на руках.

— Вот, тетушка, это, так сказать, мое паллацио, — сказал он, описав рукой полукруг.

— Как мило, мон ами, какие миленькие обои, какие славные девушки, — восторженно произнесла дама. — Так, они наши, дерзайцевские?

Профессор не успел ничего ответить, как Тамара, с максимальной изящностью сделав подобие реверанса, произнесла:

— О, неужели вы и есть наша дерзайцевская барыня?

Профессор совсем растерялся. Такого поворота сюжета он никак не ожидал. Сначала — телемастер, ковырявшийся в совершенно исправном телевизоре, потом бригадирша в ванной, а теперь эти странные малярши оказались к тому же еще и его землячками.

Заграничная тетя уверенно прошлась по комнате и уселась на диван.

— Садись, племянничек, со мной, — пригласила она.

Профессор, выглядевший ей, скорее, братом, чем племянником, послушно сел рядом.

— И вы, девочки, садитесь, не стесняйтесь, я приехала из демократической страны, где выросла с простым народом.

Дама сняла перчатки, всем видом показывая, что решила остаться тут надолго.

— Тетушка, — начал профессор, которого явно не устраивало пребывание тетушки в разоренной квартире, — поедемте на дачу, там уже все собрались в честь вашего приезда…

Но профессор не успел договорить. Тамара открыла рот, однако, ничего на этот раз не произнеся, только показала пальцем в сторону коридора.

Он весь был наполнен одинаковыми мужчинами в пятнистой камуфляжной форме. Стоявший впереди всех поднял руку. Все присутствующие, кроме тетушки, безропотно легли на пол. Малярши и Петрович молча, а профессор со словами:

— Как же это я забыл закрыть дверь!

Тетушка же оставалась сидеть на диване. Она явно ничего не понимала.

— Да ладно, встаньте, граждане, что же вы все так нас боитесь? — сказал предводитель пятнистых.

Первым пришел в себя Петрович:

— Подкрепление мне больше не нужно. Все свободны, — сказал он, поднявшись.

— Что это вы тут командуете? Мы сегодня выходные. Это вообще какая квартира?

— Шестьдесят шестая, — угрюмо сказал профессор.

— Кругом! — скомандовал командир пятнистых. Вместо лиц они дружно продемонстрировали свои затылки.

— Ах, я поняла! — вдруг сказала тетушка. — Это спешиалфорсес, коммандос…

— Спецназ? — уточнил ученый племянник.

— А то! — загудели пятнистые и вновь развернулись лицами. — ОМОН!

— Браво! — Тетушка подпрыгнула на диване от удовольствия. Диван отозвался звоном пружин и глухим стоном здорово перепугавшегося Саида. — Мы — заложники, и нас освобождают!

— А террористы тогда где? — решила уточнить Тамара.

— Да, что это, в конце концов, за наглость такая, сегодня все в моей квартире распоряжаются! — возмутился профессор. — Я пожалуюсь, куда следует.

— Да, ладно, папаша, — миролюбиво сказал главный омоновец. — Мы просто ошиблись этажом. Мы пришли на свадьбу нашего однополчанина. Не верите?

Профессор скривился.

Над вами один из наших живет, — продолжил омоновец, — у него свадьба сегодня. Мы ему ванну купили.

— А где она? — недоверчиво спросил профессор.

— Второе отделение по лестнице тащит, а то лифт у вас тесный. Сейчас предъявим, если не верите. Заноси! — крикнул он через коридор на лестничную площадку.

— Не надо! — испугался профессор.

— Ванна хорошая, джакузи называется.

Командир омоновцев вздохнул. Его честная душа все еще была смущена недоверием. Видя такое затруднение, один из его спутников предложил:

— Командир, а давай, мы им наши стихи почитаем?

— Стихи, о, как мило, — обрадовалась тетушка, — я люблю стихи!

Омоновцы заулыбались и вытолкнули вперед одного из бойцов.

— Давай, Серега! Сам написал, — пояснили они.

И Серега, стесняясь, начал:

— Люби жену свою в законе и умножай бойцов в ОМОНе!…

Глава 10

Запомните, пожалуйста, что я остановил свой рассказ на поэте-омоновце, так как вынужден ненадолго прервать историю Петровича. Оказалось, что путешествие на общественном транспорте для занятий коммерцией в какой-то степени имеет преимущества перед использованием личного автомобиля.

В автобусе ехало немного пассажиров, и когда мы с кошкой удобно расположились вдвоем на целом сидении, она очень выразительно потрогала лапкой одну из сумок, укоризненно посмотрела мне в глаза и сказала свое «мя».

Я понял, что животное проголодалось, достал красненькую мисочку и насыпал в нее разноцветных фигурок.

Кошка потерлась о мисочку щекой.

— Твоя, твоя мисочка, все тут твое, никто не отнимет, — успокоил я ее.

И кошка старательно захрустела.

Пассажиры все как один стали смотреть на нас. Наконец самая смелая тетка, одетая, невзирая на жару, в мужской пиджак, не выдержала и поинтересовалась, чем это я кормлю кошку?

Я принялся объяснять полезность и экономичность специальной кошачьей еды, а также гигиеничность и эстетичность кошачьей посуды.

Другая тетка в резиновых сапогах возразила, дескать, это баловство — покупать для кошки специальную еду, когда и так от обеда всегда остается и для кошки вполне хватит.

Я заметил, что живу один, обед не готовлю даже себе, и поэтому не стану же я специально варить его для кошки?

— Ясное дело, не станешь, — согласилась тетка.

— А если я буду покупать для нее рыбу или мясо, то потом остается грязь. А так — все чистенько, и кошка очень довольна.

В подтверждение моих слов Кошка опять сказала:

— Мя! — и замурчала.

Тетка в пиджаке недоверчиво покачала головой, повертела в руках мою коробку и спросила:

— А надолго хватает?

— На неделю.

— Это же, как комбикорм для курей! — произнес кто-то догадливый с другого сиденья.

Контакт был налажен, и к нам с кошкой уже пробирался сухонький старичок, которого сзади подталкивала маленькая девчушка. Из-за его спины она молча показала пальчиком на кошкину мисочку, и я сразу понял, что без мисочки дедушка ее до дома уже не довезет.

Девочка протянула руку и погладила Кошку. А Кошка, догадавшись, что сейчас она — королева этого автобусного бала, — элегантно выгнула спинку, потянулась и потерлась о девочкину щеку. У меня мелькнула мысль: как бы мне, чего доброго, не расстаться со своей замечательной спутницей.

— Сынок, — сказал дед, — продай мне мисочку. Так уж она внучке понравилась. Вдвоем ведь без бабки живем.

Мне стало ужасно жалко деда. Я привык иметь дело с такими же, как и я, торговыми людьми, а тут надо было продавать старику миску, цена которой потрясла бы его, может быть, в последний раз. Тем более — бабки у него нету… Мне вдруг сделалось удивительно неловко. Но, с другой стороны: коммерция — есть коммерция.

Неожиданно мне на помощь пришла пиджачная тетка.

— Мой дед тоже кошаков любит. Он четырех держит: Барсик, Мурзик, второй Барсик рыжий и Султан, — сообщила она всем. — Ты, парень, продай мне одну коробочку этих сухариков, у тебя вон сколько, а мой-то порадуется, коли они все вокруг него захрустят.

Я сказал, что корм, в общем-то, дорогой, но уж, если она так хочет позабавить мужа, то одну коробочку я ей уступлю, и назвал цену. Тетка сначала удивилась, потом наморщила лоб, видимо что-то соображая, и, наконец, сказала:

— Я деду две поллитры взяла, а скажу, что одну, а вместо второй — для его же котов подарок, — она заговорщицки подмигнула мне. — А вторую я на потом спрячу.

Я достал ей коробку, она отдала мне деньги. Тетка в сапогах порылась в кошельке и тоже попросила две коробки:

— Для моих огольцов забава. Уж так шкодно кошка комбикорм свой грызет, прям, как в телевизоре.

Ко мне стали подходить и другие пассажиры. Одна коробка — вроде и недорого, а зато невидаль: корм для кошек, кто бы мог подумать? Соседи придут, а у меня она, как у буржуев, специальную жратву трескает, ни у кого нет, а у меня — вона что, размышляли они, как бы оправдываясь друг перед другом, и доставали деньги.

Я делал вид, что корм нужен мне самому, но вроде как люди хорошие, то и отказать неудобно. Дед с внучкой тихонько присели на заднее сидение. Девочка продолжала что-то шептать деду, а старик отрицательно качал головой.

На редких остановках входили и выходили пассажиры. Многие были знакомы друг с другом, и обладатели только что приобретенной диковинки показывали коробки друзьям, и те уже сразу спешили ко мне, протягивая деньги. А Кошка тем временем сидела на руках у девочки. Неожиданно в сумке оказалась всего одна пачка, и я сказал, что все, больше делиться ни с кем не могу, а то моя Кошка останется голодной.

Но тетка в пиджаке строго сказала:

— Не кобенься, парень, у тебя вторая сумка есть.

Несмотря на весь азарт и удачную торговлю, я понимал, что мне нельзя приехать в вожделенное Дерзайцево с пустыми руками, поэтому оставался непреклонен. Про себя же решил: я имею право позволить себе благотворительность и подарить последнюю коробку и мисочку дедовой внучке.

Но я боялся, что они выйдут, и я не успею их облагодетельствовать, а оставаться в памяти моих простодушных попутчиков жадным и несговорчивым человеком мне не хотелось. И я спросил девочку:

— А как зовут твою кошку?

Девочка хихикнула и спряталась за дедушку. Дедушка улыбнулся и прошамкал:

— У нас кот, Васечка.

Я протянул им последнюю пачку корма и желанную для девочки мисочку:

— Вот, передайте, пожалуйста, вашему Васечке от моей Кошки с наилучшими пожеланиями.

— А как ее зовут? — спросила девочка, возвращая мне кошку, но тут наш автобус резко затормозил.

Глава 11

На дороге, вернее поперек нее, стояла старая-престарая «Волга», а рядом с ней отчаянно ругались мужчина и девушка.

Водитель вылез разбираться, за ним вылезли и все пассажиры. Разборка закончилась тем, что мы дружно начали двигать «Волгу» на обочину. Толкал ее и я, правда, с кошкой на руках. Поэтому от машины я оказался далеко, а от ее хозяев — близко.

— Ну, что ты суетишься, — бубнил мужчина. — Ну, прикинь, куда она, старая дура, денется?

— А вдруг помрет? — зло сказала девушка.

— Да ничего с ней не будет, там же холодильник, пожрать-то найдет.

— Но без машины мы и к последнему парому не успеем, — проныла его спутница.

— А чего торопиться, горит что ли? — очень резонно заметил мужчина.

— У тебя вечно так: как виноват, так нипочем не признаешь…

— Я виноват?

— Не надо было свою колымагу так гнать, теперь ее уж и не починишь!

— Ладно, Клава, другую купим…

Неожиданно девушка потрогала меня за плечо:

— Молодой человек!

— Я обернулся.

— Это ваша кошка?

Я знал, что не моя, но ведь все, кто ехал со мной в автобусе, были уверены, что это было не так.

— Ну! — решительно сказал я.

— А почему у нее здесь буквы «К.Т.»? — язвительно спросила девушка, нахально схватив Кошку за ошейник.

— Потому что я — Константин Тимофеевич!

Я дал понять, что дальнейший разговор исключен, на нас уже заинтересованно оглядывались все пассажиры. Девушка сникла.

— Простите, — сказала она.

Я с обиженным видом гладил кошку, а они с ее спутником продолжили свой разговор, но уже гораздо тише.

— Ну, что? — спросил мужчина.

— Это ее кошка…

— Клево, Клава!

Мужчина явно повеселел. Шофер и пассажиры уже перекурили после перемещения на руках транспортного средства с проезжей части на обочину, и стали забираться в автобус. Подобранная на дороге парочка, не боясь покушения на свою «Волгу», тоже залезла вместе с нами. Они уселись на заднее сидение, и, поглядывая то на меня, то на мои товары, продолжали шептаться.

Я же, в свою очередь, полагаю, что могу продолжить историю Петровича. Ведь, если я приеду в это Дерзайцево раньше, чем все расскажу, то вам будет непонятно, почему Петрович перестал охранять народную собственность, а обзавелся своей.

Глава 12

Итак, вернемся к нашим омоновцам. После их ухода тетушка очень удивилась самому наличию Петровича, поскольку она знала, что в Дерзайцах раньше негры не водились. Хозяин же сказал ей, что это — телемастер, человек он не дерзайцевский, а городской, и вообще, можно сказать, неизвестно откуда здесь взявшийся, поскольку японские телевизоры просто-напросто не ломаются.

Затем все опять расселись на диване, и Петрович подумал, что Саид там в конце концов задохнется. Но тут тетушка всплеснула руками и заявила, что, конечно, телевизор — это очень по-европейски, но ведь раньше люди как-то без него обходились, читали друг другу стихи, как тот милый молодой человек, или музицировали, и, если племянник ей позволит, то она с удовольствием сыграла бы что-нибудь подходящее на их фамильном рояле.

На слове «рояль» Петрович снова насторожился. А хозяин сказал:

— Давайте-ка, тетушка, поедем прямо на дачу…

— А, что, рояль там? — наивно поинтересовалась она.

— Знаете, — вздохнул хозяин, — мне бы не хотелось говорить на эту тему при посторонних.

— Да это же наши дерзайцевские крестьянки! А телевизионного мастера мы можем попросить пойти на балкон посмотреть, дождь не собирается ли?

— В самом деле…

Хозяин выразительно посмотрел на Петровича, и тот послушно пошел в указанном направлении.

— Так что же произошло с роялем? — упрямо поинтересовалась тетушка.

— Я, видите ли, не так давно женился. И мы с женой его продали, — признался наконец профессор.

— Кому?

— Да Стаське Малосольцову. Хотя, какой он теперь Стаська. Станиславу Николаевичу. Учились мы вместе.

— Но это же вещь конца восемнадцатого века! И к тому же редкой красоты. Она украсит любой интерьер!

Тетушка явно огорчилась.

— Вы, тетушка, жили в Швейцарии, а мы — в коммуналке, и у нас был такой интерьер, что рояль стоял у стенки боком!

— Боже мой! А что еще стояло в этой квартире боком? Тут, кажется, достаточно места.

— Да не в этой, а в старой, эту-то мы и приобрели благодаря роялю!

— Я не понимаю, — виновато сказала тетушка. — А где же тогда живет Станислав Николаевич?

— Станислав Николаевич живет в своем доме. Он очень преуспел и поэтому купил у меня рояль!

— А почему же ты не преуспел? Мне казалось, что, раз ты профессор, то очень даже преуспел…

— Потому что я жил в такой тесноте, что даже кошку не мог завести, а не то, что жену, и поэтому занимался наукой. А Станислав Николаевич женился на первом курсе, родил тройню и занимался протезированием. Теперь трое его сыновей тоже занимаются тем же самым.

— А наукой? — спросила тетушка, ощупывая свою нижнюю челюсть. — Они совсем не занимаются?

Петрович на балконе, явно не страдая отсутствием слуха, очень обрадовался. Хотя рояля в квартире действительно не было, но в руках оказался его след. В общем-то, ему можно было теперь уходить отсюда. Но в комнате еще оставалась прекрасная Тамара, а внизу под балконом все еще стоял тот же роскошный кадиллак и тот же форд, и его обитатели опять покуривали на улице. Рядом же с ними примостился зеленый, судя по всему профессорский, «жигуленок».

От изучения транспортных средств Петровича оторвал голос профессора, отдававшего распоряжения маляршам, а последние слова, что он тут никого не задерживает, относились явно к Петровичу. Но Петрович сделал вид, что не расслышал, любуясь пейзажем, окружающим обычный спальный район. Затем он почувствовал спиной, как профессор с тетушкой уходят, потом увидел, как они садятся в свою машину и уезжают. Убедившись, что зеленый «жигуленок» скрылся из виду, Петрович обернулся.

Глава 13

Женщины уже тащили из дивана слежавшегося там джигита, причем особенно старалась племянница, а Тамара махала Петровичу рукой, приглашая помочь. Наконец Саид обрел свободу, и Петрович вошел в комнату.

— Эти собаки еще там? — спросил Саид, указывая в сторону балкона.

Петрович кивнул.

— Э… — заскрипел зубами джигит, но, взглянув на женщин, не развил свою мысль.

— Что же делать? — растерянно спросила племянница Тамару.

Тамара думала недолго.

— Я считаю, что всем нам не мешало бы закусить, — сказала она.

Петрович опять обрадовался, на это раз, ее находчивости.

— Я сбегаю, — вызвался он.

Джигит же похлопал себя по бокам, достал из-за пазухи пухлый бумажник и молча протянул его телемастеру.

— А ты говорил, что у тебя денег нет, — заметил Петрович.

— Это — не деньги — это так, попить-покушать. Когда деньги есть, их в кармане не носят.

Петрович задумчиво поглядел в ведро, в котором все еще проклеивался джигитский пистолет, махнул рукой и пошел в магазин.

Когда он вернулся с пластиковыми авоськами, полными снеди, женщины уже привели себя в порядок и накрыли на кухне стол, воспользовавшись хозяйской посудой. Тамара снова очень порадовала Петровича и пергидрольными кудряшками, и, главное тем, что на коленях у Саида сидела не она, а ее племянница, которую, как уже выяснил Саид, зовут Лена.

Петрович так хорошо запомнил этот чудесный ужин, что пересказал мне под «рояль» все тосты неудачливого Саида, но вот тот решающий момент, когда они с Тамарой оказались временными владельцами профессорского дивана, Петрович вспомнить не мог.

На рассвете Саид, деликатным кашлем вызвал Петровича на кухню и попросил его посмотреть с балкона, на месте ли собаки? Собаки были на месте — их ноги торчали изо всех дверей форда.

Тогда Саид ошарашил Петровича невероятным по своим масштабам предложением.

— Слушай, я тут, а они там? Так?

— Так, — согласился Петрович.

— Пока они там — мне смерть?

— Смерть.

— Откуда они знают, что я здесь?

— Машина твоя внизу. Ты такую машину не бросишь

— Конечно, не брошу. Отдам.

— Кому?

— Тебе.

— Как?

— Так. Бери, ты — хороший человек. Ты — смелый человек. Ты уедешь, а собаки — за тобой. Пока разберутся — я уйду. Тебя убивать не будут, им тебя не заказывали.

— А как я ее тебе верну? — спросил честный Петрович.

— Совсем бери. Подарок! Саид подарков назад не берет — обижается и убивает. Сразу.

Саид протянул Петровичу ключи. И тогда, понимая, что это ключи от его неизбежной новой жизни, Петрович впервые произнес ставшую потом привычной фразу:

— Мне надо посоветоваться с женой!

Не успел он ее закончить, как в кухню вошла Тамара и сказала довольно недвусмысленно:

— Я согласна!

Петрович взвыл и исполнил такой огненный танец, которому позавидовали бы все специалисты по творчеству африканских народов.

Надо сказать, что Петрович сначала все-таки хотел позвонить куда следует и сдать всех «собак» из форда, но потом рассудил, что вместе с ними заберут и Саида, и саидов кадиллак, который тогда ему ни за что не достанется. А чтобы заработать на такую машину ему бы пришлось горбатиться до пенсии. Причем, по меньшей мере, дважды, а жизнь у Петровича, как и у всех людей на земле, только одна. И он решился, тем более, что та, которую он встретил, уже была согласна, правда, еще не очень понятно, на что.

Если бы мне пришлось снимать фильм про все это, я бы обязательно показал погоню темно-синего форда за серебристым кадиллаком, но на самом деле, все было совсем по-другому.

Петрович с Тамарой очень тихо вышли из дома, с еще большими предосторожностями Тамара уселась в машину, а Петрович смело подошел к форду и вынул из одного кармана табельное оружие, а из другого — свои милицейские документы. Потом он постучал по форду пистолетом. «Собаки» мгновенно продрали глаза и попытались что-нибудь предпринять в ответ, но черненький глазок пистолета заставил их поднять руки.

— Всем петь! — скомандовал Петрович. — И не двигаться!

Полусонные «собаки», увидев негра с пистолетом, от неожиданности что-то завыли вразнобой, а Петрович быстро оказался за рулем кадиллака и, рванув с места, на третьей скорости помчался по пустынным улицам.

Только через четверть часа он немножко пришел в себя и понял, что сбылась его мечта — он едет куда-то с любимой женщиной на такой машине, какие показывают только в кино. Правда Тамара при этом переживала вслух, что она бросила родную племянницу вместе с этим бандитом, но ведь кто-то же должен был доделывать ремонт у профессора!

Глава 14

На чудесно обретенном кадиллаке Петрович с Тамарой, погрузившись в самую глубокую российскую глубинку, через несколько дней приехали в село Большое и остановились в местном Доме рыбака, где Тамара, оказывается, трудилась буфетчицей, а ремонтами в столице, благо та была всего в нескольких часах езды, они с племянницей только подрабатывали.

И вот судьбы распорядилась так, что Тамара стала женой Петровича и владелицей этого Дома рыбака, который путем обмена на кадиллак и модной тогда приватизации превратился в отель, получивший гордое название «Тамара».

— За сбычу мечт! — заплетающимся голосом провозгласил Петрович, явно завершая свой рассказ и выдавливая из бутылки последнюю каплю «рояля».

Но мне еще нужно было как можно подробнее узнать про кошачий рай, поэтому я и поспешил спросить:

— Что же стало с профессорской тетушкой?

— Да она же сегодня утром с Клавкой к нам заезжала и кошку свою где-то забыла, — неожиданно вразумительно сообщил Петрович.

— А вообще? — Я задал наводящий вопрос.

— А вообще она в Дерзайцах кошачью ферму держит, понял? — И, чтобы мне было именно понятнее, он добавил: — Коты у ей в домиках вроде твоих живут, а Клавка их кормит, шалава. Мужик у ей — Генка, у него — «Волга». На ней оба ездиют.

Клавка-шалава, а тем более «ейный» Генка тогда совершенно не интересовали меня, но нужно было, чтобы Петрович еще что-нибудь рассказал о Дерзайцевской котовладелице, и я решил перевести беседу в научное русло.

— А, знаешь, Петрович, я думаю, что она их изучает. Есть такая теория, что люди произошли не от обезьян, а от кошек, — задумчиво сказал я.

— Кошки, мартышки! — скривил черную физиономию Петрович. — Еще скажи, что от пингвин, блин!

Он замахал руками как крыльями, но, не удержав равновесие, опрокинулся на спину. В следующую секунду я услышал его храп.

Я подумал, что надо бы прогнать его с моей кровати, но в кресле было так удобно, и я решил еще немножко в нем посидеть. И как-то сразу уснул и увидел тот самый остросюжетный сон про Цезаря и никогда не стоявшие в Москве памятники.

Но, позвольте, что же это получается? Я, значит, еду себе, ничего не подозревая, в рейсовом автобусе, торгую, занимаюсь мелкой благотворительностью, а сзади меня со своим ухарем движется в одном со мной направлении эта самая Клавка!

Они спешат на какой-то паром, в то время как «старая дура», которая никуда, по генкиным словам, не денется, может, по клавкиному предположению, взять да и помереть. То есть, только вчера дерзайцевская дама с Кошкой и Клавкой, которая «ейных, понял, котов кормит», заезжали в петровичеву «Тамару», а потом она так быстро уехала, что забыла именно эту самую Кошку, с которой никогда не расстается. И Кошка, голодная и брошенная, целый день шипела на всех, а со мной подружилась, потому что у меня была привычная для нее еда!

Но из разговора Клавки с кавалером выходило, что с дерзайцевской дамой определенно что-то стряслось. Надо будет срочно из Дерзайцев связаться с Петровичем, который хоть и поглупел от спокойной жизни, но ведь он, как-никак, когда-то работал в следственных органах и специально учился ловить преступников!

Глава 15

Дерзайцы, разумеется, были конечной остановкой автобуса. Едва я со своей огромной сумкой, которая по счастью, осталась у меня только одна, ступил на землю, размышляя над тем, откуда бы мне позвонить Петровичу, как вдруг Кошка, уютно сидевшая все время у меня на руках, вырвалась и побежала. Я побежал за ней.

А она бежала и бежала. Я чуть было не потерял ее из виду, но вдруг она остановилась и села. Я почти схватил ее, однако она выгнулась и со своими словами:

— Мя, мя! — побежала дальше.

Потом опять позволила себя догнать, а потом опять побежала. Она знала, куда надо было бежать, и звала меня за собой!

Дом профессорской тетушки я бы, пожалуй, узнал и сам, без помощи Кошки. Она на секунду присела у низеньких воротец, а потом с радостным мявканьем понеслась по мощеной кирпичом дорожке и вскочила в открытую дверь. Затем оглянулась и посмотрела на меня. Она явно приглашала меня в дом.

Со своей спекулянтской сумищей я с трудом протиснулся в дверь и оказался в гостиной. По периметру этой просторной и светлой комнаты были устроены специальные антресоли с лесенкой, на которых аккуратно и симметрично стояло множество кошачьих домиков. Рядом с каждым — мисочки с кормом и питьем, а за домиками на противоположной стороне от входа, находилась стеклянная галерея или, может быть, лоджия. Я поднялся по лесенке и заглянул туда. Там стояло несметное количество кошачьих туалетов с самым дорогим голубым наполнителем, напитанным запахом лимона!

Часы в гостиной заурчали и начали бить. Их бой вывел меня из состояния раздумья и созерцания сортиров элитных домашних хищников. Даже не сосчитав, сколько пробило, я поставил на пол свою сумку, а Кошка, мгновенно воспользовавшись этим, прыгнула мне на руки. Я погладил ее и, спустившись с антресолей, направился через веранду в гостиную.

Гостиная была как гостиная, с камином, толстым ковром и, как это принято в богатых телесериалах, диваном посередине. Но во всех шкафах, шкафчиках и витринках, на всех полочках и горизонтальных поверхностях, размещавшихся вдоль стен, стояло необыкновенное количество кошачьих фигурок из дерева, хрусталя, металла, стекла, камней и вообще из всего, что можно использовать в качестве материала для художественного кошкотворчества. На всех же свободных пространствах стен красовались картины, эстампы и гравюры с сюжетами из жизни разнообразных мурок и барсиков.

Рассматривая все это, я передвигался по гостиной очень тихо, в чем мне хорошо помогали лежавшие на ковру мохнатые ковры, чувствуя себя прямо-таки Джеймсом Бондом, у которого, впрочем, вместо «Вальтера ППК» была на руках кошка, атрибут, присущий не самому отважному агенту 007, а его главному врагу — начальнику тайной и зловредной международной организции «Спектр».

И вдруг я услышал два приглушенных голоса.

— Ты, идиотка мокрохвостая, сколько здесь работаешь, а как старая ведьма сейф открывает — не знаешь, — злобно шептал тот, что принадлежал мужчине. — И почему я вечно с такими дурами связываюсь, никакого проку от баб, давно надо было от вас обеих избавиться и самому сейф брать!

— Давай, дурак, давай, — возражала ему женщина. — Не слышал, что ли, сколько пробило? Сейчас ее абрек вернется, и нам конец. Он, знаешь, какой? Он не спрашивает — стреляет, и все тут…

Голоса шли из полуоткрытой двери спальни. Я также тихо подкрался к ней и заглянул внутрь.

Слева от большой кровати стояли двое. Я тут же узнал в них парочку, подсевшую на дороге в автобус из завязшей в грязи «Волги». На стене размещался объект их усилий — эстамп с изображением моей знакомой кошки. Судя по произведенным вокруг разрушениям, они безуспешно пытались оторвать его.

— Мя, — сказала Кошка, не слезая с моих рук, и повторила этот звук почти угрожающе.

Двое обернулись.

— Грабят! — Крикнула Клавка и мгновенно выпрыгнула в окно.

Грязно выругавшись, ее компаньон последовал за подругой.

Все произошло так стремительно, что я, почувствовав колоссальную усталость и тоску, опустился на хозяйскую кровать.

— Эх, Кошка, Кошка, что же тут творится? — вздохнул я.

Кошка встала передними лапками мне на плечо и полизала щеку. От кошачьей ласки я чуть было не заплакал. Я был в чужом доме, который только что пытались ограбить. Где его хозяйка — неизвестно, что с ней происходит — тоже. Следы ограбления — налицо, сюда вот-вот должен явиться страшный абрек, который стреляет без предупреждения. И как я смогу объяснить, что я здесь случайно? И как мне быть с хозяйскими кошками, ведь пока они сыты, все в порядке, а ведь заголодают — начнется вой. И что мне вообще теперь делать: сидеть здесь или возвращаться к Петровичу, а если возвращаться, то как? Да и о пропаже хозяйки надо бы заявить…

Кошка ласкалась ко мне и громко мурчала, и это было единственным утешением в моих дурацких обстоятельствах. В открытое окно налетела куча комаров. Я поднялся с кровати, закрыл окно, с Кошкой на руках подошел к этому злосчастному эстампу, за которым, судя по всему, скрывался таинственный сейф с хозяйским богатством, и тупо уставился на висевший передо мною Кошкин портрет.

— Ну, и что теперь? — спросил я у Кошки, продолжавшей сидеть у меня на руках.

— Мррря! — деловито ответила она, и вдруг эстамп сам сдвинулся с места и открылся, как дверца.

За ним действительно оказался очень маленький сейф. Я заглянул в него и увидел стопку перевязанных ленточкой писем, небольшую пластиковую папку и стоявшую сверху еще одну кошачью фигурку. Я взял ее из сейфа и начал рассматривать. Неужели же она настолько бесценна, чтобы хранить ее в сейфе? — подумал я.

Но она действительно была необыкновенна. Столь удивительной работы я еще не видел: кошка, вырезанная из какого-то камня таким образом, что его узор образовывал как бы узор шерсти животного. Причем, он был очень мне знаком: белое тельце с белыми же лапками, кошковая спинка, шапочка и полосатый хвост. То есть это была еще одна, но только каменная, моя усатая приятельница!

И тут сейф закрылся. В ужасе я поставил каменную кошку на туалетный столик, а живую — машинально взял на руки. Она замурчала, и сейф так же неожиданно открылся вновь. Присутствие рядом кошки явно действовало на него магически.

Я опустил мурчащую кошку на пол — сейф закрылся. Я поднял ее, и сейф открылся, опустил — он закрылся опять.

— Э, уважаемый! — громко сказал кто-то.

Я обернулся.

Глава 16

Проем двери занимал крупный мужчина той самой фантастической «кавказской национальности» с очень настоящим и очень внушительным пистолетом в руках.

— Слушай, дорогой! — Его пистолет был насторен явно не дружески, но в голосе мужчины не чувствовалось особенной угрозы. — Я уже полчаса твои упражнения изучаю. Не в своем доме, между прочим, находишься…

Я промычал что-то в ответ и опустил Кошку на пол. Она подошла к джигиту и по-приятельски потерлась о его ноги. Я сел на пол и понял, что жить отныне я теперь всегда буду только в больнице имени Кащенко, если, конечно, вообще выберусь отсюда живым.

Джигит взял с туалетного столика статуэтку, потом с пола — сразу замурчавшую Кошку, и подошел с ней к сейфу, который послушно открылся. Он поставил статуэтку на место и наклонился с пистолетом надо мной. Кошка сказала:

— Мя! — потерлась о мою руку, посмотрела на меня, потом — на джигита и еще раз сказала: — Мя!

Сейф закрылся.

— Ну, раз ты так считаешь, — сказал джигит кошке, — я не буду его убивать. Вставай дорогой, все-все Саиду расскажешь.

Он убрал пистолет в карман.

В этот момент, единственный, впрочем, раз в жизни, я пожалел, что не женщина. Почему? Да потому, что женщина уже давно упала бы в обморок, и мысли о дальнейшей роли в ее жизни психбольницы женщину бы больше не беспокоили. А мне пришлось подняться с пола и на ватных ногах в полном, но несколько помутившемся сознании, отправиться вместе с Саидом в гостиную.

Там он усадил меня в кресло, налил коньяку и сел напротив. Кошка тоже села на отдельное кресло и стала внимательно наблюдать за тем, что происходило между нами.

— Ну, скажи, дорогой, что мне с тобой делать? — спросил Саид.

Меня тронуло его ласковое обхождение с потенциальным грабителем, но в моей бедной голове не было по этому поводу никаких мыслей.

— Я бы поел чего, — сказал я.

Саид захохотал. Кошка выгнулась и сказала:

— Фрр.

— Ну, ты даешь, дорогой, раз пограбить не удалось, так хоть поесть дайте?

— Я не грабить пришел. Я кошачьим товаром торгую.

— Каким-каким?

— Корм, домики, шампунь. — Я начал приходить в себя. — Там, на галерее моя сумка, можете сходить, посмотреть.

— Да, да, да. — Саид понимающе подмигнул мне. — Я пойду, а ты убежишь. Нет, не обманешь.

— Ну, давай, вместе сходим.

Я с тоской подумал, что придется вставать из удобного кресла, и вздохнул.

Саид оценивающе посмотрел на меня, достал откуда-то веревку и со словами:

— Ладно, сиди, уж, — начал приматывать меня к креслу.

— Да не убегу я.

— Сиди, — строго сказал Саид и отправился на галерею.

Кошка посмотрела на меня и одобряюще сказала:

— Мя.

Но мне было уже все равно. Вдруг я услышал, как к дому подъехала машина.

— Саид, — позвал я. — Кто-то приехал!

— Слышу, не глухой, — отозвался Саид.

С моей огромной сумкой он лихо спрыгнул с галереи. В руке у него снова был пистолет.

В гостиную вошел Петрович.

— Петрович! — крикнули мы с Саидом в один голос.

— Здорово, мужики, а это еще что? — Петрович с изумление посмотрел на обмотанные вокруг меня веревки.

— Грабителя поймал, дорогой! — с сияющим лицом отрапортавал Саид.

— Совсем спятил от усердия, это же мой постоялец, понял! Ты, Котофеич, не бэ, я тебя сейчас освобожу, понял?

Петрович принялся разматывать мои путы. Саид что-то бормотал, но Петровича при этом не останавливал.

— Петрович, — сказал я. — Как хорошо, что ты догадался приехать, ты, случайно, не на моей машине?

— А ты ключи оставил? Это Томка, понял, ехать мне велела, ехай, говорит, Петрович, Калерию проведай, а то мне что-то неспокойно.

— А хозяйки нет, — заявил Саид.

— Как нет? Где ж она? — Петрович даже забыл про свое «понял». — Они же вместе вчера с Клавкой приезжали. Где же Калерия? — насторожился Петрович.

— Не знаю, дорогой. — Саид развел руками. — Я сам только сегодня из Рыбова приехал.

— Ну, работничек, понял? — сказал Петрович. — Что тебе в Рыбове было делать, дом-то разве можно пустой бросать?

— А я не бросал. — Саид резво занял оборону. — Я на сутки отпросился. Ленку вчера в роддом отвез, а утром — в Рыбов.

— Что ты все про этот Рыбов твердишь, что там у тебя за дела? — начал сердиться Петрович.

— Там один мужик коня продает, я смотреть ездил.

— Конь-то тебе на что?

— Ты, пойми, дорогой, сын родится — конь нужен! — Саид даже взглянул на меня в поисках поддержки.

Петрович хлопнул себя по бокам и произнес:

— Ну, зачем дитю конь? Вырастет — машину купишь.

Саид согласно закивал:

— Куплю, когда вырастет, а маленькому обязательно живой конь нужен. Живой! — Саид показал руками живого коня.

— Купил?

— Нет, плохой очень. Я в другое место поеду, но куплю. Мне хозяйка сарай для коня обещала.

Петрович почесал кудрявую голову и спросил:

— А ты, Котофеич, что молчишь? Неужели, правда, грабить решил? Я к тебе со всей душой, а ты…

— Петрович, — обиженно сказал я. — Я тут такого натерпелся в твоих хваленых Дерзайцах, что лучше бы мне про них в жизни не слышать.

— Ну, ладно, это я так, для порядка, понял? Мы вот сейчас еще коньячку хлопнем, и ты нам все расскажешь. А мы с Саидом послушаем.

Глава 17

И я рассказал Петровичу и про торговлю в автобусе, и про то, как мы по дороге встретили Клавку с хахалем в сломанной «Волге», и что они говорили о пароме, и как пытались открыть загадочный сейф, и что я их спугнул, а потом сейф начал открываться от кошачьего мяуканья.

Саид тут почему-то заржал, видимо пытаясь таким образом компенсировать отсутствие у него в данный момент столь желанного скакуна.

— Ты, Саид, кончай ржать, понял? — строго сказал ему Петрович. — Говоришь, они на паром спешили? — обратился он ко мне.

— Да, и говорили, что хозяйка еду найдет в холодильнике.

— Ну, делать нечего. Поехали, Котофеич, Калерию выручать, понял?

Петрович поднялся с кресла.

— Куда? — спросил я.

— Да, есть тут один городок за рекой, а через реку как раз — паром, по-другому туда никак не попасть. — Он повернулся к Саиду. — А, ты, Саид, нас здесь жди, никого в дом не пускай, а кошку пуще всего береги, понял?

— Ладно, дорогой, езжай, я тут дело найду, котов покормлю. — Видно было, что мы ему уже надоели. — Я ж не знал, что Клавка меня надует, вроде за ум взялась, хахаля завела путевого — на «Волге» ездит, в музее работает.

— Так, так! — Петрович сделал стойку. — Что же ты раньше-то ничего не говорил про хахаля Клавкиного?

— Ты бы спросил.

— Я и спросил, понял?

— Ты бы раньше спросил, а ты сейчас спросил. Я тебе сейчас и говорю. — Саид как бы обиделся. — Да ты его знаешь, он у тебя в Доме рыбака жил, а потом, когда вы с Тамарой там гостиницу сделали, ему негде жить стало. Он музей в Мышеславле сторожить устроился. Ну, вспомнил его что ли? Такой дохлый с виду. — Саид попытался изобразить руками дохлого Клавкиного хахаля.

— Это что ли тот самый хлыщ подзаборный?

— Может и был раньше подзаборный, а теперь какую-никакую тачку сам себе справил, не то что некоторые кудрявые, — сказал Саид.

Петрович обиделся.

— Ты меня своей тачкой не кори, понял? Если бы не я, то неизвестно, был бы ты вообще жив. Понял? Свои чернозадые тебя безо всякого рэкета б кончили, понял?

— Я — чернозадый? Да ты на себя посмотри! Морда эфиопская! — Саид начал заводиться вполне серьезно.

Тут до меня наконец дошло, что это — тот самый Саид, который ради своего спасения отдал Петровичу серебристый кадиллак! Значит, это он охраняет теперь дерзайцевских кошек! И еще я понял, что этот спор о цвете кожи — старый, и будет значительно лучше, если я сейчас Петровича быстренько отсюда уведу.

— Давай, Петрович, поехали, а то вон времени-то сколько. — Я стал подталкивать его к выходу.

Даже усаживаясь в машину, Петрович не унимался и все выплескивал свои соображения по национально-расовой проблеме.

— Есть хочешь? — наконец сказал он, заведя мотор, — на, вот, Тамаркиных бутербродов пожуй… Ну, что, тронулись?

— Эй, стойте! Кошка за вами бежит! — раздался с крыльца дома голос Саида.

Мы остановились, Петрович открыл дверцу, и наша Кошка с ее довольным «мя» запрыгнула мне на колени. Я предложил ей кусочек колбаски, она вежливо полизала, а потом попыталась зарыть его у меня же на коленях, и, произнеся:

— Ффуу-мя! — перебралась на заднее сидение.

И мы, наконец, двинулись в Мышеславль.

Глава 18

Белая ночь, наконец, кончилась, и ненадолго наступила самая настоящая, но более неподходящего времени она не могла изобрести. В полной темноте мы подъехали к пристани парома. Он был на той стороне, и, судя по всему, возвращаться до утра не собирался.

— Пойду за лодкой, — сказал Петрович.

— Куда?

— Есть тут, понял, один знакомый. А ты стой у машины, никуда не уходи, а то опять потеряешься. Куда среди ночи едем, сами не знаем…

Я хотел было возразить, что поехал искать кошачий рай по его же собственной рекомендации, и теперь тоже не по своей воле увязался с ним в этот Мышеславль, но Петрович уже скрылся в темноте.

Где-то, скучая, залаяла собака, а я стоял, облокотившись на машину, и слушал звуки ночной реки. Есть, конечно, в этом что-то романтическое — стоять вот так ночью у переправы с кошкой на руках и пытаться понять, какого лешего тебя сюда занесло, а где-то в московской квартире ждут, не дождутся чистая постель и ванная комната с турецким душем и китайским полотенцем.

От этих мыслей меня оторвали громкие всхлипывания, перешедшие затем, судя по всему, в ни к кому не обращенные высказывания:

— У, гад, так я и знала, что бросит, ему бы только деньги, а сама я плохая, да, дура, да, плохая, уу…

— Кто здесь? — спросил я.

Плач прекратился.

— А ты кто? — отозвался женский голос.

— Да иди, иди сюда, не бойся. Я — Костя.

— А я — Клава.

— Ну, иди, Клава, а то я с места сойти боюсь, мне нельзя потеряться.

Плакальщица вышла из темноты и прекратила причитания.

— Ой, да вы на машине! Что же вы в темноте стоите? Можно же в машине сидеть со светом.

Это была та самая Клавка-шалава. Кошка у меня на руках сидела молча, и мне пока очень не хотелось, чтобы она замурчала. Если Клавка в темноте пока меня не узнала, то «мя», заставшее ее и Генку прыгнуть в окно, ей еще долго не забудется.

— А что, Клава, ты тут одна так поздно делаешь? — нарочито дружелюбно спросил я.

— Мне на ту сторону надо, я парома жду.

— Паром — это хорошо. — Я старался говорить как можно более рассудительно. — Только вот почему наша Клава-то плачет?

— Я уже больше не плачу.

— А все-таки, какое такое горе у нее приключилось?

— Вы никому не скажете? — Она на мгновенье замолчала, а потом, всхлипнув, добавила: — Меня Генка бросил, гад.

— Ну, ты не переживай так. — Я погладил ее по волосам, она опять всхлипнула. — Ты себе другого найдешь.

— Не, такого не найду. — Она дернула головой. — Он моряк.

Очень хорошо, подумал я, ты-то нам, голубушка и нужна, ты-то нас к Калерии и приведешь, а вслух сказал:

— Где ж он плавал-то?

— Он боцманом был на «Челюскине», а когда они в тот рейс собирались, ну, когда на льдине застряли, то он должен был в отпуск идти, а сам грузы принимал, и его в трюме с мешками забыли, и вспомнили только на льдине, ему всегда не везло.

— Сколько же ему лет, если он служил на «Челюскине»? — невольно поинтересовался я.

— А что? — насторожилась Клавка.

— Ну, интересно… Мне кажется, что он для тебя староват.

— Правда, много ему лет, — вздохнула Клава. — Тридцатник, но он очень даже молодо выглядит.

— Как он выглядит, я тебе верю. Что там дальше на льдине-то было?

Я не знал, как ее задержать и не вспугнуть до прихода Петровича, которого она наверняка узнает сразу.

— На льдине он сразу главным стал. Они там все растерялись, а он мачту на льдину поставил, чтобы можно было курс держать, и по радио стал с Москвой разговаривать. Он их всех и спас, потому что за ними сразу Гагарин с Чкаловым из Америки прилетели, а ему опять не повезло.

— Как же не повезло, если он там всем командовал. — Ну, и фантазии у вас, сударыня, подумал я.

— Да, когда их всех загрузили в аэробусы, а он садить помогал, то про него опять забыли. Он один-одинешенек на льдине остался.

— Они, что, радио тоже забрали?

— Все забрали, все как есть. Одну воблу сушеную оставили.

— Одну штуку?

Она слабо засмеялась, а потом, видимо вспомнив о своем горе, вздохнула:

— Не, один мешок. Вот. И он на этой льдине до весны дрейфовал, так что его в Индию отнесло.

— Так вы в Индии познакомились?

— Что вы! Он из Индии пешком по горам с ёгами ушел, всему-всему у них научился, а потом наши пограничники его в лесу от медведя спасли. Не везло ему всегда.

— Ну, почему же не везло, ведь спасли же? — Я старался направить ее мысль в нужное русло. — А потом что было?

— Потом он работал на лесосплаве маркшейдером, ну, маркировал бревна, чтобы потом можно было сосчитать, сколько срубили и сколько сплавили, — объяснила Клава. — А потом ему опять не повезло…

— Ему очень повезло, он же встретился с Клавой, — заботливо сказал я.

— Он не сразу со мной встретился. — Она видимо испытывала удовольствие, перечисляя то, как не везло Генке. — Там у них один плот развязался, и он на бревне приплыл на Бакинские камни. Ну, его на эти камни выбросило, а то бы он и дальше плыл. И он чуть не сгорел там в нефти. — Она опять начала всхлипывать.

— Клава, Клава, ну не надо плакать, такая хорошая девочка, все глазки себе испортишь, — засюсюкал я, потому что катастрофически начало светать.

— Я не девочка, — сказала Клава. — Мне девятнадцать лет, у меня дочка есть девочка… — и она опять разрыдалась.

— Ну, не хочешь про моряка своего рассказывать, не надо. Про дочку расскажи!

— Я про Генку хочу, он же гад меня бросил, не девочка…

Я почувствовал, что мне уже с ней не справиться, но отступать было некуда, и я опять спросил, как они все-таки познакомились.

— Он на последнем пароходе приплыл в Большое, там раньше пароходы по реке ходили, а потом она обмелела, и они не стали. Он на последнем пароходе приплыл, и его опять забыли.

— Тут ты его и пожалела?

— Нет, я тогда со Славкой-мужем жила, а потом он в Турцию челноком уехал и пропал, я тогда Генку пожалела. Он в Доме рыбака бесплатно жил. За дрова.

Я уже очень устал, и, чтобы как-то завершить этот бред про моряков и турецких челноков за дрова, взял Клаву за руку и спросил:

— Хорошо, а зачем вы с Генкой решили ограбить Калерию Тимофеевну? И куда вы ее дели?

Она дернулась, а потом неожиданно прижалась к моей груди так, что Кошка, про которую я почти забыл, закряхтела и зашипела, а Клава стала ее целовать и гладить, приговаривая:

— Я же вас сразу узнала, по кошечке, по Мурлиночке. Вы же мне поможете, вы же всем скажете, что я не сама, это Генка меня заставил, ведь скажете же?

— Будет, голубки ворковать, понял? — раздалось у нас за спиной. — Я тут уже давно на вас любуюсь…

— Петрович, — сказал я, — нехорошо подслушивать.

— Я про себя вопрос решал: охмурит тебя Клавка или нет? — подмигнул мне бывший мент. — Понял! Как она тебе про челюскинцев заливала!

— Я не заливала, дядя Петрович, я всю чистую правду про Генку рассказала, чтоб он меня понял, чтоб помог. Ведь поможете?

Клавка жалобно заглянула мне в лицо.

— Ты нам, Клавушка, поможешь, — сказал Петрович, — если, конечно, не ищешь лишних проблем. Понял?

— Поняла… — поправил я.

— Хорошо бы, — сказал Петрович.

— А Генка? — спросила Клава.

— А ему опять не повезет. Только на этот раз мы его не забудем. Зараза он, Генка твой, — сказал Петрович, задумчиво глядя на порозовевшую от рассвета воду. — Я ни лодки, ни паромщика не нашел, понял?

Глава 19

Но вы-то уже, наверное, сами поняли, а мне рассказал Петрович, что именно Калерия Тимофеевна оказалась для всех наших знакомых той самой доброй заморской тетушкой. Чувство, возникшее у Ленки и Саида на почве ремонта, окончилось маршем Мендельсона. И теперь он со своей молодой женой обретался у Калерии в качестве сподвижника и охранника. Так что нелегкий бизнес со всеми прелестями рэкета наш доблестный джигит променял на спокойную жизнь управляющего кошачьим хозяйством и благоверную в русской глубинке.

Будучи в прошлом владелицей отеля в своей солнечной Швейцарии, Калерия Тимофеевна помогла и Петровичу с Тамарой на их новом поприще.

И я полагаю, что именно с момента появления Дерзайцевской барыни в Большом, Генка решил, что с ее деньгами его дальнейшая жизнь будет обеспечена, но как к ним подступиться, оставалось для «челюскинца» загадкой.

Как нам уже известно, в период своей неудачливости он проживал в бывшем Доме рыбака за то, что работал там истопником. Правда, я сомневаюсь, чтобы он топил, как считает Клавка, дровами. Но когда Дом рыбака в один прекрасный день стал «Отелем Тамара», Генка оказался не у дел.

Следовало срочно искать крышу над головой и средства на пропитание. Генка сел на первый попавшийся автобус и оказался на Мышеславльской переправе, а потом и в самом этом славном городе. Направо от пристани в Мышеславле, как известно, имеется ряд магазинов. Можно было попроситься туда грузчиком, но где тогда жить? Неунывающий, познавший тайны йоги «маркшейдер» пошел налево и оказался в краеведческом музее. Там он обрел и кров, и скромную зарплату сторожа. Но в Большом оставалась Генкина зазноба — уборщица Дома рыбака.

Получив аванс, он решил проведать ненаглядную, но вдруг оказалось, что отель «Тамара» в ее услугах также больше не нуждается, а взята она теперь сердобольной Калерией Тимофеевной к себе в дерзайцевский дом ходить за котами. Генка почуял, что это — судьба, и отправился в Дерзайцы. Произошла бурная встреча, после которой Генка сделался желанным гостем в кошачьем раю.

В доме Калерии Тимофеевны Генка старался производить благоприятное впечатление — эдакий бывший неудачник, который наконец нашел свое призвание в краеведческом музее. Это сейчас он пока сторож, а потом закончит институт и станет самым научным сотрудником. Он очень привязан к Клаве, которая, несмотря на свою наивность и простоту, сумела наставить его на путь истинный. Даже Саид зауважал Генку после того, как тот неведомыми путями заимел допотопную «Волгу» и своими руками превратил эту рухлядь в средство передвижения. Со слов Клавки Генка знал о существовании сейфа в доме Калерии Тимофеевны и не сомневался, что пустым он быть не может.

И, вдруг, рассказала напуганная обещаниями лишних проблем Клавка, позавчера все сотрудники Мышеславльского музея во главе с директором ухали на три дня по делу в Москву, закрыв музей и оставив там одного Генку. Кроме Генки была еще старуха-уборщица, но ей позволили пока не ходить на работу, потому что убирать все равно не за кем. И Генка опять понял, что его час пробил. Оставалось только под благовидным предлогом отвезти Калерию Тимофеевну в музей, запереть, завладеть ее сумочкой с ключами, быстренько смотаться в Дерзайцы и открыть сейф.

Помахав рукой парому, увозившему музейщиков в столицу нашей Родины, Генка дождался следующего рейса и вскоре на своей дряхлой машине остановился у ворот Калериного дома, где застал свою зазнобу и ее хозяйку в большом замешательстве. Только-только Калерия отпустила Саида до завтрашнего утра, как ей позвонили из Большого с центральной почты и сообщили о полученном на её имя пакете из-за заграницы, который почтальон завтра доставит в Дерзайцы. Но ждать до завтра Калерия Тимофеевна никак не могла и стала придумывать, как бы ей получить вожделенное послание уже сегодня. Тут на ее, казалось бы, счастье, и появился на машине Клавин Геночка. Естественно, что он всегда счастлив услужить уважаемой Калерии Тимофеевне и с удовольствием свозит ее как в Большое, так и обратно. Дом же останется покараулить Клава. Ключи от сейфа сами шли в руки этому проходимцу.

Но быстро управиться не удалось — любимая кошка Калерии нипочем не желала ехать в антикварной генкиной машине. Она рвалась, выла на собственную хозяйку и вела себя самым неподобающим образом. Уговоры кошки отняли драгоценное время, но наконец только силами обеих женщин удалось удержать капризную зверюгу на заднем сидении, поэтому в Большое они поехали все вместе.

На почте, как нарочно, оказался перерыв. Калерия решила воспользоваться им и заглянуть в «хижину тети Томы». Тут надо сказать, что дерзайцевская барыня сама являлась компаньонкой с основным капиталом этого дивного заведения, поэтому там у нее и имелся специально отделанный номер, где кошка внезапно стала вести себя, как полагается — ласково и достойно. А потом вдруг куда-то пропала. Калерия страшно расстроилась, не хотела никуда ехать, пока не будет найдена кошка. Петрович со свойственным ему благодушием успокоил компаньонку, пообещав найти и доставить. Мы-то знаем, как он преуспел в этом деле.

Убитая горем Калерия, тем не менее, позволила своим сподвижникам доставить себя на почту, но даже долгожданный пакет не принес надлежащей радости. Однако ловкий Генка сумел так удачно повернуть разговор, что успешно предложил быстренько съездить в город Мышеславль, куда, сами понимаете, с кошкой ехать никак нельзя, а на обратном пути, как он не сомневался, кошка будет найдена стараниями Петровича. А поскольку ехать предстояло все равно мимо Дерзайцев, то они по дороге завезли бы туда Клаву, чтобы дом все-таки не оставался без присмотра, а сами бы тем временем осмотрели достопримечательности старинного города. Уговорам помогла также принятая Калерией в большом количестве заморская валерьянка.

Оставшись в Дерзайцах одна, Клавка сначала навела порядок в котовом хозяйстве, а потом принялась за стряпню. Готовила в калерином доме обычно Ленка, но в связи с ее экстренными обстоятельствами, эта миссия на неопределенное время легла на Генкину зазнобу.

Ожидание возвращения возлюбленного и хозяйки неожиданно затянулось. Наконец герой-любовник явился, но почему-то один. Он сказал, что Калерия Тимофеевна подружилась с директором музея и осталась ночевать в Мышеславле. Его самого они никак не отпускали, но он все-таки вырвался на последнем пароме к своей Клавусе, потому что упускать такую возможность никак не мог. А завтра они вдвоем съездят за хозяйкой.

Клавка тоже очень обрадовалась неожиданнму повороту событий и добавила к ужину пару красивых бутылок из хозяйского бара. А дальше все шло совсем замечательно! Генка был нежен и обходителен, но двух бутылок оказалось мало. Достали еще, и, в конце концов, Клавка проснулась глубокой ночью в хозяйской спальне от чувства невыносимой жажды, причем совершенно одна. Она было испугалась, что Генасик ее бросил, но, включив свет, увидела его в несколько странной позиции у стены, вернее у сейфа-эстампа. Она поинтересовалась, что он делает и не хочет ли освежиться «красеньким»? Генасик очень одобрил ее проект и сказал, что искал выключатель. Любовники продолжили свои игры.

Глава 20

— Сразу бы сказал, что хочет открыть сейф, все было бы по-другому, — задумчиво изрекла Клавка.

— Интересно, как же? — ехидно поинтересовался Петрович.

Клавка не стала уточнять и сразу же перескочила на утренние, хотя, впрочем, и относительно утренние события. Несмотря на бурно проведенную ночь, проснувшаяся Клавка нашла в себе силы убрать остатки пиршества, накормить кошек и приготовить рассольничек для своего драгоценного. Она понимала, что нужно привести его в пристойное состояние, ведь впереди — поездка за хозяйкой. Больше всего на свете она боялась, что вернется Саид и застанет их тут одних без Калерии.

Было уже далеко за полдень, когда Генка со своей подругой усаживались в машину. И вдруг клавкино внимание привлекли хозяйская сумочка и пакет с почты. И тогда она вспомнила, что вчера в Большом они забыли Мурлинку, а Петрович ее так и не привез. С одной стороны это оказалось и неплохо, потому что получилось бы не совсем удобно, если бы Петрович застал ее с Генкой, но, с другой стороны, им теперь придется ехать за кошкой. Она так сразу и сказала Генке:

— Если хозяйка вернется, а кошки на месте нет — добра не жди.

После ночных ласк и всего прочего Генка почему-то был не в духе с самого пробуждения и грубо ответил, мол, ему некогда искать дурацких кошек, а нужно возвращаться на работу. Какое-то время они спорили, но Клавка сумела-таки настоять на своем, и, чтобы хоть как-то сократить путь, они отправились в Большое всякими проселками, но застряли у Погорелок.

Генка предложил Клавке подождать в машине, пока он сходит за трактором. Клавка наотрез отказалась сидеть посреди леса одна, и тогда этот гад заставил ее, слабую женщину, толкать свою распроклятущую машину почти два километра до большака. Он был такой злой, что Клавка побоялась ему возражать, но вдруг оступилась и упала, и тогда Генка набросился на нее с кулаками и заорал, что это она во всем виновата, что она навязалась на его голову! И если бы не она, он уже давно вскрыл бы калерин сейф и был бы далеко с большими деньгами и в хорошем настроении. Клавка возразила, дескать, и сама бы не отказалась оказаться где-нибудь далеко и с хорошими деньгами.

— Петрович, ну ты пойми, — решила все-таки пояснить свои алчные притязания Клавка. — Ты же знаешь, у Калерии деньжищ до неба, мы бы не стали все брать, а взяли бы вот столечко. — Клавка показала пальцами толщину того, что по ее мнению, есть у Калерии, и того, что бы они взяли. — Нам бы с Генасиком хватило.

Петрович сразу взвился и стал упрекать Клавку в том, что при отношении к ней Калерии, подобное вероломство, мягко говоря, никак не годится.

— У тебя, Петрович, денег достаточно, даже машина вон какая, — возразила Клавка. — А мы с Генком — люди бедные, и мне еще дочку кормить надо.

— Ладно, ладно, — сказал я. — Дальше-то что было? Как же это вы Саида по дороге-то не встретили? А ты, Петрович, тоже, хорош гусь, обещал тетке кошку найти, а сам со мной прохлаждался.

Петрович очень удивился тому, что и он оказывается виноват. Это очень ободрило Клавку, и она продолжила:

— Саид, должно быть, с другой стороны, через Павлово ехал, а мы к Девницам выбирались. Там в автобус и сели, и я сразу у вас на руках кошку узнала, а вы мне наврали про нее. — В голосе Клавки послышалось ехидство.

— Ну, ты Клавка теперь всех ворами сделать готова, — изрек во благо установления истины Петрович. — Это я ему кошку Калерии отвезти велел, понял?

Я же нашел нужным уточнить у Клавки, когда именно они сошлись с Генкой в том мнении, что нужно брать сейф?

— Тогда и сошлись, пока машину толкали, когда же еще?

Клавка невозмутимо пожала плечами, будто, так и полагается: толкая машину, договариваться об ограблении хозяек.

Петрович опять попытался повести свою воспитательную работу, но я решил сам восстановить ход событий:

— Дальше все просто. Когда я вышел помогать толкать машину, то Клавка узнала кошку, и они с Генкой решили поехать со мной. Мой товар подтвердил их уверенность в том, что я направляюсь в кошачий рай. Теперь они могли утащить у Калерии что угодно, ведь подозрение в краже в пустом доме естественно падет на постороннего, тем более, торговца такими сомнительными товарами.

— Какой вы умный! — восхищенно сказала Клавка. — Прямо как мой Генасик!

— Еще бы, — согласился я. — А потом очень удачно оказался на месте и вернувшийся Саид.

Моими дедуктивными способностями уже восхищались оба — и Генкина возлюбленная, и сам Петрович. Но тут я задал еще один вопрос:

— Мне не очень понятно, любезная Клава, почему ты сначала говорила, что все музейщики уехали в Москву, а потом ты так здорово излагаешь, какое впечатление они произвели на Калерию Тимофеевну. Мне не очень верится, что вы с Генкой не договорились обо всем раньше, еще до того, как сломалась машина.

Клавка попыталась вроде бы невозмутимо и даже изящно закурить, но опять расплакалась, бросила сигарету и «раскололась». Так вот, в неуспехе этого, столь замечательно разработанного умным Генасиком плана, оказался виноват все тот же необязательный Петрович — он вовремя не привез ключевую кошку, а устраивать взлом в чистеньком домике Калерии они ни за что не стали бы, если бы…

Петрович набрал полную грудь воздуха, собираясь в очередной раз напомнить Клавке о ее подлости и неблагодарности, но я успел его опередить и спросил:

— Почему же там, в доме, вы не шарахнули меня чем-нибудь, не связали, а убежали в окно?

— Все равно уже ничего б не удалось. Я в окно саидову машину увидала, — простодушно сообщила Клавка. — Он бы в момент явился на шум. А так получается, что мы не задаром в доме околачивались, мы вора выследили. Кто же знал, что вы Петровичу дружок?

— Ну и дрянь же ты, Клавка, понял, — сплюнул Петрович.

— Поняла… — опять поправил его я.

Глава 21

Мы сидели прямо на песке и курили. Кошка ходила вокруг нас постепенно увеличивающимися кругами и принюхивалась. Временами она поворачивала к нам мордочку и говорила свое «мя». Потом вдруг замерла и вся вытянулась по направлению к реке.

— Мышь чует, — покровительственно сказал Петрович.

— Сами вы мышь! — фыркнула Клавка. Она поняла, что мы не собираемся ее обижать, и поэтому здорово повеселела. — Послушайте, моторка!

Петрович шустро вскочил и принялся размахивать руками у самой кромки воды, будто ловил такси на дороге.

Моторка причалила к нам.

— Здорово, Петрович, — сказал сидевший в ней мужик.

Это, в общем-то, меня нисколько не удивило, а лишь оказалось подтверждением того, что Петровича в самом деле знает весь район.

— Куда собрались? — спросил мужик.

— В Мышеславль, понял. Подбросишь?

— Всех?

— Всех.

— И кошку?

— И кошку.

— Лодка не потянет, перегруз получится. Видишь, сколько я тут рыбы наловил. А бросать жалко.

— Кошка рыбу съест, — вдруг сказала Клава.

— Всю? — испугался мужик.

— Сколько сможет, а нам легче будет. И рыба зря не пропадет.

— Полезайте с кошкой, — распорядился хозяин лодки.

Ему так понравилась клавина шутка, что он повторил ее раз десять. Мы забрались в лодку, и она осела чуть не до самой воды. Кошка сначала не хотела уходить с моих рук, но потом ее звериная сущность взяла свое. Некоторые рыбы были еще живы, и кошка, брезгливо отряхивая мокрые лапы, пошла немного поохотиться. Рыбак оказался очень добродушным и смешливым. Он веселил всех рассуждениями о том, что среди такого количества добычи ей — то же самое, как ему — в бочке с пивом. Пожалуй, этот кусок моего путешествия оказался самым приятным.

Мышеславль встретил нас так ласково и кротко, будто бы ждал с самого своего основания. Я искренне удивился тому, что город действительно называется Мышеславль. Я-то думал, что это какое-то местное его прозвище, а оказалось, что таким было его натуральное географическое название и очень даже старинное, раз на гербе, развешанном на всех выдающихся местах, помещался маленький, симпатичный, но очень вредный, как считается, для человека, а особенно для некоторых пугливых женщин, грызун.

Наш новый знакомый сообщил, что этого города могло бы и не быть, если бы мы приехали сюда с какой-нибудь кошкой несколькими веками пораньше. По его мнению, кошка бы съела мышку, и она не смогла бы что-то там перегрызть у нападавших врагов, и Мышеславль бы тогда пал. Шутка повторялась автором также неоднократно. Я подумал, что в таком случае, Рим следовало бы назвать Гусеславлем.

Так, мило болтая, мы подошли к местному музею. Пленница несомненно находилась там, но теперь мы никак не могли отделаться от нашего рыбака, уже увивавшегося за бессознательно подававшей ему надежды Клавкой, еще четверть часа назад рыдавшей о своем ненаглядном Генасике.

Ситуацию спас Петрович, с невинным видом попросив у рыбака взаймы на бутылку:

— Погреться, понял? — обосновал он свою потребность здравоохранительной причиной. — Одубели мы на твоем челне.

Рыбак растворился на городских просторах, как мираж.

Петрович несколько раз подергал музейную дверь, закрытую на большой висячий замок, потом рванул ее сильнее, и замок вылетел вместе с ушком накладки.

— Прошу! — пригласил он всех нас внутрь столь небрежно хранимого местного прошлого.

Глава 22

Калерию Тимофеевну мы нашли аккуратно спящей на двух сдвинутых директорских креслах. После путешествия в лодке кошка довольно прилично попахивала рыбой, и я с огромным облегчением выпустил ее к хозяйке. Животное с громким мявом кинулось к ней, начало лизать лицо, тереться и трогать лапкой, как будто проверяя, все ли у нее на месте.

Калерия наконец проснулась, обняла кошку и расплакалась. Клавка тоже разрыдалась, да и мы с Петровичем были готовы пустить скупую мужскую слезу при виде столь чувствительной сцены.

Нацеловавшись с кошкой, Калерия Тимофеевна попросила извинения за беспорядок в туалете и очень церемонно поблагодарила Петровича за избавление от вынужденного затвора. Также торжественно в качестве освободителя ей был представлен и ваш покорный слуга.

Итак, разрешилось многое. Для нас, но не для Калерии. Она совершенно не понимала, почему Гена оставил ее запертой в этом кабинете, причем без телефона и туалета, и как объяснить такую спешку, в результате которой ее сумка и пакет с бесценными документами остались в машине, и, в конце концов, не утрачено ли это ее имущество, заключающее в себе итог многолетней работы? Ведь ни много, ни мало, а это было свидетельство самой Всеевропейской ассоциации любителей кошек в том, что она, Калерия Тимофеевна Зоммертраум, урожденная Дерзайцева, вывела совершенно новую, а вернее возродила древнюю римскую породу домашних кошек — Felis Kattuta Romana.

Кстати, римский писатель Палладиус в работе о возделывании артишоков, относящейся примерно к 350 году нашей эры, упоминал о необходимости услуг этих животных. Он называл особей мужского пола «Cattus», и рекомендовал сажать их между грядками для защиты от мышиной потравы. А звездой, так сказать, эталоном породы и является знакомая всем кошка Мурлина, обладающая характерной окраской и сломанным кончиком хвоста, а также необыкновенной преданностью и сообразительностью. О чем, между прочим, свидетельствует даже вчерашний факт нежелания Мурлиночки участвовать в поездке. И, если бы она, Калерия, больше доверяла интеллекту своего сообразительного животного, то ничего бы и не произошло. Но, по счастью, верный рыцарь Абрам Петрович, который всегда в трудную минуту умеет помочь и как никто другой держит слово, обещал вернуть ей кошку и вернул, разыскав даже в таком неожиданном месте.

Всеобщая тетушка говорила много и долго, а мы, как колонны Большого театра, стояли в монументальном молчании. Когда дело дошло до безмерных похвал Петровичу, он, как и подобает настоящему защитнику слабых и обездоленных, с приличествующей скромностью начал возражать, что так на его месте поступил бы каждый, кто хоть немного знает неподражаемую Калерию Тимофеевну, которая проходит красной нитью, освещающей… Под конец Петрович безнадежно запутался, что, не сумев никак выбраться из длинной фразы, закашлялся и тихонько, глядя на меня, сказал:

— Понял?..

Я нашел нужным поддержать мнение Петровича о необыкновенности Калерии и заявил, что ее дом — подлинное произведение дизайнерского искусства, и рай не только для кошек…

— А как вы там оказались? — изумленно произнесла Калерия Тимофеевна.

Клавка посмотрела на меня с ужасом и ненавистью, и я с опозданием сообразил, что поторопился. Я — человек не мстительный, и раз ограбление у этих недоумков все равно сорвалось, то мне сейчас было просто жалко непутевую Клавку. Хотя, если честно признаться, с какой, собственно, стати, мне ее выгораживать? И я решил излагать издалека в надежде, что теперь всеобщий спаситель Петрович придет на помощь и мне.

— Видите ли, — начал я, — предметом моего бизнеса являются всякие товары для лучших друзей, как отдельных людей, так и всего человечества в целом…

Калерия Тимофеевна приготовилась терпеливо слушать, Клавка занервничала, но мой расчет оказался верным.

— Да он теми консервами торгует, какими вы своих кошек кормите, — не выдержал Петрович. — Это я его к вам отправил. Он у меня в отеле остановился, и я подумал, чего вам, Калерия Тимофеевна, из-за границы все возить, он — парень с машиной, сам и доставит. Он тут не при чем, это Клавка с Генкой вас ограбить хотели. А Саид не того поймал…

Петрович объяснял очень сумбурно, явно чувствуя всю беспомощность изложения без своего «понял», которое он все таки старался не произносить перед Калерией Тимофеевной.

Тут вдруг Клавка стрелой кинулась к двери, но Петрович шустро загробастал ее своими ручищами. Они упали и покатились по полу, а мне пришлось отпрыгнуть, чтобы не оказаться в общей куче. Оба молча пыхтели, явно стесненные Калериным присутствием. А она как ни в чем ни бывало заметила:

— Господа, мне кажется, что продолжить нашу беседу будет лучше где-нибудь в другом месте, — и обратилась ко мне: — Пойдемте, они нас догонят.

Эдакое-то спокойствие после суточного пребывания взаперти, а теперь — при виде дерущихся! Я был потрясен, и с искренней учтивостью предложил Калерии Тимофеевне руку. Будь она помоложе, я бы предложил и сердце.

Мы с Калерией и кошкой шли впереди. Несколько отстав от нас, взъерошенный Петрович, гневно сверкая белками, тащил за собой упирающуюся Клавку. А вокруг нас ласково обнимало мир необыкновенно веселое и свежее утро.

Глава 23

Устроив всех на лавочке у пристани парома, Петрович попытался было снова объяснять Калерии, что произошло. Но она с улыбкой ответила, что очень устала, ей необыкновенно хочется чаю, и она просит отложить разговор до дома. Мы сидели молча и под аккомпанемент мурлинкиного мурчания любовались окрестными пейзажами. Вдруг мы заметили, что со стороны города к пристани спускается какой-то человек. Увидев нас, он замахал руками и припустил быстрее.

— Это же рыбак! — обрадованно сказал Петрович и, как всегда, оказался прав.

Наш смешливый водоплавающий знакомец как видно уже принял то, на что у него взаймы попросил Петрович. Он радостно потряс нам руки, словно мы расстались не час, а, по меньшей мере, лет пять назад, продемонстрировал все свои улыбки дамам, и с самой лучезарной извлек из одного кармана недопитую пол-литру, а из другого — стакан с зеленым крыжовником. Крыжовник он бесцеремонно высыпал Клавке на колени, открыл заткнутую свернутой бумажкой бутылку и, налив содержимое в освободившийся стакан, продолжая улыбаться, возгласил:

— Ну, Петрович, поехали!

