Джордж Оруэлл

Дни в Бирме

В глубине лесов,

Под сению дерев меланхоличных [1]

Уильям Шекспир. Как вам это понравится

1

Ю По Кьин, окружной судья Чаутады, в Верхней Бирме[2], сидел у себя на веранде. Было только полдевятого, но воздух, по-апрельски душный, уже грозил долгим дневным зноем. Редкие вздохи ветерка, относительно прохладного, покачивали недавно политые орхидеи, свисавшие с карниза. Сквозь орхидеи виднелся пыльный изогнутый ствол пальмы, а за ним – сияющее ультрамариновое небо. В самом зените, так высоко, что больно было смотреть, кружили, раскинув крылья, стервятники.

Ю По Кьин не мигая, точно керамический истукан, янтарно-карими глазами смотрел на палящее солнце. Непокрытая голова его была бритой, крупное лицо – желтым и почти гладким. Он разменял шестой десяток и до того растолстел, что уже несколько лет не вставал с кресла без посторонней помощи, однако был статен и даже красив в своей тучности; бирманцы не оплывают с годами, как белые, но равномерно наливаются, словно спелые фрукты. Одежда Ю По Кьина представляла собой типичную у бирманцев араканскую лонджи[3] в зелено-фиолетовую клетку, из-под которой выглядывали его босые пухлые ступни с высоким подъемом и одинаковыми пальцами. Он жевал бетель из лакированной шкатулки на столе и думал о прожитой жизни.

Жизнь его сложилась блестяще. В самом раннем своем воспоминании, из восьмидесятых годов, Ю По Кьин, тогда еще голый карапуз, стоял и смотрел, как победным маршем входят в Мандалай британские солдаты. Он помнил, какой ужас испытывал, глядя на эти колонны здоровенных красномундирных и красномордых пожирателей коров с длинными винтовками за плечами, утрамбовывавших землю сапогами. Недолго поглазев на них, он дал стрекача. Своим детским умом он понял, что его соплеменники не чета этому племени великанов. И тогда же зародилось в нем честолюбивое стремление примкнуть к британцам, присосаться к ним пиявкой и сражаться на их стороне.

В семнадцать лет он попытался устроиться на госслужбу, но потерпел неудачу, поскольку был беден и не имел друзей, и следующие три года проработал в вонючих закоулках мандалайских базаров, ведя счета торговцев рисом и подворовывая. Но в двадцать лет ему улыбнулась удача – он шантажом добыл четыреста рупий, смог переехать в Рангун и купить себе место клерка на госслужбе. Должность была перспективная, хотя платили мало. В то время чиновничьи круги получали надежный доход, расхищая правительственные склады, и По Кьин (тогда он был просто По Кьином – почтительное Ю добавится к его имени позже) естественным путем примкнул к ним. Впрочем, он был слишком честолюбив, чтобы всю жизнь провести в клерках, промышляя такой мелочовкой. Однажды ему стало известно, что правительство, испытывая нехватку в рядовых чиновниках, намеревается набрать их из клерков. Об этом должны были объявить только через неделю, но По Кьин умел выведать нужные сведения загодя. Он не упустил свой шанс и сдал всех подельников, пока они не подняли тревогу. Большинство из них попали в тюрьму, а По Кьина, в награду за честность, назначили помощником квартального инспектора. С тех пор карьера его неуклонно шла в гору. Теперь, в свои пятьдесят шесть, он был судьей округа и рассчитывал на дальнейшее повышение, пожалуй, вплоть до заместителя комиссара, что сделает его равным с англичанами и даже повыше некоторых.

Его судейский метод был прост. Ни за какие коврижки не соглашался он вынести незаконное решение, понимая, что продажный судья рано или поздно попадется. Он предпочитал брать взятки с обеих сторон, что было гораздо надежней, и решать дело исключительно на законных основаниях. Этим он заслужил репутацию беспристрастного судьи. Помимо взяток с клиентов, Ю По Кьин собирал регулярную дань, своего рода частный налог, со всех подведомственных деревень. Если та или иная деревня артачилась, Ю По Кьин прибегал к карательным мерам – то к ним вторгалась шайка бандитов, то старейшины оказывались не в ладах с законом, то еще что-нибудь, – и вскоре недостача возмещалась. Кроме того, он имел долю со всех крупных грабежей в его районе. Все это по большей части было, разумеется, известно едва ли не каждому, кроме официального начальства Ю По Кьина (британское начальство никогда бы не поверило, что его подчиненный нечист на руку), но попытки разоблачить его неизменно проваливались – его подкупленных сторонников было не счесть. Всякий раз, как его обвиняли, Ю По Кьин просто-напросто дискредитировал обвинителей через подставных свидетелей, после чего выдвигал встречные обвинения, тем самым укрепляя свое положение. Он был практически неуязвим, не только благодаря тонкому чутью в судебных делах, оберегавшему его от ошибок, но и в силу особой склонности к интригам, не дававшей ему пасть жертвой небрежности или невежества. Можно было сказать с полной определенностью, что его никогда не выведут на чистую воду, и успех будет сопутствовать ему до самой смерти, с пышными похоронами и наследством в сотни тысяч рупий.

И даже на том свете его ждало процветание. Согласно буддийской вере, творившие при жизни зло после смерти перевоплощаются в крысу, жабу или еще какое пресмыкающееся. Ю По Кьин, как добропорядочный буддист, намеревался избежать этой напасти. Преклонные годы он посвятит делам праведным, которые в итоге перевесят все прочее. Вероятнее всего, его праведность проявится в строительстве пагод. Четыре, пять, шесть, семь пагод – сколько скажут ламы – с каменной резьбой, золочеными куполами и колокольчиками, звенящими на ветру, воздавая хвалу небесам. И он вернется на землю в человечьем обличье – причем мужчиной, ибо женщина недалеко ушла от крыс и жаб – или, еще лучше, величественным зверем вроде слона.

Все эти мысли пронеслись в уме Ю По Кьина чередой картинок. При всей его хитрости, мозг у него был варварским и работал только в практическом направлении; чистое созерцание было ему недоступно. Вот и теперь его мыслительная деятельность достигла своего предела. Положив упитанные культяпки на подлокотники, он чуть повернулся и позвал визгливым голосом:

– Ба Тайк! Эй, Ба Тайк!

Из-за бисерной шторы, отделявшей веранду, показался слуга Ю По Кьина, Ба Тайк, рябой человечек весьма жалкого вида. Он был осужден за воровство, и Ю По Кьин ничего ему не платил, поскольку одним своим словом мог упечь бедолагу в тюрьму. Ба Тайк, несмело приближаясь, так низко кланялся, что казалось, он пятится.

– Наисвятейший? – сказал он.

– Есть кто-нибудь ко мне, Ба Тайк?

Ба Тайк стал называть посетителей, разгибая пальцы:

– Там, ваша честь, староста Титпингьи принес подарки и двое деревенских с побоями, которых ваша честь будет судить, тоже принесли подарки. Ко[4] Ба Сейн, старший клерк из комиссариата, желает вас видеть, потом констебль Али Шах и бандит один, не знаю, как звать. Наверно, не поделили золотые браслеты, те, что украли. А еще деревенская девчонка с младенцем.

– А ей чего? – сказал Ю По Кьин.

– Говорит, младенец ваш, наисвятейший.

– А-а. Сколько староста принес?

Насколько был в курсе Ба Тайк, всего десять рупий и корзину манго.

– Скажи старосте, – велел Ю По Кьин, – чтобы завтра же принес двадцать рупий, а не то ему и всей его деревне несдобровать. Других сейчас приму. Проси Ко Ба Сейна.

Ба Сейн не заставил себя ждать. Стройный и узкоплечий, он был на редкость высоким для бирманца, а необычайно гладкое лицо его отличалось цветом кофе бланманже. Ю По Кьин считал его полезным винтиком. Приземленный и исполнительный, он был превосходным клерком, и мистер Макгрегор, заместитель комиссара, почти ничего не скрывал от него. Ю По Кьин, пребывая в добром расположении духа после ревизии своих успехов, приветствовал Ба Сейна смешком и взмахом руки в сторону ларчика с бетелем.

– Ну, Ко Ба Сейн, как продвигается наше дело? Надеюсь, как сказал бы уважаемый мистер Макгрегор, – тут Ю По Кьин перешел на английский, – опуэделенный пвогуэсс налицо?

Ба Сейн не улыбнулся этой остроте. Присев в кресло, прямой, как жердь, он ответил:

– Отлично, сэр. Наш экземпляр прибыл этим утром. Извольте взглянуть.

Он вынул двуязычную газету под названием «Бирманский патриот». Это было восьмиполосное издание, отпечатанное на скверной бумаге и сляпанное из новостей, надерганных в основном из столичной «Рангунской газеты» и сдобренных пафосной националистской риторикой. На последней полосе печать смазалась, так что разобрать ничего было нельзя, словно газета отмечала траур по самой себе. Статья, интересовавшая Ю По Кьина, отличалась особым шрифтом. Она гласила:

В эти счастливые времена, когда нас, бедную черноту, ведет за собой могучая западная цивилизация с ее многообразными благами, такими как синематограф, пулеметы, сифилис и т. д., какой предмет может внушать большее воодушевление, нежели частная жизнь наших европейских благодетелей? Посему мы считаем, что нашим читателям будет интересно услышать кое-что о событиях в захолустной Чаутаде. А именно о мистере Макгрегоре, досточтимом заместителе комиссара названной области.

Мистер Макгрегор являет собой типичный пример Истинно Ингалейкского Джентльмена, коих в эти счастливые дни мы можем наблюдать во множестве. Он «человек семейный», как говорят дорогие наши собратья-англичане. Очень даже человек семейный мистер Макгрегор. До того семейный, что за год жизни в Чаутаде нажил троих детей, а на прошлом месте службы, в Шуэмьо, произвел шестерых отпрысков. Надо думать, лишь по недосмотру мистера Макгрегора они остались без средств к существованию, а их матерям грозит голодная смерть и т. д. и т. п.

Подобный материал занимал целый столбец и при всей своей гнусности был самым приличным в газете. Ю По Кьин внимательно прочитал статью, держа газету на вытянутой руке – он страдал дальнозоркостью – и щерясь от усердия, обнажая ровные мелкие зубы, кроваво-красные от бетеля.

– Издатель сядет за это в тюрьму на полгода, – сказал он наконец.

– Он не против. Говорит, только в тюрьме и можно спастись от кредиторов.

– Стало быть, ваш юный стажер, клерк Хла Пе, сам написал эту статью? Очень умный мальчик – весьма многообещающий! Никогда больше не говорите, что от правительственных школ нет толка. Хла Пе определенно сделает карьеру.

– Так вы считаете, сэр, этой статьи будет достаточно?

Ю По Кьин ответил не сразу. Для начала он натужно запыхтел, пытаясь встать с кресла. Ба Тайк был тут как тут. Он возник из-за бисерной шторы, и вдвоем с Ба Сейном они подхватили Ю По Кьина под мышки и подняли на ноги. Ю По Кьин постоял, распределяя вес пуза, словно грузчик, который приноравливается к корзине рыбы. И отослал Ба Тайка взмахом руки.

– Недостаточно, – сказал он, отвечая на вопрос Ба Сейна, – никак недостаточно. Предстоит еще потрудиться. Но начало хорошее. Слушайте.

Он подошел к перилам и выплюнул алый комок бетеля, а затем стал мерить веранду шажками, заложив руки за спину. Двигался он чуть вразвалку, переваливая необъятные бедра, и говорил на жаргоне госслужащих – причудливой смеси бирманских глаголов и английских оборотов:

– Давайте заново пройдемся по нашему делу. Мы намерены нанести совместный удар по доктору Верасвами, уполномоченному хирургу и тюремному суперинтенданту. Намерены очернить его, уничтожить его репутацию и в итоге разделаться с ним раз и навсегда. Это будет весьма тонкая операция.

– Да, сэр.

– Риска не будет, но действовать надо медленно. Мы замахнулись не на жалкого клерка или констебля. Мы замахнулись на высокого чиновника, а высокий чиновник, пусть даже он индиец, это вам не клерк. С клерком как? Легко: обвинение, пара дюжин свидетелей, увольнение и тюрьма. Но здесь так не годится. Тихо-тихо, тихой сапой. Без скандала и главное без официального вмешательства. Не должно быть никаких обвинений, на которые можно ответить, однако в течение трех месяцев я должен устроить так, чтобы каждый европеец в Чаутаде считал доктора негодяем. Что же ему вменить? Взятка не годится, доктор взяток не берет. Что еще?

– Мы, пожалуй, могли бы устроить бунт в тюрьме, – сказал Ба Сейн. – Отвечать будет доктор, он же суперинтендант.

– Нет, слишком опасно. Надзиратели станут палить из ружей без разбору – не хочу. Опять же, лишние расходы. Что ж, стало быть, остается его обесчестить – национализм, пропаганда мятежа. Мы должны убедить европейцев, что доктор придерживается мятежных, антибританских взглядов. Это будет пострашнее взятки; туземный взяточник для них – дело обычное. Но заставь их усомниться хоть на миг в его верности – и с ним покончено.

– Доказать такое будет трудно, – возразил Ба Сейн. – Доктор очень лоялен к европейцам. Он сердится, если кто скажет против них. Они должны это знать, не думаете?

– Чушь, чушь, – спокойно сказал Ю По Кьин. – Европейцам не нужны доказательства. Если у кого черное лицо, подозрение и есть доказательство. Несколько подложных писем – и порядок. Это лишь вопрос упорства: обвинять, обвинять и обвинять – вот как надо с европейцами. Одна анонимка за другой, каждому европейцу. А потом, когда хорошенько подогреем их подозрительность, – Ю По Кьин вытащил короткую руку из-за спины и, щелкнув пальцами, добавил: – Начнем с этой статьи в «Бирманском патриоте». Европейцы будут в бешенстве, когда прочтут это. Ну, а вслед за тем нужно будет убедить их, что статью написал доктор.

– Это будет трудно, он ведь дружит с европейцами. Все они ходят к нему, когда заболеют. Он вылечил мистера Макгрегора от флатуленции в эту холодную пору. Кажется, они его считают очень хорошим доктором.

– Как мало вы знаете европейский разум, Ко Ба Сейн! Если европейцы ходят к Верасвами, то лишь потому, что он единственный доктор в Чаутаде. Никакой европеец не доверяет черномазым. Нет, с подложными письмами нужно лишь набраться терпения. Скоро я устрою так, что у него не останется друзей.

– Есть такой мистер Порли, лесоторговец, – сказал Ба Сейн, имея в виду мистера Флори. – Он близкий друг доктора. Всякий раз, как бывает в Чаутаде, каждое утро заходит к нему домой. Два раза даже приглашал его на ужин.

– Что ж, на этот раз вы правы. Если Флори дружит с доктором, нам это может помешать. Индийцу не навредишь, когда у него друг-европеец. Это дает ему – они обожают это слово – престиж. Но Флори довольно быстро охладеет к другу, как начнутся неприятности. Эти люди не питают лояльности к туземцу. К тому же мне известно, что Флори – трус. Я с ним разберусь. А за вами, Ко Ба Сейн, остается слежка за Макгрегором. Не писал ли он недавно комиссару – в смысле, по личному делу?

– Писал два дня назад, но, когда мы вскрыли письмо, не нашли там ничего важного.

– Ну что ж, мы дадим ему тему для писем. А едва он начнет подозревать доктора, придет время для другого дела, о котором мы говорили. И тогда мы – как там говорит Макгрегор? Ах, да: убьем двух зайцев одним выстрелом. Целую стаю зайцев – ха-ха!

Смех Ю По Кьина представлял собой мерзкое бульканье, поднимавшееся из самого брюха, наподобие кашля; и все же смеялся он заразительно, как ребенок. Больше он ни слова не сказал о «другом деле», слишком секретном, чтобы обсуждать его на веранде. Ба Сейн, видя, что беседа подошла к концу, встал и отвесил поклон, точно складной метр.

– Не желает ваша честь еще чего-нибудь? – сказал он.

– Убедитесь, чтобы Макгрегор получил экземпляр «Бирманского патриота». А Хла Пе лучше скажите, чтобы он побыл дома с приступом дизентерии. Мне он понадобится для написания анонимок. Пока все.

– Я могу идти, сэр?

– Идите с богом, – несколько отвлеченно сказал Ю По Кьин и тут же громко позвал Ба Тайка.

Он ни минуты не тратил попусту. С другими посетителями он разделался довольно быстро, а деревенскую девчонку отослал не солоно хлебавши – посмотрел ей в лицо и сказал, что знать не знает. Пора было завтракать. В животе проснулся жестокий голод, нападавший на него каждое утро ровно в это время. Он нетерпеливо крикнул:

– Ба Тайк! Эй, Ба Тайк! Кин Кин! Мой завтрак! Поскорей, умираю с голода.

На столе в гостиной, за шторой, уже стояло большое блюдо с рисом и дюжина тарелок с карри, сушеными креветками и ломтями зеленого манго. Ю По Кьин проковылял к столу, уселся со стоном и набросился на еду. Позади стояла, прислуживая, его жена, Ма Кин. Это была худощавая смуглая женщина сорока лет и пяти футов роста, с лицом доброй обезьянки. Ю По Кьин сосредоточенно жевал, не замечая ее. Придвинув миску к самому носу, он проворно закидывал в рот еду жирными пальцами, часто дыша. Он всегда ел быстро, страстно и обильно; это была не столько еда, как оргия чрева, приправленная карри. Наевшись, он откинулся на спинку, рыгнул раз-другой и велел Ма Кин подать ему зеленую бирманскую сигару. Английский табак Ю По Кьин никогда не курил, заявляя, что он безвкусен.

Затем Ба Тайк помог ему облачиться в официальный наряд, и Ю По Кьин постоял в гостиной перед длинным зеркалом, любуясь собой. Гостиная с деревянными стенами и двумя колоннами из тиковых стволов, подпиравшими стропила, была темной и неряшливой, как и все бирманские комнаты, хотя Ю По Кьин украсил ее «на ингалейкский манер» лакированным сервантом и стульями, литографиями королевской семьи и огнетушителем. На полу лежали бамбуковые циновки, заляпанные соком лайма и бетеля.

В углу, на коврике, сидела Ма Кин и штопала инджи[5]. Ю По Кьин медленно повернулся перед зеркалом, пытаясь разглядеть спину. На нем была инджи из крахмального муслина и парчовая пасо[6] из мандалайского шелка, с шикарным оранжево-розовым переливом, а на голове гаун-баун[7] из бледно-розового шелка. Изловчившись, он глянул за спину и увидел, как переливчатая пасо плотно обтягивает его необъятный зад. Он гордился своей тучностью, видя в массе плоти символ величия. Он, когда-то бывший безродным голодранцем, теперь был жирен, богат и внушал страх. Он наливался телами поверженных врагов; эта мысль показалась ему весьма поэтичной.

– Новую пасо достал по дешевке за двадцать две рупии, – сказал он. – Слышь, Кин Кин?

Ма Кин склонила голову над штопкой. Она была женщиной простой, старомодной, и европейские обычаи – в их числе сидение на стуле – были ей чужды еще больше, чем Ю По Кьину. Каждое утро она шла на базар, держа корзину на голове, как деревенская, а по вечерам молилась в саду на белый шпиль пагоды, возносившийся над городом. Уже двадцать с лишним лет ей были известны козни Ю По Кьина.

– Ко По Кьин, – сказала она, – ты много зла наделал в жизни.

Ю По Кьин отмахнулся от нее.

– Подумаешь, важность. Откуплюсь за все пагодами. Времени еще навалом.

Ма Кин снова склонилась над штопкой, выражая в привычной манере неодобрение.

– Но, Ко По Кьин, к чему все эти мухлежи и козни? Я слышала ваш с Ко Ба Сейном разговор на веранде. Вы замышляете что-то против доктора Верасвами. Зачем вы хотите зла индийскому доктору? Он добрый человек.

– Что ты в этом смыслишь, женщина? Этот доктор мне поперек дороги. Во-первых, взяток не берет, что никому не нравится. А кроме того… ну, кое-что понять у тебя просто мозгов не хватит.

– Ко По Кьин, ты стал богатым и властным, а что хорошего? Бедными мы были счастливей. Как сейчас помню, когда ты был простой надзиратель, и мы купили свой первый дом. Как мы гордились плетеной мебелью и твоей авторучкой с золотым пером! А когда к нам зашел молодой английский полисмен, уселся в лучшее кресло и выпил бутылку пива, за какую честь мы это считали! Счастье не в деньгах. Зачем тебе больше денег?

– Не мели ерунды, женщина! Занимайся штопкой и готовкой, а серьезные дела оставь тем, кто в них смыслит.

– Ну, не знаю. Я твоя жена и всегда тебе повиновалась. А все же о карме всегда надо помнить. Береги свою карму, Ко По Кьин! Купил бы, что ли, живой рыбы и выпустил в реку? Это карму очень чистит. А еще утром ламы приходили за рисом и сказали, что у них двое новых в монастыре голодают. Дал бы им чего-нибудь, Ко По Кьин? Я сама ничего не дала, о твоей карме пеклась.

Ю По Кьин оторвался от зеркала. Слова жены не оставили его равнодушным. Он никогда не упускал возможности почистить карму, если это ничего ему не стоило. Добрые дела в его понимании были вроде денежного вклада, неуклонно возраставшего. Каждая рыба, выпущенная в реку, каждое подаяние ламе приближали его к нирване. Эта мысль внушила в него уверенность. Он велел, чтобы корзину манго, которую принес деревенский староста, отнесли в монастырь.

Затем он вышел из дома, раскрыл желтый зонтик над головой и пошел по дороге, а за ним Ба Тайк с папкой бумаг. Ю По Кьин шел вразвалку, держа спину ровно, выпятив пузо. Розовая пасо сияла на солнце сахарной глазурью. Он направлялся в суд разбирать текущие дела.

2

Примерно в то же время, когда Ю По Кьин занялся утренним делами, «мистер Порли», лесоторговец и друг доктора Верасвами, направился из дома в клуб.

Флори был жгучим брюнетом с черными усиками, среднего роста и довольно крепкого сложения. Густая шевелюра спадала ему на лоб, а кожа его, от природы землистая, задубела на солнце. Он не растолстел и не облысел, и выглядел не старше своих тридцати пяти лет, однако лицо его, со впалыми щеками и припухшими глазами, имело, несмотря на загар, изможденный вид. Он, очевидно, не брился с утра. Одет он был по-обычному, в белую рубашку, саржевые шорты цвета хаки и чулки, на запястье висел бамбуковый стек, только вместо топи[8] он носил потертую широкополую шляпу-терай, заломленную набок. За ним семенил черный кокер-спаниель по кличке Фло.

Впрочем, все это не особо отличало его от остальных. Первым, что всем бросалось в глаза, было страшное родимое пятно, протянувшееся кривым серпом по левой щеке, от края глаза до рта. Сизое пятно походило на кровоподтек, отчего возникало впечатление, что Флори как следует отделали. Он прекрасно сознавал это и, едва кого-нибудь завидев, начинал маневрировать, стараясь скрыть левую половину лица.

Дом Флори стоял на краю поля, вблизи джунглей. Сразу за воротами выгоревший, буро-зеленый майдан резко шел под уклон, и по нему были разбросаны полдюжины ослепительно-белых бунгало. Все зыбилось, дрожало в жарком воздухе. На середине склона, рядом с церквушкой, крытой жестью, располагалось английское кладбище, обнесенное белой стеной. А чуть дальше стоял Европейский клуб, и именно он – одноэтажный деревянный барак – являл собой центр города. В любом индийском городе Европейский клуб служил духовной цитаделью, подлинным средоточием британской власти, той нирваной, по которой тщетно томились туземные служащие и толстосумы. В случае Чаутады это было тем более верно, ибо здешний клуб гордился тем, что едва ли не один во всей Бирме не допускал в свои члены ни единого азиата. Позади клуба катила бурные охряные воды Иравади, алмазно сверкая на солнце; а за рекой простирались необъятные рисовые поля, ограниченные темной грядой холмов на горизонте.

Туземный город, вместе с судебно-карательной системой, лежал по правую руку, по большей части скрытый рощами фиговых деревьев. Из-за деревьев вздымался золотым копьем шпиль пагоды. Это был вполне типичный город для Верхней Бирмы, почти не претерпевший изменений со времен Марко Поло до 1910 года, и он мог продремать в Средневековье еще век, если бы сюда не дотянулась железная дорога. В 1910 году британское правительство удостоило Чаутаду статуса окружного центра и очага Прогресса, что следовало понимать как совокупность судебного комплекса с целой армией пузатых, однако же вечно голодных служащих больницы, школы и одной из тех вместительных тюрем, которые англичане понастроили повсюду от Гибралтара до Гонконга. Население Чаутады составляло порядка четырех тысяч, среди которых были пара сотен индийцев, несколько десятков китайцев и семеро европейцев. Кроме того, имелись два метиса, мистер Фрэнсис и мистер Сэмюэл, отпрыски двух миссионеров – американского баптиста и римского католика соответственно. Что касается достопримечательностей, их в городе не было, не считая одного индийского факира, который вот уже двадцать лет жил на дереве вблизи базара и каждое утро поднимал на веревке корзину с едой.

Флори зевнул, выходя из ворот. Его мучило похмелье, и на ярком свете у него заныла печень.

«Вот же чертова дыра!» – подумал он, щурясь и смотря вниз с холма.

Он зашагал по раскаленной дороге, хлеща стеком пожухлую траву, и, поскольку никто, кроме собаки, не мог его услышать, запел на мотив псалма «Свят, свят, свят Ты, Единый, святостью великой»:

– Черт, черт, черт, чертовщиной до краев набитый.

Время близилось к девяти, и солнце с каждой минутой пекло все сильней. Казалось, жара ритмично лупила по голове огромной подушкой. Флори подошел к воротам клуба, думая, зайти или проследовать дальше и заглянуть к доктору Верасвами. Затем он вспомнил, что сегодня «почтовый день», когда доставляют английские газеты, и пошел в клуб мимо высокой ограды теннисного корта, заросшей вьюнком в розовато-лиловых звездах.

Дорожку окаймляли английские цветы – флоксы и шпорники, шток-розы и петунии – еще не спаленные солнцем, разросшиеся до немыслимых размеров. Петунии вымахали почти с дерево. От лужайки ничего не осталось – всю ее поглотила могучая местная флора: огненные деревья с раскидистыми кронами кроваво-красных соцветий, плюмерии, облепленные кремовыми цветами, лиловые бугенвиллеи, алые гибискусы и коралловые китайские розы, изжелта-зеленые кротоны и тамаринд с перистой листвой. Такое буйство красок под ярким солнцем резало глаза. В этих цветочных джунглях копошился полуголый малиец с лейкой, напоминая большую птицу, пьющую нектар.

На ступенях клуба стоял, засунув руки в карманы шортов и покачиваясь взад-вперед, русый англичанин с колючими усами, широко расставленными светло-серыми глазами и донельзя тощими икрами. Это был мистер Вестфилд, суперинтендант окружной полиции. Он маялся от скуки и топорщил верхнюю губу, щекоча себе усами нос. При виде Флори он чуть склонил голову набок. Выражался он по-армейски кратко, обрубая все лишнее. То и дело острил, хотя тон его был меланхоличным.

– Здоров, дружище Флори. Чертовски поганое утречко, а?

– Полагаю, другого ждать в эту пору не стоит, – сказал Флори, повернувшись чуть в профиль, чтобы скрыть свое пятно.

– Да уж, епта. Еще пара таких месяцев. Прошлый год до самого июня без дождя. Только глянь на это чертово небо – ни облачка. Это же, епта, синий таз эмалированный. Господи! Вот бы сейчас по Пикадилли, ага?

– Пришли английские газеты?

– Да. Старый добрый «Панч», «Мир спорта» и Vie Parisienne[9]. Почитаешь, так и рвет на родину, а? Идем, выпьем, пока весь лед не растаял. Старина Лэкерстин, знай себе, заливает за воротник. Уже под мухой.

Они вошли, и Вестфилд мрачно произнес:

– Веди, Макдуф[10].

В клубе, обшитом тиковыми досками, пахнувшими битумной пропиткой, было всего четыре комнаты, а именно: сиротливая «читальня» с пятью сотнями заплесневших романов; бильярдная, со старым, замызганным бильярдом, стоявшим большую часть года без дела из-за полчищ летучих жуков, круживших под лампами и сыпавшихся на сукно; карточная комната и, наконец, салон с широкой верандой, смотревшей на реку, но сейчас занавешенной зелеными бамбуковыми циновками. Салон с кокосовыми половиками, плетеными стульями и столами, усыпанными глянцевыми журналами, имел безотрадный вид. Из декора на стенах висели несколько «восточных» картинок и пыльных оленьих рогов. Свисавшее с потолка опахало еле колыхалось над столом, гоняя пыль в душном воздухе.

В комнате были трое мужчин. Один, с багровым лицом, сидел, навалившись на стол, и стонал, обхватив голову руками. Это был мистер Лэкерстин, одутловатый здоровяк лет сорока, представитель лесоторговой фирмы. Он крепко выпил прошлым вечером и жестоко за это расплачивался. У доски для объявлений стоял Эллис, представитель еще одной компании, и напряженно вчитывался во что-то. Это был маленький вертлявый человечек с бледным, угловатым лицом и жестким ежиком. В одном из шезлонгов растянулся Максвелл, военный инспектор лесных угодий; он читал газету «Просторы», из-под которой торчали его мосластые ноги и плотные волосатые предплечья.

– Глянь на шального старпера, – сказал Вестфилд и потрепал за плечи мистера Лэкерстина. – В назидание молодежи, а? Боже упаси от этакой напасти и всякое такое. Мотайте на ус, какими вы будете в сорок.

Мистер Лэкерстин издал стон, в котором можно было разобрать слово «бренди».

– Бедняга, – сказал Вестфилд, – заядлый мученик бухла ради, ага? Глянь, сочится из всех пор. Напоминает старого полковника, который спал без сетки от москитов. Его слугу спросили, как так, а он им: «Ночью хозяин так пьян, что не чует москитов, а утром москиты так пьяны, что не чуют хозяина». Глянь на него – бухал полночи, и еще подавай. А к нему племянница, на выданье, в гости едет, так-то. Нынче вечером будет, верно, Лэкерстин?

– Да оставь ты эту пьянь, – раздраженно бросил Эллис говорком кокни, не оборачиваясь.

– Нах-х-х племянницу! – простонал мистер Лэкерстин. – Подайте бренди, бога ради.

– Вот повезло девице, а? Что ни день, видеть дядю под столом. Эй, буфетчик! Неси-ка бренди для мистера Лэкерстина!

Буфетчик, крепкий смуглый дравид с прозрачно-желтыми, как у собаки, глазами принес бренди на медном подносе. Флори и Вестфилд заказали джину. Мистер Лэкерстин приложился несколько раз к бренди и откинулся на спинку, застонав уже не так отчаянно. У него было мясистое, открытое лицо, с усами щеточкой. И сам он был человек открытый и простой, не имевший никаких других стремлений, кроме как «гульнуть». Жена держала его в узде единственным возможным способом – не выпускала из виду больше, чем на час-другой. Через год после женитьбы она первый и последний раз оставила его на две недели, а вернувшись на день раньше срока, застала в обнимку с двумя голыми туземками и с третьей, выливавшей ему в рот остатки виски из бутылки. С тех пор она его караулила, по словам мистера Лэкерстина, «как кошка у мышиной, млять, норки». И все же он нет-нет да умудрялся «гульнуть», хотя, как правило, наспех.

– Иисусе Христе, что с моей головой с утра, – сказал он. – Позови еще буфетчика, Вестфилд. Нужно догнаться бренди, пока супруга не нагрянула. Говорит, урежет мне бухло до четырех стопок в день, как племянница приедет, – и добавил мрачно: – Изведи их бог обеих!

– Харе вам всем дурака валять, – сказал Эллис злобно, – слушайте сюда.

Он выражался в чудаковатой насмешливой манере, почти всякий раз задевая кого-то, и намеренно нажимал на свое просторечие, для пущей язвительности.

– Видали, чо нам предписал старый Макгрегор? Всех решил осчастливить. Максвелл, очнись и слушай!

Максвелл выглянул из-за «Просторов». Это был цветущий молодой блондин лет двадцати пяти (очень молодой для занимаемой им должности), походивший своими тяжелыми членами и густыми белесыми ресницами на ломового жеребца. Эллис со злобным проворством сорвал с доски листок и стал читать вслух. Автором листка был Макгрегор, совмещавший должность представителя комиссара и председателя клуба.

– Только послушайте: «Ввиду того, что в этом клубе не состоит ни один азиат, как и того, что сейчас стало нормой давать официальным светским лицам, будь то туземцы или европейцы, членство в большинстве Европейских клубов, поступило предложение рассмотреть вопрос принятия этой практики в Чаутаде. Данное предложение будет открыто для обсуждения на следующем общем собрании. С одной стороны можно указать…» Ну, в общем, дальше можно не читать. Он даже записки не напишет без приступа словесного поноса. Короче, суть в чем: он просит нас поступиться всеми нашими принципами и принять в этот клуб какого-нибудь уважаемого негритосика. Хотя бы уважаемого доктора Верасвами. Я его зову доктор Веник-сраный. Вот уж уважил бы, как по-вашему? Будут за картами пузатые ниггеры вам в лицо чесноком дышать. Боже, подумать только! Нам нужно сплотиться и задавить это в зародыше. Что скажешь, Вестфилд? Флори?

Вестфилд философски пожал щуплыми плечами, уселся за стол и закурил черную вонючую бирманскую чируту[11].

– Полагаю, придется с этим смириться, – сказал он. – Туземные ублюдки проникают теперь во все клубы. Даже в Пегу[12], мне сказали. Эта страна не стоит на месте, сам знаешь. Мы, наверно, последний в Бирме клуб, какой еще держится.

– Так и есть, – сказал Эллис. – И, что главное, мы, черт возьми, не собираемся сдаваться. Сдохнуть мне в канаве, если сюда ступит ниггер.

Эллис достал огрызок карандаша и со свирепым выражением лица, каким иные сопровождают свои самые пустячные действия, снова пришпилил листок к доске и аккуратно вывел рядом с подписью мистера Макгрегора: «Т. Ж.».

– Вот, что я думаю об этом. Так ему и скажу, как придет. А что ты скажешь, Флори?

Флори все это время хранил молчание. От природы он отнюдь не был молчуном, но в беседах клуба участвовал редко. Он сидел за столом, читая статью Г. К. Честертона в «Лондонских новостях», и чесал за ухом Фло. Эллис же был из тех, кто вечно норовит убедить других в собственной правоте. Он повторил свой вопрос, Флори поднял взгляд от газеты, и глаза их встретились. Тут же кожа на переносице Эллиса побледнела, предвещая приступ гнева. Без всякой преамбулы он разразился шквалом ругани, что могло бы ошеломить остальных, если бы они не слышали подобного каждое утро.

– Бог мой, я-то думал, в ситуации, когда стоит вопрос, чтобы не пустить этих вонючих черных свиней в единственное место, где можно со своими отдохнуть, у тебя хватит духу меня поддержать. Пусть даже этот грязный пузатый докторишко, педик черномазый – твой дружок. Мне плевать, если тебе охота якшаться с распоследней мразью. Если нравится ходить в гости к Верасвами и пить виски со всеми его негритосами, валяй. За пределами клуба твори что хочешь. Но, бога ради, совсем другое дело, когда речь идет о том, чтобы пустить ниггеров сюда. Надо думать, ты был бы не прочь принять в клуб этого Верасвами, а? Чтобы он встревал в наш разговор и лапал всех своими потными ручонками, и дышал нам в лицо чесноком. Боже правый, да я его пинком под зад вышибу, пусть только сунет на порог свою черную морду. Пузатый, грязный… и т. д. и т. п.

Так продолжалось несколько минут. Полнейшая искренность говорившего вызывала до странности сильное впечатление. Эллис действительно ненавидел азиатов – ненавидел отчаянно, гадливо и неуемно, как само зло, саму грязь. Живя и работая, как положено представителю лесоторговой фирмы, в постоянном контакте с бирманцами, он так и не привык спокойно смотреть на темнокожих. Любой намек на дружелюбие в отношении туземца казался ему ужасным извращением. Он был образованным человеком и ценным сотрудником своей фирмы, однако из числа тех англичан – числа немалого, к сожалению, – которых никогда не следовало пускать на Восток.

Флори сидел, не смея поднять взгляд на Эллиса, и гладил Фло, положившую голову ему на колени. Он и так-то с трудом смотрел людям в лицо из-за своего родимого пятна. Когда же он заговорил, то заметил, что голос его, как нарочно, дрожит; хорошо еще, лицо не дергалось, что иногда случалось.

– Остынь, – сказал он наконец хмуро и довольно вяло. – Остынь. Зря разоряешься. Я никогда не предлагал принять в клуб туземца.

– Правда, что ли? Но мы прекрасно, млять, знаем, что ты был бы рад. Чего ж тогда ты ходишь каждое утро к этому задрипанному индюку, а? Сидишь с ним за столом, как с белым, и пьешь из стаканов, которых касались его слюнявые губы – тьфу, мерзость.

– Присядь, старик, присядь, – сказал Вестфилд. – Забудь. Лучше выпей. Не стоит ссориться из-за этого. И так жара.