Петрович замотал головой:

— Ты, мужик, не обижайся, а? Я за рулем, понял?

— Ты чего, сам же просил? — растерялся рыбак и, оценив нашу компанию взглядом, протянул стакан Калерии.

И что вы думаете? Наша дама взяла этот сомнительной чистоты граненый сосуд, долго учтиво благодарила, расспрашивала о рыбе, о реке, о видах на урожай.

Рыбак был покорен и совершенно не обращал внимания на Клавку, которая кокетливо грызла дармовой крыжовник и хихикала. Наконец Калерия Тимофеевна подняла стакан, чтобы выпить за здоровье своего собеседника. Восторженный рыбак чокнулся с Калерией всей бутылкой и, приняв позу плакатного горниста, с гусарской удалью влил в себя оставшуюся в бутылке водку. Калерия Тимофеевна, не моргнув глазом, с нежной улыбкой поднесла стакан ко рту, но задела при этом кошку. Кошка заворочалась, завыгибалась, и стакан выпал из рук Калерии Тимофеевны. Все было проделано с такой удивительной виртуозностью, и Калерия так искренне корила себя за старость и неловкость, что наш рыбак очень расстроился, потому что необдуманно уже выпил все, что осталось, и не сможет теперь доставить удовольствие даме. Калерия возразила, что виновата сама, и как-нибудь в другой раз они еще смогут наверстать упущенное.

— Между прочим, мы сюда на его лодке приехали, — сказал Петрович.

Рыбак вернулся с облака, где он это время обитал с Калерией, на землю и согласился:

— Хорошая лодка.

— Интересно, — продолжил задумчиво Петрович, — троих ты нас на ней перевез, а вот четверо поместятся?

Поскольку парома оставалось ждать еще часа два, то я вполне понял его дипломатию. Как-никак рыбак живет в Мышеславле и прихватил нас просто по дороге, а везти всю компанию обратно на ту сторону, да еще после такого солидного глотка, вовсе даже не обязан, и для нас это тоже будет рискованно.

Я решил поставить вопрос несколько в иной плоскости:

— А, что, Петрович, ты моторкой умеешь управлять?

— Да я не то, что моторкой, танком могу, понял!

— Тогда, валяй, греби, — согласился рыбак, и мы пошли к лодке.

Весь улов был еще там, что очень порадовало кошку. Калерия Тимофеевна не отважилась мочить ноги, Петрович с видимым удовольствием перенес ее в ковчег. Мы аккуратно расселись, а рыбак, оставаясь на берегу, повторял все с тем же набором улыбок:

— Валяй, Петрович, валяй! Некуда тута не денешься, раз надоть туды плыть… Валяй, Петрович, валяй!

Петрович завел мотор, а когда мы отплыли на приличное расстояние от берега, крикнул:

— Я ее те верну, понял!

Рыбак расхохотался, махнул рукой и улегся на песок.

Глава 24

Калерия заметила, что с рыбаком вышло не очень удобно, хотя плыть в такой маленькой лодке с пьяным человеком она все равно бы не решилась.

— Ну, понял? — сказал мне Петрович. — Ты сейчас на моей машине Калерию Тимофеевну домой отвезешь, а я с этой, — он показал глазами на Клавку, — лодку ему обратно отгоню, а эту сдам в милицию. Потом еще на Генку нужно заявить, я ж его сам-то не найду, понял?

Калерия Тимофеевна внимательно выслушала его план, а потом спросила:

— Абрам Петрович? Вы уверены, что они действительно хотели меня ограбить?

— А зачем же им вас, Калерия Тимофеевна, надо было на двое суток в музее запирать? Шутки что ли такие, понял… ли? Нет, я их упеку обоих.

Клавка, продолжавшая грызть крыжовник, насторожилась и потихоньку начала придвигаться к борту. Но Петрович разгадал ее маневр:

— Не смей, девка, лодку перевернешь, понял?

А Калерия Тимофеевна продолжила:

— Абрам Петрович, вы уж очень строги. Ведь все закончилось благополучно, все живы, разве они лучше станут там, куда вы их собираетесь упечь?

— Генку все одно найти надо, — ответил Петрович. — У него и сумочка ваша, и пакет из кошачьей организации.

Калерия устало посмотрела на Клавку:

— Деньги-то, Клава, Бог с ними. Надо красть — крадите, но документы… Вы же знали, какого труда мне все это стоило…

Она отвернулась в сторону реки и как-то сразу постарела. Кошка, все время игравшая с рыбами на дне лодки, бросила свою забаву и, прыгнув Калерии на колени, стала утешительно к ней ласкаться. Я опять подумал, что эта кошка действительно невероятная, какой-то прямо пришелец нездешний.

Глава 25

Остаток плавания мы молчали. Петрович высадил нас с Калерией на берег и отдал мне ключи от своей машины, достаточно толково объяснив, как отсюда снова добраться до Дерзайцев. А сам, уже не выпуская Клавкиной руки из своей, повел лодку назад в Мышеславль.

По дороге я снова постарался как можно деликатнее изложить Калерии весь сюжет этой истории. Она слушала не очень внимательно, заметно переживая вероломство Клавки. В отношении пропажи сумочки и ценных документов она сказала, что в принципе все можно восстановить, но она уже очень немолода и боится просто не успеть. Я возразил, что не очень и, стараясь отвлечь ее от грустных мыслей, поинтересовался, почему она хранит в таком замечательном сейфе не деньги, а всего лишь бумаги и статуэтку кошки. Она улыбнулась и пообещала обязательно все рассказать мне, но сначала мы оба отдохнем, а потом, дожидаясь Петровича, скоротаем время за разговорами.

В Дерзайцах нам навстречу выбежал совершенно ополоумевший от счастья Саид. Позвонив в роддом, он узнал невероятное — этой ночью Ленка родила ему целых троих сыновей, и он страшно рвется съездить к ней, но боится бросать дом после всех вчерашних событий. Теперь же, когда нашлась Калерия Тимофеевна, он со спокойным сердцем помчится к своей любимой, а потом ему нужно будет достать еще денег, чтобы купить трех коней сразу!

К безумной радости Саида от умножения его семейства, свой восторг по поводу возвращения хозяйки присоединили все наличные кошки. Описывать это сумасшествие я не берусь.

Наконец Саид уехал, и животные тоже понемногу успокоились. Калерия отвела меня в одну из знакомых мне гостеприимных комнат, и с верной Мурлинкой на руках пожелала мне спокойного отдыха. Я поблагодарил и спросил, можно ли курить в этой комнате. Она улыбнулась и, показав мне глазами на дверь с противоположной от входа стороны, удалилась. Я, естественно, сразу кинулся туда.

Нет, вы не поверите, но там оказалась ванная комната с окном и унитазом, а какова была сама ванная! Я обрадовался ей, как свиданию с возлюбленной! Ах, какие полотенца, белый махровый халат — мечта Обломова, в этакой-то дыре, куда и дорог-то приличных никогда не прокладывали. Обнаружив я эту пещеру Алладина до встречи с неудачливыми грабителями, то, мне кажется, они могли бы таковыми не стать.

Насладившись водными процедурами, я не поленился заняться и мелкой постирушкой, а потом в махровом халате на голое тело сладко заснул среди фарфоровых котов и кошечек на душистом шелковом покрывале. Вам, конечно, хочется узнать, какой я увидел сон, но я, право, не знаю, что вам ответить. Он слишком не гармонировал с расслабляющей обстановкой кошачьей неги, поэтому ознакомлю вас с ним как-нибудь потом, при нашем общем желании.

Глава 26

Я проснулся часа в четыре дня. Это мое самое любимое время суток, потому что в четыре часа и особенно летом мне так же хорошо, как в четыре часа ночи осенью плохо. Не знаю, впрочем, почему.

Мое постиранное добро высохло и замечательно пахло солнцем. Я умылся и, взглянув в зеркало, остался, в общем-то, доволен своим видом, хотя мне показалось теперь, что я зря сбрил бороду и оставил только усы. Впрочем, начиная свое поприще на ниве кошачьей коммерции, я заметил, что любители кошек испытывают больше доверия именно к усатым, в то время как друзья других друзей человека — преимущественно бородачи.

Я вышел в гостиную. На журнальном столике Калерия Тимофеевна увлеченно раскладывала какие-то бумаги и фотографии. Кошка ей старательно мешала, уверенная, что очень помогает хозяйке справляться с шуршащей добычей. Поблагодарил за прекрасную возможность замечательно отдохнуть, я спросил:

— Не появлялся ли Петрович?

— Пока что нет. Жаль будет, если он не сумеет найти пропавшие документы. На всякий случай пытаюсь разобраться в черновиках.

— А они как-то связаны с кошками?

Я не стал скрывать своего любопытства.

— Конечно, — вздохнула она. — К сожалению, самые ценные по стариковской привычке я всегда носила с собой. А лежали бы они преспокойненько в сейфе, я бы сейчас могла составить повторный запрос и восстановить право на свое, так сказать, изобретение. Но, пойдемте лучше перекусим и поболтаем, чтобы отвлечься, — сказала она, вставая.

На веранде был уже накрыт стол. Огромную миску зеленого салата окружали всякие деликатесные закуски, нарезки и заедки, а во льду стояла пара бутылочек датского пива. На отдельном столике раздувал бока самовар. Вы, пожалуйста, не подумайте, что во время моего сна, не забыть бы, кстати, его вам рассказать, наша изящная дама орудовала вокруг самовара с сапогом. Самовар, конечно, был электрическим и изображал, естественно, кота.

Мы уселись в удобные плетены кресла, кошки устроились поодаль, и Калерия Тимофеевна начала свой рассказ издалека, как и все в этой истории.

Глава 27

Родоначальником славного рода Дерзайцевых считается Федюк сын Тимофеев, служивший во времена Ивана Грозного толмачом при его дворе. Заметим попутно, что толмачи жили тогда преимущественно в столичном Толмачевском переулке. Для несведующих стоит объяснить, что толмач — это переводчик, но не письменных источников, а устной речи. Поэтому нельзя уверенно сказать, мог ли предок Калерии Тимофеевны прочитать в подлиннике «Страдания молодого Вертера», тем более что они были написаны великим Гете лет через двести с лишним, но всякие посольские речи и приветствия он переводил вполне бойко, за что справедливо получил прозвище Дерфедюк, так как можно догадаться, переводил он с тогдашнего немецкого.

Собираясь идти воевать Казань, Дерфедюка взяли с собой на всякий случай, трезво понимая, что никакими немцами в бунтарской Казани и не пахнет. Но во время этого похода Дерфедюк так преуспел, что в позднейших документах он уже упоминается как стряпчий Федор Тимофеев сын Дерзайцев, пожалованный за Казанский поход не только полным именем, новой фамилией, чином стряпчего, но и деревенькой Зайцевкой на царских землях. Исследователь, не знакомый с семейной легендой, может предположить, что фамилия была образована от прозвища и названия царской дачи, но окажется не прав.

Семейное же предание гласит, что именно во время похода на Казань царево воинство испытывало сильную надобность в продовольствии, поэтому каждый промышлял, как мог. Федюк же, как оказалось, очень ловко умел ловить зайцев, и еще лучше умел их приготовлять, чем заслужил большое уважение у окружающих и новое прозвище Заяц. Однажды наш бойкий толмач имел дерзость поднести свое фирменное блюдо самому царю. Ивану Грозному так понравилась свежая зайчатина, что он, «утерев державною ручкою, — деликатно подчеркивает предание, — царскую бороду», изволил спросить:

— Кто таков?

— Федюк сын Тимофеев, немецкий толмач, по прозвищу Дерфедюк, — как положено бойко отрапортовал тот, поклонился и добавил: — Верный царев холопишко.

— Зайцем его у нас кличут, царь-батюшка, — доверительно добавил кто-то из приближенных.

Царь, как всякий русский человек, а можно сказать и просто, как человек, от еды добрел. Поэтому, похвалив еще раз толмачевскую, обратите внимание, стряпню, он строго приказал:

— Именоваться тебе впредь Федором Тимофеевым сыном Дерзайцевым, моим царским стряпчим. А в память об этом даю тебе свою деревеньку Зайцевку к северу от Москвы близ града Мышеславля.

Новоиспеченный стряпчий ответил, дескать, рад стараться, оказанную милость оправдает и живота своего щадить не намерен, и детям, паче такие появятся, царский завет наследственно передаст.

Источники подтверждают, что стряпчий Дерзайцев действительно живота не щадил и особую ревность при обращении мордвы выказал, за что был «из царевых рук золотым пожалован». Детками Федор Тимофеевич тоже не остался обижен, имел он семерых сыновей и четыре дочери. Дальнейшая судьба рода достаточно типична.

Добродушная Калерия Тимофеевна не стала мучить меня перечислением имен и дат жизни своих предков. Она просто сказала, что, с точки зрения научной и медицинской, любое генеалогическое древо представляет собой как бы наглядный результат такой, с позволения сказать, человеческой селекции. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что получив ветеринарное образование, по причине необыкновенной любви к животным, она стала заниматься селекционной работой с кошками.

Как бы в подтверждение ее слов, Мурлина, которая ни на минуту не оставляла своей хозяйки, очень красиво изогнулась, выгнула крючком хвост и задушевно произнесла свое «мя». Остальная разномастная Калерина свита тоже зашевелилась и представила живыми фигурами ясное объяснение того факта, почему представительница древнего рода занялась именно кошками.

— Они же все такие красивые и ласковые существа, — продолжала хозяйка. — Ну, посмотрите.

Я понял, что ей хочется услышать похвалу своим сокровищам, и, искренне согласившись с ней, все же снова поинтересовался каменной кошкой из сейфа.

— Да, — улыбнулась Калерия, — эта-то кошечка и определила мою судьбу. К тому же с ней связана еще и романтическая история.

Глава 28

История оказалась и вправду романтической. Отец Калерии, Тимофей Степанович, вопреки семейной традиции стал не военным, а художником, закончив Петербургскую академию с отличием и получив пенсионерство в Италии для дальнейшего совершенствования в мастерстве. Не смотря на вольнодумные настроения, распространившиеся в начале двадцатого века, учиться потомку старинной фамилии в общедоступном заведении вместе с пусть и талантливыми представителями разночинного населения было, в общем-то, невместно. Но все дело объяснялось тем, что в детстве Тимофей Степанович упал с лошади и сломал обе ноги. Ноги почему-то плохо срослись, он остался хромым и для военной службы сделался непригоден. Ему можно было бы заняться филологической наукой, потому что все в роду Дерзайцевых наследственно обладали большими способностями к изучению языков, но рано обнаружившийся живописный талант окончательно определил жизненный выбор.

В Риме Тимофей Степанович жил на Русской вилле, водил дружбу с кем полагается и очень увлекался античными древностями. Наделавшие много шуму раскопки в Двое и открытие английским ученым Шмерлоттом связи Древнего Рима с Древним Китаем были тогда у всех на устах.

Затем произошла японская война. Русская вилла наполнилась патриотическими настроениями. В Италию приезжали на лечение пострадавшие в боях соотечественники. Но Первая Мировая война и дальнейший переворот в России изменили все. Связь с родственниками прекратилась. Русские эмигранты наводнили Европу, но отношение к ним сделалось двояким: с одной стороны — вроде те же знакомые лица, а с другой — теперь уже без средств к существованию. Образовывались и фонды, и общественные вспоможения — но зачастую дело кончалось лишь банкетами и патриотическими речами. Каждая новая порция эмигрантов была еще беднее, чем предыдущая. Рассказывались совершенно невероятные вещи о жизни в неведомом Харбине, и все эти новости казались русским, жившим за границей с дореволюционных времен, полной фантасмагорией, но как бы то ни было, доходы с родины перестали поступать, поэтому следовало серьезно думать о заработках, а не уповать на вдохновение.

Так случилось, что кроме живописи, Тимофей Степанович интересовался еще архитектурой и театром. На стыке этих явлений и проявилось его дарование. Он сделался, как говорили тогда, оформителем, или, по-современному, дизайнером. Получив хороший заказ на оформление гостиницы в Швейцарии, он собирался к отъезду, но неожиданно в гостях у приятеля-портретиста встретился с семьей своих соседей по Дерзайцевскому имению. Это был рано постаревший друг его детства, бывший офицер, герой всяких сражений, отчаянный монархист, женатый как раз на сестре упомянутого приятеля. Выяснилось, что они, пережив все, какие можно, ужасы гражданской войны, с двумя погодками-сыновьями и пятилетней дочкой оказались в Риме.

Хозяин дома, отправившись вечером проводить Тимофея Степановича, признался ему, что совершенно растерян, так как не имеет возможности оставить эту семью у себя. Он и так едва поддерживает прежний образ жизни, а взяв на свое попечение еще и семью сестры, сразу же впадет в нищету. Мечтательный Тимофей Степанович неожиданно для самого себя вдруг спустился с небес на землю и подумал, что если бы неожиданно приехал кто-либо из его многочисленной родни, он и сам бы встал перед подобной дилеммой. Он не спал всю ночь, а наутро отправился к приятелю и с полной ответственностью предложил всей семье вновь прибывших эмигрантов ехать с ним в Швейцарию. Друг детства с чувством жал Тимофею Степановичу руку, его жена, естественно, разрыдалась, и все порешили, что как только он там обоснуется, то выпишет к себе и всех остальных.

И через пару месяцев они приехали к нему. Поначалу Тимофей Степанович ужасался собственному альтруизму, но как-то незаметно привязался к детям. По художественной натуре и любви к уединению он считал себя совершенно непригодным для семейной жизни, тем более что из-за хромоты всегда стеснялся женщин: прогулки были затруднены, танцы — так и вовсе невозможны. А тут судьба навязала ему такую невероятную, тем не менее, украшенную улыбками детей, обузу.

Бывший офицер сумел в конце концов найти не очень высоко оплачиваемую, но постоянную, работу преподавателя верховой езды в местном спортивном клубе, а Тимофей Степанович шел в гору и даже сделался модным. И поскольку жили они все вместе, то не бедствовали — мальчиков определили учиться, а когда подросла всеобщая любимица дочка Сашенька, ее отдали в самый дорогой пансион.

Жизнь текла, все как-то устраивалось, и даже тень предстоящей Второй мировой как-то не слишком зловеще нависала над маленькой нейтральной Швейцарией.

Глава 29

В один из первых дней возвращения домой после окончания пансиона юная и хорошенькая Сашенька пришла в мастерскую дяди Тимоши. Весь вид ее показывал, что она на что-то решалась, но никак не могла открыться приемному дядюшке. Она старательно рассматривала чертежи и эскизы, а потом почему-то поинтересовалась, читал ли он «Полтаву»?

Тимофей Степанович очень удивился такому вопросу и сказал, что это — замечательное произведение Пушкина, что поэт очень интересовался историей и еще что-то в таком роде. Но девушка прервала его и спросила, верит ли он в то, что юная Мария действительно любила старого Мазепу, потому что для нее это очень важно. Тимофей Степанович замялся. Девушка напряженно искала ответ в его глазах.

— Видимо, по замыслу автора, любила, — постарался перевести разговор в искусствоведческое направление Тимофей Степанович. — Это же героическая история, в то время модно было брать такие романтические сюжеты…

Сашенька не дала ему договорить:

— Я изучала литературу, но сейчас меня интересует именно ваше отношение к этому, — и повторила: — Это очень важно для меня…

— Сашенька, — с лаской в голосе произнес Тимофей Степанович, — ты же еще очень молоденькая девушка, если пытаешься примерить на себя поступки персонажей поэмы. Ничего удивительного в этом нет, но я-то уже не молодой человек и совершенно не гожусь в герои твоего романа.

— Почему, дядюшка? — Девушка ласково обняла Тимофея Степановича. — Вы же такой умный. Я не знала, как объяснить вам мои чувства, а вы сами все поняли. Почему же вы боитесь меня? — добавила она с обидой.

Тимофей Степанович постарался аккуратно освободиться из ее объятий и стал твердить, что сейчас не готов ни к каким выводам, что пройдет время, и этот поступок будет казаться Сашеньке ребячеством. Но она вдруг совершенно по-взрослому сказала, что уже давно думает о том, что Тимофей Степанович совершенно одинок: никаких связей с русскими родственниками давным-давно нет, и вряд ли они еще существуют. Вовремя завести свою семью он не смог, поскольку содержал ее отца, маму, братьев и ее тоже, и она чувствует за собой огромный неоплатный долг.

Тимофей Степанович принялся бурно возражать, дескать, он не может принять от совсем юного существа такой жертвы, что он очень стар и годится Сашеньке чуть ли ни в дедушки, и, кроме того, вдобавок хромой, и из этого всего получится еще более неравный брак, чем на известной картине. Тогда Сашенька вывела гвардию: неужели Тимофей Степанович так уж совсем равнодушен к собственному роду, что позволит ему угаснуть? Ведь именно довод об угасании Дерзайцевского рода поколебал ее отца, когда прошлым летом на каникулах она посвятила его в свои планы. Но до окончания пансиона он просил ее не говорить об этом ни с кем, а тем более — с Тимофеем Степановичем. Теперь же пансион закончен, и она по-прежнему любит дорогого дядю Тимошу, а он почему-то не хочет обзаводиться молодой женой.

— Ну, допустим, что мы с тобой поженимся, и что, ты будешь меня все также величать дядюшкой? — рассмеялся Тимофей Степанович.

Девушка потупилась и пообещала называть его так, как ему больше всего приятно.

Тимофей Степанович посерьезнел и привел самый, на его взгляд непреодолимый аргумент: по швейцарским законам Сашенька еще молода для вступления в брак.

Девушка опять пошла в атаку и заявила, что узаконить брак они всегда успеют, а жениться надо как можно скорее, чтобы успеть завести наследника рода, ради которого, собственно, и задуман ею весь этот план. Если она будет ждать от него ребенка, то брак, даже не смотря на ее возраст, станет реальным.

В течение месяца все семейство дружно уговаривало Тимофея Степановича, горячо отказывавшегося от такой, по его словам, жертвы. Но вся беда, а может быть, и счастье, заключалась для него еще и в том, что после знаменательного разговора он действительно по-другому взглянул на Сашеньку и по-настоящему влюбился.

Глава 30

Они поженились, и у них родился ребенок, однако, вопреки ожиданиям — девочка, которую назвали Калерией. Тимофей Степанович был невероятно счастлив, но бесконечно стеснялся самого себя: старого и хромого молодого отца.

Когда девочка начала ходить, он купил дом в горной местности, переоборудовал его по своему вкусу и завел небольшую ферму, наняв в работники пожилую бездетную швейцарскую пару из ближайшей деревушки. Свои владения сентиментальный Тимофей Степанович окрестил труднопроизносимым для местного населения названием: «Derzaitsy». Семья жила очень уединенно, нанося взаимные визиты разве что сашенькиным родственникам. Изредка на огонек к ним заглядывал здешний ветеринар — крупный добродушный старый холостяк. Дивный горный воздух, красоты окрестных пейзажей, с восхищением перенесенные на многочисленные холсты трудолюбивым Тимофеем Степановичем, и быстро подраставшая крепенькая Калюся, конечно, украсили добровольное затворничество необыкновенной пары, но я уверен, что Сашеньке было скучновато, потому что — я естественно сужу по себе, — старый муж устроил все это анахоретство, как бы предполагая свою возможную в будущем ревность.

Когда подошло время отдавать девочку в школу, то Тимофей Степанович наотрез воспротивился этому. Он взялся учить ее всему сам, потому что боялся: вдруг он неожиданно умрет, а Калюси не будет рядом. А потом началась война. И, хотя Швейцария держала нейтралитет, оказалось, что жить на собственной ферме гораздо выгоднее, чем в городе.

Братья Сашеньки к тому времени стали уже преуспевающими банковскими служащими, а чем еще, скажите, заниматься в Швейцарии образованным людям? Они обзавелись семьями, и Сашенька зачастила к ним — то свадьбы, то крестины, то просто так отвезет свежих овощей. Она очень ловко управлялась с авто и стала надолго оставлять мужа и дочку одних.

Снова завелись какие-то русские комитеты и сборы средств, в которых она активно участвовала, а Тимофея Степановича все эти хлопоты мало интересовали, ведь когда-то в молодости он уже все это проходил. Совершенное счастье он чувствовал только наедине с дочкой. Каля рано начала читать, знала наизусть все сказки Пушкина и «Конька-горбунка», переживала превратности судьбы маленького лорда Фаунтлероя, мысленно дружила с девочками Чарской и, подражая отцу, тоже рисовала, но преимущественно животных и любимого мохнатого серого кота по имени Ученый, который носил на шее, как и полагалось ему по должности, золотую цепочку с инициалами «К.Т.», точно такую же, как теперь Мурлинка.

Кончался уже апрель 1945-го года, и Сашенька опять уехала крестить какого-то очередного племянника, оставив по обыкновению мужа и дочку на попечение своих симпатичных швейцарцев. Кроме того, приближался день рождения Кали — десять лет. Первый юбилей, и она собиралась привезти дочери какой-то необыкновенный подарок. Она предполагала вернуться через три дня, и Каля, как никогда, проявляя нетерпение, мучила отца расспросами о подарке, а он и сам не знал намерений жены, поэтому они фантазировали совершенно на равных.

Той ночью разбушевалась невероятная гроза, с гор двинулись лавины. По радио передали, что из-за завалов сообщение на горных дорогах в их местности пока не осуществляется, к тому же оказалась прерванной и телефонная связь.

Утро после всех ночных природных безобразий выдалось очень тихое и необыкновенно светлое. Швейцарка напоила отца и девочку парным молоком со свежеиспеченным хлебом. В такие чудесные утра Тимофей Степанович обычно выходил на этюды, а Каля играла со своим котом где-нибудь неподалеку. Но в этот раз от непогоды у Тимофея Степановича очень разболелись ноги, и девочка отправилась на прогулку в сопровождении одного Ученого. Она конечно расстроилась, что мама не сможет приехать сегодня из-за завалов, но девочкой Каля была очень разумной и рассудительной, и объяснила коту, что не нужно волноваться по пустякам — завтра завалы разберут, и они вместе с мамой будут праздновать ее день рождения, а со стороны Ученого было бы очень мило поймать ей в подарок, например, пару мышек. Кот сказал: «Мррр-аа», — и начал красиво перепрыгивать с места на место. Девочка запрыгала вместе с ним, старясь точно попасть в его следы.

Вдруг она подняла глаза и увидела какого-то человека, спускавшегося вниз с горы. Сначала она подумала, что это местный пастух, но он был как-то странно одет, и больше всего ее удивило, что руки незнакомца болтались, будто на ниточках, сами по себе, как у сломанной куклы. От растерянности девочка словно приросла к месту, а незнакомец все приближался. Когда он оказался от нее на расстоянии всего нескольких шагов, Каля спросила:

— Ты кто?

Глава 31

Незнакомец что-то замычал в ответ и закрутил головой. Девочка так испугалась, что хотела было кинуться к дому, но вдруг кот, который еще секунду назад делал вид, что пытается поймать какую-то птицу, оторвался от своего занятия и с интересом подошел к незнакомцу. Тот остановился и попытался нагнуться к животному. Кот по-деловому обнюхал его ботинки, потому вдруг изогнулся и всем организмом начал тереться ему о ноги, делая круги и заглядывая человеку в глаза.

Каля поняла, что раз пришелец — знакомый ее кота, то бояться ей нечего, и она опять попыталась заговорить с ним на всех известных ей языках, но мужчина только мычал и мотал головой. Тогда она решила, что лучше отвести его к отцу, который, конечно, сразу поймет, в чем дело. Девочка смело потянула незнакомца за рукав, указывая в сторону дома. Неожиданно человек застонал, но закивал головой в знак того, что понял.

Тимофей Степанович встретил всю процессию в дверях дома: впереди шла Каля, за ней с болтавшимися по-петрушечьи руками двигался высокий стройный мужчина с военной выправкой, а позади замыкал шествие кот, всем своим видом показывая, что незнакомец — его личная, кота, находка.

Пришельца усадила на стул посередине кухни. Швейцарка засуетилась, принесла в тазике воды и попыталась было прикоснуться к рукам мужчины. Но он опять застонал и что-то замычал. Все очень растерялись, но Тимофей Степанович взял ножницы и разрезал рукава незнакомцевой одежды. Тот радостно закивал. Тимофей Степанович, как художник, был знаком с анатомией, и понял, что обе руки человека сломаны. А говорить пришелец не может потому, что у него что-то произошло с лицом — оно было все перекошено.

Тимофей Степанович объяснил это швейцарке, спросив ее, не случалось ли ей сталкиваться с переломами, потому что надо бы наложить на руки какие-нибудь шины, но он не знает, как это делается. Швейцарка сказала, что когда ее муж ломал в горах ногу, то сначала эту ногу привязали к другой, а потом всем занимался врач. Но сама она лечить переломы не возьмется, потому что, если неправильно сложить кости, то срастется не так, как надо, и лучше дождаться мужа, который совершенно случайно не вовремя ушел с утра к соседям чинить швейную машинку.

Гость же тем временем встал и подошел к окну кухни, выразительно глядя на девочку. На подоконнике лежала поваренная книга. Незнакомец утвердительно закивал, и Каля сначала с недоумением взглянула на него, а потом открыла книгу на первой попавшейся странице. Гость очень обрадовался и даже попытался улыбнуться, но чуть не испугал маленькую Калю болезненной гримасой.

Книга была на немецком языке, и когда незнакомец обнаружил это, то, как показалось, сильно расстроился.

— Verstehen Sie Deutsch?[1] — спросил Тимофей Степанович.

Незнакомец отрицательно покачал головой.

— Тогда по буквам надо! — воскликнула Каля и повела пальцем вдоль строчки рецепта, который, между прочим, повествовал о способе засолки огурцов, называемого автором кулинарного сочинения «древнеримским» — «Altromegurkeneinsalzverfahren».

Когда Каля дошла до буквы «i» незнакомец утвердительно прикрыл глаза. Затем сделал то же самое на «a», «m», «t», «h» и «е».

— Выпишем это на бумажку, — решил Тимофей Степанович.

Получилось «iamthe».

Такого слова не знал никто, но незнакомец простонал так, что все поняли — дело понемногу, но движется в нужном направлении. И Каля вновь стала отыскивать в рецепте исторической закуски так нужные сейчас литеры.

Спустя некоторое время после продолжающихся одобрительных кивков и постанований на бумажке сложилось: «iamtheenglish» и Тимофей Степанович облегченно вздохнул:

— Ну, теперь ясно — он англичанин… You the Englishman, not thetruth whether?[2]

Незнакомец утвердительно простонал.

Надо сказать, что такой способ общения, да еще на языке, которым из всех хоть как-то владел только Тимофей Степанович, был не самым легким, но, тем не менее, все поняли, что пришелец — английский летчик, самолет которого был сбит над Францией, а его на парашюте занесло ветром в их горы.

Пока продолжались филологические упражнения, швейцарка нашла нужным хотя бы как-нибудь подвязать с помощью платков сломанные руки падшего авиатора, дабы в них не застаивалась кровь. Попытки же накормить сына Альбиона хлебом и сыром вообще не увенчались успехом. Все его усилия открыть рот больше, чем на толщину пятифранковой монеты были невыносимо болезненны, однако он с удовольствием выпил целый литр теплого молока через макаронину, которую смогли засунуть ему между губ в проем, образовавшийся от потерянного при падении с небес на землю зуба.

За этими всеми трудами нашу компанию и застал местный ветеринар, который был где-то по делам в здешних окрестностях, но из-за завалов не смог пробраться дальше владений Тимофея Степановича. Все очень обрадовались, что хоть звериный, а все же доктор, так нужный сейчас, совершенно промыслительно явился на помощь.

Ветеринар внимательно выслушал Тимофея Степановича, а потом подошел к пострадавшему и, ни слова не говоря, своими огромными, привыкшими к обхождению со скотом, ручищами одним движением вправил летчику челюсть. Кстати, именно тогда Калерия твердо решила тоже стать ветеринаром.

Гость сначала страшно закричал, а потом, перестав мычать и стонать, с удовольствием заговорил. Оказалось, что он совершенно сносно владеет французским, который знаком всем собравшимся. Лейтенант Королевских ВВС был очень рад оказаться у таких чудесных людей и уверен, что сможет отблагодарить их за оказанное гостеприимство. Фамилия его Шмерлотт, а зовут в честь деда Джеймсом, и он — внук того прославившегося еще перед войной английского археолога, который откопал Двою и научно доказал наличие древних китайцев в Древнем Риме, и он не ожидал в швейцарских горах встретить людей, знакомых с открытиями его деда, чем, разумеется, весьма польщен.

Тем временем окончательно развеселившийся ветеринар принес из своей машины гипс и все необходимое для лечения переломов. Он ловко управился с руками невезучего Джеймса, вкатил ему пару уколов и, все время хихикая, повторял, что пациенту в качестве сиделки желательно подобрать мужчину, так как, лишившись на время свободы действия верхних конечностей, ему трудно теперь управляться со штанами и, закончив перевязку он сходит с пациентом погулять, потому что такая прогулка уже очень давно тому необходима, поскольку тот необдуманно выпил много молока. Летчик смущенно согласился, добавив, что без рук — как без рук, И, что, если бы не гостеприимный кот маленькой хозяйки, то он совсем бы пропал.

Растроганная Каля сказала, что и она с удовольствием прогуляется вместе с ними, чем вызвала краску на лице летчика и неописуемый хохот простодушной швейцарки. Ее муж вернулся как раз к концу этой знаменательной прогулки, и все уселись обедать.

Считая себя обязанной заботиться о безруком госте, Каля добровольно кормила его с ложки и подносила бокал ему к губам, потому что мужчины решили выпить по такому необыкновенному случаю. Они расспрашивали англичанина о войне, и он отвечал на их вопросы так занимательно и весело, что нравился девочке все больше и больше.

Летчик тоже испытывал почти забытую за время войны радость от детского внимания, рассказывая, что дома его ждут два трехлетних близнеца-карапуза. Он сообщил, что сам, вообще-то, очень мирный человек — археолог, как и дедушка. Но когда началась война, он добровольно отправился в армию, выучился на летчика и всегда был довольно удачлив, только однажды, когда его «харрикейнен» зажали над Кале три «мессершмидта», он совсем чуть-чуть обгорел, но долетел, тем не менее, до родного аэродрома. И вот сейчас, когда война уже почти закончилась, ему не повезло — самолет все-таки подбили, и он был вынужден выпрыгнуть на парашюте ночью с пятикилометровой высоты. Сильным ветром его отнесло в горы, и там, приземлившись, он, отцепляя парашют, не понял, что в темноте стоит на краю обрыва, куда, сделав неосторожный шаг, упал, сломав себе обе руки и вывихнув челюсть.

Все посочувствовали свалившимся на мистера Шмерлотта несчастьям, но он с непреодолимым английским оптимизмом заявил, что как бывшему боксеру челюсть ему уже пару раз вправляли, и он знал, что это вполне не смертельно, а вот, если бы он сломал ноги, а не руки, то никогда бы не познакомился ни с кем из присутствующих и, что особенно было бы жалко, никогда бы не встретил такой замечательной девочки.

Из-за заноса ветеринар не смог уехать никуда, и мужчины уселись перекинуться в картишки. Каля было попыталась помочь Джеймсу в игре, но у нее ничего не получалось: она вслух спрашивала у него, с какой карты он хочет ходить, и перечисляла при этом все остальные, вызывая своим простодушием неудержимый хохот других игроков.

В конце концов, летчик заметил, что, пожалуй, сегодня он обойдется без карт, а лучше поболтает с маленькой хозяйкой. Каля очень обрадовалась, потащила его в свою комнату, стала показывать свои сокровища, болтая обо всем на свете. Англичанину тоже было приятно такое общество, так как мужскими разговорами он уже насытился по горло. Что ждало его впереди, было пока неизвестно: он все же не выполнил боевое задание, а ему надо будет теперь как-то выбираться на родину.

Прогоняя тяжелые мысли, он от души веселился с девчушкой, рассказывал ей всякие удивительные истории о своих родственниках, об археологических раскопках и что-то довольно симпатично пел. Короче говоря, он окончательно покорил Калю, но почему-то в самый разгар их интересной беседы неожиданно заснул, и она тоже заснула, можно сказать, у него на руках, если бы они не были переломаны.

Весь следующий день, а, как известно, это был день рождения Калерии, они провели вместе. Джеймс сидел в кресле, и девочка не отходила от него ни на шаг. Тимофей Степанович даже немного приревновал своего ребенка к чужому мужчине, понимая, однако, что на его месте и он тоже променял бы взрослое общество на детское.

Ночью, когда Каля уже по-настоящему спала, наконец-то заработал телефон. Переволновавшаяся Сашенька сообщила, что приедет завтра. Ветеринар позвонил в местную полицию, рассказал об упавшем парашютисте и попросил сообщить о нем, куда полагается. Ему ответили, что машину смогут прислать только утром, но ветеринар успокоил господ блюстителей тем, что парашютист никакой опасности не представляет, и он, как законопослушный гражданин доставит его к ним сам, так как дорога, говорят, уже расчищена.

Утром Каля проснулась от маминых поцелуев, но взглянув лишь мельком на привезенные ей в подарок настоящие взрослые платье и туфли, о которых она так мечтала, сразу спросила, познакомилась ли уже мама с их гостем, и понравился ли он ей? Сашенька ответила, что, конечно, понравился, хотя видела она его только пару минут, встретившись по дороге с машиной ветеринара, увозившего его в город.

Через несколько дней Джеймс позвонил из госпиталя и веселым голосом сообщил, что, хотя гипс и был наложен идеально, судьба его рук пока совершенно неопределенна, слишком долго он болтал ими как попало, но он обязательно найдет в следующей археологической экспедиции, которая будет посвящена мисс Калии, что-нибудь совершенно необыкновенное и подарит ей. И еще он очень надеется, что мистер Тимоти после войны непременно найдет время посетить старую добрую Англию и его наследственный Уимберлдонсхолл. Каля спросила, нельзя ли навестить Джеймса в госпитале, но он ответил, что, скорее всего, в самое ближайшее время его отправят экспрессом Женева-Стокгольм на родину, но ведь война скоро кончится, и они увидятся непременно…

Глава 32

Война, действительно, скоро кончилась, и жизнь пошла своим чередом. Калерия выучилась на ветеринара, вышла замуж за сына хозяина одного из отелей, в украшении которого принимал участие ее отец. Но то свое детское переживание она не забыла, и не старалась этого сделать. В ее воспоминаниях Джеймс Шмерлотт представлялся то добрым волшебником, то заколдованным принцем, то каким-то ожившим героем детской книги. Может быть, казалось ей иногда, она его просто выдумала?

Однажды, снова в день своего рождения, Калерия, поджидая гостей, включила радиоприемник, чтобы найти какую-нибудь соответствующую её настроению музыку. И вдруг она услышала, что весь ученый мир потрясен новым открытием профессора Британской Академии Джеймса Шмерлотта, в отличие от деда называемого «младшим», который нашел в Двое, ставшей за столько лет их своеобразной родовой научной вотчиной, поистине удивительный клад — коллекцию статуэток животных, состоящую почти из двухсот фигурок. В ней нет ни одного повторяющегося изображения, все статуэтки потрясают воображение натуралистичностью исполнения, в которой чувствуется юмор и доброта неизвестного древнего мастера. Также находка интересна для зоологов, так как дает точнейшее представление о том, как выглядели знакомые нам животные в древности. Сейчас Шмерлотт, путешествуя по Европе со своей коллекцией, находится в Женеве. При этом был упомянут самый модный выставочный салон, где показ коллекции сопровождается самоличным рассказом самого мистера Шмерлотта. Корреспондент радиостанции «ЭКО» Н. Видаль взял у профессора интервью.

Сердце Калерии учащенно забилось, когда она узнала голос своего заколдованного рыцаря. Со знакомыми ей интонациями Джеймс рассказывал, что причиной, побудившей его после многих лет лечения сломанных и отмороженных рук провести еще одну археологическую экспедицию, было знакомство с маленькой девочкой в горах Швейцарии. Во время войны он служил летчиком, но в апреле сорок пятого, когда уже стали ясными итоги войны, его как летчика-искусствоведа должны были забросить в Баварию со специальным заданием: пробраться в окрестности замка Геринга и узнать, куда будут направлены несметные сокровища рейхсблюстителя прекрасного, чтобы они не достались стремительно наступавшим союзникам. Профессор в качестве курьеза поделился любопытной деталью этой, разработанной под личным наблюдением сэра Уинстона Черчилля, операции. Она была организована столь стремительно, что Шмерлотт не успел выучить немецкий язык, и поэтому, после высадки на территорию противника, должен был вести свою разведовательно-исследовательскую работу, скрываясь под видом солдата-инвалида вермахта, потерявшего слух, дар речи и, отчасти, память после тяжелой контузии под Сталинградом.

Но случилась буря с ветром и грозой, самолет над Альпами подбили немцы, и шпион-археолог вынужден был спрыгнуть на парашюте неизвестно где. О дальнейшей судьбе самолета ничего не известно и по сей день, а сам Шмерлотт со сломанными руками и вывихнутой челюстью вышел утром к некой швейцарской горной ферме, хозяином которой оказался очень немолодой художник мистер Тимоти и его удивительно юная дочка. Из-за снежного завала на дороге он не смог сразу обратиться в британское посольство и пару дней провел в обществе мисс Калии. Там же его пользовал очень милый ветеринар, который и помог ему добраться в Женеву, где почему-то ничего не было известно о его секретном задании, потому что, как поговаривали, шифровальщик миссии имел слабость к Бахусу и подчас выдавал совсем не то, что передавали из Лондона.

Поэтому мистера Джеймса Шмерлотта-младшего, лейтенанта Военно-Воздушных сил Ее Величества и тогда еще бакалавра археологии поначалу приняли за немецкого шпиона, подозревая, что под его гипсом спрятано что-то секретное. Гипс тут же, причинив Шмерлотту большие страдания, разбили, но, не обнаружив ничего, что могло бы принести ущерб Британской короне, наложили снова, и срочно отослали в Министерство иностранных дел депешу, в которой изложили ситуацию, и запросили дальнейших инструкций. Они пришли в тот же день: покалеченного шпиона следовало немедленно отправить домой через Швецию, что и было исполнено. Поскольку экспресс «Женева-Стокгольм» отходил через полтора часа, а все магазины в городе были уже закрыты, то Шмерлотта стремительно переодели в костюм и макинтош, взятые у кого-то из сходных с ним ростом и фигурой сотрудников посольства, а шляпу же ему предоставил военно-морской атташе.

Джеймс только и успел, что позвонить мисс Калии из автомата на вокзале, пока сопровождавший его дипкурьер ходил за газетами, причем воспользоваться телефоном ему помог один немолодой господин, торговавший на перроне пивом. По прибытии в Лондон Шмерлотт, не желая быть никому обязанным, тут же попросил одолженную ему дипломатами одежду переправить посылкой обратно в Швейцарию, но вместе с нею был отправлен, а потом и исчез, забытый в нагрудном кармане чужого пиджака клочок бумаги с телефоном мисс Калии.

В Англии Шмерлотт начал усиленно заниматься своими руками, попутно наводя справки про живущего где-то в Швейцарии русского художника мистера Тимоти, но потом, поняв, что, видимо неправильно произносил его фамилию, прекратил поиски, хотя маленькую дочку старого художника он запомнил на всю жизнь.

— И успех своей последней экспедиции я посвящаю ей, как поэты посвящают свои стихи, — закончил Шмерлотт.

В глазах моей дорогой хозяйки при этом блеснули слезы, и она призналась, что тогда, сидя у радиоприемника, рыдала во весь голос. И даже я, выслушав эту удивительную историю только до середины, чуть не прослезился.

Глава 33

— А дальше было вот что… — собралась продолжить Калерия Тимофеевна, но вдруг наше ностальгически-сентиментальное настроение было безжалостно разрушено.

Около калитки остановился пикап. Из него повыскакивало неимоверное количество народу со всякими съемочными приспособлениями: камерой, фонарями на штативах, микрофонами на длинных удочках и еще невесть с чем. Эта толпа, шумно и громко болтая, раскидывая окурки и топча аккуратную травку, ввалилась на веранду. Перепуганные кошки заметались, шипя и выгибая спины. Мурлина на коленях хозяйки проснулась и удивленно сказала свое «мя». Не обращая ни на кого внимания, пришельцы, готовясь к съемке, стали самовольно переставлять мебель и горшки с цветами.

Калерия Тимофеевна испуганно прижалась к спинке кресла.

— Что это значит, что вы здесь себе позволяете! Это частные владения, — грозно сказал я.

От державшихся кучкой деятелей средств массовой информации отделилась черноволосая девушка. Глядя мимо меня, она уже намерилась засунуть сережку-микрофон чуть ли не в рот моей хозяйки:

— Приветствуем вас, Калерия Тимофеевна. Мы — «С хвостом»!

— Кто именно? — спросила Калерия Тимофеевна, выразительно глядя на девушку.

Несмотря на мини-юбку, никакого хвоста у девушки не было.

— Мы все — «С хвостом»! — гордо окинув взглядом свою ватагу, заявила черноволосая.

Но хвостов также не было ни у кого из ее компании.

Калерия Тимофеевна жалобно прижала Мурлину к груди и произнесла:

— Костя, я вас очень прошу, скажите, может быть, вы что-нибудь понимаете?

— Судя по всему, это — телевизионщики, — предположил я. — Они, наверное, собираются взять у вас интервью.

— С хвостом? — неуверенно уточнила Калерия.

— Конечно, Калерия Тимофеевна. — Девушка явно игнорировала меня. — Мы хотели приехать с утра пораньше, но, к сожалению, заблудились. А потом купались в Волге… — виновато добавила она. — Но, вы не волнуйтесь, мы с вами все провернем по-быстренькому. Полчасика, и нас нету.

Хоть бы вас вообще не было, подумал я, но Калерия Тимофеевна со своим ничем непоколебимым радушием к любому гостю была уже готова к разговору даже с людьми, заявившими о столь невообразимой оригинальности строения их организмов.

— Пожалуйста, спрашивайте, — согласилась она. — Но я ведь не знала, что вы приедете. Я бы стол накрыла.

Услышав про стол, ближайший осветитель, огромный блондин с длинными волосами, похожий на викинга, возбужденно хрюкнул. А девушка опять пошла в атаку:

— Накрывать ничего не нужно. Все уже само накрылось медным тазом. — Черноволосая была очень проста. — Я директор программы «Схвостом».

— Так, значит, это — название программы, — улыбнулась Калерия Тимофеевна. — Очень, очень мило.

— Да, — не моргнув глазом, сказала девушка. — А интервью брать у вас будет наш знаменитый Вадим Рукоглазко. Только вы особенно уж не обращайте на него внимания.

— Не обращать внимания на собеседника?

— У него, видите ли, аллергия на кошек.

— Какая жалость, — посочувствовала Калерия Тимофеевна. — Может, дать ему какое-нибудь лекарство? Супрастин, например…

— У него и на супрастин аллергия, так что, уж не обращайте внимания. Вадик!

Знаменитость появилась, не производя впечатления таковой. Мне сразу вспомнились слова классика, записавшего когда-то, как «путаясь в соплях, вошел мальчик». Он был щуплый, в очках и жидкой бороденке.

— Это — Вадик, — сказала девушка, умляясь, судя по всему, самим фактом существования его на этом свете.

— Здравствуйте, я — Вадик, — сказал Вадик и чихнул в огромный носовой платок.

— Очень приятно, — сказала любезная Калерия. — Подсаживайтесь к столу. И позвольте вас познакомить. Это — Костя, Константин Тимофеевич.

В знак расположения Вадим снова чихнул и стал высвобождать стул из-под одного из осветителей.

— Как интересно! — Черноволосая опять вмешалась в разговор. — Это тоже ваш родственник? Из Женевы? Я о нем ничего не знала.

Она наконец взглянула на меня, причем так, как будто я только что прилетел с Луны, а до этого меня здесь никогда не существовало.

— Я не родственник, — начал было я, но Калерия Тимофеевна, положив свою руку на мою, также приветливо продолжила:

— Это мой коллега, он тоже занимается кошками.

— Я кошачьими товарами занимаюсь, — поправил я хозяйку.

— Тогда, — сразу потеряв ко мне интерес, сказала черноволосая, — я бы попросила вас выйти из кадра.

— Почему?

— Потому что вы — скрытая реклама. За нее надо платить отдельно.

— А разве мы вас приглашали? — возмутился я.

Но девица безразлично начала что-то срочно записывать в блокноте. Вадик, сопевший на трофейном стуле в продолжение всей беседы, отреагировал на это усиленными поисками чего-то по всем карманам, но кроме мятых носовых платков в руки ему ничего не шло.

Глава 34

Из-за этой дурацкой психологической ситуации между стеклами веранды повисло неприятное напряжение. Вся надежда оставалась только на хозяйку.

— Скажите, а как вы обо мне узнали? — поинтересовалась она. — Я же еще не напечатала в России ни одной своей работы, неужели вы читали мои швейцарские публикации?

Девица отложила свой блокнот и подобострастно, но с сознанием собственной значимости, объявила:

— К сожалению, по-швейцарски я не читаю.

Калерия наконец-то поняла, с кем имеет дело.

— А вообще-то, — продолжила девица, — я подруга жены вашего племянника. Профессора по зубам. Он мне про вас давно рассказывал.

— Неужели? — удивилась Калерия. — Но мне казалось, что Ирочка — балерина.

— Я тоже была балериной, — сообщила черноволосая и встала в пятую позицию. — Я лечила зубы у его приятеля и вышла за его сына. Только с этими передачами даже пломбу у собственного тестя поставить некогда. Вон дыра какая! — Черноволосая доверительно показала Калерии дупло в собственном зубе.

Эта демонстрация неожиданно произвела на Вадика магическое действие. Он с шумом высморкался и солидно заметил:

— Наша передача называется не «С зубом», а «С хвостом», поэтому мне хотелось бы перейти к своим профессиональным обязанностям. Светка, скажи им, пускай начинают…

Под строгим взглядом тихого на вид Вадика, Светка как-то стушевалась, но, тем не менее, властно принялась руководить всей группой.

— Она же у нас еще и режиссер, — объяснил нам Вадик и опять чихнул.

— Я так поняла, что директор… — сказала Калерия Тимофеевна.

— А? — спросил интервьюер.

Викинг при этом опять хрюкнул у своего фонаря.

— Директор! — громко повторила Калерия.

Вся группа сдавленно захихикала.

— Что? — опять не понял Вадик.

— Директор!!! — закричали мы с Калерией вместе.

Телевизионщики заржали в голос.

— Директор? Где директор? — рассеянно спросил Вадик.

Смеялись так, что долго терпевшая все это Мурлина не выдержала, спрыгнула на пол и очень громко изрекла:

— Мрр-ла-ла-лау!

Пришельцы просто выли от смеха. На Мурлинкин призыв откликнулись и остальные кошки, и тоже слаженно завыли, и заходили, выгнувшись по веранде. Знаменитый, оказавшийся еще и глухим, аллергик чихал со слезами и свистом. От смеха с осветителем и звуковиком сделалась истерика, и они, побросав свои приборы, кинулись с веранды в сад. Викинг, хлопнув себя по голове, схватил сильными руками чихающего Вадика, и поволок бедолагу туда же, на свежий воздух.

Когда, наконец, все успокоились, оказалось, что камера все время работала, а, кроме того, много пленки было уже израсходовано по пути, во время съемок живописных окрестностей, так что, оставшуюся придется сильно экономить. При этом несчастный Вадик окончательно вышел из строя и наотрез отказывался возвращаться в кошачье царство. Неунывающая Светка тут же нашла выход. Она предложила запечатлеть на оставшейся пленке Калерию Тимофеевну, кошек, их домики, коллекцию статуэток, научные труды и дипломы выдающейся ученой. А ее рассказ просто записать на магнитофон и потом подмонтировать.

Бедолага Вадик отлеживался в садовом шезлонге, однако съемка прошла на удивление слаженно, явно в предвкушении состоявшегося потом набега на хозяйские съестные припасы. И, пока упаковывались камера, осветительные и прочие приборы, Калерия Тимофеевна поведала на светкин магнитофон в значительном сокращении, как и уже известную вам часть истории, так и ее окончание.

Глава 35

На следующий же день после радиопередачи о свежее найденной зоологической коллекции профессора Шмерлотта, трепетная Калерия Тимофеевна тысячу раз заверила в любви и верности собственного довольно флегматичного мужа-швейцарца, выказавшего вдруг ни до, ни после не виданные искры ревности, прихватила с собой старую фотографию отца и самой себя в девичьем возрасте на фоне швейцарского Дерзайцева и отправилась в славный город Женеву.

Трогательная встреча состоялась в салоне именно тогда, когда профессор по просьбе публики, которая лишь понаслышке знала о его сенсационном радио-интервью, вновь рассказывал о подвигшей его на научный подвиг девочке с котом.

Калерия Тимофеевна не смогла тогда сдержать свое инкогнито до конца и, с неожиданной для себя смелостью вдруг выступив вперед, произнесла:

— Профессор, девочка с котом — это я. Я вас никогда не забывала.

Так состоялась новая сенсация. Фотографии Калерии сегодняшней и той давней, Калерия на фоне коллекции, Калерия с профессором, профессор в кругу семьи Калерии и т. д. и т. д. запестрели в газетах Европы. Отель ее мужа приобрел огромную популярность, а сама виновница неожиданной славы стала даже прятаться от назойливых репортеров.

Испугавшись бестактности своей оговорки о представителях «второй древнейшей» профессии Калерия подчеркнула, что к группе «С хвостом» это ни в коей мере не относится, что тогда она была еще слишком молода и не умела терпеливо относиться к людским слабостям. А научили ее терпению и терпимости маленькие мудрые кошки. И она с благодарностью обвела глазами своих меховых научных сотрудников.

Научной же деятельностью занялась она вот почему. Перед отъездом из Швейцарии профессор Шмерлотт предложил ей взять на память одну из фигурок его знаменитой коллекции. Калерия долго отказывалась, говоря, что нельзя разрушать целостность находки. Но постаревший, хотя по-прежнему галантный, мистер Джеймс сам выбрал изящную кошечку и протянул ей со словами, что именно эту фигурку он нашел первой, к тому же в его воспоминаниях та маленькая девочка всегда напоминала ему доверчивого котенка.

— Этой киске две тысячи лет, она практически такая же, как и ныне живущие. Но как бы мне хотелось увидеть ту римскую зверюшку, которая вдохновляла неведомого мастера!

Калерия поняла, что это — ее судьба, поскольку именно она как ветеринар сможет профессионально провести селекционную работу по восстановлению форм и содержания античной кошки.

Детей у нее с мужем не было, да и занятый своим драгоценным гостиничным бизнесом он почти не заметил, как его супруга увлеченно занималась выведением новой кошачьей породы, а точнее, восстановлением исторической справедливости в отношении сгинувшей древности. Их средства вполне позволяли удовлетворять эту, как он считал, бабью прихоть.

Попутно Калерия Тимофеевна дополнительно изучала и даже открыла несколько новых кошачьих болезней и способов их лечения. Ее работы публиковали научные журналы, ее принимали почетным членом различных научных зоологических организаций, приглашали на съезды и конференции. Муж долго и снисходительно наблюдал за деятельностью Калерии, а несколько лет назад после его тихой и благочестивой кончины она унаследовала мужний отель и приятную сумму в банке. В завещании специально подчеркивалось, что она должна употребить все полученные ею средства исключительно на самое себя и на выведение новой кошачьей породы.

Таким образом, любые личные и научные прихоти Калерии оказались вполне обеспечены даже по швейцарским меркам. Но, к сожалению, Калерия Тимофеевна была с детства испорчена рассказами отца о далекой России, и, оставшись одна со своими кошечками, она посчитала, что имеет полную возможность не только осуществить мечту своих родителей — вернуться на землю предков, но и осчастливить любителей кошек всего мира восстановленной породой Felis Kattuta Romana. Но это открытие и эта порода должны будут принадлежать России.

Глава 36

Следует, правда, признаться, что ближние Калерии совершенно не поддерживали стремлений подвижницы. Мало того, родственники мужа сочли себя обиженными, справедливо полагая, что все же усопшему следовало бы хоть что-то оставить и любимым племянничкам.

Двоюродные братья Калерии хоть и не разделяли мнений свояков по поводу щедрости ее мужа, затею сестры полагали, выражаясь помягче, несколько поспешной и необдуманной. Справедливо находя кузину еще вполне привлекательной и совсем не старой, они настойчиво советовали ей еще раз выйти замуж и вдоволь попутешествовать по миру, возложив хлопоты по управлению отелем на кого-нибудь из них, так как были уверены, что Калерия никогда не обойдется со своими племянниками по примеру мужа и сумеет истолковать неразумное завещание в их пользу, потому что своих детей у нее уже конечно не будет.

Но кроткая и сговорчивая Калерия проявила неожиданное упорство в своем стремлении на историческую родину и предприняла шаги по продаже унаследованного отеля, собственного дома и отцовской фермы. Тогда кузина Агата (читай Агафья) не выдержала и даже не поленилась сходить в русскую церковь к калериному духовнику с просьбой повлиять на слишком размечтавшуюся родственницу, и для большей верности — и к известному психоаналитику, имея дальнейшие намерения уговорить Калерию обратиться к нему.

Кузина же Марта (читай Марфа) занялась откровенным сватовством Калерии и одного своего коллеги. А кузен Теодор, по-семейному — Федька, разыскал Калериного агента и пообещал ему приличное вознаграждение, если тот отговорит свою клиентку от продажи недвижимости.

Узнав о военных действиях дорогих двоюродных родственников, Калерия пригласила их всех из разных городов Швейцарии и окрестностей на торжественный ужин как бы по удачно подвернувшемуся поводу присвоения ей звания почетного академика Академии естественных и противоестественных наук стран Индо-Кудыйского архипелага.

За аперитивом родственники бородато шутили по поводу этого уже седьмого по счету академства в том смысле, что индо-кудыйские бессмертные умы по нечетным собирают кораллы с близлежащих рифов.

Однако всякое веселье кончилось, как только Калерия провозгласила тост за скорейшую встречу с кузинами Агатой, Мартой, кузеном Федькой и остальными дорогими родственниками во вновь восстановленной усадьбе предков.

— А когда ты успела ее восстановливать, восставлять? — от неожиданности забыла «как это по-русски» кузина Агата, преподавательница факультета славистики университета города-героя Цюриха.

— Восстановить, дорогая, — поправила заикающуюся родственницу невозмутимая вдова. — К сожалению, еще не успела. Я только через месяц отправляюсь в Россию.

— Советую сразу заказать обратный билет с фиксированной датой отправления, это дешевле почти вдвое, — посоветовал заботливый кузен Федька, член правления Свис-Банка.

— Дело в том, — продолжила Калерия, — что я еще не знаю, когда смогу приехать вас проведать…

— Как это — «проведать»? Ты не училь свой маленький женка такой ворт, — произнесла молоденькая третья жена кузена Федьки.

— Нанести визит, — специально для нее добавила Калерия.

— Я поняль, — заулыбалась третья жена.

— Было бы замечательно, если бы меня поняли и все остальные, — излучилась доброжелательностью Калерия.

Родственники напряженно молчали. Господин Накорню, адвокат, «Адвокатские услуги. Н. Накорню и Е. Моксель», Блуменштрассе-8, Берн, муж кузины Марты, внимавший беседе посредством шепота жены, так как был единственным из присутствовавших, кто принципиально не стал учить этот варварский диалект, воспользовавшись возникшим перерывом в беседе, предложил было всем наполнить бокалы, но поскольку никто не прореагировал на его предложение, адвокат, обиженно пожав плечами, налил полынной настойки только одному себе.

Он с недоумением оглядел приунывшие лица родни и сияющее — Калерии, поднял бокал и, обращаясь к хозяйке, старательно произнес:

— Россия, матрошка, пэрейстройкаа, калачников, давай! — и выпил, потом взглянул на жену, ожидая похвалы.

Но вместо этого жена зашептала на родном адвокатовом языке:

— Наняла она тебя, что-ли?

— Знаешь, Лерочек-дружочек… — медленно заговорил дядюшка Калерии, оторвавшись от своего любимого занятия — раскладывания на тарелке икры красивыми рядочками: черная икринка, две красных, черная икринка, две красных.

На таких сходках он обычно важно молчал, заслуженно полагая себя уже много лет патриархом семейства и находя межродственные интриги не заслуживающими своего внимания.

Но теперь дядюшка обвел всех собравшихся мудрым старческим взглядом и, одарив Калерию замечательной фарфоровой улыбкой, продолжил:

— Я прожил длинную жизнь, воспитал Феденьку и Агашу, похоронил их мать, урожденную княжну Неукинь-Беловежскую, и почти совсем забыл свои детские годы. Но почему-то именно сегодня ночью я увидел во сне нашу речку Койку, — патриарх улыбнулся куда-то внутрь себя. — Как будто мы с братом, маленькие, играем в индейцев и, лежа на животе, пьем из нее воду, а на дне видны длинные струящиеся красноватые водоросли… — Старик кашлянул. — И вот ты приглашаешь нас туда, а мне, наверное, уже никогда больше не попить из речки Койки родной русской водицы…

Родственники начали растерянно переглядываться, а старик продолжал:

— А, если идти вниз по ее течению, то попадешь в огромное село Фролы, с двухэтажной церковью и высоченной колокольней. Такой высокой, что нам в детстве, когда всем на Пасху разрешали звонить в колокола, казалось, что мы видим оттуда Волгу. На погосте этой церкви похоронены все наши. Хорошо бы и мне там лечь.

Кладбищенская тема вернула семью к жизни. Все дружно заговорили, что дядюшке еще не пришло время куда-то там ложиться, что он еще вполне хоть куда, только не туда, и еще даже очень кавалер, и что поклонниц у него до сих пор достаточно, взять хотя бы его приятельницу баронессу фон Штольценназе.

Калерия обрадовалась, что родственники отвлеклись от темы недовольства ее намерениями обсуждением возраста дяди, и продолжила извещать их о своих действиях. Она сказала, что отцовскую ферму она продавать не собирается, а мужнин отель сдала в аренду своей подруге, сокурснице по университету, известной здесь всем Кримхильде Прибабахер.

Упоминание имени Кримхильды еще больше разрядило обстановку, однако, вынудило к грустным размышлениям кузена Федьку. Дело в том, что до того, как выйти замуж за герра Зигфрида Прибабахера, «Зимнее солнце: ткани и конфекция», Женевское отделение, Кримхильда была второй женой именно кузена Федьки, успешно родившей ему трех сыновей, а, кроме того, она всегда пользовалась репутацией удачливой и деловой женщины. Хотя эти все ее качества и потерпели фиаско в борьбе с молодой соперницей, тем не менее, известие о вступлении фрау Прибабахер в гостиничный бизнес в обход пресловутого завещания было с радостью воспринято собравшимися.

Калерия с таким удовольствием рассказывала о том вечере с родственниками, так подробно описывала все занимаемые ими посты, что даже раскраснелась и предложила нам познакомиться с ее семейными фотографиями. Чернявая Светка очень выразительно смотрела на меня, на магнитофон и на свои наручные часы. Я только пожимал плечами, находя неудобным прерывать рассказ хозяйки. На наше счастье на веранду вошел, причем как-то нескладно переступая, поеживаясь и почесываясь, хрюкающий викинг. Он сказал, что местные комары очень активны и поэтому всем, кто стоит снаружи, очень хочется домой.

Светка сразу подскочила со стула и принялась отчаянно благодарить Калерию Тимофеевну за бесподобный рассказ, за ее смелость, любовь к родине, а особенно — за кулебяку. Калерия отвечала, что будет всегда рада таким милым и любознательным гостям, что просит извинить за сумбурный рассказ, и что не сообщила самого, на ее взгляд, главного. Кошки при этом попросыпались и вновь заходили по комнате.

Глава 37

Я пошел провожать группу «С хвостом» до калитки, и по дороге Светка мне сказала, что магнитофонная пленка тоже давно кончилась, но того, что записалось, им вполне хватит на десятиминутный сюжет о подвижниках-селекционерах, в том числе, и о Калерии Тимофеевне.

Когда я вернулся в дом, Калерия посетовала, что напрасно увлеклась стариковскими воспоминаниями о родственниках вместо того, чтобы рассказать о том, каким образом она узнала, почему следы римской кошки следует искать именно в России, и именно в ее северной части. Я вполне выспался днем, и поэтому, желая доставить рассказчице удовольствие, совершенно искренне заинтересовался.

— Дело в том, — обрадованно начала довольная моим вниманием Калерия, — что фигурки в коллекции профессора Шмерлотта все разного размера, то есть, неизвестный мастер очень точно соблюдал пропорции, другими словами, конь из коллекции настолько же меньше, например, слона или носорога, как и в жизни. Фигурки зайцы, петуха — совсем крошечные, а слон — вот какой. — Калерия показала от пола сантиметров семьдесят.

— Значит, это — точные масштабные копии реальных животных?

— Вот именно! — заговорщицки посмотрела на меня Калерия. — Кошка-то из этой коллекции такого же размера как волк или очень большая собака, и ведь именно кошка — не пантера и не леопард. Да, что я говорю, вы же сами держали ее в руках. При этом, заметьте, в коллекции имелась и другая кошка — маленькая, как заяц.

— То есть, — я попробовал уточнит: — Выходит, что та большая — это какая-то неизвестная нам сейчас, вымершая порода семейства кошачьих?

— Нет. — Калерия кокетливо улыбнулась и погладила спящую на столе свою любимицу. — Она не вымершая, а живая, моя Мурлиночка. Самая, что ни на есть, живая.

Мне показалось, что она шутит, поэтому я засмеялся и сказал:

— Конечно, только в котячестве она плохо кушала кашку и не выросла до нужного размера.

— А вы угадали, мой друг, — обрадовалась Калерия. — Открытая мной Felis Kattuta Romana, «римская катута», выращивалась из обычной короткошерстной кошки, только для этого использовали специальный корм, в состав которого входили рыбий жир, соленые огурцы, мясо морских и океанических рыб и много еще чего.

— Вы шутите? Если я начну кормить рыбьим жиром уличного кота, то он тоже вымахает до размеров овчарки?

— Не так все просто, мой друг. Я бы вырастила в катуту мою Мурлиночку, если бы точно знала рецепт этого корма. Но, к сожалению, причем, не только моему, а я думаю, и многих любителей кошек, он останется загадкой, не меньшей чем, скажем, Атлантида и град Китеж.

— Уважаемая Калерия Тимофеевна, — не выдержал я. — Хоть моя коммерция и основана на кошачьих нуждах, но я не берусь приравнивать исчезнувшую породу кошек к исчезнувшим цивилизациям. Согласитесь, ведь никто же не станет заносить в Красную книгу кентавров, русалок и единорогов. Если поверить, что существовали эти, как вы сказали, римские катуты, то почему бы не существовать и этим существам?

— Хорошо, — сказала Калерия. — Допустим, что они не существовали. Но чем вы тогда объясните изображения многочисленных львов в деревянной и каменной резьбе, таких популярных в России, хотя никаких львов на ее землях никогда не было? И почему они при этом такие ласковые и улыбающиеся, а ведь львы, как известно, во всех мифологиях характеризуются свирепостью?

— Ну и что? Русалок и птиц с женскими головами тоже никогда не было, а их тоже частенько вырезали из всяких подручных материалов…

— Знаете, Костя, я никогда не занималась русалками и птицами, а вот в отношении римской катуты у меня есть абсолютно точные научные сведения: рукописи, рисунки…

Я не дал ей договорить:

— Вышивка, резьба лобзиком. Простите меня, Калерия Тимофеевна, я не хочу вас обижать, но и поверить, честное слово, тоже никак не могу.

— Очень жалко, — грустно улыбнулась она. — Но не вы первый, не вы последний. Люди не поверили даже Гомеру и Троянского кота переделали в более понятного коня. Но ведь в первой песне Иллиады показано, как ахейцы при осаде Трои толпами умирали под ударами повелителя крыс Аполлона-Смирнфея. Именно поэтому они приносили ему жертвы и даже, в конце-концов, соорудили из своих кораблей огромного кота. Это же так просто! Перевернуть корабль кверху днищем и приделать ему кошачью голову и хвост! Сразу получается сидящий кот, а под перевернутым кораблем очень удобно прятаться большому количеству народа. Коня делать намного сложнее, у него же высокие ноги. И потом, на воротах Трои изображены две стоящие на задних лапах катуты, так что вполне логично принести им в дар кота, а не коня. И именно кот способен справиться с мышами и крысами, конь здесь совсем не при чем. А римляне очень многое переняли у греков.

— Ну, с Троянским котом она явно перебарщивает, подумал я, но перебивать не стал.

— Правда, по моей теории, способ выращивания из обычной кошки римской катуты, при том, что большое животное употребляет то же количество корма, как и маленький зверек, достался нам от исчезнувшей Атлантиды. Ведь известно, что атланты были очень крупными людьми, стало быть, и их животные должны были быть им под стать. И, по-моему, огромными они все не рождались, просто тогда знали какой-то забытый поварской рецепт. Ведь не случайно существуют легенды об эликсире молодости, о напитках, продлевающих человеческую жизнь.

Я пожал плечами. Часы пробили один раз.

— Половина четвертого, — изумилась Калерия Тимофеевна. — Как летит время! Вы же давно спать хотите!

— Ну, что вы, мне так с вами интересно, — начал я подхалимничать, но не закончил, снова услышав звук подъехавшей машины.

Я поспешил к окну, и, представьте мое изумление, увидел свой собственный автомобиль, из которого на всю белую ночь уже несся голос Петровича:

— Котофеич! Давай ключи, неохота через зад лезть! Понял!

Глава 38

Он орал так, что перебудил не только Калериных котов, но и, вероятно, всю округу. Мы с Калерией заторопились к нему, а Петрович все сидел в машинуе. И тут я понял, что он, так и не взяв у меня вчера ключи от нее, вынул заднее стекло, забрался в салон, и, как угонщик завел мотор, сцепив провода!

Я был очень рад появлению Петровича, и, воспользовавшись родными ключами, выпустил русского негра на свободу.