– Ей-богу, ребята, – сказал Эллис уже чуть спокойнее, прохаживаясь по комнате, – ей-богу, я вас не понимаю. Просто не понимаю. Этому старому дурню Макгрегору втемяшилось принять к нам в клуб ниггера, а вы все сидите и ни гу-гу. Боже правый, что мы вообще тогда делаем в этой стране? Если мы не собираемся здесь править, какого черта не уберемся отсюда? Мы же, вроде как, должны управлять этими свиньями погаными, испокон веку рабами, а вместо того, чтобы править ими единственным понятным для них способом, мы стараемся относиться к ним, как к равным. А вам, ублюдкам тупым, как будто того и надо. Вот Флори, завел дружбу, неразлейвода, с черным индюком, который себя доктором считает только потому, что отучился пару лет в индийском, скажите пожалуйста, университете. И ты, Вестфилд, от гордости лопаешься за своих продажных полицейских шавок. И Максвелл бегает за туземными шлюшками. Да, Максвелл, бегаешь; я слыхал о твоих похождениях в Мандалае с одной вонючей сучкой по имени Молли Перейра. Небось женился бы на ней, если бы сюда не перевели? Вам всем, похоже, нравятся эти грязные зверьки. Господи, я не знаю, что с нами такое. Право слово, не знаю.

– Давай, выпей еще, – сказал Вестфилд. – Эй, буфетчик! Пивка нам, пока лед есть, а? Пива, буфетчик!

Буфетчик принес несколько бутылок «Мюнхенского». Эллис сел за стол с остальными и стал перекатывать в ладошках прохладную бутылку. Лоб у него покрылся испариной. Он все еще дулся, хотя гнев улегся. Он вечно был чем-нибудь или кем-нибудь недоволен, но вспышки гнева быстро проходили, и он никогда не извинялся. Перебранки были неотъемлемой частью жизни клуба. Мистеру Лэкерстину полегчало, и он рассматривал иллюстрации в La Vie Parisienne. Шел уже десятый час, и в комнате, пропитанной едким дымом чируты Вестфилда, была парилка. Рубашки у всех взмокли первым потом нового дня и прилипли к спине. Невидимого чокру[13], который должен был раскачивать опахало, похоже, сморил сон.

– Буфетчик! – злобно выкрикнул Эллис и велел ему, когда тот появился: – Пойди, разбуди драного чокру!

– Да, хозяин.

– Постой!

– Да, хозяин.

– Сколько у нас еще льда?

– Фунтов двадцать, хозяин. Думаю, хватит только на сегодня. Теперь, сдается мне, будет трудно держать лед холодным.

– Не разговаривай так, черт тебя дери: «Теперь, сдается мне, будет трудно»! Ты словарь, что ли, съел? «Прощения, хозяин, лед теперь держать не можно», – вот как ты должен говорить. Нам придется вышвырнуть этого малого, если он шибко выучится по-английски. Не терплю слуг-грамотеев. Слышишь, буфетчик?

– Да, хозяин, – сказал буфетчик и удалился.

– Боже! До понедельника безо льда, – сказал Вестфилд. – Собираешься назад в джунгли, Флори?

– Да. Мне уже пора. Я зашел только за английской почтой.

– Думаю, тоже отчалю. Выбью себе командировку. Мочи нет торчать в чертовой конторе в это время года. Сиди там под проклятым опахалом, строчи хреновину всякую. Бумажная волокита. Боже, хоть бы снова война!

– Я уеду послезавтра, – сказал Эллис. – В воскресенье, кажись, чертов падре будет служить службу? Я, по-любому, участвовать в этом не собираюсь. Колени, млять, отбивать.

– В следующее воскресенье, – сказал Вестфилд. – Я обещал быть. Как и Макгрегор. Не позавидуешь падре, бедному черту, должен сказать. Добирается к нам только раз в полтора месяца. По такому случаю прихожане могли бы уважить.

– Ексель-моксель! Я бы проблеял псалмы из уважения к падре, но не выношу, как эти туземные христиане паршивые лезут в нашу церковь. Шайка мадрасских слуг и каренских учителей. А еще двое этих желтопузых, Фрэнсис и Сэмюэл – тоже себя христианами считают. Прошлый раз, как падре приезжал, набрались наглости пролезть в передние ряды, возле белых. Кто-то должен обратиться с этим к падре. Вот же мы дурачье – дали волю всяким там миссионерам! Могли бы с таким же успехом учить их мести базар. «Прощения, сэр, моя тоже христианин, как хозяин». Обнаглели, черти.

– А что вы скажете об этих ножках? – обратился ко всем Лэкерстин, протягивая La Vie Parisienne. – Ты французский знаешь, Флори – что там снизу написано? Господи, вспоминаю, как я был в Париже, в первый отпуск, еще до женитьбы. Господи, вот бы снова туда!

– А слыхали «Девицу из города Уокинг»? – сказал Максвелл.

Он был довольно тихим юнцом, но, как и все юнцы, обожал пошлые стишки. Он поведал биографию юной девицы из Уокинга, и все засмеялись. Вестфилд в ответ рассказал о юной девице из Лидса, которой случилось влюбиться, а Флори выдал стишок о юном викарии из Суиндона, имевшем смекалку завидную. Снова все засмеялись. Даже Эллис оттаял и рассказал несколько стишков; его юмор отличался остроумием и редкой скабрезностью. Несмотря на жару, всем полегчало, обстановка разрядилась. Допив пиво, они собрались заказать что-нибудь еще, но тут на крыльце послышались шаги. И раскатистый голос, от которого завибрировал дощатый пол, весело произнес:

– Да, совершенно презабавный. Я включил его в одну из этих моих статеек для «Блэквуда»[14], ну, знаете. Помню, когда квартировался в Проме, был еще такой весьма… э-э… занимательный случай, который…

Наконец в клуб пожаловал мистер Макгрегор. Мистер Лэкерстин воскликнул:

– Черт! Жена пришла.

С этими словами он отодвинул от себя пустой бокал как можно дальше. В салон вошли мистер Макгрегор и миссис Лэкерстин.

Мистер Макгрегор был крупным, дородным мужчиной, хорошо за сорок, с физиономией доброго мопса в золотых очках и в чистом шелковом костюме, отмеченном полукружьями пота под мышками. У него была забавная привычка выставлять голову из массивных плеч, точно черепаха – бирманцы его так и прозвали, «наш черепах». Приветствовав остальных шутливым взмахом руки, он приблизился, сияя улыбкой, к доске объявлений, поигрывая за спиной тростью, точно школьный учитель. Его добродушие было вполне искренним, и все же он так нарочито его демонстрировал, стараясь быть своим в доску, без всяких там регалий, что никто не мог расслабиться в его присутствии. Свою манеру общения он, очевидно, перенял у некоего острослова учителя или священника, оказавшего на него впечатление в юности. Всякое необычное слово, любую цитату или поговорку он произносил как шутку, предваряя ее характерным мычанием («э-э» или «хм-м»), чтобы все знали, когда смеяться.

Миссис Лэкерстин, женщина лет тридцати пяти, отличалась обтекаемо-удлиненной миловидностью журнального фасона. В ее томном голосе слышалась досада. Все встали при ее появлении, и миссис Лэкерстин с изможденным видом опустилась в лучшее кресло, под самым опахалом, обмахиваясь своей тонкой ручкой, похожей на лапку тритона.

– Божечки, какая же жара! Мистер Макгрегор заехал за мной и подвез на своем авто. Так любезно с его стороны. Том, этот паршивый рикша снова притворяется больным. Серьезно, я думаю, тебе надо задать ему хорошую взбучку и преподать урок. Это просто кошмар – каждый день ходить по такой жаре.

Миссис Лэкерстин, которой было невмоготу пройти четверть мили от дома до клуба, выписала рикшу из Рангуна. Кроме воловьих упряжек и машины мистера Макгрегора, это было единственное транспортное средство в Чаутаде, едва ли насчитывавшей десять миль по окружности. Будучи с мужем в джунглях, миссис Лэкерстин ни на шаг не отходила от него и стойко переносила такие напасти, как протекающая палатка, москиты и консервы; однако в штаб-квартире капризам ее не было предела.

– Серьезно, я думаю, слуги обленились дальше некуда, – сказала она и вздохнула. – Вы согласны, мистер Макгрегор? У нас теперь как будто не осталось никакого влияния на туземцев, со всеми этими кошмарными реформами и газетами, из которых они набираются хамства. В каком-то смысле они становятся почти ничем не лучше наших низших классов.

– Ну, не думаю, что все настолько плохо. И все же, боюсь, не остается сомнений, что дух демократии дополз даже сюда.

– А еще совсем недавно, перед самой войной, они были такими милыми и почтительными! Как они кланялись по-восточному, когда встречались на дороге – просто прелесть. Я помню, мы платили нашему буфетчику всего двенадцать рупий в месяц, и ведь он любил нас, как верный пес. А теперь подавай им сорок рупий, пятьдесят, и я для себя сделала вывод, что единственный способ урезонить слуг – это платить им как можно позже.

– Слуга старого типа исчезает, – согласился мистер Макгрегор. – В мою молодость, когда буфетчик дерзил, его посылали в участок с запиской: «Подателю сего всыпьте пятнадцать плетей». Что ж, eheu fugaces![15] Те дни, боюсь, ушли безвозвратно.

– Эх, вот здесь вы правы, – сказал Вестфилд в своей мрачной манере. – Эта страна перестала быть пригодной для жизни. Если хотите мое мнение, Британской Индии настал конец. Утраченный доминион и все такое. Пора выметаться отсюда.

На это все дружно вздохнули – даже Флори, печально известный своими большевистскими взглядами, даже молодой Максвелл, не проживший здесь и трех лет. Любому англоиндийцу было ясно, что Индия катится к черту, и отрицать это было бессмысленно, поскольку Индия, как и Панч, никогда не была тем, чем была.

Между тем Эллис снял с доски несносный листок и протянул Макгрегору, высказавшись в своей откровенной манере:

– Вот, Макгрегор, прочитали мы твою записку и думаем, что идея избрать в клуб туземца – это полная… – он хотел было сказать «полная херня», но вовремя вспомнил о миссис Лэкерстин, – полный вздор. Этот клуб, как-никак, такое место, куда мы приходим отдохнуть, и мы не хотим, чтобы сюда совались туземцы. Нам хотелось бы думать, что есть еще такое место, где мы от них свободны. Остальные абсолютно со мной согласны.

Он оглядел остальных.

– Верно, верно! – решительно сказал мистер Лэкерстин.

Он понял, что от жены не скроешь похмелье, и надеялся хоть как-то заслужить ее расположение. Мистер Макгрегор улыбнулся и взял записку. Увидев «Т. Ж.» перед своим именем, он подумал, что Эллис совсем распоясался, но решил перевести все в шутку. Быть славным малым в клубе стоило ему не меньших усилий, чем держаться с достоинством на службе.

– Я полагаю, – сказал он, – что наш друг Эллис не одобряет общества… э-э… своего арийского собрата?

– Не одобряю, – сказал Эллис ехидно. – Как и монгольского собрата. Если коротко, не люблю я ниггеров.

Мистер Макгрегор напрягся при слове «ниггер», порицавшемся в Индии. Сам он не испытывал неприязни к азиатам; более того, он им всячески симпатизировал. Ему претила мысль дать им свободу, однако он считал их совершенно очаровательными. Его всегда задевало, когда другие походя их оскорбляли.

– Справедливо ли, – сказал он строго, – называть этих людей ниггерами – что вызывает их естественное возмущение, – когда они очевидно принадлежат к иным группам? Бирманцы – монголоиды, индийцы – арийцы или дравиды, и все они вполне отчетливо…

– Ой, харе! – сказал Эллис, не испытывавший ни малейшего почтения к рангу мистера Макгрегора. – Ниггеры, арийцы – назовите, как хотите. Что я говорю, это что мы не хотим видеть в этом клубе черномазых. Если вынесете это на голосование, то увидите, что мы единогласно против. Разве только Флори, – добавил он, – предложит своего дражайшего Верасвами.

– Верно, верно! – повторил мистер Лэкерстин. – От меня черный шар[16] засчитайте, против всех этих.

Мистер Макгрегор недовольно поджал губы. Он оказался в неловком положении, поскольку идея принять в клуб туземца принадлежала не ему, а комиссару. Однако оправдываться он не любил, поэтому произнес миролюбиво:

– Не отложить ли нам это обсуждение до следующего общего собрания? Чтобы тем временем хорошенько все взвесить, как взрослые люди. А сейчас, – добавил он, подходя к столу, – кто разделит со мной… э-э… освежающее возлияние?

Позвали буфетчика, заказали «освежающих напитков». Жара усилилась, и все изнывали от жажды. Мистер Лэкерстин готов был заказать выпивку, но передумал, поймав взгляд жены, и сказал понуро:

– Я пас.

Он сидел, сложив руки на коленях и скорбно смотрел, как миссис Лэкерстин жадно глотает лимонад с джином. Мистер Макгрегор, хотя и подписал счет за выпивку, пил простой лимонад. Он единственный из всех европейцев в Чаутаде придерживался правила не пить до захода солнца.

– Это все, конечно, хорошо, – проворчал Эллис, поставив локти на стол и крутя в руках стакан; перебранка с Макгрегором снова раззадорила его. – Это все, конечно, хорошо, но я при своем мнении. Никаких туземцев в этом клубе! Вот так, уступая пядь за пядью, мы и погубили империю. Эту страну разъедает малодушие, потому что мы с ними слишком цацкаемся. Единственно возможная политика с ними – это относиться к ним, как к грязи, они другого не заслуживают. Сейчас критический момент, и нам нужно всеми средствами поддерживать престиж. Встать плечом к плечу и сказать: «Мы – хозяева, а вы – шваль, – Эллис вжал в стол худосочный палец, словно давя козявку, – вы – шваль, и знайте свое место»!

– Безнадежно, старина, – сказал Вестфилд. – Совершенно безнадежно. Что ты им сделаешь, когда крючкотворы руки вяжут? Туземная шваль лучше нас знает законы. В лицо тебе нахамят, а попробуй ударь – накатают заявление. Ничего не сделаешь, когда нет уверенности в своих силах. А какая тут уверенность, когда у них кишка тонка для открытой схватки?

– Наш бурра-сахиб[17] в Мандалае всегда говорил, – вставила миссис Лэкерстин, – что мы в конце концов просто уйдем из Индии. Молодежь больше не поедет сюда, чтобы работать всю жизнь, снося оскорбления и неблагодарность. Мы просто уйдем. Когда туземцы придут к нам и будут умолять остаться, мы им скажем: «Нет, у вас был шанс, вы его упустили. Раз так, мы от вас уйдем, управляйте собой сами». Вот тогда мы их действительно проучим!

– Это все закон и порядок привел нас к такому, – сказал Вестфилд мрачно.

Ему не давала покоя тема крушения Британской Индии из-за чрезмерной законности. Он считал, что ничто уже, кроме полномасштабного мятежа с последующим военным положением, не могло спасти империю от распада.

– Все это бумагомарание и крючкотворство. Конторские индюки – вот кто теперь действительно управляет этой страной. Наша песня спета. Лучшее, что нам остается, это прикрыть лавочку, и пускай варятся в собственном соку.

– Не соглашусь, никак не соглашусь, – сказал Эллис. – Мы бы за месяц навели порядок, стоит только захотеть. Лишь бы храбрости набраться. Вон, в Амритсаре[18], ишь, как сразу присмирели. Дайер знал, как с ними надо. Бедняга Дайер! Грязная была работа. Этим трусам в Англии придется ответить.

Остальные издали вздох сожаления, подобный тому, что издают католики при упоминании Марии Кровавой[19]. Даже мистер Макгрегор, которому претило кровопролитие и военное положение, покачал головой.

– Эх, бедняга! Пал жертвой политической игры. Что ж, возможно, когда-нибудь столичные политики поймут, как были не правы.

– Мой старый начальник на этот счет байку рассказывал, – сказал Вестфилд. – Служил в туземном полку один старый хавилдар[20], и его спросили, что будет, если британцы уйдут из Индии. Старикан и говорит…

Флори отодвинул стул и встал. Он больше был не в состоянии, не мог – нет, не желал выносить этого! Он должен немедля уйти отсюда, пока не тронулся умом и не начал крушить мебель и бросаться бутылками в картинки на стенах. Тупая, безмозглая алкашня! Как такое может быть, что они неделю за неделей, год за годом мусолят одно и то же, повторяют слово в слово те же злобные бредни, словно пародируя третьесортный рассказик из «Блэквуда»? Неужели никто из них никогда не скажет ничего нового? Что ж за место такое, что за люди! Что за цивилизацию мы породили – эту безбожную цивилизацию, замешанную на виски, «Блэквуде» и «восточных» картинках! Господи помилуй, ибо все мы к этому причастны.

Флори ничего такого не сказал и мучительно старался сохранять нейтральное выражение лица. Он стоял возле стула, чуть в стороне от остальных, с неловкой улыбкой человека, привыкшего чувствовать себя белой вороной.

– Боюсь, мне нужно отчаливать, – сказал он. – Нужно, к сожалению, кое-что успеть до завтрака.

– Останься, пропусти еще стаканчик, – сказал Вестфилд. – Утро только распустилось. Выпей джину. Для аппетиту.

– Нет, спасибо, мне пора. Идем, Фло. До свидания, миссис Лэкерстин. Всем до свидания.

– Тоже мне, Букер Вашингтон[21], дружок ниггеров, – сказал Эллис, едва удалился Флори; и каждый подумал, что точно так же он чихвостит их за глаза. – Наверно, пошел к Венику-сраному. Или свалил поскорей, чтобы за выпивку не платить.

– Ну, он парень неплохой, – сказал Вестфилд. – Так только, большевизмом увлекается. Не думаю, что он это всерьез.

– Да, парень он славный, ничего не скажу, – сказал мистер Макгрегор.

Надо заметить, что каждый европеец в Индии в силу своей национальности, а точнее цвета кожи, считался славным парнем, пока не натворит чего-нибудь совсем уж несусветного. Быть славным парнем – почетное звание.

– Как по мне, так слишком уж большевиком несет, – не унимался Эллис. – Не выношу таких, кто корешится с туземцами. Не удивлюсь, если он сам дегтем смазан. Вон, какая метка на лице. Пегая морда. И вообще похож на желтопузого – чернявый, и кожа как лимон.

Возникла бессвязная перепалка насчет Флори, но вскоре утихла, поскольку мистер Макгрегор этого не одобрял. Европейцы посидели в клубе еще какое-то время и снова освежились. Мистер Макгрегор рассказал свою байку о Проме, которая почти всегда была к месту. А затем разговор сам собой свернул на старую, животрепещущую тему – наглость туземцев, малодушие правительства и канувшие в Лету времена, когда Британская Индия действительно была британской, и подателю сего «всыпьте пятнадцать плетей». Редкий день обходился без этого, учитывая одержимость Эллиса. Впрочем, неудовольствие европейцев было вполне объяснимо. Когда живешь и работаешь среди азиатов, нужно быть святым, чтобы не озлобиться. Все присутствовавшие, особенно официальные лица, знали, что значит сносить насмешки и оскорбления. Чуть ли не каждый день, когда Вестфилд, мистер Макгрегор или даже Максвелл шли по улице, школьники, с их юными, желтыми лицами – гладкими, точно золотые монетки, источавшими сводящее с ума презрение, столь присущее монголоидам, – глумились им вслед, а, бывало, и преследовали, гнусно хихикая. Англичанину в Индии жилось несладко. Убожество солдатских лагерей, душные конторы, затхлые, пропахшие битумом станционные гостиницы – все это, пожалуй, давало им право на некоторое недовольство.