— Абрам Петрович, — засуетилась Калерия, — ну как вы, ну, что там, нашлись мои документы? Пойдемте, чайку или чего покрепче? — Она даже как-то сразу опростилась от радости.

— Да не волнуйтесь, Калерия Тимофеевна, я сам, — сказал он и нырнул в холодильник за пивом, как у себя дома. — Вы лучше сами сядьте, я вам вот сейчас пивка налью, вот сейчас, нашего, мышеславского разлива… В чешский, понял, стаканчик, и нашего, пенного…

От его успокоений Калерия начала волноваться еще больше, и даже я, не знаю почему, тоже заволновался, поддерживая компанию.

— Петрович, ты давай по порядку, — предложил я, предчувствуя неприятности. И, к сожалению, оказался прав — дипломатия нашему Петровичу была чужда изначально.

— Он все сжег, а Саид избил его смертным боем. Я их обоих арестовал, — выпалил Петрович и, проглотив «понял», сделал жуткую паузу. — Они у меня оба связанные в саидовой машине у Девниц лежат. В лесу. Никто не найдет. — Петрович опять помолчал. — Я за своей машиной приехал и назад, а то, как бы ни задрались снова, понял? — закончил Петрович, обращаясь ко мне.

— Нет, — сказал я.

Калерия же в ужасе молчала.

Выяснилось следующее. Когда мы с Калерией утром уехали на петровичевой машине, а он на рыбацкой лодке вместе с Клавкой отправился назад в Мышеславль, чтобы вернуть ковчег его владельцу, а Клавку — сдать куда надо, то на середине реки Клавка вырвалась из его рук и прыгнула в воду. Поскольку Петрович не был обучен ловить в одиночку с моторной лодки не желающего в нее назад человека, то все его попытки вернуть Клавку в руки правосудия оказались безуспешны. Давить ее лодкой Петрович не решился, однако всласть погонял непутевую по реке. Когда в моторке начал кончаться бензин, то, бросив в реке добровольную спортсменку, Петрович пригнал лодку к ее сладко спящему владельцу.

Заявлять на Клавку куда надо от себя лично Петрович не стал, так как пострадавшей является в этом деле Калерия Тимофеевна, а он — лишь свидетель. Поэтому с первым паромом он пересек Волгу, напрасно стараясь углядеть Клавку на бескрайних просторах великой русской реки.

Недовольный собой, он возвратился в Большое на автобусе, но при этом заснул по рассеянности, и был разбужен верной супругой только по прибытии, поэтому не заметил стоявшей у Девниц генкиной машины. Дома ему пришлось долго объясняться с Тамарой по поводу, как своего ночного отсутствия, так и отсутствия семейного транспортного средства.

Супруга не хотела ему верить, но тут на помощь подоспел из роддома счастливый Саид. Он собирался оповестить родню о приглашении на пир, посвященный рождению трех наследников. Как-никак Тамара все же приходилась теткой его драгоценной Лэночки. Петрович стал было отказываться, дескать, ему еще нужно ловить Генку и добывать калерины документы, но Саид так настаивал, что Петрович сдался на разумный довод Тамары, состоявший в том, что Калерия Тимофеевна и сама догадается вызвать настоящую милицию, а ему лучше туда не соваться, потому как, потеряв Клавку, он только все испортил. Петрович возразил, что после торжества надо будет ехать на машине, чего в пьяном виде делать не следует, но это прозвучало как-то неубедительно, и все отправились к Саидовой теще.

Описание празднества я опущу, сообщив только, что Петрович, проснувшись в полночь в собственной постели и выпив трехлитровую банку рассола, решил все же отправиться к нам, чувствуя свою вину за то, что бросил благодетельницу-Калерию и не доставил мне в срок родную машину, несмотря на отсутствие ключей.

После описания Петровичем народного гуляния по поводу Саидовой тройни, я понял его невыразимую жажду, выразившуюся в поглощении всех остатков пива в Калерином холодильнике.

Ехать в Дерзайцы Петрович решил не по ближайшей дороге через Павлово, а кругом, через Девницы, все же надеясь обнаружить там, несмотря на значительную задержку, генкину машину.

Петровичу повезло. Помогли все те же белые ночи. После неудачного ограбления Генка бежал, не помня себя, в лес, где очень сильно заблудился и по болотам дошел прямо до Глебова. Он пребывал целый день в страхе, не зная, что делать, и надумал вернуться в Девницы к брошенному там авто. Если «волга» все еще оставалась на месте, он надеялся откатить ее в лес и починить. По болотам он сумел вернуться назад незамеченными.

Дождавшись темноты, Генка подобрался к машине и начал толкать ее в лес, чтобы выполнить задуманное. Место там пустынное, и, отогнав по лесной дороге машину за поворот, он с радостью выкурил сразу пару из найденных в машине сигарет, потом развел костер и решил поинтересоваться содержимым Калериной сумочки. За этим увлекательным занятием его и обнаружил проезжавший мимо Саид, по иронии судьбы именно таким путем возвращавшийся после освежительного сна, завершившего грандиозный пир, в Дерзайцы.

С криком:

— Стой, собака, убью! — Саид кинулся к Генке и сшиб его с ног.

Сумочка, а вместе с ней и документы полетели в костер. Плохо протрезвевший Саид и сутки не евший Генка катались по поляне, отчаянно колотя друг друга и осыпая всевозможными проклятьями.

За этим светским занятием их и застал проезжавший мимо Петрович. Он немедленно остановил машину, вылез снова через заднее стекло и, по его словам, арестовал обоих, связав борцов вместе тросом из моей машины. Потом умудрился затолкать их в саидову машину и запереть там.

С трудом представляя, как ему в одиночку удался такой подвиг, я спросил первое, что пришло мне на ум:

— Петрович, а почему ты на саидовой машине их сюда не привез?

Петрович потупился.

— Я привез, они в гараже за домом стоят. Я как свой джип здесь увидал, прямо сердце закипело, дай, думаю, за твоим жигуленком смотаюсь, а потом с этими разбираться начну. Понял? Они же, паразиты, связанные, уснули, понял…

Глава 39

Калерия Тимофеевна, всплеснула руками, разбудив кошку.

Мурлина недовольно спрыгнула на пол, сказала:

— Мя, — и залезла уже на мои колени.

— Абрам Петрович, ну, что же вы сразу-то не пришли, не сказали, что приключилось? Костя бы сам с вами за машиной съездил. К чему такая спешка, ведь теперь все уже в порядке, — стала успокаивать Петровича Калерия.

А я спросил:

— Петрович, мою-то машину ты пригнал, а твой джип в Девницах остался?

— Остался, — согласился Петрович. — Я ж твоим тросом этих связал, я ж не мог их развязывать, понял? А потом, у вас тут народу чужого толпа была, куда ж я с преступниками?

Он старался понять, чем я еще не доволен. А мы с Калерией сдавленно хихикали, боясь рассмеяться в голос над бестолковым Петровичем.

— Это не чужие люди были, — начала Калерия Тимофеевна.

— Да, — продолжил я с ее интонацией. — Это были «С хвостом».

— С чем? — Петрович недоуменно посмотрел на Калерию.

Я заржал в голос от его вида, и даже сдержанная Калерия Тимофеевна не выдержала, и откровенно рассмеялась. Кошки начали просыпаться и с заинтересованным видом произносить «мрр» и «мрям» на разные голоса.

— Я хотел как лучше… — Петрович обиженно встал и направился к двери.

Калерия вспорхнула с кресла:

— Абрам Петрович, друг мой, не обижайтесь, вы очень милый, вы все хорошо сделали. Это мы от радости смеемся, правда, Костя?

Я мужественно сдержал смех, хотя Петрович отчасти и был вправе обидеться. Разве нормальный человек станет бросать свою машину, чтобы с такими муками через заднее стекло и без ключа пригонять чужую ее хозяину? А в гараже оставлять спящих в обнимку связанных врагов?

— Петрович, — сказал я. — Пойдем в гараж, освободим твоих задержанных, а потом вдвоем съездим за твоим джипом.

— Ну, я ж говорил, трос нужен, а он на них намотан, понял? — объяснил мне все еще слегка обиженный Петрович.

Вдруг кто-то постучал, вернее даже поскребся в окно.

— Заходите, — сказала Калерия Тимофеевна. — Открыто.

В окно опять поскреблись.

— Что же это там еще? — сказал я и подошел к окну.

И кого, вы думаете, я там увидел? Нет, не катуту римскую и даже не обещанную Калерией русалку, хотя подоконное существо можно было бы назвать и так, потому что там стояла чемпионка мира по плаванию — наша Клавка. Могу сказать, что вид ее был жалок. Нет, она не была мокрой от волжской воды, потому что за такое время высохла бы даже океанская. Клавку страшно искусали комары, а лицо ее распухло еще и от слез.

— Это Клавка. — Я ответил на немой вопрос Калерии и Петровича. — Прикажете впустить?

— Калерия Тимофеевна! Дайте мне срочно какую-нибудь веревку! — взволнованно воскликнул Петрович, и, обратившись ко мне, добавил: — А то опять убежит, понял?

— Петрович, — сказал я. — Ну, куда она денется с подводной лодки, с разбитой рацией, с поломанной ногой?

— Костя, — встревожилась Калерия Тимофеевна. — У нее действительно нога сломана? Что же вы стоите, надо же ее перевязать, уложить.

Калерия заспешила к двери.

— Простите, — сказал я. — Это присказка такая, дурацкая, ничего у нее не сломано, только комары ее сильно покусали. Боится она.

— Тем более.

Калерия подошла к окну и ахнула, увидев то, во что превратилось лицо Клавки.

— Клавочка, деточка, скорее идите в дом! — громко сказала Калерия и призывно замахала руками.

Клавка не двинулась с места.

Калерия направилась к двери, отдавая распоряжения на ходу:

— Костя, таз с холодной водой из ванной и полотенце, Петрович, возьмите, вы знаете где, медикаменты, денатурат и сухую камфару. И еще, Костя, принесите из ванной махровый халат и подогрейте чайник.

Петрович заворчал, что, вот, мол, еще и преступницу лечить, воровку эту, но все-таки пошел за медикаментами, и я тоже быстро принес все, что от меня требовалось.

Клавка была приведена и стояла посередине веранды. Калерия еще раз осмотрела это грязное и опухшее существо, и, взглянув на белоснежный махровый халат в моих руках, и, мысленно примерив его на Клавку, сказала:

— Друзья мои, я сама займусь этой несчастной. А вы отправляйтесь за остальными, — забрала у меня халат и повела пловчиху в ванную.

Петрович выругался одними большими своими губами, махнул рукой и произнес:

— Котофеич, она ж и Генку простит, они ж все у нее на шее сидят и пятками погоняют! Моя б воля, эх, понял?

Глава 40

На заднем сиденье саидовой «нивы», нежно привалясь друг к другу, храпели на два голоса ее хозяин и неудачливый взломщик.

— Петрович, какого рожна ты их вместе связал? Саид-то в чем виноват? — тихо сказал я.

— Как это в чем? А кто самосудом занимался? — громче, чем требовалось, возмутился Петрович.

Генка заворочался, открыл глаза, пристально посмотрел на меня, и не очень, понимая, каким образом я подружился с Петровичем, решил все-таки пойти ва-банк.

— Ты, мент-расстрига! Ты какого лешего меня связал, твой дружок сейф брал! Я, я его выследил, в натуре! — заорал он, задрыгав ногами и заизгибаясь всем телом, чем тотчас разбудил Саида.

— Ты, собака черная! — забасил тот. — Я тебе всю жизнь друг, а ты меня с этим дерьмом одной веревкой вяжешь! Я тебе места живого не сделаю, из черного полосатым ходить будешь!

— Не ори, понял, — с максимальным миролюбием ответил Петрович. — Ты, Саид, самосуд устроил. Незаконно, понял?

— Петрович, — сказал я. — Давай, их развяжем, а ругаться — потом. Ну, не хорошо орать на связанного человека.

И Петрович без ожидаемых мною возражений принялся разматывать обоих.

Я подумал, что он поступает опрометчиво, но, освобожденный из пут Генка никуда бежать не собирался и снова начал заливать Петровичу, что взломщик — именно я, а не он. Петрович, не говоря ни слова в ответ, вынул из своих брюк ремень и, ловко пригнув Генку, завязал руки у него за спиной и прикрутил их к его телу. Саид было опять завелся, что мол, убьет и Генку и, пожалуй, покалечит Петровича, а потом накажет и меня, но тут я посчитал нужным вмешаться и заявил, что приношу от имени Петровича извинения Саиду и рассчитываю на его дружбу в дальнейшем, а также поинтересовался здоровьем его жены и весом новорожденных. Саид сразу же забыл про Петровича и с жаром стал расписывать своих джигитов.

Петрович по-деловому приказал мне открыть двери саидовой машины, залез на заднее сидение, Генку посадил рядом, а мне велел сесть с другой от Генки стороны. Саид с изумлением смотрел на наши рокировки в его машине, но спросить, зачем мы это делаем, не успел. Петрович скомандовал ему открыть ворота гаража, а самому — сесть за руль и везти нас всех в Большое, сдавать Генку куда следует. Саид сел за руль, и мы снова куда-то поехали.

Глава 41

Поначалу Генка вел себя очень буйно, но Петрович пригрозил отдать его Саиду на расправу, тогда Генка успокоился и демонстративно захрапел.

Мы поехали в сторону Девниц и, наконец, свернув у Погорелок, вдалеке увидели силуэт петровичева джипа.

— Слышь, Петрович, — после долгого молчания заговорил Саид: — Может, мы и твою тачку прихватим? Что ей тут торчать?

Я нашел нужным поддержать Саида.

Петрович засомневался:

— А, если этот убежит, что тогда, понял?

— Куда ему бежать, он же не ел сутки? Саид его отделал, руки у него связаны.

— Да, — задумался Петрович. — Трос есть, привяжем, может, и в самом деле ничего, понял?

— Ну, — ободрил я.

— Валяй, дорогой, — подобрел Саид и подмигнул мне.

Мы подъехали к джипу. Рядом на полянке у кострища стояла несчастная генкина «волга».

Петрович, отдав нам несметное количество указаний по поводу того, что нам надлежит делать в случае попытки Генки к бегству, и бессчетно повторив при этом свое «понял», вылез из машины. Мы с Саидом всеми силами держали Генку, а тот даже и не думал вырываться.

Наконец Петрович подцепил свою ненаглядную к ненаглядной Саида и с кряхтением залез на свое место.

— Поехали, — сказал он.

Но Саид не тронулся с места, а повернулся и, глядя прямо в глаза Петровичу, спросил:

— Дорогой, как ты думаешь, если мы разберем эту «Волгу» по винтику, что будет?

— Не понял, — оторопело сказал Петрович и посмотрел на меня.

Я тоже не понял и поэтому пожал плечами.

— Ну, что будет? — повторил Саид.

Зачем ее разбирать? Что так — металлолом, что разбери, только возня одна, понял?

— А ты думаешь, дорогой, что если мы Генку в тюрьму посадим, он потом лучше сделается, а? — назидательно спросил Саид.

— А мне что, — сказал Петрович. — Я с детства знаю: преступник должен сидеть в тюрьме, понял?

— Э, дорогой, он всю жизнь в тюрьме сидеть не заработал, он как из тюрьмы выйдет, еще хуже сделается.

Генка насторожился, понимая, что Саид задумал его отпустить, и с интересом следил за разговором.

— Лучше не будет, — согласился Петрович. — Что ты мне голову морочишь, поезжай, понял?

Вдруг Саид вылез из машины и открыл дверцу со стороны Петровича.

— Вылезай и вези его сам куда хочешь и на чем хочешь. Понял, дорогой?

— Ты, че, Саид, опупел совсем? — растерялся Петрович. — Мы взломщика поймали, везем его куда надо сдавать, а ты тут мне препятствия чинишь?

— Знаешь, дорогой, у меня радость — три джигита родились! Три! Понимаешь! Я радоваться, пировать должен, а не тебе шофером работать! Не хочу, вылезай, дорогой!

— Кончай баловать, Саид! Вези, понял. — Петрович занервничал.

— Не повезу. Я лучше ему, собаке, все руки-ноги переломаю, а в тюрьму не повезу. Все. Вылезай.

Непреклонный Саид сел на траву и закурил.

Тут уже я понял, что пора вмешаться:

— Знаешь, Петрович, Саид отчасти прав. Тебя Калерия просила документы ее найти, а как с Генкой поступать — пусть она сама решает.

— Ну, ты даешь, Котофеич? — удивился Петрович. — Она же его простит, а он опять ей кражу учинить надумает. Видал, подлец, — обратился он к Генке. — Ты, сволочь, людей грабишь, а они все за тебя заступаются.

— А, правда, — с надеждой в голосе сказал Генка. — Дай мне, Петрович, перед Калерией, ну, типа, извиниться. А там, прикинь, как знаешь.

— Ага, ты еще скажи, что больше так делать не будешь, что простите меня, я — хороший, — закивал головой Петрович. — Нет, это вы оба езжайте к своей доброй Калерии, адвокаты недоделанные, а я один этого подлеца куда надо доставлю. Понял? — грозно добавил для Генки Петрович.

— Хорошо, дорогой, — сказал Саид, усаживаясь опять за руль. — Иди, машину свою отвязывай, а мы с Костей его посторожим.

Петрович вылез, отцепил трос от машины Саида, да так и остался стоять с ним в руках, потому что в этот момент Саид резко сдвинул машину с места и помчался в Дерзайцево. Я опять не буду описывать погоню, потому что ее не было. Оглянувшись назад, я увидел, как Петрович закуривает, прислонясь к своему джипу.

— Жаль, — сказал я. — Хорошего человека обидели.

Саид улыбнулся.

— Он, дорогой, долго зла держать не умеет, он понимает, что Саид прав. — Он подмигнул мне и, обращаясь к Генке, продолжил: — А ты, чего теперь делать думаешь?

— Кто, я? — переспросил Генка.

— Ну.

— Прощения у Калерии просить буду. — Связанный Генка вздохнул. — Пацаны, развяжите меня, я не убегу.

— Ха, ты уже думаешь, все, спас тебя Саид, можно опять за старое? Нет, дорогой, ты теперь в моей власти. Я тебя учить буду. — Саид показал Генке кулак.

Генка опять вздохнул и в поисках защиты взглянул на меня.

— Саид, — сказал я. — Может, лучше сделать, как считает Петрович?

— Ты что, дорогой? Его ж соплей перешибешь, не джигит, не собака, так, фасон один, эх…

Генка обрадовался и опять попросил развязать руки, клятвенно обещая не убегать.

— Ты, дорогой, меня слушай, все, как надо будет. Саид — опытный человек. Или ты, правда, к Петровичу на курорт собрался?

Я видел, что Генка действительно боится Саида, о чем красноречиво свидетельствовали синяки на его роже. Раньше я как-то не придавал им значения, а теперь понял, как Саид учил Генку, и как собирается обучение продолжать.

А Саид, как ни в чем ни бывало, объяснял:

— Мы сейчас отвезем его в Углич. Там ты, Костя, сдашь его в больницу. Ты человек в наших местах случайный, никто тебя ни в чем уличать не станет. Скажешь, мол, ехал по делам, нашел на дороге связанного и избитого. Фамилии своей не говори, да никто не спросит, каждый понимает: свидетелем быть никому не охота. А я ему еще где-нибудь синячок нарисую. Получше запомнит, как воровать у хороших людей. А ты, Генка, Саида слушай. Как Саид говорит, так и делай.

Генка согласно закивал, с тоской, впрочем, глядя в окно. Саид, хмыкнув, опять предложил Генке отправиться в места, не стол отдаленные, а потом уже серьезно сказал:

— Я тебе, Генка, еще выпить дам, совсем правдиво будет: как по пьянке избил кто, а ты не помнишь. — Он опять погрозил ему кулаком. — Если ты что другое врать начнешь, Петрович у меня всегда под рукой. Понял? Ему по-ментовски такого дурака засадить только радость. Запомни, я тебя не по любви к тебе спасаю, а оттого, что у меня три джигита родилось, это моя амнистия!

Генка испуганно молчал, Саид продолжал свои нравоучения, а мне стало вдруг ужасно скучно и, чтобы отвлечься, я вам расскажу свой сон, какой видел у Калерии. И вы сразу поймете, почему в той уютной обстановке рассказывать его было неуместно, а сейчас, в мужской компании, очень даже ко времени.

Глава 42

Снилось мне, что вроде как просыпаюсь я у себя дома на родной кроватке от того, что в шкафу кто-то скребется. Я встаю, открываю шкаф и вижу, что в нем сидит совершенно голая и чем-то испачканная Наоми Кемпбелл. Она жалобно просит разрешить ей воспользоваться ванной и чем-нибудь из моего гардероба. Я радостно хватаю ее на ручки и волоку в ванную, неожиданно замечая, что у меня разыгрывается невероятный мужской аппетит. Я опускаю Наоми в ванну, развожу душистую пену и прямо в этой пене принимаюсь любить ее безмерно. На моем месте так поступил бы каждый, особенно, принимая во внимание то обстоятельство, что красотка с удовольствием помогала мне в этом мероприятии.

Вдруг ванная комната расширяется до размеров танцевального зала, и впархивает значительное количество хорошеньких чистеньких старушек, ну, не дать ни взять, эдакие мисс Марпл от Агаты Кристи, причем у каждой из них в руках ведро с манной кашей. Они начинают меня очень хвалить за содеянное и угощать.

Моя подруга садится на край ванны и ест ложкой эту кашу прямо из ведра. Я интересуюсь, как она себя теперь чувствует, на что Наоми с набитым кашей ртом задумчиво отвечает:

— Что ж с Россией-то будет?

И вдруг я понимаю, что никакая это ни Наоми, а всем известная Клавка-шалава. А она жрет кашу и приговаривает:

— Что же будет, что же будет?..

А потом хватает мой махровый халат и с ведром каши в руке внезапно куда-то убегает. Старушки и ванная тоже исчезают, и я оказываюсь на улице между двумя славными особнячками красного кирпича. На одном написано: «Наркологический диспансер», а на другом — «Женская консультация». Я точно знаю, что Клавка скрылась в одном из них, но решаю все-таки сначала заглянуть в женскую консультацию.

В регистратуре я спрашиваю, не видели ли они тут девушку с мокрыми волосами и в махровом халате. И мне, глядя в пространство, отвечают:

— Пройдите в пятнадцатый кабинет, там первичный прием.

Я поднимаюсь на второй этаж и оказываюсь среди целого склада старинных зингеровских швейных машинок на чугунных литых ногах. Я смотрю на номера кабинетов, пробираюсь среди машинок к номеру пятнадцать и обнаруживаю на двери огромный висячий замок. Зато дверь номер шестнадцать с табличкой «Красный уголок» приоткрыта, и я решаю заглянуть туда.

Я осторожно приоткрываю дверь и вижу, как подполковник Дадануда проводит политзанятия с краснофлотцами по истории мировой культуры. Вы имеете полно право поинтересоваться, откуда я это узнал? Отвечаю: над классной доской висело объявление в красивой рамочке, извещающее об этом событии.

Сам подполковник Дадануда стоял на кафедре и рассказывал слушателям, которых можно было назвать краснофлотцами разве что условно, если принять во внимание красный цвет их стрелецких кафтанов, примерно следующее:

— Название страны «Месопотамия» восходит к прозвищу ее первого правителя — царя Фуфытры Дерзкого Мясопотома, каковое он получил вследствие того, что на всех светских, ритуальных и протокольных трапезах на вопрос о том, не желает ли его царское величество закусить мясцом, неизменно ответствовал: «Мясо — потом».

Увидев меня, подполковник на мгновение замолкает, а потом командует:

— К поимке диверсанта приступить! Операция по схеме номер девять!

Все стрельцы выскакивают из-за парт, сбрасывают дорогие кафтаны и, оказавшись под ними в полосатом старомодном белье, с криками:

— Есть, есть, господин подполковник! — бросаются на меня.

— Отставить! — командует бдительный преподаватель. — Для следования к месту приема пищи в две шеренги, стройсь!

Краснофлотцы послушно построились, но что произошло с ними дальше, я так никогда и не узнаю, потому, как вам уже известно, радостно проснулся в апартаментах гостеприимной Калерии.

Глава 43

В первой попавшейся углической больнице я передал блудного сына нашей истории на попечение заспанной санитарки, зябко поеживающейся от предрассветной свежести. Бабулька, широко зевая и потирая глаза, разохалась, увидев страдальца, попросила меня подождать доктора и рассказать все, что я знаю, ему. Заметно было, что она просто еще не очень проснулась и жаждет вернуться в объятья Морфея, поэтому я, согласно кивнув, уселся на банкетку. Но, как только старушка скрылась за дверью в поисках врача, я, помахав Генке и, сделав ему на прощанье страшные глаза, выбежал из приемного покоя.

Саид сидел за рулем и уже заводил мотор. Я мгновенно оказался внутри машины, и в следующий миг с места в карьер мы уже неслись под взволнованные дилетантские речитативы разбуженных ее шумом углических собак и профессиональные партии петухов, возвещавших о близком наступлении нового дня.

Я рассказал Саиду, как прошла сдача Генки в руки служительницы Гиппократа. Саид одобрительно хмыкал и в сотый раз принимался доказывать мне, сколь мудро и правильно поступил он с Генкой. Я старательно молчал, потому что ощущал себя совершенно разбитым и каким-то неудовлетворенным. Почувствовав, что я не желаю быть ему оппонентом в споре по причине отсутствия какого бы то ни было моего мнения о мере генкиного наказания, Саид начал тихонько напевать про миллион алых роз, а я почти задремал.

Неожиданно Саид толкнул меня и неуверенно прошептал:

— Ты их тоже видишь, дорогой?

Я открыл глаза и увидел то, что так взволновало джигита. Под навесом какой-то автобусной остановки расположился небольшой табунок лошадей. Взрослые особи чинно стояли, будто им и полагалось дожидаться автобуса, а два маленьких жеребенка самозабвенно играли поодаль на болотистой луговине.

Мы подъехали поближе и только тогда разглядели небольшого плотного человечка, который замахал нам руками. Саид остановился и выглянул из окна.

— Твои кони? — спросил он.

Человечек радостно закивал и попросил у нас закурить.

Саид неспеша вылез из машины и угостил его, не переставая громко удивляться тому, что никак не ожидал встретить в этих местах владельца таких замечательных лошадей. Весьма польщенный похвалой своих подопечных, человечек быстро заговорил с явным прибалтийским акцентом, что, мол, тоже рад встретить любителя, и вообще, хоть кого-то, потому что заблудился и уже второй день бродит вместе с конями среди лесов и болот и никак не может вернуться домой в Глебово.

— Э! — разулыбался Саид. — Я всех в округе знаю, но вот в Глебове отродясь лошадей не держали. Кому держать? Одни старики. Не шути, дорогой…

Однако выяснилось, что дорогой вовсе не собирался шутить. Оказалось, что он из Эстонии, хотя по национальности финн. Зовут его Текло Поуссам, он всю жизнь работал водителем автобуса и жил холостяком в Тарту, но всегда мечтал иметь конный завод. Родственники его совсем не понимали и смеялись над его мечтой, а когда начались новые времена, и стало возможным купить ферму, то он бросил свои автобусы и занялся лошадьми.

Но неожиданно объявились другие претенденты на его земельные владения, и завелось судебное дело, которое грозило Текле полным разорением. Однажды, коротая время перед заседанием в суде, Текло от нечего делать заглянул в газету, которую читала сидевшая рядом с ним женщина. Газета оказалась брачной, что весьма развеселило неудачливого конезаводчика. Неожиданно открылась какая-то дверь, и вышедший в коридор судейский пригласил теклину соседку в свой кабинет. Она бросила газету на стул и ушла на зов.

Текло оглядел остальную публику. Публика зевала, читала свою прессу, сморкалась и совсем не обращала на него внимания. Тогда Текло взял оставленную газету в руки, развернул, и с ленивым видом принялся изучать объявления.

Эта случайно забытая в Тартусском суде газета совершенно изменила его жизнь, потому что среди печатных причитаний других невест, расхваливавших себя на все лады, ему бросилось в глаза объявление о том, что некая жительница Костромы получила в наследство дом в деревне и корову, поэтому срочно ищет себе серьезного партнера для переезда в Ярославскую область и разведения различных пород домашнего скота. Ни возраст, ни внешние данные ни наследницы дома, ни коровы не указывались, как и желаемые рост, возраст, масть и порода претендента.

Слушание теклиного дела тогда так и не состоялось, но это даже обрадовало его. В тот же вечер он отправил в Кострому письмо с перечнем предложений по устройству в Ярославской области конезавода из восемнадцати пунктов, с описанием уже имеющихся в наличии лошадей и заверениями в его собственной, Теклы, верности и благонадежности. Через неделю ему пришел ответ, в котором говорилось, что, если он действительно хочет исполнить свои намерения, то выезжать следует немедленно, поскольку вот-вот могут подорожать транспортные услуги. К письму прилагалась групповая фотография, сделанная пять лет назад в Пицунде, на которой в заднем ряду кружочком было обведено лицо его корреспондентки.

Текло продал все, что мог, договорился с цирковой бригадой, перевозившей животных, бросил ферму претендентам и, неделю спустя в Костроме перед домом его невиданной пассии остановился огромный трейлер с тремя кобылами, двумя жеребятами и племенным красавцем Гайтисом орловской породы. Появление принца-кавалериста в старомодной Костроме не осталось незамеченным. Местное телевидение в течение трех дней показывало репортажи из жизни Теклы и его возлюбленной с нравоучительным названием «Дождись своего». А местная газета поместила на первой странице фотографии героев под заголовком «Обниму жену, напою коня». Фермеры-молодожены переселились в Глебово и познакомили с лошадями жениха наследную корову невесты. А буквально позавчера Текло, обняв жену, отправился с табуном в ночное, но на обратном пути заблудился и теперь очень рад, что ночью догадался остаться на дороге и наконец встретил местных жителей, да к тому же ценителей лошадей.

Саид терпеливо дождался завершения рассказа горячего финского парня, а потом, махнув рукой, долго рылся в багажнике и извлек на свет целый нераспечатанный блок «Мальборо».

— Дорогой, — начал торжественно Саид. — Ты теперь мой кунак, а у меня радость — сразу три сына родились, а это — тебе! — Он протянул финну весь красно-белый блок. — Кури, дорогой, на здоровье!

Текло растерялся. Он никак не мог связать радость Саида с собственной персоной, но, вежливо поблагодарив, достал из блока одну пачку, из нее одну сигарету, вставил ее в рот, щелкнул зажигалкой, блаженно затянулся и протянул все оставшееся Саиду. Но Саид с широким жестом объяснил, что это — подарок, и, что теперь это все принадлежит Текло, а он, Саид Гудбаев, просит угостить сигаретами нас, найдя наконец-то нужным представить финну и меня.

Мы расселись на траве. Текло все рассказывал и рассказывал, какая у него теперь хозяйка, какой дом — печка с изразцами и лежанкой, а изразцы все очень красивые — бело-синие, и на каждом изображена лошадка, что, по его мнению, подтверждает: он все сделал правильно в соответствии со своим предназначением.

Потом Саид предложил Текле проводить его с лошадями в Глебово, а мне самому добираться на его машине в Дерзайцы и предупредить Калерию о причине его отсутствия. Саид так и пожирал глазами животных, но по своей восточной хитрости этот интриган не сразу попросил Теклу продать ему жеребят, а только расхваливал их на все лады.

Текло уселся на одну из кобыл, предложив Гайтиса Саиду. Того не пришлось уговаривать. Саид так ловко вскочил на коня, что Гайтис, почувствовав на себе незнакомого уверенного седока, повернул голову и, с уважением посмотрев на Саида, отчетливо произнес:

— Ого!

Я попрощался с Текло, помахал рукой Саиду и поехал дальше уже один. Всадники быстро остались позади, тем более что, жалея лошадей, они ехали не по асфальтовому шоссе, а по мягкой траве.

Глава 44

Ну, вот, все и кончилось, думал я, проезжая уже знакомые местности и поселки. Сейчас напьюсь у Калерии чаю, может быть, удастся продать ей остатки товара и даже договориться на будущее, а потом я сяду в свою машину, и — здравствуй, Москва!

Но, не тут-то было! Дом Калерии оказался заперт, а к двери была приколота записка, в которой говорилось, что Петрович повез Клаву в больницу Большого, потому что во время странствий по лесам и болотам она набралась клещей и сильно поранила бедро и без медицинской помощи обойтись теперь не может. Калерия с Мурлиной тоже поехали с ними, боясь оставлять Петровича наедине с Клавой. Мне же предлагалось дождаться Калерию, перекусить и отдохнуть. Ключи от дома лежат в моей машине, в которую Петрович уже вставил заднее стекло, при этом предполагается, что ключи от самой машины имеются у меня, как это и было на самом деле. Послание оказалось составленным самой Калерией Тимофеевной в весьма изысканных выражениях, а в конце следовали искренние заверения в неизменной дружбе и расположении.

Честно признаться, такой поворот событий меня очень обрадовал. После всех передряг мне очень хотелось снова выспаться и побыть одному, что теперь, как я надеялся, и удастся с успехом.

Я достал из своей машины ключи и вошел в дом. Кошки тут же выскочили приветствовать вошедшего, но несколько обиженные быстро удалились, увидев всего лишь меня, а не свою хозяйку. Я принял душ и с огромным энтузиазмом позавтракал. А затем, решив перекурить на свежем воздухе, направился в сад, но мое внимание привлекла доверчиво оставленная на столе в гостиной стопка листов, исписанных на машинке, и прозрачный пакет с фотографиями.

Я разложил снимки по столу. На них, разумеется, были изображения кошек — скульптуры, разные ставни, каменная резьба. На обороте каждого рукой Калерии были сделаны пометки примерно следующего содержания: «Катута из Пскова — XV век», «Катута из Новгорода — XIV век», «Катута из Рима — VIII век» и тому подобное. Я понял, что попался: Калерия нарочно оставила все это для меня, чтобы окончательно убедить в существовании гигантских кошек.

Что же, подумал я, посмотрим, что вы там пишете, уважаемая, взял всю стопку бумаг и отправился на веранду. Там я уселся на крыльце, разложив курительные принадлежности, и принялся за чтение рукописи. Чтение оказалось настолько любопытным, что намерение поспать покинуло меня напрочь, пока я не перевернул последнюю страницу.

Глава 45

Оказалось, что в начале татарского нашествия в Северо-Восточные земли в сопровождении двенадцати братьев — по числу апостолов — был послан ученый монах из Клюнийского монастыря. В те времена никто не сомневался, что где-то в степях Востока существует государство иоанитов, родственное по религии европейцам, с которым будет возможен союз против надвигающихся азиатских полчищ. Такова, например, история о Жаке-священнике, повествующая о некоей стране, якобы расположенной в Центральной Азии, где королем является священник по имени Жак или Жан, или даже по-азиатски Ван-хан, который, будучи христианином несторианского обычая и великим противником ислама, мог бы оказаться весьма ценным союзником в завоевании Святой Земли. В XIII веке многие западные суверены отправляли своих послов на поиски этого легендарного государства. Так, из Рима после длительной подготовки туда командировали брата Антонио Либозатти. Предполагалось, что его тур займет год, и ежемесячно он будет отсылать одного из своих спутников назад с донесениями об увиденном, а затем вернется сам с представителями лиц иоанитской национальности для подписания договора о дружбе и сотрудничестве в борьбе против исламских завоевателей.

След брата Антонио обнаружил в библиотеке Ватикана наш знакомый профессор Шмерлотт, допущенный туда в силу своих необыкновенных исторических заслуг для изучения манускриптов и источников, относящихся к любезным его сердцу античным временам. Исследуя их, он выявил некую нерадивость средневекового архивного клерка, которая в данном случае заслуживала не порицания, а напротив — всяческих похвал, так как именно благодаря неизвестному безалаберному монаху, переписка, касаемая сей деликатной секретной миссии, оказалась подшита к сценарию древнеримского посвящения в весталки. Таким образом, документы секретной миссии стали доступны профессору археологии, непреминувшему поделиться своим открытием со всеми коллегами и самой любезной из них — Калерией Зоммертраум, такова была, как вы догадались, фамилия, полученная ею в швейцарском замужестве.

Попутно заметим, что сама по себе переписка имела своеобразное очарование древней бюрократии. Возьмем хотя бы тот факт, что кандидатура брата Антонио из монастыря Клюни была отобрана и утверждена после многочисленных проверок и дознаний. Кандидатуры прочих претендентов комиссия отвергла по причине незнания ими туземного, то есть русского, языка. А брат Антонио в совершенство владел греческим, чего по тогдашним представлениям, было вполне достаточно, дабы общаться со славянскими народами.

Брат Антонио, как следовало из характеристики, в вере был силен, однако в догматах нестоек, позволяя себе порой очень вольно и независимо толковать монастырские уставы. Тем не менее, он зарекомендовал себя тонким знатоком животного и растительного мира, искусно разбирался в камнях и горных породах и, обладая заметными художественными способностями, умел похоже нарисовать не только карту местности, но также окрестности, дома и человеческие лица. Кроме того, брат Антонио умел врачевать лихорадку и вправлять кости. Его спутники тоже отбирались с пристрастием. Каждому из них секретно вменялось в обязанности следить не только за остальными, но и за самим предводителем путешествия. Все без исключения умели читать и писать, а также каждый владел еще каким-либо ремеслом — искусством шить, готовить еду, ковать лошадей, обжигать горшки и тому подобное.

Правда, в обнаруженной профессором Шмерлоттом подшивке документов содержалась запись устного рассказа лишь одного из возвратившихся через два года спутников брата Антонио, к тому времени, как видно очень больного, а может, и умирающего человека. Весь смысл его сообщения заключался в том, что истинный минорит уличал брата Антонио в нарушении устава, по которому в любое время года монахам полагалось ходить в сандалиях на босу ногу, а брат Антонио соблазнился сам и искушал, причем успешно, многих, надеть на ноги местную обувь, сваленную из шерсти домашних животных. Ревностный брат минорит сообщал также, что брат Антонио изучал варварский язык тамошних бородатых жителей и заставлял остальных тоже говорить на этой тарабарщине. Кроме того, из рассказа возвратившегося следовало, что экспедиция зашла уже куда-то очень далеко на север, где почти не бывает тепла, а сплошь лежит снег, и в богатых домах содержат огромных, явно нечистого происхождения животных, очень похожих на кошек. И, вообще, свое возвращение в солнечную Италию несчастный брат считает подлинным чудом и благодарит Небо, что удостоился перенести здесь в земной жизни неимоверные страдания. А поэтому, он уверен, что там ожидает его райское блаженство, так как он не поддался на искушения брата Антонио и не изменил обету — ни разу не снял своих веревочных сандалий с босых ног. Он очень сожалеет об отступничестве брата Антонио, полагая, что тот недостаточно тверд для таких испытаний, так как лучше потерять ноги, как это почти случилось с ним самим, нежели отречься от обетов.

Из данного документа профессор Шмерлотт вывел, что экспедиция брата Антонио каким-то чудом добралась, может быть, и до самого Русского Севера, но больше всего его заинтересовало случайное упоминание об огромных кошках. А поскольку профессор совершенно не сомневался в том, что в античном Риме такие кошки имелись, но потом внезапно пропали и были причислены к мифологическим животным, то теперь нет никакого сомнения, что эти животные не пропали навсегда, а каким-то невероятным образом оказались в Древней Руси. Однако — каким — объяснить он никак не мог. Хотя, с другой стороны, для тех времен, тем более для людей, много переживших и обладавших хорошим воображением, было совершенно характерно, побывав в далеких краях рассказывать о якобы обитающих там фантастических животных.

В тот же день, когда профессор Шмерлотт сообщил Калерии об удивительной рукописи, она позвонила ему и возбужденно сказала, что ей кажется очень маловероятным, чтобы в те времена католический монах мог бы так запросто расхаживать по Руси и не быть арестованным и уличенным в шпионаже. И, следовательно, в русских архивах надо искать документы каких-нибудь следственных приказов о задержании подозрительных латинян. Шмерлотт сразу изъявил готовность поискать их в русском отделе Библиотеки Британского музея и преуспел!

В переписке профессора Замковского он обнаружил упоминание о случайно найденной в Новгороде старинной поваренной книги, принадлежавшей роду князей Незвано-Варяжских. Часть книги была написана на латыни и содержала рисунки различных лечебных трав с рецептами приготовления из них лекарственных снадобий, а также рецепты мясных и рыбных блюд. Все рецепты сопровождались мастерски выполненными рисунками упоминаемых растений, а также коров, гусей и прочих скотов. Особенно поразил профессора Замковского один рисунок, изображавший некоего боярина, сидящего в красивом кресле и ласкающего огромного, величиной с приличную собаку, кота. Для сравнения рядом была изображена обычная кошка, поедающая маленькую птицу, и собака с куском мяса.

Под рисунком находился рецепт, пользуясь которым можно было из обычной кошки в течение трех-пяти лет вырастить такую вот большую, с подробной схемой ее питания и методом приготовления особого корма из различных компонентов, однако, когда-то на эту страницу положили что-то жирное или облили каким-то варевом, поэтому, к величайшему сожалению профессора, прочитать теперь на ней что-либо не представлялось возможным. Профессор Замковский адресовал это письмо своему другу химику А. Мбре с просьбой найти способ хоть как-нибудь восстановить загадочный рецепт. Однако отыскать ответ химика профессору Шмерлотту так и не удалось, как не удалось и ничего узнать ни о Незвано-Варяжских, ни об этой книге, о чем он и сообщил Калерии.

Глава 46

Узнав это все, Калерия разыскала на чердаке старую записную книжку своего отца и обнаружила в ней телефон и адрес Василия Никитича Незвано-Варяжского — солиста Датской Королевской оперы. И хотя записная книжка относилась к 1913 году, Калерия написала по указанному в ней адресу письмо и с нетерпением стала ждать ответа. Через две недели она получила послание Датского общества независимых чревовещателей, размещавшегося теперь по этому адресу, с благодарностью за тысячное письмо, поступившее в адрес общества с момента его основания, и грамотой о том, что она принята почетным членом. Кроме этого к письму была приложена подарочная брошюра «200 лет Копенгагенского ипподрома».

Но это было еще не все! В письме сообщалось, что общество было основано Никитой Васильевичем Незвано-Варяжским, правнуком известного оперного солиста в связи с открытием им у себя дара чревовещания после восхождения на Джомолунгму в 1949 году. Совершил же свое восхождение отец-основатель в целях рекламы изобретенного им велосипеда на воздушной подушке, чертежи и техническое описание которого также прилагалось, а также указывался факс и номер расчетного счета общества для перечисления пожертвований на развитие независимого чревовещания. И ни слова не о самом Незвано-Варяжском, не о его библиотеке.

Однако Калерия Тимофеевна не расстроилась, а отправила чревовещателям факс с откровенной просьбой сообщить ей нынешний адрес отца-основателя. Ответ последовал незамедлительно. Во-первых, Калерии Тимофеевне предлагалось заплатить членский взнос за текущий год, посетить выездную школу чревовещания на Мадагаскаре — расписание лекций и смета расходов прилагались, а в конце послания, выполненного на компьютере готическим шрифтом, от руки и весьма неразборчиво был приписан некий телефон с пометкой: «Звонить после восьми строго».

Калерия Тимофеевна взглянула на часы — они показывали без четверти девять — и по международному коду набрала указанный номер. В трубке послышалась выходная ария Сильвы, а затем женский голос сообщил:

— Княгиня Незвано-Варяжская приветствует вас. У нас в городе стоит отличная погода, поэтому дома никого нет, оставьте сообщение после шестого гудка.

Калерия Тимофеевна терпеливо дождалась шестого гудка и сказала в трубку:

— Добрый день. Меня зовут Калерия Зоммертраум. Мне крайне необходимо поговорить с господином Незвано-Варяжским по весьма важному научному вопросу.

В Датском королевстве затрещало, и мужской голос произнес:

— Слушаю Вас, я Незвано-Варяжский. — Вдалеке еле слышно продолжала свою историю Сильва.

Калерия Тимофеевна сказала, что она разыскивает поваренную книгу из библиотеки рода Незвано-Варяжских.

Мужчина на другом конце провода сочно расхохотался и сказал, что, видимо, мадам заблуждается, так как ни о какой родовой библиотеке он никогда не слыхал, а если она и была, то ее следует искать в астральных измерениях, ибо еще в начале века Незвано-Варяжские покинули в России свои дома и библиотеки, а потом никогда туда не возвращались, потому что были уверены — их визит не порадует никого.

Калерия Тимофеевна выразила свое сожаление, но, тем не менее, поинтересовалась, где, по мнению Никиты Васильевича жили в России его предки, и где все же могла быть их библиотека, раз о ней, как известно, упоминает сам профессор Замковский.

Хохотун Никита еще больше развеселился и сказал, что, насколько он знает, его предки всегда жили в Новгороде, но вполне вероятно, что могли иметь дома и в Москве, и в Петербурге, но ему это совершенно все равно, так как он уже не знает русского языка, да и вообще плохо себе представляет, как вообще можно жить в России, а тем более, искать там какие-то библиотеки, потому что, если и оставалось что-либо ценное и историческое, то большевики давным-давно все это продали американцам в обмен на карандаши.

Но Калерия Тимофеевна была опытным исследователем и знала, что расстраиваться при подобных афронтах не стоит. Она взяла чистый конверт и вывела на нем: «Г-ну мэру г. Новгорода, Россия». Затем целый вечер, пользуясь в трудных местах орфографическим словарем, написала незнакомому ей городскому голове письмо с просьбой рассказать о судьбе библиотеки князей Незвано-Варяжских. Самое удивительное, что она получила ответ!

По обычной иронии судьбы в аппарате мэра работала выпускница Московского историко-архивного института Светлана Незваных, которая была уверена, что тоже относится к роду Незвано-Варяжских. Она потратила много вечеров своей цветущей юности на отыскание доказательств принадлежности к княжескому роду, но незаметно для себя увлеклась демократическими идеями Новгородской республики, забросила архивы и библиотеки и оказалась лицом, приближенным к новой власти.

Добровольный исследователь древнего княжеского рода сообщила Калерии Тимофеевне, что, действительно, библиотека Незвано-Варяжских существовала, но еще в самом начале текущего века, когда в моду вошли поджоги старинных усадеб, то ли сгорела дотла, то ли была растащена, но добровольная исследовательница склоняется к последнему, так как в Центральной городской Новгородской библиотеке ей попадались книги с экслибрисами Незвано-Варяжских, который она специально перерисовала для уважаемой Калерии Тимофеевны. На экслибрисе был изображен сидящий в кресле боярин в высокой шапке, ласкающий огромного, похожего на большую кошку, зверя.

«Я считаю, что это какое-то мистическое животное, вроде единорога или кентавра, и нет ничего удивительного, что русский князь выбрал для своего экслибриса его изображение. В геральдике встречаются подобные кошкообразные животные, своим присутствием в гербах они обязаны европейской традиции, ведь в нашей северной стороне ни тигры, ни львы не водятся, а на рысь это животное не похоже, так как любой, изображающий рысь, художник обязательно выделит кисточки на ушах и не станет рисовать длинный хвост. А поскольку кисточек нет, и красивый хвост есть, то можно уверенно сделать вывод, что это не рысь, а гигантская кошка», — писала Светлана Незваных, стараясь не очень огорчить незнакомую заграничную даму.

Глава 47

Естественно, упоминание о большой кошке нисколько не расстроило Калерию, а напротив, утвердило ее в стремлении искать следы этих животных в России. Она ответила Светлане Незваных очень теплым письмом и даже послала ей в подарок на Рождество изящную дамскую сумочку. В благодарность Светлана прислала Калерии цветную ксерокопию из старинной книги — родословное дерево Незвано-Варяжских, — удивительную по красоте и мастерству миниатюру, где каждая персона была нарисована с неповторимым средневековым юмором. А внизу под деревом сидел в креслах уже знакомый Калерии боярин в высокой шапке, он-то и ласкал кошку. Его потомки изображались тоже с кошками, но от поколения к поколению кошки уменьшались, а последних персонажей, относящихся к концу семнадцатого века, окружали уже птицы и лошади.

Родословное древо сопровождала «сказка», записанная со слов Артемия Васильевича, заказавшего неизвестному художнику это удивительное произведение. Согласно «сказке», Незвано-Варяжские происходят от римского легата Незвамиуса Пута, как раз и представленного внизу в виде боярина, увенчанного шапкой в знак своего высокого положения, ушедшего впоследствии со своим легионом в результате политических интриг на север для завоевания Сарматии во славу Римской империи. Незвамиусу сопутствовала небывалая военная удача, он покорял народы направо и налево, пока победным шагом ни вышел к совершенно никому неведомому северному мору, где местные жители сразу сдались на его милость и в качестве даров вынесли навстречу доблестным римским воинам мясо каких-то невиданных морских рыб.

Незвамиус, отведав этот необыкновенного вкуса и жирности продукт, сам захотел увидеть наращивающих его на себе тварей. Местные жители привели римлянина на берег океана и показали ему китов. Незвамиус восславил Юпитера и заявил, что считает себя достигшим земли Борея и поэтому останется здесь навсегда. Повар Незвамиуса Теренций сразу же поддержал хозяина, мгновенно подсчитав, какие выгоды можно получить от использования в кулинарных целях мяса и жира морских чудовищ. Он-то и усовершенствовал старинный рецепт выкармливания из обычных кошек гигантских катут, выращивание которых и доставка заказчику в любую точку мира заложило затем основу материального благополучия всем потомкам воинства славного легата. Откорм катут стал их основным занятием, они все время варили для них китовое мясо, за что и получили название — «варяки». «Варяки китов варят», — говорило про них местное население. Однако не только кулинарное искусство принесли римляне северным народам, но и всякий воинский опыт, а также чернявость и темноглазость — детям, которых в изобилии дарили им белокурые стройные северянки.

Отвлекаясь от истории фамилии Незвано-Варяжских и римских катут, Калерия Тимофеевна попутно отмечает, что согласно легендам многие литовские роды также имеют своими родоначальниками выходцев из римской империи, подтверждая это тем, что литовская знать преимущественно темноглаза и темноволоса в отличие от голубоглазых блондинов-крестьян. «Вот, значит, куда переселились однополчане римского легата, оставив потомкам в память о себе римскую символику в гербах», — пишет по этому поводу в сноске Калерия Тимофеевна.

«Содержание катут было доступно только самым богатым людям древности, однако, воспоминание о кошачьем промысле осталось на карте нашей страны навеки: место, где остановился Незвамиус Пут, называется теперь приятным для слуха словом Мурманск, происходящее от имени проживавшего здесь народа мурманов, которое можно перевести как „мурчащие мужи“, потому что в нем слышится и звук мурлыкания огромного кота, и германское слово „манн“ — что-то такое очень большое и добродушное, усатое и мужественное», — с присущим ей юмором делает вывод Калерия Тимофеевна.

Я с гордостью погладил свои усы и стал читать дальше.

«Традиции катутоводства поддерживались несколько столетий, воспоминание об огромных кошках осталось в резьбе, вышивке и другом народном творчестве. Мы называем этих животных львами, но какие же это львы! — восклицает Калерия Тимофеевна и продолжает, — Это же самые настоящие кошки, мягкие, ласковые, веселые. У них же нет присущих львам грив и кисточек на хвостах»!

Потомки римлян расселились по всему Русскому Северу, занеся в Новгород римские традиции самоуправления и приглашения в особых случаях князя-военоначальника с регулярным войском.

В XII веке потомки легата, называясь несколько неожиданно для выходцев из Рима природными князьями Незвано-Варяжскими, жили в вольном Новгороде, сохраняя технологию выращивания катут не только для себя, но и для своих постоянных заказчиков. Этих зверей вся знать держала у себя повсеместно, ведь кошки по природе своей очень чистоплотны и не требуют специального человека для выгула. Они очень толковы, привязчивы, но, тем не менее, откровенно непримиримы к любым чужим животным, попадающим на их территорию.

Получив такое чудесное подтверждение своей теории, Калерия Тимофеевна поняла, что близка к разгадке римской катуты. Она стала писать во все архивы и крупнейшие библиотеки Европы с просьбой найти материалы о путешествии в Россию монаха-минорита, относящиеся к XIII веку. Письма с отказами и извинениями на разных языках и с марками всех европейских стран заняли целую полку в ее кабинете. Наконец, из библиотеки Полицейской академии города Кракова Калерия Тимофеевна получила наложенным платежом три килограмма ксерокопий дела грабителей Краковской библиотеки. В списке похищенных ценностей находился и ряд манускриптов, датированных XVI веком, относящихся ко времени покорения Новгорода Иваном Грозным: «О дознании княгини Незвано-Варяжской о превращении ее мужем болярином Василием божьих тварей, сиречь котов, в облых, озорных чудищ, катутами рекомых, и колдовании ею самою на могиле за церковными оградами». В описи дела княгини фигурировали восемь грамот древнего латинского письма, а также шкатулка, содержащая колдовские рисунки и сушеные травы, и кожаная тетрадь, чародейски исписанная латынью.

Однако, как следовало из результатов расследований, найдены ценности были далеко не все, поэтому и необходимые Калерии Тимофеевне рукописи тоже не вернулись в Краков, а были утрачены: то ли осели в сейфах богатых любителей древностей, то ли просто погибли. Тем не менее, даже эти косвенные доказательства очень обнадежили Калерию Тимофеевну. Она принялась за изучение каталогов всех известных аукционов предметов искусства, и опять — удача: на аукционе Сорви в 1984 году было выставлено письмо Александра Македонского своей матери. В каталоге приводился и фотографический снимок письма. Калерия Тимофеевна вооружилась лупой и убедилась, что письмо написано по-древнегречески, хотя и детской рукой, но достаточно разборчиво, а внизу были неуверенно нарисованы большая кошка и маленький человек.

Калерия Тимофеевна греческого, а тем более, древнегреческого языка никогда не знала, о чем тогда пожалела впервые в жизни, но при этом не растерялась, а позвонила организаторам аукциона с просьбой о переводе понравившегося ей письма. Вежливая девушка попросила номер ее факса, и через пару дней Калерия Тимофеевна получила увеличенную копию письма Александра Македонского и перевод его на французский язык, заверенные экспертом аукциона. Кроме того, ей сообщили, что письмо было куплено анонимно, и приложили для ее предполагаемой коллекции подготавливаемые к следующему аукциону лоты: трензель коня того же Александара Македонского, деревянную дощечку с нацарапанным острым предметом автографом Архимеда и берестяную Новгородскую грамоту с надписью на латыни. Лицо Калерии запылало, а руки похолодели. «Это было как удар молнии», — откровенно пишет она.

Калерия тут же послала факс с просьбой предоставить ей снимок этой грамоты для подробного изучения. А сама жадно пробежала глазами перевод письма Александра Македонского. Все оказалось правильно: мальчик благодарит свою маму за подарок к Новому году: замечательную веселую катуту и новые латы, оказавшиеся очень кстати, потому что из старых он уже вырос. И себя, и катуту он нарисовал для мамы.

Сотрудница аукциона очень извинялась, что по договору с продавцом берестяной грамоты они не имеют права до выхода каталога будущего аукционного торга сообщать о содержании надписи кому бы то ни было, но она свяжется с ее владельцем и постарается придумать что-нибудь для мадам Зоммертраум, при этом она приглашает ее принять участие в аукционе в любом случае.

Владелец грамоты оказался русским эмигрантом последней волны. Еще школьником он участвовал в новгородских раскопках и по мальчишеской наглости оставил находку себе, а дома спрятал ее за фотографию семейного альбома и с годами забыл о ней. Потом в силу обстоятельств он эмигрировал в Германию, и, однажды, находясь в припадке ностальгии, взял в руки из захваченного с собой на чужбину семейного альбома старую фотографию и обнаружил под ней пропавшую берестяную грамоту. Он очень обрадовался, что сможет быстро поправить свое материальное положение и анонимно предложил грамоту на известный аукцион. Однако, узнав, что его грамотой еще до проведения аукциона интересуется некая мадам с ученой степенью из Швейцарии, он, совершенно неожиданно для сотрудников аукциона согласился послать ей ксерокопию с просьбой выступить в качестве эксперта и лишний раз подтвердить ценность товара, увеличив тем самым его стоимость.

Калерия послала владельцу свой отзыв, и между ними завязалась переписка, в результате которой утаенная грамота была приобретена профессором Шмерлоттом для Британского музея.

Драгоцнная увеличенная ксерокопия также прилагалась к рукописи. Я, все-таки, будучи медиком по образованию, как-никак сдавшим латынь, с чувственным удовольствием от глубины собственных научных познаний, прочитал: «Привет тебе, любезный брат! Я Антонио Либозатти из монастыря Клюни умираю. Прошу тебя передать мои записки папе Римскому. Я прошел всю Гардарику, но не нашел иоанитов. Я собрал коллекцию растений, камней, нарисовал здешних людей, выучил их язык и составил карту моего пути. Скажи клюнийцам и в Риме, что Атлантида существовала, ее называют здесь город Китеж. В Гардарике живут атлантические животные — кошки-катуты. Я узнал секрет их откармливания и уверен, что атланты тоже питались особенно, поэтому и достигали таких размеров. Я собрал местные рецепты кушаний и лечебных средств. Они очень хороши. Мои спутники покинули меня, поэтому все письма не отправлены. Любезный брат…»

На этом послание из XIII века обрывалось.

Глава 48

Я очень отчетливо представил себе брата Антонио и подумал, что, наверное, у нас его называли Антоном Любознатом. И не обижали, потому что считали юродивым, принимая акцент за косноязычие и посмеиваясь над его интересом к травкам и зверям. Эти записки оказались у князей Незвано-Варяжским, может быть, потому, что они приютили его у себя. А, может быть, и наоборот, запрятали в острог, заподозрив в этом странном для них человеке, шпиона? Но почему тогда спустя целое столетие княгиня Незвано-Варяжская ухаживала за его могилой?

Глядя на мирно дремавших кошек, мне вдруг пришло в голову: что, если именно спутники легата принесли на наш Север историю об исчезнувшей Атлантиде, а, поскольку последним напоминанием о ней для моих земляков оказались кошки, может, поэтому и загадочный утонувший город древних славян называется именно Китеж? К примеру, по-украински «кот» до сих пор — кiт, а кит — так и есть кит. Может быть, потому что кормили их китовым мясом?

Мои размышления неожиданно прервал громкий телефонный звонок.

— Котофеич, ты? Это я, Петрович. Запирай котов и дуй к нам в Большое. Понял?

— Понял, но Калерия просила ее дождаться… — слабо возразил я.

Откровенно говоря, ехать мне уже никуда не хотелось.

— Она здесь, у нас с Томкой. Ты ей только ключи привези…

— Что там опять стряслось? К чему такая спешка?

— Да Саид с каким-то чудиком на лошадях за Ленкой в роддом прискакали. Понял?

— Чудик — это Текло.

— Что текло? Куда текло?

— Текло — это имя такое, финское. Ударение на первый слог. А фамилия — Поуссам. Мы его на дороге встретили. Он с конями заблудился.

— Ну, мы, понял, тебя одного ждем, за стол садимся. Я ж, все-таки, саидовой тройке — дядька!

Я еще раз напоследок обошел ставший мне почти родным кошачий рай, вытащил из сумки остатки товара и отнес коробки в кладовку. Потом открыл холодильник, но пива там после захода Петровича больше не оказалось. С пустой сумкой, поглаживая попадавшихся мне под руку котов, я направился к выходу, запер дверь и, положив ключи в карман, поехал наконец-то на своей собственной машине в Большое.

Глава 49

Отель «Тамара» блистал всеми огнями. У входа были заботливо привязаны уже знакомые мне финские лошади, а вокруг них толпились любопытные большанские мальчишки и взрослые мужчины, с явным удовольствием обсуждавшие конские привычки и стати. Столики бара, сдвинутые в один, ломились от всевозможной аппетитной снеди.

Саид восседал на почетном месте со счастливо улыбающейся Ленкой. Новорожденные мирно дремали в тамариной спальне.

Уже прилично выпивший Петрович рассаживал всё прибывающих и прибывающих гостей, которых его половина с видом хозяйки светского салона встречала у входа.

Калерия была у себя в комнате.

— Как отдохнули? — улыбаясь, спросила она.

— С большой пользой, Калерия Тимофеевна.

— Я специально осталась на это торжество, чтобы вы могли подольше побыть один у меня в доме.

— Где и была нарочно положена на видное место ваша рукопись?

— Конечно, не очень хорошо пользоваться дамскими хитростями в пропаганде научных знаний, но мне очень хотелось, чтобы вы убедились — римские катуты все-таки существовали. Послушайте, Константин Тимофеевич, а, может быть, и мы с вами родственники? Ведь вы тоже любите кошек.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы, Калерия Тимофеевна, приходились бы мне тетушкой, но, увы, мой отец не Тимофей…

— А кто же тогда?

— Он, так сказать, не совсем Тимофей, по паспорту его зовут иначе.

— Как же?

Мне стало очень неловко, потому что я вполне нежно отношусь к своему папаше, но, раз уж об этом зашла речь, то врать было бы неуместно.

— Его зовут Трактор Валерианович Тимофеев.

— Почему? — Калерия вежливо сдерживала смех.

— Потому что пока вас не было здесь, у нас с людьми происходили довольно странные вещи. Некоторым даже не досталось человеческих имен, — сказал я и, желая переменить тему, признался: — Знаете, меня просто потрясло письмо брата Антония.

— Вы и его прочитали? Но оно же написано по-латыни.

— Я ведь медик по своему незаконченному образованию. Как говорится — сдавали…

— Тогда, может быть, вам не стоит заниматься торговлей, а лучше вернуться в науку?

— А кто же будет привозить еду вашим катутам? — Я кивнул на мирно спавшую в кресле Мурлину.

— А мне — научную литературу. Ведь я, знаете ли, теперь очень нуждаюсь в квалифицированном помощнике, я должна найти атлантический рецепт.

— Особенно, когда сгорела ваша ценная переписка.

— Петрович нашел все бумаги в генкиной машине. Прохвост сжег абсолютно пустую сумочку.

Гости всё прибывали и прибывали. Из одной машины вылез какой-то бородач в милицейских брюках, и я увидел, как Петрович, распростерев объятия, бросился ему навстречу.

Из бара вдруг раздалось:

— Саид — чемпион! — скандируемое множеством голосов.

Я понял, что приключения закончились. Оставаться на чужом празднике расхотелось.

— Калерия Тимофеевна, я, пожалуй, поеду, — сказал я. — И попрощайтесь за меня с Петровичем и со всеми… — тут я вдруг осознал, что произношу это слово с волнением: — нашими…

Я поцеловал ей руку, незамеченным сошел вниз, сел машину и, поминутно поглядывая в зеркало заднего вида, никак не мог заставить себя посмотреть в последний раз на удалявшуюся фигурку старой дамы, вышедшей на балкон посмотреть мне вслед.

Глава 50

Глубокой ночью я остановился у родного подъезда. У меня было такое чувство, что отсутствовал я не пару дней, а целую вечность. Я подключил сигнализацию, запер машину, поднялся на лифте на свой восьмой этаж и, подойдя к двери, чуть не наступил на рыжее существо, уютно спавшее на моем коврике.

Мои шаги разбудили его, оно проснулось и выгнулось на крошечных ножках, подняв вертикально треугольных хвостик.

Я открыл входную дверь, и существо уверенно прошествовало на кухню.

Оно грамотно село у холодильника, выразительно взглянуло на меня своими еще детскими голубыми глазами и с придыханием тоненько произнесло:

— Мя?

Я присел перед ним на корточки и сказал:

— Ладно, катута, живи пока со мной, а там видно будет.

— Миа! — догадливо ответило существо.

Я залез на служившие мне складом товара антресоли и достал оттуда баночку специальных консервов для котят. Существо заходило вокруг меня, потерлось о ноги и с видимым удовольствием занялось своими деликатесами. Я сварганил себе бутерброды и сварил кофе.

Когда я принялся за еду, рыжая микрокатута уже насытилась и попыталась устроиться у меня на коленях. Но она так активно пахла помоечной рыбой, что к глубокой обиде зверушки мне пришлось несколько раз снять ее с колен.

Потом я принял душ сам и помыл в тазике шампунем котенка. Кошечка, а котенок оказался именно кошечкой, сначала слабо вырывалась, но она была такая маленькая, что водная процедура не заняла много времени, а потом она, завернутая в мою старую рубашку и махровое полотенце, согрелась у меня на руках и заснула.

Посмеиваясь над приобретенной сентиментальностью, я поуютнее закутался в одеяло на кровати и подальше отодвинул котенка, чтобы не раздавить ненароком. И, вот, наконец-то я засну и увижу новый сон. Я обещаю, если приснится что-нибудь стоящее, обязательно рассказать его вам.

1996—1999

Книга вторая

Имперские тайны или Торжество кулинарии

Назидательное повествование в 20 главах, а также письмах, переводах и рецептах

Предисловие к этрусскому изданию

В 1986 году никому не известный режиссер одной из рекламных студий Зик Транзит получил всемирную славу и прозвище «крысолов или кот из Гаммельна». Представленный им фильм «Неудивляемость», известный в нашем прокате как «Русалка и моряк», получил на фестивале в Тамме призы по всем номинациям. Золотые, серебряные и хрустальные крысы Таммского фестиваля — великолепные работы ювелиров современности — уже много лет являются предметом вожделения всех деятелей мира кино.

Незамысловатая полуфантастическая история корабельного кока и морской царевны потрясла сердца миллионов людей во многих странах. По вине хозяев промышленного гиганта и им подобных, живущих под девизом «после нас хоть потоп», с лица планеты исчезло Зуммельское море, и морская царевна, талантливо сыгранная великолепной Глорией Мунди, оказалась на земле без средств и способов существования. И простой человек, корабельный кок, в исполнении самого Зика Транзита, силой своего горячего сердца согревает и излечивает от тоски несчастную девушку.

Действие своего следующего фильма «Яблоневый сад» замечательный режиссер по традиции разворачивает в России. Экзотика лета северной страны и удивительная деревянная архитектура служат только непривычным для европейцев фоном истории трагической судьбы боярской дочери (блестящая работа той же Глории Мунди, не побоявшейся сняться с загримированным под безобразные ожоги лицом, к тому времени ставшей женой Зика Транзита) и полной драматизма жизни ее единственного сына. Над этой ролью работали трое родных братьев актерской династии О’Сноббов, изображая своего героя в разные периоды жизни — от младенчества до совершеннолетия. Этот фильм, как и предыдущий, не оставил равнодушными не только зрителей, но и деятелей кино. Француз П. д’Оконне пытался сделать нечто подобное в своем фильме «Блестящий поводок», влияние Зика Транзита также ощущается в работах Сэмуэля Мулькина и Джидиано Джидоджини. Но достичь достоверности повествования и мастерства проработки характеров в нетипичных ситуациях, достойной уровня Сика Транзита, пока не удается никому.

Последние его работы «Ромео — дедушка Джульетты» и «Легенда о суженных», знакомая нам как «Невозмездие», также переносят нас в трепетный и кроткий мир сказки, в котором оживают иные эпохи, герои попадают на неведомые острова и архипелаги; великолепные панорамы скал и высокогорий манят зрителя, воплощая детские грезы и предупреждая о необходимости бережного отношения не только к природе, но и ко всем людям.

Конечно, не очень-то верится, как могли в рассудочной мужской голове родиться эти образы, и почему режиссер мужественно и талантливо показывает нам на белом полотне экрана именно эти полумечты, полусказки. Зик Транзит как-то признался мне, что все эти истории придуманы не им, а длинными зимними вечерами рассказаны маленькому подрастающему Зикки его мамой — госпожой Табулой Транзит (Табулой Разой в девичестве), обычной домохозяйкой, в прошлом сотрудницей отдела персонала в одном из банков Гаммельна.

Дочь отставного военного, учителя географии, она, как и все девочки, играла в куклы, читала сказки и мечтала встретить принца. Им оказался повар пожарной команды родного города Ганс Транзит. Табула подарила мужу трех сыновей и получила возможность не ходить в банк, а готовить штрюдель и рассказывать сказки своим детям.

Зик Транзит очень любит штрюдель и гордится своей мамой. Именно ей принадлежат ставшие крылатыми благодаря его фильмам фразы: «По закону природы Дарвина — человек есть особь и должна составлять пару»; «Все люди жизнью живут, а ты тут так лежишь» (Зик признавался, что все свое образование он получил не благодаря, а вопреки посещению университетов, лежа дома на диване); «Нет, Транзит, не похож ты на интеллигента, просто Мопассан какой-то», и многие, многие другие. Эпизод с апельсиновым деревом в «Неудивляемости» тоже автобиографичен. В детстве маленький Зик Транзит очень переживал, что его день рождения в январе, когда холодно и на деревьях нет листьев. И однажды, в свой день рождения малыш проснулся под огромным зеленым растением с оранжевыми апельсинами на ветках. Это мама, чтобы порадовать сына, за одну ночь нарисовала прямо на обоях спальни чудесное райское дерево и на гвоздиках подвесила настоящие апельсины.

Как любая домохозяйка госпожа Табула Транзит любит смотреть телесериалы, а кассеты с фильмами сына так быстро затираются, что все время приходится покупать новые. Испорченные же госпожа Транзит аккуратно складывает в кладовку. Конечно, она мечтает написать роман, попутешествовать по земному шару, но потом, когда подрастут внуки и женится младший сын — военный моряк.

За всю жизнь записать на бумаге госпоже Табуле Транзит удалось только предлагаемые впервые этрусскому читателю переведенные мной «Имперские тайны». Это — маленькая новелла, скупая и компактная, написанная под влиянием мировой классической литературы, свидетельствует о хорошем вкусе госпожи Транзит, дает огромный простор читательскому воображению, заставляет его вспомнить как школьные уроки истории и географии, так и свою первую любовь, помечтать о дальних путешествиях. Зик Транзит не собирается экранизировать эту историю, он считает, что на бумаге она дарит читателям больше удовольствия, чем самый лучший фильм, отснятый им по маминым сюжетам.

Я близко знаком с Зиком Транзитом и его замечательной семьей, сиживал на знаменитом диване, видел апельсиновое дерево, и поэтому особенно рад, что именно мне выпала удача первому предоставить этрусскому читателю возможность самому раскрыть «Имперские тайны».

Желаю Счастья!