Время близилось к десяти, и жара была удушающая. У всех на лицах (а у мужчин и на предплечьях) блестел пот. На спине шелкового пиджака мистера Макгрегора ширилась влажная прогалина. Слепящий свет просачивался сквозь зеленые циновки и бил по глазам, дурманя разум. Все думали с тоской о предстоящем плотном завтраке и убийственно долгих дневных часах. Мистер Макгрегор встал со вздохом и поправил очки, сползавшие по скользкому носу.

– Увы, пора заканчивать столь приятное собрание, – сказал он. – Мне надо домой к завтраку. Заботы империи. Подвезти кого-нибудь? У крыльца моя машина с шофером.

– О, спасибо вам, – сказала миссис Лэкерстин. – Возьмете нас с Томом? Какое облегчение не ходить пешком в такую жару!

Все встали. Вестфилд потянулся и подавил зевок, втянув носом воздух.

– Лучше, пожалуй, двигаться. Засну, если дальше буду тут сидеть. Весь день еще в конторе париться! Горы бумаг изводить. О боже!

– Не забудьте, вечером теннис, всех касается, – сказал Эллис. – Максвелл, черт ленивый, больше не увиливай. Чтоб был тут с ракеткой ровно в четыре тридцать.

– Apres vous, madame[22], – сказал галантно мистер Макгрегор в дверях.

– Веди, Макдуф, – сказал Вестфилд.

Они вышли на слепяще-белый свет. От земли шибало жаром, точно от духовки. Цветы угнетали буйством красок, не колышась ни единым лепестком под неистовым солнцем. Безжалостный свет пронизывал до костей. Мысль об этом синем, слепящем небе, раскинувшемся над всей Бирмой и Индией, над Сиамом, Камбоджей, Китаем, совершенно безоблачном небе, – эта мысль наводила ужас. Корпус машины Макгрегора раскалился как утюг. Начиналось самое жуткое время дня, время, когда, по словам бирманцев, «ноги молчат». Все живое оцепенело, не считая людей, колоний черных муравьев, любителей жары, маршировавших через тропинку, и бесхвостых стервятников, бездвижно паривших в воздушных потоках.

3

За воротами клуба Флори повернул налево и пошел по базарной дороге в тени фиговых деревьев. Через сотню ярдов зазвучала бравурная музыка – это взвод военной полиции, долговязых индийцев в хаки, маршировал в казармы, ведомый юным гуркхом[23], игравшим на волынке. Флори направлялся к доктору Верасвами. Доктор жил в длинном бунгало из просмоленных досок, стоявшем на сваях в обширном запущенном саду, граничившем с садом Европейского клуба. Дорога подходила к дому сзади, а фасад его был обращен к больнице, располагавшейся на берегу реки.

Едва зайдя в калитку, Флори услышал испуганные женские возгласы из дома и беготню. Очевидно, он слегка разминулся с женой доктора. Обойдя дом, он позвал у веранды:

– Доктор! Вы заняты? Можно зайти?

Из дома выскочила, точно чертик из шкатулки, черно-белая фигурка доктора. Подбежав к перилам, он затараторил:

– Можно ли сайти! Конечно, конечно, саходите скорее! Ах, мистер Флори, как расчудесно вас видеть! Саходите, саходите. Что будете пить? Есть виски, пиво, вермут и прочий европейский алкоголь. Ах, дражайший друг, как я саскучал по культурной беседе!

Доктор, темнокожий курчавый толстячок с доверчивыми круглыми глазами за очками в стальной оправе, был одет в мешковатый белый саржевый костюм с брюками, собранными гармошкой, и грубые черные башмаки. Говорил он с горячностью, тараторя и шепелявя. Пока Флори поднимался по ступенькам, доктор метнулся в дальний конец веранды и, открыв большой жестяной ледник, стал быстро вынимать всевозможные бутылки. Широкая веранда напоминала сумрачный грот за стеной солнечного водопада благодаря свисавшим с низкого навеса корзинам с папоротником. На веранде стояли шезлонги с плетеными сиденьями тюремного производства, а с краю – книжный шкаф, вмещавший не слишком увлекательную библиотечку, в основном из эссеистики в духе Эмерсона – Карлейля – Стивенсона. Доктор, страстный читатель, любил, чтобы в книгах имелся, как он говорил, «моральный посыл».

– Ну, доктор, – сказал Флори, усаживаясь в шезлонг (доктор выдвинул подставки для ног, чтобы он мог вытянуться, и подал ему сигареты и пиво). – Ну, доктор, как у нас дела? Как там Империя Британника? Разбита параличом, как обычно?

– Аха, мистер Флори, она очень слаба, очень слаба! Восникли серьесные осложнения. Септицемия, перитонит и паралич центральной нервной системы. Боюсь, придется посфать специалистов. Аха!

Друзья шутили между собой, будто Империя Британника была пожилой пациенткой доктора. Доктор был в восторге от этой шутки – она не приедалась ему уже два года.

– Эх, доктор, – сказал Флори, вытягиваясь на шезлонге, – как же у вас хорошо после чертова клуба. Когда иду к вам, чувствую себя, как протестантский пастор, улизнувший в город к девкам. Такой восхитительный отдых от них, – он шевельнул одной ногой в сторону клуба, – от моих дражайших соратников, строителей Империи. Британский престиж, бремя белого человека, пакка-сахиб[24] sans peur et sans reproche[25] – ну, знаете. Такое облегчение, глотнуть свежего воздуха после этого смрада.

– Друг мой, друг мой, не надо, не надо, прошу! Это восмутительно. Вы не должны так говорить о достойных английских джентльменах!

– Вам, доктор, не приходится выслушивать этих достойных джентльменов. Я с утра терпел их, сколько мог. Эллиса, с его «грязными ниггерами», Вестфилда, с его шуточками, Макгрегора, с его латинскими фразочками и «подателю сего всыпьте пятнадцать плетей». Но, когда они принялись за эту историю о старом хавилдаре – ну, знаете, о старом сержанте, который сказал, что, если британцы уйдут из Индии, здесь не останется ни денег, ни девственниц – знаете; вот тогда я понял, больше не могу. Пора бы уже старому хавилдару на покой. Он мелет одно и то же с юбилея восемьдесят седьмого[26].

Доктор стал с горячностью возражать ему, как бывало всякий раз, когда Флори критиковал членов клуба. Он стоял в своем белом костюме, облокотившись о перила, и то и дело жестикулировал. Подыскивая какое-нибудь слово, он смыкал в кольцо указательный палец с большим, словно пытаясь уловить что-то в воздухе.

– Ну, правда, правда, мистер Флори, не надо так говорить! Сачем вы всегда ругаете пакка-сахибов, как вы их насыфаете? Они соль семли. Восьмите то великое, что они сделали – восьмите великих руководителей, которые сделали Британскую Индию тем, что она есть. Восьмите Клайва, Уоррена Хастингса, Далхауси, Керсона. Это были такие мужи – перефрасирую вашего бессмертного Шекспира: то были люди в полном смысле слова, таких нам больше не видать!

– Что ж, вам хотелось бы видать таких? Мне – нет.

– И восьмите самый тип английского джентльмена! Их восхитительную верность друг другу! Дух частной школы! Даже те, цьи манеры высыфают сожаление – есть англичане спесивые, приснаю – обладают великими, блестясими качествами, каких недостает нам, асиатам. Под внешней грубостью сердца их солотые.

– Или лучше сказать позолоченные? Есть такое мнимое английское братство в этой стране. Традиция вместе жрать и бухать, притворяясь друзьями, хотя мы все друг друга ненавидим, как отраву. Держаться вместе, так мы это называем. Это политический расчет. Естественно, машину смазывает выпивка. А иначе мы бы озверели и поубивали друг друга за неделю. Вот тема для ваших эссеистов-моралистов, доктор. Бухло как цемент империи.

Доктор покачал головой.

– Право, мистер Флори, я не снаю, что сделало вас таким циником. Это совершенно не к месту! Вы – английский джентльмен таких дарований, таких достоинств – рассуждаете, как какой-нибудь мятежник из «Бирманского патриота»!

– Мятежник? – сказал Флори. – Я не мятежник. Я не хочу, чтобы бирманцы вытурили нас из страны. Боже упаси! Я здесь деньги делаю, как и все. Я только против одного – словоблудия о бремени белого человека. Этой позы пакка-сахиба. Осточертело. Даже это паршивое дурачье в клубе могло бы быть сносной компанией, если бы вся наша жизнь не была пропитана ложью.

– Но, дорогой мой друг, какой же ложью пропитана ваша жизнь?

– А как же? Той ложью, что мы пришли окультуривать наших бедных черных собратьев, а не просто грабить их. Ложь, можно сказать, вполне естественная. Но она нас разлагает, так разлагает, что вы и представить не можете. Все время преследует чувство, что ты плут и лжец, и это изводит нас и заставляет оправдываться дни и ночи напролет. В этом корень половины нашего скотства с туземцами. Мы, англоиндийцы, были бы даже почти ничего, если бы только признали, что мы воры и намерены воровать без всякого лицемерия.

Доктор, довольный собой, ухватил щепотку воздуха.

– Слабость вашего аргумента, дорогой мой друг, – сказал он, радуясь собственной иронии, – слабость, по всей видимости, в том, что вы не воры.

– Ну, дорогой мой доктор…

Флори сел ровно в шезлонге, отчасти из-за красной потницы, вонзившейся ему в спину тысячей игл, отчасти потому, что начался его любимый спор с доктором. Этот спор, имевший, по сути, смутное отношение к политике, возникал всякий раз, как встречались эти двое. И происходил он шиворот-навыворот, поскольку англичанин костерил англичан, а индиец фанатично их защищал. Доктор Верасвами страстно восхищался всем английским, и никакие уколы со стороны англичан не могли поколебать в нем это. Он сам с готовностью признавал, что индийцы являются низшей, деградировавшей расой. Его вера в британское правосудие была так велика, что не слабела даже тогда, когда он наблюдал в тюрьме телесные наказания или повешения, после которых приходил домой с посеревшим лицом и накачивался виски. Его шокировали мятежные взгляды Флори, но и доставляли порочное удовольствие, какое испытывает истовый верующий, слыша, как молитву «Отче наш» читают задом наперед.

– Дорогой мой доктор, – сказал Флори, – как вы можете утверждать, что мы в этой стране с какой-то иной целью, кроме воровства? Это так просто. Чиновник держит бирманца за горло, пока бизнесмен обшаривает его карманы. Вы считаете, могла бы моя фирма, к примеру, получить контракт на вывоз леса, если бы страна не была в руках британцев? Или другие лесоторговые фирмы, или нефтяные компании, или горнодобытчики, плантаторы и коммерсанты? Как бы Рисовый синдикат обдирал несчастных крестьян, если бы за ним не стояло правительство? Британская империя – это просто машина, которая обеспечивает торговые монополии английским, точнее сказать, еврейским и шотландским бандам.

– Друг мой, мне печально слышать, что вы так говорите. Поистине, печально. Вы говорите, вы стесь санимаетесь коммерцией? Конечно, так и есть. Могли бы бирманцы саниматься коммерцией? Могут они делать машины, корабли, рельсы и дороги? Они без вас беспомосьны. Что бы стало с бирманским лесом, если бы не англичане? Его бы тут же продали японцам, которые бы вырубили все под корень. А вместо этого вашими руками лес фактически культивируется. И пока ваши бизнесмены расрабатывают ресурсы нашей страны, ваши чиновники нас окультуривают, поднимая до своего уровня, из чистого духа солидарности. Потрясаюсий пример самоотречения.

– Чушь, дорогой мой доктор. Признаю, мы учим молодежь пить виски и играть в футбол, но мало чему сверх того. Посмотреть на наши школы – это же фабрики для дешевых клерков. Мы никогда не учили индийцев никакому полезному ремеслу. Духу не хватает; боимся промышленной конкуренции. Больше того, мы погубили немало отраслей. Где теперь индийский муслин? Лет восемьдесят назад в Индии строили морские суда и снаряжали их. А теперь не построят и хорошей рыбацкой лодки. В восемнадцатом веке индийцы отливали пушки, не уступавшие европейским образцам. Теперь же, после того как мы пробыли в Индии полторы сотни лет, у вас на всем континенте не сделают и медной гильзы. Единственные азиатские народы, кто развивался быстро, это народы независимые. Не будем трогать Японию, но возьмите Сиам…

Доктор возбужденно замахал рукой. Он всегда прерывал оппонента, когда тот упоминал Сиам (как правило, спор повторялся по одной и той же схеме, почти слово в слово), не желая признавать поражения.

– Друг мой, друг мой, вы сабываете асиатский характер. Как иначе обрасовывать нас, при нашей бесфольности и суеверности? Вы, по крайней мере, дали нам сакон и порядок. Неколебимое британское правосудие и мир народов.

– Мор народов, доктор, мор народов – так будет правильно. И в любом случае, для кого этот мир? Для ростовщика и законника. Конечно, мы поддерживаем в Индии мир, в наших же интересах, но к чему сводится весь этот закон и порядок? Больше банков и больше тюрем – вот и все.

– Какие чудовисьные искажения! – воскликнул доктор. – Расфе тюрьмы совсем не нужны? И расфе вы не принесли нам ничего другого, кроме тюрем? Восьмите Бирму времен Тибо[27] – грязь и пытки, и невежество – и посмотрите, что сейчас. Просто выгляньте с этой веранды – фскляните на эту больницу и чуть правее, на школу и полицейский участок. Фскляните на весь этот мосьный рывок прогресса!

– Конечно, я не отрицаю, – сказал Флори, – что мы определенным образом модернизируем эту страну. Это неизбежно. Правда в том, что мы не уберемся отсюда, пока не изничтожим всю бирманскую национальную культуру. Но мы их не цивилизуем, мы только мажем их нашей грязью. Что это принесет, этот рывок прогресса, как вы его называете? Только наши свинские побрякушки – граммофоны и шляпы-котелки. Иногда я думаю, что через двести лет ничего этого, – он махнул ногой в сторону горизонта, – ничего этого не останется – ни лесов, ни деревень, ни монастырей, ни пагод – все пропадет. Вместо этого будут розовые виллы на участках в полсотни ярдов; по всем холмам, насколько хватит глаз, вилла за виллой, и в каждой будет граммофон играть одно и то же. А все леса спилят под корень – перемелют на пульпу для «Мировых новостей» или понаделают граммофонов. Но деревья способны мстить, как говорит старик в «Дикой утке». Вы ведь читали Ибсена?

– Ах, нет, мистер Флори, увы! Это могучий, выдаюсийся расум, как говорит о нем вдохновенный Бернард Шоу. Мне еще предстоит это удовольствие. Но, друг мой, чего вы не видите, так это того, что ваша цивилисация даже в худших своих проявлениях несет нам польсу. Граммофоны, котелки, «Мировые новости» – все это лучше, чем ужасная асиатская леность. Я вижу британцев, даже наименее примерных, некими… некими, – доктор искал подходящее выражение и нашел его, вероятно, где-нибудь у Стивенсона, – факельсиками на пути прогресса.

– А я – нет. Я в них вижу этаких современных, гигиеничных, самодовольных вшей. Которые скачут по миру, застраивая его тюрьмами. Построят тюрьму и назовут это прогрессом, – добавил он не без горечи, сомневаясь, что доктор уловит аллюзию.

– Друг мой, вы положительно зациклились на тюрьмах! Восьмите другие достижения ваших собратьев. Они строят дороги, орошают пустыни, побеждают голод, строят школы, открывают больницы, борются с чумой, холерой, прокасой, оспой, венерическими болеснями…

– Которые сами же и завезли, – вставил Флори.

– Нет, сэр! – возразил доктор, стремясь приписать эту заслугу своим соотечественникам. – Нет, сэр, это индийцы савесли венерические болесни в эту страну. Индийцы савосят болесни, а англичане лечат. Вот и ответ на весь ваш пессимизм и бунтарство.

– Ну, доктор, мы никогда не придем к согласию. Факт в том, что вам нравится весь этот современный прогресс, а мне он слегка претит. Думаю, Бирма времен Тибо пришлась бы мне больше по вкусу. И, как я уже говорил, если мы кого и цивилизуем, то только ради большего барыша. Мы быстро дадим задний ход, если не получим выгоды.

– Друг мой, вы ведь так не думаете. Будь вы на самом деле противник Британской империи, вы бы не говорили об этом с гласу на глас. Вы бы саявляли это во всеуслышание. Я снаю ваш характер, мистер Флори, лучше, чем вы сами снаете себя.

– Простите, доктор; я не стану заявлять об этом во всеуслышание. Кишка тонка. Я «исповедую постыдное бездействие»[28], как старый Велиал в «Потерянном рае». Так надежней. В этой стране выбор простой: будь пакка-сахибом или умри. Я за пятнадцать лет ни с кем не говорил по душам, кроме вас. Мои беседы с вами – это предохранительный клапан; маленькая черная месса под шумок, если понимаете.

В этот момент кто-то отчаянно заскулил. На солнцепеке, у самой веранды, стоял старый индус Матту, дурван, то есть привратник европейской церкви. Он едва прикрывал наготу грязными лохмотьями и дрожал, словно в лихорадке, всем своим видом напоминая большого старого кузнечика. Жил он при церкви, в лачуге из расплющенных жестянок от керосина, откуда иногда суетливо вылезал, завидев европейца, чтобы отвесить земной поклон и пожаловаться на свой талаб[29], составлявший восемнадцать рупий в месяц. Сейчас он жалобно глядел на веранду, елозя одной рукой по грязному животу, а другой как бы кладя что-то в рот. Доктор засунул руку в карман и бросил через перила мелочь. Все попрошайки Чаутады знали о его мягкосердечии и регулярно к нему наведывались.

– Вот, уфрите вырождение востока, – сказал доктор, указывая на Матту, сгибавшегося пополам, точно гусеница, бормоча благодарности. – Посмотрите на его болесненные члены. У него икры тоньше, чем запястья европейцев. Посмотрите, как он жалок и угодлив. Посмотрите на его невежество – такое невежество неведомо в Европе са пределами психиатрических клиник. Как-то раз я спросил Матту, сколько ему лет. Он сказал, сахиб, мне вроде десять лет. И вы делаете вид, мистер Флори, что не превосходите естественным обрасом таких состаний?

– Бедный старый Матту; мощный рывок прогресса, похоже, обошел его стороной, – сказал Флори и тоже бросил мелочь через перила. – Давай, Матту, иди, напейся. Деградируй по полной. Утопия нас подождет.

– Аха, мистер Флори, иногда я думаю, все, что вы говорите, это сплошь – как это сказать – шутовство. Английское чувство юмора. У нас, асиатов, как всем исфестно, нет юмора.

– Счастливые вы черти. Погибель наша, этот проклятый юмор, – он зевнул, закинув руки за голову, а Мату промямлил что-то благодарственное и зашаркал восвояси. – Пожалуй, мне надо идти, пока проклятое солнце не слишком высоко. Этот год будет адски жарким, костями чую. Ну, доктор, мы так увлеклись спорами, что я не спросил, что у вас нового. Я только вчера из джунглей. И послезавтра должен возвращаться – не знаю пока, поеду ли. Ничего такого не случилось в Чаутаде? Никаких скандалов?

Доктор неожиданно посерьезнел. Он снял очки и стал похож благодаря своим темным прозрачным глазам на черного ретривера. Отведя взгляд, он заговорил уже не так оживленно.

– Дело в том, друг мой, что насревает пренеприятное дело. Вы, наверно, будете смеяться – как будто ерунда, – однако я в серьесной беде. Или, точнее, мне гросит беда. Это подковерные дела. Вы, европейцы, никогда о них не уснаете напрямую. В этих местах, – он махнул рукой в сторону базара, – постоянные интриги и саговоры, о которых вы не снаете. Но для нас они много сначат.

– Так, что тут происходит?

– А вот что. Против меня плетут саговор. Самый серьесный саговор, имеющий целью очернить меня и погубить мою официальную карьеру. Как англичанин, вы не поймете этих вещей. Я навлек на себя неприязнь одного человека, вы его вряд ли снаете – это Ю По Кьин, окружной судья. Он опаснейший человек. Неприятности, что он может доставить мне, неисчислимы.

– Ю По Кьин? Это какой такой?

– Сторовый субастый толстяк. Его дом там, дальше по дороге, через сотню ярдов.

– А, тот толстый прохвост? Хорошо его знаю.

– Нет-нет, друг мой, нет-нет! – воскликнул доктор с горячностью. – Вы его снать не можете. Только асиат может его снать. Вам, английскому джентльмену, не постичь такой натуры, как Ю По Кьин. Он больше, чем прохвост, он… как же это скасать? Слов не хватает. Он словно крокодил в человечьем обличье. У него коварство крокодила, его жестокость, его свирепость. Снали бы вы, на что он способен! Какие гадости творил! Вымогательства, фсятки! Сколько девушек испортил – насиловал их на гласах матерей! Эх, английский джентльмен не может помыслить такого человека. И такой человек поклялся меня погубить.

– Я наслышан о Ю По Кьине из разных источников, – сказал Флори. – Он, похоже, превосходный образчик бирманского законника. Один бирманец говорил мне, что во время войны Ю По Кьин набирал рекрутов и собрал целый батальон из своих внебрачных сыновей. Это правда?

– Едва ли так, – сказал доктор, – ведь он не настолько стар. Но в его подлости сомнений быть не может. А теперь он воснамерился погубить меня. Во-первых, он ненавидит меня потому, что я слишком много снаю о нем; а кроме того, он враг всякого расумно честного человека. Он пустит в ход – так действуют подобные ему – клевету. Будет распространять доносы на меня – доносы самые восмутительные и лживые. Он уже начал.

– Но кто же поверит такому малому против вас? Он всего лишь местный судья. А вы официальное лицо.

– А, мистер Флори, вам не понять асиатского коварства. Ю По Кьин погубил таких официальных лиц – повыше меня. Он найдет, как сделать, чтобы ему поверили. И потому… эх, трудное это дело!

Доктор коротко прошелся туда-сюда по веранде, протирая очки платком. Очевидно, у него было что-то еще на уме, но деликатность не позволяла ему высказать это. На миг Флори стало настолько не по себе при виде доктора, что он готов был спросить, не может ли чем-то помочь, но сдержался, поскольку знал, что вмешиваться в склоки азиатов бессмысленно. Никакой европеец никогда не поймет до конца, в чем там дело; это что-то непостижимое для европейского разума, интрига на интриге и заговор на заговоре. К тому же один из Десяти заветов пакка-сахиба гласил не вмешиваться в склоки «туземцев».

– Так, в чем, собственно, трудность? – спросил он неуверенно.

– Да вот, если бы только… ах, друг мой, боюсь, вы будете смеяться надо мной. Но дело вот в чем: если бы только я состоял в вашем Европейском клубе! Если бы только! Как по-другому все было бы для меня!

– В клубе? Зачем? Как бы это помогло вам?

– Друг мой, в таких делах престиж – это все. Ведь Ю По Кьин не станет нападать на меня открыто; он никогда не посмеет; он будет клеветать и слословить. А поверят ему или нет, всецело сависит от моего статуса у европейцев. В Индии так саведено. Если наш престиж хорош, мы восвышаемся; если плох, падаем. Кивнуть, подмигнуть может сначить больше, чем тысяча официальных бумаг. И вы не снаете, какой престиж дает индийцу состоять в Европейском клубе. В клубе он практически европеец. Никакой навет не коснется его. Член клуба вне подосрений.

Флори смотрел в сторону, за край веранды. Он встал, словно собираясь уходить. Ему всегда становилось стыдно и неудобно, когда им приходилось признавать, что доктор из-за своей темной кожи не может стать членом клуба. Неприятно, когда твой близкий друг не равен тебе в классовом отношении; но в Индии от этого никуда не деться.

– Вас могут избрать на следующем общем собрании, – сказал он. – Не говорю, что так будет, но такое возможно.

– Полагаю, мистер Флори, вы не думаете, что я прошу вас предложить меня в члены клуба? Упаси бог! Я снаю, вам это невосможно. Я только саметил, что будь я членом клуба, я бы тотчас стал неуясфим…

Флори нахлобучил шляпу и тронул стеком Фло, заснувшую под стулом. Ему было очень не по себе. Он понимал, что, по всей вероятности, если бы он осмелился схлестнуться раз-другой с Эллисом, он бы добился принятия в клуб доктора Верасвами. Ведь доктор, как-никак, ему друг, да что там, едва ли не единственный друг в Бирме. Они вели сотни разговоров и споров, доктор ужинал у него дома и даже хотел представить Флори своей жене, но та, благочестивая индуска, в ужасе отказалась. Флори не раз брал его на охоту, и доктор, обвешанный патронташами и охотничьими ножами, карабкался, тяжело дыша, по склонам холма, скользким от бамбуковой листвы, и палил из ружья куда попало. Элементарная порядочность требовала поддержать доктора. Но Флори понимал, что сам доктор никогда не попросит о помощи, как и то, что принять в клуб азиата не получится без отчаянной схватки. Нет, ему такое не по зубам! Оно того не стоит.

– По правде говоря, – сказал он, – об этом уже был разговор. Они сегодня утром обсуждали, а паршивец Эллис гнул свою обычную линию про «грязных ниггеров». Макгрегор предложил избрать кого-нибудь из туземцев. Полагаю, пришло такое распоряжение.

– Да, я слышал. Мы тут все в курсе. Поэтому мне на ум и пришла такая идея.

– Это должно решиться на общем собрании в июне. Не знаю, что получится, – думаю, решающее слово будет за Макгрегором. Я за вас проголосую, но это все, что я могу. Простите, но это так. Вы не знаете, какая поднимется свара. Вполне возможно, вас изберут, но они сделают это против воли, из-под палки. У них бзик насчет того, чтобы сохранить клуб «белым», как они говорят.

– Конечно, конечно, мой друг! Я прекрасно понимаю. Упаси бог, чтобы вы ис-са меня портили отношения со своими европейскими друсьями. Я прошу вас, не надо рисковать ис-са меня! Самый факт того, что вы мой друг, приносит мне больше польсы, чем вы можете подумать. Престиж, мистер Флори, это как барометр. Каждый раз, как вас видят входящим в мой дом, ртуть поднимается на полградуса.

– Что ж, надо постараться обеспечить вам «ясную погоду». Боюсь, это едва ли не все, что я могу для вас сделать.

– Одно это много значит, друг мой. И в этой свяси есть еще кое-что, о чем я должен вас предупредить, хотя вы, боюсь, будете смеяться. Дело в том, что вам тоже надо беречься Ю По Кьина. Берегитесь крокодила! Он несомненно нападет на вас, когда поймет, что я с вами накоротке.

– Ну, лады, доктор, буду беречься крокодила. Только, я не думаю, что он способен сильно навредить мне.

– По крайней мере, попытается. Я его снаю. Такова его тактика – лишить меня друсей. Восможно, он даже осмелится клеветать и на вас.

– На меня? Боже правый, никто не поверит ему против меня. Civis Romanus sum[30]. Я же англичанин, а значит, вне подозрений.

– Все равно, опасайтесь его наветов, друг мой. Нелься недооценивать его. Он придумает, как вас садеть. Он же крокодил. И, как всякий крокодил, – доктор выразительно потер пальцами, ища нужные слова, – как всякий крокодил, он всегда бьет в слабое место!

– А крокодилы всегда бьют в слабое место, доктор?

Оба друга рассмеялись. Они были достаточно близки, чтобы периодически смеяться над английскими оборотами доктора. Вероятно, в глубине души доктор был слегка разочарован, что Флори не пообещал ввести его в клуб, но он бы этого ни за что не признал. А Флори был рад сменить тему, столь неприятную, что лучше бы он вообще ее не касался.

– Что ж, мне, правда, пора, доктор. Всего доброго, если больше не свидимся. Надеюсь, все будет в порядке на общем собрании. Макгрегор ведь не узколобый ретроград. Смею сказать, он будет настаивать на вашем принятии.

– Будем надеяться, друг мой. Так я смогу одолеть сотню Ю По Кьинов. Тысячу! Всего доброго, друг мой, всего доброго.

Флори поправил шляпу и пошел домой по залитому солнцем майдану, собираясь позавтракать, хотя долгие утренние возлияния, вместе с курением и разговорами, не способствовали аппетиту.

4

Флори спал в одних черных шароварах на влажной от пота постели. Весь день он бездельничал. Примерно три недели каждого месяца он проводил в лагере, а в Чаутаду наезжал на несколько дней, в основном чтобы бездельничать, поскольку конторских дел у него почти не было.

Спальня представляла собой просторную квадратную комнату с белыми оштукатуренными стенами, открытыми дверными проемами и стропилами без потолка – на них гнездились воробьи. Из мебели была большая кровать с откидным балдахином из москитной сетки, плетеный стол, стул и зеркальце, а также грубые книжные полки, на которых стояли несколько сотен книг, заплесневших и загаженных мокрицами за долгие годы. На стене распластался геккон, напоминая геральдического дракона. За навесом веранды свет струился сияющей маслянистой стеной. Монотонное голубиное воркование, доносившееся из зарослей бамбука, причудливо вплеталось в знойный день, навевая дрему наподобие не колыбельной, но паров хлороформа.

В двух сотнях ярдов ниже, возле бунгало Макгрегора, дурван, служивший живыми часами, четырежды ударил по висячей рельсе. Этот звук разбудил слугу Флори, Ко Слу, и он вошел в кухню, раздул угли в очаге и вскипятил воду для чая. Затем накинул розовый гаун-баун и муслиновую инджи и принес к кровати хозяина чайный поднос.

Ко Сла (полным его именем было Маун Сен Хла), типичный бирманский мужик, низкорослый и коренастый, отличался очень темной кожей и затравленным выражением лица. И хотя, как у большинства бирманцев, борода у него не росла, он отпустил черные усы, свисавшие по краям рта. Флори он служил с тех пор, как тот приехал в Бирму. Эти двое были почти ровесниками. Они росли вместе, выслеживали куликов и уток, устраивали бок о бок засады на деревьях, тщетно ожидая тигров, делили невзгоды тысяч походов и марш-бросков; также Ко Сла подыскивал Флори подружек, занимал для него деньги у китайских ростовщиков, укладывал его после пьянок в постель и выхаживал во время приступов лихорадки. В глазах Ко Слы холостяк Флори так и остался мальчишкой, тогда как сам он женился, породил пятерых детей, а затем удвоил тяготы супружества, взяв вторую жену. Как всякий слуга холостяка, Ко Сла был ленив и неряшлив, зато предан Флори. Он не позволял никому другому прислуживать ему за столом, носить его ружье или придерживать пони, пока тот садился в седло. Если же во время марш-броска путь им преграждал ручей, Ко Сла переносил Флори на закорках. Он жалел Флори, отчасти потому, что считал его большим доверчивым ребенком, отчасти из-за родимого пятна, внушавшего ему ужас.

Ко Сла беззвучно поставил чайный поднос на стол, а затем подошел к изножью кровати и пощекотал Флори пальцы. Он знал, что это единственный способ разбудить его, не вызвав раздражения. Флори перекатился, выругался и вжался лбом в подушку.

– Пробило четыре часа, наисвятейший, – сказал Ко Сла на бирманском. – Я принес две чашки – женщина сказала, что придет.

Женщиной была Ма Хла Мэй, любовница Флори. Ко Сла всегда называл ее просто женщиной, показывая свою неприязнь – не потому, что не одобрял такой связи, а просто из ревности к влиянию Ма Хла Мэй на хозяина.

– Святейший будет играть в теннис вечером? – спросил Ко Сла.

– Нет, слишком жарко, – сказал Флори по-английски. – Есть ничего не хочу. Унеси эту гадость и дай виски.

Ко Сла отлично понимал английский, хотя не говорил на нем. Он принес бутылку виски, а также теннисную ракетку Флори и тактично приложил ее к стене напротив кровати. В его понимании теннис был таинственным ритуалом, обязательным для всех англичан, и ему не нравилось, что хозяин валяется вечерами без дела.

Флори с отвращением отодвинул бутерброд, который принес Ко Сла, но налил в чай виски, выпил и почувствовал себя лучше. Он спал с полудня, и у него болела голова и ныли кости, а во рту был вкус горелой бумаги. Еда уже много лет не приносила ему удовольствия. Вся еда европейцев в Бирме хуже некуда: хлеб рыхлый, заквашенный на пальмовом соке, на вкус как паршивая грошовая булочка, масло консервированное, как и молоко, если не хочешь пить водянистую бурду дад-валлы, местного молочника.

Когда Ко Сла вышел из комнаты, Флори услышал скрип сандалий и гортанный голос бирманки:

– Мой хозяин проснулся?

– Входи, – сказал Флори нерадиво.

Вошла Ма Хла Мэй, скинув красные блестящие сандалии на пороге, как того требовал хозяин. Ей разрешалось, в виде особой привилегии, приходить к нему на чай, но прочих трапез Флори с ней не разделял.

Ма Хла Мэй было слегка за двадцать. Она носила инджи из белого крахмального муслина, с золотыми кулонами, и вышитую голубую лонджи из китайского сатина. Ее миниатюрная фигурка, пяти футов ростом, стройная и гладкая, была словно вырезана из дерева, а лицом с раскосыми глазами (округлым и спокойным, цвета чистой меди) она напоминала куклу, причудливо-прекрасную. Волосы, уложенные тугим черным валиком, украшали цветы жасмина. Ма Хла Мэй присела на край кровати, благоухая сандалом и кокосовым маслом, весьма смело обняла Флори и понюхала его щеку, как принято у бирманцев.

– Почему мой хозяин не послал за мной сегодня? – сказала она.

– Я спал. Слишком жарко для этих дел.

– Значит, вам лучше спать одному, чем с Ма Хла Мэй? Наверно, вы считаете меня уродкой! Я уродка, хозяин?

– Уходи, – сказал он, отстраняя ее. – Я сейчас не хочу тебя.

– Хотя бы коснитесь губами, – у бирманцев не было такого слова, как поцелуй. – Все белые мужчины делают так своим женщинам.

– Ну, хорошо. А теперь оставь меня. Возьми сигареты и дай мне одну.

– Почему вы больше не хотите любить меня? Ах, два года назад было совсем иначе! В те дни вы любили меня. Дарили золотые браслеты и шелковые лонджи из Мандалая. А теперь взгляните, – Ма Хла Мэй вытянула тонкую руку в муслиновом рукаве, – ни одного браслета. В прошлом месяце у меня было тридцать, а теперь все заложены. Как мне ходить на базар без браслетов и в одной и той же лонджи? Стыдно перед женщинами.

– Я, что ли, виноват, что ты заложила браслеты?

– Два года назад вы бы мне их выкупили. Ах, вы больше не любите Ма Хла Мэй!

Она снова обняла его и поцеловала; когда-то он сам обучил ее этому европейскому обычаю. От нее исходил смешанный запах сандала, чеснока, кокосового масла и жасмина. От этого запаха у него всегда сводило зубы. Он довольно отвлеченно уложил ее головой на подушку и взглянул на ее молодое экзотичное лицо: высокие скулы, раскосые глаза и губки бантиком. Зубки тоже хоть куда, словно у котенка. Он купил ее два года назад у родителей за триста рупий. Он стал поглаживать ее смуглую шею, поднимавшуюся из инджи без ворота, словно гладкий, стройный стебель.

– Я тебе нравлюсь только потому, что белый и с деньгами, – сказал он.

– Хозяин, я люблю вас, больше всего на свете люблю. Зачем вы так говорите? Разве я не всегда была вам верна?

– У тебя любовник бирманец.

– Фу! – Ма Хла Мэй вся передернулась. – Подумать только, чтобы меня трогали их ужасные бурые руки! Да я умру, если бирманец меня тронет!

– Врушка.

Он положил руку ей на грудь. Ма Хла Мэй никогда это не нравилось, как и всякий намек, что у нее есть грудь – в представлении бирманок идеальная женщина должна быть безгрудой. Она покорно отдалась ему, безвольно лежа со слабой улыбкой, словно кошка, позволяющая себя гладить. Объятия Флори ничего для нее не значили (ее тайным любовником был Ба Пе, младший брат Ко Слы), однако она очень обижалась, когда он отвергал ее. Иногда она даже добавляла любовное зелье ему в еду. Она очень дорожила беззаботной жизнью наложницы, позволявшей ей щеголять в родной деревне красивыми нарядами, изображая из себя «бо-кадо» – жену белого человека; она всех убедила, включая и себя, что была законной женой Флори.

После соития Флори отвернулся от нее, изнуренный и сам себе противный, молча улегся и накрыл рукой родимое пятно. Он всегда вспоминал о пятне, сделав что-то постыдное. Презирая себя за слабость, он зарылся лицом во влажную подушку, пахнувшую кокосовым маслом. Жара была ужасная, а голуби все так же ворковали. Голая Ма Хла Мэй склонилась над Флори и стала плавно обмахивать его плетеным веером, который взяла со стола.