Роман Веков-Кукуев

Глава первая

в которой профессор Шмерлотт читает утренние газеты и смотрит на свою дочь

Профессор Джеймс Шмерлотт с удовольствием откинулся на спинку своего любимого кресла. Он переживал, может быть, наиприятнейший момент в своей жизни.

«Сенсация в археологии!», «Мозаики виллы Профукия Пута!», «Единство цивилизации!», «Профессор Шмерлотт: новые находки в Двое!», «Китаец в Риме!» — писали о нем все утренние газеты.

Он все-таки дожил до этого дня. Не напрасны были многодневные экспедиции и бессонные ночи над собранными материалами, позади недоверие и насмешки коллег. Сегодня он проснулся самым великим ученым мира.

Помешивая ложечкой чай в крошечной чашке, профессор с улыбкой посмотрел поверх очков на дочь. Все утро она пробегала по Лондону, чтобы купить все, какие можно, газеты, где было написано про него, профессора Шмерлотта, хотя и без того посыльные из редакций несли и несли их ее отцу.

Сейчас она раскладывала на столе «пасьянс» из этих восторженных и хвалебных статей. С фотографией отца — направо, с фотографиями мозаик — налево.

Делия гладила и ласкала эти вырезки как живых котят, она даже не заметила, как вошла миссис Сонсон с письмом, с долгожданным письмом от Генри.

Вы не знаете, кто такой Генри? Да это же самый красивый офицер в Королевской кавалерии, лучший наездник и ее собственный жених.

Глава вторая

в которой мистер Генри Уинсберлдонхилс находится в Индии

Мистер Генри Чарльз Далботон, второй баронет Уимберлдонсхилс находился в это время в Индии. Там быстрее, чем на родине, шли чины, там можно было окружить себя бóльшим числом слуг и купить замечательные шали и ювелирные украшения для мисс Делии. Одно только было плохо — приходилось очень долго ждать писем от любимой, и еще дольше — отпуска для свидания с ней.

Пока мистер Генри находился в Индии, профессор Шмерлотт ничего не имел против него как будущего зятя, но был категорически против скорейшего превращения оного в зятя настоящего, поскольку это повлекло бы за собой неминуемый отъезд родной дочери в страну Великих Моголов.

«Вот выйдете, сударь, в отставку, поселитесь в своем Уимберлдонсхолле, вот тогда и думайте о женитьбе», — так он сообщил в записке, которую Делия вложила в послание своему возлюбленному.

Глава третья

в которой объясняется неприязнь профессора Шмерлотта к дальним странам и вспоминается история его любви

Нелюбовь профессора к самому большому владению Британской короны объяснялась очень трагическими событиями. Много лет назад профессор тоже служил в Индии. И, когда срок окончания службы был уже не за горами, майор Четвертого Бомбейского полка Шмерлотт решил остаться в Индии и привезти туда жену и детей. Он очень скучал по ним, а колониальный дом уже обжит, военных же действий давно не ведется, и Шмерлотт посчитал, что их жизнь устроится счастливо, а экзотика Индии будет занятна детям и расширит их кругозор. Но, корабль, на котором они все вместе отправились из Йорка в Бомбей, попал в жестокий шторм. Его жена и старший сын погибли.

…Он держал на руках дочку, а жена — сумочку с драгоценностями и ее любимой античной чашей, которую он сам подарил ей когда-то. Все уже садились в лодки, но сын вдруг испугался и побежал по палубе от них. Жена сунула Шмерлотту свою сумочку и рванулась за сыном. И он, боевой офицер, растерялся…

Воспоминания этой ночи возвращались к Шмерлотту кошмарным сном: скользкая палуба уходящего в бездну корабля, растерянные пассажиры, специальное спокойствие капитана, невидимые внизу шлюпки и удаляющиеся под проливным дождем и грохотанием всего неба фигурки жены и сына. Со всех сторон теснят другие пассажиры, и он не может выбраться из этой кучи тел, не может бросить дочку и кинуться за женой. И вдруг, при вспышке молнии, он увидит, как через релинги прямо в море перелетит его сын, а за ним, цепляясь порванной юбкой — его жена.

Молния сверкнет еще раз, и он разглядит мотающийся на ветру обрывок ее платья.

Как в тумане он помогал остальным пассажирам. Ему казалось, что он сейчас спит, а когда проснется, то ничего этого не будет, и жена, как всегда, погладит его по руке…

Теперь, спустя много лет, ему часто казалось, что все это привиделось ему и тогда.

Шмерлотт еще год прожил в Индии и ушел в отставку, так и не дождавшись очередного звания. Единственным его утешением в жизни была маленькая Делия.

Глава четвертая

в которой и рассказывается о старинной чаше, которая осталась у Шмерлотта в память о его жене, упавшей в море. Чаша же, находившаяся в ее сумочке, разбилась во время качки, о чем уместнее было бы, конечно, упомянуть в предыдущей главе

Ювелир-индус склеил чашу старинным методом — оправив каждый кусочек в серебро. Получилось некое подобие витража или застывших на поверхности слез. Возвращая чашу ее хозяину, мастер восхищался древностью керамики и изяществу изображенных на ней фигур.

Эту чашу профессор купил в Риме у какого-то оборванца, уверявшего, что ей больше двух тысяч лет. Собственно, уверял оборванец не самого Шмерлотта, а красавицу — актрису Кордель Нуар.

Будучи в Риме, Шмерлотт давно искал встречи с мадемуазель Нуар, но прийти и познакомиться вслед за предварительно посланным пошлым букетом казалось ниже его достоинства. И, вдруг — такая удача! Он встречает ее на прогулке под стенами Колизея. Красавица Кордель стояла рядом с тем оборванцем, пытавшемся продать ей якобы уникальную римскую древность. Для Шмерлотта, сведущего в таких вещах, не могло найтись лучшего случая произвести впечатление на даму.

Если не считать отколотого крошечного краешка, чаша была совсем сохранная. Шмерлотт решительно подошел к ним и попросил юного продавца показать свой товар поближе. Рисунок на ней — это Шмерлотт определил мгновенно, — оказался абсолютно уникален. Крупная девица, типичная для эпохи начала упадка Римской империи, изящно держит на поднятых руках связку не то плодов, не то толстых колбасок, рядом стоит блюдо с какими-то продолговатыми, похожими на огурцы, плодами, а с другой стороны чаши помещается уж совсем невозможная фигура в халате с длинными висячими усами и косой на лысой голове. На дне же чаши была изображена сидячая белая кошка.

— Это ведь китаец! — невольно сказал мистер Шмерлотт, имея в виду усатого с косой.

— На античной чаше, — ответила ему как старому знакомому мадемуазель Нуар, — китайцев быть не может.

Оборванец испуганно задвигал глазами — вдруг сеньора уйдет, и он потеряет покупателя, ведь ему и так никто не верит, что его чаша такая древняя.

— Си, си, сеньора, антик, бон, — по-опереточному запел юный торговец.

— Я, право, не знаю, мсье, как мне поступить, — сказала Кордель.

Наверное, у нее не хватает денег на покупку, догадался Шмерлотт.

Оборванец опять запел:

— Антик, бон, — и назвал цену.

Шмерлотт заплатил, не торгуясь, и протянул чашу актрисе.

— Сударыня, простите мне эту вольность, я давнишний поклонник вашего таланта. — Он нарочно сказал «таланта», а не «красоты». — Даже, если эта чаша и не подлинная, то в любом случае, искренни мои чувства. Примите ее и их на память о нашей встрече.

Вскоре они поженились. Конечно, это был мезальянс, но богачу и красавчику Шмерлотту в свете прощалось все.

После того, как жену и сына Шмерлотта поглотила морская пучина, он вернулся в Англию и показал чашу в Британской Академии. Археологи удивлялись мастерству ювелира, но подлинность антика вызывала у них сомнения.

Шмерлотт решил более основательно заняться исторической наукой и многое в ней превзошел. Он организовывал одну экспедицию за другой, и удача сопутствовала ему. Многочисленные находки, в том числе — открытие древней Двои и клада персидского царя Тритаза, — прославили его имя в научном мире. Пришла заслуженная известность, но никаким присутствием китайских связей нигде в античных развалинах даже не пахло. И вдруг: мировая сенсация! В старинной Двое на вилле богатого древнего римлянина Профукия Пута расчищена мозаика с изображением свадебной церемонии и на ней среди других гостей — знакомая длинноусая фигура в халате и с косой на бритой голове! Нет, жизнь все-таки прожита не зря!

Глава пятая

в которой мисс Делия читает письмо сэра Генри

А дочь профессора, смахнув на пол рукавом платья казавшиеся секунду назад драгоценными газеты, убежала в свою комнату с письмом от этого бездельника.

«О, фея моих бессонных ночей! Несравненные изумруды соловьиного сада», — писал сэр Генри Уимберлдонсхилс своей возлюбленной, так как знал, что восточные красивости умеют заставить биться сильнее сердце любой девушки.

«Я привезу тебе замечательный свадебный подарок. Твой отец, когда увидит эту древнюю рукопись, сразу назовет меня своим любимым сыном. Не прибавляй Лондону чрезмерной сырости и не порть бриллиантами слез свои дивные бездонные очи, я, судя по всему, не приеду в отпуск в этом году, потерпи еще пятьдесят две недельки. Прости, драгоценный топаз, но я истратил его, совершив экспедицию на Тибет! Я был там, и когда мы встретимся, чтобы уже не расставаться никогда, я расскажу тебе о ночных переходах, диких барсах и блистающих рассветных горах! Но, знай же: при этом я достал древнейшую китайскую рукопись, расшифровав которую, мы по-новому взглянем на всю нашу цивилизацию.

Я подружился с хранителем сокровища-из-сокровищ — смотрителем библиотеки монастыря в Слаксе и его учениками. У них там очень смешные порядки, поэтому я не знаю его имени, как и имени его ученика. Ты не поверишь, но его ученик-буддист, тибетский монах — англичанин. Лет двадцать назад еще маленьким мальчиком он с родителями попал в кораблекрушение, но выплыл, и его подобрал удивительный человек, разорившийся книготорговец, потерявший в своей жизни всё. Этот человек, представь себе, шел пешком из Персии в Тибет, чтобы закончить там свои дни. Он знал множество языков, поэтому смог понять, что мальчик говорит по-английски, и взял его с собой. Этот бывший книготорговец, полиглот и путешественник, и стал в Слаксе главным хранителем монастырской библиотеки. Понимаешь, он верил, что именно там и больше нигде, он найдет книгу, в которой будет открыта тайна мировой цивилизации. Смешно — разве в этом есть какая-то тайна? Тайна есть только в твоих глазах и улыбке, мое сокровище. А он, тем не менее, взял да и откопал слакскую рукопись на пальмовых листах, невероятно старую, поеденную по углам мышами, и принялся читать ее, а написано там было исключительно по-древнекитайски. По-китайски-то, по-моему, и сейчас прочесть ничего нельзя, а тут по-древне! И поэтому он понял всего несколько слов: «тайна империи», «способ приготовления», «ход истории», «великая заслуга», «очень высокий брюнет», «изменение хода мира», «путь по горам», «рассвет», «Делия», «любовь», «свет жизни». Думай, как хочешь, но последнее, судя по всему, относится не только к загадке цивилизации, но и лично к тебе и мне.

Вся эта рукопись была написана, как я уже сказал, на отдельных листах, сложенных между двумя деревянными досками. Хранитель встречался со мной на рассвете, а я, как ты знаешь, именно очень высокий брюнет, вот он и решил, что это абсолютно указывает на исполнение предсказания, и, что он должен отдать книгу именно мне, именно в это время суток. Чтобы сразу не стало заметно пропажи древности, он носил мне по нескольку листов. А потом он вдруг не пришел на условленное место. Я ждал сколько-то дней, но мой отпуск подходил к концу, и я вынужден был возвращаться. Рукопись теперь у меня, но не вся, я не знаю, как мне быть в следующем отпуске. Не видеть тебя еще целый год я не смогу, но и принести не всю книгу твоему отцу тоже как-то неудобно. А пока я прошу тебя уговорить отца прислать мне сюда переводчика с этого самого древнекитайского языка, чтобы все-таки прочитать эту рукопись, так как, не сняв с нее копии и не сделав перевод, я боюсь ее утратить, ведь она напоминает мне о тебе, Делия, любовь, свет жизни».

Дальше шли уже совсем невозможные восточные сравнения и сообщение о том, что с письмом придет еще посылка с индийскими подарками.

Глава шестая

в которой письмо сэра Генри попадает к мистеру Шмерлотту, а затем — в британскую Академию, а сам мистер Шмерлотт и компания — еще дальше

Представьте себе юную девушку, которая вынуждена отдать письмо от любимого, полное чувства, благоухающее восточными пряными ароматами, кому-нибудь — пусть даже родному отцу! Ведь речь-то в нем шла не только о тайне какой-то там империи и какой-то там цивилизации в целом, но и о личной маленькой тайне двух любящих людей, однако, чувство долга взяло верх над другими.

Сначала раздражаясь на восточные обороты и неисторические замечания будущего зятя, а потом, забыв обо всем, кроме промелькнувшей в нем тени любимой китайской фигуры, мистер Шмерлотт повез письмо в Британскую Академию, не замечая по дороге восторгов толпы, криков газетчиков, фотографов и прочих утомительных примет своего сегодняшнего триумфа.

Мистер Шмерлотт прибыл в академию с полной уверенностью, что тайна истории лежит у него в левом кармане сюртука. И, конечно, переводчик, вызванный из абсолютно засекреченного департамента министерства иностранных дел, доктор китаеведения и китайского иероглифа, мистер Дэммер был готов отправиться в экспедицию хоть сейчас.

Всю ночь Шмерлотт видел во сне загадочную рукопись то величиной с фолиант, то в виде извивающегося шелкового бесконечного платка, который, усмехаясь и хихикая в усы из серебряных проволочек, китаец с античной чашки вытаскивал из рукава халата. А дева с гирляндой колбасок (или плодов) превращалась в Делию и пела о каким-то танцующем слоне в чайном домике. Потом рукопись складывалась сама собой лист за листом в сандаловые доски, которые превращались в веера, и иероглифы бабочками поднимались над ними. А затем из веера образовывался огромный белоснежный кот с подносом в мягких лапах. А на подносе сидела миссис Сонсон и говорила:

— Мистер Шмерлотт, уже половина десятого утра. Прибыл посыльный от доктора Дэммера. Он ждет указаний.

— Скажите ему, что я отправляюсь к доктору Дэммеру через полчаса, а мисс Делии — что мы едем в Индию.

— Боже мой, — сказала миссис Сонсон.

Через несколько месяцев мистер Генри Уимберлдонсхилс уже встречал мисс Делию, профессора Шмерлотта и доктора Дэммера в Бомбейском порту. Сэр Генри не верил своему счастью. Он хотел кинуться и расцеловать свое сокровище, но очень стеснялся недолюбливавшего его мистера Шмерлотта. Но Индия — страна чудес, и мистер Шмерлотт сам кинулся к нему, чуть не задушив в своих объятьях.

Первыми словами профессора были:

— Где она? Я хочу ее видеть?

Речь, конечно, шла о пальмовой рукописи.

Глава седьмая

в которой мнения мужчин разделяются, а мисс Делия по-своему решает возникшую проблему

Мистер Шмерлотт не называл теперь сэра Генри иначе, как «дорогим сыном». На следующий день были приглашены священник и нотариус, после чего тайна Делии и Генри перестала быть тайной, если, конечно, она и была вообще.

А мистеру Шмерлотту не терпелось начать перевод. Он не давал Дэммеру ни минуты отдыха. Генри и Делия тоже работали с ними. Делия переписывала невероятные каракули мистера Дэммера набело, а Генри вдруг предложил изложить то, что они узнали, нормальным языком и сделать доступным широкой публике.

И тут мнения разделились: мистер Дэммер считал, что дело это секретное — как еще нынешние китайцы посмотрят на раскрытие европейцами древних китайских тайн? Мистер же Шмерлотт, охрипнув от дыма не вынимаемой изо рта трубки, уверял, что наука требует точности, и опубликовать надо все слово в слово, не дописывая даже отъеденные мышами, но угадываемые по смыслу текста, слова. Генри же считал, что в результате должен получиться увлекательный роман из жизни античной древности. Он был уверен, что его литературные способности позволят ему справиться с такой задачей.

А пока мужчины спорили и курили, милая Делия потихонечку, по словечку, перебеляла рукопись, записывая для себя самой в альбом ее краткое содержание. Литературных способностей у Делии не было никаких, но альбом, тем не менее, имелся. Его подарила ей любимая подруга.

Альбом выглядел очень красиво: в бордовом бархатном переплете с тисненым на обложке золотым слоном и надписью полукругом «Желаю счастья». На слоне сидел хорошенький арабчонок в феске и пил чай. И над чашечкой поднимался тисненый золотой дымок. Может, конечно, пил он вовсе и не чай, а скажем, кофе, но для нашей истории важно, чтобы это был именно чай.

Глава восьмая

в которой наконец-то несколько поднимается завеса над тайной империи

«В давние-предавние времена в самой великой Поднебесной Китайской славной империи правил император Фунь-Мынь-Дунь-Нунь-Чунь (и еще десять имен написала в скобках старательная Делия). Правил он уже пятый год, и не было на свете империи более могучей и процветающей. Такая это была процветающая империя, что даже последние бедняки в ней носили по два новеньких шелковых халата, а пояса у всех без исключения были вытканы золотом.

Секрет же и богатства, и могущества этой империи заключался в том, что там никто не употреблял спиртных напитков, а все пили один только чай!

Лучше всех заваривать чай умел главный Сановник Сановников господин Тцей-Е-Чуть-Жи. Этот Тцей-Е-Чуть-Жи обладал самыми длинными усами во всей Поднебесной, а, как известно, чем длиннее усы — тем человек умнее и красивее. Он знал абсолютно все китайские иероглифы и даже два придумал сам: Файф-О-Клок и Кри-Кет. Однако был он лишь вторым в Поднебесной каллиграфом, а первым являлся, как известно, сам император Фунь-Мынь-Дунь (и еще двенадцать имен).

И вот захотелось императору Фунь-Мынь-Дуню и так далее, самому славному, память о нем не померкнет никогда, узнать, есть ли еще в подлунном мире другая могучая империя, чтобы и ее включить, если удастся, в свое мудрое правление. А в том, что может быть не больше двух могучих империй, император пятнадцати имен не сомневался. Он был даже готов поменяться своим секретом с тем, другим могучим императором, чтобы потом, покорив его, полюбить как брата.

И тогда император пятнадцати имен вызвал к себе самого мудрого Тцей-Е-Чуть-Жи и повелел ему отправиться искать другую великую империю и овладеть ее секретом, пусть даже ценой их собственного, но лучше — просто овладеть.

И мудрый Тцей-Е простился с семьей, снарядил караван из сорока верблюдов, взял несколько пудов сокровищ и отправился в путь. Но самое главное сокровище — самый главный секрет — был в голове мудрого Тцей-Е: тайна приготовления чая. Имелся еще у него и сундучок с чайными листьями лучшего сорта, фарфоровый да медный чайники, и еще посох. А в посох до самой ручки был насыпан золотой песок — на случай всяких непредвиденных дорожных обстоятельств», — каллиграфически писала в бархатном альбоме Делия.

Долгим был путь мудрого Тцей-Е. Дни сменялись ночами, засыпала и вновь просыпалась природа. Высокие горы, желтые пески, широкие и не очень реки оставил за собой Тцей-Е, много разных стран и народов раскрывали свои секреты и удивлялись богатствами китайского мудреца, но всюду он слышал, что самая великая и могучая империя еще впереди, и называется она Рим. О чем бы только ни узнавал Тцей-Е, где бы он только ни был, все он подробно и красиво записывал на пальмовых листьях. (Но переписывать себе в альбом географические и этнографические изыскания китайцы мисс Делия, простите, миссис Генри Уимберлдонсхилс не стала, ведь к нашему времени все эти подробности и открытия уже много-много раз описаны в учебниках и путеводителях, и поэтому тайны из себя не представляют).

И, вот, наконец в Персии… Ах, Персия, вы чувствуете музыку: Пееерия, Пеерсия, персики, персидские ковры, персиянки, персидские кошки, пери, волнующиеся перси… О, нет, мы отвлеклись.

«…Богатый перс Беру-Могу аль Мурси очень любил всякие новшества и диковинки. Но больше всего он любил наслаждаться беседой с мудрецами. Покуривая кальян, по ягодке смакуя киш-миш, одним глазком посматривая на танцовщицу, едва прикрытую самой дорогой тканью, он внимал каждому слову удивительного, загадочного китайского гостя. Журчит в саду фонтан, изредка таинственно вскрикивают павлины, щедрая персидская ночь развешивает свежие звезды. А приезжий мудрец вдруг просит о будничном — просит подарить ему человека, который знает язык Римской империи. Беру-Могу аль Мурси не может отказать гостю ни в чем, однако из-за этого он на несколько недель лишается своего редкого собеседника.

До чего же, однако, прост язык этих «рим-лян»! В нем нет изящных иероглифов, каждое слово — всего лишь слово, без тайного великого значения и смысла. Одно плохо: нашему Тцей-Е попался слепой наставник — не мог выучить его писать по-латыни. От простоты языка римлян стали нападать на Тцей-Е сомнения. Не может быть великой империи с таким простым языком! Или же это великая хитрость, а есть еще тайный язык для тайных знаний? Ни в этом ли тайна империи?..»

Пока, забыв о наслаждениях персидской жизнью, мудрый Тцей-Е торопливо осваивал латынь, Беру-Могу аль Мурси собирался в Рим с караваном. Приятели, друзья и компаньоны были у купца везде, но особенно он гордился знакомством с римским сенатором господином Про-Фуки-Пу.

Глава девятая

в которой доктор Дэммер высказывает недоумение, а профессор Шмерлотт его рассеивает

— Господин Про-Фуки-Пу? Китаец в Риме, еще один? — недоумевал доктор Дэммер, он уже и так начинал сердиться, что не понимает содержания рукописи, что за дурацкие, в конце-концов, иероглифы напридумывал этот Тцей-Е.

— Про-Фуки-Пу! Это же Профукий Пут, наш старый знакомый, владелец виллы в Двое! — воскликнул профессор Шмерлотт.

Что ни говорите, а звание профессора против докторского чего-нибудь да стоит.

Глава десятая

в которой продолжается история тайны империи так, как была изложена в альбоме со слоном и арапчонком, а Тцей-Е становится гостем Профукия Пута

«У сенатора Профукия Пута была уже известная нам вилла в Двое — пригороде Рима — и красавица дочь Сорделия, или, как называет ее теперь по-китайски галантный Тцей-Е, Сор-Дели — ива у Цзюйцзяньского пруда.

Сенатор славился своими поварами и пирами. А у Сорделии имелся жених — сенатор и блестящий оратор, ученик самого Припукла, известный любому сегодняшнему школяру Кусипий Кресел, высоченный черноволосый мужчина с абсолютно римским профилем.

Кусипий Кресел тоже слыл завзятым гастрономом, но превзойти в этом искусстве отца своей любимой никак не мог. Какое бы ни было подано блюдо на его Кусиповой вилле, Профукий Пут всегда угадывал из чего и как оно сделано, и однажды прилюдно сказал, что отдаст свою дочь за Кусипия только тогда, когда не сможет угадать секрета приготовления какого-либо кусипиева яства. А Кусипий, в свою очередь, поклялся, что, во что бы то ему ни стоило, придумает такое, какого не пробовал ни один из живущих, и назовет сие в честь несравненной Сорделии.

Кусипий совсем было приблизился к желанной цели, экспериментируя с проросшим овсом, свеклой и печенью свеже вылупившихся из яиц дроздов, но тут сенатор Профукий Пут получил от своего приятеля-перса письмо, в котором сообщалось, что тот везет к нему необыкновенного человека, владеющего великим секретом великой Китайской империи — секретом приготовления чая! А этот самый чай — такая замечательная вещь, от которой он, Беру-Могу аль Мурси, приходит в неизъяснимое состояние духа и открывает в себе сверхъестественные способности! Каковы именно были эти способности, не сообщалось, и от того сенатор Кусипий Кресел впал в еще большее расстройство собственного состояния духа и отправился к Профукию Путу, чтобы принять участие в изысканном пире в честь прибывших Тцей-Е-Чуть-Жи и Беру-Могу аль Мурси, который уехал дальше на рассвете.

Над Вечным городом уже поднималось античное утро, когда гостям преподнесли блюдо с удивительными зелеными плодами — солеными, хрустящими и крепкими, плававшими в прозрачнейшем, нежнейшем и крепчайшем растворе.

— Что это? — тихо спросил чуть живой от изумления Тцей-Е-Чуть-Жи.

— О, это великое чудо, тайна нашей империи! — ответил Профукий Пут с присутствующим у всех толстяков чувством юмора.

Но не зря Тцей-Е слыл и был мудрецом! Прикинувшись простачком так, как это умеют только очень умные люди, он как бы, между прочим, спросил Профукия:

— А как это делается?

Сенатор расхохотался и коварно, именно коварно, как подчеркивает автор рукописи, пригласил гостей в сад полюбоваться новыми, только что доставленными от мастера, прогулочными носилками.

Гениально разгадав коварство и гордость хозяина, Тцей-Е понял, что действовать ему надо еще более осторожно, еще более мудро и тонко. Припомнив, что весь вечер хозяин деликатно не спрашивал его о загадочном чае, Тцей-Е смекнул, что это тоже неспроста.

Вечером того же дня следующее застолье было организовано уже на вилле Кусипия Кресела. Загадочные плоды подавались тут снова и в неограниченном количестве как гарнир к мясным блюдам, так и сами по себе. Китаец узнал даже их название, которое, впрочем, никто не скрывал. О-гуры или О-гурцы, по-просту, по-римски сказать — зеленые, то есть, недозрелые. Но Тцей-Е, как уже говорилось, действовал осторожнее и больше ничего расспрашивать о них не стал, а удивил собравшихся своим экспромтом на чистейшей латыни о славе и величии этого самого наречия. И потом удивил гостей еще больше, написав стихи иероглифами прямо на стене дома, обмакнув палец в какой-то соус.

Собравшиеся стали наперебой приглашать китайца на обеды с тем, чтобы и у них на стенах появились такие же красивые оригинальные росписи. Тцей-У-Чуть-Жи входил в моду.

Глава одиннадцатая

в которой профессор Шмерлотт ликует

Профессор Шмерлотт ликовал. Оказывается, таинственная арабеска на стене откопанной им виллы Профукия Пута, не что иное, как стихи на латыни, записанные китайскими иероглифами!

Глава двенадцатая

в которой Тцей-Е выступает с открытым забралом, несмотря на то, что это выражение появится на несколько столетий позднее

«Восхищение и популярность Тцей-Е дошли до того, что он был приглашен произнести речь в сенате. Тцей-Е понял, что настал его звездный час, и надо выступать с открытым забралом».

— Дорогая, — сэр Генри через плечо Делии прочитал, как она написала про открытое забрало. — Дорогая, ну разве может быть у китайца забрало, что он — крестоносец какой? Напиши, что он решил открыть все карты.

— Вам бы все про карты, милый сын, их, кстати, привезли к нам с Востока те же крестоносцы, — заметил профессор. — Это же серьезный исторический документ, следует написать как в оригинале — с «открытыми ладонями»…

…Итак, мудрец выступил с открытыми ладонями. Он расхваливал красоту Рима, рассветы и снега Альпийских гор, римскую архитектуру и бани, сравнивая радушие и гостеприимство жителей города с горными водопадами, восхищался красотой и грацией женщин, но подчеркнул, что слишком большие глаза мешают им быть совершенными.

Особенно мудрец превозносил гастрономические искусства римлян и попросил просто по-соседски открыть ему великую тайну империи — тайну приготовления удивительных «О-гурцов». В ответ он готов тоже по-дружески открыть тайну Китайской империи — тайну приготовления чая. А сам чай, истинное сокровище поднебесной, вот, в этом скромном, нестоящем, инкрустированном лишь сапфирами и бирюзой, сундучке он просто дарит высокочтимому Сенату. Потому что именно употребление чая позволило Китайской империи стать такой великой и могучей, сравнимой разве что с великим Римом! А в том, что Римская империя поистине великая, он нисколько не сомневается, потому что даже местные обычные домашние кошки не уступают своими размерами благородным китайским тиграм!

Однако сенаторы принялись с необыкновенным коварством заявлять, что, дескать, тайна приготовления огурцов вовсе не тайна, а вот как обращаться с чаем — этого действительно не знает никто, и сомнительно, что такая великая и могучая, по словам уважаемого Тцай-Е-Чуть-Жи, империя стала таковой только благодаря употреблению этой самой, с позволения сказать, сушеной травы. Но мудрец был непоколебим: откроете свой секрет, открою и я свой.

Глава тринадцатая

в которой Кусипий Кресел начинает, как и почти все в этой повести, заниматься эпистолярным творчеством

Секрет приготовления чая заинтересовал весь Сенат, но особенно — сенатора Кусипия Кресела. Если бы именно он разгадал китайский секрет, то уж наверняка выиграл бы спор с будущим тестем. Мало того, что не известно, на сколько отложился день свадьбы, так теперь он к тому же разлучен со своей веселой толстушкой Сорделией и был вынужден оставаться в Риме из-за того, что Сенат заседал теперь каждый день по чрезвычайно неожиданному, оказавшемуся государственным, вопросу. Кусипий мог общаться с невестой только письмами. Каждый день мальчишка-посыльный приносил его послание Сорделии. Эти образцы эпистолярий великого Кусипия Кресела веками оставались не известными широкой научной общественности из-за того, как выяснилось, что были похищены по прочтении их Сорделией известным нам длинноусым восточным мудрецом.

На счастье для исследований Тцай-Е не умел читать по-латыни и поэтому сохранил письма для отчетности. Однако для доктора Дэммера легче было переводить с древнекитайского, чем с изысканного языка Катулла по довольно банальной причине: неуспеванию по сему общененавистному предмету в колледже. Лучшим же латинистом неожиданно оказался сэр Генри Уимберлдонхилс по вине собственного дядюшки — священника.

Письмо первое

«Привет тебе Делия из прекрасного Рима! Наделал же дел наш китайский мудрец! Весь Сенат, да что там Сенат, весь Рим взбудоражен неожиданным известием: рецепт засолки огурцов оказался имперской тайной! Мнения разделились. Сторонники сенатора Клеандра Вессия считают, что это не есть тайна, поскольку солить огурцы умеет любая неграмотная рабыня, тогда как сторонники сенатора Вредания Некота убеждены, что хуже не будет, если всех граждан и — самое крамольное — неграждан Рима привести к присяге о неразглашении гастрономического секрета государства.

Наш отечественный мудрец и философ Лабридонт публично выступил с речью, прославляющей лучший дар Деметры — огурец, его соперник — поклонник верховной жрицы храма Деметры — воспел свою пассию, как артистку засолки. По городу ходят слухи, что все жители Рима будут признаны его гражданами, если примут огуречную присягу, и мне завтра придется выступать с их опровержением.

Прекрасная Сорделия, как же мне хочется просить музу помочь мне воспеть тебя, а вместо этого я тревожу Аполлона из-за каких-то банальных огурцов и того, как сделать их, в конце концов, солеными. Нашему уважаемому Профукию Путу придется распутывать эту всю историю, так как его обвиняют в том, что он профукал в собственном доме шпиона. Я полагаю, что он выйдет из этого положения достойно, предложив завтра сенату свой вариант разрубки нового Гордиева узла.

Привет тебе от верного Кусипия».

Письмо второе

«Приветствует тебя Кусипий, уговорить Гименея пытающийся! Никогда еще этот добродушный бог не был столь жесток со смертным. Я и не мог предположить, что ты, дорогая Сорделия, отважишься на такое! Ты пишешь, что стараешься всякими способами выведать секрет у китайца! Опомнись и не навлеки беды на себя и на всех! Этот прохвост, как тебе известно, отдал свою траву в Сенат, а Сенат поручил это дело мне. Мне, а не тебе, дорогая. Вчера мы с моим поваром перепробовали все! Мы добавляли чай как приправу к мясным и рыбным блюдам, толкли, замешивали в тесто, опускали, не жалея лаврового листа, в кипящий бульон, делали с чаем яичное желе. Но, по-моему, этот длинноусый узкоглазый старикашка нас просто дурачит, и за его желанием узнать наш несекретный секрет стоит куда бóльшая шпионская задача. Будь осторожней с ним! И ни в коем случае не показывай ему грядок с огурцами. Может быть, и прав твой отец, считающий, что, раз китаец уверен, что это тайна, так пусть тайной и останется. Он придумал отличный выход из положения: взял подряд на постройку храма Диеты — богини гастрономии. По-моему — блестяще! Одной новой богиней больше, одной — меньше, от Рима не убудет, но храм украсит город и принесет еще один праздник — праздник засолки огурцов. А тайну засолки будет хранить верховная жрица этой богини. Это очень приличная должность для девственницы, и я опасаюсь, как бы папаша не пригреб ее для тебя. Тогда, прощай Гименей! Но, нет худа без добра! Пока мой повар колдовал с этим дурацким чаем, он придумал новое блюдо! Я назвал его в твою честь! И пока это еще одна тайна! Любящий тебя Кусипий Кресел, сенатор».

Письмо третье

«Привет тебе, Делия! Твой папаша просто огурец: он оторвал очень приличный кредит на постройку храма и в лунный день (субботу — прим. Векова-Кукуева) он закатывает в честь этого пир у вас дома в Двое. Я же попрошу тебя по этому случаю заказать своему повару под большим секретом наше блюдо. Рецепт его прост…»

Здесь лист был либо уничтожен временем, либо отъеден мышами, а, может быть, и сама трепетная Сорделия оторвала для повара кусок письма своего ненаглядного…

«… думаю, что твой отец забудет про этот дурацкий чай и подружит, наконец, нас с Гименеем. Я привезу также этот злополучный ларец с китайской травой и, может быть, подпоив китайца, мы убедим его приготовить проклятое загадочное блюдо. Римские матроны просто с ума сошли от интриг, каждая норовит пристроить в храм Диеты свою дочку, а вдова сенатора Памплюция Ферта пропихивает самое себя, уверяя, что она — вдова, и от этого уже давно стала девственницей. Скорее всего, именно она и будет жрицей, просто придется написать для этого храма особый устав, учитывая, что вдова лучше готовит, чем незамужняя. Сик! Мечтая о встрече с тобой, молю Аврору прилететь побыстрее, чем ей положено по должности. Но она — дисциплинированная служака и уступать не желает! Отпускаю тебя в объятия Морфея, но никого больше! Кстати? Что поделывает китайский мудрец? Не подружился ли он с неприсягнувшими кухарками? До встречи под Луной!

Кусипий Кресел, сенатор».

Письмо четвертое

«Привет тебе, Делия! Не успела розовощекая Аврора прилететь два раза, как твой папенька разрыл площадь позади Сената и возвел нечто невиданное со времен ахейцев, украсив его гирляндами. Он уверил всех, что это — временный храм, а настоящий будет потом. Вдова Памплюция Ферта, достойная Прохейдиона, приведена в должность, твой папаша назначен казначеем. Поутру в субботу состоится церемония. Тогда-то китаец и простится со своим секретом. А, впрочем, как знать, может быть, там, в Диете, не найдется посуды или каких-либо приправ для чая. Так что, скажи китайцу, чтобы он вытащил из усов всю капусту (хорошо, что хоть это не государственная тайна), и приезжай с ним в Рим по холодку. Встречать вас буду я, потому как любимый папенька будет занят с этой Прохейдионой.

Твой Кусик».

Глава четырнадцатая

в которой возникает дискуссия

— Знаете что, сударь, — сказал, прочитав перевод сэром Генри образцов античной эпистолярности, доктор Дэммер. — Вы, либо вовсе не владеете латынью и сочинили все сами, либо этот Кусипий — невоспитанный проходимец. Я полагаю, что и профессор присоединится к моему мнению.

— Как бы то ни было, коллега, — ответил профессор Шмерлотт, — но публиковать эти письма в таком переводе… э… исключено. Придется в Лондоне обращаться к другим знатокам латыни.

— Не расстраивайся, папа, — сказала Делия. — Возможно, что Генри перевел и в самом деле плохо, зато мы теперь знаем, что там было. И можем спокойно работать дальше.

— Умница, — сказал профессор Шмерлотт. — Иначе и впрямь можно поверить, что могущество Рима покоилось на бочке с огурцами.

— Смею вам возразить, профессор, — не унимался доктор Дэммер. — Соленые огурцы — здоровая и хорошая пища, а вкусная и полезная пища подданных — залог процветания страны.

— Послушайте, Дэм, — по военной привычке сэр Генри обращался со всеми запросто. — Бросьте вы, старина, ваши дипломатические штучки. Я соглашусь остаться утром без традиционной английской овсянки, но без чашки хорошего чая — никогда!

— Именно так, мистер Уимберлдонсхилс! Очень возможно, что залог процветания Британии именно в традиции утренней тарелки пориджа! — провозгласил доктор Дэммер.

Мужчины продолжили работы, а Делия решила заварить чай и подумала: неужели так трудно догадаться, как готовить чай? Ну, вот огурцы заливают кипящей водой с солью, почему они не догадались залить чай кипятком и положить сахар?

— Господа, а в Риме был сахар? — спросила она чуть слышно.

— Сахар? Сахар? Ты принесла чай? Положи, положи, — рассеянно ответил профессор Шмерлотт.

Глава пятнадцатая

в которой состоялось торжественное открытие храма Диеты, описанное на древнекитайском языке, а также то, что случилось потом

«Сопровождаемые небольшим количеством слуг господина Про-Фуки-Пу вместе с его дочерью утром долгожданного дня, — писал далее автор китайской рукописи в переводе доктора Дэммера, — мы отправились на ежегодный, как сообщила мне прекрасная Сар-Дели, праздник богини Ди-Етты. В дальнейшем мои предчувствия о значимости приготовления огурцов подтвердились, ибо весь праздник и заключался именно в поклонении и приготовлении этого великого блюда.

На площади перед странным сооружением, украшенном гирляндами цветов и плодов, названном прекрасной Сар-Дели храмом Ди-Етты, этой римской богини гастрономического искусства, образуя различные изящные аллегорические группы, помещалось значительное число молодых девушек, преимущественно в белых и зеленых одеждах. Каждая из них держала в руках цветы и еще что-то, завернутое в платки. Мы прибыли, немного опоздав к началу церемонии. Я усматриваю в этом коварство римлян, устроивших мой приезд на этот праздник так по-домашнему — с некоторым опозданием. Поэтому я никогда, собственно, не узнаю, с чего начался этот обряд. Часть девушек держала в руках Ки-Фа-Ры. Это такие музыкальные инструменты, похожи не на небольшие очень кривые луки с несколькими тетивами, на которых и производится римская музыка. Эти девушки заиграли на Ки-Фа-Рах, а остальные, взмахнули платками, из которых вылетели голуби, а в руках у девушек оказалось по О-Гур-Цу. С четверть часа они приплясывали по кругу, искусно переплетая ряды, с пением довольно бодрых песен, прославляющих как саму Ди-Етту, так и ее умение. Наконец, из так называемого храма вся закутанная платками и тканями вышла женская фигура.

С торжественными криками девушки под рев толпы устремились к ней. Тут откуда-то появились огромные пустые сосуды и сосуды с кипящей водой. В пустые сосуды девушки начали кидать вперемежку огурцы, листья лавровой вишни, перец и еще какие-то местные растения, затем освободили от венков и тканей женщину, оказавшуюся верховной жрицей Ди-Етты. В руках она держала небольшой мешочек, содержимое которого она высыпала в кипяток. Сар-Дели сказала мне, что в мешочке была соль. Я до сих пор в этом сомневаюсь, но спектакль продолжался. Девушки кружились и пели, жрица размешивала в кипятке соль. Вдруг на появившемся под шумок жертвеннике запылал огонь, и одна из девушек, сохранившая в своих руках голубя, кинула его на жертвенник.

Это совпало с выливанием жрицей кипятка в сосуды с огурцами, после чего жрица запела, и довольно фальшиво, о могуществе Ди-Етты. Девушки сделали вид, что теперь перед ними не жрица, а сама Ди-Етта, и с еще большим энтузиазмом стали скакать вокруг нее, снова запутывая платками и цветами, а, в конце концов, уволокли ее в храм. Туда же были отправлены и несуразные сосуды с огурцами. Публика начала закусывать принесенными из дома припасами, обсуждая жрицу Про-Хей-Ди. Мы собрались уже отправляться в римский дом господина Про-Фуки-Пу, но тут он подошел к нам собственной персоной, поинтересовался моим мнением по поводу произошедшего и спросил, все ли я понял.

Конечно, я все понял — господин Про-Фуки-Пу подверг себя большой опасности, устроив мое присутствие на этом празднике инкогнито! Он хочет сам единолично овладеть секретом приготовления чая! И устроить государственный переворот! Но от этой мысли мне пришлось отказаться, она показалась мне слишком страшной, ведь господин Про-Фуки-Пу так простодушен. Хотя, с другой стороны, такой способ приготовления холодных и хрустящих огурцов, который я только что наблюдал, показался мне очень сомнительным.

Я сердечно поблагодарил господина Про-Фуки-Пу за доставленное удовольствие, но попросил, если возможно, познакомить меня с госпожой Про-Хей-Ди. И, какова же была моя радость, когда я узнал, что госпожа Про-Хей-Ди в числе прочей знати приглашена в Двою на пир в честь праздника Ди-Етты. А сейчас господин Про-Фуки-Пу пригласил меня закусить у него в городском доме. Только многолетний опыт и накопленная мудрость подсказывали мне, что никогда не надо торопить события и высказывать свои сомнения по поводу достоверности происходящего. Ведь меня очень потрясло, что для приготовления огурцов был использован кипяток, как для приготовления чая! Может быть, коварные римляне, оберегая свой секрет, таким образом хотели показать мне, что разгадали мою тайну! И к тому же я не видел начала церемонии. Может быть, все было сделано до моего приезда? А господин Про-Фуки-Пу приставлен шпионить…»

Еще несколько страниц подобных соображений проницательного китайца Делия переписывать в альбом не стала, а сразу перешла к описания главного события на пиру в Двое. Продиктовал его Генри, лучше разбиравший почерк доктора Дэммера, но придав рассказу свой неповторимый колорит.

— Гости валялись, прости, дорогая, возлежали в живописных и разнообразных позах, слуги не успевали разбавлять водой вино в кратерах и порой подавали неразбавленное. Приглашенные музыканты дудели что-то несообразное, папаша Проффи набрался так, что уже не пытался произносить здравиц и рекламировать собственную кухню. Китайские усы мудреца, заплетенные одной из танцовщиц в крошечные косички, приняли разухабистый вид, и в этот момент, в сопровождении своих девушек, прибыла ради такого исключительного случая сама верховная жрица храмы Диеты — очаровательная госпожа Прохиндейка, прости, дорогая, Прохейдиона. Слуги несли за ней несколько сортов огурцов, приготовленных по-разному. Это были и совсем крошечные огурчики, и крупные огурцы, обложенные мелко нарезанными мелкими, и просто крупные огурцы, средние — покоричневей, а крайние — ярко-зеленые. Китаец онемел от неожиданности, он и не мог предположить такого среди о-гур-цов разнообразия. Высвободившись из рук добровольной цирюльницы, китаец приволок прохиндейку с огурцами и прислугой на освободившееся место. Тетка плюхнулась к нему на колени и…

— Дорогой, ну так совсем нельзя, — возмутилась Делия. — Надо сказать: китайский мудрец предложил госпоже Прохейдионе место рядом с собой. Госпожа Прохейдиона благосклонно согласилась…

— Да, да! И приперла с собой всех весталок и банки с огурцами…

— Какие еще весталки с банками?…

— Девушки с сосудами, — невозмутимо продолжил Генри, — разместились поодаль. Китаец, сказав для начала пару комплементов о ней и ее подругах, от которых у жрицы загорелись глаза, и, велев слуге подать вина, вплотную начал обхаживать матрону. «О, луноподобная служительница Диеты, неподражаемая фея ночных бабочек, не могу и поверить, что мне выпало счастье запросто разговаривать с небожительницей!» Неплохо, дорогая, — заметил Генри. — «Я понял, что только империя, населенная подобными красавицами, и, где важнейшие государственные тайны доверяются не грубым воинам, забывшим шелест ручья и щебетанье птиц, а небесным созданиям, может быть равна солнцу…»

— Генри! Мне кажется, ты, как всегда увлекся и сочиняешь то, чего нет в рукописи. Не поверю, чтобы мистер Дэммер был способен на такую поэзию, — скромно произнесла Делия.

— Это — китайская поэзия, и я просто редактирую. — Сэр Генри поцеловал в ушко жену. — И, по-моему, неплохо: «Матрона согласилась с китайцем и предложила выпить на брудершафт».

— Генри, ну, уж это совсем невозможно, они и так там все разговаривали на «ты», посмотри повнимательнее! — Делия не могла сдержать смех.

— Ну, тогда… — Сэр Генри задумался лишь на секунду. — «Матрона согласилась с китайцем и преподнесла ему в дар все свои огурцы с тем, чтобы он отвез их своему императору. Но китаец подумал, что уж лучше он отвезет императору самое служительницу Диеты, и, уж, если они здесь всякими хитростями скрыли от него истинный способ приготовления, то уж там, в Китае, жрице не удастся утаить свой секрет. А потом!… От предвкушения будущих благ в награду за имперскую тайну у нашего мудреца закружилась голова!

И в этот момент слуги внесли совершенно новое блюдо, изобретенное Кусипием Креселом в честь своей невесты.

— Сардельки! — объявил распорядитель пира.

От китайца не скрылись счастливые и лукавые улыбки, коими обменялись Сорделия с Кусипием. Папаша Сорделии первым отведал этих горячих, пухлых как сама Сорделия, подкопчененьких, исходящих соком колбасок. То ли он уже достаточно набрался фалернского, то ли подействовали острые приправы, то ли действительно, сенатор больше не хотел тянуть со свадьбой, но он со слезой на глазу сказал, что никогда еще ни едал ничего подобного и, что на завтра назначается свадьба его дочери. Счастливая Сорделия подхватила нежными пальчиками длинную горячую гирлянду…

— Как на нашей чаше, дорогая, — не удержался от такого замечания Генри, — и стала оделять гостей. Но китайцу было не до банальных кулинарных изысков и чужих свадеб. Подвыпившие гости начали чествовать помолвленных, а китаец настойчиво и успешно уговаривал свою новую приятельницу бежать с ним в Китай. Он описывал почести, несравнимые со здешними цветочными гирляндами и унылым полуподвальным помещением под названием «храм Диеты». Он сулил ей все богатства Поднебесной и, осторожно отвинтив ручку своего неприглядного на вид посоха, показал наполнявший его золотой песок. Госпожа Прохейдиона даже присвистнула от неожиданности, но этот неуместный звук, по счастью, остался неслышен за здравицами и пением. И, тихонечко-тихонечко, совершенно по-английски, китаец и жрица выскользнули из пиршественного зала и скрылись, воспользовавшись услугами чьих-то лошадей.

— Генри, ведь ты же можешь прилично излагать, — погладила по щеке любимого нежная Делия, — но зачем-же «по-английски»? Ну, какие там могли быть англичане, сказал бы хоть «по-китайски».

— По-китайски, дорогая, — расширив глаза, ответил Генри: — По-китайски совсем по-другому, и тут никак не подходит.

Дальше китаец опять многословно превозносил свои ум и хитрость, а также верность императору, состоявшую в невыдаче иноземцам главной китайской тайны, и в том, как ловко он сумел обольстить главную хранительницу римского огуречного секрета. Заносить эти сведения в альбом Делия не стала, но аккуратно переписала для науки.

А вот для похождений китайца и Прохейдионы в Персии место на страницах альбома нашлось. Потому что, прибыв в Персию к любезному Беру-Могу аль Мурси, хитрый китаец утаил от него все происшедшее, но скрыть свою спутницу не смог. А эта авантюрная дама сумела так вскружить голову персу, что тот спрятал ее в своем серале, а отчаявшемуся Тцай-Е-Чуть-Жи отдал в качестве последнего «прости» длинную надушенную записочку от его непостоянной спутницы. Написана она была, естественно, на латыни, которую китаец, тоже естественно, прочитать не смог, но перс объяснил ему, что это рецепт приготовления огурцов. Добросовестный китаец приложил и этот рецепт к своей рукописи-отчету. Но, мало этого, заботливый и чувствовавший свою вину перс раздобыл за изрядные деньги несколько огурцов и посоветовал китайцу попробовать засолить огурцы самому, руководствуясь познаниями, полученными на диетическом чествовании.

К огромному счастью Тцай-Е у него все получилось. Конечно, не так виртуозно и артистично, как у римских поваров, но, тем не менее, он остался горд собою: он выполнил данное ему секретное поручение и, что самое главное, не разгласил секрета приготовления чая. Кроме принесенных извинений и подарков за утаенную Прохейдиону, перс заверил Тцай-Е, что никогда и никому в Риме не расскажет, как же все-таки заваривать, простите, готовить чай, и китаец продолжил путь на родину со спокойным сердцем.

Профессор Шмерлотт и доктор Дэммер немного поспорили, уместно ли будет в научной публикации пальмовой рукописи помещать кулинарные рецепты, но миссис Генри Уинсберлдонхилс, как хорошая хозяйка, записала их в свой бархатный альбом. Вот они:

Рецепт первый

Взять маленьких огурчиков, обмыть их хорошенько в холодной воде, опустить в крутой соленый кипяток с небольшой примесью селитры и квасцов, дать постоять около суток, потом, откинув на решето, дать стечь и высохнуть.

Прокипятить уксус с примесью перцу, соли, лаврового листа, опустить туда маленькие огурчики, дать слегка покипеть, оставить, разлить в сосуды, когда остынут завязать сосуды пергаментом или пузырем и держать в прохладном месте.

Рецепт второй

Собранные с гряд огурцы намочить в холодной воде и в тот же день солить. Взять небольшой дубовый бочонок, хорошо выварить его укропом, посыпать на дно немного соли, положить дубовых, вишенных или смородиновых листьев, укропу, струганных кореньев, хрена, можно также положить кусочки чесноку, потом класть ряд огурцов, каждый ряд перекладывая листьями и прочим, сверху тоже положить слой листьев, залить соленою водой, в пропорции на одно ведро четыре-пять горстей соли и ложку селитры, бочонок закупорить, засмолить или же покрыть деревянным кружком и положить на него небольшой камень. Хорошо держать огурцы в холодном месте и расходуя, снова каждый раз закрывать их сверху листьями, а, если появится плесень, то немедленно снимать ее.

Чтобы огурцы имели ярко зеленый цвет, надо залить их горячей соленой водой, прокипяченной с солью, квасцами и уксусом, в пропорции на одно ведро четыре-пять горстей соли, пол-ложки квасцов и чаша уксуса или вина.

Был еще и рецепт засолки больших огурцов, обложенных маленькими, но он оказался так испорчен, затерт и объеден, что расшифровать его не нашлось никакой возможности.

Глава шестнадцатая

в которой появляется персонаж из прошлого

Перевод медленно, но верно двигался к концу, не менее любопытен был и путь нашего китайского знакомца на родину, но однажды, во время сезона дождей в дверь сэра Генри постучался совершенно замученный и оборванный путник. Говорил он по-индийски, поэтому понять его не могли ни доктор, ни профессор, ни, тем более, Делия, а сэр Генри в это время случился на службе. Изыскатели хотели было позвать слуг, чтобы объясниться с неожиданным гостем, но по его умоляющим жестам все же поняли, что дело у него срочное и очень секретное, и сообщить о нем он может только саибу Генри.

Сердобольная Делия приказала накормить путника и устроила его отдохнуть до возвращения мужа.

Вечером, с приходом сэра Генри прояснилось многое. Путник, а выглядел он почти мальчиком, был прислан с большими трудностями и предосторожностями из тибетского монастыря знакомым Генри — помощником хранителя библиотеки. Сам хранитель после того, как вынес частями бесценную рукопись, и от нее остались всего несколько страниц и деревянные обложки, вдруг осознал, какое страшное совершил он преступление. Ведь тибетским монахам строго-настрого запрещается всякое активное действие. А тут — почти святотатство — кража книги из сокровищницы библиотеки.

За главным хранителем водился еще один грех: он тайком вел дневники, что по тамошним понятиям также является колоссальным проступком. К тому же он привел с собой мальчика, с которым не расставался и не давал ему принять монашеские обеты, хотя и готовил парнишку на свое место. А иметь привязанности монаху тоже строжайше запрещено. И вот, осознав, что он такое натворил, и, не сказав никому ни слова, хранитель заперся в своей келье и почти перестал общаться с внешним миром, только забирал раз в неделю еду и воду, оставляемые ему коллегами под дверью. На монастырском совете порешили его не трогать и увещеваниями не докучать, а просто подождать в надежде, что старик выйдет сам.

Молодой послушник, его ученик со странным именем Огюст, — услышав имя, профессор Шмерлотт болезненно простонал, — пытался разговорить своего наставника, но все было тщетно. Его оторвали от двери учителя и стали настойчиво готовить к принятию обетов для назначения хранителем библиотеки: лучше него никто ведь не ориентировался в огромном хранилище бесценных свитков, списков, табличек, рукописей и книг. В помощь ему назначили молодых монахов для проведения инвентаризации сокровищ. Занимаясь этим, он обнаружил, что одна, самая любимая его наставником, книга, практически исчезла.

То, что оставалось от некогда толстенного тома между сандаловыми обложками, не превышало размера небольшой брошюры. Хорошо еще, что обнаружил это только он, иначе, если бы выяснилось, что из Тибетского монастыря что-то пропало, могли произойти какие-то невероятные катастрофы, а с хранителем и молодым послушником случилось бы нечто совсем страшное. С момента уединения хранителя скоро наступит год, и в этот день Огюст должен будет принять полный набор монашеских обетов и вступить в должность, предъявив начальству все имеющиеся в наличии книги, поэтому рукопись должна быть возвращена немедленно. И никто не должен знать об этом. Потому то и был отправлен гонец-пришелец в дальний и тяжелый путь.

Посланец говорил горячо, глаза его блестели, он так умоляюще складывал руки на груди и все время старался поцеловать ноги саиба Генри, что все присутствующие впали в какое-то оцепенение.

Первым очнулся профессор:

— Господа, я привык, что меня считают фантастом и мечтателем. Но, как показала жизнь, все мои даже самые невероятные предположения оправдываются.

С этим никто спорить не стал, и профессор продолжил:

— Мне кажется, господа, сейчас я скажу вам нечто совершенно невозможное. Я думаю, что человек, о котором идет речь… — Профессор боялся произнести имя. — Человек, готовящийся стать хранителем библиотеки и принять монашеские обеты, этот человек — мой сын!

— Невероятно!… — в один голос выдохнули Делия и Генри, подтвердив тем самым предположение Шмерлотта.

— Уважаемый профессор, — заметил невозмутимый доктор Дэммер. — Ваша гипотеза и в самом деле очень любопытна, но маловероятна. На чем, собственно, основывается ваше смелое утверждение?

— Честно признаться, я и сам боюсь окончательно поверить в его истинность. Видите ли, мой дорогой зять, еще не будучи таковым, писал мне, простите, — профессор любил точность, — моей дочери, что познакомился на Тибете с неким помощником главного хранителя монастырской библиотеки, англичанином по происхождению.

— Но ведь это же ни о чем не говорит. Англичан на свете достаточно большое количество, — возразил доктор Дэммер. — К тому же, мне, разумеется, не хочется вас расстраивать, но мальчик мог все это и придумать, чтобы вызвать жалость у незнакомца.

— Но имя! На этом свете не так много, согласитесь, английских мальчиков с французским именем Огюст. Нет, что бы вы мне ни говорили, мы должны все вместе срочно отправляться на Тибет. Я согласен даже возвратить книгу, но упускать возможность найти собственного сына я не намерен!

Шмерлотт был непреклонен.

Глава семнадцатая

в которой все, кроме Делии, отправляются дальше, а Делия снова читает письмо

Через несколько месяцев после отъезда трех мужчин в Гималаи, Делия получила письмо от сэра Генри. Следует сказать, что в эту трудную экспедицию Делия не отправилась вместе со всеми не только ввиду того, что подобная прогулка слишком трудна для женщины, но главным образом потому, тут мы откроем еще одну тайну, что Делия ждала появления на свет маленького совершенно нового сэра или леди Уимсберлдонсхилс!

«Делию приветствует Генри! — так, на римский манер начиналось письмо сэра Генри. — Твой дорогой папенька оказался совершенно прав! Этот чудак из тибетского монастыря — и в самом деле твой исчезнувший братец! Он встретился с нами на рассвете в глубокой, нет, дорогая, не долине, а глубокой тайне и принес всего лишь на одну ночь остатки этой злополучной огуречной рукописи. С его помощью, а он знает несметное количество языков, мистер Дэммер благополучно перевел восхваления китайцем самого себя и прекрасной Китайской империи. Этот китайский авантюрист был уверен, что употребление огурцов и рассола приведет Китай к еще большему процветанию и позволит покорить все остальные маломощные государствишки, если уж у них самой великой считается несуразная ленивая и обжирающаяся Римская империя. И, дескать, покорены эти все прочие державы будут потому, что он — великий и наимудрейший мудрец — не открыл им секрета чайной заварки. Но каким образом книга попала на Тибет, а не к китайскому императору, мы наверняка скоро не узнаем.

Ах, дорогая, как же хочется после всей этой исторической дури просто посидеть с тобой у камина с чашечкой старого доброго английского чая, такого же отрадного и блистающего, как твои карие, самые прекрасные в Поднебесной глаза. А что там поделывает наш будущий наследник? Успею ли я к появлению его на свет, или вы будете уже вдвоем встречать героев? Да, совсем забыл сказать, мы ведь приедем вместе с твоим братцем! Он вернул на место бананово-огуречную рукопись вместе с письмами к твоей римской тезке и рецептами удалой миссис Прохейдионы. Потом выломал дверь кельи наставника и втолковал тому, что книга на месте, и учителю ничго не грозит. От радости хранитель объелся просяной похлебкой и даже попросил добавки, которую братец ему принес, но взамен на крамольный дневник. Сказав затем наставнику «прости и прощай», Огюст присоединился к нам в последнюю минуту. В приступе благочестия Огюст пытался уничтожить этот дневник к великому ужасу доктора Дэммера, вырвавшего у него бесценную рукопись и пообещавшего сохранить ее в великой тайне, не читая. По счастью, Огюст не успел принять монашеских обетов, и громы-молнии его собратьев останутся напрасными. Твой папаша пророчит ему блестящую карьеру лингвиста-востоковеда, а доктор Дэммер от зависти обгрыз все свои с таким трудом выращенные усы аля-Тцей-Е-Чуть-Жи. Дорогая, я уложил на бумагу эту кучу болтовни, стараясь упрятать за ней все слова о том, как я люблю тебя и мечтаю скорее обнять. Отец хотел приписать тебе здесь свои приветы и отцовские наставления, но курьер не ждет, а ты, я уверен, не сомневаешься в его отцовских чувствах, хотя они распространяются теперь еще и на твоего братца. Он — нормальный парень, но очень деликатен и неуверен в себе. Он, конечно, тоже тебе кланяется, как и доктор Дэммер. До скорой встречи, твой Генри».

Глава восемнадцатая

в которой появляется еще один участник этой истории, не знающий ни по-китайски, ни по-латыни, тем не менее, вполне симпатичный

Удачных победоносных исследователей Делия встречала не одна, а вдвоем с совсем маленьким и совершенно новым, как было сказано выше, сэром Генри Уимберлдонсхилсом! Делия побоялась сама дать малышу имя, и поэтому присвоила ему отцовское.

Она рассудила так: раз сэр Генри Уимберлдонсхилс-старший такой славный, значит, и маленький будет не хуже, и одним славным сэром Генри станет на свете больше!

Глава девятнадцатая

в которой действие перемещается на Индо-Кудыйский архипелаг, а неутомимая читательница получает письмо, никогда не догадаетесь, от кого

Описания счастливый чувств, царящих при встрече потерянных или вновь случившихся родственников широко известны из газет. Поэтому последуем лучше в Англию за двумя мистерами Шмерлоттами и доктором Дэммером. Правда, по дороге путешественники попали снова в огромный шторм, но все закончилось ко всеобщему удовольствию, правда, запас воды им пришлось пополнять в необыкновенном месте.

Пережив бурю, капитан, дабы уточнить местонахождение корабля, сверился со всеми новыми, великолепной работы приборами в лакированных и обтянутых внутри лиловым бархатом футлярах, поколдовал с помощником над картами, и проверив расчеты для надежности по старому, немного погнутому ватерпасу и ржавой астролябии, решил бросить якорь у одного из островов экзотического Индо-Кудыйского архипелага. Помощник особого энтузиазма не выразил, так как известно, что места эти совершенно дикие и, можно сказать, первобытные. Зная, что на корабле находится со своими спутниками великий ученый профессор Шмерлотт, капитан предложил им принять участие в поездке на берег за питьевой водой, потому что после сильной качки побродить немного по твердой земле всегда для здоровья полезно. Профессор и доктор Дэммер с удовольствием приняли предложение, тем более что Огюст — знаток всевозможных языков — мог оказаться незаменим в случае неожиданных переговоров с туземцами. На небольшой шлюпке несколько смельчаков-матросов, капитан с помощником и наши путешественники отправились на разведку к ближайшему острову. Результаты ее превзошли все ожидания.

Жаль, о, благосклонный читатель, что я не могу подобно мудрому Тцей-Е-Чуть-Жи воспеть китайскими эпитетами твою прозорливость! Ты уже, разумеется, догадался, что через несколько месяцев Делия получила письмо.

Вот оно:

«Дорогая Делия! Мне очень трудно представить тебя взрослой, в моей памяти ты осталась все той же милой трехлетней крошкой. Наверное, будет лучше, если ты узнаешь обо мне и о том, что со мной произошло, из моего письма, и тогда нам легче будет снова привыкать друг к другу.

В ту страшную ночь, о которой тебе, наверное, рассказывал твой отец, я не могла думать ни о прошлом, ни о будущем. Когда Огюст в испуге шагнул за борт, мне показалось, что я успею догнать его и отыскать в ужасных волнах. Я прыгнула вслед за ним, но зацепилась за что-то юбками. В те несколько мгновений, пока я висела вниз головой над бушующей бездной, я потеряла Огюста из виду. Упав же в океан, я поняла, что моя жизнь закончена. Но широкие юбки не дали мне утонуть и какое-то время, подобно спасательному кругу, держали меня на плаву. При вспышке молний я видела вас на шлюпке, и в эти, как мне казалось, последние минуты, я пыталась успокоить себя тем, что с отцом ты будешь в безопасности, но потом буря поглотила и вас из виду.

Меня куда-то несло течением вместе с моими раздувшимися, как шар, юбками, и вдруг я увидела совершенно пустую одинокую шлюпку. Наверное, она сорвалась с палубы нашего корабля. Иначе, как волей Провидения, я это объяснить не могу. Каким-то чудом мне удалось забраться в нее. Я оказалась будто бы в безопасности, хотя о какой безопасности можно говорить, находясь в открытом океане! Но от усталости и перенесенного ужаса я быстро забылась сном, а океан все нес и нес меня куда-то. На рассвете, и более жуткого рассвета мне не переходилось переживать никогда, я очнулась посреди бескрайней водной глади. Дул легкий ветерок, солнце светило так безмятежно и ласково, что теперь даже невозможно было вообразить себе всего кошмара прошлой ночи. Надеяться на спасение, тем не менее, было безумством, и я просто бездумно смотрела на прозрачные облачка или заставляла себя молиться, вспоминая вас всех. Потом стало очень жарко, мне страшно захотелось пить, и я потеряла сознание.

Очнулась я оттого, что надо мной склонился огромный, совершенно черный мавр. Я решила, что это просто кошмар, что я сплю, но это было реальностью. Выяснилось, что меня подобрал некий корабль, так же, как и наш, попавший в бурю и сбившийся с курса. Огромный мавр оказался слугой капитана, поручившего ему заботиться обо мне. Несмотря на ужасающую внешность и неразговорчивость он был терпеливым и доброжелательным. Однако выходить из каюты мне не разрешалось. Я не знала ни названия корабля, ни его маршрута, ни имени капитана, которого очень хотела поблагодарить. Но мавр объяснил мне, что капитан исключительно занят и только вечером сможет навестить меня и справиться о моем здоровье.

Вечером капитан действительно явился и сразу предъявил свои мужские права на меня. Я отчаянно сопротивлялась. Тогда, закурив омерзительный табак, капитан сказал, что я еще пожалею о своем неразумном решении, так как мы стоим на якоре у острова людоедов, и он отдаст меня им. Я стала молить его дать мне время подумать, но капитан жестоко отрезал, что просить о пощаде уже поздно. В каюту вошел знакомый мавр, и вдвоем они завернули меня в огромный ковер. Я чуть не задохнулась, пока они волокли меня в лодку. Я слышала их разговор: какая удача, что в открытом океане оказалась женщина и, что теперь капитан сможет рассчитаться с королем этого племени. Наконец ковер был развернут, и я осмотрелась. На первом плане представившейся мне картины в живописных позах стояли и сидели дикари, украшенные гирляндами цветов и перьями, в каких-то облегающих, прозрачных, причудливо вышитых одеждах. Неподалеку горел костер. Позади за узкой полоской берега катились волны океана, капитан и мавр крепко держали меня за руки. Убежать было невозможно.

Мавр и глава племени удивительно радушно говорили между собой на неизвестном мне языке, капитан кивал и улыбался. По жестам я поняла, что говорят они обо мне. По знаку вождя десятка два женщин подхватили меня и повели в какую-то, как мне показалось, бумажную хижину. Я попыталась вырваться, но они так нежно говорили мне что-то и все время целовали и ласкали меня. В хижине, убранной цветами и ветвями, они дали мне выпить какого-то неведомого сладковатого и тягучего напитка. Я ощутила теплоту и удивительную легкость, все происходящее сразу стало походить на сон, на прекрасную экзотическую сказку.

Женщины раздели меня, и принялись натирать меня чем-то липким и душистым. Они расчесали мои волосы, при помощи того же состава соорудили диковинную прическу и занялись раскрашиванием моего тела. Они что-то напевали, танцевали, видимо, это был какой-то обряд. Неужели все делается для того, чтобы меня съесть? Непохоже… — подумала я, но удивительно приятная истома катилась волнами по моему телу, и я чувствовала себя ребенком, который спит и видит волшебный сон.

Наконец меня вывели из хижины и подвели к вождю племени. Кроме замысловатых рисунков на мне ничего не было, но и все окружающие были одеты точно также. В этот миг я поняла, что раз уж судьба так распорядилась, то я должна сделаться такой же, как они. Островитяне были столь простодушны и столь искренне восхищались мною, что удалявшийся корабль совершенно не взволновал меня.

То, что женщины проделали со мной в хижине, было, как оказалось, обыкновенной подготовкой к свадебной церемонии островитян, после которой я стала женой короля этих островов. На следующий день действие загадочного напитка прошло, и я осознала весь ужас случившегося. Но оставалось только смириться и воспринимать все, как оно есть.

Острова эти так малы, окружены такими непроходимыми рифами, что за долгие годы я всего несколько раз видела на горизонте силуэты кораблей. Островитяне не были людоедами. Природа их удивительной земли фантастически щедра, и у них нет необходимости заниматься выращиванием каких бы то ни было культур, а рыбу там можно ловить просто голыми руками. Главное занятие островитян — творчество: постоянное нанесение на тела друг друга причудливых рисунков, но, поскольку после купания в океане рисунки пропадают, то приходится воспроизводить их вновь и вновь.

На островах живут только птицы, и никакие кровожадные животные не представляют для туземцев опасности. Хижины и подобие одежды для стариков они изготовляют из тапы — специально выделанной коры особых деревьев. На ее листах импровизированным пером из тростника я стала вести дневники, записывать удивительные песни и предания островитян и копировать особенно замечательные рисунки. Почему-то я не сомневалась, что когда-нибудь они будут найдены и поведают исследователям много удивительного и любопытного.

Мягкая и ласковая природа островов отразилась и на характере людей. Они наивны и беззащитны, как дети. Да они и есть дети этого удивительного райского царства вечной весны. Они очень заинтересовались моими занятиями и с большой охотой позировали для моих незатейливых портретов. Они настолько простодушны, что не испытывали ни малейшего мистического ужаса перед изображениями, а наоборот, подражая мне, с удовольствием стали рисовать на тапе, создавая более долговечные произведения, нежели на спинах и щеках современников. Я искренне к ним привязалась и полюбила их.

Конечно, и злодея-капитана, и меня-неудачницу дикари приняли за сверхестественных существ. Это нашло отражение в их песнях. Оказывается, впервые они нашли этого капитана много лет назад на берегу связанным, освободили и обласкали его. Потом за ним приплыл корабль, и капитан пообещал на радостях привести в жены вождю свою дочь. Думаю, что, видимо, команда его корабля взбунтовалась и постаралась избавиться от него, а потом, побоявшись ответственности или, поняв, что без него они не смогу вычислить курс, экипаж решил вернуть капитана на место. А он, дав вождю столь необдуманное обещание, все-таки искал возможности его исполнить. Суеверный, как все моряки, капитан боялся какого-нибудь зловредного колдовства, которое туземцы могли бы наслать на него в том случае, если он не выполнит обещания, данного своему гостеприимному избавителю.

В ставший для меня счастливым день, когда островитяне обнаружили, что к нам снова приближается лодка с появившегося на горизонте корабля, они по наивности приняли его за тот, что привез меня. Они прибежали ко мне с радостной вестью о новом прибытии сюда моего отца, ведь капитан, этот жестокий и коварный человек, выдал тогда меня за свою дочь. Не подозревая ничего и улыбаясь простоте моих соплеменников, я вместе с ними отправилась встречать гостей.

Я не сомневалась, что это совсем другие люди, и не боялась, что могу быть узнанной в таком экзотическом виде с раскрашенным телом и лицом. Тем более что от природы я черноволоса и к тому же сильно загорела. За долгие годы я совершенно выучила незамысловатый, похожий на птичье щебетание, язык местных жителей, и, в общем-то, не отличалась от них ничем.