Затем она встала, оделась и закурила сигарету, после чего вернулась в постель и стала поглаживать голое плечо Флори. Белизна его кожи очаровывала ее своей непривычностью и ощущением власти. Но Флори дернул плечом, сбросив ее руку. Как обычно после близости, она внушала ему дурноту и ужас. Все, чего он хотел, это чтобы она убралась с глаз долой.

– Уходи, – сказал он.

Ма Хла Мэй вынула изо рта сигарету и попробовала предложить Флори.

– Почему хозяин всегда такой злой на меня после любви? – сказала она.

– Уходи, – повторил он.

Ма Хла Мэй продолжала гладить плечо Флори. Она никак не могла усвоить, когда лучше оставить его одного. Для нее сладострастие было своего рода ведьмовством, наделявшим женщину магической властью над мужчиной, обещая под конец превратить его в безмозглого раба. Она верила, что с каждым объятием воля Флори слабела, а ее власть над ним крепла. Она стала донимать его ласками, надеясь соблазнить на второй раз. Отложив сигарету, она обвила его руками и попыталась повернуть к себе и поцеловать, браня за холодность.

– Уходи, уходи! – сказал он сердито. – Посмотри в кармане шортов. Там деньги. Возьми пять рупий и иди.

Ма Хла Мэй нашла бумажку в пять рупий и засунула себе за пазуху, но уходить не спешила. Она склонилась над кроватью и продолжила изводить Флори, пока он не вскочил со злости на ноги.

– Пошла вон отсюда! Я же сказал. Не хочу тебя видеть, когда дело сделано.

– Хорошо же вы обращаетесь со мной! Как с какой-то проституткой.

– А кто же ты? – сказал он. – Пошла вон.

Он вытолкал ее из комнаты и вышвырнул ногой ее сандалии. Их встречи часто заканчивались подобным образом.

Флори стоял посреди комнаты, зевая. Может, все-таки пойти в клуб, сыграть в теннис? Нет, тогда пришлось бы бриться, а он не мог решиться на это, пока не зальет в себя немного спиртного. Пощупав щетинистый подбородок, он поплелся к зеркалу, но затем передумал. Ему не хотелось видеть свое желтушное, осунувшееся лицо. Несколько минут он расслабленно стоял, глядя, как геккон над книжными полками крадется за мотыльком. Сигарета, которую выронила Ма Хла Мэй, едко чадила. Флори взял книгу с полки, открыл и отшвырнул подальше. Даже читать не было сил. О боже, боже, куда девать этот паршивый вечер?

В комнату вбежала Фло, виляя хвостом, и стала проситься на прогулку. Флори хмуро перешел в смежную маленькую ванную с каменным полом, поплескал на себя тепловатую воду и надел рубашку и шорты. Он должен был как-то размяться, пока солнце еще не зашло. Провести день в Индии, хорошенько не вспотев, страшное дело. Никакое сладострастие не сравнится с этим грехом. Когда праздный день переходит в сумерки, подступает такая хандра, что хоть в петлю лезь. Ни дела, ни молитвы, ни книги, ни выпивка, ни болтовня – ничто не избавит от этой заразы; она выходит только с потом.

Флори вышел из дома и пошел вверх по склону, к джунглям. Он миновал заросли кустарника, с толстыми, корявыми ветвями, и полудикие манговые деревья, со смолистыми плодами не крупнее слив, и пошел по дороге, которую обступали деревья повыше, с пыльной тускло-оливковой листвой. В джунглях в это время года было сухо и спокойно. Даже птиц почти не встречалось, только под кустами неуклюже скакали какие-то бурые растрепанные особи, напоминавшие заморенных дроздов; где-то вдалеке другая птица рассмеялась гулким, как эхо, безрадостным смехом: «Ах-ха-ха! Ах-ха-ха!» В жарком воздухе одуряюще пахло палой листвой, хотя солнце уже не так припекало, и косые лучи пожелтели.

Мили через две дорога заканчивалась мелким ручьем. Джунгли у воды были зеленее, деревья – выше. На берегу лежал мощный ствол пинкадо, облепленный гирляндой орхидей, а рядом кустились заросли дикого лайма с белыми восковыми цветами и резким бергамотным запахом. От быстрой ходьбы у Флори выступил пот под рубашкой и на лице, защипало глаза. Он уже достаточно вспотел, и на душе стало легче. Да и ручей внушал отраду – вода была необычно прозрачной для такой илистой местности. Перейдя ручей по камням (Фло шлепала следом), Флори повернул на узкую, шедшую меж кустов тропу, протоптанную скотом к водопою. Через полсотни ярдов тропа выводила к заводи. Здесь рос гигантский тутовый баньян, чей ребристый ствол шести футов шириной обвивали бессчетные побеги, напоминая древесный канат, скрученный великаном. В корнях образовалась естественная заводь с зеленоватой водой, в которой бурлил чистый родник. Пышная раскидистая крона превращала это место в тенистый грот, выложенный листвой.

Флори сбросил одежду и вошел в воду. Она была чуть прохладней воздуха и, когда Флори садился, доходила ему до шеи. В тело ему щекотно тыкались стайки серебристых барбусов, не крупнее сардин. Фло тоже плюхнулась в воду и стала молча плавать кругами, не хуже выдры с перепончатыми лапами. Эта заводь была хорошо ей знакома, поскольку Флори приходил сюда почти всякий раз, как бывал в Чаутаде.

Высоко в ветвях баньяна возникло шевеление и что-то зашебуршало, словно чайник закипал. Это стайка зеленых голубей клевала ягоды. Флори всмотрелся в огромный зеленый купол, пытаясь разглядеть птиц, но тщетно – они настолько идеально сливались с листвой, что были невидимы, однако все дерево казалось живым и мерцающим, словно бы его покачивали призраки птиц. Фло прислонилась к корням и зарычала на невидимые создания. Вскоре один голубь слетел на ветку пониже, не зная, что за ним наблюдают. Размером он уступал домашним голубям и отличался изяществом: спинка сине-зеленая, гладкая, как бархат, шейка и грудка переливались радугой, а лапки были точно розовый воск для зубных протезов.

Голубь покачивался взад-вперед на ветке, распушая грудные перышки и приглаживая коралловым клювом. У Флори сжалось сердце. Одиночество, горькое одиночество! Как часто в такие моменты, в уединенных лесных уголках, ему встречалось что-нибудь – птица, цветок, дерево – невыразимо прекрасное, и ни души не было рядом, чтобы поделиться этим. Прекрасное бессмысленно, если не с кем его разделить. Будь у него хоть один человек, всего один, чтобы разделить его одиночество! Голубь вдруг заметил человека и собаку, вспорхнул и унесся прочь, хлопая крыльями. Зеленого голубя редко когда увидишь живьем так близко. Летают они высоко, живут на верхушках деревьев и почти не садятся на землю, если только попить. Когда их ранишь выстрелом, они держатся за ветку до последнего, так что стрелявший уже забудет о них и уйдет, и тогда они умирают и падают.

Флори вышел из воды, оделся и вернулся на дорогу. Но пошел не домой, а повернул по тропинке на юг, в чащу, намереваясь сделать крюк и пройти через деревню, на опушке джунглей, а там и до дома рукой подать. Фло шныряла через кусты, повизгивая, когда колючки царапали длинные уши. Как-то раз ей здесь попался кролик. Флори шел медленно и курил трубку, дым от которой поднимался недвижным плюмажем. Он был счастлив и спокоен после прогулки и чистой воды. Стало прохладней, только под деревьями с кроной погуще сохранялась жара, и свет смягчился. Вдалеке поскрипывали колеса воловьей упряжки.

Какое-то время Флори бродил в хитросплетении мертвых деревьев и разросшихся кустарников, не желая признавать, что заблудился. Когда же тропинку преградило огромное безобразное растение наподобие герани-переростка, чьи листья оканчивались заостренными усиками, он понял, что дела его плохи. В глубине зарослей загорелся зеленым светлячок, предвещая сумерки. И тут послышался скрип колес упряжки, ближе, чем до того.

– Эй, сайя гьи, сайя гьи![31] – прокричал Флори, придерживая Фло за ошейник.

– Ба ле-де?[32] – ответил бирманец.

Затем он прикрикнул на волов, и стук копыт замер.

– Будь добр, подойди, о, почтенный и ученый муж! Мы сбились с пути. Остановись ненадолго, о, великий строитель пагод!

Бирманец оставил упряжку и стал продираться сквозь заросли, рубя дахом[33] ползучие растения. Спасителем Флори оказался коренастый одноглазый мужик средних лет. Он вывел незадачливых путников на дорогу, и Флори забрался на его плоскую, неудобную телегу. Бирманец взялся за вожжи, прикрикнул на волов, ткнул их короткой палкой под хвосты, и скрипучая упряжка тронулась с места. Бирманцы редко смазывают колеса телег, ссылаясь на бедность, но на самом деле они верят, что скрип колес отгоняет злых духов.

Миновав беленую деревянную пагоду не выше человеческого роста, заросшую ползучими растениями, упряжка въехала в деревню из двадцати ветхих хижин, крытых соломой, и одного колодца под бесплодными финиковыми пальмами. Цапли, гнездившиеся на пальмах, летели одна за другой домой, проносясь над деревьями, точно белые стрелы. Желтокожая толстуха в лонджи, затянутой под мышками, носилась вокруг хижины за собакой, размахивая бамбуковой палкой и смеясь, и собака тоже смеялась на свой лад. Деревня называлась Няунлебин, что означало «Четыре баньяна», хотя последние баньяны были вырублены здесь лет сто назад. Жители деревни возделывали узкое поле, протянувшееся между городом и джунглями, а кроме того изготовляли повозки, которые продавали в Чаутаде. Под всеми хижинами валялись тележные колеса, здоровые, пяти футов в поперечнике, с грубо вытесанными, но крепкими спицами.

Флори слез с телеги, наградив возницу горстью мелочи. Из-под домов выскочили пестрые дворняжки и стали обнюхивать Фло, а за ними подтянулась пузатая, голая детвора, с волосами, завязанными узлом на макушке, и стала с расстояния глазеть на белого человека. Из хижины вышел и раскланялся сухощавый, бурый, как осенний лист, старик, деревенский староста. Флори присел на ступеньки его дома и раскурил трубку. Его мучила жажда.

– А вода у вас в колодце годится для питья, тагьи-мьин?[34]

Староста задумался, почесав лодыжку левой ноги длинным ногтем правой.

– Кто пьет, тому годится, такин[35]. А кто не пьет – не годится.

– А-а. Это мудро.

Толстуха, гонявшаяся за дворнягой, принесла закопченный глиняный чайник и чашку без ручки и налила Флори бледного зеленого чаю с дымным вкусом.

– Мне надо идти, таги-мин. Спасибо за чай.

– Иди с богом, такин.

Флори пошел по дороге, выходившей на майдан, и пришел домой в ранних сумерках. Ко Сла, одевшись в чистую инджи, ждал в спальне. Он нагрел в двух канистрах воду для ванной, зажег керосинки и расстелил для Флори чистый костюм и рубашку. Чистая одежда служила намеком, чтобы Флори побрился, переоделся и пошел после ужина в клуб. Бывало, что он проводил вечера развалившись в кресле с книгой, в шароварах, и Ко Сла это не нравилось. Ему невмоготу было видеть, что хозяин ведет себя не так, как другие белые. А то, что Флори часто приходил из клуба пьяным, тогда как дома оставался трезвым, Ко Слу не смущало, ведь для белых быть пьяными в порядке вещей.

– Женщина ушла на базар, – объявил он, довольный, что Ма Хла Мэй не командует в доме. – Ба Пе пошел за ней с фонарем, проводить домой.

– Хорошо, – сказал Флори.

Ушла тратить свои пять рупий – ясное дело, на игру просадит.

– Вода для ванной готова, святейший.

– Погоди, сперва собаку приведем в порядок, – сказал Флори. – Неси гребень.

Англичанин с бирманцем уселись на пол и принялись расчесывать шелковую шкуру Фло и ощупывать ее пальцы, вынимая клещей. Этим они занимались каждый вечер. За день Фло успевала нахватать уйму клещей – жуткие серые твари, сперва не крупней булавочной головки, раздувались от крови до размера гороха. Каждого снятого клеща Ко Сла клал на пол и усердно давил большим пальцем ноги.

Затем Флори побрился, искупался, оделся и сел ужинать. Ко Сла стоял у него за спиной, подавая блюда и обмахивая плетеным веером. В центре столика он поставил букет алых гибискусов. Блюда были затейливыми и никудышными. Начитавшись поваренных книг, преемники индийских поваров, обученных французами столетия назад, могли сотворить любое блюдо, кроме съедобного. Поужинав, Флори направился в клуб, сыграть в бридж и накидаться в хлам, как делал почти всякий вечер в Чаутаде.

5

Несмотря на выпитое в клубе виски, Флори не заснул той ночью. Ущербная луна закатилась уже к полуночи, но бродячие собаки, проспавшие весь день из-за жары, исступленно выли на нее. Одна псина давно невзлюбила дом Флори и взяла себе за правило облаивать его. Она садилась в полусотне ярдов от ворот и каждые полминуты, как по часам, брехала отрывисто и злобно. Так продолжалось два-три часа, до первых петухов.

Флори ворочался с боку на бок, у него болела голова. Какой-то дурак сказал, что нельзя ненавидеть животное – ему бы не мешало провести ночь-другую в Индии, когда собаки воют на луну. В конце концов терпение Флори лопнуло. Он встал, вытащил из-под кровати жестяной армейский сундук, достал оттуда винтовку и пару патронов и вышел на веранду.

Даже при ущербной луне было довольно светло. Он видел собаку, как и мушку винтовки. Прислонившись к деревянному столбу веранды, он тщательно прицелился; когда твердый эбонитовый приклад коснулся его голого плеча, он поморщился. У винтовки была сильная отдача, оставлявшая синяк. Нежная плоть сжалась. Он опустил винтовку. Хладнокровный стрелок – это не про него.

Теперь он точно не заснет. Прихватив куртку и сигареты, Флори стал слоняться по саду, между призрачных цветов. Было жарко, и за ним неотступно вились москиты. По майдану гонялись друг за дружкой собачьи тени. Слева зловеще белели могилы английского кладбища, а чуть поодаль бугрились остатки китайских гробниц. Здесь, по слухам, водилась нечистая сила, и чокры из клуба плакали, когда их посылали через майдан в темное время.

«Шавка, бесхребетная шавка, – ругал себя Флори, впрочем, довольно вяло, как ругал уже не раз. – Трусливая, ленивая, не просыхающая, блудливая, самосозерцательная, вечно скулящая шавка. Все эти остолопы в клубе, эти тупые пентюхи, над которыми тебе так нравится превозноситься, они-то получше тебя, кого ни возьми. Они хотя бы мужчины, пусть и мужланы. Не трусы, не лжецы. Не падаль полудохлая. А ты…»

У него была причина к самобичеванию. В клубе в тот вечер произошло нечто скверное, грязное. Нечто вполне заурядное, вполне обыденное; но все равно паршивое, трусливое, бесчестное.

Когда Флори пришел в клуб, там были только Эллис и Максвелл. Лэкерстины отбыли на станцию, позаимствовав машину у Макгрегора, встречать племянницу, которая прибывала ночным поездом. Трое мужчин сели играть в бридж, и все шло вполне мирно, но затем появился Вестфилд с местной газетой «Бирманский патриот», пылая румянцем гнева на бледных щеках. В газете была клеветническая статья, порочившая мистера Макгрегора. Эллис и Вестфилд рассвирепели, как черти. Гнев их был столь велик, что Флори пришлось как следует постараться, чтобы выдавить из себя приличествующие эмоции. Эллис матерился пять минут, после чего сверхъестественная прозорливость подсказала ему, что за статьей стоит доктор Верасвами. И тут же у него в уме созрел контрудар. Они напишут и повесят на доску записку, дающую от ворот поворот недавнему предложению мистера Макгрегора. Не теряя время, Эллис написал своим четким, убористым почерком:

«Ввиду подлого оскорбления, нанесенного намедни нашему представителю комиссара, мы, нижеподписавшиеся, желаем выразить свое мнение относительно того, что сейчас самое неподходящее время, чтобы рассматривать принятие ниггеров в клуб» и т. д. и т. п.

Вестфилд зачеркнул «ниггеров» тонкой продольной линией и написал сверху «туземцев». Внизу были поставлены подписи: «Р. Вестфилд, П. В. Эллис, С. В. Максвелл, Дж. Флори».

Эллис так обрадовался своей находке, что гнев его умерился вдвое. Сама по себе записка мало что значила, но о ней быстро станет известно в городе, и уже завтра доктор Верасвами будет в курсе. Фактически европейское сообщество открыто называло доктора «ниггером». Эллис был в восторге. Весь остаток вечера он то и дело взглядывал на доску и радостно восклицал:

– Теперь этот толстопузик призадумается, а? Покажем этому педику, что мы о нем думаем. Вот, как с ними надо, а? И т. д. и т. п.

А Флори, стало быть, подписал публичное оскорбление своему другу. Он сделал это по той же причине, по какой уже тысячи раз делал что-то подобное; потому, что ему недоставало толики мужества, чтобы отказаться. Ведь он, конечно, мог отказаться, если бы решился; и тогда бы, конечно, Эллис с Вестфилдом ополчились против него. А Флори этого страсть как боялся! Насмешек, издевок! От одной мысли об этом он трепетал; он тут же вспоминал о родимом пятне, и горло у него сжималось, делая голос невнятным и виноватым. Только не это! Уж лучше нанести оскорбление другу – нечего и думать, что доктор не узнает об этом.

За пятнадцать лет, прожитых в Бирме, Флори успел усвоить, что нельзя перечить общественному мнению. Тем более что он и так всегда был изгоем. Он стал им еще в материнской утробе, где волей случая получил родимое пятно. Он помнил, как пятно заявляло о себе в его жизни с раннего возраста: когда он пошел в школу, в девять лет, все на него глазели, а через несколько дней другие мальчики стали дразнить его Синяком, и это продолжалось до тех пор, пока один школьный поэт (теперь – Флори это знал – ставший критиком, автором вполне приличных статей для «Нации») не сочинил куплет:

Флори в джунгли ускакал,

Морду взял у индюка.

С тех пор к нему пристало прозвище Индюк. И было кое-что еще. Субботними вечерами старшеклассники устраивали «испанскую инквизицию». Излюбленной пыткой было схватить кого-нибудь жутко болезненным захватом (Особым тоголезским), известным лишь избранным иллюминатам, чтобы другой тем временем лупил несчастного каштаном на леске. Но Флори со временем вырос из «Индюка», поскольку был лжецом и хорошо играл в футбол – эти качества гарантировали успех в школе. В свой последний семестр он с приятелем напал на школьного поэта в отместку за его вирши и схватил Особым тоголезским, а капитан крикетной команды отделал его шиповкой. Это был период становления.