Наконец, пришельцы высадились на берег. Мне показалось, что я опять вижу сон, потому что один из них был не кто иной, как мой английский супруг, мистер Джеймс Шмерлотт, который за прошедшие с момента нашей разлуки годы совсем не изменился, а как будто бы даже помолодел.

Вспоминая этот волшебный день, я очень волнуюсь и не могу поэтому передать словами всех чувств, охвативших меня тогда. Присмотревшись к прибывшим повнимательнее, я поняла, что Небо вернуло мне и мужа, и сына! Но я не подала виду, что узнала их. Я ведь сразу же ощутила в их присутствии нелепость своего «наряда» и начала мучительно придумывать, как же мне выйти из положения. Совершенно невероятно, но мой сын первым заговорил с вождем. Он перепробовал для этого разные языки, пока не произнес что-то похожее на здешнее приветствие. Туземцы не очень удивились, потому что, согласно своим верованиям, предполагали во всех, явившихся из внешнего мира, сверхъестественные способности. Собственно, для того, чтобы попасть на этот остров и надо отчасти располагать таковыми.

Пришельцев приняли со всем возможным гостеприимством, я тоже все время была рядом с гостями, но ничем не выдавала себя. Когда дошла очередь до традиционного напитка, от которого и хозяева, и гости впали в то удивительное и странное состояние, какое доводилось переживать и мне, я не стала его пить и решила воспользоваться его действием на Джеймса.

Быстро смеркалось, девушки и женщины танцевали в медлительном хороводе, молодежь потихонечку группами уходила купаться, и я, осмелев, знаками позвала Джеймса за собой. Через густые тропические заросли мы вышли к одной удаленной лагуне. Чудесный островной климат не позволил мне настолько же состариться, как если бы я жила в Европе, думала я. К тому же было уже достаточно темно, и я приступила к выполнению своего дерзкого плана.

Под действием островного напитка и экзотической обстановки Джеймс послушно спустился со мной в воду. Я показала ему рукой на звезду, и Джемс с восторгом принялся рассматривать яркие веселые созвездия. А я, отплыв подальше, старательно смыла с себя все рисунки и, попросив помощи у Неба, позвала Джеймса по-французски так, как это делала когда-то давно в той своей жизни.

— Джеймс, дорогой! — произнесла я, и сама испугалась и своего голоса, и звуков родного забытого языка.

Не знаю, что подумал Джемс, но он совершенно спокойно ответил мне:

— Да, да, я здесь, я сейчас, дорогая! — и поплыл ко мне.

А вода была прозрачная и совсем мелкая, всего лишь по пояс, и я шла ему навстречу, как если бы мы были снова совсем молодые где-нибудь на ночном побережье Италии. И в воде отражались не далекие звезды, а огни маленькой итальянской деревеньки…»

Да, да, любознательный читатель, эти и дальнейшие страницы письма не вошли в книгу нашей знаменитой современницы, исследовательницы Кордель Блэк, в первом своем замужестве миссис Джеймс Шмерлотт. Не желая прикрываться известной фамилией Шмерлотта, его деликатная супруга опубликовала свои «Записка жены вождя» под псевдонимом. Конечно, вы читали эту необыкновенную книгу, и я предполагаю, что мой благосклонный читатель, взглянув на свою книжную полку, немедленно обнаружит ее между «Одиссеей» и сочинениями господина Дэфо.

Глава двадцатая

в которой все кончается хорошо. А заваривать чай вы и сами умеете. Что же касается того, как солить огурцы, то, если забыли, можете перечитать главу пятнадцатую

Солите огурцы снова и снова, используя прилагаемые инструкции! Приятного аппетита! Остерегайтесь подделок

Профессор Шмерлотт опубликовал перевод текста древнего китайского автора, он известен сегодня любому китаеведу. Книга миссис Шмерлотт переведена на всевозможные языки и вошла в десятку бестселлеров мира. Сын профессора Шмерлотта, добавив к своим монастырским знаниям европейское образование, трудится над древними манускриптами в библиотеке Британского музея, он женился на подруге своей сестры, той самой, которая подарила Делии бархатный альбом со слоном. Леди и сэр Уинсберлдонхилсы через несколько лет вернулись со всеми детьми из Индии и поселились в Уимберлдонсхолле. А доктор Дэммер тайно ото всех пытается перевести дневник хранителя Тибетской библиотеки. Но очень похоже, что Огюст в спешке прихватил не дневник хранителя, а приходно-расходную книгу. Однако доктор Дэммер уверен, что длинные столбцы цифр есть не что иное, как оригинальный шифр. И пройдет не так много времени, как доктор Дэммер разгадает его загадку.

Что же касается тайны двух великих империй, то не кажется ли вам, что любая страна, в народе которой укоренится обычай солить огурцы и заваривать чай, станет исторической преемницей обеих?

1996—1999

Приложение ко второй книге

Переведенный автором неопубликованный рассказ о Шерлоке Холмсе, случайно обнаруженный профессором Шмерлоттом в собственном архиве его деда — однополчанина доктора Ватсона

Кот леди Мерикетхиллз

Мы едем за город

В тот день я спустился к завтраку позже обычного. Последние дни стояла отвратительная дождливая погода, и ночами отчаянно болели мои старые раны. Я опять забылся только на рассвете и поэтому проспал дольше обычного.

В раскрытые окна нашей уютной гостиной ослепительно сияло голубое небо, и слышалось восторженное чирикание воробьев.

— Чудесный денек, не правда ли, дорогой Ватсон? — Мой друг уже заканчивал свой кофе.

— Оказаться бы сейчас где-нибудь за городом, полюбоваться молодой зеленью, — мечтательно вздохнул я.

— Элементарно, Ватсон! — воскликнул Шерлок Холмс. — Если вы поторопитесь со своим омлетом, то мы вполне успеваем на одиннадцатичасовой поезд и к обеду окажемся в Кетшире.

— Почему именно там? — изумился я, пораженный готовностью моего друга сейчас же отправиться за город.

— Это ближайшая станция от поместья Мерикетхолл. Утренней почтой я получил письмо от некоего мистера Смита из этого самого Мерикетхолла. Судя по фамилии, он, видимо, секретарь или управляющий тамошнего владельца. В Мерикетхолле происходят странные события, и Смит очень просит меня разобраться.

Я торопливо набивал рот едой, а Холмс продолжал:

— Мистер Смит ожидает нас завтра и пошлет экипаж к поезду. Но грех не воспользоваться сегодняшней погодой. Тем более что к письму приложен чек на пятьдесят фунтов.

Разговорчивый арендатор

Кетшир оказался крохотной пустынной станцией. На привокзальной площади, густо поросшей новой травой, одиноко обмахивалась хвостом запряженная в телегу с корзинами сытенькая пегая лошадка.

Мы направились к местному пабу, желая узнать, как добраться до Мерикетхолла. Тут из дверей паба вышел человек лет сорока пяти, по виду фермер. Он с простодушным любопытством уставился на нас.

Холмс дружелюбно улыбнулся фермеру и поинтересовался:

— Далеко ли до Мерикетхолла?

— Миль шесть будет, сэр, — ответил тот. — Вы, стало быть, к мистеру Смиту?

— Да, он пригласил нас.

— Отличный человек, сэр. Просто отец родной для всей округи, — принялся расхваливать мистера Смита наш новый знакомый. — А вы, стало быть, его друзья?

— Некоторым образом.

— Буду очень рад, джентльмены, доставить вас к мистеру Смиту, если вы согласитесь поехать на моей телеге.

Он показал пальцем на пегую лошадку.

— Славная у вас кобылка, сударь, — вежливо сказал мой друг.

— Мистер Смит помог мне купить ее. Золотой человек, — продолжал хвалебные речи фермер. — Редко бывает, сэр, когда доброта с богатством вместе уживаются. Не знай я мистера Смита, никогда бы не поверил, что бывает такое. Моя семья исстари живет в этих местах. Мы всегда были арендаторами лордов из Мерикетхолла. Не самые плохие хозяева, сэр, когда бы ни последний сэр Чарльз. Не мне, господа, плохо говорить о джентльмене, но он так увлекался охотой со своим родственником сэром Джоном Катуткетлеем, что разорил не только себя, но всех нас. После смерти сэра Чарльза его единственная дочка пошла бы по миру, не подоспей вовремя мистер Смит.

— Выходит, что сэр Чарльз из Мерикетхолла умер? — удивился я.

— Двадцать лет назад, сэр, двадцать лет. Он все сватал свою Дженифер за Катуткетлея, поместья-то ведь в двенадцати милях друг от друга. Объединиться — милое дело. Но, то ли сам сэр Чарльз был не очень высокого мнения о соседе, то ли не хотел расставаться с дочкой, а, может, и Катуткетлей не торопился жениться, свадьба так и не состоялась. В очередной раз, отмечая помолвку, лорды опустошили все спиртные запасы сэра Чарльза. Прислуга утверждала, что нет ни капли, но они не верили, и, спустившись в винный погреб Мерикетхолла, разыскали какой-то заплесневелый бочонок. После дегустации находки сэр Чарльз в ту же ночь отправился к праотцам, а лорд Катуткетлей, пролежав несколько дней без памяти, выкарабкался.

— Он больше не искал руки дочери своего друга? — поинтересовался я.

— А хоть бы и искал, сэр, — усмехнулся наш новый разговорчивый приятель. — Она уже вышла за мистера Смита, сэр. Да и сам лорд Катуткетлей очень переменился. Он забросил охоту и увлекся колдовством.

— Колдовством?

— Да, сэр, как ни прискорбно. Завел в своем замке на башне целый алхимический кабинет. У него настоящий замок, сэр, с башней. Все чего-то жег и расплавлял. Смотрел ночами в позорную трубу. Стал водиться с цыганами. Вот уж совсем не подходящая компания для джентльмена, сэр. Они теперь каждый год табором стоят на его землях. Цыганки, сэр, известное дело, сплошь колдуньи, а их мужики — жулики да воры. Хотя, сэр, я не очень справедлив, у них есть отличный кузнец — Михай, я и в этом году уже подковывал у него свою лошадку. Да и он, поди, тоже колдует.

— Значит, сударь, мистер Смит женился на хозяйке — леди из Мерикетхолла? — решил изменить направление беседы мой друг.

— Да, на бедняжке. Хоть она и леди, да кто ж из благородных возьмет ее без приданого да с такими долгами. В лучшем случае стала бы где учительницей…

— А лорд Катуткетлей?

— Скажете тоже, сэр, он сам по уши в долгах, а сейчас и вовсе со своим колдовством спятил. Мистер Смит — совсем другое дело. Он выплатил все долги Мерикетхолла, арендаторов освободил от арендной платы в первый год. Вот уже двадцать лет он — наш хозяин. Лучшего и пожелать невозможно! Передайте от меня, Майкла Брауна, поклон мистеру Смиту. Мы уже приехали, вон за деревьями его дом. Вы, уж, джентльмены, пожалуйста, дойдите пешком, не хочу заезжать на груженой телеге с главного входа.

Холмс щедро расплатился с Майклом Брауном, и мы пошли к дому по ухоженной вязовой аллее.

Хозяин Мерикетхолла

Дом старой постройки из грубого камня, щедро увитого диким виноградом, уже зазеленевшим после дождей на ласковом весеннем солнце, состоял из двух крыльев с претенциозным, по-старинному простодушным, парадным входом посередине. Над ним помещался вытесанный из камня герб, изображавший в верхней части лодку, а под ней — рыцаря в доспехах и стоящее на задних лапах животное, судя по всему, кошачьей породы. Ко входу вела каменная лестница, обрамленная каменной же балюстрадой. На балюстраде были развешаны ковры для просушки. Пожилой мужчина в одной рубахе и ярком шейном платке старательно выколачивал их палкой. На ступенях лестницы в живописных ленивых позах грелись на солнце несколько крупных ухоженных кошек.

Увидев нас, мужчина, бросив свое занятие, скрылся в дверях дома и вернулся уже в перчатках и расшитой ливрее. Он торжественно встал на самом верху лестницы и, с достоинством поздоровавшись, спросил, как о нас доложить. Мы представились, и он, также торжественно и горделиво повел нас внутрь для знакомства с хозяином. Кошки тоже заинтересовались, и осторожно, сохраняя дистанцию, самые любопытные животные, пошли следом за нами.

В большом величественном зале от древних рыцарских времен остался только массивный, потемневший от времени потолок и внушительных размеров, способный зажарить на вертеле приличного бычка, старинный камин, украшенный уже знакомым, но деревянным, инкрустированным и ярко раскрашенным гербом. Стены были отделаны современными светлыми обоями, а в нишах, хранивших когда-то военные доспехи и снаряжение, помещались современные же, преимущественно пастельных тонов, полотна знаменитых художников.

Настежь раскрытые стрельчатые окна с цветными витражами щедро наполняли зал солнцем. Некоторые из толстых светлых ковров уже познакомились с нами перед входом в дом, поэтому частично открытый старинный каменный пол надменно показывал свою вековую наготу. Посередине зала, как ему и полагается, помещался длинный стол, заботливо отреставрированный и покрытый кружевной скатертью таким образом, чтобы показать красоту и наивность старинной резьбы, изображавшей охотничьи трофеи, повторявшиеся и в украшении спинок тяжелых стульев. Все говорило о хорошем вкусе хозяев и не менее хорошем достатке.

Тут из раскрытой справа двери, судя по всему, в кабинет или библиотеку, протягивая нам какую-то бумагу, вышел сам хозяин — мистер Смит.

— Читайте скорее, джентльмены, текст уже исчезает. Я потом все объясню, — торопливо заговорил он. — Простите, добрый день, я очень рад вашему приезду, не ожидал именно сегодня, — продолжал он сбивчиво, пока мой друг изучал таинственное послание, которое на глазах превращалось в чистый лист бумаги.

— Опять все пропало, — грустно произнес мистер Смит. — Это уже третье такое письмо. Я совершенно растерян.

Из тех же дверей следом за мистером Смитом показался молодой человек лет двадцати пяти-двадцати шести с флаконом и ложкой в руках. Он вежливо поздоровался с нами и обратился к хозяину:

— Сэр, пожалуйста, не волнуйтесь, примите лучше свое лекарство.

Он принялся наливать в ложку из флакона что-то одурманивающе-душистое, заметно взволновавшее кошек.

— Да, да. — Мистер Смит послушно выпил из ложки. — Прошу вас, господа, в мой кабинет. Я постараюсь рассказать вам всё с самого начала. А мистер Керли, мой секретарь, приготовит для вас, джентльмены, какой-нибудь апперитив. Потом мы пообедаем. Хотя, я, наверное, неучтив, может быть, проводить вас в комнаты для гостей, а моими проблемами займемся после обеда?

— Лучше сразу приступим к делу, мистер Смит, — предложил Холмс. — Вечером мне предстоит вернуться в Лондон, к сожалению, завтра ждут дела, поэтому мы и приехали сегодня вопреки вашему приглашению.

— Жаль, что вы уезжаете, мистер Холмс. Вы же прочитали письмо. Там говорилось о сегодняшней ночи. Я, к своему стыду, очень ее боюсь.

— Доктор Ватсон — мой друг и ближайший помощник, вероятно, сможет остаться, если вы не возражаете?

Рассказ мистера Смита

— Уже двадцать лет я являюсь мужем леди Дженифер Мерикетхиллз и хозяином этого чудесного поместья. Но, джентльмены, я до сих пор не верю, что моя детская мечта сбылась.

Я происхожу из очень простой городской семьи. Мой дед был сапожником, но, видимо, помимо своего ремесла занимался еще чем-то и очень удачно, так, что мой отец после его кончины открыл собственную посредническую контору. Получив наследство, он поначалу не поскупился на мое образование и отдал меня в одно из самых престижных закрытых учебных заведений. Я не очень уверенно чувствовал себя среди отпрысков старинных фамилий, но усердно занимался и вскоре стал одним из первых учеников. Надо сказать, что мой родитель из экономии не забирал меня домой на каникулы, и однажды мой однокашник Уимберлдонсхилс предложил мне провести лето у него в имении.

Это время я не забуду до конца своих дней. Я жил в настоящем замке, у меня были собственные комната, слуга и лошадь. Мой школьный друг относился ко мне на равных. Его родители тоже не выказывали мне ни малейшего намека на мое сапожницкое происхождение. На именины моего маленького покровителя в замке устроили настоящий праздник. В ту чудесную летнюю ночь после праздника с фейерверком я долго не мог уснуть и по-детски наивно мечтал, что добьюсь богатства и буду жить в таком же замке.

Эта детская мечта долго оставалась мечтой. Через год мой родитель решил, что я уже выучился достаточно и, поскольку ему в контору потребовался младший клерк, он посадил меня на это место, чтобы не платить чужому человеку.

Двадцать с лишним лет я провел в темной и душной папашиной конторе, не получая ни жалования, ни выходных. Эти лучшие годы юности и молодости остались погребенными под кучей конторских книг и квитанций. Жили мы с отцом очень скудно и, хотя я догадывался о его состоянии, совершенно не подозревал его истинных размеров.

В один прекрасный день, да простит меня Господь, папаша наконец помер от удара. Какое-то дело, сулившее ему хорошую прибыль, провалилось, и он все твердил: «Я — банкрот, я разорен». Он очень редко позволял себе даже рюмку спиртного, а в ту ночь выпил две бутылки рома.

Я похоронил отца более чем скромно и отправился к нотариусу за завещанием, чтобы хоть как-то расплатиться с его последними кредиторами. К моему изумлению сумма долга, баснословная по моим меркам, оказалась ничтожна по сравнению с теми деньгами, единственным наследником которых оказался я. Я мог бы открыть приличный банк или даже завести собственный театр.

К тому времени мне было уже почти сорок лет, и я решил продать контору, купить имение, жить на проценты от капитала и, если удастся, на доходы от земли. Мой агент по недвижимости имел на примете несколько разорившихся усадеб, которые предполагалось выставить на торги. Мы с ним надумали съездить и, не привлекая ничьего внимания, осмотреть земли и постройки. По иронии, а может быть — по щедрости судьбы, первым местом оказался Мерикетхолл.

Мы побродили по окрестностям и пришли сюда, в заросший парк к этому дому, производившему тогда впечатление необыкновенного запустения. На разбитых каменных ступенях сидела очень юная черноволосая девушка и перебирала гнилые овощи.

— Хозяйка дома, — усмехнулся агент, — дожилась. Все с молотка пойдет.

Словно услышав его слова, девушка подняла хорошенькое измученное личико и посмотрела в нашу сторону. Но мы спрятались за деревьями, и она вряд ли увидела нас.

Я не смог заснуть всю ночь. На следующий день мы собирались осматривать еще один дом, но я, сославшись на неотложные дела и отменив встречу с агентом, вновь поехал в Мерикетхолл.

Наш добрый мистер Смит застенчиво смахнул прозрачную слезинку и предложил нам чего-нибудь выпить.

Продолжение истории мистера Смита

Он немного помолчал и продолжил.

— Все потом говорили, что на этот неравный и скоропалительный брак моя леди Дженифер согласилась из-за нужды. Но это совсем не так. Мы очень счастливы друг с другом. Правда, у нас всего одна дочь, а хотелось бы мальчика, чтобы он носил имя Мерикетхиллзов и пользовался их гербом.

— Даже так? — удивился мой друг.

— Конечно, — кивнул мистер Смит. — Существует красивая легенда, связанная с родом Мерикетхиллзов и их гербом.

Шерлок Холмс не стал перебивать нашего сентиментального рассказчика.

— В незапамятные времена предки Мерикетхиллзов и Катуткетлеев, римские легионеры, высадились на наших островах. Их спутниками вместо свирепых псов были добродушные на вид, но не менее разумные и преданные, огромные кошки — катуты, — одна из которых и изображена на гербе вместе с рыцарем-легионером. Лодка означает, что они прибыли по морю. С этих пор оба рода обязательно держали в своих домах котов и кошек. Конечно, наши звери совсем не такие, как их легендарные пращуры, но тоже симпатичные и милые существа. Взгляните сами.

Мы действительно так увлеклись рассказом мистера Смита, что не заметили, как многочисленные мохнатые и гладкошерстные геральдические символы расселись вокруг на ковре и в креслах.

— Моя жена верит, — рассказывал мистер Смит, — что все беды с ее отцом произошли из-за слишком большого количества охотничьих собак, распугавших мерикетхолльских кошек. Ведь в тот день, когда мы с ней познакомились, и она согласилась выйти за меня замуж, утром в дом забрела голодная полудикая кошка, которая и стала для леди Дженифер решающим доводом в пользу нашего брака.

Странные письма

— Так вот, господа, я опять отвлекся. Несколько дней назад все кошки словно взбесились. Может, это — действие весны, и уже две недели, как пропал Цезарь — самый любимый кот моей супруги. И в тот же день, когда пропал Цезарь, секретарь подал мне письмо из Индии, которое я не смог прочитать — его содержание сразу исчезло. В тот момент я стоял перед камином и в раздражении бросил в огонь никчемную бумагу. Она мгновенно вспыхнула, но я успел прочитать имя моей дочери и слова: «угрожать не будет».

— А разве ваша дочь в Индии? — спросил Холмс.

— Да, год назад она вышла замуж за сэра Питера Вердосвиля. На мой взгляд, он несколько несерьезен, однако, офицер колониальных войск и, что самое главное, лорд. Не смейтесь над моим снобизмом, в сочетании с детьми он не так уж опасен. — Мистер Смит добродушно улыбнулся. — Может быть, я с большим удовольствием видел бы своим зятем, например, мистера Керли, ведь я дал ему не самое плохое образование, но все-таки, нужно уважать традиции.

— И, уважая традиции, ваша супруга уехала вместе с молодыми в Индию? — спросил я.

— Я бы и сам попутешествовал по экзотическим странам. Я не видел в своей жизни ничего, кроме отцовской конторы, но в юности я отморозил в ней ноги, поэтому любые путешествия стали теперь для меня не возможны. В моем возрасте ноги сильно болят в непогоду.

Я сочувственно вздохнул, вспомнив свои бессонные ночи от болей в ноге и кивнул головой. Мистер Смит принял это за желание слушать дальше, но вошедший дворецкий, тот, кого мы застали за выбиванием ковров, пригласил нас к обеду.

Исчезающие тексты

Стол оказался сервирован на троих, и я удивился, почему мистер Керли не обедает вместе с нами.

— Традиции, — улыбнулся мистер Смит и продолжил рассказ.

— Через несколько дней пришло новое письмо. Едва развернув листок, Керли сразу же отдал его мне. Содержание письма было примерно следующим. Якобы мой зять, сер Вердонсвиль, является членом тайной организации «Освободители Наджибустана», готовящей некий государственный переворот посредством черной магии. Я мало верю во все это, но в письме утверждалось, что, если я не передам в ту же ночь представителю их организации, следящему за моим домом, пяти тысяч фунтов наличными, они похитят моих — дочь, жену, зятя, — и начальству станет известно о участии зятя в заговоре. Затем текст начал исчезать на моих глазах.

— Не думаете ли вы, что это — банальный шантаж? — просто спросил мой друг.

— Я и сам поначалу решил так. Зять — истинный роялист, я не верю в его участие в каким-то там заговоре, но ведь речь идет о похищении моих родных. И еще один случай подтвердил серьезность происходящего.

— Именно?

— Я храню в отдельной шкатулке все письма и открытки от моих девочек. Кроме вот этой, первой, я ношу ее всегда с собой.

Мистер Смит протянул Холмсу открытку с видом Тадж-Махала. Мой друг принялся внимательно ее изучать.

— Все открытки и письма в тот день оказались чистыми — надписи и даже почтовые штемпели бесследно исчезли. А к вечеру мы не досчитались двух кошек.

— А кто еще, кроме вас, живет в доме? — спросил Холмс, возвращая мистеру Смиту его открытку.

— Дворецкий Дирлоу, он же исполняет обязанности садовника, присматривает за лошадьми и прислуживает за столом в случае необходимости, его жена Бетси, надо сказать, что много поколений ее родственников традиционно служили в Мерикетхолле, а также ее племянник. Когда моя жена и дочь были со мной, мы дополнительно нанимали еще двух горничных, повара и лакея, но я один легко обхожусь четой Дирлоу.

— Так вы передали деньги таинственному представителю организации? — спросил Холмс.

— Видите-ли… — засмущался мистер Смит. — Никто не приходил, но деньги они каким-то образом взяли.

— Любопытно.

— Сначала я хотел сообщить в полицию, но ведь у меня не было доказательства — только чистый лист бумаги. Кто бы мне поверил про какие-то тайные заговоры в Индии. К тому же меня очень напугало исчезновение текстов на остальных письмах. Поэтому, может быть, неразумно, я приготовил пакет с указанной суммой и положил его на свой письменный стол. В конце концов — пять тысяч не так уж и много за жизнь моих родных. Керли даже ездил встречать на станцию к последнему поезду, но в Кетшире никто не вышел из вагона. После ужина мы с ним уселись в кресла и стали ждать. Дворецкий тоже караулил у входной двери.

Подкова

— Время тянулось мучительно долго, и я не заметил, как задремал под звуки проливного дождя. Я проснулся среди ночи, почувствовав холод. Мой секретарь мирно спал в своем кресле. Я решил снова растопить потухший камин и занялся этим, но разбудил Керли. Он помог мне, потом мы спустились вниз проведать дворецкого. Было около половины четвертого ночи, и он тоже преспокойно спал на диване у входной двери. Мы обошли весь дом, однако, кроме кошек никого не обнаружили. Я предложил своему секретарю отправляться в постель, а сам собирался дожидаться в кабинете утра. Но Керли наотрез отказался, не желая оставлять меня одного. Часам к четырем мы вернулись в кабинет, прихватив в буфетной холодных бифштексов, хлеба и вина. На столе денег не было, а вместо них лежала вот эта ржавая подкова.

Холмс повертел в руках подкову и спросил:

— А где все это время находилась жена дворецкого, кажется, ее зовут Бетси?

— Она спала. Она всегда ложится очень рано и так же рано встает, ведь она следит за курами. Я много раз предлагал ей не заниматься курятником, а покупать яйца в деревне, но она уж очень любит птицу.

— А что вообще представляет из себя ваша Бетси?

— Тихая, незаметная, сердобольная женщина. Она воспитывала племянника, сына своей многодетной сестры. Он родился с искривленными ногами, причем одна была короче другой. Замуж за моего дворецкого Бетси вышла не так давно. Дирлоу старше ее лет на пятнадцать. Племянник вырос, своих детей уже не появится, поэтому всю нежность Бетси отдает курам.

— Теперь я понял, мистер Смит, почему вы не посадили секретаря с собой за один стол, — улыбнулся Холмс. — Не передадите ли вы мне вон тот соус?

— С удовольствием. Через пару дней я получил очередное исчезающее письмо, но с требованием уже двадцати тысяч фунтов. Должен признаться, что такой суммы наличных я никогда не держу дома. В тот день у меня исключительно болели ноги. Я написал записку в банк и отправил Керли за деньгами в Лондон.

Цыганка

— Секретарь уехал за деньгами, дворецкий отправился в деревню за продуктами, в доме оставались только мы с Бетси. Она возилась на кухне, а я сидел у окна гостиной, как обычно, когда ноги не позволяют мне выйти на улицу.

Я что-то читал и иногда поглядывал в окно, прекрасно зная, что Керли вернется только к вечеру. И вдруг я увидел на аллее сада отвратительную цыганскую старуху. Она неприятно вихляла бедрами и курила трубку. Подойдя под самые окна и заметив в одном из них меня, старуха принялась строить омерзительные гримасы. Самое удивительно, что наши беспокойные кошки, завидев чужого, обычно начинают проявлять к нему интерес, но эту особу они словно не замечали. Я позвонил в колокольчик, чтобы попросить Бетси прогнать цыганку, нагло поднимавшуюся уже по лестницу.

Когда Бетси наконец пришла на зов, цыганка была уже в доме. Узнав о ней, Бетси сразу же поспешила вниз, выдворять незваную гостью, и я с трудом пошаркал за ней. Внизу цыганки не оказалось. Мы с Бетси проверили весь дом, но не нашли ничего. Мне даже стало неудобно перед ней, и я готов был поверить, что цыганка мне почудилась, если бы не разорванная связка дешевых бус, обнаруженная мной у входной двери. Только вот куда делась сама старуха? Второй выход есть только в правом крыле, и дверь туда постоянно заперта. Мы никогда не пользуемся той частью дома.

— Вы, надеюсь, сохранили эти бусы? — спросил Холмс.

— Да.

Мистер Смит достал из кармана что-то завернутое в платок. Холмс небрежно взглянул и на этот сувенир, затем, вытерев салфеткой губы, произнес:

— Благодарю вас, мистер Смит, за великолепный обед и очень прошу показать нам с доктором Ватсоном правое крыло дома. И еще, скажите, вы все-таки умудрились не отдать эти двадцать тысяч таинственному шантажисту?

Мы встали из-за стола.

— Видите ли, — улыбнулся мистер Смит. — Я не оставил деньги на столе, а запер их в сейф и преспокойно лег спать. Утром они были на месте. Видимо, магия помогает заговорщикам беспрепятственно попадать в дом, но не в состоянии без ключа открыть сейф новейшей системы.

Затем я написал письмо, которое вы, мистер Холмс, получили сегодня утром. Я ожидал вас только завтра, а вы очень удачно приехали сегодня и имели возможность воочию увидеть очередное письмо с требованием неполученных денег.

Правое крыло

— О, мистер Смит, да тут у вас прямо картинная галерея старинной живописи и прекрасная коллекция средневекового оружия, — заметил мой друг, разглядывая убранство правой половины дома.

— Отличные портреты. Я бы поместил их в гостиной, да и оружие тоже, но эта древность вызывает необъяснимое отвращение у моей дорогой супруги. Я с трудом уговорил ее сохранить старинный стол и не закрывать паркетом каменный пол в зале. Она не выносит ничего, что напоминает ей вкусы и пристрастия отца, нет даже сторожевой собаки.

Мы обошли помещения правого крыла дома, Холмс старательно заглядывал во все углы и обследовал даже неработавшие камины. Вдруг в одном из них он чем-то заинтересовался.

— Вы не помните, мистер Смит, — обратился Холмс к хозяину: — Когда здесь в последний раз топили камин?

— На моей памяти — никогда.

— Странно, зола совсем свежая, — заметил мой друг, разгребая ее стоявшими рядом каминными щипцами, потом достал из кармана пинцет и лупу и, вытащив из кучки какие-то обгорелые обрывки, принялся внимательно их рассматривать.

— Вы не помните, на цыганке было что-нибудь зеленое в красную клетку и синее в горох? — спросил он.

— Да, — согласился мистер Смит. — Я хорошо запомнил ее клетчатую шаль и синюю горохом юбку, а как вы догадались?

— Вот. — Холмс протянул ему предметы своего исследования. — Это остатки ее одежды, рисунок отчетливо виден.

— Неужели они сожгли ее в камине? Это же убийство, пусть цыганки, но все равно — преступление! — воскликнул мистер Смит.

— Мистер Смит, пока с нами нет вашего секретаря, скажите: он носит специальную обувь с подошвами разной высоты? А если надевает обычную, то хромает?

— Да, мистер Холмс, когда я женился на леди Дженифер, мистера Керли звали просто Джонни, ему было лет шесть-восемь, и он отчаянно хромал. У меня самого было безрадостное детство, поэтому я показал мальчика врачам, что-то удалось выправить, и в специальной обуви хромота практически не заметна, а почему вы спросили об этом?

Но Холмс уже не слушал мистера Смита, а на коленях ползал по пыльному полу с лупой в руках. Затем он резко поднялся и, как собака, взявшая след, по лабиринту комнат вывел нас к запертому на засов второму выходу из дома. С согласия хозяина он открыл засов и, пробормотав что-то про дождь, все так же с лупой наперевес, скрылся в кустах.

Вернув засов на место, мы с мистером Смитом проследовали назад по уже знакомым комнатам. Облегченно вздохнув, мистер Смит запер на замок дверь правого крыла, и мы вышли на воздух.

Бетси

Старинные дома, некогда неприступные бастионы средневековья, в наши дни превратились в обычные загородные виллы со всем простодушием деревенской жизни. Я подумал об этом, увидев развешанные на просушку ковры, котов, наслаждавшихся послеобеденным нежным солнцем, и Холмса, увлеченно беседующего с женщиной, кормящей цыплят в маленьком загончике чуть ли не на парадном крыльце.

— Бетси, — обратился мистер Смит к женщине: — Вижу, вы уже подружились с мистером Холмсом?

Он неожиданно смутил обоих: Холмс принялся изучать ближайшего кота, караулившего цыплят, а Бетси еще пронзительнее завела:

— Цыпа, цыпа, цып-цып-цып-цып…

Положение спас Керли, явившийся с послеобеденным лекарством для хозяина.

Мистер Смит снова послушно облизал ложечку и спросил:

— Мистер Холмс, но как мне сегодня быть? Мы же так и не решили: караулить всю ночь с деньгами на столе или, оставив их в сейфе, ложиться спать?

Холмс задумчиво вытащил часы и произнес:

— Мистер Смит, искренне сожалею, вынужден вас покинуть, чтобы успеть на семичасовой поезд. Я очень благодарен вам за интересный рассказ, прекрасный обед и за возможность лишний раз оказаться на природе. Буду еще более признателен, если вы одолжите экипаж нам с Ватсоном. Доктор Ватсон проводит меня на станцию, я постараюсь как можно скорее вернуться назад, а он поживет с вами и понаблюдает за дальнейшим развитием событий.

— Но что делать сегодня ночью? — недоумевал мистер Смит.

— Главное, при любых обстоятельствах сохранять спокойствие!

«Куклы»

— Дорогой Ватсон, — сказал мой друг, когда мы уже отъехали на приличное расстояние, и он выкурил пару-тройку трубок. — Как обычно в таких случаях я попрошу вас строго следовать моим инструкциям.

— Я весь к вашим услугам.

— Отлично. Постарайтесь остаться с мистером Смитом наедине и уговорите его сделать из бумаги и нескольких банкнот так называемые на воровском жаргоне «куклы». Пусть он приготовит из них пакет таким образом, чтобы все в доме были уверены: на столе лежат настоящие деньги. Затем вы вместе с мистером Смитом и его секретарем можете спокойно уснуть в кабинете. Но ни в коем случае не оставляйте Керли одного. Завтра я как можно раньше постараюсь вернуться из Лондона и довести начатое до конца.

Мы неторопливой рысцой продвигались вперед, с наслаждением любуясь весенними красками.

Неожиданно нас нагнала какая-то повозка.

— Джентльмены! — Это был наш утренний знакомый. — Вы возвращаетесь в Лондон? Неужели мистер Смит отпустил вас?

— Добрый вечер, мистер Браун, — поприветствовал его Холмс. — Мой приятель просто отвозит меня на станцию, а сам еще долго будет вкушать гостеприимство мистера Смита.

— Так езжайте сразу назад, сэр. — Браун добродушно улыбался. — А вы уже катались на моей телеге, и я с удовольствием отвезу вас на ней еще раз. Всегда рад помочь друзьям мистера Смита.

— Действительно, дорогой Ватсон, возвращайтесь, мистер Браун проводит меня. — Голос Холмса звучал абсолютно искренне.

Цезарь вернулся

Я в точности выполнил инструкции моего друга.

Наконец дворецкий занял свой пост, его супруга давно спала, а мы — мистер Смит, Керли и я — заняли кресла в кабинете хозяина и начали проводить дегустацию его вин и сигар вокруг стола, на котором лежал приготовленный по рецепту Холмса пакет.

Множество кошек расположились вокруг. Мистер Смит по-отечески представлял мне питомцев, называя по именам, и вдруг радостно воскликнул:

— Не верю своим глазам! Цезарь вернулся! Цезарь! Котик! Иди сюда!

Полосатый красавец с достоинством поднялся со своего места и тигриной поступью направился к хозяину, посмевшему так поздно заметить его появление, но по дороге вдруг передумал и, с видимым интересом обнюхав мои брюки, грузно вскочил мне на колени.

— Удивительно! — сказал хозяин. — Впервые вижу, чтобы Цезарь сидел у кого-то на руках. В лучшем случае он иногда позволял моей супруге погладить себя. И вдруг такая симпатия!

Потоптавшись у меня на коленях и громко помурчав, кот так и не нашел для себя удобной позиции. Он повертел головой и, будто спросив нашего разрешения, запрыгнул на стол.

Кот обошел его по периметру и, не получив запрета, улегся прямо на пакет с деньгами.

— Он очень любит лежать на бумагах под лампой, — объяснил мистер Смит.

Мы рассмеялись, еще раз наполнили бокалы и стали болтать о всяких пустяках. Часы регулярно отбивали время, наш разговор становился все ленивее и ленивее, пока первым не уснул мистер Смит, затем — его секретарь, а потом и я отправился в объятья Морфея.

Ночной совет

Меня разбудило легкое покашливание мистера Смита:

— Вы ничего не слышали? — шепотом спросил он.

— Простите, я кажется, заснул.

— Керли тоже спит. Но мне послышалось, что коты шипели на кого-то.

— Разве они сторожевые собаки? — сказал я.

— Они тоже чуткие животные. А Цезарь так и спит на деньгах, видите, все понимает.

— Джентльмены, что вы шепчетесь? — тоже тихо сказал проснувшийся Керли. — Я не сплю. Может быть, обойдем дом и навестим буфет? Там должна быть жареная курица. Заодно и Дирлоу отнесем что-нибудь?

— А деньги будет караулить Цезарь? — задал я риторический вопрос.

— Вы с хозяином можете ему помочь, а я схожу за курицей, — предложил Керли.

— Давайте пойдем все вместе, — настоял я, вспомнив инструкции своего друга.

Мы покинули кабинет. Цезарь, не вставая с денег, поднял голову и выразительно зевнул нам вслед.

Разбудив Дирлоу и стараясь особенно не шуметь, чтобы не побеспокоить его супругу, очень демократично, без соблюдения традиций, мы угостились курицей и рейнским.

Для дворецкого такое панибратство было в диковинку. Мистер Смит старался, как видно, памятуя мой вопрос за обедом.

— Мистер Ватсон, — предложил мне насытившийся мистер Смит. — Отпустим их обоих и пойдем спать.

— Надо подождать еще, вернемся в кабинет, — не очень уверенно после обильного угощения сказал я.

— Слово гостя — закон, — согласился хозяин.

Кровь

На столе в кабинете, естественно, не было ни пакета, ни кота. Но мое тренированное внимание привлекли какие-то темные свежие пятна. Я поднес лампу к ним поближе и убедился, что это — кровь. Мои спутники тоже это поняли и как-то сразу протрезвели.

Дорожка из капель крови привела нас к комнатам прислуги.

Через двери спальни четы Дирлоу пробивался свет, но, еще подходя к ней, мы услышали плач, истерические женские выкрики и мужской, показавшийся мне знакомым, голос.

— Кто-то забрался к моей жене! — ревниво воскликнул дворецкий и распахнул дверь.

Мы увидели истошно вопившую Бетси, рядом с ней — моего, неизвестно откуда появившегося, друга, почему-то без обуви, перевязывающего ей руку, на полу — окровавленные тряпки и рассыпавшиеся бумажки из пакета вперемежку с редкими денежными купюрами.

В кресле сидел арендатор Майкл Браун и с трудом удерживал завернутого в полотенце, вырывающегося и ревущего кота.

— Все в порядке, — как можно спокойнее произнес Холмс. — Мистер Браун, вынесите, пожалуйста, этого хищника на улицу, иначе он покалечит и вас.

Но кот, собрав оставшиеся силы, вывернулся из рук Брауна, недоброжелательно шикнул на него и красивым прыжком очутился возле меня. На наших глазах с животным произошла удивительная метаморфоза — воинственный зверь превратился в ласкового котенка, с мурлыканием трущегося о мои ноги.

— Доктор Ватсон, вы, пожалуй, могли бы стать укротителем тигров, — пошутил Холмс. — Я тут кое-как остановил кровь миссис Дирлоу, но боюсь, не обойтись без вашей профессиональной помощи. Похоже, кот порвал ей вены и сухожилия. Никогда не предполагал, что кошки — такие великолепные сторожи. Или, мистер Смит, у вас какая-то особая порода?

— По утверждению моей жены, Цезарь — потомок римских служебных катут. — Мистер Смит наконец пришел в себя. — Но, все же, объясните мне, что случилось?

— Если мы пообещаем миссис Дирлоу или Бетси Керли в девичестве отпустить ее с миром и не отдавать под суд ни ее саму, ни ее сына — вашего секретаря… — начал Холмс, но мистер Смит перебил его:

— Сына? Я всегда считал, что Джон — ее племянник…

Два семейства

— Как известно, — продолжал Шерлок Холмс, — все Керли традиционно на протяжении многих поколений служили в семье Мерикетхиллзов. Учитывая простоту феодальных нравов, привлекательность и доступность молоденьких простолюдинок, не стоит удивляться, что крови этих разнородных кланов прочно перемешались, хотя ни одна из Керли никогда не смогла бы стать леди Мерикетхиллз. Я специально попросил мистера Смита показать мне правую половину дома, рассчитывая увидеть там портретную галерею предков его жены, и не ошибся. И Бетси, и ее сын — они оба несут черты, присущие благородным лордам из Мерикетхолла. Зная по рассказам Майкла Брауна историю веселой жизни лордов Мерикетхиллза и Катуткетлея, я вполне мог предположить, что Джон Керли — незаконный сын бывшего хозяина.

— Это не так! — воскликнула долго молчавшая Бетси. — Вы слишком много на себя берете!

— Вы правы, миссис Дирлоу, — спокойно ответил мой друг. — Вы родили его от Катуткетлея и, чтобы никто не заметил вашей беременности, очень туго перевязывали свое тело, поэтому мальчик родился с искривленными и разными ногами.

Бетси заскрипела зубами от ярости. Мистер Смит изумленно смотрел на нее. А Холмс преспокойно продолжал:

— Я знал, что лорд Катуткетлей увлекается химией, ничего удивительного, что и у его образованного сына аналогичные способности. Керли искусно применял симпатические чернила, одурманивал не только кошек, но и самого хозяина, кроме того, великолепно сыграл роль старой цыганки, а потом сжег ее одежду в камине правого крыла…

— Осторожно, Холмс! — успел крикнуть я и толкнуть Керли, бросившего в моего друга керосиновой лампой.

Браун помог мне справиться с Керли и не дать возникнуть пожару от пролитого горящего керосина.

— Не нужно никаких резких движений, — так же спокойно произнес Холмс: — Дом окружен верными арендаторами мистера Смита, готовыми с радостью передать мошенников в руки полиции. Но в ваших силах избежать близкого знакомства с ней. Мне кажется, что миссис Дирлоу и так уже хорошо наказана котом.

— Мне не понятно, — сказал я. — Почему столько лет ни Бетси, ни ее сын не предпринимали никаких действий против мистера Смита, нисколько не виноватого в их участи, а, напротив, мистер Браун согласится со мной, принесшего им спокойную и благополучную жизнь?

— Мы ждали удобного момента и не собирались никого убивать! — взвизгнула Бетси. — Он не обеднеет от сотни, другой! Тоже мне, лорд Смит выискался!

— Конечно, — согласился Холмс. — Он просто бы сделался идиотом от тех средств, которые Керли давал ему под видом лекарства, а, продолжив свой шантаж, мать и сын вытянули бы из него и все остальные деньги.

— Вы уверены в этом? — наивно спросил мистер Смит.

— А почему вы тогда не запросили военное министерство о судьбе вашего зятя, почему вместо этого следили за поведением кошек и цыган?

Мистер Смит задумчиво почесал подбородок.

— Тогда бы вы узнали, что ваш зять взял отпуск, и ваши родные скоро будут в Мерикетхолле. Керли мастерски уничтожал тексты их писем, а вместо них составлял свои дурацкие послания от мнимых заговорщиков и магов!

Я никогда еще не видел своего друга таким взволнованным.

«Элементарно, Ватсон»

— Дорогой Ватсон, неужели для вас еще что-то неясно в истории мистера Смита? — улыбнулся Холмс, наливая в рюмки свой любимый кларет у камина на Бейкер-стрит.

— Как вы догадались, что инициатором всего является Бетси? Она же — самое тихое и незаметное существо во всем Мерикетхолле?

— Элементарно, Ватсон. Я, как и вы, вначале подозревал их соседа, лорда-колдуна. Но, поразмыслив и убедившись в замечательном сходстве Бетси и Керли, а также проследив на пыли в правом крыле следы, обнаруживающие хромоту их хозяина, и, зная о хромом от рождения племяннике Бетси, я пришел к выводу, что шантажисты находятся в самом доме, и, по меньшей мере, их двое. Они испытывают огромную зависть к богатству и успеху мистера Смита, не лорда, которому это все как бы пристало, а равного себе по происхождению, и по их понятиям, не заслуживающему ни того, ни другого.

Шерлок раскурил трубку и, глядя на мое недоумевающее выражение, добавил следующее:

— Когда на дороге мы расстались с вами, я сказал Майклу Брауну, что мистера Смита ждет серьезная опасность. На почте в Кетшире, воспользовавшись телеграфом, я успел навести некоторые справки, а в это время Браун собрал сочувствующих Смиту арендаторов. Все вместе мы вернулись в Мерикетхолл и с наступлением темноты спрятались в парке вокруг дома.

Когда верный Дирлоу заснул на своем посту, Браун и я через доверчиво открытое кухонное окно на другой стороне дома проникли внутрь и притаились возле дверей Бетси. Она не спала, а ритмично ходила по комнате. Наконец, когда вы все громко закусывали в буфетной, она открыла дверь и, аккуратно ступая, отправилась в кабинет, благо в старинных домах много всяких лестниц, дверей и переходов.

Я шел за ней, предварительно сняв туфли. Она вошла в кабинет, проследовала к столу и потянула рукой пакет из-под кота. Но независимое животное, чей сон она грубо потревожила, вцепилось ей в правую руку всеми четырьмя лапами и принялось драть когтями и зубами.

Надо отдать должное мужеству Бетси: не проронив ни звука, она взяла пакет левой рукой и, неся грозного кота на правой, истекая кровью, бросилась в свою комнату, где мы с Брауном и задержали ее. Она выронила пакет, он раскрылся и, увидев обман, Бетси завизжала, а кот всё продолжал атаковать ее руку. Браун с трудом, при помощи полотенца и воды из умывального кувшина, оторвал зверя от Бетси. Я занялся ее рукой, а потом вошли вы.

— Теперь и мне эта история кажется удивительно простой, — заметил я.

— А у меня, дорогой Ватсон, остался один неразрешенный вопрос, — неожиданно признался мой друг. — Каким образом вы смогли так понравиться коту мистера Смита?

— Элементарно, Холмс. Уже несколько дней я накладываю на больную ногу повязку с успокоительным средством. Для меня эта мазь практически лишена запаха, но для кошачьего носа она, очевидно, обладает волнующим ароматом.

1998—1999

Книга третья

Рояль «W. KUSTACH»

или

Повесть о настоящем стоматологе

«Впрочем, как нынче уже, можно сказать, всякий даже шиш литератра из себя корчит, то и я попробую излагать вам мою повесть литературно…»

Н. С. Лесков

Глава 1

Село Баклуши стало известно научной общественности благодаря исторической битве при Баклушах, произошедшей между двумя ордынскими ханами Хозтаваром и Канцтаваром по одним источникам в 1312 году, а по другим — в 1348. Мнения о том, кто выиграл — наши или противники — тоже расходятся: поскольку достоверно не известно, кто из указанных ханов был нашим, а кто — его противником. До наших дней дошли имена только девяти участников знаменитой битвы, воспеты [, подобно героям «Одиссеи» в величественном эпосе «Барахала» ордынским просветителем и бытописателем Алтын-беем, состоявшем во время упомянутой битвы в свите Хозтавар-хана, что позволяет одной части историков делать вывод, что победил именно Хозтавар. Однако другая часть, в том числе профессор Айзек Кишмишев из Мичиганского университета и доктор У-Зел-сан из Токийского, смело заявляют, что верх одержал именно Канцтавар-хан, так как после битвы при Баклушах Алтын-бей становится начальником канцелярии данного деспота.

Cледует заметить отдельно, что исход битвы при Баклушах и год ее проведения волнуют умы не только ученых земного шара, но и население самого села Баклуши, состоящего, как подтвердит любой студент-географ, из двух сел, разделенных тихой речкой Баклашкой. Дело в том, что ставка хана Хозтавара находилась на месте нынешних Верхних Баклуш, а его противника — соответственно, на месте Нижних. Жители указанных населенных пунктов до настоящего времени своей исторической миссией считают завершение дел, затеянных легендарными ханами, и ведут нескончаемые усобицы. Впрочем, по местным понятиям еще до начала ХХ века хорошим тоном считалось здесь умыкание невест-верхнебаклушанок нижнебаклушанскими женихами и наоборот.

Нравы тех и других баклушан прекрасно описаны этнографом и знатоком края Алексеем Алексеевичем Малосольцовым, последним владельцем Баклуш, капитан-аншефом в отставке, получившим баклушанское имение в качестве приданого за женой Варварой Михайловной, рожденной Короватовой, знаменитой еще в бытность ее среди воспитанниц Благородного пансиона тем, что левый глаз у нее карий, а правый — ярко-васильковый. Алексис Малосольцов, числившийся в свете большим оригиналом, а также коллекционером древностей и курьезов, никак не мог отказать себе в удовольствии пополнить собственное собрание еще и такой редкостной человеческой особью женского пола: владелицей не только разнообразных глаз, но и весьма приличного приданого, а также круглой сиротой, что всегда особенно ценится не только свахами всех сословий, но и их клиентами.

Женившись, Алексис Малосольцов сразу же вышел в отставку и, погрузив на пять подвод свою коллекцию, уехал с молодой женой в Баклушино, буквально пленившее его обилием исторических богатств. За околицей Верхних Баклуш возвышался древний курган, а при въезде в Нижние Баклуши путников встретила диковинная степная баба. Описывая позднее все баклушанские редкости в принесшем ему мировую славу труде «Опыты из истории села Баклуши и его окрестностей», г-н Малосольцов отмечал, что означенный объект улыбается гораздо загадочнее и значительнее Да-Винчиевой Джиоконды.

«Однако, — горестно сожалеет далее автор, — население Баклуш, причем по преимуществу прекрасная его часть, не способно оценить художественную и историческую ценность сего великолепного экземпляра древней работы и старательно откалывает от изваяния крохотные кусочки для того, чтобы, растерев их в порошок, дать выпить неверным мужьям, наивно веря, что каменная баба заставит тех таким образом изменить свое неправильное поведение. В силу данного варварского к себе отношения древняя скульптура достаточно повреждена и требует бережного обращения.

Также местные женщины уверены, что эта баба помогает в чадородии, если в ночь на Ивана Купала сесть ей на шею. Туземцы приводили мне совершенно дикие доводы в пользу того, что, если какая-нибудь девица оседлает изваяние, то родит самостоятельно без помощи мужчины, и в подтверждение показывали мне выведенных подобным образом детей. Остается только сожалеть, — подчеркивает автор, — что подобные языческие взгляды до сих пор еще царят в просвещенной России, поэтому повсеместно необходимы народные школы и медицинское обслуживание».

Исторически, впрочем, достоверно известно и подтверждено сведениями в церковной книге, что, то ли под действием этой самой бабы, то ли сами по себе, но и господа Малосольцовы, обосновавшиеся в Баклушах, начали чрезвычайно стремительно размножаться. Через год после радости от появления первенцев-близнецов, семья пополнилась тройней девчушек, а еще через год — опять близняшками-мальчуганами. К этому же времени относится и открытие г-ном Малосольцовым в скифском кургане варяжской, выражаясь по-научному, «сохранной ладьи», служившей, видимо, последним пристанищем погребенному в ней древнему военному человеку.

Открытие в Верхних Баклушах древнего человека привело к взрыву зависти нижних баклушан. Особое недовольство вызвало то, что г-н Малосольцов решил возвести вокруг раскопок приличный сарай, чтобы тем самым заложить одновременно будущий музей, и велел доставить туда каменную бабу из Нижних Баклуш, что и было исполнено. Однако, наутро изваяние стояло, где всегда, улыбаясь еще более загадочно и иронически. Нижние баклушанцы на вопрос барина о том, как они без его ведома посмели разорять только что рождающийся музей, улыбаясь каменно-бабьими улыбками, истово крестились и утверждали, что сами слышали ночью, как баба спускалась с горки, переходила речку вброд и окапывалась на привычном месте в землю по самые колени.

Алексей Алексеевич приказал мужикам оттащить бабу на определенное для неё им место, что снова было сделано, но на следующий день баба опять улыбалась при въезде в Нижние Баклуши. Версия по поводу самостоятельного возвращения бабы на привычное место начинала обрастать подробностями. Якобы ночью к ней пристает древний мужик из кургана, а это ей не нравится, поскольку он полуобгоревший, воняет до сих пор еще дымом, и, вообще, не вышел телом.

Каменная баба в течение всего лета так и путешествовала из Нижних Баклуш в Верхние и обратно, а над древним викингом, по настоятельнейшим просьбам жителей Верхних Баклуш, отцом Павлом, настоятелем баклушанской церкви, был сотворен особый молебен на изгнание вражьего духа, так как панихиду над некрещеным отслужить он наотрез отказался.

Глава 2

О баклушанской церкви, вернее о храме во имя Св. Моисея Мурина Ефиопского, следовало бы сказать отдельно, однако, рассказывать собственно и нечего, потому что никому доподлинно не известно, почему именно этому святому, мало-популярному в наших краях, был сооружен храм. Сначала деревянный, а потом, стараниями предков плодородной Варвары Михайловны, каменный и довольно красивый.

До святотатственного отрытия лодейного погребения баклушанцы утверждали, что курган насыпан, если не над самим святым, то уж наверняка, над его сыном. Ни объяснения многих поколений сменявшихся в этом храме батюшек, ни приказания владельцев Баклуш результатов не имели. Сельчане всегда были уверены: в Верхних Баклушах могила святого и храм регламентируют, так сказать, дела небесные, а помещичий дом и каменная баба в Нижних — дела мирские.

От старости и вековой копоти свечей главный образ храма потемнел так, что разобрать, был ли изображенный на нем действительно «мурином», то есть, мавром, или почернел от указанных явлений, не имелось никакой возможности. Да это и не смущало никого из Баклушан. Св. Моисей — довольно редкий на Руси святой, его мало кто одолевает своими просьбами, стало быть, он посвободнее, чем другие, а потому и имеет больше возможности поскорее помочь. Даже страшное на первый взгляд кощунство — вскрытие древней могилы — постепенно нашло разумное на баклушанский манер объяснение. Раз никого из могилы наружу не тащат, то и нет ничего плохого: открывают же святые мощи, и от этого одна только польза.

И как-то сами по себе баклушанцы в конце концов уверились, что это — могила сына Св. Моисея, а то, что он назывался иеромонахом, и никаких детей у него как бы не предполагалось, сельчан не смущало: сначала родил, а потом пошел в монахи. А всяческих польз и исцелений от него стоило подождать, потому что…

Тут мужики замолкали и хитро подмигивали друг другу, дескать, сам кумекай, объяснять тут нечего.

Пока г-н Малосольцов описывал и зарисовывал свои находки, собирал фольклор и старые горшки по окрестностям, рассылал сообщения во всякие ученые общества и академии, а его супруга рожала очередную тройню, постепенно наступил февраль 1861 года. В сентябре же все многочисленное семейство отставного капитан-аншефа Малосольцова, погрузившись на подводы вместе с коллекцией и чемоданами рукописей, отбыло за границу. Путь их лежал на воды через Германию и Австрию.

На этом документальные сведения о любителе курьезов и древностей обрываются, и в действие вступает последний потомок славного рода, внук знаменитого исследователя нравов и обычаев Баклушья, Николай Алексеевич Малосольцов, отставной военный врач, моряк, участник Цусимского сражения, а затем — иерей, отец Николай Малосольцов.

Глава 3

Николай Малосольцов с юных лет подавал разнообразные блестящие надежды. Получив медицинский диплом с отличием, он вполне бы мог сделать блестящую научную карьеру, однако, добровольно отправился на японскую войну, где плена избежал и наград достиг. Перед Николаем снова открылись прекрасные возможности как военно-медицинского специалиста, однако, к вящему ужасу сослуживцев он вышел в отставку и поступил в духовную академию. Здесь он также выявил необычайные способности и мог бы далеко пойти уже по духовной части, но незадолго до рукоположения женился на благочестивой дочери одного из однополчан и подал прошение о направлении его на службу в отдаленный полунищенский приход известной нам Баклушанской церкви. Изумление света поступком будущего отца Николая было велико, хотя быстро нашло объяснение причудливым малосольцовским характером.

Сам же Николай Алексеевич шутил, что ему очень хочется вернуться на землю предков, но, поскольку родовое имение заложено и перезаложено, то, скорее всего, рано или поздно с ним придется расстаться. А будучи местным батюшкой, его ничто не сможет разлучить с любезными сердцу Баклушами и их простодушными обитателями. Тем более что он надеется открыть приходскую школу и всерьез заняться просветительской деятельностью. Кроме того, баклушанская земля хранит множество исторических тайн, и ему будет чем заняться не только длинными зимними, но и летними короткими вечерами. К тому же, насколько ему известно, давно никто из священников не соглашается служить там, поскольку совершенно не в состоянии как-либо препятствовать возникшему в Баклушанье после освобождения крестьян культу поклонения остаткам варяжского погребенья.

Итак, отец Николай с матушкой Александрой поселился в поповском доме в Верхних Баклушах, а само его имение стремительно было продано купеческому сыну Травосвищеву, чугунопромышленнику в миру и поэту в душе, женатому на Евлалии Павловне Древнегречкиной, дочери ценителя искусств и мецената, тоже поэтессе и музыкантше, чей романс «Это бабочка на огонь» по сей день распевают дамы за тридцать, принимая в романтической обстановке при свечах своих, обремененных семьями и положением, поклонников. Приводим подлинные слова романса:

Это бабочка на огонь,

Это я на любовь.

Это фыркает конь.

Это выгнута бровь.

Это милый спешит,

Погоняет коня.

Это сердце болит,

Вдруг разлюбит меня.

Это ночка темна.

Жду, уснуть не могу.

Бродит в небе луна.

Бродит конь на лугу.

Наш за речкой костер,

До рассвета гори.

А, что любишь меня,

Говори, говори.

Романс следует петь именно так, а не заменяя последнюю изысканную строчку пошлым: «Сорок раз повтори». Ясно, что упоминаемый «за речкой костер» горит именно за речкой Баклашкой, а любовное ненасытство явно спровоцировано каменной бабой.

Глава 4

Появление Николая Малосольцова, с одной стороны, как бы природного барина, а с другой — натурального духовного лица, было воспринято баклушанцами тоже двузначно. Бабы-баклушанки, с видимым удовольствием помогавшие молоденькой матушке Александре наводить чистоту в полузаброшенной церкви, мучались одним вопросом. Хорошо, конечно, что у них опять есть свой батюшка, не надо лошадей гонять в Сивомеринск детей крестить, венчаться и отпевать покойников, но с другой стороны, вдруг как он запретит тоже, как все предыдущие, молиться такому хорошему угодничку из кургана? Нашему Мосеичу, который и мощеньки-то свои явил, чтобы крестьян освободили, и, вообще, во всех делах скорый помощничек.

То, что по возрасту и национальности неведомый варяжский гость в сыновья к святому совсем не годился, их нисколько не беспокоило, главной бедой оставалось, что никто не знал его имени, вот и приходилось называть «святого» по-отчеству — Мосеичем.

Матушка Александра сначала прислушивалась к разговорам баб, а потом все-таки спросила, кто же, собственно, такой Мосеич? Она удержалась, хотя и с трудом, чтобы не рассмеяться и не поспорить с бабами по богословскому вопросу, чем сразу заслужила у них уважение и уверенность, что матушка их поддержит. Они смело ей открылись и все, как есть, поведали.

Вечером Александра весело сама поведал эту нелепицу мужу, они вместе посмеялись, но потом муж вздохнул и сказал, что уже кое-что слышал об этих так называемых «мощах Мосеича». Естественно, местной точки зрения как просвещенный человек он разделить не может, правда, тоже пока не может найти решения, каким образом положить конец этой дикарской мистике и невежественным заблуждениям.

На утреннюю службу следующего дня явилось все способное передвигаться население Баклуш и с мучительными тревогами стало ждать первой проповеди отца Николая. Но в своей речи новый батюшка, похвалив баклушан за благочестие, ни слова не сказал о скандальных мощах. Не упомянул он о них и в следующей проповеди.

Баклушане растерялись. Они привыкли, что каждый свежий священнослужитель начинал сразу увещевать и клеймить их за святотатство, а этот, будто, и не знал, и не видел, как ночами баклушане с зажженными свечками молятся в полуразрушенном сарае на разрытом кургане.

Естественно, отец Николай все видел и знал, но никак не мог придумать, как ему с этим бороться, и решил, что лучше не принимать никаких резких действий, а исправно служить и начинать закладывать здание для школы. Кроме того, он вел ежедневный прием больных, а к тому же выяснилось, что жена ждет первенца, и на отца Николая свалились еще и домашние заботы. И как-то само собой так вышло, что обычные бытовые потребности летних дней, которые год кормят, на какое-то время вытеснили нерешенную проблему и из умов крестьян, и из планов молодого батюшки.

Крестьяне решили, что отец Николай своим забвением как бы поддерживает их, а он наивно надеялся, что со временем этот идиотский, в его представлении, культ умрет сам собой, и объяснял его силу отсутствием нормальных регулярных церковных служб и занятостью земского врача, одного-единственного на такую огромную территорию.

Отчасти отец Николай был прав: не к земскому врачу, а к нему в ночь накануне храмового праздника прибежал совершенно белый от страха молодой мужик и принялся умолять помочь маленькому сыну, который засунул себе в горло игральную бабку, а теперь никому не удается вытащить эту злосчастную кость, и малыш вот-вот задохнется.

Отец Николай прихватил саквояж с инструментами и, успокаивая крестьянина, поспешил за ним. Операция прошла благополучно. Родители слезно благодарили своего доброго батюшку и уговорили остаться с ними попить чаю. Отец Николай с удовольствием согласился: из-за занятости ему нечасто удавалось так запросто, не думая об обязанностях, посидеть со своими прихожанами.

Пока закипал самовар, а хозяйка собирала немудреные чайные заедки — баранки и постный сахар, — успокоившийся папаша разоткровенничался. Он рассказал, что хотел назвать мальчика Мосеичем в честь святого из кургана, а вот предыдущий батюшка отказался его окрестить так, потому что, мол, это не имя, а отчество, а самое главное, что такого святого, дескать, нет.

— Как же нет, когда есть — вон в кургане лежит! Всем мужикам свободу устроил, ведь правда же? Ну, скажи, батя Микола!

Отец Николай растерялся. Он так давно не задумывался над местной небылицей, что почти убедил себя, будто уже в нее не верит никто.

— Видишь ли, Степан, в Святцах действительно нет такого святого, поэтому тот батюшка был прав, — рассудительно ответил он.

— Нет, — убежденно произнес Степан. — Ее прав. Есть такой святой. Мы завтра его папеньку попразднуем, а потом к Мосеичу поклониться пойдем.

— Как это — пойдем?

— Крестным ходом, с молитовкой.

У отца Николая перехватило дыхание, и он, судорожно сглотнув воздух, закашлялся.

— Вот и самоварчик поспел, благословите закусить, батюшка, — умильным голосом пропела хозяйка.

Стали пить чай, отец Николай расспрашивал о житье-бытье, и узнал, что Степан собирается купить еще одного бычка, и что куры этим летом необыкновенно несутся. На душе же священника зрела тревога. Он умел руководить своими чувствами, даже делая операции под непрерывным огнем противника на маневрирующем судне. Но то, что, если верить Степану, должно произойти завтра, причем в присутствии самого благочинного, приглашенного им на первый за время его служения в Баклушах, престольный праздник, казалось отцу Николаю совершенно невероятным и от этого — еще более страшным.

Встретившая его на пороге сонная, а от того еще более хорошенькая жена испуганно спросила, не умер ли пациент?

— Нет, нет, все в порядке, — успокоил ее Николай. — Ты поспи еще, мне помолиться надо.

Он круто повернулся и почти побежал в храм.

Отец Николай так горячо молился, что не заметил старичка-диакона, который очень боялся проспать перед праздником и пришел пораньше. Потом начали собираться нарядно одетые баклушане, но отец Николай плохо понимал реальность. С минуты на минуту должен появиться благочинный, а потом пройдет всего несколько часов, и тот станет свидетелем жуткого зрелища, а виновником всего явится отец Николай, допустивший в своем приходе такое аномальное язычество.

Наконец прибыли Травосвищевы, у которых ночевал приехавший накануне благочинный, но самого духовного начальства еще не было. Время шло, прихожане начинали шушукаться, громко хихикать, а начальство все никак не появлялось. Отец Николай послал псаломщика спросить у Травосвищевых, куда подевался их высокий гость? Оказалось, что на рассвете, не объяснив причины, но с наисердечнейшими благословениями молодому священнику, благочинный неожиданно отбыл со всем своим штатом. Отец Николай вздохнул и благословил диакона начинать службу.

Все пошло своим чередом, хотя в дальнейшем отец Николай никак и никогда не мог вспомнить, что же он такое говорил в своей проповеди, и, наконец, двинулся крестный ход. Отец Николай читал молитвы, кропил водой, но ни на минуту не забывал о том, что вот сейчас служба кончится, и новый крестный ход пойдет к ужасному кургану. А он будет бессилен предотвратить.

— С Богом изыдите! — наконец провозгласил отец Николай.

Он приготовился благословлять крестом каждого, как вдруг к нему с неизвестно откуда взявшимся огромным букетом цветов решительно выступил улыбающийся купец Травосвищев и гордо произнес:

— Благословите, батюшка, представить вам этот букет наших сердечных восчувствий вашему не только, так сказать, духовному, но и телесному руководству нашим баклушанским человечеством!

А потом долго и витиевато расхваливал врачебные достоинства отца Николая, не забыв при этом упомянуть о его героизме в японскую кампанию и возрождении за такой короткий срок религиозного чувства в их, казалось бы насовсем забытом Богом приходе. Затем удалой промышленник вытащил из жилетного кармана толстенную пачку денег и вручил их отцу Николаю «на благоукрашение храма». После этого чугунопромышленник и благоукраситель пригласил всех односельчан, так сказать, на пикник к своему дому, где им уже припасены бочонки с напитками и корзины с закусками.

Растерявшийся отец Николай принялся было тоже витиевато и многословно благодарить благоукрасителя, как вдруг из толпы прихожан раздалось:

— Батя Микола, не тяни, крест давай, провиянт на жаре гибнет!

А самый нетерпеливый мужичонка уже подскочил к нему и, чуть не вырывая из рук, приложился, громко чмокнув, ко кресту, обслюнявил отцу Николаю руку, и кинулся вон из храма за дармовым угощением.

Дальше все свершалось в какой-то горячечной поспешности, и все благочестие, казалось, было забыто в предвкушении праздничного застолья, но ведь было забыто и желание идти на богохульное поклонение к кургану! Обидно, конечно, что не вразумление из пасторских уст, а чревоугодие воспрепятствовало языческому обряду, тем не менее, на какое-то время о Мосеиче опять было забыто.

Глава 5

Через несколько дней отец Николай торжественно открывал заново отстроенную школу и вел свой первый урок перед парой десятков забавно посерьезневших деревенских ребятишек. Мальчишка-пастушок, которому родители, несмотря на все уговоры, не разрешили идти в школу, тем не менее, бросивший стадо и прижавшийся носом к школьному окошку, вдруг оглянулся и обнаружил ужасную картину. По его недосмотру все коровы бродили сейчас по известному кургану, лежали, поднимали хвосты, а одна самая забубенная буренка залезла внутрь раскопа и застряла брюхом среди развороченной земли и полусгнивших досок от стоявшего там некогда сарая.

Мальчишка дико завопил, урок, естественно, был прерван, и все кинулись ему на помощь под предводительством самого батюшки, а из близлежащих домов прибежали коровьи хозяйки. Словом, произошла такая куча-мала, которая разворотила все остатки раскопок, импровизированные ограды и сам проход к объекту местного поклонения.

Потом урок все-таки продолжился, но прежняя серьезность детских лиц уже исчезла. Они украдкой перешептывались, обсуждая происшествие, и почти не слушали отца Николая, старательно рассказывавшего им о крещении Руси и княгине Ольге. Отец Николай понял, что обижаться ему на невнимание детей не следует, будет лучше поболтать с ними просто так, и он предложил:

— Может быть, кто-нибудь сам хочет рассказать всем что-то интересное?

Дети на секунду притихли, а потом зашумели, предлагая каждый себя в качестве рассказчика. Отец Николай рассмеялся.

— В школе принято, когда ученик хочет что-нибудь сказать, то не кричит вслух, а молча поднимает руку, — объяснил он.

Дети переглянулись, а потом все дружно подняли руки, гордо переглядываясь между собой.

— Молодцы, а теперь я сам выберу того, кто нам будет рассказывать.

Он с улыбкой оглядел своих питомцев, а потом сказал самому на вид серьезном:

— Давай, ты, Антоша Егоров!

— Батюшка, я это… — переминался от смущения белоголовый мальчик. — Я не рассказать, я спросить хочу.

— Хорошо, спрашивай!

— А Мосеич на нас не обиделся? Ему ж весь дом-то расшуровали.

— Надеюсь, что не обиделся, — улыбнулся отец Николай. — Полагаю, вы ведь не нарочно это сделали?

— Это не мы, это — коровы, — серьезно сказал мальчуган. — Нам-то что теперь делать?

— Я так думаю, что лучше, если мы там все, как раньше было, зароем и не будем его больше тревожить, — аккуратно начал отец Николай.

Дети молчали.

Отец Николай решил действовать смелее:

— Вот, допустим, что этот человек в кургане был бы кому-нибудь из вас дедушкой. Кто бы захотел, чтобы дедушку в могиле тревожили?

Дети загалдели:

— Дедушку никак нельзя!

— Мой дедушка живой!

— Он не дедушка, а святой!

— Он сын святому!

Батюшка терпеливо выслушал, а потом сказал:

— Может быть, я всего и не знаю, может, он действительно святой, только он никакой не сын Святому Моисею Мурину, потому что жил совсем в другой стране и в другое время, но, как бы там ни было, нужно восстановить гробницу и оставить его там в покое.

Дети насуплено молчали. Отцу Николаю даже страшно сделалось, что вот так, с первого же дня, он покушается на нечто незыблемое для этих детей. Если они ему сейчас не поверят, а то, что не поверят, было для него мучительно ясно, то не поверят и в дальнейшем. А он так надеялся принести им свет просвещения.

Неожиданно на помощь пришла довольно бойкая девчушка:

— Может, мы прямо сейчас и пойдем его зарывать? А то все равно скучно, делать-то нечего!

— Ну, допустим, дел у нас много, но, предложение хорошее, — согласился отец Николай. — Правда, у меня и лопат-то столько не будет.

— Мы в момент лопаты доставим!

Дети почему-то обрадовались.

— Лишь бы Мосеич не обиделся, — добавил, будто в оправдание, белоголовый Алеша.

Сейчас начнется, подумал отец Николай, сейчас мамаши с папашами сбегутся, и прощай мои благие намерения.

Действительно, с лопатами прибежали не только дети, но и взрослые. Зарывали курган с неожиданным энтузиазмом. Потом одна из женщин достала откуда-то миску с кашей и вышитое полотенце, аккуратно расстелила полотенце на свежей земле, поставила сверху миску. Отошла и, как художник на полотно, посмотрела на свое произведение, вернулась и еще раз расправила какую-то видимую ей одной складочку на полотенце. Все собравшиеся одобрительно наблюдали за ее действиями. Затем, будто вспомнив о стоявшем в стороне батюшке, молча поклонились ему и разошлись.

Отец Николай постоял еще какое-то время на кургане и медленно пошел к школе. Он решил немного побыть один в классе, а только потом идти домой. Он вошел внутрь и остолбенел.

Все дети сидели на своих местах, а за его учительским столом устроилась та самая крестьянка, хозяйка каши и полотенца.

Женщина радостно вскочила:

— Батюшка, мы тут вас ждем-ждем, надо бы панихидку по нему отслужить, а то зарыли, как собаку, Он ведь нам помогает завсегда.

— Я не знаю, как его зовут… — растерялся еще больше отец Николай.

— Если по отчеству нельзя, то уж просто раба Божия отпой. Господь-то всех своих деточек сам по именам ведает. Уж, не откажи, отец Микола, хороший он, наш Мосеич, заступничек.

Отцу Николаю стоило определенных усилий, чтобы не рассмеяться от каши не только в миске, но и в голове женщины. Он подумал, что викинг вполне мог быть крещеным даже в те времена, хотя, конечно, о таком своем оригинальном поступке ему придется сообщать руководству, и кто знает, как его действие будет расценено наверху. Хотя, возможно, приравняв мифического Мосеича к рядовому покойнику, он и покончит наконец с местным культом, так надоевшим всей епархии.

Отец Николай пошел домой за необходимым для отпевания, а жена прямо на пороге протянула ему письмо от благочинного, в котором тот хвалил отца Николая за усердие, выказанное им за столь короткий срок, и предлагал под любым предлогом зарыть курган и в случае необходимости — имярека отпеть. К удивлению жены, отец Николай расцеловал письмо и то ли смеялся, то ли всхлипывал на ее плече.

После той панихиды отец Николай вынужден был на каждой службе поминать имярека из кургана, но все же это не такое, согласитесь, святотатство, как крестные ходы вокруг могилы неведомого варяга и молитвы к нему. Поскольку настоящих святых в числе усопших не поминают, то как-то само собой менялось и отношение к варягу баклушан, тем не менее, они с удовольствием ходили посидеть на могилке любимого всеми Мосеича.

Глава 6

Школа благополучно функционировала всю зиму, а весной матушка Александра тоже благополучно родила двойню — Аленьку и Оленьку. Баклушане усмотрели в этом благотворное влияние все той же каменной бабы, в силу чего нижние баклушанцы опять начали проявлять ощущение своего преимущества над верхними, святой которых на поверку оказался простым покойником. Тем более, что и жена купца Травосвищева также разрешилась двойней: Борисом и Глебушкой.

Год выдался на редкость урожайным и счастливым, да и следующий начинался благополучно, но какая-то тревога все же витала. Травосвищеву уехали в Москву, да так на лето и не вернулись, а жена отца Николая опять ждала ребенка. В ночь на первое августа 1914 года она разрешилась Аннушкой. А через пару дней радость отца Николая была омрачена письмом благочинного, извещавшего о разыгравшейся в Сараево трагедии. В письме он нашел вырезку из «Московских ведомостей».

И опять отец Николай, забывая себя, молился и молился. Когда прибыли военные проводить мобилизацию, с ними уехали почему-то только нижнебаклушанские мужики, а заглянуть в Верхние Баклуши торопливые военные почему-то забыли. А следующей весной за дополнительным солдатским набором забыли почему-то приехать и в Нижние.

Стало твориться что-то странное: какие бы исполнители воли властей ни приезжали в окрестные деревни и села, почему-то их путь лежал мимо Баклуш, лишь изредка забывчивые чиновники заглядывали в Нижние, да и то, разве что затем, чтобы перековать лошадей или заночевать. Даже трагедия семнадцатого года как бы даже обошла баклушан. Заезжавшие в Нижние Баклуши революционные комиссары и агитаторы при виде баклушанских плодородных красавиц будто напрочь забывали свои идеологические догмы, влюблялись, запивали горькую, а потом, словно очнувшись от наваждения, стремительно покидали болотистую баклушанскую местность.

Даже беспощадные организаторы продразверстки почему-то тоже оказывались бессильны вершить в Баклушах свое неблагодарное дело. Или их заносило снегом на бескрайних болотах, или они с трудом выбирались из окружавшего Баклуши непроходимого леса, проклиная потом всё и вся и, давая зарок, никогда не попадать в эти места. Некоторые рассказывали, оправдываясь во избежание расстрела за саботаж тем, что вместо указанного на карте населенного пункта на двух сторонах изобилующей омутами реки они не находили ничего, кроме улыбавшейся каменной бабы внизу и кургана на крутой стороне сверху.

После памятного события — окончательного погребения раскопанного варяга — между отцом Николаем и благочинным архиереем завязалась самая дружелюбная переписка. Благочинный почему-то начал считать своим долгом знакомить отца Николая со всеми новостями и событиями, происходящими в мире, поэтому, хотя радио и газет в Баклушах в те времена не знали вовсе, отец Николай был всегда в курсе всех событий и пытался успокоить и объяснить своим прихожанам все страшные и непонятные вещи, свидетелями которых они становились, бывая у родни в окрестных селах или выезжая по торговой необходимости в уездный Сивомеринск. Причем частенько случалось, что мужики из Сивомеринска больше не возвращались.

Постепенно как-то само собой баклушане перестали отлучаться из родного села, а уж отец Николай и его семья по вполне объяснимым причинам — тем более. И извне всякие посещения Баклуш представителями властей тоже по каким-то неизъяснимым причинам не происходили. Может, там забыли об этом таинственном месте, может еще почему. Да и окрестные жители тоже стали подозрительно относиться к селу, которого не облагали никакими поборами, в котором продолжали звонить колокола по праздникам, откуда никого не забирали, где никого не расстреливали, никого не мучили.

Поползли слухи, что охраняют баклуши не то каменная баба, не то мертвец из кургана, а наиболее фанатичные утверждали, что видели собственными глазами, как деревня поднимается в воздух со всеми жителями, постройками и скотиной, оставляя вместо себя — когда болото, когда — заливной луг, а то и непроходимую чащобу. Потому как местный поп — никакой не поп, а чародей и колдун, ведьмак, который варит зелья из трав и отводит глаза всем приезжающим.

Один из продразверстковых комиссаров, вернувшийся после двухнедельного запоя в Нижних Баклушах в обществе местной красавицы Татьяны, и оставивший ей от себя на память темноглазого младенца, так прямо и написал в своей объяснительной уездному начальнику:

«Довожу до вашего сведения, что села Баклуши вовсе не существует, а имеет место так называемый оптический обман зрения, а выражаясь по-простому, отвод глаз, производимый болотными кувшинками и лесными массивами смешанных пород».

На объяснительную была наложена очень краткая резолюция: «Расстрелять!», — но была ли она исполнена, это нам неизвестно.

Лет десять существовали Баклуши подобно замку спящей красавицы: все дороги к ним заросли бойкой травой и нахальным кустарником. Сами же баклушане вели натуральное хозяйство, жалея только о том, что вот фабричного ситчику прикупить нет никакой возможности.

Испытывая абсолютную нехватку медикаментов и медицинских книг, отец Николай в самом дела разыскал у себя пособие по траволечению, к которому когда-то относился снисходительно и приобрел разве что для курьеза. А теперь он очень подружился с местной знахаркой — бабкой Митриевной. Вместе с ней он собирал и сушил травы, записывал и систематизировал все известные ей народные средства, а также аккуратно и удачно экспериментировал сам.

Давным-давно перестали приходить письма от благочинного. Течение времени отец Николай ощущал, глядя только на своих быстро подраставших дочерей и жену, круглеющую день ото дня на бесконечной картошке и самодельном хлебе. Дочерей они оба старались выучить как можно большим премудростям. Особенно тяжело приходилось матушке Александре, задавшейся целью еще и одарить девочек иностранными языками.

Отрадой же для всех баклушан стал организованный отцом Николаем церковный хор — ведь теперь никто не указывал ему, что и как петь. Матушка Александра, в свое время почти профессионально изучившая вокал, сделалась заправским регентом.

И вся жизнь потекла по какому-то первобытному порядку, и казалось даже невероятно, что где-то может быть по-другому. Впрочем, не только отец Николай, но и каждый баклушанин засыпал и просыпался с мыслью о том, чтобы это призрачное забытое состояние продолжалось подольше: хотя бы до тех пор, пока не придут извне вести о каких-то хороших переменах.

Глава 7

Однажды, когда отец Николай оперировал, а он рисковал делать даже это, используя вместо наркоза самогон, он услышал за окном какой-то необычный гул, но не смог тогда оторваться от своего занятия — удаления аппендицита у пятнадцатилетнего мальчика. Он и прежде умудрялся проделывать эту операцию за считанные минуты, недаром ему когда-то пророчили необыкновенное медицинское будущее.

Прибежавшие баклушане рассказали ему потом, что гул был от летавшего над селом чего-то с крыльями. Отец Николай объяснил им, что этого чего-то с крыльями бояться не надо, что оно не живое, а механизм, что он уже видел такие аппараты, и они называются «аэропланами». Тем не менее, это происшествие очень сильно баклушанцев взволновало. Стали вспоминать крылатых железных птиц, Змея-Горыныча, даже поговаривали, что это на крылатой колеснице прилетал за Мосеичем его отец.

Все загадки разрешились на следующий же день, когда шумная крылатая машина прибыла снова и села прямо посередине Баклашки на воду.

Дверца открылась, из нее выглянул чернявый усач и голосом, не знающим возражений, потребовал у собравшихся по обоим берегам сельчан лодку.

Нижние баклушанцы побежали за лодкой, верхние — за батюшкой.

Чернявый, весь затянутый в черную же кожу, без устали ругавший медлительных и испуганных мужиков, был наконец доставлен на верхнее-баклушанский берег. Навстречу ему спешил отец Николай, следом за ним — его семейство и все любопытное население Верхних Баклуш.

— Я — товарищ Жупел, — загремел кожаный усач. — Мне приказано отправить вас, гражданин Малосольцов, в Сивомеринск с аэропланом немедленно, а самому провести здесь в Баклушах предварительную перепись населения.

— Очень рад вас видеть, — протянул усачу руку воспитанный отец Николай. — Здравствуйте.

Удивленные баклушане начали переглядываться. Их очень поразило, что батюшка не благословляет кожаного, а протягивает ему руку, но еще больше они изумились тому, что сам Жупел на протянутую руку никак не отреагировал, а непринужденно вытащил из кармана фабричную коробку папирос, закурил и гаркнул:

— Собирайтесь! Мне еще дел много.

— Может быть, не откажетесь перекусить с дороги, — начал было батюшка; — а потом я бы помог вам с переписью. Наши церковные книги ведутся очень добросовестно.

Кожаный хмыкнул и выпустил дым. Потом, насмешливо смерив отца Николая прищуренным взглядом с головы до ног, повернулся к нему спиной и замахал рукой аэроплану. Из аэроплана выглянул еще один кожаный человек, обладатель, в отличие от первого, рыжих усов, кокетливо торчавших под круглыми очками.

— Часок покури, Мелентьев, — крикнул ему Жупел. — А потом этого, — он показал пальцем на отца Николая, — забирай! — и, обращаясь к отцу Николаю, произнес: — Пошли книги церковные смотреть.

Жупел выплюнул недокуренную папиросу и на коротких кривоватых ножках уверенно потопал вверх по направлению к храму. Отец Николай и все ошеломленное баклушанское население поплелись следом.

Отец Николай и церковный староста Андрей Михайлович в сопровождении Жупела и всей толпы, державшейся уже на некотором от них расстоянии, вошли в храм. Лба приезжий не перекрестил, а опять достал папиросы.

Отец Николай побледнел.

— Простите, но это — храм, здесь курить не принято, — деликатно сказал он.

— Неужели, — усмехнулся Жупел, не выпуская изо рта дымящейся папиросы. — Но меня интересуют не местные обычаи, а документы. Вы меня поняли?

Отец Николай давно все понял, но терять свой авторитет перед баклушанами не хотел, и поэтому предложил:

— Хорошо, подождите нас на улице, мы со старостой, Андреем Михайловичем, вынесем вам книги туда.

Жупел побагровел и заиграл желваками. Отец Николай не двигался с места. Крестьяне тоже напряженно молчали.

— Ладно, книги подождут, — неожиданно миролюбиво сказал Жупел. — Пойдемте за вашими вещами.

Он круто повернулся и, не смотря ни на кого, вышел из храма.

Баклушанцы кинулись к батюшке:

— Что будет? Что делать?

Отец Николай, как мог, попытался их успокоить, но на сердце у него было очень тяжело и отчаянно. Он быстро собрал кое-что из вещей, расцеловал домашних, пообещав вернуться, как можно скорее, и таинственная крылатая машина, оставив быстро расходящийся след на реке, взмыла вместе с ним в воздух.

Глава 8

На следующее утро товарищ Жупел, переночевав у церковного старосты и прихватив книги, прошелся с записной книжечкой по обоим Баклушам, делая понятные только ему заметки и рисуя планы.

Матушка Александра и младшая шестнадцатилетняя Аннушка уже собирались ехать в Сивомеринск на поиски отца, старшие Оля и Аля пытались их отговорить, уверяя, что отец скоро и сам вернется, и ничего ужасного не произошло, и, что они боятся оставаться дома совсем одни без родителей. Но матушка Александра не изменила своего решения даже тогда, когда пришел товарищ Жупел и потребовал для себя запряженную бричку. И тому ничего не оставалось делать, как уехать в Сивомеринск вместе с женщинами на поповой бричке.

Время близилось к вечеру, осиротевшие баклушане ходили от одного двора к другому. И как-то так получилось, что к ночи все мужики крепко набрались, а бабы, перестав голосить, занялись укладыванием своих благоверных баиньки.

Аня и Оля крепились весь день и старательно занимались домашним хозяйством. Аля, накрывавшая стол к ужину, вдруг увидела, как Оля, уткнувшись в рабочий отцов подрясничек, забытый им на стуле, беззвучно плачет. Аля тоже приготовилась зарыдать, но решительно обняла сестру и предложила:

— Пойдем в храм, попоем, может, отцу там легче будет.

Сестра согласно закивала. Прихватив праздничные, связанные матерью шали, обе девушки отправились в церковь.

Не экономя, они зажгли все лампады, все свечи на всех подсвечниках, а потом, заняв привычное место на клиросе, не сговариваясь, сами не зная почему, запели «Царице моя преблагая». Потом, переглянувшись, спели ее еще раз уже по нотам, а потом еще и еще. Пели всё, что только ни приходило на ум, Может, конечно, такое бессистемное пение кому-то могло бы показаться даже неблагочестивым, но сестры на какое-то мгновение забыли все свои беды и действительно чувствовали себя «иже херувимы».

Вдруг Оля вскрикнула и показала сестре рукой на какую-то светлую фигуру, стоящую у дверей. Аля прервала пение, испуганно перекрестилась и спросила:

— Ты кто?

— О, вы так чудно поете! — ответил очень приятный мужской голос.

Девушки оцепенели. Незнакомец вышел из темноты и приблизился к ним. Он оказался одетым в дорогое светлое пальто великолепного габардина. В руках он держал светлую же мягкую шляпу.

— Не бойтесь, пани, — произнес незнакомец. — Пше прашем, если помешал.

— Но кто вы? — повторила свой вопрос более смелая Аля. — Как вы сюда попали?

Она всматривалась в удивительно красивое, одухотворенное в неровном свете догоравших свечей, лицо незнакомца, обрамленное мягкой волнистой бородкой и длинноватыми волосами.

— О, простите шановни пани, забыл представиться! — светло улыбнулся мужчина. — Моисей…

Оля покачнулась и стала медленно оседать на пол. Мужчина уронил свою дорогую шляпу и умело подхватил девушку.

— С пани так раньше бывало? — серьезно спросил он.

— Нет, — ответила Аля. — Нужно отнести ее в дом. Я захвачу вашу шляпу.

Почему-то она сразу почувствовала, что этот человек не желает причинить им зла, хотя и говорит с каким-то странным, но приятным для нее акцентом.

Обычно нахальная, а сейчас очень уместная луна освещала им дорогу. Аля шла впереди, а Моисей с обмершей Олей на руках едва поспевал следом, радуясь про себя такой замечательной и прекрасной ноше.

Опустив девушку на кровать, Моисей снял свое «ангельское» пальто, обнаружив под ним замечательно сшитый костюм. Он попросил таз и кувшин с водой, старательно вымыл свои изящные ухоженные руки и уверенными, похожими на отцовские, движениями привел девушку в чувство.

Наконец закипел самовар, и Моисей, которого романтическая Оля приняла чуть не за самого Св. Моисея или хотя бы ангела, рассказал, что родом он из Варшавы, по образованию — дамский врач, а прислан сюда по линии партии для того, чтобы организовать в этой глухомани колхоз, то есть новое светлое будущее.

Сестры, естественно, ничего не поняли про линию партии и колхоз, но порадовались, что их ночной гость — такой же врач, как папа. Потом Моисей восторженно рассказывал о больших городах, о театрах и опере, выказав себя прекрасным знатоком мира изящных искусств. Сестры зачарованно слушали, но тоже неожиданно удивили гостя знанием французского языка и умением играть на рояле, однако наотрез отказались явить ему свое искусство по причине слишком большого горя. Только тогда Моисей сообразил, что попал в гости к дочерям того самого одиозного попа, который только благодаря успехам авиации был наконец убран из села в соответствии с линией партии, стремительно избавлявшей общество от его пережитков.

Глава 9

В линии партии и колхозном строительстве Моисей Самуилович Розенцвет никогда ничего не понимал и понять даже особенно не пытался. Просто ироничная судьба выкинула страшную штуку с мальчиком из хорошей варшавской раввинской семьи, самовольно ушедшем в юном возрасте из родительского дома за своей мечтой — стать знаменитым врачом.

Беспредельная настойчивость красивого мальчика позволила ему в достаточно юном возрасте, практически сразу после студенческой скамьи за пару лет сделаться самым популярным дамским доктором в Киеве. Надо сказать, что причиной и успехом карьеры Моисей был обязан своей необыкновенной любви ко всем женщинам, как таковым. Любовь эта была столь бескорыстна, что все без исключения женщины отвечали ему взаимностью.

Женщины случаются, как известно, самые разнообразные — не только брюнетки и блондинки, но и члены партий и правительств. Так, некая высокопоставленная большевистская дама, занимавшая исключительно ответственный пост, была некогда командирована в Киев, но надо тому случиться, что в самом Киеве возникла необходимость в дамском враче, и по совету не менее высокопоставленных знакомых, она обратилась ни к кому-нибудь, а непосредственно к доктору Розенцвету и оказалась покорена не только его мастерством и знаниями, но и необыкновенной, поистине библейской красотой. Дама нажала на какие-то таинственные рычаги, и по возвращении в Москву привезла Моисея с собой в качестве ценного кадра для кремлевских лечебных заведений.

Моисей неожиданно обрел партбилет и служебную жилплощадь, а также златые горы обещаний в придачу. Товарки высокопоставленной дамы по партии, испытывая время от времени нужду в подобном специалисте, также были пользованы доктором Розенцветом и весьма удачно. Он с одинаковым вниманием относился и к своей покровительнице, и к остальным пациенткам, знал их дамские тайны и секреты.

Но линия партии требовала от него не только заполнения историй болезней пациенток для медицинского делопроизводства, но и историй их личной жизни для делопроизводства совершенно другого ведомства. Решительные отказы доктора Розенцвета со ссылкой на врачебную тайну и клятву Гиппократа могли завести нашего доктора на необозримые северные и сибирские просторы нашей родины чудесной, да к тому же и над покровительницей начинали сгущаться тучи. Тем не менее, ей все-таки удалось избавить своего протеже от многих неприятностей, зачислив его добровольцем в отряд строителей колхозов в соответствии с новейшей линией партии. Таким образом, наш Моисей Самуилович и оказался в неведомых ему Баклушанских краях.

О прибытии он отрапортовал кому надо в Сивомеринске, где с ужасом схватились за голову от изумления бдительностью «верхов», проведавших каким-то чудом про безответственные Баклуши. И пока доктор-двадцатипятитысячник степенно следовал на машине в указанный пункт, туда был срочно отправлен аэроплан с непоколебимым комиссаром товарищем Жупелом на борту для незамедлительного ареста баклушанского недобитого священника, то есть, подготовки благоприятной почвы для посланца партии из самой Москвы.

В Сивомеринске даже не подозревали об опале Розенцвета, а видели в нем очень высокого партийца, направленного наблюдать, естественно, в первую очередь, за деятельность Сивомеринского горкома. Доктор Розенцвет тоже не предполагал, что едет в совсем еще дикое и первобытное место, на добрый десяток лет оторванное от кипучей жизнедеятельности чужой и непонятной даже для него самого страны.

Глава 10

Два события — унесение кожаным Жупелом баклушанского батюшки и таинственное ночное явление красавца Моисея — были восприняты сельчанами мистически. Прибывшая утром из соседнего села невиданная машина с небогатым багажом Розенцвета, который по своему нетерпению пришел ночью в Баклуши пешком, только способствовала наивной вере простодушных крестьян в сверхъестественность происходящего. Еще больше баклушанцев обрадовал тот факт, что жить Моисей устроился в поповском доме, а следующей же ночью очень успешно принял у одной крестьянки тяжелые затяжные роды, применив даже взятые им из батюшкиного инструментария специальные щипцы.

Колхозную агитацию Моисей проводить не стал, так как просто не очень представлял себе, что это такое и зачем. Поэтому, на первый взгляд, жизнь в Баклушах пошла своим чередом, просто вместо батюшки Николая в школе преподавал Моисей, прием больных вел все тот же Моисей, даже хор собирался на спевки, правда, Моисей не руководил им, но всегда присутствовал.

Попутно добавим, что хоть и происходил Моисей из ортодоксальной еврейской среды, сам же отличался широтой взглядов и, будучи истинным ценителем прекрасного, получал художественное удовольствие от церковного пения, неожиданно открытого им для себя. Еще и хористки были преимущественно молоденькие девушки и совсем маленькие мальчики, зрелище которых также было приятно эстету Моисею. Но больше всего, естественно, ему нравились близняшки-поповны.

В первое же воскресенье в окно Моисея рано постучал церковный староста Андрей Михайлович, сообщивший, что все в церкви уже собрались, и поинтересовался, почему же батя Мосей служить не идет? Потом Андрей Михайлович изумленно смотрел, наверное, минут десять на Моисея, задыхавшегося и плакавшего от смеха.

В его дверь осторожно заглянули обе поповны, встревоженные странными звуками из комнаты гостя. Изнемогая от смеха, с трудом, почти знаками, он попросил воды, а потом, усевшись на кровати и элегантно извинившись за свой небрежный костюм, повторил девушкам просьбу стоявшего в недоумении за окном Андрея Михайловича.

Посовещавшись между собой, девушки вышли к церковному старосте и объяснили, что Моисей — совсем не батюшка, а просто врач. Андрей Михайлович с сомнением покачал головой:

— А что ж делать? Кто ж обедню служить-то станет? Нашего-то бати до сих пор нету… — и пошел к церкви, вертя шапку в руках.

Вернувшись в дом, девушки нашли Моисея уже вполне одетым. Он попросил их предложить крестьянам помолиться как-нибудь самостоятельно, а про себя подумал, что надо бы все-таки начинать в селе какую-нибудь полезную общественную деятельность. Но не придумал ничего лучшего, как организовать театр и поставить какую-нибудь классическую пьесу.

За вечерним чаепитием он обсудил свой проект с сестрами. Он ожидал бури восторга, но девочки отреагировали довольно холодно. Они и сами давно об этом мечтали, сказали они Моисею, поставить, например, «Ромео и Джульетту», но, во-первых: отца до сих пор нет, стало быть, устраивать всякие празднества некрасиво, а во-вторых: где же ставить пьесу, не в церкви же?

Хитроумный Моисей оставил без внимания первую причину, а по поводу второй заметил, что вполне можно поставить пьесу на улице или, например, на опушке леса.

Аля отказалась категорически.

Оля, умоляюще глядя на сестру, промолчала.

— А, если я поговорю с детьми из школы и хористами? — осторожно предположил Моисей. — Может быть, они согласятся?

— Как хотите, — пожала плечами Аля.

Оля промолчала опять.

В течение всей следующей недели Моисей дипломатически побеседовал о задуманном со всеми сельчанами. Кто-то вспоминал о ярмарках и балаганах, о всяких женщинах с бородой и представлении перехода Суворова через Альпы. Но все единодушно заявляли, что пока батюшка не вернется — никаких гуляний не будет. Вот, если бы сам дядя Мосей был батюшкой, тогда — другое дело.

Моисей сменил тактику и предложил поставить спектакль к возвращению отца Николая, прекрасно понимая, что никакого возвращения не будет. Его «интрига» оправдалась.

Несмотря на летнюю пору, когда, как указывалось выше, час год кормит, доверчивые молодые сельчане и даже сам Андрей Михайлович принялись репетировать, уверенные, что порадуют батюшку, тем более, что Мосисей так старательно доработал творение Шекспира, что действие оказалось перенесенным в российскую деревню, а герои стали зваться Ромкой и Ульянкой.

На роль Ульянки после долгих переговоров под неусыпным оком «старшей» сестры Александры наконец-то согласилась тихая Ольга. Моисей был взрослым и здравомыслящим человеком, он понимал, что нравится Оле, но торопить события не собирался, как и обзаводиться пассией из числа своих сельских пациенток, хотя они все с удовольствием давали красивому доктору осматривать себя абсолютно во всех местах, некоторые даже приходили с выдуманными болезнями.

За годы, проведенные с отцом Николаем, крестьяне настолько привыкли к постоянному медицинскому обслуживанию, что появление на его месте другого врача их нисколько не смущало. А то, что он всего лишь доктор, а не батюшка, что ж, придется опять отрывать Мосеича и молиться ему, потому что нигде в достижимых окрестностях ни одной церкви уже не осталось.

Но по поводу Мосеича верхние и нижние баклушанцы опять разделились. Не придумав ничего лучшего, они пошли по инерции советоваться с доктором Розенцветом. Узнав о старинном погребении и выяснив подробности у Али и Оли, Моисей безумно обрадовался, распорядился выкапывать и написал обстоятельное письмо своему знакомому историку из Варшавы, предусмотрительно вложив его в конверт с запиской к московской высокой приятельнице со всевозможными комплиментами и просьбой переслать второе письмо по адресу.

Как и до появления отца Николая, часть баклушан стала молиться Мосеичу, а другая часть — молодые, имевшие невысокое мнение о Мосеиче, усердно репетировали с любезным им доктором «Ромку и Ульянку».

Глава 11

Подробности репетиций нам неизвестны, однако, однажды вечером, перед тем как встать по привычке на домашнюю молитву, Оля сказала:

— Алюша, как ты думаешь, папа бы разрешил мне выйти замуж за Моисея?

— Не знаю, — стараясь держаться спокойной, ответила рассудительная Аля. — Мне кажется, он очень неплохой человек, хоть и совсем неверующий.

— Ты тоже считаешь, что он очень хороший? — Оля вспыхнула. — Правда?

— Я так не говорила, но он добрый, веселый, много видел, — перечисляла Аля, стараясь сделать сестре приятное. — Только, по-моему, он что-то скрывает, как будто должен что-то сказать, но не решается — боится обидеть.

— Я тоже больше не могу скрывать! — воскликнула Оля. — Я тоже не хотела тебя обидеть, но я его очень люблю и у нас, — еще решительнее, набрав полную грудь воздуха, продолжила она: — У нас будет ребенок!

— Ты, ты, он… Ты точно уверена?

— Да, он же доктор, он знает. — Опустила глаза сестра.

— Что же ты наделала? Как могла? Что я скажу отцу?

— Мы сами ему расскажем. Завтра он вернется, и мы все расскажем ему, — убежденно сказала Оля.

— А почему завтра? Откуда ты знаешь? Почему до сих пор не сказала? Как же так, я не вынесу этого!

— Ну, Алюша, ну, моя маленькая! Все же хорошо будет!

— Нет, я сейчас же пойду, и сама поговорю с ним!

— Его нет!

— Ага, сбежал!

— Нет, ты была на сенокосе, а я возилась в огороде. Из города приехал посыльный и привез ему пакет. Моисей вправлял руку Аграфене, и его дома не было. Я пакет получила…

— Как же тебе отдали?

— Я сказала, что его жена.

— Господи… — заплакала Аля.

— Ну, не плачь, я сама отнесла ему пакет. Он закончил с Аграфеной, потом прочитал письмо, сунул в карман, быстро собрался и уехал с нарочным на его же машине.

— Это он тебе сказал, что завтра папа вернется, это в письме было написано? — уже с надеждой сквозь слезы спросила Аля.

— Нет. Просто я подумала, что Моисей приехал, когда папу в город вызвали, а Моисей — врач, ну, вместо него…

— Дура, ты, Олька! Никто не приедет — ни папа, ни мама с Аннушкой, ни Моисей твой проклятый!

— Ты что? — Оля обиделась, ведь сестра впервые за всю жизнь назвала ее дурой.

— Ладно. — Гнев Али внезапно прошел. — Собирайся.

— Прямо сейчас, а спать?

— Ты что, не понимаешь, что оттуда никто не возвращается? Никто!

— А куда все деваются?

— Этого я не знаю, только я верю бабке Паране из соседних Медведиц: если за кем из города на машине приезжают, то потом и родных увозят. А назад — никого.

— Значит, — неуверенно начала вдруг озаренная Оля. — Ты считаешь, что если я сказала, что я его жена — то…

— Да, да! Господи!

— А куда мы ночью пойдем?

— В Киев! На богомолье! — выкрикнула решительная Аля. — Я пойду Зорьку и Орлика оседлаю, а ты — собирайся!

Глава 12

Каким образом, путешествовавшие впервые в жизни семнадцатилетние сестры добрались почему-то до Озерозаводска, и каким чудом сумели через два года отыскать в Соловецком лагере собственного отца; как выжили, вырастили маленького Николушку и дождались возвращения отца, и то, что там перенес отец Николай, рассказывать мы не беремся, потому что все ужасы тех лет с мазохистским сладострастием воспеты во многих книгах, и лучше о них, а тем более на ночь, не поминать.

Но об одном эпизоде, случившемся на пятый год страданий отца Николая упомянуть все же необходимо. В конце одного из тяжелейших, как и все дни там, четверга, в барак, где обретался отец Николай, доставили партию новеньких. После подобия ужина отец Николай старательно молился около своего места на нарах. Он услышал, как кто-то подошел сзади и стоял за его спиной.

Отец Николай машинально закрыл голову руками, но услышал тихий и с едва уловимым польским акцентом голос:

— Прошу прощения, вы — священник?

— Да, — обернувшись, ответил отец Николай стоявшему перед ним человеку, вернее, как бы это сказать, тени человека, поросшей синеватой щетиной на лице и бритой голове.

— Вы позволите поговорить с вами, но предупреждаю, что я — еврей, — еще тише сказала тень.

— «Нет ни эллина, ни иудея», — улыбнулся отец Николай. — Чем могу быть полезен?

— Мне так тяжело, простите, я понимаю, что тяжело всем, но… — человек-тень замялался. — Мне так необходимо поговорить именно с религиозным человеком, а за все пять лет моих приключений, — он попытался пошутить, — мне ни разу не удавалось найти такого собеседника.

Отец Николай участливо улыбался, как бы подбадривая своего нового знакомого.

— Однажды я жил в одном бараке с раввинами, но они совсем ни с кем не общались, тем более что я — политический, — и, как бы оправдывая раввинов, человек-тень добавил: — Они старательно говорили на иврите, а я, к сожалению, практически и латынь-то забыл после допросов.

— Ничего, — ободрил его отец Николай. — Вспомните, это все пройдет. Давайте, лучше познакомимся. Меня зовут отец Николай, хотя, — он провел рукой по бритому подбородку, — вам удобнее будет по-светски — Николай Алексеевич Малосольцов.

— Невероятно! — шепотом воскликнул незнакомец. — Простите, а у вас есть дочери Оля и Аля?

— Есть…

От неожиданности отец Николай присел на нары, вдруг это провокатор, он всегда был готов к самому худшему, но незнакомец вдруг кинулся целовать ему руки, приговаривая:

— Папа, папочка, папенька!

— Кто же вы? У меня никогда не было сына?

— Прошу вас, пройдемтесь вокруг барака, еще не было отбоя, — предложил незнакомец. — Я вам все объясню, вы даже себе и представить не можете, какое я испытываю счастье, разговаривая с вами!

Моисей Розенцвет, а это был естественно он, рассказал отцу Николаю все, что произошло в его отсутствие в Баклушах, и о том, что, когда они с Оленькой расставались, она ждала от него ребенка, о дальнейшей судьбе девушек он не знает, а что-либо предполагать просто боится.

Отец Николай очень порадовался тому, что Моисей действительно любит его Оленьку, и в свою очередь осчастливил своего потенциального зятя сообщением о том, что уже почти три года имеет недоступную, вызывающую зависть у окружающих, переписку с Олей и Алей, что у него даже была их фотография с маленьким Николушкой, который носит фамилию Малосольцов и отчество Николаевич, а не Моисеевич, как было бы справедливее.

— И вы можете показать мне их лица? — с надеждой спросил Моисей.

— К сожалению, фотографию у меня украли. Здесь же нет женщин.

Глава 13

Все время, что провел Моисей рядом с отцом Николаем было для него облегчением страданий. Потом его отправили куда-то на пересмотр дела, и больше Моисей никогда не видел отца Николая. Через какое-то время Моисею разрешили одно письмо в год, но написать Оле он так и не решился, справедливо полагая, что кроме лагерника-отца иметь еще, кого бы то ни было аналогичного сорта, будет для нее лишним. Правда, он очень надеялся, что вот, срок его кончится, он сам приедет в Озерозаводск и придет по заветному адресу, который постоянно твердил, как заклинание.

Освободился Моисей Самуилович Розенцвет только в 1956 году, чудом пережив весь букет обвинений и статей: сначала за саботаж колхозной линии партии, многоженство и сотрудничество с врагами народа в лице своей высокопоставленной покровительницы, потом — за шпионаж, и, наконец, как врач-вредитель.

Долгожданный момент встречи состоялся. Постаревшая на четверть века Оленька, тем не менее, была все еще сравнительно молода — что такое для красивой женщины, пусть и испытавшей на своем веку много, какие-то сорок три года. Она уже вернулась с фабрики и, поджидая остальных домочадцев, кормила ужином пятилетнего Стасика — то есть внука.

Самый большой вопрос, который все эти годы мучил Розенцвета, он все-таки решился задать практически сразу:

— Оленька-Уленька, ненаглядная моя паненка, ты не замужем, а то я сразу уйду, чтобы никого не тревожить?

Ненаглядная паненка успокоила своего вернувшегося после долгих скитаний рыцаря, объяснив, что отец сначала в письме сложными намеками, которые она все-таки поняла, а потом уже и сам, когда вернулся, рассказал, что видел Моисея живого и окрестил его, и поэтому она должна хранить ему верность, терпеливо ждать и молиться о его здравии. Вот она и дождалась, жаль, отца уже нет, чтобы порадоваться всем вместе.

Также Оля рассказала, что обе они с Алей, которая так и не вышла замуж, работают на швейной фабрике. Аля прирабатывает уроками французского, а она раньше учила детей музыке. Они пережили оккупацию, но теперь из-за того, что были под немцами, их Николая не принимают ни в какое учебное заведение, и он работает осветителем в драматическом театре и даже иногда участвует в массовке. Женился он на гриммерше-татарке, вопреки расхожему мнению о злобности татар совсем не злой, а напротив очень веселой и красивой, эдакой шамаханской царице, но, к сожалению, детдомовке. Похоже, что она из приличной семьи, потому что смутно помнит, как гуляла с бабушкой по Невскому проспекту, и бабушка специально водила ее посмотреть на мечеть, в которой служил ее дедушка. Когда родился Стасик, отец Николай был еще жив и окрестил его, так как, невзирая на разнообразие исповеданий предков, нужно, чтобы потом все были вместе.

Глава 14

От своих предков, сплошных служителей культов, маленький Стасик унаследовал: от прадедушки-раввина — твердость и фанатичность в достижении целей, от дедушки-попа — стремление к медицине и от дедушки-мусульманского муллы — стремление обзавестись, и как можно скорее, гаремом, подкрепленное красотой и женолюбием дедушки Моисея и его, скажем так, эстетизм. Но самым удивительным в облике Стасика являлись глаза: карий — левый, а правый — васильковый.

Окончив школу с золотой медалью, терпеливо снеся груз прозвища «зубрила-девчонка», Стасик поступил в один из московских медвузов, где еще на вступительных экзаменах познакомился с будущим профессором Федором Евгеньевичем Пыщенко, именовавшимся в те уже легендарные времена Федькой Пыщей.

К бесконечной зависти Стаськи, Федька был москвичом, правда жил в невероятной коммуналке в Лебяжьем переулке в угловатой комнате с построенными отцом Федьки антресолями, на которых тот и обретался со своим письменным столом на изогнутых оленьих ножках и матрасом, превращенным стараниями того же отца в некоторое подобие тахты. Находиться в сём помещении можно было только сидя или лежа. А внизу, на уровне настоящего пола, жили отец, мать, две ее сестры и еще бабушка, приходившаяся женщинам теткой. Но Стасика поразило не количество народу, проживавшее столь скученно, а вещи, которые стояли в комнате. Старинные и очень ветхие, но, тем не менее, хранящие изящество и красоту восемнадцатого века. Кроме того, прислонившись к стене, на одном боку высился некогда белый инкрустированный рояль. Хозяева отличались гостеприимством, и первое время Стаська почти что жил в Лебяжьем.

Глава 15

Сидя в как-то раз вместе с Федькой на антресолях и штудируя очередную порцию латыни, легко усваиваемой хозяином и такой неподатливой для гостя, Стаська задумчиво произнес:

— Вот будет у меня пятикомнатная квартира, я у тебя этот рояль куплю, моя бабушка так здорово на нем польки играет! У нас дома тоже пианино есть, но такое некрасивое, а у тебя — вещь!

— Купи, только на нем играть нельзя, — хмыкнул в ответ Федька. — А то бы и сами играли.

— Как это нельзя? А зачем же тогда он нужен?

— Видишь ли, старик, — потянул Федька. — Это рояль Бетховена, а он, как известно, был глухой, и в звуке не нуждался, поэтому мастер Вильгельм Кустах сделал для него такой специальный рояль. Там так и написано: «W. Kustach».

— Честно? Самого Бетховена?

— Да, самого Людвиг вана, а что такого? — Федька загордился.

— Что же вы с ним так обращаетесь, хоть бы в музей какой отдали, а то такая вещь на боку стоит.

— По-твоему, и эти кресла, и мой стол — все, что ли в музей отдать надо? Подавятся, нам самим не на что сесть будет. — Приятель почему-то начал сердиться. — Как-никак восемнадцатый век, может, сама Екатерина на них сиживала, когда чайку попить заходила. А ты — отдай! — передразнил он Стаську.

— Неужели сама Екатерина? Откуда они у вас? — не замечая недовольства приятеля, любопытничал Стаська.

— От верблюда, ты лучше мне скажи, как вот эта деталь в человеке называется? — Федька ткнул в цветную таблицу пальцем.

Стаська что-то неуверенно замямлил, пытаясь заглянуть в прикрытый рукой друга конспект.

— Нутес-нутес, студент Малосольцов, не знаете, давайте-ка батенька зачеточку, — преподавательским голосом промурлыкал Федька, а потом уже серьезно добавил: — Ну, выучи ты, наконец, ну, что тут такого сложного! Латынь — спокон веку язык ученых мужей, как ты с зарубежными коллегами объясняться будешь? По фене?

— А хоть бы и по фене, тебе-то что? — Обиделся уже Стаська, недоумевая, каким образом приятель узнал о его родственниках-лагерниках.

Федька не понял его обиды, но решил, что лучше сразу идти на мировую:

— Не хандри, старик, три дня еще есть, вызубришь!

Глава 16

После первого же курса, абсолютно неожиданно для всех, может, и для самого себя, Стаська женился на секретарше декана. Злые языки поговаривали, что Малосольцов не промах, раз женился на двадцатишестилетней тетке, к тому же в очках и с полным отсутствием бюста, только потому, что она — дочка завмага и владеет новенькой малогабариткой в Черемушках.

Зато доброжелательная часть сокурсников, преимущественно женского пола, уверяла, что Стасик Малосольцов не такой хам и подлец, как остальные представители мужского населения, что женился он на Кларе действительно по бескорыстной любви и пониманию женщин, и, хоть Клара не может сто лет поступить в наш институт, но у нее прекрасные ноги, и одевается она со вкусом.

Клариным родителям выбор дочери сначала тоже пришелся не по душе, так как первые несколько лет они полностью придерживались злоязычных мнений, несмотря на появление внуков и сверхъестественные стаськины умения заработать денег, однако даже они дрогнули, когда еще будучи студентом последнего курса, пройдя все круги бюрократии и выкинув из колес все палки, Стаська, этот заносчивый провинциал, на паях со своим преподавателем открыл частный кабинет протезирования, и всего лишь через два года стал его полноценным хозяином, с помпой проводив компаньона на историческую родину.

Он работал как лошадь, тем не менее, Федька Пыща, постепенно одолевший кандидатскую, а потом корпевший над докторской на тех же самых антресолях за тем же самым барóчным столиком, всегда удивлялся, когда его закадычный друг-приятель забегал к нему «на огонек запросто» всегда с разными привлекательными и далеко не дурами-дамами, представляемыми семье Пыщенков в качестве ассистенток и учениц. По секрету Стаська жаловался, как трудно всегда урвать денег на подарки двум подраставшим на стороне малышкам и их прекрасным мамочкам. А ведь Стаська регулярно перебирался из одной кооперативной квартиры в другую, старательно приближаясь при этом к любезному его сердцу поселку Сокол, и приобретая после каждого переезда все более дорогую мебель и новую хрустальную люстру для дополнительной комнаты.

Однажды, приглашенный Стаськой на очередное новоселье и именно в пятикомнатную, но не квартиру, а можно сказать виллу с тенистой верандой в вожделенном поселке Сокол, Федька Пыща, правда, давно уже не Федька и не Пыща, а Федор Евгеньевич Пыщенко, был представлен некой необыкновенно молодой и изящной особе, лучшей подруге невесты старшего сына Стаськи, балерине Ирэне Страховидской.

Федора Евгеньевича настолько поразила приятная естественность манер лучшей подруги, что он даже не пошутил по обыкновению всех ее кавалеров над неблагозвучной фамилией, а просто поинтересовался: билеты в какой театр он должен достать, чтобы Ирэна не скучала при следующей встрече в его обществе.

— Федор Евгеньевич. — Его имя в ее устах прозвучало волнующей музыкой. — Я сама, так сказать, служу на театре, поэтому давайте-ка лучше сходим в Пушкинский музей или поболтаем в каком-нибудь маленьком кафе, их же теперь великое множество.

Буквально завтра они встретились у музея, но, к огромному сожалению, а может, и счастью, оказалось, что именно сегодня — санитарный день. Тогда они зашли в пиццерию напротив. Федор Евгеньевич страшно боялся, что балерина не станет есть пиццу, но Ирэна, дабы не огорчать своего уже не очень молодого кавалера, ела с удовольствием, выпила много сухого вина, и, когда они оказались на набережной, то уже говорили друг другу «ты» и смеялись, как дети.

Вдруг возле Каменного моста Ирэна стала смущенно просить разрешения поговорить с ним, как с доктором, то есть откровенно. Федор Евгеньевич забеспокоился, но оказалось, что ей просто-напросто после такого количества сухого вина необходим визит в туалет. Он обрадовано рассмеялся и предложил зайти к нему домой, поскольку он живет отсюда всего лишь в двух шагах. Ирэна согласилась, однако всю дорогу говорила, что это страшно неудобно и, что она чувствует себя очень неловко.

— Что же здесь неловкого? Терпеть вредно, да и живу я в комнате совсем один, а соседям, какое дело, кто ко мне ходит, — неоднократно повторял Федор Евгеньевич.

Жилище, а особенно удобства, произвели на Ирэну своеобразное впечатление. А, поскольку Федор Евгеньевич предложил, раз уж они зашли, выпить коньячку с кофейком, и она не отказалась, то как-то само собой вышло, что девушка осталась ночевать на антресолях, а гостеприимный хозяин расположился внизу на совершенно удивительном диване, на котором, по предположению Ирэны, спал в своем ковчеге еще старик Ной.

Утром Ирэна проснулась с ощущением невероятно чудесного спокойствия и умиротворенности. Она выглянула с антресолей вниз и увидела, что Федор Евгеньевич, уже полностью одетый, что-то сосредоточенно пишет на кругленьком одноногом столике внизу.

Она весело сказала:

— Доброе утро, хозяин!

Он обрадовано поднял голову:

— Хорошо, что ты уже проснулась. В шкафу возьми чистое полотенце, а я должен бежать. У меня сегодня всего лишь две пары. — Пыщенко смущенно почесал нос и добавил: — Может быть, ты меня тут дождешься? Ты же говорила, что у тебя сегодня нет спектакля?

— Подумаю, — по-джокондовски улыбаясь, ответила Ирэна.

— Вернусь, может, сегодня в музей сходим?

— Посмотрим! — Ирэна подмигнула ему. — Посмотрим, как масть пойдет, как карта ляжет…

— Карта не лошадь, — в тон ей ответил Федор Евгеньевич. — Ну, я пошел. — Он старательно перегнул листок пополам и положил его на столик. — Я думал, что ты так рано не проснешься, и все тебе здесь написал. Ну, пока.

— До свидания, герр профессор.

Услышав, как захлопнулась входная дверь, Ирэна, не одеваясь, только сунув свои великолепные длиннющие ноги в большие хозяйские тапочки и перепрыгивая через две ступеньки неверной лестницы, кинулась вниз, сгорая от любопытства скорее узнать, что же такое написал ей утром профессор…

Глава 17

Создав на своем походном компьютере эту последнюю фразу, Станислав Николаевич Малосольцов задумчиво откинулся на спинку дивана, обвел глазами изысканный гостиничный номер и посмотрел на часы.

— Всего только половина восьмого, — подумал он вслух. — До отлета еще шесть часов. Надо же, никогда не думал, что смогу написать столько. Еще и неплохо, так мне кажется.

Он ласково погладил пластиковый корпус компьютера и продолжил размышления в полголоса:

— И почему я решил, что она не оделась сразу. Я ж ведь знаю историю их знакомства с Федькой не от нее самой, а от собственного сына, рассказавшего мне о похождениях престарелого влюбленного со слов жены, которая по секрету передала ему рассказ Ирэны. Но, ведь какая женщина! Да, это подвиг с моей стороны: уступить сокровище Федьке недотепе. Надеюсь, мне когда-нибудь это зачтется.

Он опять погладил компьютер и уже молча подумал, что это чудо техники, со встроенными в один изящный плоский чемоданчик неимоверной памятью и принтером с рулоном тончайшей и прочнейшей бумаги, просто промыслительно преподнес ему глава японского концерна «Накоси». И он, не писавший теперь даже рецептов и историй болезней, никогда не участвовавший в эпистолярных упражнениях, вдруг вчера в самолете почувствовал нестерпимый графоманский зуд. И вот, не прошло и суток, а сколько уже сделано, пожалуй, памяти этого малыша все же может не хватить, и пора бы опробовать принтер.

Осторожно, несколько раз перечитав инструкцию, Станислав Николаевич пустил принтер в ход, а сам вышел на лоджию и с высоты двадцать восьмого этажа залюбовался непривычной красотой Лупооки, привольно раскинувшейся вдоль океана, подобно гигантскому светящемуся восточному ковру.

Он опять вспомнил грозного на вид Накоси-сана, пару месяцев назад прибывшего в Москву для подписания какого-то исторического договора, то ли на поставки, то ли на организацию в России производства этих самых компьютеров.

Накоси-сан, немолодой шестидесятилетний японский джентльмен, производил впечатление неразговорчивого и неулыбающегося человека. Однако причиной того оказалась полученная им в юности травма нижней челюсти. Он потерял тогда больше трети зубов, а соорудить ему хоть какой-либо протез никто так и не смог, это за сорок-то с лишним лет.

Дело в том, что после травмы его челюсти потеряли способность разомкнуться настолько, чтобы можно было снять слепок. Так и жил несчастный промышленник, не имея возможности ни улыбнуться, ни произнести фразы длиннее, чем из пяти слов одновременно. Впрочем, скорее всего, именно это обстоятельство и помогло ему сделать столь блестящую карьеру. А московские партнеры беззубого японца были старинными пациентами Станислава Николаевича, известного всей Москве тем, что тот изготовлял челюсти, практически не снимая слепков, а как бы ваял их специально для каждого, учитывая индивидуальные и характерные особенности, подобно высококлассному ювелиру или портному.

Накоси-сан покидал Москву, счастливо улыбаясь, демонстрируя всем виртуозное творение Мало-Сольцов-сана. Он уже щедро отблагодарил своего целителя, значительно увеличив его кругленький банковский счет, но через два месяца из представительства фирмы явились два, по-японски улыбающихся, аккуратных московских мальчика и вручили великому дантисту еще один дар своего хозяина — этот самый сверхновый и сверхноу-хауный прибор — мечту графомана. Правда, таковых в сугубо стоматологическом семействе Малосольцовых не было. Тем более, что к настоящему времени всеобщее увлечение компьютерными играми и забавами повсеместно прошло, а свою клиентуру Станислав Николаевич всегда знал на зубок, так что не испытывал нужды в компьютеризации историй болезней.

Однако отправляясь впервые в жизни на международную конференцию, ранее «невыездной» доктор Малосольцов почему-то решил взять эту японскую игрушку с собой. И вот что из этого вышло — он начал описывать историю своей семьи и даже рискнул сделать всеобщим достоянием лав-стори приятеля, или, если уж быть честным до конца, историю собственной несостоявшейся любви.

Участием в этой конференции «Борьба с кариесом как вид художественного творчества», проводимой Академией Естественных и Сверхъестественных наук Индо-Кудыйского архипелага с приглашением не только всемирно известных мастеров авангард-арта, но и ведущих мировых стоматологов, в числе коих числился и профессор Ф. Е. Пыщенко, Станислав Николаевич был обязан своему институтскому приятелю. Как всякий постсоветсткий человек профессор Пыщенко несказанно обрадовался возможности посмотреть за казенный счет неведомые страны, но существовало несколько причин, по которым он предложил организационному комитету конференции кандидатуру московского протезиста С. Н. Малосольцова, никому неизвестного в научном мире, вместо собственной персоны.

Во-первых, профессор Пыщенко специализировался не на борьбе с кариесом, а в области пародонтологии. Во-вторых, приглашение было на имя Ф. Е. Пыщенко, а к настоящему времени профессор стал именоваться, признаемся, не без приложения героических усилий, Пыщенко-Дерзайцевым, так как по настоянию своей, вернувшейся из Швейцарии на историческую родину, тетушки Калерии Тимофеевны не имел права позволить кануть в Лету столь древней и благозвучной фамилии.

Главная же причина заключалось в том, что его любимая жена Ирэна должна была родить долгожданного запоздалого первенца именно во время конференции.

Предостаточно оснований, чтобы послать вместо себя на этот замечательный форум, благодаря заботливым организаторам предполагавший еще и недельный тур с посещением наиболее значимых природных красот Индо-Кудыйского архипелага, своего друга. В оргкомитет отправились тезисы доклада Станислава Николаевича под названием: «Дизайн зубного протезирования как одна из разновидностей скульптуры малых форм». Тему встретило бурное одобрение.

Глава 18

Сбор участников происходил в древней Лупооке, откуда, посетив знаменитый водопад и, поплавав в океане, все должны были совершить перелет в жемчужину Индо-Кудыйского архипелага — Куик-Итинг.

Увлекшись сочинительством, Станислав Николаевич пропустил всю лупоокскую программу, он даже очень мало спал и непозволительно выкурил почти три пачки сигарет, запивая сладко-приторным манговым соком. И утром, когда по его расчетам до отлета оставалось менее шести часов, он вновь склонился над компьютером, продолжая свой труд, не в силах оставить его ни на минуту.

Другой непрекращаемой мукой, не позволившей ему бездумно насладиться экскурсией по лупоокским окрестностям, являлась удивительная рукопись, которая бок о бок с отпечатанным текстом доклада на латинском языке и чудо-компьютером все долгие часы перелета из Москвы покоилась в кейсе на коленях авантюрного Станислава Николаевича. Вероятно, приступ сочинительства и был вызван именно наличием на его организме этой невероятной рукописи, найденной при весьма забавных обстоятельствах. вместе с лежавшим при ней письмом таинственного Т.Т…айц… ва. К сожалению, подпись составителя письма пришлась непосредственно на сгиб листа и от времени истончилась и стерлась.

Когда компьютер старательно перепечатал на свиток опус Станислава Николаевича, он придирчиво прочитал все, сделал несколько поправок, но в целом остался вполне доволен. Малосольцев решил, что еще вернется к Ирэне в Федькином жилище, а пока постарается передать нормальным языком содержание сопроводительного письма удивительной рукописи, по всей видимости, пьесы.

Он не сделал этого раньше, потому что, обнаружив под клавишами все-таки купленного им у Федьки несчастного рояля какие-то, явно старинные, плотно уложенные бумаги, он только расправил их и сложил в папку с завязочками. На чтение рукописи он никак не мог найти времени, понимая, однако, что имеет дело с невероятной ценностью. Кроме того, он не рассказал о находке ни единому человеку, даже Федьке, в страхе, что тот захочет вернуть ее себе, поскольку продавал рояль, не имея никакого представления о наличии в нем бумаг. Конечно, это выглядело не по-дружески, но Станислав Николаевич никак не мог победить искушения оказаться единственным владельцем находки и продать ее поуспешнее.

Едва он переключил компьютер на стандартный рабочий режим, как дверь номера распахнулась, и в сопровождении портье на пороге возник хозяин отеля. Вошедший откровенно изумился и на хорошем английском языке спросил, почему уважаемый гость не предупредил, что никуда не улетает, а хочет оставить номер за собой еще на какое-то время.

Станислав Николаевич удивленно заметил, что не собирается оставаться, потому что завтра утром он должен выступать с докладом, а самолет вылетает через несколько часов.

Хозяин гостиницы странно взглянул на своего портье, тот вытащил записную книжку и что-то быстро ему прошептал.

— Сэр, ваш самолет и все участники конференции улетели час назад, — продолжая улыбаться, сообщил хозяин гостиницы.

Только тогда Станислав Николаевич понял, что забыл перевести часы на местное время, и на остатках школьного английского старательно составил фразу:

— Простите, я забыл исправить часы, — в доказательство он показал их представителям лупоокского сервиса, те облегченно закивали. — Но как мне сегодня попасть в Куик-Итинг?

— Сегодня уже никак, только завтра в 10—45.

— Но в 10—45 я делаю доклад!

— Попробуйте договориться с владельцами частных самолетов, — предложил хозяин гостиницы. — Но разве вам не нравится у нас? — Он обвел глазами апартаменты.

— Нравится, благодарю. — Станислав Николаевич забегал по номеру, собирая свой неразлучный кейс. — Скажите, как добраться в аэропорт?

— Портье вызовет вам такси, — сказал хозяин, отпуская указанное лицо.

Глава 19

Станислав Николаевич в ужасной тоске метался по аэропорту, тщетно пытаясь выяснить, как найти какого-нибудь частника. Вдруг нос к носу он столкнулся с маленьким чернявым толстячком в красном пиджаке и невольно произнес по-русски:

— Простите, пожалуйста.

Толстячок неожиданно бросился его обнимать с радостными воплями:

— Стаська, ну ты даешь! Постарел? Не узнал, что ли?

Станислав Николаевич напрягся и вдруг обрадовано произнес:

— Неужели вы, нет, ты — маленький Димка-толстушка! Внук Лидии, еще отчество такое старорежимное, как же?

— Ну, в натуре, имею честь представиться — Мефодий Зажучку, любимый внук Лидии Мефодиевны и сосед твоего однокурсника!

— Надо же, — неожиданно развеселился Станислав Николаевич. — А я как раз сегодня вспоминал вашу квартиру в Лебяжьем, и вдруг ты!

— Я, — гордо подтвердил Димка-толстушка. — А ты-то здесь какими судьбами?

— Видишь ли… — и Станислав Николаевич в двух словах описал свои обстоятельства.

Димка-толстушка радостно хлопнул себя по жирненьким голым коленкам, а был он хоть и в красном пиджаке, но по местным обычаям — в цветастых шортах, и произнес:

— Я тебя на самолете за полтора часа домчу!

— У тебя что, свой самолет?

— Ну, я, как теперь говорят, «новый русский», хотя, — тут Толстушка хихикнул. — Какой я русский! Новый румын.

Он гордо подергал полы красного пиджака, как бы подтверждая тем собственную принадлежность к известному рыцарскому ордену, и уточнил:

— А тебе там завтра к скольки надо?

— Мне сегодня. Мне завтра с докладом выступать!

— Ну, ты даешь! Мы с тобой лет двадцать не видались, а ты хочешь, в натуре, сразу лететь в свою дурацкую Куик-Итингу!

Станислав Николаевич пожал плечами:

— Но мне там завтра делать доклад…

— Ну и сделаешь завтра! Не сегодня же, в натуре. Пойдем, пацан, посидим, типа, чайку, коньячку, тоси-боси. Хочешь, тебе номер до утра сниму, хочешь — у меня останешься!

Станислав Николаевич вдруг вспомнил, что целые сутки, кроме мангового сока и сигарет, у него во рту ничего не было, и согласился.

Номер Толстушка регулярно снимал прямо в аэропортовской гостинице уже последние два с половиной года. Он начинал обычным турецким «челноком», но потом однажды обнаружил, что тряпок в Москве уже достаточно, а вот экзотических фруктов — катастрофическая нехватка, и занялся экспортом кокосовых орехов с островов Индо-Кудыйского архипелага. Он так удачно повел дела, что имел теперь свою виллу под Куик-Итингом, собственный небольшой самолетик, квартирку в Марьине и считал, что через пару-тройку лет можно будет и семьей обзаводиться.

— А почему не сейчас? — поинтересовался Станислав Николаевич.

— Пацан, вилла в Азии — фуфло. У меня будет в Европе — вот это круто! Я еще выкуплю наш терем-теремок!

Они стали вспоминать коммуналку в Лебяжьем, и Станислав Николаевич попутно представлял себе, как это будет звучать в исполнении на его чудо-компьютере.

Глава 20

Жила-была в Москве в Лебяжьем переулке молодая вдова присяжного поверенного г-жа Кошкина. Жила она, прямо скажем, не так, чтобы совсем плохо: время от времени разные родственники оставляли ей небольшие наследства. Банкам она почему-то не доверяла и вкладывала свои денежки в колечки и сережки, бриллиантики и столовое серебро. Поэтому, когда банки сделались общенародными, и наследства перестали поступать, она существовала вполне недурственно, периодически продавая или меняя свои драгметаллы на продукты питания. А чтобы молодая вдова в восьмикомнатной квартире не скучала, новая власть решила ее уплотнить.

В один дождливый день бывший дворник, а ныне председатель жилтоварищества, явился в сопровождении огненно-рыжего, тем не менее, весьма привлекательного мужчины с грустными карими глазами, затянутого с ног до головы в блестящую кожу. Шофер, наверное, решила г-жа Кошкина, интересный. Бывший дворник предъявил г-же Кошкиной бумагу и гостеприимно распахнул перед рыжим дверь кабинета покойного поверенного. Г-жа Кошкина безропотно кивнула головой. Ее соседке подселили горластую южную семью, а тут все-таки — мужчина, высокий.

Высокий мужчина уверенно и немного косолапо проследовал в кабинет, придерживая одной рукой кобуру револьвера, имея в другой видавший виды чемоданчик. И заперся изнутри.

В течение первых суток г-жа Кошкина слышала из-за запертой двери раскаты богатырского храпа, весь следующий день — револьверную стрельбу. Она пыталась стучать в дверь, предлагала чаю или позвать доктора, но безрезультатно. На третий день она открыла входную дверь, ожидая увидеть отправившуюся за продуктами кухарку, но в квартиру уверенно вошли двое тоже в коже и спросили:

— Где он?

Г-жа Кошкина молча показала рукой. Один из пришедших резко постучал в дверь и произнес:

— Открывайте.

Высокий сразу же открыл дверь и вышел, держа руки за спиной. Двое молча опечатали дверь, не слыша просьб г-жи Кошкиной забрать свои вещи, и увели высокого с собой. Дверь так и стояла запечатанной долгие годы. Г-жа Кошкина очень переживала, что за ней остался замечательный кабинетный гарнитур XVIII века, доставшийся тоже по наследству. Но даже бывший дворник, через пару дней приведя ей сухонькую женщину с двумя малышами-погодками и тремя не особенно чистыми узлами, ничего не сообщил о высоком, а сказал, что женщину зовут Дарья Мышкина, и ей подойдет любая комната, которую укажет гражданка Кошкина. Женщины невольно хмыкнули, встретившись глазами, и сразу почувствовали симпатию друг к другу.

Я, пожалуй, отпущу кухарку, подумала г-жа Кошкина. Повезло, похоже, не злая, будет на кого детей оставить, подумала гражданка Мышкина.

Кухарку отпустить не удалось, потому что Дарья Мышкина уже устроилась на какую-то фабрику, наделившую ее, многодетную, жильем в квартире г-жи Кошкиной. А еще через неделю председатель жилтоварищества привел г-же Кошкиной очередную подругу — интеллигентного вида жгучую брюнетку в чернобурке, представившуюся товарищем Лидией Зажучку и попросившую ближайшую к входной двери комнату, так как ей придется очень поздно приходить со службы, поэтому она не хочет никого беспокоить. Говорила товарищ Лидия очень правильно, но с каким-то неуловимым акцентом. Из машины, на которой приехала брюнетка, дворник принес два тяжелых чемодана и шляпную коробку.

Следующими жильцами стали инженеры Бабкина. Системный ум первого мужчины, оказавшегося в таком цветнике, требовал действия. Он предложил составить расписание звонков и вывесить снаружи на входной двери. И тогда г-жа Кошкина впервые увидела написанную четким конструкторским почерком табличку, составленную в каком-то таинственном порядке, а не по алфавиту:

Мышкина — 1 зв.

Кошкина — 2 зв.

Зажучку — 3 зв.

Бабкины — 4 зв.

Г-жа Кошкина весело, как уже давно не делала, рассмеялась и придумала фамилии еще трех потенциальных жильцов: Внучкины, Дедкины и Репкины. Она с грустью размышляла, что, скорее всего, окажется в одной единственной комнатке, и решила заранее к этому подготовиться. С помощью инженера Бабкина она выбрала самую светлую и тихую комнату из оставшихся и расставила тоже тщательно отобранную мебель. Инженер Бабкин опять же подошел к задаче профессионально: нарисовал план комнаты и из бумаги вырезал прямоугольнички в пропорции к мебели. Потом предложил г-же Кошкиной несколько вариантов, а она выбрала из них самый, по ее мнению, наилучший.

И уже на следующий день г-жа Кошкина оценила, сколь разумно поступила и вовремя: бывший дворник привел ей Каледонию, а на самом деле — Домну Дедкину. Г-жа Кошкина поинтересовалась, неужели ей специально подбирают жильцов со специфическими фамилиями, на что председатель жилтоварищества очень строго рявкнул:

— Не вашего ума дело, гражданка! С какими надо — с такими и будут.

Каледония числила себя несравненой красавицей, не расставалась с пилкой для ногтей и по несколько раз на дню маникюрила свои руки молотобойца и душилась так оглушительно, что тонная товарищ Зажучку неоднократно делала ей замечания, а потом даже пригрозила сообщить в комсомольскую организацию Дедкиной о том, что указанная гражданка нарушает правила советского общежития неподобающим комсомолке поведением. Надо, правда, добавить, что окончательно вывел из себя товарищ Лидию совершенно дерзкий по наглости поступок так называемой Каледонии. Та без спроса взяла в комнате тов. Лидии, никогда ничего не запиравшей, чернобурую лису и выходные туфли, а вечером явилась с кавалером, который утром в одних брюках вышел с папироской умываться на кухню, а потом больше никогда и не появлялся.

Возмущение терема-теремка, как стала про себя называть свое бывшее уютное гнездышко неунывающая г-жа Кошкина, не знало границ. Впрочем, после предупреждения тов. Лидии псевдо-Каледония перестала хим-атакующе душиться, однако, кавалеров приводила регулярно, представляя их разнообразными родственниками и угощая наутро все население терема-теремка дорогими конфетами или остатками пирожных.

Глава 21

Следующим жильцом стал Татион Миронович Внучкин, капельмейстер духового оркестра, к тому же пожарник. Г-жа Кошкина даже расстроилась. Она уже привыкла к тому, что в квартире всего один мужчина и женщины с соответствующим фамилиями, а этот плотный пожарник нарушает всю гармонию. Но к весне положение исправила ее собственная кухарка Иулия, из староверов, которая, записавшись с Татионом, стала гражданкой Внучкиной и переселилась из крошечной комнатенки за кухней в его комнату.

Системный инженер Бабкин сходил в жилуправление и сумел так договориться, что ему разрешили на собственные средства оборудовать в этой каморке ванную комнату. Это нововведение, с одной стороны, приятно обрадовало г-жу Кошкину, ведь, несмотря на благородное происхождение, она до сих пор мылась в бане, но с другой стороны, последняя надежда, что когда-нибудь эта оккупация закончится, окончательно рухнула.

Инженер Бабкин установил ванну за свои кровные, правда, тов. Лидия и благополучная чета Внучкиных, имевшая в семейном бюджете не только зарплату пожарника, но и заработок кухарки Иулии, не бросившей родную хозяйку, предложили ему свои доли, от которых инженер не отказался. Узнав об этом, г-жа Кошкина тоже решила внести свою вдовью лепту, только добродушный инженер денег не взял, сказав, что и так пользуется многими ее вещами. А еще он спросил, не хотела бы и сама товарищ Кошкина — от такого названия молодая вдова откровенно опешила — устроиться на работу в их конструкторское бюро, например, машинисткой или делопроизводителем.

Г-жа Кошкина возразила, что она когда-то пробовала устроиться на работу, но ее нигде не брали из-за происхождения.

— Ну, вы — сознательная гражданка. Не то, что эта Каледония. — Инженер выразительно пошевелил пальцами. — Я думаю, что товарищ Лидия, она же член Коминтерна, партиец со стажем, она согласится дать вам рекомендацию. К тому же, — добавил он, — вы еще молодая и очень привлекательная женщина…

Но тут в кухню вкатились вечно дерущиеся братья Мышкины, инженер принялся их успокаивать, и разговор остался как-то не закончен.

Тем не менее, г-жа Кошкина призадумалась и поняла, что действительно надо устраиваться, потому что жить она собирается лет до семидесяти по крайней мере, а ее золотого запаса явно не хватит на столь долгий срок. Хорошо бы, конечно, выйти замуж за такого инженера Бабкина, но Николай Александрович занят, а другого подходящего кандидата она не знает.

На следующий день явно симпатизирующий г-же Кошкиной инженер Бабкин принес ей новенький «Ремингтон».

— Учитесь, — сказал он и объяснил, как учиться печатать всеми пальцами сразу.

Г-жа Кошкина попримерялась располагать пальцы соответствующим образом, потом взяла томик Гоголя и поперек старых газет начала перепечатывать «Старосветских помещиков». Перепечатав два тома классика, она наконец почувствовала, что руки слушаются ее, как при игре на рояле, который остался в комнате тов. Лидии, и буквы не разбегаются в разные стороны по клавиатуре. Обрадованная таким событием г-жа Кошкина решила сходить к своей приятельнице, жившей на Маросейке, а, возвращаясь назад, купила у приставшего разносчика газету.

По объявлению редакции одного журнала о срочной надобности в прилежной машинистке, она неожиданно получила там работу, напечатав под пристальным взором самого главного редактора удивительно быстро даже для себя самой почти без ошибок целую страницу.

Возвращаясь каждый вечер с работы, она поглядывала на двери опечатанной комнаты и думала, что вот, от всей квартиры ей осталось всего-то две светлицы, да и те в разных концах коридора, а, судя по всему, рано или поздно появиться Репкина, которая и заберет последнюю «лишнюю горницу», а запечатанная так и останется навечно запечатанной.

Однажды по какой-то причине г-жа Кошкина отпросилась до обеда и, как выяснилось, сделала это удивительно удачно.

Раздалось два уверенных звонка, и перед ней предстал все тот же бывший дворник, а сзади него — круглолицая толстуха с щуплым трехлетним кудрявым мальчуганом.

— Вы — новая квартирантка? — спросила г-жа Кошкина.