Из той школы Флори перешел в дешевую, третьеразрядную частную школу. Заведение было бедным, сомнительным, но подражало великим частным школам с их традициями Высокого англиканства, крикета и латыни; имелся даже школьный гимн под названием «Жизнь – это борьба», в котором Бог фигурировал в виде Великого Рефери. Недоставало только главного достоинства великих частных школ – их атмосферы подлинной культуры. Мальчики росли вопиющими невеждами. Одних розог было мало, чтобы заставить их глотать пресную кашу учебной программы, а учителя, обиженные на жизнь и свою зарплату, никак не годились в мудрых наставников. Из школы Флори вышел юным неотесанным оболтусом. Но даже тогда у него были, и он это знал, определенные наклонности; наклонности, которые, весьма вероятно, сулили ему неприятности. Конечно, он их скрывал. Мальчик, прозванный когда-то Индюком, хорошо усвоил жизненный урок, прежде чем начать карьеру.

Ему не исполнилось и двадцати, когда он прибыл в Бирму. Его родители, добрые люди, беззаветно любившие сына, нашли ему место в лесоторговой фирме. Это далось им нелегко, оплата его страховки съела все их сбережения; они писали ему письма, однако сыновняя благодарность ограничивалась беглыми отписками с интервалами в несколько месяцев. Первые полгода его бирманской жизни прошли в Рангуне, где он, как считалось, осваивал кабинетную сторону дела. Жил он в одной «норе» с четырьмя другими молодчиками, отдававшими все свои силы разврату. Да какому! Они хлестали виски, которое втайне терпеть не могли, горланили, навалясь на пианино, глупейшие, похабнейшие песенки и спускали сотни рупий на старых еврейских шлюх, страшных, как смертный грех. И это тоже был период становления.

Из Рангуна он перебрался в лагерь в джунглях, к северу от Мандалая, где добывали тиковое дерево. Жизнь в джунглях вполне его устраивала, несмотря на неудобства, одиночество и – едва ли не главное зло Бирмы – никудышную, однообразную еду. Флори тогда был еще очень молод, достаточно молод, чтобы геройская романтика кружила ему голову, и заводил друзей среди коллег. Кроме того, он охотился, рыбачил и примерно раз в год выбирался в Рангун, «к дантисту». Эх, хороши же были те рангунские вылазки! Набеги в знаменитый книжный «Смарт и Мукердам» за новыми романами из Англии, ужины в «Андерсоне», с бифштексами и маслом, проделавшими восемь тысяч миль в ящиках со льдом, грандиозные попойки! Он был слишком молод, чтобы понимать, что ждет его впереди. Не думал о веренице долгих лет одиночества, однообразия и морального разложения.

Он акклиматизировался в Бирме. Организм его привык к перепадам тропического климата. Каждый год с февраля по май солнце палило с небосвода, словно злой бог, затем налетал западный муссон, и вскоре хлесткий шквалистый ветер сменялся дождем, точнее ливнем, вымачивавшим все, что только можно: одежду, постель и даже еду. Жара не спадала, только добавлялось влажной духоты. Низины в джунглях превращались в топи, а рисовые поля – в трясину, источавшую затхлый запах. Обувь плесневела, как и книги. Полуголые бирманцы в широченных шляпах из пальмовых листьев вспахивали рисовые поля, погоняя волов по колено в воде. Затем женщины и дети высаживали зеленую рисовую рассаду, вминая каждый росток в грязь маленькими трехзубыми вилками. В июле и августе дождь лил почти беспрерывно. Затем в какую-то ночь с высоты доносился птичий клич – это невидимые бекасы летели на юг из Центральной Азии. Дождь начинал стихать и прекращался в октябре. Поля высыхали, всходил рис, бирманские ребятишки играли в классики, гоняя по земле семена бамбука, и запускали воздушных змеев на прохладном ветру. В начале короткой зимы возникало впечатление, что Верхнюю Бирму навещает призрак Англии. Повсюду расцветали полевые цветы, не сказать, чтобы английские, но очень похожие: пышная жимолость, шиповник с ароматом грушевых леденцов, даже фиалки в темных лесных уголках. Солнце держалось низко, с ночи до рассвета резко холодало, по долинам стелился белый туман, словно пар от гигантских чайников. Наступала пора стрелять уток и бекасов – их была тьма. С болот поднимались стаи диких гусей со звуком товарняка, несущегося по железному мосту. Рис колосился по грудь, желтый, словно рожь. Бирманцы выползали из домов, закутав головы, пряча руки под мышки и насупив от холода свои желтые лица. По утрам Флори шагал через хмурую туманную чащу с прогалинами росистой, почти английской травы между голых деревьев, на верхушках которых кучковались обезьяны в ожидании солнца. По вечерам, на обратном пути в лагерь, ему встречались буйволы, погоняемые мальчишками, и широкие рога плыли в промозглом тумане, точно полумесяцы. Все укутывались тремя одеялами, а неизменная цыплятина сменялась пирогами с дичью. Поужинав, англичане усаживались на бревна у большого костра, пили пиво и болтали об охоте. Красное пламя плясало, словно живое, отбрасывая круг света, по краю которого ютились слуги и кули[36], робевшие приближаться к белым, но тянувшиеся к огню, подобно собакам. Лежа в кровати было слышно, как с ветвей шелестит роса, словно крупный, тихий дождь. Хорошая жизнь, пока ты молод и тебя не тревожат мысли ни о будущем, ни о прошлом.

Флори было двадцать четыре, и он собирался в отпуск на родину, когда разразилась война. Он сумел уклониться от воинской службы, что было несложно и казалось в то время естественным. Штатские в Бирме убеждали себя для собственного спокойствия, что подлинный патриотизм состоял в том, чтобы «служить делу» (главное, делать акцент на слове «служить»); более того, те, кто оставил работу и ушел на фронт, вызывали негласную неприязнь. Но правда была в том, что Флори не пошел на войну потому, что Восток уже развратил его, и ему не хотелось менять виски, слуг и бирманских девок на скучные строевые учения и тяготы солдатской жизни. Война рокотала где-то за горизонтом, словно далекая буря. Но безопасность в этой жаркой, неряшливой стране обернулась чувством одиночества, заброшенности. Флори пристрастился к чтению и стал жить в книгах, когда жизнь утомляла его. Забавы юности приедались, он взрослел и как бы поневоле учился думать своим умом.

Двадцать седьмой день рождения он отметил в больнице, с ног до головы покрытый жуткими язвами – врачи называли их грязевыми язвами, но, скорее всего, в них было повинно виски и плохое питание. После этого кожа Флори еще два года оставалась рябой. Как-то незаметно он стал выглядеть и чувствовать себя гораздо старше. Юность осталась позади. Восемь лет в Азии, лихорадка, одиночество и периодические запои не прошли бесследно.

С тех пор его год от года все больше разъедало одиночество и горечь. А горше и неотступней всего сделалась его ненависть к атмосфере империализма, в которой он жил. По мере того как мозг его развивался – мозг развивается непроизвольно, и одна из трагедий недоучек в том, что это развитие наступает у них довольно поздно, когда они уже вовсю увязли в какой-нибудь гадости, – ему открывалась истина об английском империализме. Индийская империя – это деспотия (великодушная, вне всякого сомнения, но все же деспотия), в основе которой лежит воровство. А что касалось колониальных англичан, всего этого сахибства, Флори проникся к ним, как к ближайшим соседям, такой неприязнью, что уже не мог смотреть на них непредвзято. Ведь в конечном счете эти несчастные черти были не хуже других. Жизнь у них незавидная: невелик барыш за тридцать лет скудно оплачиваемой работы в чужой стране, после которых возвращаешься на родину с убитой печенью и скрюченной в плетеных креслах спиной, чтобы прослыть на склоне лет занудой в каком-нибудь второсортном клубе. При всем при том «институт сахибства» безобразно идеализируется. Согласно общепринятому мнению, англичане, занятые на «аванпостах Империи», во всяком случае, способны и трудолюбивы. Это заблуждение. За исключением научно-технических областей – Лесного департамента, Департамента общественных работ и т. п. – нет никакой необходимости в британских представителях в Индии. Мало кто из них вкладывает в свою работу больше сил и ума, чем почтмейстер провинциального английского городка. Основную административную работу выполняют по большей части туземные служащие; что же касается основной опоры деспотии, то это не чиновники, а армия. Благодаря армии чиновники и бизнесмены, даже тупые, как пробка (и большинство из них действительно тупые), могут вполне надежно устраивать свои дела. Добропорядочные тупицы, лелеющие и пестующие свою тупость под защитой четверти миллиона штыков.

Жизнь в таком мире удушает, опустошает. Всякое слово и всякая мысль в таком мире подлежат цензуре. В Англии трудно даже вообразить подобную атмосферу. На родине англичане свободны: они продают свои души в общественной жизни и выкупают в жизни частной, среди друзей. Но дружба едва ли возможна, когда человек все время является винтиком в машине деспотии. Свобода слова немыслима. Все прочие виды свободы доступны. Ты свободен быть пьяницей, лодырем, трусом, сплетником, развратником; не свободен только думать своей головой. Твое мнение по любому более-менее существенному вопросу диктует тебе кодекс пакка-сахиба.

В итоге твое тайное бунтарство точит тебя, словно скрытая болезнь. Вся твоя жизнь становится пропитана ложью. Год за годом ты сидишь в зачуханных клубах, словно сошедших со страниц Киплинга, справа от тебя виски, слева журнал «Мир спорта», а полковник Дуболом разглагольствует с твоего одобрения о том, что этих паршивых националистов надо варить в масле. Ты слышишь, как твоих туземных друзей называют «грязными индюками», и покорно признаешь, что они и есть грязные индюки. Ты видишь, как оболтусы, только вчера ходившие в школу, раздают пинки престарелым слугам. И в какой-то момент в тебе вскипает ненависть к соотечественникам, и ты жаждешь, чтобы туземцы подняли бунт и утопили в крови эту Империю. И дело тут вовсе не в героизме или хотя бы сострадании. Ибо, au fond[37], какое тебе дело, если Индийская империя – деспотия, если индийцев притесняют и эксплуатируют? Все, что тебя волнует, это что тебе отказано в свободе слова. Ты – порождение деспотии, пакка-сахиб, связанный по рукам и ногам, словно монах или дикарь, нерушимой системой табу.

Время шло, и год за годом Флори все меньше чувствовал себя своим в кругу сахибов, все больше рисковал нажить себе врагов, когда говорил всерьез о чем бы то ни было. Поэтому он приспособился жить внутренней жизнью, скрытно, в книгах и тайных мыслях, которых нельзя было высказать. Даже в разговорах с доктором Верасвами он в некотором смысле говорил с собой; ведь доктор, добрый человек, мало что понимал из слов Флори. Когда твоя подлинная жизнь скрыта от окружающих, это разъедает душу. Жить надо по течению жизни, не против. Уж лучше быть твердолобым пакка-сахибом, из которого ничто не выжмет слезу, кроме школьного гимна «Через сорок лет», чем жить в молчании, в одиночестве, находя отдушину в тайных, стерильных мирах.

Флори никогда не ездил домой, в Англию. Почему, он затруднялся сказать, хотя вполне понимал, в чем было дело. Поначалу ему мешали непредвиденные обстоятельства. Сперва была война, а после войны его фирма испытывала такой недостаток квалифицированных специалистов, что ему не давали отпуска еще два года. Затем он наконец двинулся в путь. Ему не терпелось увидеть Англию, хотя он и боялся встречи с ней, как боишься встречи с красивой девушкой, когда растрепан и небрит. Из дома он уехал мальчишкой, подающим надежды и привлекательным, несмотря на родимое пятно; теперь же, всего десять лет спустя, он пожелтел, осунулся, пристрастился к выпивке и в целом производил впечатление человека в годах – как внешне, так и по привычкам. И все же ему не терпелось увидеть Англию. Корабль скользил по морю на запад, словно потертая серебряная посудина, оставляя за кормой зимний пассат. Хорошая еда и морской воздух разгоняли жидкую кровь Флори. И ему подумалось – он совершенно забыл об этом в застойном бирманском воздухе, – что он еще достаточно молод, чтобы начать все сначала. Он поживет год в цивилизованном обществе, найдет какую-нибудь девушку, которая не испугается его пятна, – культурную девушку, не пакка-мемсахибу[38], – и женится на ней, после чего проживет с ней в Бирме еще лет пятнадцать. Затем они выйдут на пенсию – он к тому времени скопит, пожалуй, тысяч двенадцать-пятнадцать. Они купят сельский домик, окружат себя друзьями, книгами, детьми, животными. И никогда уже не потревожит их дух сахибства. Бирма, эта ужасная страна, едва не погубившая его, будет предана забвению.

В порту Коломбо Флори ждала телеграмма. Трое его коллег внезапно скончались от черноводной лихорадки. Фирма выражала сожаление, но просила его немедленно вернуться в Рангун. Ему предоставят отпуск при первой возможности.

Флори пересел на первое судно до Рангуна, проклиная свою невезучесть, и приехал поездом в штаб-квартиру. Он тогда жил не в Чаутаде, а в другом городе Верхней Бирмы. На платформе его ожидали все слуги. Совсем недавно он препоручил их en bloc[39] своему преемнику, а тот возьми да умри. Так чудно было снова видеть их знакомые лица! Каких-то десять дней назад он устремлялся в Англию и мысленно уже был там; теперь же он вернулся в опостылевшие ему места, с голыми черными кули, таскавшими багаж, и каким-то бирманцем, бранившим своих волов чуть дальше по дороге.

Слуги окружили его кольцом добрых смуглых лиц, протягивая подарки. Ко Сла – выделанную кожу, индийцы – всякие лакомства и цветочную гирлянду, Ба Пе, тогда еще мальчишка, протягивал ему белку в плетеной клетке. Воловьи упряжки стояли наготове, ожидая багажа. Когда Флори подошел к своему дому, с нелепой цветочной гирляндой на шее, окна его светились в холодных сумерках желтым теплым светом. У ворот старый индиец, похожий на чернослив, косил траву крошечным серпом. Жены повара и мали[40] сидели на пороге людской и растирали карри на каменной плите.

Что-то перевернулось в сердце Флори. Он пережил один из тех моментов, когда человеку открывается огромность и необратимость перемен, случившихся в его жизни. Он вдруг осознал, что в глубине души был рад, что вернулся. Эта страна, которую он ненавидел, стала ему родной, его домом. Он прожил здесь десять лет, и каждая частица его тела впитала бирманскую почву. Такие сцены, как эта – желтоватый вечерний свет, старый индиец, косящий траву, скрип деревянных колес, проносящиеся в небе цапли, – были ему привычней, чем Англия. Он пустил глубокие корни, возможно глубже, чем где бы то ни было в чужой земле.

С тех пор он больше не заикался про отпуск. Отец его умер, затем и мать, а сестры, сварливые женщины с лошадиными лицами, которые ему никогда не нравились, вышли замуж и почти перестали писать ему. Его уже ничто не связывало с Европой, не считая книг, которые он читал. И он осознал, что само по себе возвращение в Англию не излечит его от одиночества; он постиг особую природу того ада, который уготован англоиндийцам. Ох уж эти горемычные старые зануды в Бате и Челтнеме! Эти похожие на склепы пансионы с англоиндийцами на всех стадиях деградации, без конца толкующими о мятеже бирманцев в Боггливале сорокалетней давности! Бедные черти, они знают, что значит оставить свое сердце в чужой стране, которую ненавидишь. У него был – он видел это ясно – только один выход. Найти кого-то, кто разделит с ним жизнь в Бирме – по-настоящему разделит, включая его внутреннюю, тайную жизнь, и вынесет из Бирмы те же воспоминания, что и он. Кого-то, кто будет любить и ненавидеть Бирму так же, как и он. Кто позволит ему жить, ничего не скрывая, ничего не оставляя под спудом. Кто поймет его: друг, вот в ком он нуждался.

Друг. Или жена? Эта совершенно невозможная вторая половина. Кто-нибудь, к примеру, вроде миссис Лэкерстин? Какая-нибудь чертова мемсахиба, тощая и желтушная, которая капризничает из-за коктейлей, сводит счеты со слугами и за двадцать лет жизни в этой стране не выучила на туземном языке ни слова? Боже упаси, только не одна из этих.

Флори перегнулся через ворота. Луна почти скрылась за темной стеной джунглей, но собаки все еще выли. Ему на ум пришли строчки откуда-то из Гилберта[41], глупая вульгарная припевка, но к месту – что-то насчет «излияний о вашем сложном душевном состоянье». Гилберту, сукину сыну, таланта было не занимать. Так, что же, все его проблемы сводились к этому? К обычному позорному нытью, мелодраме бедной-несчастной-богатой девочки? Неужели он просто-напросто лодырь, придумывающий от безделья несуществующие беды? Призрачная миссис Уититтерли?[42] Гамлет без поэзии? Пожалуй. А если и так, облегчало ли это его положение? Нет, горечь не убывала при мысли, что ему некого винить, кроме себя, видеть, как он мечется, разлагается, мирится с бесчестьем, признавая свое бессилие, и знать при этом, что где-то в глубине его заложена возможность стать порядочным человеком.

Что ж, избавь нас бог от жалости к себе! Флори вернулся к веранде, взял винтовку, направил на бродячую собаку и, чуть морщась, спустил курок. Грохот раскатился эхом, и пуля зарылась в майдан, мимо цели. По плечу Флори стал расползаться бордовый синяк. Собака в страхе взвизгнула и бросилась наутек, но, отбежав на полсотни ярдов, продолжила брехать в прежнем ритме.

6

Утренний свет разлился по майдану и ударил, желтый, как сусальное золото, по белому фасаду бунгало. На перила веранды уселись четыре черно-лиловых вороны, рассчитывая улучить момент и стянуть бутерброд, который Ко Сла положил у кровати Флори. Флори высунулся из-за москитной сетки, прокричал, чтобы Ко Сла принес ему джину, а затем пошел в ванную и какое-то время сидел в цинковой бадье, наполненной как бы холодной водой. После джина ему стало лучше, и он побрился. Как правило, он не брился до вечера, поскольку щетина его была черной и росла быстро.

В то время, как Флори угрюмо отмокал в бадье, мистер Макгрегор, в шортах и майке, расстелил у себя в спальне бамбуковую циновку и выполнял, не жалея сил, упражнения 5, 6, 7, 8 и 9 «Гимнастики для малоподвижных» Норденфлихта. Мистер Макгрегор никогда – или почти никогда – не пропускал утренней гимнастики. Упражнение 8 (лечь на спину и поднимать ноги перпендикулярно полу, не сгибая коленей) было исключительно болезненным для человека сорока трех лет; упражнение 9 (лечь на спину, подняться в сидячее положение и коснуться пальцами рук пальцев ног) было еще хуже. Неважно, нужно поддерживать себя в форме! Когда мистер Макгрегор вытянулся, превозмогая боль, к ногам, шея его и лицо побагровели, грозя апоплексическим ударом. Его большая жирная грудь лоснилась от пота. Ну же, ну же! Любой ценой нужно поддерживать форму. Через приоткрытую дверь за ним наблюдал слуга, Мохаммед Али, держа наготове чистую одежду для хозяина. Его арабское лицо, узкое и желтое, не выражало ни сочувствия, ни любопытства. Он наблюдал эти конвульсии – самоистязание, как он смутно догадывался, во имя неведомого сурового бога – каждое утро в течение последних пяти лет.