— Еще чего — квартирантка! Ха! — ухмельнулся дворник. — Новая жилица Розалия Соломоновна Корнеплод с сыном, — тоном камергера добавил он. — Потрудитесь, гражданка, жилплощадь предоставить.

— А я думала, что — Репкина, — вырвалось у г-жи Кошкиной.

— Та щё вы говорите, мадамочка, я таки мадам Корнеплод, а это мой сын Робеспьер и супруг Изя.

Только после церемонии представления г-жа Кошкина заметила поднимавшегося по лестнице такого же тщедушного, как и сынишка, усатенького человечка, изнемогавшего под тяжестью невероятных тюков и корзин.

— Исаак, — пропела мадам Корнеплод. — Поцелуй таки мадам ручки, ты таки поэт, веди себя цирлих-манирлих.

Бывший дворник гневно произнес:

— Гражданка Корнеплод, это вам не при царском прижиме! Нечего тут мадамами выкать! Все теперь граждане-товарищи! Чтоб мне без этих!

Он почему-то приложил руку к козырьку кепки и, щелкнув стоптанными каблуками матерчатых тапочек, удалился.

Глава 22

— Слушай, Димка, — сказал Станислав Николаевич. — Ты ж сопляком был, по-моему, ты шестидесятого года рождения, как ты можешь помнить то, что было до тебя?

— В натуре, пацан, меня же не мать и не бабка Лидия воспитали, а тетя Маша Кошкина да баба Роза. Бабку-то Лидию из лагеря вроде бы за беременность от какой-то шишки выпустили, а в Москве, типа, жить не давали. А она все равно у Кошкиной жила, только за сто первый километр, прикинь, каждый день отмечаться ездила. А тетя Маша и мою мать, и меня, в натуре, воспитала потом. Я ее, типа, тетя-бабушка звал, а маманя — так просто тетей, прикинь?

— А Федька-то когда в теремке поселился? Я там никаких уже запечатанных дверей не застал, только эту фигуру крашеную. Ее еще маленькая баба Даша Мышкина очень любила.

— Фигура, ну ты даешь, это же — Тарас Шевченко, в натуре! Федькины родители после войны в опечатанную комнату въехали, а Шевченку этого федькина папани друган, художник типа, приволок из своей мастерской.

Глава 23

Приятель Евгения Пыщенки, родителя нынешнего профессора, был в свое время молодым скульптором, подававшим большие надежды во времена художников-тунеядцев, по образному выражению тогдашнего лысого лидера государства. Тогда все увлекались модернизмом и авангардизмом, приятель же, скульптор Тарас Сухогрушко, ваял свои произведения, подражая античным мастерам, так сказать, в натуральном виде: безо всяких признаков одежд и фиговых листьев, дабы удобнее дать понять зрителям, что его герои не привязаны ни к какому времени, поскольку любой костюм всегда определен модой определенной эпохи, а истинный гений — вне времени и, соответственно, моды.

Правда, по просьбам трудящихся, блюстители порядка уничтожили в мастерской Сухогрушко все его аморальные для советского народа шедевры. Уцелел лишь неистовый Тарас с широко раскинутыми руками и развевающимися усами и оселедцем, предусмотрительно спрятанный непонятым гением в закоулках таинственных коридоров квартиры в Лебяжьем, правда, без предварительной договоренности о появлении скульптуры со всеми жильцами, кроме самого Женьки Пыщенки.

Как и всякое произведение искусства, шедевр Сухогрушко произвел на обитателей Терема-Теремка разнообразное впечатление. Первой нечто огромное, белеющее в конце коридора увидела бывшая коминтерновка, вышедшая перекурить на рассвете. Поскольку она до сих пор не была прописана в этой квартире, а как бы по молчаливому согласию жильцов гостила в семье дочери, то громко кричать от ужаса она вроде бы не имела права.

Она зажгла в коридоре свет, и произведение искусства предстало перед ней во всей красе. Товарищ Лидия молча повела бровями, выключила лампочку и пошла курить у окна в ванной комнате, привычно улыбнувшись при виде отдельного зеркала, задернутого занавесочкой, принадлежавшего уже престарелой, но традиционно враждовавшей со всем миром, Каледонии.

Вдруг пронзительный визг и крики заставили вздрогнуть даже прошедшую огонь и воды товарищ Лидию. Она выскочила из ванной и обнаружила крошечную бабусю Дарью Мышкину.

Дарья Мышкина, по прозвищу Мышка-Норушка, или по-местному Норка, не дождалась мужа с первой мировой, а вторая — унесла обоих сыновей. Когда ее невестка через пару лет после окончания войны самостоятельно родила Пашку, чем очень огорчила местную блюстительницу нравственности мадам Корнеплод, которую боялась даже сексапильная Каледония, то именно Норка почему-то уверилась, что малыш — ее собственный законный внук, а ее сын просто где-то скрывается и видится с женой тайно. Она так истово верила в эту выдуманную ею же самой историю, что даже чистосердечное признание невестки не могло ее поколебать.

Малютка Норка обвила руками мощные нижние конечности фигуры, прижалась к ней и завопила примерно следующее:

— Вернулся! Родимый, кормилец, батюшка! Вернулся, замерз-то как, побелел весь, родной мой, вернулся!

На крики выбежало все население терема-теремка.

Сияющая Норка объявила:

— Это муж мой, Сенечка! Вернулся все-таки! Дождалась. — А потом, стыдливо прикрыв руками срамное место скульптуры, добавила: — Поизносился очень. Я сейчас, я сейчас его одену!

Она с умилением погладила статую и, присоединив несколько ласковых эпитетов, скрылась в своей комнате.

Первой опомнилась Каледония:

— Это что еще за безобразие! Мужика голого в абчественном калидоре ставют! Здесь дети ходют и женщины!

— Тю, женщчина! — Уперла руки в бока тетя Роза Корнеплод. — Таки живого мигом бы к себе стибрила, а статуй — таки безобразие! Это же таки Аполлон, каждый интеллигентный человек узнает!

— Интеллигентная выискалась! Твое добро, что ли?

— Мадам Кошкина, таки вы скажите этой женщчине, — тетя Роза обратилась за поддержкой к г-же Кошкиной, которую с первого дня признавала, по меньшей мере, графиней, а себя — ее вернейшей и ближайшей фрейлиной. —Таки вы скажите, как это можно в пять часов утра на жильцов орать? Таки здесь столица, или где? Вы же интеллигентная дама, вы скажите, в музее таких статуев много, или там в парке имени культуры, таки я же права?

— Роза Соломоновна, ну, не связывайтесь вы опять с Каледонией, ну, зачем вам это, — зевнув, пробасил Татион-пожарник, но договорить не успел, потому что с тюком одежды и табуретом вернулась взволнованная Норка.

Она залезла на табурет и попыталась одеть на гипсовую фигуру какую-то видавшую виды рубаху, пиджак и кепку. Кепка с удовольствием заняла предложенное место, а вот облачаться в пиджак и рубаху гипсовый Шевченко не желал.

— Придется на спинке разрезать, а потом на тебе, Сенечка, зашивать, — расстроено констатировала Норка.

Целый день старушонка крутилась возле статуи, резала и зашивала одежду, намазала гуталином ноги, и получились сапоги. Ее не останавливали ни объяснения Жени Пыщенко, что это произведение искусства, сотворенное его приятелем, ни насмешки Каледонии, ни предложенная тетей Розой валерианка.

Навестив очередной раз приятеля, и увидев свой шедевр улучшенным и дополненным, скульптор Сухогрушко пришел сначала в ярость, а затем в неимоверный восторг. Но забрать назад статую у него не было возможности вследствие потери мастерской, так что это «идолище», по образному выражению Иулии Внучкиной, надолго осталось в квартире, вызывая поначалу раздражение. Потом все привыкли…

Глава 24

— А с Пашкой-то теперь, с Норкиным внуком, что? — поинтересовался Станислав Николаевич.

— Пашка! Пашка конкретно на летчика выучился! — гордо сказал Димка так, будто это было его непосредственной заслугой.

— Кстати, о летчиках, — спохватился Станислав Николаевич. — Нам же лететь скоро, а ты, Толстушка, так набрался.

— Набрался, — согласился Толстушка. — Ты что думаешь, я, что ли, самолет вожу?

— А кто же?

— Этот самый Пашка. Прикинь — у них там денег-то мало платить стали, он, типа, дембельнулся, ну, и ко мне. В пилоты. В натуре.

— Как в пилоты?

— Пацан, прикинь! Я ж гуманитарий, а там в самолете железки да винты всякие, ну?

— Знаешь, гуманитарий, что-то мне со всеми твоими «прикинь» да «типа» не очень-то верится.

— Ладно, в натуре. Я сейчас Пашку разбужу, а ты тут не скучай без меня, — поднялся с кресла Димка. — Он в соседнем номере живет.

На лысоватом Пашке была камуфляжная куртка и разухабистые цветастые шорты. Станислав Николаевич подумал, что, раз уж бывший офицер авиации может позволить себе молодежный наряд, то и он заведет себе тоже что-нибудь эдакое, экстравагантное.

Заспанный Пашка с интересом смотрел на содержимое бутылок, и заметно было, что авиатор не привык проносить спиртное мимо рта. Но Димка, знакомый с интересами своего пилота, строго приказал:

— Готовь, Пашок, машину, через полчаса чтоб вылетели. Профессора в Куик-Итинг повезем.

— Слышь, Димон, а не знаком ли мне твой профессор? Со сна, что ли кажется?

— Молодец, Пашок, — похвалил Димка. — Помнишь еще! Это ж Федьки Пыщенки корешок, ну?

Если быть честным, то Станислав Николаевич не очень-то и Димку Толстушку помнил, а уж Норкиного Пашку — и подавно. Но он изобразил истинную радость, приличную после долгой разлуки.

Глава 25

Вылетели, конечно, не через полчаса и даже не через полтора. Тем не менее, когда почти игрушечный самолетик заскользил над океаном по направлению к Индо-Кудыйскому архипелагу, Станислав Николаевич ощутил вдруг такой восторг, как когда-то в детских снах от полетов.

Самолетик был не больше маршрутного такси, впереди помещался пилот, а сзади оставалось пустое место для грузов. Но вместо привычных кокосов и прочей фруктовой экзотики в коробках, там сейчас стояли раскладные стулья, на которых сидели внук румынской коминтерновки и протезист Малосольцов.

Самолетик делал почему-то невероятно крутые виражи, и пассажиры на своих складных стульях переезжали от одной стенки к другой, норовя подобраться к заднему люку, закрытому изнутри на легкомысленную задвижку. Внизу по океанским просторам красиво проплывали бороздящие их суда и невидимые с высоты косяки серебристых рыб.

Неожиданно погода испортилась. Ни с того, ни с чего начался сильнейший ветер, и Пашка сообщил, что боится потерять управление, ведь машина не предназначена для такой погоды.

— Придумай еще, в натуре! — возмутился Димка. — Не в такой ветер летали. Ишь мне, не предназначен!

Договорить он не успел, самолет пошел почти в пике, и Димка упал на пол, а затем с грохотом присоединился к нему и Станислав Николаевич, судорожно прижимая к груди бесценный кейс.

Самолет держался в потоках воздуха, но летел сам по себе.

— Горы! — заорал Пашка.

— Какие еще горы? — спросил Станислав Николаевич.

— Кудыкины, какие еще, — ответил знаток местной географии Димка. — Если на них рухнем, не скоро найдут!

Самолетик умудрился вывернуться над горами и летел теперь уже над большим городом.

— Пронесло, — выдохнул Пашка, но самолетик опять тряхнуло.

Пашка постарался сделать так, чтобы набрать высоту, но упрямая машина опять решила произвести пике. Димка и Станислав Николаевич катались по всему салону, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Станислав Николаевич оказался у заднего люка и, стараясь стать на ноги, ухватился за задвижку. Но Толстушка вдруг подкатился ему под ноги, и он случайно повернул ненадежную щеколду.

Самолет шел вверх, люк открылся, и Станислав Николаевич понял, что летит с огромной скоростью к земле. Он зажмурил глаза, еще крепче прижал к себе кейс, успев подумать, что вот и кончается его бренное существование.

Эти последние, по его мнению, минуты казались какой-то необыкновенной вечностью, он даже хотел, чтобы скорее, скорее конец, но вдруг упал на что-то упругое, подпрыгнул, опять упал. Он слышал какой-то рев множества людей и решил, что уже на том свете: так орать могут только там.

Наконец, он открыл глаза и увидел Димку на другом краю какой-то бесконечной циновки. Циновку держало огромное количество людей в невероятных одеяниях. Станислав Николаевич огляделся.

— Пацан! Живы! Урааа! — вопил Димка.

Толпа тоже дружно заорала что-то похожее на ура. Их обступили, начали обнимать, угощать чем-то невероятным. Потом подбежали люди с фотоаппаратами и камерами, начали совать ко рту разноцветные микрофоны.

Неожиданно все смолкли и расступились. К Станиславу Николаевичу и Димке приближались гордые и невозмутимые местные блюстители порядка, наглаженные и при белых перчатках.

Глава 26

В участке на все вопросы отвечал Димка, бойко болтая по-английски, чем нимало удивил Станислава Николаевича. Потом их сфотографировали, взяли отпечатки пальцев. Станислав Николаевич не хотел никому отдавать свой кейс, но Димка сказал, что не надо фордыбачиться, что все обойдется, и по местным законам можно будет взять с собой в камеру по одной личной вещи.

— В камеру? — До Станислава Николаевича, наконец, дошла сложившаяся ситуация. — Нас что, в тюрьму посадят?

— А как ты думал? — ухмыльнулся Толстушка. — Упали с неба на их циновку, да еще в разгар праздника. Мы же нагло нарушили священную церемонию и общественный порядок.

Начальник полицейских, крупный упитанный негр, строго посмотрел на обоих и вдруг довольно сносно произнес по-русски:

— Нет опасност. Не боица. Я бутем узнав про вы, — и вежливо улыбнулся. — Карашо!

— Вы говорите по-русски? — изумился Станислав Николаевич.

Негр кивнул, но продолжил по-английски.

— По одной вещи из твоего кейса мы можем взять с собой, — перевел Димка. — А еще спрашивает, что мы хотим на завтрак.

— Нас незаконно задержали. Я должен сейчас выступать с докладом! Это нарушение прав человека! Я объявляю голодовку! У нас даже документы не спросили!

Станислав Николаевич полез за документами в карман, но вдруг понял, что все содержимое карманов выпало во время перелета самолет-циновка.

— Ладно, Стаська, не дергайся, — успокоил его Димка. — Разберутся. А кормят тут хорошо.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — сказал Димка и принялся деловито обсуждать с негром меню завтрака.

В камере Станислав Николаевич с изумлением обнаружил две кровати, застеленные белоснежным бельем, и маленький цветной телевизор. Выбирая из кейса две вещи, он пожертвовал бритвой и научным докладом, взяв с собой компьютер и папку с рукописью. А здесь перед зеркалом на умывальнике лежала электрическая бритва!

После очень приятного завтрака с неимоверным количеством неведомых Станиславу Николаевичу сочных фруктов, он удобно расположился на кровати, а Димка принялся объяснять ему причину их чудесного спасения.

Ламбудуга является местным Индо-Кудыйским религиозным центром ламбудидизма, здесь же находится и резиденция верховного ламбуды. Объектом поклонения ламбудидизма считается все, что связано с небом: небесные светила, дождь, град, птицы, плоды, которые падают с деревьев, самолеты, даже любая вещь, которая свалится с высокого этажа.

— Ты, Стаська, не видел местный аэропорт! Класс! Наши-то все больше подземельями увлекались: Московское метро отгрохали, а здешние — небесным, аэропорт у них — монтана!

Станислав Николаевич хотел было опять сделать Димке замечание по поводу чистоты языка, но как-то поленился, потому что начал задремывать. И уже засыпая, он слышал, как Димка сообщал, что раньше, если бы они упали с неба, то их признали бы святыми, а теперь, те, кто должен получить очередной религиозный чин, заранее подают верховному ламбуде документы и в установленном порядке привязываются к высоким пальмам, растущим по краям священной площади, а потом ритуально падают на эту самую великую циновку, которую изготовляют все местные ламбудические монахи в течение года. А они, дерзко нарушившие многовековой ритуал и общественный порядок, должны будут теперь выплатить штраф или отбыть наказание в зависимости от решения верховного ламбуды и начальника полиции. Станислав Николаевич подумал, что вообще-то в цивилизованных странах такие решения выносит суд, но сказать не смог, потому что заснул.

Он проснулся на закате и увидел Димку, жующего какой-то фрукт и внимательно читающего рукопись из папки!

— Ну-ка, положи на место! — возмутился Станислав Николаевич.

— А, проснулся! — разулыбался Толстушка, не обратив внимания его на замечание. — Тут обед приносили, а я тебя будить не стал. Ты так спал конкретно!

— Во-первых, положи рукопись на место! А во-вторых — мне твои «конкретно» и «прикинь» вот где сидят!

Димка изумился, но рукопись в папку не положил, а сказал очень примирительно:

— Ладно, Стаська, ну, не буду, не буду. Ты мне лучше скажи, где ты это взял. Это же подлинный Гоголь!

— Ты уверен? —Станислав Николаевич растерялся.

— Однозначно. Я диплом по скорописи XIX века по рукописям Гоголя и Пушкина делал, я этот почерк ни с каким не спутаю!

— Ты, диплом по XIX веку?

— Ну, а что ж такого. «Все мы учились понемногу». Я историко-архивный кончил. А потом в архиве революции работал. Невыездным стал, конкретно.

— Я-то думал, что ты «новый русский», а ты — архив…

— Что же ты думаешь, если в архиве — то совсем дурак? — обиделся Димка. — Ну, перестали нам платить, а у меня маманя на пенсии, брательник — студент. Надо же жить как-то. Я вот «челноком» и стал. Английский я еще в спецшколе на «отлично» выучил.

— Английский твой я уже оценил. А вот как же ты — невыездной и в «челноки»?

— Да по Вадькиному паспорту. Он меня на семь лет моложе. Так я в «челноки» и заделался, все эти «типа» да «в натуре» выучил. Я ж маленького роста, маленькая собачка — всегда щенок…

— Ничего себе…

— Я в этой тюрьме сколько раз бывал. Этого негра-шерифа, как тебя, знаю.

— Ага, ты его и русскому выучил?

— Нет. У него папаша в своей Нубии крутой очень, даже в Москве учился. А потом, чтобы не забыть русский, он своих детей учил. Вот Мган Жбанг по-русски-то и лопочет.

— Предположим, но как его, как ты говоришь «крутой», папаша допустил, чтобы наследник в какой-то там Ламбудуге служил полицейским? Ерунда получается!

— Тут предполагать и нечего. Мган из-под родительской опеки умудрился ускользнуть, а здесь очень любят брать в полицию иностранцев — чтоб с местной мафией кровного родства не было. Ты мне лучше скажи, где Гоголя надыбал?

Димка потряс рукописью.

— Я рояль у Федьки Пыщенки купил, а в рояле эта рукопись лежала… — нехотя сказал Станислав Николаевич.

— А он знал?

— Думаю, что нет. — Станислав Николаевич вздохнул. — Ты мне ее лучше почитай вслух, а то я ни одного слова разобрать не могу.

— Да ведь очень же понятный почерк. Ладно, слушай.

Глава 27

Димка открыл рот, но в двери загремели ключи, и вошел Мган Жбанг собственной персоной в сопровождении не особенно лучезарной улыбки. Только сейчас до Станислава Николаевича дошло, что именно поразило его в этом человеке: вместо ослепительной белозубой негритянской улыбки шериф располагал всего-навсего редкими сиротливо торчащими в разные стороны обломками зубов, что заставляло этого бравого служителя порядка загораживать рот огромной толстопалой лапищей. Профессиональный глаз Станислава Николаевича уже заставил его прикинуть, сколько и каких зубов не достает, а также конструкцию вставных челюстей и приблизительный расход материала. Но он отогнал эти мысли и вздохнул.

Негр заговорил с Димкой, и, напрягая все свои забытые институтские «тысячи», Станислав Николаевич понял, что шериф связался с оргкомитетом его конференции и уже передал драгоценный доклад по электронной почте. Завтра должен прибыть представитель оргкомитета, удостоверить его личность и внести за него сумму штрафа. Личность Димки у Мган Жбанга сомнений не вызывает, тем не менее, штраф им тоже должен быть выплачен.

Еще Мган Жбанг поинтересовался, удобно ли им здесь, и пообещал к ужину от себя лично прислать им бутылочку коньяку, понимая важность своих клиентов, но закон есть закон, и отпустить их без выплаты штрафа он не имеет права. Тем более что решение насчет штрафа пока только его, но он постарается договориться с верховным ламбудой не подвергать их каким-либо более жестоким наказаниям или назначением новыми небесными богами, что, собственно, намного хуже, поскольку в таком случае они будут вынуждены остаться здесь и провести остаток своих дней в резиденции верховного ламбуды за Кудыкиными горами. С тем он и распрощался, снова улыбнувшись под прикрытием могучей длани.

К ужину, как было обещано, оказалась прибавлена бутылка очень хорошего коньяка. Станиславу Николаевичу не терпелось узнать содержание рукописи, а похитревший из-за конька Димка грозился, что ничего читать не станет, если Станислав Николаевич не поклянется, что сообщит о рукописи Федьке Пыщенке, а при ее публикации в качестве одного из публикаторов не укажет его — Никодима Зажучку. Станислав Николаевич сердился, но вынужден был сдаться. Тогда Димка предложил, что он будет читать, а Станислав Николаевич — записывать содержание на компьютере, так как неизвестно, смогут ли они вывезти из Ламбудуги через таможню эту рукопись. Станислав Николаевич понял, что дальше перепираться бесполезно и послушно приготовил чудо-компьтер.

Глава 28

— «Действующие лица», — скомандовал Димка. — Утешительный, богатый барин. Швохнев, Петр Петрович, его друг.

— Что-то знакомое, — сказал Станислав Николаевич.

— Еще бы! — гордо возгласил Димка. — Развязка великих гоголевских «Игроков»!

— Это когда кто-то хотел обмануть четырех шулеров, а они его провели? Я спектакль смотрел, там еще карточная колода называется Аделаида Ивановна…

— Пятерка, Стаська, — закричал бывший архивист. — Вот уж не подозревал, что стоматологи интересуются драматургией!

— По-твоему стоматологи, кроме гнилых зубов, ничем интересоваться не могут, в натуре?

— Один-один, — констатировал Димка. — Давай, дальше. Маслов, живописец, Яков, человек Утешительного. Написал?

— Дальше.

— Действие происходит в петербургской квартире Утешительного шесть лет спустя.

— Спустя чего?

— Того. Как они его в тот раз надули.

— Кого надули?

— Ты же сам сказал: Ихарева, который шулеров кинуть хотел.

— Куда кинуть?

— Ну, обмануть, обжулить, не отвлекайся.

Явление I.

Кабинет Утешительного. Швохнев входит в сопровождении Якова.

ЯКОВ. (Указывая на кровать). Прошу вас сюда, здесь и обождите. Здесь весьма покойно-с. А Степан Иванович вот-вот будут, они к этому часу обыкновенно не задерживаются.

ШВОХНЕВ. (Осматривается). Однако, я вижу, что здесь все устроено с большим вкусом. Очень, очень много изящества…

ЯКОВ. (Указывая на мраморную фигуру, стоящую на камине). Изволите ли видеть, подлинная италианская работа. Древняя греческая богиня, именуемая Фортуною…

ШВОХНЕВ. Немалых денег, должно быть, стоит?

ЯКОВ. Да уж, не дешевенька. Изволите сюда обратить внимание. (Указывает на подсвечник). Французское литье-с. Изготовлено при покойном царе Людовике. Бронза-с.

ШВОХНЕВ. А много ли в ней весу?

ЯКОВ. Да фунтов семь, пожалуй, будет.

ШВОХНЕВ. Когда бы в клубе случилось кому сплутовать в карты да быть пойманным, то знатно бы отходили его этим антиком по бокам. Французская, говоришь, штучка?

ЯКОВ. Точно так-с. В известном смысле — уникум.

ШВОХНЕВ. Эка, удивил, что французская! У нас теперь, пожалуй, и не хуже льют.

ЯКОВ. Оно, конечно, ваша правда, может быть и не хуже. Да только о том никому не известно. Иностранная же работа славная и отличается высоким искусством мастеров вкупе с утонченной гармонией пропорцией. (Указывает на еще одну фигуру). Сие, к примеру, изображение древнего воина…

ШВОХНЕВ. Да тебе, любезный, только критики в журналах писать (указывает на картину, покрытую кисеей). А там что? Приподними-ка…

ЯКОВ. Этого нельзя-с.

ШВОХНЕВ. Нельзя? Отчего же?

ЯКОВ. Оттого, что Степан Иванович не велят-с.

ШВОХНЕВ. Это похвально, что ты такой верный слуга своему хозяину.

ЯКОВ. Зря изволите надсмехаться. Вы-то сегодня здесь, а завтра — невесть где. А мне тут навеки оставаться, и всякий раз я у Степана Ивановича должен быть под рукой. А рука у него, не дай Бог, тяжеленька бывает. Сигарку не желаете ли или закусить чего?

ШВОХНЕВ. Спасибо, любезный, я не курю. Да, впрочем, я и сам догадался, что там, должно быть, портрет…

ЯКОВ. (Прислушивается). Степан Иванович, кажется, вернулись. Не злые… Меня к себе требуют!

ШВОХНЕВ. Так и ступай к нему. Да смотри же, хорошо исполни свою службу.

ЯКОВ. Не извольте беспокоиться.

Яков уходит.

Явление II.

Швохнев один.

ШВОХНЕВ. Вот и пришло нам время снова свидеться, Степан Утешительный. Право, интересно мне посмотреть, каким ты стал с тех пор, как мы расстались. Ты ведь все хотел обмануть весь свет и много имел к тому и средств, и возможностей. И много верных случаев дарила мне судьба! Ясность ума, точность расчета, твердость замысла — всем она тебя одарила. Да еще и точно чорт стоял у тебя за спиной каждый раз, как начинал ты новое свое дело и подсказывал, как вернее совершить его! А как совершал, то многие потом стояли, разинув рты, и долго не могли понять, что, желая провести тебя, попались в твои же сети. А, понявши, так проклинали и частили тебя, что исполнись хоть сотая доля того, что они тебе тогда желали, исчезнул бы ты в единый миг с поверхности земли, сгинул бы, испарился. Ловок ты был, не семь, а семидежды семь отмерял, прежде чем отрезать, да, давненько, видно, не был в работе старый твой аршин…

Явление III.

Входит Утешительный, за ним Яков, нагруженный свертками.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. (Не замечая Швохнева). Экий ты, Яков, бестолковый. Я же сказал тебе — оставь это в коляске. Эй, постой-ка, повернись-ка к свету! Что это у тебя на лице?

ЯКОВ. Известно что, выражение.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. А на щеках? На щеках у тебя что?

ЯКОВ. Тоже известно-с. Борода.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. То-то — борода! А не я ли тебе внушал: я теперь человек общественный, со мной на Невском каждый второй здоровается! А ты шатаешься этаким карбонарием!

ЯКОВ. Борода есть проявление мужского естества, данное от Бога. А усекновение оной — суть посягательство на предопределение свыше. Адам, и патриархи, и прочие даже и не знали о цирульнях. И в Ветхом Завете…

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Цырульня, прохвост ты этакий, не в Ветхом Завете, а тут, за углом. Сходи туда и побрейся хорошенько!

ЯКОВ. Пятачок пожалуйте.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. (Роясь в карманах). Возьмешь у кухарки. И, чтобы к моему возвращению…

ШВОХНЕВ. А у меня за такие вот диспуты немедля отправляют на конюшню.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. (Замечает его). Ба! Швохнев! Откуда? (Якову) Ты, что же — знал и не доложил? Ты дождешься у меня! Я вот сейчас скажу, чтобы тебя отправили к частному, да приписали такую диалектику, от которой тебе забудется, как прирекаться с барином. Ну, что ты стоишь столбом? Неси мне одеваться!

ЯКОВ. Фрак новый подавать?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Неужто ты думаешь, что я поеду к невесте в старом фраке?

ЯКОВ. Новых у вас сейчас два — гороховый и с искрою. Который прикажете?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Гороховый!

ЯКОВ. Слушаю-с.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Нет, постой. В гороховом более пристало в клуб. А к невесте — дело частное. С искрой, да живее!

ЯКОВ. Слушаю-с.

Яков уходит.

Явление IV.

Швохнев, Утешительный.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. А еще говорят, что хозяин слуге — отец родной. Ну, Швохнев, ты сам посуди, — могу ли я признать своим потомком этакого-то болвана? Но, ты уж извини, я должен тебя покинуть. Ты ведь еще не знаешь всего — я теперь радикально меняю свои обстоятельства.

ШВОХНЕВ. Отчего же это я не знаю? Твой человек уже обрисовал мне их наилучшим образом.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Тогда, извини, но ты понимаешь, что я должен сейчас тебя покинуть. Я же не видел ее с самого утра. А тебе я велю подать закуски.

ШВОХНЕВ. Да, вижу я, что ты стал позабывать старых своих товарищей.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Ты пойми, что дело мое совершенно безотлагательное. Я, брат, сейчас в сильном нетерпении. Ты ведь не знаешь еще всего.

ШВОХНЕВ. Всего я, может быть, и впрямь не знаю, а только вижу, что ты мне не рад.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Да ведь ты должен понять, что я сейчас не то, чтобы на развлечение, а — вступить в брак.

ШВОХНЕВ. Не говоря тебе, впрочем, поперек, хочу напомнить о себе. Я ведь, ты знаешь, двадцать лет как женат, и не скажу, что это — наиприятнейшее из занятий. Да и не сам ли ты говаривал, что обходишь женщин за сорок верст, что все они знаются с нечистым и самый ненадежный какой ни есть народ? Ну, женишься ты, хотя бы и по любви, все равно пройдет год, другой, и будет у тебя в доме вечный дрязг. Соседи заведут новые фарфоры на столе — отчего и у нас не такие же? На каждый выход в свет будешь за месяц до того справлять своей благоверной новый наряд; да бегать вызнавать, не такой же шьет лучшая ее приятельница. Дети пойдут — и того хуже. То они болеют, то ищи им учителей. Девочки вырастут — с ног собьешься, сыскивая им женихов, мальчики войдут в лета — определяй их в должность. Я тебе прямо сейчас скажу: я чувствовал себя человеком, только вырываясь из семейного узилища. Как подбиралась хорошая компания — шапку в охапку, да и махнешь куда-нибудь верст за тридцать… Неужто ты забыл о тех временах?…

Глава 29

— Слушай, Димка, — оторвался от компьютера Станислав Николаевич, — ведь как правильно говорит. Вот у меня мальчишки — как я умудрился их пристроить к делу, прямо удивляюсь теперь.

— А что удивляться? Что им пристраиваться, когда папаша зубы строит, мосты да коронки. Небось, и так бы сам всех прокормил? Это я — безотцовщина…

— Прокормишь их, как же. А женить? А внуки?

— Так ты, что, дед, что ли уже?

— Дед. Скажешь тоже, — усмехнулся Станислав Николаевич. — Да, конечно, дед. У меня, кроме законных, еще двое бегают.

— Ну, ты, в натуре, даешь!

— Я все-таки тебя не понимаю, ведь Гоголя в руках держишь! Гоголь эти страницы в руках держал, а ты опять за свое!

— Так, по-твоему, Гоголь, что же никогда слова в простоте сказать не мог, что ли? Поди, когда рукопись в рояль ховал, и не так выражался!

— Я не уверен, что он сам прятал рукопись в рояль. Я всегда знал, что он рукописи жег, а не в рояли под клавиши пихал, — задумчиво произнес Станислав Николаевич и посмотрел на часы. — О! Времени-то! Спать пора!

— Да ты и так весь день продрых, — с тревогой начал Димка. — Нам все до утра переписать надо, ведь завтра нас выпустят. Как мы эту рукопись через таможню понесем?

— Как до сих пор носил, так и понесу, — гордо заметил Станислав Николаевич. — Может, это мой доклад научный, кому дело какое. Тебе-то что переживать. Моя рукопись — хочу читаю, хочу — продам подороже.

— Нет, Стаська, не твоя, а народное достояние. Никакого у тебя права нету Гоголем торговать.

— Гоголем! А ты докажи, что это Гоголь! Может, я все сам навалял, — съехидничал стоматолог.

— Вот и докажу, — не унимался Димка. — Здесь же еще один листочек есть, только очень потертый, я его еще разбирать не брался. — Димка вытащил из-под рукописи знакомый Станиславу Николаевичу весь истертый листок, который он хотел тогда прочитать, но не успел из-за прихода хозяина гостиницы.

— Так что, если хочешь — спи, а я эту сопроводиловку и без тебя расшифрую, коли тебе не интересно.

Станислав Николаевич демонстративно растянулся и лег лицом к стенке. Димка вылил себе оставшийся коньяк, выпил и углубился в изучение загадочного манускрипта.

Станислав Николаевич лежал и сопел, но уснуть от любопытства никак не мог, но и не мог так сразу запросто идти с Димкой на мировую. Подумаешь, челночник кокосовый, его, Станислава Николаевича, учить вздумал! А то он не знает, чье достояние и все такое.

Но первым не выдержал Димка.

— Стаська! — позвал он.

Станислав Николаевич с готовностью повернулся.

— Что?

— Это потрясающая история! Потом запишем. Правда подпись совсем стерлась, но ясно, что это студент. Короче…

Глава 30

Некий студент Московского университета поспорил на выпивку со своими однокурсниками-филологами, что в течение часа принесет им собственноручный автограф самого Николая Васильевича Гоголя прямо сейчас среди ночи, невзирая на непогоду и поздний час, благо до жилища писателя от Моховой не так уж и далеко.

Студент поплотнее запахнулся в жиденькую шинель, завязал поверх фуражки башлык и отправился в путь. Разгулявшаяся метель и снег всячески препятствовали достижению заветного дома, но, наконец, он пересек бульвар и подошел к окнам. Писатель еще не спал. Студент видел его склоненную над столом фигуру, освещенную оплывающей свечой.

Он обошел дом и мимо уснувшего слуги, стараясь особенно не шуметь и не натоптать мокрыми сапогами, открыл дверь. Гоголь сидел к нему спиной и, бормоча что-то под нос, временами хихикая и потирая руки, весь был поглощен творческим процессом. Вокруг него на столе стопками в большом количестве лежали разные рукописи и книги. На тарелке засыхал кусок недоеденного пирога.

Студент вытащил из-за пазухи приготовленный для этого случая лист хорошей бумаги и, приблизившись к Гоголю, произнес:

— Николай Васильевич!

Гоголь оторвался от работы и с ужасом взглянул на него.

Студент протянул ему листок бумаги и сказал:

— Николай Васильевич! Очень вас прошу, распишитесь вот здесь! И я уйду!

Гоголь вжался в кресло. Потом резко вскочил и, мелко крестясь, забегал по комнате с криком:

— Сгинь! Сгинь! Я знаю, кто ты! Я знаю, зачем тебе моя подпись!

— Николай Васильевич! Милостивый государь! Не бойтесь, просто я сейчас очень спешу, а завтра я вам все объясню.

Студент положил свой листок на стол и, взяв из чернильницы оставленное Гоголем перо, протянул его писателю.

Гоголь еще больше занервничал. Он схватил со стола чернильницу, намереваясь бросить ее в пришедшего, но со словами:

— Нет, это уже было, это он так делал! — опять забегал по комнате. Зачем-то подлил масла в лампадку, остановился, глядя на огонь в камине, потом резко повернулся и стал рыться в рукописях на столе, приговаривая:

— Нет, эта не годится, эта нужная, эта? Эта еще не перебелена, ишь, расписка ему моя понадобилась! Получи, получи, расписочку! — и, выхватив из бумаг на столе какую-то связку, кинул ею в студента.

Студент ловко поймал бумаги на лету, взял со стола свой неиспользованный листок, а Гоголь тем временем снял со стены икону и приготовился ударить ею такого назойливого и бесстрашного представителя темных сил по возможности на смерть. Студент не стал дожидаться писательского благословения и со словами:

— Премного вам, Николай Васильевич, благодарен! — выбежал из дома.

Он спрятал под шинель бесценный трофей и никому не признался, что таким образом виделся с Гоголем. Он выставил проигранную выпивку, решив на следующий день сходить к Гоголю, извиниться и вернуть рукопись, но Гоголь на следующий день заболел и не принимал никаких посетителей. Когда же, наконец, настойчивый студент все-таки встретился с писателем, Гоголь все отрицал и не помнил никакого ночного визитера. А про рукопись сказал, что сжег ее еще месяца два назад.

Сколько-то времени спустя студент выиграл у одного приятеля в карты рояль, по утверждению владельца выписанный им из Германии и служивший раньше самому Бетховену. Во время каникул студент отвез рояль домой в именье и спрятал под клавиши гоголевскую рукопись.

— Вот, Стаська, — закончил пересказ коминтерновский внук. — Ты вытащил из рояля эту рукопись, и пошли проблемы: самолет без тебя улетел на конференцию, из моего — ты выпал…

— Вместе с тобой, следует заметить!

— Попал в тюрьму, и неизвестно когда нас выпустят…

— Завтра, вернее даже сегодня утром, — пожал плечами Станислав Николаевич.

— Не скажи. Может быть нелетная погода. Пока они из Куик-Итинга в Ламбудугу доберутся! А, может, еще верховный не захочет нас отпускать! — Димка явно издевался.

— С чего ты взял про нелетную погоду?

— У Мган Жбанга всегда перед плохой погодой зубы ломит. Он мне опять на них жаловался. А мне здесь все равно до уплаты за меня штрафа торчать. Одному скучно. Я Мгана попрошу, он и тебя не отпустит.

Станислав Николаевич поинтересовался, кто будет платить за Димку штраф.

— Да Пашка! Только он меня сначала найти должен. А почем я знаю — может, он на самолете разбился! А может, тоже куда-нибудь упал, и ему самому выкуп нужен!

На утро оказалось, что зубы Мгана не подвели: все сообщение с маленьким островком Ламбудугой прервано на неопределенное время. Об этом приятелям снова сообщил сам Мган Жбанг. Он уже откровенно морщился от зубной боли и совсем не улыбался.

Делать было все равно нечего, и Димка со Станиславом Николаевичем опять погрузились в гоголевскую рукопись.

Глава 31

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Да разве же можно о том забыть? Иной раз и самый вкусный кусок не лез в горло дня по три, пока отделывали мы в карты какого-нибудь пентюха. Крепкие мы были товарищи! Не было силы между нами, кроме силы нашего братства! Никто не мог устоять противу нас! Помнишь, Швохнев, того пехотного капитана?

ШВОХНЕВ. Как не помнить — ведь он руки на себя наложил, отдав нам полковую кассу. Грех, конечно, прости Господи!

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Это, брат, игра, а игра не знает греха! Игра выше и греха и добродетели. Игра — самая жизнь, и, коли вздумал жить, а не прозябать, так пойми прежде истину — и другой ничем не хуже тебя и тоже хочет быть в выигрыше. И, раз уж сел играть, так бейся до конца! Сколько, Швохнев, сражались мы тогда с ним?

ШВОХНЕВ. Да почти что с неделю.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Помню, что и в глазах у меня бегут искры, и голова сама опускается на грудь, и звенит в ней туман, среди туману только и звучит: «Валет, четверка, дама бита…»

ШВОХНЕВ. А капитан сидит перед тобой, мундир расстегнут, волоса дыбом, и хрипит он только из последних уж сил: «Ва банк!» А потом и достает полковую шкатулку… Только вот, что я теперь думаю: повезло нам тогда, потому что мы приняли к тому все меры и переманили на свою сторону случай. А когда бы мы того не смогли? Ведь не беседовать бы нам тогда теперь здесь, в столь приятном месте.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Ты, брат, забываешь, что среди вас был я. А я никогда не шел на то, что называется испытанием судьбы, не устроив все по-своему наперед. Всякие обстоятельства я умею обратить в свою пользу. Да взять хотя бы теперешние. Это ведь совсем не, как ты, может быть, думаешь, неожиданный поворот (указывает на фигуру) Фортуны. Тут, брат, заложена такая хитрая механика…

Явление V.

Входит Яков с фраком.

ЯКОВ. Извольте, барин, одеваться. Фрак новый, с искрою, как приказывали.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. А коляска готова?

ЯКОВ. Не в полной мере.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Как, то есть, не в полной? Я же только что ездил на ней!

ЯКОВ. Пока ездили, правда ваша, все, может, оно и было в порядке. А как изволили сейчас войти в дом, так Фома стал осматривать и глядит, что шина переднего колеса совсем, Бог знает, на чем держится. И заднего одного тоже, да и ось нехороша, которая тоже сзади. Я и говорю Фоме, что на такой коляске барину никуда теперь ехать нельзя. На такой, говорю, коляске, любой случай может произойти. Особливо, если в проезжем месте. Это, говорю, опять будет нехорошо, это, говорю, будет барину конфуз.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. А что Фома?

ЯКОВ. А Фома свое дело знает. Фома тут и сказал. Что нашему барину никак нельзя быть в конфузе. Наш барин, говорит Фома, не такой, чтобы другие, наш барин всякий случай за три версты видит…

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. И коляску, обалдуй ты этакий, я же еще на прошлой неделе велел свезти к кузнецу!

ЯКОВ. Точно так, велели-с. Мы с Фомой и повезли ее тогда к Григорию.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Это к тому, что на Песках?

ЯКОВ. Нет-с, который Григорий на Песках, тот и вовсе не кузнец. Тот Григорий, изволите ли знать, торгует пряничным товаром. И к тому Григорию нам совсем не нужно было. Мы же, сами посудите, не дети малые, чтобы сладким интересоваться…

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Знаю я, чем вы с Фомой интересуетесь…

ЯКОВ. И совсем даже не то, что вы подумали. Кроме барского интереса у нас ничего другого на уме не может быть. Как барин себе понимает, то и мы тоже знаем, как нам себя вести.

ШВОХНЕВ. (Усмехаясь). А коляску, стало быть, чинить не возили?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Да, коляску! Возили чинить или нет?

ЯКОВ. Так я же и говорю, что коляску мы как раз повезли к другому Григорию, который во Второй линии. Он — знатный мастер. Он, ежели вы знаете, справил одному чиновнику такие дрожки, на которые тот как сел, так больше его никто и не видел…

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. А коляску мою он увидел тогда или нет?

ЯКОВ. Кто-с? Григорий? Да не извольте беспокоиться. Всю осмотрел, до каждого гвоздя. И взялся было чинить, да только не случилось у него тогда нужного железа. Да, ежели по совести, то даже и не он сам смотрел, а его брат. Сам же Григорий оказался в состоянии отсутствия.

ШВОХНЕВ. (Усмехаясь сильнее). Куда же это он подевался?

ЯКОВ. Чтобы совсем его не было, то так сказать нельзя. Он весь был, но словам людским не внемлил по причине сугубого употребления.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Пьян был, что ли?

ЯКОВ. Несчастье случилось. А ведь какой мастер, когда не в несчастии! Поди, поищи такого мастера! Самого Иоахима за пояс заткнет, первый мастер, первей нету. Грех, конечно, что имеет склонность к горькой, а так…

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Так да протак! А на чем я теперь поеду? А, Швохнев? Ты послушай только, что несет этот философ!

ШВОХНЕВ. Я уж слышал, и скажу сейчас только одно — ехать тебе сегодня, как видно, не судьба.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Но ведь она там ждет, она, верно, все глядит в окошко, да посылает свою Дарью на улицу. Я ведь обещал ей привезти и конфект, и всякой дамской галантереи.

ШВОХНЕВ. Да и что с того, что обещал? Пусть она пообвыкнет ждать своего мужа. Ты ведь не собираешься, женившись, стать байбаком и держаться весь век за супружескую юбку?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Да ведь, она, пойми, она сейчас вся в трепете, в волнениях, в фантазиях.

ШВОХНЕВ. А ты напиши ей письмо, да и отправь со своим человеком. Напиши, что, дескать, обстоятельства разлучают нас на нынешний вечер, и подпусти побольше всякого такого, насчет томления души, не мне тебя учить. Не всякий же день приезжает к тебе старый твой компаньон, с которым тебе есть, что вспомнить. Я ведь только накоротке теперь в Петербурге. Дела мои денежные, а это не то, что балясы точить, это знай поворачивайся. Сейчас я у тебя, а где завтра — и сказать даже не могу.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Что ж, пожалуй. Оно, знаешь, даже и к лучшему. Я только сейчас вспомнил, что ни разу еще не писал ей. (Идет к столу, берет бумагу, пишет.) «Прелестнейшая и единственная! Всею душой стремлюсь к твоим…». Слушай, Швохнев,… «Но жестокая судьба разрушает задуманное нами…». Слушай, Швохнев, а я даже и не знал, что написанное слово может открыть в человеке такое, чего не скажешь изустно… «И как бы я хотел сейчас припасть…» Это, пожалуй, может составить преинтереснейшую статью в каком-нибудь журнальчике… «И прошу только одного — прощения и еще раз прощения…». (Запечатывает письмо, подает его Якову.) Снеси его немедля к ней, да, смотри не заверни по дороге к своей Агафье.

ЯКОВ. К Ефросинье-с.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Мало ли у меня разве дел, что должен еще помнить, как зовут твою пассию? Снеси немедля и скажи, чтобы тотчас же дали ответ. Слышишь?

ЯКОВ. Слушаю-с.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Так иди.

Яков уходит.

Глава 32

— Явление шестое, — продиктовал Димка. — Пора бы и обед нести.

— Ты бы не отвлекался, — посоветовал Станислав Николаевич, а то, как оторвешься, мы сразу ссориться начинаем.

— Это от скуки, вот как все перепишем, чем тогда заниматься?

— Ну, не век же нам здесь сидеть?

— Это кому как, — вздохнул Димка. — Где я здесь деньги на штраф возьму, тем более, что я под чужим паспортом…

Обед действительно принесли. Станислав Николаевич заметно подобрел и предложил: он сделает для Мгана шикарный протез, это и будет платой за Димку. Димка очень обрадовался, но боялся, как бы они опять не поссорились, а Станислав Николаевич не передумал бы, и предложил продолжить научную деятельность.

Явление VI.

Те же без Якова.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Так ты, стало быть, теперь в столице по делу?

ШВОХНЕВ. Я, брат, теперь капиталист. Я ведь пустил в оборот все, что приобрели мы на той ярмарке. Помнишь, как затеяли мы большую игру и сняли с тогдашних игроков двести тысяч?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Сильная была игра. Кругель, я помню, чуть не подвинулся умом, проведя без сна шестую ночь. Забавный был, право, этот Кругель, хоть и недалекий человек. Имел, впрочем, одно хорошее свойство — не говорить лишнего. Где он теперь, ты что-нибудь слышал о нем?

ШВОХНЕВ. Представь, он опять вспомнил, что он — немец, да и укатил куда-то в Саксонию. И вот уже года четыре ни слуху от него, ни духу.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Успокоил, должно быть, свое сердце с какой-нибудь Каролиной или Амалией. Помнишь, как мы чуть было не женили его на карточной колоде? Как же называл ее тогда тот молодец, которого мы окрутили на восемьдесят тысяч перед тем, как взяли наш куш на ярмарке? Не будь у нас его денег, не сделали бы мы такую игру. Да как, бишь, звали его колоду?

ШВОХНЕВ. Аделаидой Ивановной.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. А его самого?

ШВОХНЕВ. Разве забыл — Ихарев.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Надо, Швохнев, быть истинным поэтом в своем деле, чтобы назвать человеческим именем любимый инструмент своего мастерства. Ихарев… Ихарев… Провели мы его тогда наилучшим образом, но только было в нем, знаешь, что-то такое, чего нельзя было отнять, даже забрав все его деньги. Что-то высшее, чем наш простой земной расчет. Кант вот, тоже пишет…

ШВОХНЕВ. Ты, я вижу, стал почитывать книги? Это кто же такой, Кант? Эконом?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Да, я теперь много читаю. Здесь, в Петербурге мне никак нельзя показаться неучем.

ШВОХНЕВ. Я слышал, что теперь не просто каждый старается соблюсти свой интерес, а на все должна быть своя идеология. Прежде-то все было просто — у кого больше денег, тот имеет всегда и почет, и людскую благосклонность.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Вот видишь, и ты тоже говоришь, что деньги — лишь средство, а цель же совсем в другом.

ШВОХНЕВ. Положим, я ничего такого не говорил, но, раз уж тебе охота так истолковать мои слова, то сделай милость. Но в чем же тогда цель, как не приобрести выгоду?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Главная выгода не в том, чтобы набить свой карман, а в том, чтобы поразить людское воображение.

ШВОХНЕВ. Воображение — опасная вещь.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Только для тех, кто не знает его законов. Я же вполне изучил его состав, я знаю, как победить людей, потряся и удивя их в самой их сущности. И, знаешь, когда бы я не встретил тогда этого самого… Да как же его звали? Мы ведь только что говорили с тобой о нем…

ШВОХНЕВ. Ихарев. Его звали Ихарев.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Ну да… Так вот, если бы я не встретил его тогда, то не задумался бы над этим. Тот случай открыл мне многое, и теперь я смогу достичь высшей цели.

ШВОХНЕВ. Позволь сделать тебе один вопрос? Впрочем, если не хочешь, можешь и не отвечать на него.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Спрашивай, сделай милость.

ШВОХНЕВ. Вот ты теперь женишься, и по всему твоему виду я заключаю, что воображение твое сейчас поражено совершенно.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Ты прав — я представляю теперь свою будущую жизнь в самых ярких красках.

ШВОХНЕВ. Я же хочу в таком случае спросить тебя: кто же кем сейчас владеет? Ты — своим воображением, или оно — тобою? Разреши-ка мне этот парадокс.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Я вместе с ним буду владеть людьми, ибо употреблю силу своей фантазии на то, чтобы поразить общественное мнение, и это будет победой высшей. Ее запечатлит предание, я буду жить вечно!

ШВОХНЕВ. Эк, куда хватил, вечно! Помрешь ты, как и всякий иной, грешный. И оставишь после себя разве что детишек.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Что детишки, детишек сумеет наделать себе любой мужик со своею дурою-бабой. Оставить память по себе в людском предании — вот истинная цель.

ШВОХНЕВ. И ты хочешь достичь ее своею женитьбой? Прости, брат, я, может быть, совсем одичал в своем захолустье, но я не могу тебя понять. Да ведь всяк рано или поздно женится, что ж тут такого? Дело совсем земное, и ничего высшего я тут не вижу.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Да, это не так-то просто понять. Но ведь я говорил тебе, что познал закон воображения и открыл ту силу, что движет им от веку. Эта сила — красота. Все, что ты видишь вокруг себя, всего лишь смутные ее подобия.

ШВОХНЕВ. (Указывает на фигуру Фортуны.) Даже и вот эта вещь, за которую, ты, я знаю, заплатил немало?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. В том-то и дело, что красота заключается не только в том, что выходит из рук художников. Красота во всем, что не стирается в человеческой памяти. Красива история Цезаря, красива смерть Клеопатры. И я даже тебе скажу (Принижает голос), что и Наполеон был красив в решимости завоевать весь мир.

ШВОХНЕВ. Однако он был побежден нашим государем.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Но он знал, как выиграть, даже проиграв. Он знал это, еще и не начав, а только задумав свою игру. Да, он был побежден и кончил свои дни бесславно, но замысел его переборол людское воображение, и потому он не будет забыт никогда. Так и я.

ШВОХНЕВ. Так ты тоже хочешь завевать весь мир?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Я хочу жениться, но будущий брак мой не может быть простым соединением рук и сердец. Это должна быть такая история, которая никогда бы не забылась. И тут случай как всегда помог мне. В конце нашей улицы есть лавка купца Промежуткина. Он торгует разными изящными вещицами, и я беру у него иногда кое-что. И вот, раз, еду я мимо его лавки в коляске и вижу, что он выставил на продажу женский портрет.

ШВОХНЕВ. (Указывая на картину, покрытую кисеею.) Не этот ли самый?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Угадал, брат, именно этот. Я в первый день, проехав, так только бросил взгляд на него. Но в тот же вечер образ, запечатленный на нем, восстал в моем мысленном воображении, и всю ночь я не сомкнул глаз. А, едва дождавшись утра, отправился к Промежуткину, чтобы посмотреть на портрет снова. Да, это был образ поистине неземной красоты, но полный при этом живости естественнейшей. Это был истинный шедевр! «Кто писал его?» — спросил я у хозяина. «Господин живописец Маслов», — ответил тот. «Знаешь ли ты, где он живет?» — «На Галерной, в доме вдовы Кстатиной, на самом верху». Я отдал деньги, не торгуясь, и немедля поехал на Галерную. Нашел дом Кстатиной, поднялся на самый верх, стучу. Выходит господин, одетый просто, но со вкусом, руки перепачканы краскою. Я показал портрет и спрашиваю напрямик: «Ваша кисть?» «Моя», — отвечает тот. «Преотменно», — говорю я, зная, что одобрение знатока — высшая награда для художника, и тут же делаю ему главный и решительный вопрос: «Не скажете ли вы мне, как сыскать оригинал, послуживший моделью для вашего произведения?»

Явление VII.

Вбегает Маслов с газетой в руках.

МАСЛОВ. Любезнейший Степан Иванович! Я без доклада и без приглашения, но вас простит мой натиск — случай совершенно необыкновенный!

Глава 33

От занятий литературой их оторвал пришедший с ужином тюремный служитель. Он принес еще и газету. Димка тут же поинтересовался, почему не приносили газеты вчера. Но служитель по-английски не говорил, но только повторял какую-то фразу с упоминанием имени Мган Жбанга.

— О кей, о кей! — сказал Димка.

Служитель ушел.

— Наверное, твой негр нам газету прислал, — предположил Станислав Николаевич.

— Мог бы и сам принести. Только я эти закорюки все равно не понимаю, — Димка протянул ему газету.

Станислав Николаевич с любопытством развернул ее и начал перелистывать. И вдруг в середине газеты увидел снимки самое себя, Димки и большой снимок, воспроизводивший их благополучное приземление на безразмерную циновку. Еще было фото какого-то человека в удивительном наряде и огромном замысловатом головном уборе, практически скрывавшем его лицо.

— Это верховный ламбуда, — пояснил склонившийся над Станиславом Николаевичем Димка. — Ну-ка, число-то на газете какое.

— Вчерашнее.

— Ну, Мган, не мог нам газету вчера прислать, хоть мы бы на себя полюбовались, раз все равно ни слова понять нельзя.

Димка небрежно свернул газету и бросил ее на столик. Из газеты вылетел сложенный листок бумаги.

Мужчины переглянулись. Димка развернул листок и пробежал глазами.

— Стаська! Это же от Пашки нашего послание! Он приземлился в местном аэропорту, но его тоже арестовали! — радостно сообщил Димка.

— Его-то за что?

— За нарушение государственной границы этой самой Ламбудуги, будь она неладна! Он ведь в этой же тюрьме сидит! Он вчера нас в газете обнаружил, но никак не мог сообщить нам, что тоже здесь!

— Он что, с Мган Жбангом поговорить не мог?

— Ха, будет Мган Жбанг со всякими проходимцами общаться!

— А мы?

— Ну, прикинь! Мы же с неба свалились на ихнюю циновку! Нас ведь конкретно в местные святые записывать можно!

— И Пашка с неба, — недоумевал Станислав Николаевич.

— Пашка границу нарушил! Это совсем другое дело. А мы — по первому разряду.

— Что же он объяснить им не мог, что мы все вместе, что самолет потерял управление…

— Стасик! Ну, не знает Пашка никаких языков, не знает! Ву компрене?

— Допустим.

Димка выражал огромную радость, он плясал и пел. И было чему радоваться — если Пашка посадил самолет целым и невредимым, то им есть на чем улететь из этой Ламбудуги, но с другой стороны, под залог самолета Димка сможет теперь достать любое количество денег для уплаты штрафа за себя и всех остальных!

Прямо на этой же газете Димка написал пламенное сообщение своему подчиненному и с тем же служителем переслал Пашке.

— Ну, Стаська, давай дальше Гоголя читать, всё быстрее время пройдет. А завтра явится Мган, и мы уладим все проблемы.

Глава 34

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Вы весьма кстати пришли. Позвольте же представить вас друг другу. Швохнев, Петр Петрович, старинный мой друг и компаньон. Маслов, живописец.

ШВОХНЕВ. Со слов Степана Ивановича уже наслышан о вашем необычайном даровании.

МАСЛОВ. Дружество Степана Ивановича — лучшая для меня рекомендация. Но позвольте же мне рассказать…

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Я как раз излагал Петру Петровичу историю нашего с вами знакомства и остановился на том самом месте, когда мы впервые встретились с вами.

МАСЛОВ. (Швохневу). Так, стало быть, вам уже известна предыстория? А вот эпилог — выйдя сегодня по своим делам, я заглянул тут на углу в кондитерскую. А там, вы, Степан Иванович, знаете, получают «Северную пчелу». За чашкой кофея я просмотрел последний ее нумер, и что же?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Кавказ покорен?

МАСЛОВ. Гораздо интереснее — там была описана история, очень похожая на ту, что произошла со мной и с вами. Я так изумился, что попросил газету себе и, поняв, что тотчас же должен поделиться с вами этой новостью, прибежал сюда.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Вот как? Дайте же мне эту газету?

Маслов подает Утешительному газету, тот берет ее и начинает с интересом читать.

МАСЛОВ. (Швохневу). Ну, что вы на это скажете? Каковы пройдохи эти литераторы — мигом обратят в сюжет все, что ни попадется им под ноги. Простите, будучи чрезвычайно взволнован, я уж запамятовал ваше имя и отчество. Вы, может быть, думаете, что я невежа? Нисколько, просто у меня голова так странно устроена, что лица, хотя бы и вашего, я, увидев раз, никогда не забуду, а вот, как называется человек, всегда, словно ветром выносит из нее. Так как, простите, вас по фамилии?

ШВОХНЕВ. Не стоит беспокойства. Я, право, не думаю, что все фамилии, которые встречаются нам, стоили того, чтобы их запоминать. Вы мне симпатичны, я — вам, да и слава Богу.

МАСЛОВ. Пожалуй, вы правы. А не интересно ли и вам почитать то, что написано в газете?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. (Откладывая газету). А я думаю, что моему другу будет во сто крат занятнее услышать все из уст самого участника. И мне будет приятно еще раз вас послушать.

МАСЛОВ. Так вот, решил я писать на выставку этого года женский портрет. Ищу модели — все не то. Обошел весь Петербург, ездил в Павловск, заходил в театры, на балы — нет того лица, которое мне хотелось бы запечатлеть. Красавицы были, не скрою, и нимало. Но такой, чтобы неотвязно привлекала взор, чтобы удивила и взволновала бы все мое существо — увы! Приятели уж стали шутить надо мной: «Ты, — говорят, — Маслов, ищешь того, чего сам Господь Бог не потерял». Мой друг, тоже художник, по фамилии Карасев дал мне дельный совет: «Ты ищешь красоты там, где она, как разменная монета, и оттого стерлась. А поищи-ка там, где искать ее никто и не думал. Я, — говорит, — когда искал своего Силена, поместил в газете объявление, что нужен, дескать, мужчина немолодых лет, изрядного сложения с красным лицом для исполнения легкой работы». И пришел к нему на шестой, что ли, день, как было пропечатано, такой, знаете ли прототип…

ШВОХНЕВ. И кто же это такой необыкновенный случился?

МАСЛОВ. Бутошник из Литейной части. С него и писал он своего Силена, да еще и отхватил премию. Я последовал совету своего друга, и стали тогда приходить ко мне разные девицы. Да только не все из них как должно поняли, что значит «легкая работа».

ШВОХНЕВ. Как, однако, занятно вас слушать. А я-то, признаться думал, что художники все берут из своего воображения.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Слушай, Швохнев, внимательнее. Это самое лучшее подкрепление фактами моей теории. Извините, господин Маслов, что мы все время прерываем ваш рассказ. Продолжайте, сделайте милость.

МАСЛОВ. И вот, однажды является ко мне некий господин и говорит, что желает иметь портрет своей племянницы. Я начинаю было объяснять ему, что хочу отразить такую натуру, какая, по моему мнению, единственно достойна быть моделью для изображения идеала. А с вашей племянницей, говорю я тому господину, я незнаком, и неудобно, ежели что, оскорбить девушку отказом. И тут этот господин как пошел говорить! Я уж и не помню теперь, что он мне такое излагал, но только через день его племянница сидела у меня в мастерской. И, представьте, чем больше я вглядывался в черты этой девушки, тем больше находил то, что искал. Я вдохновился чрезвычайно, готов был уже работать день и ночь, как вдруг она исчезает. Я жду день, другой, третий, я чуть было не начинаю пить горькую с отчаяния, с нашим братом, вы знаете, такое частенько случается, я собираюсь было докончить портрет по памяти, да Бог, видно, оставляет меня, и я забрасываю свою работу в угол мастерской. А через несколько времени заходит ко мне купец Промежутков и, увидя портрет, предлагает мне за него пятьдесят рублей. Мне уже было все равно, и я согласился.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. (Швохневу, тихо). А с меня эта протобестия Промежутков взял все триста.

МАСЛОВ. Ну, а через неделю я получил случай познакомиться со Степаном Ивановичем, приобретшим мой портрет. (Смотрит на портрет, висящий на стене). Вы повесили его здесь? Лучше было прямо напротив окна, тогда солнце осветит его напрямую и, уверяю вас, вы совершенно не будете замечать рамы. И лицо будет выходить прямо из потока света.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Сегодня же распоряжусь, чтобы его перевесили. Кстати, как вам мое новое приобретение? Вот эта Фортуна?

МАСЛОВ. (Подойдя к фигуре и внимательно осмотрев ее). Весьма совершенная имитация.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Я полагал, что это подлинник.

МАСЛОВ. У настоящего итальянского мрамора совсем другой отблеск. Впрочем, не имея привычного в таких делах глаза, обмануться очень легко. Я бы даже мог вам сказать почти наверняка, кто автор этой безделицы. Но позвольте мне о том умолчать, у нас тоже есть свои секреты и свое братство. Прощайте же, господа!

Маслов уходит.

Явление VII.

Те же, без Маслова.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Теперь ты понял? Я тотчас же начал искать ее.

ШВОХНЕВ. Но ведь и сам Маслов не смог ее найти.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Да он и не пытался, ты же сам слышал. Я же приложил к тому немало усилий и даже включил в это дело одного моего короткого знакомого, который как-то сыскал… Впрочем, тебе о том знать необязательно. И не далее, как через две недели узнал ее адрес, отправился по нему, появился близ ее дома, нашел повод познакомиться, был приглашен и стал ездить к ним. Она жила одна, с девкой Дарьей в услужении.

ШВОХНЕВ. А тот господин, ее дядя? Ты что-нибудь узнал о нем?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Он уехал куда-то, Бог весть. Но девушка, Швохнев, оказалась чудо как хороша — умна, образована, живейшего нрава. Словом, я влюбился в нее, как корнет, и посватался.

ШВОХНЕВ. А у нее приличное состояние?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Дядя, кажется, дает за ней кое-что. Впрочем, как ты сам понимаешь, не это главное. История с моей женитьбой сделает меня мифическим человеком. (Берет со стола газету). Видишь, ее уже подхватила пишущая братия. А газеты теперь составляют самую суть общественного мнения.

ШВОХНЕВ. (Берет газету, читает). Да, бойко изложено. Только ведь тут совсем другие имена! Художник зовется Мазовым, купец — Серединкиным. А тебя… Тебя тут назвали Богданом Помеченным. Что это за такая аллегория?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Тем и лучше, что аллегория! Аллегория будит фантазию больше, чем прямое слово. Слух, стало быть, уже пошел, а то, что он прикрыт тайно, о, это мне только на руку. Молва домыслит такое, чего мне самому и вовек не придумать!

ШВОХНЕВ. Я весьма удивлен, как ловко все это устроилось.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Пустое. Шепнуть под бутылку шампанского пару слов друзьям, про которых знаешь, что они водят дружбу в газетах. А тамошний народец только и ждет чего-нибудь этакого, что дало бы разгон их перьям.

ШВОХНЕВ. Велика ли честь попасть в газеты? Сегодня пропечатают небылицу о тебе, завтра — историю о бабе, которая родила ребенка с тремя глазами, послезавтра — государственный бюджет.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Не скажи. За газетами пойдут сочинять те литераторы, которые нынче составляют славу нашей словесности. Мне доподлинно сказывали, что и сам господин Гоголь многие свои сюжеты брал из газет.

Глава 35

Димка потянулся.

— Знаешь, Стаська, — сказал он: — Тут совсем мало осталось. А нам завтра еще день.

— Ты так уверенно говоришь, как будто сам здесь распоряжаешься, — ответил Станислав Николаевич. — То гонишь: скорее, скорее. А я что — машинистка? На тебе, на завтра оставлять.

Димка задумчиво прошелся от стены до стены, остановился перед зеркалом и начал придирчиво изучать свою физиономию.

— Побриться, что ли, завтра надо будет, — сказал он, поскребывая пальцем щетину.

— Собрался куда? — спросил Станислав Николаевич.

— Побриться надо, — словно не слыша вопроса, повторил Димка.

— Конечно, тебе завтра на прием к верховному ламбуде идти, — съехидничал Станислав Николаевич.

Неожиданно Димка заговорил нормально:

— У меня из-за здешнего курорта огромный заказ сорвался, мне до неба неустойка светит, а я тут с тобой древние акты изучаю. Мой сотрудник в тюрьме за шпионаж сидит, самолет арестован, а я ведь тебе ни разу не пожаловался. Да и паспорт у меня чужой, братов. Как они про меня в Москву запрос пошлют, личность устанавливать…

Станиславу Николаевичу вдруг остро стало стыдно и ужасно жалко себя. Он кротко пожелал Димке спокойной ночи, пальцем почистил зубы и улегся на койку.

Он чувствовал, что Димка не спит, и поэтому не мог уснуть сам. При бессоннице Станислав Николаевич заставлял себя вспоминать что-нибудь хорошее, например, красивых женщин. И вдруг очень явственно увидел Ирэну Страховидскую, именно такую, какой она была раньше, до замужества с профессором Пыщенко, до этой беременности, которая вопреки общепринятому мнению невероятно обезобразила ее. Ему даже не верилось, что сейчас, когда он перепечатывает на компьютере в индо-кудыйской тюрьме пьесу Гоголя, у Ирэны должен родиться, а может, уже и родился ребенок.

Смешно, но ведь он познакомился с ней прямо, как герой этой пьесы. Тогда, весной 1991 года, он подарил сыну Витьке импортный фотоаппарат взамен своего старенького ФЭДа, которым азартно пользовался сын, снимавший всех и вся.

Вдруг Витька решил снимать на цветную пленку балерин: он насмотрелся репродукций Дега и захотел сделать фотографии в таком роде. И сделал. Он фотографировал репетиции в Музыкальном театре, где и познакомился со своей Светкой, которая, подарив Станиславу Николаевичу двух внуков, покончила с балетом и кем-то там работает на телевидении. А тогда сын еще только женихался и показывал отцу непросохшие фотоснимки, большинство из них, естественно, запечатляли эту чернявую.

Некоторые фотографии были групповыми, и на одной Станислав Николаевич увидел совершенно необыкновенное женское лицо, поразившее его какой-то старомодностью, что ли. Такими глазами смотрят женщины со старинных фотографий.

— Кто это? — спросил Станислав Николаевич.

— Да, Ирка, Светланкина подружка. Она старая — уже тридцатник, в педагоги уходить пора, а все по сцене скачет. Что Светка в ней нашла? Дня друг без друга прожить не могут.

Через пару недель Витя привел Станиславу Николаевичу на прием свою Светланку. Она очень боялась зубного врача, и поэтому для моральной поддержки ее сопровождала Ирэна.

— Ну, что ты, Светка, трясешься, вылечит тебя мой папаша, не таких лечил, — подбадривал подругу его сын.

В жизни Светлана оказалась гораздо милее, чем на фотографиях. И, хотя она очень забавно старалась скрыть свой страх за полудетской кокетливостью, по обеим щекам стекали, оставляя ровные дорожки вдоль носа, прозрачные слезки.

У Светланы резалась восьмерка — зуб мудрости. Станислав Николаевич сказал, что надо сделать укольчик, а потом он аккуратно надрежет так называемый «капюшон», и зуб получит возможность свободно расти и не будет больше заставлять страдать такую хорошенькую черноглазую девушку. И тогда Светка разрыдалась в голос. Виктор совершенно растерялся, чем окончательно умилил собственного отца, а Ирэна просто предложила, что, давайте, сначала Станислав Николаевич полечит зубы ей, а потом займется Светланой.

Витька помог Светлане переместиться на один из стульев, а Ирэна заняла ее место в зубном кресле.

— Доктор, посмотрите, вот здесь меня тоже что-то последнее время беспокоит, — сказала она и заговорщицки подмигнула Станиславу Николаевичу.

С самого ее появления в своем кабинете Станислав Николаевич старался не смотреть на Ирэну, потому что с ее присутствием ощутил в своем организме что-то такое необыкновенное и совершенно ему не знакомое. Когда он наклонился над ней с зеркальцем, почувствовал ее дыхание, прикоснулся к щеке и заглянул в доверчиво открытый рот, то это неведомое чувство еще сильнее зазвучало в нем. Он обычно разговаривал и шутил со своими пациентами, подчас бывало, что отношения потом перерастали в несколько иные, но сейчас ему показалось, что он совершает что-то совершенно недозволенное и развратное, вот так откровенно залезая во внутренности совершенно чужого человека. А затем он поймал себя на мысли о том, что за всю свою уже немалую практику никогда не видел у тридцатилетней женщины таких здоровых зубов. Они были не очень большие, не ослепительно белоснежные, с немного желтоватым цветом эмали, но абсолютно здоровые и ровные.

— Как вам удалось сохранить зубы? — наконец выговорил Станислав Николаевич. — Яеще никогда не видел таких!

— Я всегда хотела быть балериной, — улыбнулась несостоявшаяся пациентка, — поэтому никогда не ела сладкое, и теперь не ем.

— Она просто сладкое не любит, — добавила пришедшая в себя Светка. — Ей легко фигуру поддерживать.

— Вот как? А что же вы любите? — поинтересовался Станислав Николаевич. — Чем можно вас порадовать?

— Соленым огурчиком, —за подругу ответила Светлана.

— Так ты позволишь доктору лечить тебя? — произнесла Ирэна. — А то вот у меня-то, оказывается, лечить нечего.

Она встала с кресла и красивым жестом откинула волосы. Станислав Николаевич еще раз восхитился Ирэной. Здоровые зубы, сильные прямые русые волосы. Она вся производила на него ощущение какого-то очень здорового и здравого человеческого существа. Хорошо бы всегда находиться рядом с такой женщиной, подумалось Станиславу Николаевичу.

— Я тоже больше всего на свете люблю соленые огурцы, — почему-то признался Станислав Николаевич, делая Светке обезболивающий укол. — А вы умеете их солить?

— Умею, — ответила Ирэна.

— По римшкому решепту, — немеющими губами нашла нужным уточнить Светлана. — Она даше пирог ш капуштой мошет.

Станислав Николаевич нетерпеливо ожидал следующего визита Светланы, надеясь, что она опять прихватит с собой группу поддержки. Светлана заявилась одна, с бутылкой армянского коньяка и пакетом персиков. Она всячески расхваливала Витьку и отчаянно старалась произвести на Станислава Николаевича приятное впечатление. Станислав Николаевич от коньяка отказывался, а потом предложил продегустировать его вместе с пациенткой.

— Простите, но в моем положении алкоголь вреден. — Светлана опустила глаза.

— У вас вечером спектакль? — не понял он.

— Не в этом дело… Разве Витюша вам еще ничего не сказал?

Станислав Николаевич почему-то сам сразу догадался, но очень сожалел, что не знал раньше, так как делал в тот раз анастезию, а не нужно было бы.

Клару, жену Станислава Николаевича, известие о будущем внуке привело, мягко сказать, в экстаз. Она допросила сына с пристрастием о дне вероятного зачатия и принялась составлять гороскоп на будущего младенца, на самого сына, на его Светку, на себя, на мужа, на второго сына, на дом, в котором они проживают, а через несколько часов изрекла:

— Звезды говорят, что осуществить свою человеческую миссию наш внук сможет только в том случае, если будет воспитываться в нашей семье, а вот семья должна проживать в северо-западном районе Москвы и иметь одного или двух далматинов.

В отношении северо-запада предсказания звезд сходились с планами Станислава Николаевича о доме в поселке Сокол, но:

— Кто это — далматины? — нашел он нужным поинтересоваться. — Секта, что ли?

— Это такая порода собак, — обиженно поджала губы драгоценная половина. — В твоем возрасте можно было бы и знать.

— Мама, может, мы все-таки будем жить отдельно, — попытался возразить Виктор. — Я уже давно работаю вместе с папой. Я смогу снимать квартиру.

— Об этом не может быть и речи, — непоколебимо заявила Клара, но заменить далматинов котами соответствующей или приблизительной расцветки согласилась.

Расписываться было решено в Грибоедовском, правда, это торжество отложилось на самый конец августа.

Глава 36

Вернувшись из Крыма, все чада и домочадцы Станислава Николаевича уехали на дачу. Для сыновей — Витьки и Петьки — близнецов по Малосольцовской традиции это были последние институтские каникулы. Жена долгие годы не работала вообще, а будущая невестка находилась уже в декретном отпуске. Таким образом, Станислав Николаевич почти на целый август остался совершенно один в своей трехкомнатной квартире в высотке на площади Восстания. Зубопротезный кабинет, его, так сказать, верстак, располагался неподалеку. Днем он усердно ваял челюсти для всевозможных московских и приезжих богатеев, а вечера проводил поочередно у своих двух любовниц, где подрастало по дочери. Но это было не самым лучшим времяпрепровождением, потому что за столько лет они уже побывали замужем, и к Станиславу Николаевичу относились без былой страсти и восхищения, а просто поддерживали взаимоотношения, так сказать, ради материального благополучия.

Содержать такую ораву потомков Станиславу Николаевичу помогало еще одно увлечение — он умел изготовлять не только золотые зубы, но и украшения. Конечно, ювелирный золотой промысел был страшно засекречен, но доход приносил. Теперь, когда протезировать помогали оба сына, финансовое положение настолько упрочилось, что стало возможным и улучшение жилплощади путем прикупления лишних метров в поселке Сокол. Естественно, среди пациентов отыскался и засекреченный маклер, так что мечта близилась к воплощению.

Но трудолюбивую душу Станислава Николаевича неотступно преследовал образ Ирэны. Она больше не появлялась с того памятного лечения светкиных зубов, но от этого нисколько не потускнела в памяти, а, напротив, дополнялась додуманными чертами и свойствами. Станислав Николаевич узнал, что Ирэна одинока, что снимает комнату где-то в Кузьминках, а ее родители живут то ли в Подольске, то ли в Серпухове. Она — самая старшая в балетной труппе Музыкального театра, когда-то подавала большие надежды, но так никогда и не солировала, а всю жизнь оставалась в кордебалете. Ей уже тридцать второй год, а она почему-то все не уходит в преподаватели.

Объяснить одиночество Ирэны Станислав Николаевич мог только тем, что за такими девушками невозможно ухаживать. На них нужно жениться сразу, что, согласитесь, для любого мужчины очень страшно. Но Станислав Николаевич никогда не был пугливым, а очень упорным, и всегда добивался своих целей. Хотя всему, что имел, был обязан своей Кларе: и жилье в Москве, и первые богатые пациенты — это все ее знакомые или знакомые торгашей-родителей.

Он всегда отчаянно завидовал своему лучшему другу — Федьке Пыщенко. Тот и москвич, и жениться на московской прописке ему не надо, и родители рядом. Папаша — ученый с наичистейшим пролетарским происхождением, не то, что его, Станислава Николаевича, родня. Ведь даже в Венгрию на экскурсию ему не разрешили съездить. Это все висит и на его детях, и конца-краю не видно. Конечно, по молоду у него были подружки, но и все такое, оказывается, было и у его лошадеобразной супруги. Кроме сыновей и совместно нажитого ведь, на самом деле, их никогда ничего не связывало. Плюс еще все ее провидцы, мессии и гороскопы, вызывавшие у Станислава Николаевича какую-то первобытную ярость. Но как расстаться с тремя хрустальными люстрами, антикварной мебелью, чудо-библиотекой! Раньше еще были маленькие Петька и Витька, но теперь-то Витька — без пяти минут папаша, да и Петька недолго прохолостякует.

Вот, теперь можно! А если рядом будет Ирэна, то тогда — тем более! Но он не знал ее телефона, узнавать у невестки — безумие, сезон в театре еще не открылся, эх, если бы произошло чудо, и он встретил бы ее на улице, но это было так маловероятно, что оставалось только мечтой.

Глава 37

В четверг почему-то перестал работать телефон. Пришедшие пациенты тоже жаловались на связанные с телефоном неудобства. А в субботу неожиданно заявился Федька. Они уже давно не приходили друг к другу так запросто, по-студенчески. И от этого, а еще от того, что сидели они, как в старые времена, на кухне, Федька разоткровенничался и сказал, дескать, ему пошел пятый десяток, а он вдруг, как мальчишка, захотел узнать все про своих предков и стал ходить в Родословное общество.

— Куда? — не понял Станислав Николаевич.

— Общество такое теперь есть, туда все приходят, у кого предки недобитые.

Станислав Николаевич опять не понял.

— Дворяне, купцы, священники, — объяснил друг. — Я даже тебе никогда не рассказывал, что мои предки — Дерзайцевы, древний род, герб даже есть.

— У меня тоже недобитые, — признался Станислав Николаевич. — Почему же раньше мы никогда об этом не говорили, ведь, считай, двадцать лет дружим?

— Боялись. Я даже в церковь когда заходил, знакомых боялся встретить. Поэтому старался подальше, в Лавру, например, съездить.

— Ты это серьезно, или как моя Клара? Профессор, и в церковь ходишь?

— Потому и профессор…

— А у меня один прадед попом был, другой — раввином. И еще один — мулла. Я сам-то неверующий. Даже смешно как-то, — смущенно произнес Станислав Николаевич.

Пыщенко никак не отреагировал, а сообщил, что с понедельника начинается I Всемирный конгресс соотечественников, и он как член этого, забавного для Станислава Николаевича, общества тоже участвует в мероприятии.

— Девятнадцатого августа в Кремле будет служить Патриарх. Это праздник Преображения, впервые за столько лет в Кремле служить будут!

Станислав Николаевич отнесся к этому известию, как к курьезу, но, тем не менее, опять поинтересовался, зачем Федору со своими предками надо куда-то лезть. Ведь пока ничего, вроде как, можно, а потом-то, кто знает, может, по спискам общества и в Сибирь, снег, например, чистить?

Федор Евгеньевич пожал плечами и сказал, что очень хочет найти родственников в Европе.

— Лишние проблемы, — констатировал Станислав Николаевич.

— Брат моей бабушки уехал в Италию в начале века. Потом, сам понимаешь, связь прервалась. Сейчас всякие русские со всего мира к нам приедут, может, кто и моих Дерзайцевых знает.

И под коньячок они принялись рассказывать друг другу всякие семейные предания. И опять Станислав Николаевич завидовал — его-то предки жили в какой-то дыре, в замшелых Баклушах, а Федькины… Ведь и фотографии, и документы сохранили: отсиделись в каком-то Щелябинске, куда во время войны вся московская наука эвакуировалась, вот недобитая федькина машаша и подцепила великолепного физика с наичистейшим рабоче-крестьянским происхождением. Потом папашу со всем семейством перевели в Москву и поселили в той самой, запечатанной после таинственного высокого стрелка, комнате с замечательным гарнитуром г-жи Кошкиной.

— Так, значит, гарнитурчик-то Кошкинский, а рояль? — решил уточнить Станислав Николаевич, предполагая стать в скором времени его владельцем.

— Наш рояль. Дерзайцевский. Сколько он нашей крови попил, не передать. Бабушка свято верила, что ни продать, ни починить, ни сломать рояль нельзя. Этот рояль кто-то из родственников купил якобы в Германии у самого Бетховена. Он же беззвучный.

— Допустим, — развеселился Станислав Николаевич. — Бетховену звуки были как бы и без надобности. Логично!

— Может быть. Но я сомневаюсь. Я думаю, что куплен он где-нибудь в Москве с прилагаемой к нему в качестве подарка легендой. Твои-то тоже любители антиквариата были. Да и ты сам, насколько я знаю.

— А почему с ним ничего нельзя делать?

— Якобы в нем какое-то проклятье, что ли. Вроде бы он несет искушение, в смысле, проблемы всякие покусившемуся на его продажу.

Станислав Николаевич открыл новую бутылку, и налив, сказал:

— Федь, ты же мне его обещал продать. Забыл разве?

— Обещал, если у тебя пять комнат будет, а пока, только три. Извини, старик.

— Будет. Я тебе говорю. У меня уже маклер пашет. Новый год встречу в собственном доме.

— Ладно, — похлопал приятеля по плечу Федор Евгеньевич. — Продам, раз обещал. Я не боюсь никаких заклятий! А ты?

— У меня Кларка — экстрасенс, она своей рейкой любую напасть изведет! — Станислав Николаевич рассмеялся и, вздохнув, добавил, проведя пальцем себе по горлу: — Во она мне где со своим чародейством и рейками сидит!

— Это несерьезно. Если уж так невмоготу, то разведись.

— В моем возрасте все с начала начинать?.. Нет, столько сил в эти хрустали и картины вгрохано, куда уж мне теперь. Я дедом скоро буду.

— За это не мешает и выпить!

Они засиделись допоздна. А утром педантичный Станислав Николаевич, перемывая посуду, предложил Федору Евгеньевичу проводить того до дому. Погода выдалась замечательная. Оба опять чувствовали себя студентами. В кооперативном киоске они купили еще угощения и, погуляв по знакомым улицам, продолжили уже у профессора. Почему-то разговор пошел о преимуществах и недостатках холостяцкого и женатого существования. И Станислав Николаевич опять стал думать, что, если бы он сегодня встретил Ирэну, то наверняка бросил бы все свои ковры-хрустали и начал бы все сначала.

Разоткровенничавшись о предках, он все равно не открыл свою сердечную тайну. По дороге домой он все время ловил себя на мысли, что все высокие русые девушки кажутся ему Ирэной. Один раз он даже обогнал какую-то, но то оказалась, естественно, не она.

В дверь квартиры была всунута записка. Маклер обрадованно рапортовал, что нашел подходящий вариант и целый день не может до него дозвониться, чтобы привести желающих осмотреть его квартиру, он просит самого клиента связаться с ним. Но телефон не работал по-прежнему. Станислав Николаевич подумал, что это, наверное, к лучшему, он все равно уже почти готов к новой жизни: вот он встретит завтра Ирэну и все ей расскажет. Он почему-то был уверен, что обязательно увидит ее завтра.

Глава 38

Следующий день был девятнадцатое августа. Слушать по утрам радио — такой привычки Станислав Николаевич не имел никогда. Поэтому все новости он узнал от своего же первого пациента. Остальные тоже выглядели очень встревоженно, но Станислав Николаевич не нашел нужным придавать новостям значения.

— Как? Вы живете напротив Белого дома, разве вы не видели, что там творится? Вы хоть радио включите!

В приемной разгорались настоящие дискуссии, поэтому, закончив примерку последней челюсти, Станислав Николаевич решил все-таки самостоятельно сходить посмотреть на все. Работа отвлекла его от сердечных переживаний, и он даже посмеивался над самим собой. Где это он намерен встретиться с Ирэной? В метро он не ездит, на прием к нему ей тоже являться вроде бы незачем. Хотя он с удовольствием полечил бы ее!

Погода резко изменилась к вечеру. Будто бы вдруг наступил конец октября — так внезапно сделалось холодно и дождливо. Но у Станислава Николаевича был зонт, он раскрыл его, но потом все же спрятал: его почти парадный вид не вязался с выражениями лиц всех, кто спешил к зданию правительства России.

Из-за туч очень быстро темнело. Вокруг здания собралось довольно много самого разношерстного московского народа. Все вставали в какую-то цепь, брались за руки. Потом цепь распадалась: кто-то встречал знакомых и отходил, кто-то уходил погреться, кто-то закуривал. Люди бродили и по одиночке, и группами. Все время кто-то говорил, что вот сейчас на другой стороне здания будет выступать президент, все бросались туда.

Станислав Николаевич тоже обошел здание и очень удивился, увидев на мраморных ступенях огромное Распятие и рядом с ним — молодых парней, одетых театральными казаками. Потом вдруг все засуетились и заговорили, что пришли танки, и что это — наши, верные президенту танки.

Станислав Николаевич пошел со всеми и действительно обнаружил, что откуда-то появились шесть танков и расположились вокруг здания по периметру. Кто-то крикнул: «Ребята, у кого есть еда, покормите солдат. Они целый день голодные!» Какие-то женщины побежали с пакетами, видимо с провизией, к танкам и засуетились вокруг, не зная, как передать кормежку. Вдруг одна девушка забралась на танк и что-то стала протягивать в открытый люк. Толпа обрадованно заорала. Ее начали фотографировать и передавать ей еду.

Станислав Николаевич подошел поближе и чуть не выронил зонт: на танке в полный рост стояла Ирэна!

Глава 38

Он расталкивал толпу, извиняясь и боясь, что Ирэна сейчас исчезнет. Видимо посчитав, что все уже сделала, она перебралась с брони на гусеницу и уже намеревалась спуститься вниз, ища глазами, кто бы помог ей слезть.

— Ирэна! — крикнул Станислав Николаевич.

От неожиданности она неловко повернулась на каблуках и упала бы, когда б Станислав Николаевич не поймал ее на руки.

— Я был уверен, что сегодня обязательно вас встречу, — сказал он, бережно опуская ее на землю. — Пойдемте, мне так много надо сказать вам.

— Я тоже очень рада, что встретила вас, но что вы здесь делаете?

Она вся светилась то ли от радости встречи, то ли от следов дождя на лице.

Станислав Николаевич растерялся.

— Видите ли, я живу здесь поблизости, вот, решил сходить, посмотреть, так сказать, своими глазами. А вы-то с кем?

— Ни с кем. Я, вообще-то, не люблю всяких митингов и политики, но моя квартирная хозяйка — такая демократка! Она с самого утра тут в цепи стоит!

— Значит, вы с ней, — расстроился Станислав Николаевич.

— Нет, я бы сама ни за что сюда не пошла, но часа в четыре она позвонила и сказала, что будет штурм Белого дома, а они стоят в цепи и очень проголодались. А в холодильнике у меня была жареная курица…

— И вы не побоялись штурма?

— Ну, при чем здесь штурм, ну, какой штурм? Я просто поесть ей принесла, только вот уже часа два хожу, а ее нет нигде. Я и отдала танкистам эту курицу.

Станислав Николаевич вдруг вспомнил, что кроме бутербродов с чаем в полдень ничего не ел, и при упоминании курицы, непроизвольно сглотнул слюну. Ирэна это заметила.

— Вы есть хотите? У меня еще полкурицы осталось. И полбатона. А вот соленые огурцы я им все отдала. — Она раскрыла пакет и протянула его Станиславу Николаевичу. — Только вы сами берите, а то у меня руки грязные.

— А как же хозяйка-демократка?

— Все равно я ее уже в темноте не найду. — Ирэна вздохнула. — Знаете, танкисты почему-то не стали брать еду. А мне люди совали свертки, яблоки, хлеб. Я все прямо на танк сложила. Они ведь поедят потом?

— Обязательно, — с полным ртом заверил Станислав Николаевич. — А я думал, что вам танкист понравился или, может быть, они ваши знакомые?

— Хорошо, что вы шутите, а то, знаете, я тут хожу-хожу, даже как-то страшно сделалось. Все считают, что защищают Белый дом, но ведь это же просто люди, люди под зонтами. Просто толпа! А если бы эти танки начали стрелять?

Вдруг рядом кто-то сказал, как бы подтверждая ирэнины опасения:

— Идет колонна!

Глава 39

Справа от «Украины» снизу по набережной двигалась техника. Бесконечная гудящая вереница со светящимися фарами. Постепенно все слышнее делался гул двигателей. Что против них эта жалкая кучка мусора, именуемая баррикадой! Ее же строили ради собственного удовольствия, показывая удаль восхищенным девушкам, и с наивными мыслями, что делается что-то полезное.

Стало не то, чтобы страшно, а как-то нехорошо стало, тихо. Мелко-мелко беззвучный моросил дождь. Пусть даже все шесть верных танков начнут стрелять. Но ведь здесь же просто люди. Что, ложиться под колеса идущей колонны? Просто так красиво погибнуть? Разве это единственный выход, чтобы больше не жить по лагерным законам? Мы просто люди в легкой одежде, под зонтами. У нас нет никакого оружия, да и бóльшая часть пришла просто из любопытства…

Гул машин становился все сильнее, и уже пахло специальным запахом работающей техники. Станислав Николаевич оглянулся на дом. Белый мрамор светился в тумане дождя. Повалены столбы. Распятие перед главным входом. И люди. Каждый за себя. Может быть, поэтому, каждый за всех?

Станислав Николаевич попытался посмотреть на все, как бы со стороны, но все выглядело так смешно и нелепо, как на съемках какого-то фильма. Вот сейчас выскочит тетенька с хлопушкой, потом в рупор закричат: «Мотор!»…

— Как же отвратительно гудят моторы, — сказала Ирэна. — И погода сразу испортилась. Вы помните, какое было утром солнце?

— А разве это было не вчера? Да, я шел на работу по чудесной летней Москве. — Станислав Николаевич усмехнулся. — Странно, мне кажется, что я уже начинаю сочувствовать собравшимся здесь, а вы?

Вдруг кто-то крикнул:

— Идите все к Белому дому! Там будет выступать президент!

Они пошли. С балкона кидали какие-то белые листки бумаги. Кто-то рядом поймал один и начал читать вслух. Вокруг чтеца начали собираться люди. Кто-то заиграл на гитаре и запел почему-то «Поручика Голицына».

— Знаете, — сказала Ирэна: — У меня такое ощущение, что это уже все было.

— Вероятно. Просто я думаю, что время от времени кому-то физиологически нужно строить баррикады, делиться на своих и врагов, стрелять, драться, выбивая друг другу зубы. Протезисты в противном случае могут остаться без работы.

Ирэна будто не слышала медицинской шутки Станислава Николаевича. Она очень доверительно оперлась на его руку и сказала:

— Честно говоря, несколько дней назад я видела сон, поэтому у меня и ощущение, что это все было. Я ездила сегодня утром по делам на работу и видела вокруг абсолютно то же самое, что и тогда во сне.

Станислав Николаевич уже порядком замерз, но он почувствовал, что Ирэне просто необходимо рассказать свой сон. Он предложил ей еще раз обойти вокруг здания, чтобы не рассматривать приближающейся колонны, а положиться на удачу — что будет, то будет, раз уж они все равно здесь. Хотя задумал он свой маневр для того, чтобы при удобном случае увести Ирэну к себе домой. Он не сомневался, что родственники не будут стремиться с дачи в эти московские неприятности.

— Я очень любопытна, — начала Ирэна. — Поэтому прошла к Манежной площади и увидела точное повторение своего сна. БТРы, запруженную народом площадь. Поперек стоят троллейбусы. Яркое небо. Я расскажу этот сон вам сейчас, потому что боюсь не успеть потом, если придет эта колонна, и штурм все-таки произойдет.

Станислав Николаевич только покивал. Он не хотел ее перебивать. Конечно, свое первое свидание с Ирэной он представлял совсем иначе, но что поделаешь, главное — она рядом, держится за его руку и совершенно доверчиво смотрит в глаза.

— Я заснула и проснулась в другом измерении. Я еду в метро. Рядом со мной стоит мужчина в шинели. Он — летчик-полковник, я знаю, что он мой муж.

— Бывший или будущий?

— Да нет же, некий мой муж там, во сне. Я поворачиваю голову налево и вижу на себе тоже летные погоны, но я — майор. Я поднимаю глаза и вижу отражение в стекле вагонного окна. Себя и его в шинелях и фуражках. Он брюнет, с усами, с сильной проседью в волосах. Я давно знаю этого человека, но сейчас не вспомню, кто он.

— Может быть, это я? Я тоже брюнет и с проседью, — поинтересовался Станислав Николаевич.

Ирэна пристально взглянула ему в лицо и покачала головой.

— Нет, не вы. Он вашего возраста, но совсем на вас не похож. Вы такой худощавый, а он скорее коренастый, и с усами.

— Жаль…

— Ну, не смейтесь. Мы едем на военные действия, так как произошел переворот. Мы выходим из метро на Манежную из-под гостиницы «Москва». А там все именно так, как я сегодня видела. Вы мне не верите?

Станислав Николаевич опять кивнул. Пусть, подумал он, раз ей так хочется. Ему уже порядком надоело это гуляние по сырости, но он не сказал этого Ирэне, потому что ему было неудобно произнести это вслух, а по-мальчишечьи хотелось немного покрасоваться перед Ирэной своей храбростью.

— И вся эта толпа гудит. Мы пробираемся через людей, у нас в руках чемоданы, и в шинелях довольно жарко. А пробираемся мы к Большому театру, потому что там будут торжества и проводы, и ехать на войну надо уже оттуда.

Около Большого оркестр играет «Прощание славянки». Много военных и много знакомых лиц. Мне жарко в шинели, тяжело в ботинках, мысли такие, что хорошо, что я не надела еще сапоги. Кто-то нас приветствует, кто-то издевается, но в основном надо мной. Мы входим в Большой театр, и мне становится неловко за свою форму. Все дамы в вечерних туалетах. Все блестит: и люстры, и зеркала, и украшения. Настроение приподнятое. Льется шампанское, бравурные тосты. Мужа уводят какие-то его сослуживцы, похлопывают по плечу, поздравляют. Все очень радостны, так как уверены, что мы победим, что очень хорошо, что произошел этот переворот, который легко можно перевести в нужное русло. Я остаюсь одна и вижу девочек со своей работы. «Пойдем, пойдем!» — Они открывают какую-то дверочку в стене, я вижу подвальное помещение, выложенное кафелем и лестницу, тоже кафельную и без перил, ведущую вниз. Мы спускаемся. Мне дают ведро с водой и оставляют одну. Я смотрю в маленькие окошки. Там та же толпа. Каждый выкрикивает свой лозунг, не понятно, кто за кого, просто каждый хвалится собой.

И мне делается стыдно. Вот я хочу нарядиться, надеть туфли, танцевать, пить шампанское, а где-то уже идут бои, и надо скорее туда, иначе я буду такая же, как эта толпа.

Я поднимаюсь по той же лестнице, открываю дверь, и там еще одна лестница. Я поднимаюсь выше и выше, и оказываюсь как бы высоко над сценой. Мне видно и оркестр, и блестящую публику в зале. Дают «Князя Игоря». Ну, вот эта такая трубная музыка из «половецких плясок», и все соответствующие действия на сцене. И я понимаю, что все уже кончилось, что все пьют за победу и поздравляют друг друга. И вот-вот бросятся плясать с половецкими девками…

Глава 40

Станислав Николаевич молчал. Дождь закапал опять или даже не перенставал. Техника шла с туманом, мостовая гудела. Резкий запах отработанного масла и бензина был такой плотный, что можно было потрогать руками. Потом вдруг все заговорили, что вот сейчас будет выступать президент, опять все стали переходить от одного балкона к другому. Он где-то выступил, но Станислав Николаевич с Ирэной оказлись, конечно, с другой стороны здания и уже из разговоров с людьми узнали, что эта танковая дивизия перешла на сторону президента и тоже идет защищать Белый дом.

— Очень хорошо, танки, затем авиация, все переходят на нашу сторону, — прокомментировал Станислав Николаевич и сам удивился, что сказал: «На нашу сторону».

— Ох, я только сейчас поняла, как замерзла, — удивленно произнесла Ирэна. — Интересно: сколько времени?

— Около двенадцати, — посмотрел на часы Станислав Николаевич. — Вы тоже считаете, что можно уходить? А как же голодная демократка?

— Зачем вы меня укоряете? Я знаю, что виновата, раз не смогла ее найти. Только я так замерзла…

Станиславу Николаевичу неудержимо хотелось ее обнять и согреть своим телом, но он считал себя истинным джентльменом, поэтому так не сделал.

— Я тут неподалеку живу, если вы не возражаете, то можно зайти ко мне и погреться, а потом я поймаю для вас такси.

— Может быть, лучше постараться сразу успеть на метро, я не очень уверена, что мы тут где-нибудь найдем другой транспорт, кроме танка.

— Пойдемте, — предложил повеселевший Станислав Николаевич. — Уйдем отсюда, а там решим, что делать. С президентом теперь все будет в порядке, пришли танки, так что штатская публика свободна до следующего раза.

Они пошли мимо костров, разложенных прямо на асфальте, перелезли через какие-то кучи мусора, потом — через забор сквера, перешли улицу и оказались у ступеней станислав-николаичевой высотки.

— Может, все-таки зайдем ко мне? — с надеждой предложил он еще раз. — Он видел, что Ирэна уже совсем без сил и откровенно жалел ее. — Пойдемте, попьем чаю, поговорим о вашем сне в свете сегодняшних событий?

— У меня не хватает мужества отказать. Боюсь, что засну в метро и проеду свою станцию. Правда, из меня получится очень плохой собеседник.

Ирэна сказала чистую правду. Станислав Николаевич посадил ее в низкое кресло в гостиной и, почти взлетая от счастья, отправился на кухню. Когда он вернулся с подносом, уставленным шампанским, фруктами, красиво нарезанной ветчиной и конфетами, оставив на плите закипающий чайник, Ирэна крепко спала, поджав под себя промокшие и озябшие ноги.

Стараясь не шуметь, Станислав Николаевич разложил диван и постелил свежее белье. Второй раз за этот вечер он поднял Ирэну на руки. Он не удержался и поцеловал ее в лоб, но вдруг ощутил губами, как когда-то у болевших в детстве сыновей, что Ирэна вся пышет жаром. Она, не просыпаясь, открыла глаза, и Станислав Николаевич убедился, что она температурит сильно.

Ирэна радостно улыбнулась и произнесла:

— Папочка! Мы опять вместе, но я очень хочу спать…

Станислав Николаевич бережно опустил ее на постель и укрыл потеплее. Он был потрясен Ирэниной болезнью. В его представлении такой здоровый человеческий организм не мог заболеть ни в коем случае. И почему она назвала его папочкой? Ведь он старше ее всего-то на каких-нибудь десять-двенадцать лет? Но его заполонила такая нежность к больной Ирэне, что он забыл обиду на «папочку» и, взяв ее промокшие и испачканные туфли, повинуясь все той же неизъяснимой нежности, принялся мыть их в ванной под краном. А потом долго разглядывал себя в зеркале и недоумевал: неужели он действительно так стар для нее, что она даже не догадывается о его чувствах?

Вдруг совершенно неожиданно зазвонил давно молчавший телефон.

Глава 41

— Стасючик! Миленький! — раздался в трубке голос его жены, заставивший его поморщиться на «Стасючика». — Я едва смогла до тебя дозвониться! Что там у вас происходит? Мы слушали по радио всякие голоса и понять ничего не можем! Наше радио говорит одно, голоса — совсем другое! Мальчишки переполошились, заговорили о гражданском долге и свободе, я раскладывала карты…

— Да дай же мне наконец сказать! — вспылил Станислав Николаевич. — Сидите там спокойно на даче, а когда все кончится, я сам за вами приеду!

Только бы она не заявилась сейчас, с ужасом подумал он.

— А что там происходит? Карты таро говорят, что наша великая родина, — Станислав Николаевич опять поморщился, теперь уже от ее высокого штиля, — тяжело больна и находится в кризисном состоянии, но рамка сообщает, что она почему-то болеет в нашей квартире, а цыганские карты утверждают, что она — червонная дама и незамужем! Ну, объясни мне в конце концов! Я же не одна здесь на почте! А ты несешь какую-то галиматью!

— Да танки у нас вокруг дома!

— Вокруг нашего?

— Почти, вокруг дома правительства, Белого дома, как теперь говорят. Все штурма ждут! Не вздумайте ехать в Москву!

— А мальчишки уже дома? Они утром с соседом Славиком на машине уехали. Он в обед вернулся, потому что все дороги перекрыты, а они на электричке поехали…

— Куда поехали? — похолодел Станислав Николаевич.

— К Белому дому! Защищать демократию! Ты вместе с ними туда ходил?

С чего она взяла, что я туда ходил? — подумал Станислав Николаевич, но вдруг понял, что сыновья где-то там в темноте, под дождем, внутри этой ужасной суматохи, а он — старый идиот — думает о новой молодой жене!

— Кларочка, их нет дома! Только ты не волнуйся, я их обязательно найду, я не дам им…

Связь внезапно прервалась. Он еще какое-то время подержал трубку в руках, потом повесил на рычаги.

Телефон зазвонил практически сразу.

— Клара! Клара, нас прервали…

— Станислав Николаевич, — игриво произнес неожиданно мужской голос: — Это не Клара Петровна, это я, Валерьян Валерьянович, домик вам подыскал, — сообщил маклер.

— Да, Валерьян Валерьянович, извините, я говорил с женой, но нас прервали.

— Так что можете ее порадовать — отличный домик и доплатить совсем немного: только на визы и билеты.

— Для кого? Я никуда ехать не собираюсь.

— Для хозяев домика — архитектора Робеспьера Исааковича Корнеплода с супругой, детьми и внуками. Они очень спешат, даже согласны на вашу трешечку без осмотра.

— Валерьян Валерьянович, спасибо, конечно, но я сейчас не этим занят. У меня сыновей нет дома

Он произнес вслух эти слова и уже совершенно отчетливо осознал их ужас.

— Бесценный мой клиент! Стоит ли переживать? Или, может, я позвонил не вовремя? Но это не моя вина, не было телефонной связи, а сейчас вот уже все в порядке, заварушечка кончилась, по радио передали, что…

— Да замолчите вы! Что вы во всем понимаете! Танки на улицах, а моих детей нет дома! Это не заварушка, а государственный переворот!

— Ладно, ладно, вы стоматолог, что вам переживать? Зубки-то при любом режиме болят! Другое дело, если бы вы там политикой с этими лоботрясами занимались!

Станислав Николаевич затрясся от злости:

— Не смейте так говорить!

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь. Я вам утречком часиков в десять позвоню, и домик смотреть поедем? Ладненько?

— До завтра, — сквозь зубы прорычал Станислав Николаевич и бросил трубку.

Оба сына неизвестно где, в комнате Петьки спит больная посторонняя женщина, нет, конечно, какая она посторонняя, она сейчас для него дороже всех. Хотя, все-таки, Витька и Петька дороже. Мысли Станислава Николаевича совсем запутались. Он достал из холодильника початую «Петровскую», налил с четверть чайного стакана, подумал и долил до половины. И выпил залпом. Через минуту он ощутил неимоверный голод и принялся с жадностью есть борщ прямо из кастрюли. Насытившись и перекурив, он решил проведать Ирэну.

Она сидела почти совсем раздетая на постели, увидела его исказала:

— Папочка, мне очень жарко. Можно мне твоего шампанского выпить. Только я сама открыть не могу…

Станислав Николаевич совершенно по-отцовски прикрыл Ирэну одеялом и решив, что ей все равно хуже уже не будет, открыл шампанское. Она с большим удовольствием выпила целый фужер и попросила еще. А потом опять уснула.

Он отыскал домашний запасной шприц и сделал ей укол антибиотика. Уселся на кресло рядом, но долго просидеть не смог, а пошел на кухню и принялся там на приемнике ловить хоть какие-нибудь сообщения. Наконец, поймал «Эхо Москвы». Услышанное отнюдь не успокоило его, а, напротив, погнало опять на улицу под дождь. Он решил, что быстренько сбегает посмотреть, за полчасика с Ирэной ничего не случится. Он посидит около нее пару минуточек, а потом сбегает.

Он опять расположился в кресле с повторной порцией «Петровской». И, конечно, никуда не сходил, потому что заснул, а разбудила его сама Ирэна. Она совершенно не помнила, каким образом оказалась у него в квартире, потому что уже там, на площади у Белого дома, чувствовала себя нехорошо.

Ирэна была очень слаба, температура упала под действием лекарства, и Станислав Николаевич сделал ей еще один укол. Но она больше не хотела спать, а попросила чего-нибудь поесть, а главное — пить.

Ирэна рассказала, что вчера отпросилась на пару дней на работе, так как собрала отгулы за шефские концерты. Она собиралась съездить в Серпухов к матери, потому что сегодня — ее день рождения, и она празднует его всегда вместе с родителями. Но теперь у нее только одна мама, потому что отец умер два года назад. Она очень его любила и сегодня видела во сне. Он заботился о ней и поил шампанским.

— Вот из этой бутылки? — спросил Станислав Николаевич.

Ирэна очень застеснялась, а потом опять заснула. Станислав Николаевич не стал говорить ей о пропаже сыновей, а решил наконец, сходить на их поиски.

На кухне продолжало работать радио. То, что он услышал о трагических событиях ночи, не укладывалось ни в какие разумные мерки. Он был потрясен и корил себя за семейную неверность, тем не менее, памятуя Ирэнину курицу, навертел целую гору бутербродов и прихватил из холодильника пару пакетов молока.

Глава 42

Он вышел на улицу. Было очень пасмурно и противно, невозможно догадаться ни который час, ни какое время года. Он прошел по знакомому пути к Белому дому. Народу было совсем не так много, как вечером. Многие спали прямо на земле у потухающих костров. Он обошел здание и подумал, что Христу на Распятье, наверное, холодно совершенно раздетому при такой погоде. Хоть бы одели Его чем, подумал Станислав Николаевич. Он поплотнее застегнул плащ и пожалел, что вышел без шляпы.

Обходя местность во второй раз, он искренне удивлялся составу людей, гордо именовавших себя «защитниками Белого дома». Вчерашние костюмированные казаки, таксисты, лимитчики, панки в цепях и разноцветных прическах, студенты, мальчики из приличных семей, домохозяйки, ветераны в медалях — все будто забыли о том, кто они и как ненавидят друг друга. И еще эти ужасные, неуместные в городе танки, украшенные поникшими цветами, как свадебные авто.

Встречаясь глазами со Станиславом Николаевичем, люди устало улыбались ему, как старому знакомому. Около одного костра лежавший на картонных коробках заклепанный рокер, подвинулся, освобождая место, и сказал Станиславу Николаевичу:

— Присаживайся к огоньку, дяденька. Что, своих потерял?

— Да, где-то тут мои сыновья, я им бутербродов принес, а найти не могу.

— Бутерброды — это хорошо, — произнес сидевший рядом на фруктовом ящике с промокшей Нефертити пожилой лысый мужчина. — Ночью целый автобус с пищами какой-то бизнесмен пригонял, только вот мне не хватило.

— Так берите, у меня еще молоко есть, — предложил Станислав Николаевич.

— А твоим-то пацанам не останется, — сказал уже с набитым ртом заклепанный. Он оторвал уголок пакета молока, отхлебнул и протянул старику. Тот тоже с удовольствием попил и похвалил:

— Молочко, как в детстве, в Бердичеве, хорошее дело, — и передал пакет проснувшейся рядом студентке.

Станислав Николаевич очень застеснялся, простился с новыми знакомыми и пошел домой. Он подумал, может, и его ребят кто-нибудь накормит, увидев, что он не одинок в своем почине: подходили новые «защитники» и угощали ночевавших, кто, чем только мог. Особенно его умилила одна допотопная старушенция: она переходила от одного костра к другому и угощала всех крошечными блинчиками — помянуть погибших. Она видела все из собственного окна, сразу принялась за блины, и идет сюда, угощая всех блинами и рассказывая, как все истинно было.

— Они молодые? — спросил старушку Станислав Николаевич.

— Молодые, деточка, молодые, скушай блинок, помяни их, деточка, — старушка протягивала ему блинок.

От метро шли и шли тепло одетые люди с авоськами и термосами. В основном, мужчины. В сквере молодой человек обнимал свою подругу и настаивал:

— Иди, Таня, домой. Иди. Я тебе говорю. Не женское это занятие. Ну, иди, иди, дурочка… — а сам целовал и целовал ее мокрые от слез щеки.

У метро во всех коммерческих киосках шла очень бойкая торговля. Некоторые продавцы с красными от бессонной ночи глазами объясняли людям, что вот им сейчас еще товар подвезут, что за ночь они все до последнего сникерса продали. И никто из покупателей не ругал их спекулянтами, а наоборот, например, пара работяг на все лады хвалила интеллигентного вида узбечку, явно студентку, которая по их словам ни на одну минуту не закрыла ночью палатку, а кипятила в электрическом чайнике свой собственный кофе для всех замерзших желающих. Девушка очень смущалась, но вот ей подвезли товар. Она приготовилась было сама таскать ящики, но мужчины все до последней коробочки занесли ей в лавку и терпеливо дожидались, пока она оформит накладные и начнет торговать.

— Что, папаша, удивляешься? — сказал один из них Станиславу Николаевичу. — Ты, небось, в теплой квартире спал, а эта птичка нам всю ночь замерзнуть не давала.

Из метро выходили люди и подходили к торговцам, возвращая деньги за проданные вчера в долг товары.

— Ну, где тебя носит, — раздалось под ухом Станислава Николаевича, он обернулся.

Какой-то парень в кепке отчитывал другого с кинокамерой на плече:

— Мы же в девять договорились встретиться, все эффектные сюжеты из-за тебя упустим, уже половина десятого…

Неужели я проходил здесь почти два часа, подумал Станислав Николаевич, Ирэна там одна, как бы с ней ничего не стряслось. И позвонить сегодняшним пациентам нужно, чтобы отменить их визиты. А потом опять отправляться искать мальчишек.

Глава 43

Он завернул в гастроном, купить кое-каких продуктов, рассчитывая прихватить с собой новую порцию бутербродов, и вдруг у кассы увидел своего маклера Валерьяна Валерьяновича. Станислав Николаевич хотел незаметно выйти, но этот тип уже заметил его и с воплем радости кинулся на шею.

— Я к вам, Станислав Николаевич, сам приехал. С этими телефонами ерунда какая-то — то работают, то нет. Дай, думаю, сам пораньше заеду, а то вы все какой-то недовольный, встревоженный.

— Валерьян Валерьянович, нуникак я сейчас с вами не могу ехать! Ну, уж увольте!

— Ну, уж, ну уж!

— Мне тогда все равно домой нужно зайти, пациентов отменить, продуктов домой тоже надо взять.

— Вот и хорошо, вот и ладненько, — обрадовался неугомонный маклер. — Я тоже от вас пару звоночков сделаю. И еще раз вашу квартирочку посмотрю, чтобы уж все знать, как следует.

Они вошли в квартиру. Станиславу Николаевичу показалось, что он не был дома уже очень давно, да и вообще — это, как и не его квартира.

— Так, это спаленка, ага, шестнадцать метров, это…

— Это комната моего Виктора, но туда нельзя, там…

— Ой, Станислав Николаевич, ну какое мне дело, кто у вас там в отсутствие супруги ночует, я же как могила… — залебезил неугомонный.

— Там Ирэна спит, она очень болеет, — нехотя сказал Станислав Николаевич и почему-то добавил:. — Это мой невестки родственница.

— Ладненько, пятнадцать с половиной метров…

— Это комната моего Петьки, с балконом.

— Так, восемнадцать и семь. А где же ваш, так сказать, кабинетик, ведь всего же три комнатки?

Правда, подумал Станислав Николаевич, у меня здесь нет даже своей комнаты.

— Мой кабинетик — на Малой Грузинской, вы не раз бывали там. Звоните, куда хотели, телефон на кухне.

Станислав Николаевич заглянул к Ирэне. Она безмятежно спала. Его это очень порадовало, и он оставил ей на столике необходимые таблетки и дополнительно укрыл еще одним пледом. Потом в присутствии надоедливого и неуместного маклера он долго звонил своим пациентам, старательно отгоняя беспокойство за сыновей.

Дом на Соколе Станиславу Николаевичу очень понравился. И хозяева оказались неожиданно знакомыми по терему-теремку.

— Зачем вы уезжаете? — откровенно спросил он уже очень немолодого Робеспьера Исааковича Корнеплода.

— Дочка очень настаивает, но мы же все-таки оставляем здесь квартиру. Маму туда пропишем. Может, еще вернемся.

— Была бы у меня хоть рюмка еврейской крови, уж я бы думать не стал, — завистливо сказал маклер. — В этой же стране жить невозможно, а теперь вообще не известно, что будет.

Станислав Николаевич смерил его глазами:

— Как вы мне своими политическими оценками надоели. Ну, ехали бы куда-нибудь, что вы все здесь хаете?

— Я и сам бы никуда не поехал, — вмешался грустный Робеспьер. — Я уже старый, инвалид войны, а жена и дети так рвутся. Зачем? Куда?

— Не нужно больше это обсуждать, папа, тем более с посторонними людьми, что они понимают в наших национальных проблемах. Надоело. Вечно, как белая ворона. Хочу быть такой, же как все.

— Ладно, Инночка, ладно… — махнул рукой Корнеплод. — Все равно помирать скоро, к чему мне теперь иностранный язык учить?

— Ты, как дедушка, в лагере помереть хочешь? Нет, я скажу, ты, папа, меня не останавливай, — не унималась Инна. — Уж на что дед тихий и верноподданный человек был, баба Роза всегда так говорила. Он юбилейные адреса начальникам с Лубянки и всяким военным стихами писал. А потом, как они все врагами народа оказались, то и его вслед за ними — лес валить, будьте любезны. За восхваление, видите ли, врагов народа!

— Инночка, ну, я тебя очень прошу. Это никому не интересно, — застенчиво улыбаясь гостям, шептал старый архитектор. — Его же реабилитировали, он же ни в чем не виноват…

— Ага, полгода назад. Я и про тебя расскажу…

— Извините, Инна Робеспьеровна, — пришел на помощь ее отцу Станислав Николаевич: — Мы как-нибудь в другой раз. Я очень сегодня занят, у меня семейные проблемы.

— Боже мой, — всплеснул руками архитектор. — Так и у вас тоже?

— У меня вторые сутки сыновей дома нет, — зачем-то пооткровенничал Станислав Николаевич. — А сегодня, я слышал, даже комендантский час ввести собираются.

Глава 44

Дома Станислава Николаевича ожидал сюрприз. Он еще только звенел ключами у входной двери, пережив очередное потрясение от милиционера, проверившего его паспорт при входе в родной дом, как дверь самостоятельно распахнулась и оба его сына, живые и невредимые бросились ему на шею. Позади них улыбался в усы Федор Евгеньевич Пыщенко.

— Папаня! Какой же ты у нас молодец — за одну ночь Ирку на ноги поставил. Она нас встретила и все рассказала, как ты ее у белого дома ночью больную подобрал и лечил. — Выпалил, скрывая радость от встречи, Витька. — Я ее оставлял, что еще надо вылежаться, да и температура тридцать семь и две, но она уговорила, чтобы мы ее до Текстилей довезли и в поезд посадили. Ты-то сам как?

За остатками «Петровской» и принесенным Федором Евгеньевичем коньяком выяснилось много познавательного. Особенно порадовало Станислава Николаевича то обстоятельство, что Пыщенко пришел уже после ухода Ирэны и ее не видел, потому что впервые Станислав Николаевич осознал, что его друг заметно поседел и завел усы. Именно по этим-то усам Федора Евгеньевича и вычислил один из участников Конгресса соотечественников.

По словам Пыщенки, все приехавшие со всего мира на этот конгресс абсолютно не понимали происходящего в России, а события, совпавшие с их приездом, тем более нагнали на них страху. Они считали, что этот государственный переворот специально и произведен для того, чтобы их всех на тех же экскурсионных автобусах отправить в Сибирь.

— Я вот тоже подумал, — сказал Станислав Николаевич, — что вы все именно в те края метите. Я же тебя предупреждал — не лезь со своим происхождением, знаешь себе, ну, и знай.

— Нет, папа, — загорячился Петька. — Ты не то говоришь. Ты же сам видел, сколько людей пришли на защиту демократии. Мы с братом как услышали, что она в опасности, сразу поняли, где должны находиться мужчины Малосольцовы. Мы сейчас тут перекусим и опять пойдем к Белому дому.

— Там столько наших из Медицинского, — добавил Витька. — Даже Костя Тимофеев с первого курса. Ты, папа, дай нам бинты и всякие медикаменты, вдруг придется оказывать первую помощь.

Станислав Николаевич помрачнел. Он думал, что, раз мальчишки вернулись домой, то уже не придется опять за них переживать, а они рассуждают, как на митинге.

— Сын прав, — поддержал Пыщенко. — Ведь вчера, когда мы вышли из Кремля и увидели танки и БТРы, все наиболее сознательные пошли на защиту Белого дома. Ведь вчера мы причастились из рук самого Патриарха в Кремле, значит, можно смело идти на смерть и ничего не бояться. Ты же сам был у нашей цитадели демократии…

Станислав Николаевич терпеливо слушал и не возражал. Мальчишек он все же понимал: молодость требует бунтарства, но его ровесник, профессор… Ведь это только здесь у их так называемой «цитадели» происходят какие-то киношные события, однако, весьма и весьма опасные, а в остальных районах Москвы — он же сам был сегодня, например, на Соколе, — все абсолютно спокойно, разве что, поменьше людей на улицах, и транспорт похуже ходит.

— Ну и что ты там узнал от соотечественника? — Станислав Николаевич перевел разговор на более невинное.

— Он из Женевы, — с удовольствием начал рассказывать Пыщенко. — Лет, наверное, семидесяти, сорок из которых преподает иностранные языки в школах.

— Я-то думал, что он, по меньшей мере, директор банка!

— Нет, Стаська. Простой такой дядька, но очень бравый и симпатичный. Он знает абсолютно всех русских швейцарцев, потому что в разное время практически всех их учил в школе. Он, когда меня увидел, то, наверное, с полчаса рассматривал, а потом вс-таки не удержался и спросил, кем мне приходится Тимофей Степанович Дерзайцев. Я подумал, что, если моя бабушка — Наталия Степановна, то, стоит предположить, что это ее родной брат. Я так и сказал.

— Ну, хоть этот Тимофей-то Степанович — банкир?

— Он был художником в Италии, а потом перебрался в Швейцарию и уже в очень преклонном возрасте женился на молоденькой дочери своего друга детства. Его дочь, мою, собственно тетушку, зовут Калерия Тимофеевна…

— «У тетушки Кали в солнечной Бенгалии…», как там у Галича, — затанцевал на стуле Витька. — Нам бы, папаня, такую тетушку…

Вспоминая события пятилетней давности, Станислав Николаевич то засыпал, то опять вновь и вновь, словно передвигал перед глазами то замедляя, то ускоряя, кинопленку своей памяти. Он уже плохо помнил все хлопоты, связанные с оформлением жилья и переездом, суетливую свадьбу Витьки и Светланы. Светка очень радовалась, что отмечали ее в семейном кругу практически на чемоданах, потому что стеснялась своего, быстро ставшего огромным, живота.

А потом перед глазами Станислава Николаевича замедленно проплыла сцена знакомства Пыщенки и Ирэны. Тогда он представил профессора Ирэне просто из светских приличий, но буквально через минуту понял, что только что без боя уступил Федьке свою прекрасную даму. Пыща ведь отлично подходил под описание некоего мужа из ее сна про переворот и половецкие пляски!..

Глава 45

— Стаська! Просыпайся! Давай, скорее дальше печатать! — неожиданно заорал со своей койки Димка-Толстушка. — Нас завтра выпустят, если мы сегодня все до конца одолеем!

— С чего ты взял?

— Я сон видел! Улет!

Станислав Николаевич только что вспоминал чужой сон и поэтому сразу настроился очень скептически. Приснилось же Димке следующее.

Вроде бы они уже оба проснулись, а вместо завтрака явился сам верховный Ламбуда. В такой же невероятной одежде и головном уборе, как на снимке в газете. Он устроился на Димкиной койке, кивком головы попросил тюремных служителей выйти, снял головной убор, и, подняв полы расписных одеяний, вытащил из джинсов пачку «Житан».

— Знаешь, кто это был?

— Мган Жбанг? Или Пашка?

— Это был совершенно непостаревший инженер Бабкин из терема-теремка! Клево?

— Ты же родился после того, как он в Индии погиб на электростанции. Что ты глупости-то несешь!

Димка загадочно улыбнулся и продолжил:

— Фотки-то я видел. Что же, узнать разве не смогу? Он ни на какой электростанции не погиб, а его наводнением отнесло в ламбудадический монастырь в Непале, там у них тоже вроде как подворье есть. Ну и сделали его самым главным. Он мне и сказал, что мы сюда специально посажены, чтобы Гоголевскую рукопись расшифровать и опубликовать в России, а подлинник ему нужен, потому что он скоро помрет и сможет вернуть его непосредственно Николаю Васильевичу. Так что, давай, Стаська, принимайся!

Станислав Николаевич решил не спорить с Димкой. Он, конечно, ни в какие сны и предсказания не верил никогда, но после истории Ирэны несколько поколебался в своих убеждениях. Ведь разглядела же она во сне Федьку Пыщенко, почему тогда Димка не может встретить во сне инженера Бабкина?

По счастью принесли завтрак, а следом явился и сам Мган Жбанг. Димка долго и оживленно рассказывал ему, судя по всему, о сидящем по соседству Пашке, а Станислав Николаевич спросил:

— How old is the great Lambuda?[3]

Мган Жбанг разулыбался, прикрывая как обычно рукой недостаток улыбки, и, желая сделать ему приятное, произнес:

— Он есть молодым. Он тринацат лет! О кей?

— Thirti?[4]

— Thirteen[5] — тринацат!

Мган Жбанг объяснил Димке, а тот — Станиславу Николаевичу, что верховный Ламбуда как бы вечно молод: на его должность избираются юноши не старше пятнадцати лет, а по достижении ими двадцати четырех проходят выборы нового верховного. Узнав об этом, Станислав Николаевич очень выразительно посмотрел на Димку. Потом Мган Жбанг ушел, пообещав Димке выяснить все про его пилота и помочь оформить штраф под залог летательного аппарата.

— Давай, сновидец, дальше печатать, может действительно, твой сон только в отношении возраста не сработал, — не удержался Станислав Николаевич.

Явление IX.

Те же и Яков.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Ну что, бездельник, был ты у нее?

ЯКОВ. Точно так-с, был.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Отдал ли мое письмо?

ЯКОВ. Отдал-с.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. А ответ получил?

ЯКОВ. Получил-с.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Так что же ты стоишь, давай его сюда!

Яков подает ему письмо. Утешительный осматривает его.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Эй, каналья, что ты мне такое принес? Это же мужская рука.

ЯКОВ. Господин, который писал его, велел передать вам.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. А, это, должно быть, вернулся ее дядя. Ну, так да него мне мало дела. (Откладывает письмо). А сама она не просила ничего передать?

ЯКОВ. Они уехали-с.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. То есть, как это — уехали?

ЯКОВ. Натурально, в бричке-с.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. А, должно быть, они с дядей поехали кататься.

ЯКОВ. Нет-с, они вещи с собой взяли: два больших баула, чемоданов штук пять, картонки, собачку даже. Я сам помогал носить, укусила проклятая, чуть не до крови.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Куда уехали, зачем? Я ведь должен был через неделю венчаться с нею. Не понимаю…

ШВОХНЕВ. Не понимаешь?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Решительно ничего не понимаю. Здесь чья-то злая шутка, интрига…

ШВОХНЕВ. Скажи, ты делал ей подарки?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Подарки? То есть, — да! Изумрудное колье, серьги. Все стало в пятьдесят три тысячи ассигнациями. Да нет, этого не может быть!

ШВОХНЕВ. Видно, твоя теория оказалась слишком красивой для этого жестокого мира. Отчего же ты не прочитаешь письма? Может быть, в нем и есть разгадка?

УТЕШИТЕЛЬТНЫЙ. Прочти сам, я не могу. В глазах какое-то смятение, все как будто плывет…

ШВОХНЕВ. Хорошо же, я прочту тебе его сам. (Распечатывает письмо, читает). «Здравствуй, Степан Утешительный! Не ставлю наперед уважительного обращения, потому что мало питаю к тебе приязни. Не могу, впрочем, не признать за тобой большого мастерства в деле плутовства и обмана…»

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Кто этот дерзкий? Кто смеет так обращаться ко мне?

ШВОХНЕВ. Быть может, далее разъяснится?

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Читай же!

ШВОХНЕВ. (Продолжает читать). «Теперешние ожидания твои напрасны. Твой человек рассказал тебе, что та, с которой ты собирался связать свою судьбу, исчезла…»

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Она вернется!

ШВОХНЕВ. (Продолжает читать). «Помнишь ли ты Ихарева, которого ты со своими друзьями обобрал в одном захудалом трактире?»

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. И поделом ему было! Он ведь хотел прежде обвести меня, но, когда увидел, что перед ним сильный игрок, вступил с нами в смычку. Да поздно было — игра уж шла, и он проиграл. Но неужели это он? Дай мне это письмо!

ШВОХНЕВ. (Отступая). Нет, брат, не дам. Я не хочу иметь дело с полицией.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Ты?

ШВОХНЕВ. (Продолжает читать). «Это письмо читает тебе Швохнев, которого ты сам попросил об этом, потому что сам находишься в сильном волнении. Я даже представляю, как дрожат сейчас твои руки…»

Утешительный смотрит на свои дрожащие руки.

ШВОХНЕВ. (Продолжает читать). «Я встретил его около года назад, и он рассказал мне, что после того, как вы с ним и с Кругелем обобрали меня, ты обобрал их обоих все тем же старым своим проверенным способом — вручив при разделе последнего вашего куша фальшивые векселя. Мы сошлись, и он сослужил мне хорошую службу, задержав тебя сегодня дома, и, дав спокойно скрыться и мне, и той, которую ты…» Ну, это несущественно. (Продолжает читать). «Прощай же. Как ты помянешь меня, мне все равно. Не думай только дурного о Маслове, он сыграл свою роль, даже не подозревая о ней. Природа, наградив его истинным талантом и верным нравственным чутьем, избавила его от необходимости плутовать…» (Сворачивает письмо, прячет его в карман).

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Не верю! Не хочу! Я вас, я тебя, я его!.. Я прибегну к защите закона! (Якову). Яшка! Беги к квартальному и скажи, что Степан Утешительный ограблен, обесчещен, обманут!

Яков убегает, закрыв за собой двери.

Явление Х.

Те же без Якова.

ШВОХНЕВ. Ты говоришь о законе? Да ведь закон везде один — кто перевесил, тот и прав.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Ты рано торжествуешь! Он обманет тебя так же, как и меня. Куда они уехали? Ты должен знать! И что тебе в этом Ихареве? Из одного оскорбленного тщеславия ты взялся помочь ему, а я… Я тебе заплачу!

ШВОХНЕВ. На этот раз я получил свою долю сполна. (Вынимает из сюртука футляр, показывает его содержимое Утешительному, закрывает и прячет обратно). Ты бы, верно, не стал дарить своей невесте фальшивых бриллиантов, ведя свою большую игру. Не пристало быть столь мелочному будущему мифическому человеку. Ну, а моя игра, хоть и оказалась попроще, да вышла верней. Прощай. (Идет к двери).

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ. Стой, не смей, не пущу!.. (падает без чувств).

Швохнев, открыв дверь, видит за ней Якова, который стоял и подслушивал.

ШВОХНЕВ. Иди, помоги своему барину. А это тебе за труды. (Сует ему в руку бумажку и уходит).

Явление XI.

Яков, Утешительный без чувств.

ЯКОВ. (Переносит Утешительного с пола в кресла). Вот беда-то, вот беда, доктора бы надо… Кто же знал, что оно так все выйдет? (Смотрит на бумажку, данную ему Швохневым). Что это? Сто рублей? Вот подлый народ, вот бестия, каких поискать! Ведь пятьсот же рублей обещал за труды, за верность, за секретность! А страху, страху-то я сколько натерпелся только что, когда не исполнил барскую волю! Не дай Бог, Степан Иванович догадались бы — не жить мне тогда. Вот ведь как преподло устроен свет — кругом одно надувательство, кругом обман. И за все один только честный человек страдает!

— Согласен, — прокомментировал слова классика Станислав Николаевич. — Ну, закончили мы эту рукопись, теперь дальше ругаться начнем?

— Не успеем, — возразил Димка. — Обед несут.

После обеда их с вещами вызвали к самому Мган Жбангу. В кабинете уже сидел Пашка и какой-то незнакомый человек очень достойного вида в золотых очках и с сигарой во рту. Он оказался представителем фирмы, выпускающей эти маленькие грузовые самолетики, обладателем одного из которых являлся Димка.

Представитель узнал из газет о происшествии, а теперь явился, чтобы получить согласие от участников перелета на участие в рекламной компании фирмы. Самолет превысил все свои летные параметры, проделав данный полет в условиях сверхсложной погоды и не развалился. Чек, выписанный им на весьма кругленькую сумму, значительно превысил размер штрафа всех троих путешественников.

Глава 46

В Москве жизнь потекла снова обычным чередом. Станислав Николаевич неожиданно для самого себя совершенно искренне обрадовался рождению у Пыщенок маленького Тимоши.

— Пусть чуть-чуть потеплей станет, — говорил счастливый престарелый молодой папаша, — и окрестим наследничка. Ты, Стаська, будешь крестным. И не отказывайся, только ты и больше никто.

Станислав Николаевич признался своему старому другу о найденной в рояле рукописи, а вновь обретенный друг обоих — Никодим Зажучку — неожиданно совершенно охладел к своему кокосовому бизнесу, бросив все заботы на лысого Пашку. А сам фанатично занялся признанием и подготовкой пьесы к публикации. Он встречался со всевозможными знатоками творчества Гоголя, всучал многочисленные копии на отзывы о подлинности, носил бесценную рукопись на углеродный анализ, но никто не верил новому гоголеведу.

Обо всех своих неудачах темпераментный Толстушка докладывал обоим стоматологам, а однажды сказал:

— Раз никто ее ни признавать, ни публиковать не хочет, я ее сам в своем театре поставлю. Я уже все подсчитал, — и выложил перед обоими смету на расселение и преоборудование терема-теремка в Лебяжьем переулке в театральное помещение. — А его населению я куплю отдельные квартиры.

Новый меценат осуществил свою затею путем полного обескровливания собственного кокосового предприятия и продажи практически всей принадлежавшей ему собственности. Но теперь он сделался единственным и полноправным владельцем как бельэтажа госпожи Кошкиной, так и подвала в придачу.

В первый день Димка пришел пораньше, и, поджидая нанятых им рабочих, бродил по обнажившимся комнатам и ощущал себя каким-то ужасно древним, ведь он помнит всех его прежних обитателей, да и сам — один из них. Но ему еще нет и сорока, а им бы теперь перевалило за сто. Пожалуй, его затею с театром оценила бы и тетя Маша Кошкина, и его собственная бабушка Лидия, да и инженер Бабкин тоже наверняка не остался бы в стороне. А семья Федьки Пыщенки? От меланхолических размышлений Димку оторвали явившиеся работники. И как-то сразу принялись разбирать антресоль в комнате Пыщенок.

Стены с удовольствием освобождались и от уродливой антресоли, и от выгоревших обоев. И вдруг на обнажившейся стене Димкиному взору открылась какая-то надпись. Странно выбитые строки покрывали столбиком всю стену от потолка до косяка двери. Словно кто-то электрической дрелью старательно продавливал точки, из которых потом образовывались буквы. Но все это было неоднократно замазано, заштукатурено, забелено. Только в том месте, где к стене примыкали антресоли, словно светились два отчетливых слова, как надпись во дворце Балтазара.

Димка прочитал: «Стрекочущу кузнецу».

— Тредьяковский! — воскликнул он вслух. — «Стрекочущу кузнецу во блате сущу»… Вот так латышский стрелок!

— Ты чего, хозяин? — подозрительно спросил один из рабочих.

— Тредьяковский дал название театру! Моему театру Зажучку! «Стрекочущу кузнецу»!

Все на «у», да на «у», с похмела, должно быть, заговаривается, усмехнулся догадливый строитель.

Затем Димка нанял малоизвестную молодежную труппу и принялся за репетиции, изготовление декораций и костюмов. Весь московский театральный мир возмущенно говорил о продюсере-самозванце и с негодованием ожидал премьеры, чтобы освистать, и раз, и навсегда покончить с подобным наглым вторжением на профессиональный олимп всяких краснопиджачных. Но негативные отзывы тоже играют роль рекламы. А крошечный театр смог бы все равно вместить не более полусотни зрителей одновременно, которыми на премьере, по замыслу Димки, должны были стать только свои — друзья и родственники.

В день премьеры друзья и родственники неутомимого нового мецената (как то: семейство Станислава Николаевича — супруга, оба сына с чадами и домочадцами, профессор Пыщенко, его тетушка Калерия Тимофеевна с неизменной кошкой, владельцы отеля «Тамара», Саид со своей прекрасной Еленой, коммивояжер Костя Тимофеев, потомство долгожительниц терема-теремка, специально приехавшие Текло Поуссам с супругой и приятель Петровича — мышеславльский рыбак, словом, все, кроме оставшейся дома с младенцем Тимошей профессорской жены) пробирались в кокосовый «Стрекочущу кузнецу» через плотную толпу не попавших внутрь представителей театральной Москвы, телевизионных, театральных и прочих культурных деятелей, шеренг журналистов с диктофонами и кинокамерами. Для запечателения на пленку исторического события была допущена одна-единственная телевизионная группа «С хвостом» под предводительством чернявой Светки и ее верного рыцаря — викинга-осветителя.

Успех пьеса имела колоссальный.

ЭПИЛОГ

Говорят, у г-на Страховидского, поручика Щелябинского мушкетерского полка, традиционно квартировавшего в Сивомеринске, было три сестры. Скорее всего, они все-таки уехали из своего Страховидова в Москву, потому что в бумагах Каледонии Дедкиной сохранилась полуистлевшая вольная, дарованная в Москве чуть ни в XVIII веке ее некой прародительнице — якобы незаконной дочери кучера Василия — его барыней, девицей Страховидской. Этот документ в красивой ламинированной рамочке висит теперь над камином в гостиной внука Каледонии — молодого профессора Айзека Кишмишева из Мичиганского университета, сына того самого провинциального учителя Нурали Кишмишева, открывшего, как известно, в начале 60-х варяжское захоронение в окрестностях целинного совхоза «Красный труд» Жупелецкого района Сивомеринской области.

Москва, сентябрь 1997, июль 1999,

Февраль 2001.

Приложение к книге третьей

Послесловие, написанное рукой Н. В. Гоголя

Любезный читатель!

«Вот, — подумаешь ты, — в этакое-то время, само по себе просящееся на бумагу, время, исполненное новых событий и перемен старого, выискивается вдруг сочинитель, обращающий перо свое не на то, что происходит вокруг него, но в старинные глубины мировой словесности». Однако не вглядываемся ли мы теперь нашими новыми очами во тьмы начал истории нашей? Не отыскиваем ли новых струй в вековечных ее течениях? И так же, как исторический исследователь считает себя в праве домысливать, что было бы, когда, к примеру, государь император Александр Второй не пал бы от злодейской руки, но процарствовал до иного предела, так же и литератору на заказано предположить, что могло бы выйти из-под пера великого Гоголя, проживи он несколько долее.

Всякое литературное произведение есть подражание. И ежели даже иной автор и утверждает, что подражает он только одной натуре, все равно в пределах оной внимательный взгляд отыщет, быть может, забытое, а, быть может, и вовсе даже не написанное на бумаге, но сохраняемое в преданиях, воспитавшее вдохновение его. Нынешние сочинители по неведению или лукавству часто умалчивают о сем сугубом обстоятельстве, составляющем самую суть их трудов, вводя и себя, и публику в заблуждение тем утверждением, что-де, к творчеству подвигают их не чисто литературные причины, но, прежде всего, желание самовыразиться или споспешествовать общественному благу. Куда честнее было бы им указывать на истинные источники их вдохновения, тем более, когда являют они славу литературы нашей.

Примечания

1

Вы понимаете по-немецки? (нем.)

2

Вы англичанин, не правда ли? (англ.)

3

Сколько лет верховному Ламбуде? (англ.)

4

Тридцать? (англ.)

5

Тринадцать (англ.)

Content

Три сестры мушкетера
Время поиска
Роман Иванович Веков (Кукуев)

Под обложкой «Трех сестер мушкетера»

Об авторе

Вступительные слова

Сергей Фомин, журналист

Людмила Кайсарова, домохозяйка

Книга первая

И они не едят яблок или Записки любителя поспать

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Книга вторая

Имперские тайны или Торжество кулинарии

Назидательное повествование в 20 главах, а также письмах, переводах и рецептах

Предисловие к этрусскому изданию

Глава первая

в которой профессор Шмерлотт читает утренние газеты и смотрит на свою дочь

Глава вторая

в которой мистер Генри Уинсберлдонхилс находится в Индии

Глава третья

в которой объясняется неприязнь профессора Шмерлотта к дальним странам и вспоминается история его любви

Глава четвертая

в которой и рассказывается о старинной чаше, которая осталась у Шмерлотта в память о его жене, упавшей в море. Чаша же, находившаяся в ее сумочке, разбилась во время качки, о чем уместнее было бы, конечно, упомянуть в предыдущей главе

Глава пятая

в которой мисс Делия читает письмо сэра Генри

Глава шестая

в которой письмо сэра Генри попадает к мистеру Шмерлотту, а затем — в британскую Академию, а сам мистер Шмерлотт и компания — еще дальше

Глава седьмая

в которой мнения мужчин разделяются, а мисс Делия по-своему решает возникшую проблему

Глава восьмая

в которой наконец-то несколько поднимается завеса над тайной империи

Глава девятая

в которой доктор Дэммер высказывает недоумение, а профессор Шмерлотт его рассеивает

Глава десятая

в которой продолжается история тайны империи так, как была изложена в альбоме со слоном и арапчонком, а Тцей-Е становится гостем Профукия Пута

Глава одиннадцатая

в которой профессор Шмерлотт ликует

Глава двенадцатая

в которой Тцей-Е выступает с открытым забралом, несмотря на то, что это выражение появится на несколько столетий позднее

Глава тринадцатая

в которой Кусипий Кресел начинает, как и почти все в этой повести, заниматься эпистолярным творчеством

Письмо первое

Письмо второе

Письмо третье

Письмо четвертое

Глава четырнадцатая

в которой возникает дискуссия

Глава пятнадцатая

в которой состоялось торжественное открытие храма Диеты, описанное на древнекитайском языке, а также то, что случилось потом

Рецепт первый

Рецепт второй

Глава шестнадцатая

в которой появляется персонаж из прошлого

Глава семнадцатая

в которой все, кроме Делии, отправляются дальше, а Делия снова читает письмо

Глава восемнадцатая

в которой появляется еще один участник этой истории, не знающий ни по-китайски, ни по-латыни, тем не менее, вполне симпатичный

Глава девятнадцатая

в которой действие перемещается на Индо-Кудыйский архипелаг, а неутомимая читательница получает письмо, никогда не догадаетесь, от кого

Глава двадцатая

в которой все кончается хорошо. А заваривать чай вы и сами умеете. Что же касается того, как солить огурцы, то, если забыли, можете перечитать главу пятнадцатую

Солите огурцы снова и снова, используя прилагаемые инструкции! Приятного аппетита! Остерегайтесь подделок

Приложение ко второй книге

Переведенный автором неопубликованный рассказ о Шерлоке Холмсе, случайно обнаруженный профессором Шмерлоттом в собственном архиве его деда — однополчанина доктора Ватсона

Кот леди Мерикетхиллз

Мы едем за город

Разговорчивый арендатор

Хозяин Мерикетхолла

Рассказ мистера Смита

Продолжение истории мистера Смита

Странные письма

Исчезающие тексты

Подкова

Цыганка

Правое крыло

Бетси

«Куклы»

Цезарь вернулся

Ночной совет

Кровь

Два семейства

«Элементарно, Ватсон»

Книга третья

Рояль «W. KUSTACH»

или Повесть о настоящем стоматологе

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

ЭПИЛОГ

Приложение к книге третьей

Послесловие, написанное рукой Н. В. Гоголя

Любезный читатель!

Примечания