В то же самое время Вестфилд, вышедший на службу пораньше, опирался о потертый, забрызганный чернилами стол в полицейском участке, глядя, как толстый младший инспектор допрашивает подозреваемого, которого стерегли два констебля. Подозреваемый, лет сорока, с серым, боязливым лицом, был одет в одну замызганную лонджи, подпоясанную у колен, из-под которой торчали его кривые голени, искусанные клопами.

– Кто этот малый? – сказал Вестфилд.

– Вор, сэр. Мы ловить его при себе это кольцо с двумя изумруды, очень дорогой. Без объяснений. Откуда он – бедный кули – владеть изумрудный кольцо? Он это украл.

Страж порядка со свирепым видом навис над подозреваемым, приблизил к нему лицо почти вплотную, хищно ухмыляясь, и проорал страшным голосом:

– Ты украл кольцо!

– Нет.

– Ты старый преступник!

– Нет.

– Ты был в тюрьме!

– Нет.

– Обернись! – рявкнул младший инспектор в порыве озарения. – Нагнись!

Подозреваемый повернул искаженное мукой лицо на Вестфилда, но тот отвел взгляд. Двое констеблей схватили его, развернули и нагнули; младший инспектор сорвал с него лонджи и указал на ягодицы.

– Смотрите сюда, сэр! – на ягодицах виднелись шрамы. – Его секли бамбуком. Он старый преступник. Стало быть, он украл кольцо!

– Ну, ладно, посадите его в клетку, – сказал Вестфилд хмуро.

Он отошел от стола, засунув руки в карманы. Его с души воротило возиться с этими бедолагами, рядовыми воришками. Бандиты, мятежники – другое дело, но не эти жалкие помойные крысы!

– Сколько у тебя сейчас в клетке, Маунг Ба? – сказал он.

– Три, сэр.

Камера располагалась наверху, обнесенная шестидюймовыми деревянными брусками, под охраной констебля с карабином. Внутри было очень темно, удушающе жарко, всю обстановку составляла параша – от вони дохли мухи. У брусков сидели на корточках двое заключенных, поодаль от третьего, кули-индийца, покрытого с ног до головы стригущим лишаем, точно панцирем. Перед клеткой стояла на коленях коренастая бирманка, жена констебля, протягивая жестяные миски с рисом и водянистым дхалом[43].

– Едой довольны? – сказал Вестфилд.

– Довольны, наисвятейший, – ответили заключенные хором.

Правительство оплачивало питание заключенных из расчета две с половиной анны[44] на один прием пищи, из которых жена констебля присваивала по одной.

Флори вышел из дома и побрел к воротам, тыча стеком сорняки. В такой час, куда ни глянь, глаз радовали мягкие тона – нежно-зеленая листва, розовато-бежевая земля и стволы деревьев, – словно акварельные наброски, которые растворятся в ярком свете дня. По майдану носились одна за другой стайки маленьких, коричневых голубей, и резвились изумрудно-зеленые пчелоеды, напоминая ласточек. Группа мусорщиков – каждый старался прикрыть свою ношу одеждой – направлялась к какой-нибудь кошмарной помойной яме на краю джунглей. Они походили на процессию живых мертвецов: изможденные фигурки в бурых лохмотьях, с узловатыми суставами, на полусогнутых ногах.

У ворот, рядом с голубятней, мали рыхлил землю для новой клумбы. Это был худосочный придурковатый индус, совсем еще молодой, почти всегда молчавший, поскольку никто не мог разобрать его манипурского диалекта, даже его жена, зербадийка. Кроме того, у мали был такой большущий язык, что едва умещался во рту. Увидев Флори, он поклонился ему, прикрыв лицо рукой, затем снова взялся за мамути[45] и стал рыхлить сухую землю размашистыми, неуклюжими движениями, так что мышцы содрогались на его узкой спине.

Из людской донесся резкий вопль вроде «куааа»! Это жены Ко Слы завели утреннюю перебранку. Показался Ба Пе с миской риса, и они с Флори стали бросать рис голубям, а заодно и ручному бойцовому петуху, Нерону, который при виде Фло от волнения забегал зигзагами по дорожке. Последовали новые вопли из людской и грубые мужские голоса, усмирявшие женщин. Ко Сла жестоко страдал от двоеженства. Ма Пу, первая жена, была сухопарой мегерой, исхудавшей после нескольких родов, а Ма Йи, «меньшая жена» – толстой ленивой кошкой, моложе на несколько лет. Стоило Флори уйти в штаб-квартиру, как эти двое непрестанно ссорились. Как-то раз, когда Ма Пу носилась за Ко Слой с бамбуковой палкой, он забежал за спину Флори, ища защиты, и тому досталось палкой по ноге.

По дороге шел бодрым шагом Макгрегор, помахивая толстой тростью. Одет он был в легкую рубашку цвета хаки, саржевые шорты и охотничий топи. Помимо гимнастики он каждое утро (если позволяло время) проходил спортивной походкой две мили.

– Наидобрейшего утречка! – крикнул он Флори зычным голосом, подбавив ирландского акцента.

В этот ранний час он культивировал в себе бодрящий, бравурный энтузиазм. Тем более что клеветническая статейка в «Бирманском патриоте», которую он успел прочитать, задела его, и он пытался скрыть это, повышая градус жизнелюбия.

– Добрейшего! – отозвался Флори так душевно, как смог.

«Грязный старый мудозвон! – подумал он, провожая взглядом Макгрегора. – Ишь, как зад отклячил в этих своих шортах в обтяжку. Точь-в-точь один из этих паскудных пожилых вожатых (сплошь почти гомосеки), которых видишь на журнальных фотографиях. Напялит на себя эту шутовскую одежку и сверкает пухлыми коленками с ямочками, поскольку кодекс пакка-сахиба велит ему делать гимнастику перед завтраком – мерзопакость!»

По склону поднимался бело-пурпурный бирманец. Это был клерк Флори, шедший из крохотной конторы, неподалеку от церкви. Подойдя к воротам, он торжественно поклонился и протянул замызганный конверт, запечатанный на бирманский манер, по границе клапана.

– Доброе утро, сэр.

– Доброе утро. Что это такое?

– Местное письмо, ваша честь. Пришло с утренней почтой. Думаю, анонимное письмо, сэр.

– Не было печали. Ну, ладно, я буду в конторе ближе к одиннадцати.

Флори вскрыл конверт. Письмо на стандартной писчей бумаге гласило:

МИСТЕР ДЖОН ФЛОРИ,

Сэр, – я нижеподписавшийся молю изложить и ПРЕДОСТЕРЕЧЬ вашу честь некоторыми полезными сведениями, от каковых ваша честь понесет большую выгоду, сэр. Сэр, в Чаутаде была отмечена великая дружба и близость вашей чести с доктором Верасвами, гражданским хирургом, частое посещение его, приглашение его в ваш дом, etc. Сэр, мы молим известить вас, что упомянутый доктор Верасвами НЕ ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК и ни в коем случае не достоин дружбы европейских джентльменов. Доктор в высшей степени бесчестный, неблагонадежный и коррумпированный служащий. Подкрашенную воду подает он пациентам в больнице и продает вещества ради личной выгоды, помимо многих взяток, вымогательств, etc. Двух заключенных высек он бамбуком, после чего втирал перцы в это место, если родные не шлют деньги. Помимо этого он причастен к Националистской партии и намедни предоставил материал для очень злой статьи, которая появилась в «Бирманском патриоте», нападая на мистера Макгрегора, почетного заместителя комиссара.

Он также спит насильно с больничными пациентками.

Посему мы весьма надеемся, что ваша честь ОСТЕРЕЖЕТСЯ названного доктора Верасвами и не будет водиться с лицами, которые не могут принести ничего, окромя зла, вашей чести.

И буду впредь неустанно молиться о долгом здравии и процветании вашей чести.

(Подпись) ДРУГ.

Округлый почерк, выведенный дрожащей рукой базарного писаря, вызывал впечатление школьного сочинения, написанного пьяницей. Однако базарный писарь никогда бы не употребил такое слово, как «остережется». Письмо, должно быть, писалось клерком под диктовку, и можно было не сомневаться, что заказчиком был Ю По Кьин. Тот самый «крокодил», подумал Флори.

Ему не понравился тон письма. Под внешней услужливостью угадывалась явная угроза. «Бросьте доктора или вам не поздоровится», – вот к чему оно сводилось. Хотя бояться особо не стоило; никакой англичанин никогда не станет всерьез опасаться азиата.

Флори замешкался, держа письмо в руках. С анонимным письмом можно поступить двумя способами. Можно оставить его без внимания или показать тому, кого оно касается. Элементарная порядочность требовала отдать письмо доктору Верасвами и предоставить ему самому решать, что делать.

И все же… надежней будет вообще не вмешиваться в это дело. Очень важно (пожалуй, это важнейший из всех Десяти заветов пакка-сахиба) не ввязываться в «туземные» склоки. С индийцами не должно быть ни лояльности, ни подлинной дружбы. Привязанность, даже любовь – пожалуйста. Многие англичане любят индийцев – туземных служащих, лесничих, охотников, клерков, слуг. Сипаи плачут, как дети, когда их полковник выходит в отставку. Допустима даже доверительность в определенные моменты. Но альянс, союз – никогда! Даже знать, кто прав, кто виноват в «туземной» склоке, уже предосудительно.

Если он сделает письмо достоянием гласности, это вызовет раздор и официальное разбирательство, а в результате он окажется на одной стороне с доктором против Ю По Кьина. Ю По Кьин значения не имел, но вот европейцы; если он, Флори, станет слишком очевидным союзником доктора, он может чертовски поплатиться за это. Куда лучше сделать вид, что он не получал письма. Доктор – добрый малый, но защищать его ценой изгойства в глазах пакка-сахибов – только не это! Какой прок человеку, если он спасет душу и лишится целого мира? Флори начал рвать письмо поперек. Опасность его огласки была очень малой, очень туманной. Но в Индии нельзя недооценивать туманные опасности. Престиж, это дыхание жизни, сам по себе туманность. Он тщательно разорвал письмо на мелкие кусочки и бросил их через ворота.

В этот миг раздался крик ужаса, весьма отличный от голосов жен Ко Слы. Мали опустил мамути и уставился в направлении крика, Ко Сла выбежал из людской с непокрытой головой, и Фло вскочила и залаяла. Крик повторился. Он доносился из джунглей за домом, и это был голос женщины, англичанки, перепуганной чем-то.

За домом выхода с участка не было. Флори перелез через ворота, ободрав до крови колено. Он оббежал участок вдоль забора – Фло за ним – и углубился в джунгли. На опушке, сразу за кустами, была лощина с прудом, к которому наведывались волы из Няунлебина. Флори продрался через кусты. В лощине съежилась под кустом юная англичанка, бледная, как мел, а над ней навис здоровый рогатый вол. Рядом стоял лохматый теленок, явный виновник агрессии. Другой вол, перемазанный по шею тиной из пруда, обратил к ним в недоумении свою покатую доисторическую морду.

Девушка, заметив Флори, повернула к нему искаженное ужасом лицо.

– О, скорее же! – крикнула она сердито и нетерпеливо, как кричат перепуганные люди. – Прошу вас! Помогите! Помогите!

Флори был так поражен, что не сказал ни слова. Он поспешил к девушке и, ввиду отсутствия стека, треснул вола рукой по носу. Здоровый зверь, оробев, неуклюже отвернулся и поплелся прочь, а за ним – теленок. Другой вол выбрался из тины и направился следом. Девушка бросилась к Флори и прильнула к нему, сама не своя от страха.

– Ох, спасибо, спасибо! Ох, эти кошмарные создания! Кто это? Я думала, они меня убьют. Какие ужасные твари! Кто это?

– Это просто индийские буйволы. Они приходят из ближайшей деревни.

– Буйволы?

– Не дикие буйволы – тех мы зовем бизонами. Просто домашний скот у бирманцев. Однако они вас хорошенько напугали. Сожалею.

Она все так же льнула к его руке, и он чувствовал, как она дрожит. Он опустил взгляд, но лица ее не увидел, только светлую головку, непокрытую, стриженную по-мальчишески коротко. И еще он видел ее кисть на своей руке. Кисть была длинная, тонкая, как у школьницы, а запястье в крапинках. Флори уже несколько лет не видел ничего подобного. Теперь же к нему прижималось это юное податливое тело в сиреневом хлопковом платье, и он чувствовал исходившее от него тепло; неожиданно что-то словно оттаяло в нем и согрелось.

– Все в порядке, они ушли, – сказал он. – Бояться больше нечего.

Девушка немного пришла в себя и чуть отстранилась от него, но руку не отняла.

– Я в порядке, – сказала она. – Это ничего. Я не пострадала. Они меня не тронули. Просто у них такой ужасный вид.

– Они на самом деле вполне безобидны. Рога у них так отставлены назад, что ими не заколешь. Очень тупая скотина. Только делают вид, что сейчас забодают, когда с ними телята.

Теперь девушка отошла на пару шагов, и тут же их обоих охватило легкое смущение. Флори сразу повернулся боком, чтобы скрыть пятно на левой щеке.

– Однако, – сказал он, – престранное знакомство получилось! Я даже не спросил, как вы здесь оказались. Откуда бы вы ни пришли… Если такой вопрос не слишком бестактен?

– Да я только вышла из дядиного сада. Утро казалось таким славным, я подумала прогуляться. И вдруг возникли эти ужасные создания. Как видите, я совсем не была готова.

– А дядя ваш… Ну, конечно! Вы племянница мистера Лэкерстина. Мы слышали, что вы будете. Однако идемте, выйдем на майдан. Здесь где-то тропинка. Ну и начало вашего первого утра в Чаутаде! У вас, боюсь, сложилось не лучшее впечатление о Бирме.

– Ой, ну что вы; просто это так странно. До чего плотные кусты! Такие перекрученные и необычные с виду. В них вмиг заблудишься. Это и есть джунгли?

– Кустовые джунгли. Бирма почти вся такая – суровый зеленый край, как я ее называю. Я бы на вашем месте не пошел через эту траву. Семечки набьются в чулки и исцарапают кожу.

Он дал девушке обойти себя, поскольку ему было легче, когда она не видела его лица. Она была довольно высокой и стройной, а судя по тому, как легко она двигалась, ей вряд ли было больше двадцати. Лица ее Флори пока не видел, заметил только круглые очки в черепаховой оправе, и что стрижена она совсем коротко, как и он. Никогда еще он не видел женщину с такой короткой стрижкой, разве только в журналах.

Когда они вышли на майдан, он пошел рядом с ней, и она повернулась к нему. У нее было овальное лицо, с тонкими, правильными чертами; не сказать, чтобы красавица, но здесь, в Бирме, где все англичанки тощие и желтушные, она казалась хорошенькой. Он резко отвернул от нее лицо, хотя родимое пятно и так было с другой стороны. Ему ужасно не хотелось, чтобы она увидела вблизи его потрепанное лицо. Он словно бы ощутил мешки у себя под глазами, как некое уродство. Но затем вспомнил, что побрился с утра, и ему полегчало.

– Однако, – сказал он, – вы, должно быть, слегка не в себе после такого дела. Не желаете зайти ко мне и отдохнуть пару минут перед тем, как идти домой? Да и гулять без шляпы уже не стоит в такое время.

– О, благодарю, – сказала девушка, – я бы с радостью.

Он подумал, что ей вряд ли известно об индийских правилах приличия.

– Это ваш дом?

– Да. Нужно обойти его. Я скажу слугам, чтобы принесли вам зонтик. Такое солнце опасно для вас, с вашей стрижкой.

Они пошли по тропинке через сад. Между ними сновала Фло, пытаясь привлечь к себе внимание. Она всегда облаивала незнакомых азиатов, но ей нравилось, как пахнут европейцы. Солнце палило все сильнее, от петуний вдоль тропинки веяло запахом черной смородины. На землю сел голубь и тут же вспорхнул, едва Фло метнулась к нему. Флори с девушкой, не сказав ни слова, остановились у куста и стали смотреть на цветы. Их обоих охватило беспричинное счастье.

– Вам, в самом деле, не стоит гулять на солнце без шляпы, – повторил он.

В этих словах почему-то прозвучала особенная близость. Он почему-то не мог не обращать внимания на ее короткие волосы – такими прекрасными они казались ему. Говорить о них было все равно, что касаться.

– Гляньте, у вас кровь на колене, – сказала девушка. – Вы поранились, когда спешили мне на помощь?

На чулке цвета хаки была подсохшая, лиловая струйка крови.

– Да ерунда, – сказал он.

Хотя ни он, ни она не думали так в тот момент. Они принялись наперебой тараторить о цветах. Девушка сказала, что обожает цветы. И Флори повел ее по тропинке, болтая без умолку обо всех растениях подряд.

– Смотрите, как выросли эти флоксы. Они цветут полгода в этой стране. Для них много солнца не бывает. Думаю, те, желтые, должны быть цветом почти как примулы. Я уже пятнадцать лет не видел примулы. И желтофиоли[46] тоже. Те циннии хороши, не правда ли? Словно… нарисованные, с таким чудесным сумрачным окрасом. А это африканские ноготки. Они такие простые, почти сорняки, но поневоле залюбуешься, такие они яркие и сильные. Индийцы их чрезвычайно любят; везде, где побывали индийцы, вы найдете ноготки, даже годы спустя, когда джунгли скроют любые следы человеческого пребывания. Но я бы советовал вам зайти на веранду и посмотреть орхидеи. У меня есть такие, должен показать, совсем как золотые шары – ну просто вылитое золото. И пахнут медом, почти нестерпимо. Едва ли ни единственное достоинство этой нечестивой страны – цветам здесь хорошо. Надеюсь, вам нравится садоводство? Это наше величайшее утешение в этой стране.

– О, я просто обожаю садоводство, – сказала девушка.

Они прошли на веранду. Ко Сла спешно надел инджи и лучший гаун-баун из розового шелка и вынес на подносе графин с джином, стаканы и портсигар. Поставив поднос на столик, он с легкой опаской взглянул на девушку, сложил ладони и торжественно поклонился.

– Полагаю, не стоит предлагать вам выпить в такой ранний час? – сказал Флори. – Никак не втолкую слуге, что есть на свете люди, которые могут дожить до завтрака без джина.

Себя он тоже к ним причислил, велев слуге взмахом руки унести поднос. Девушка присела в плетеное кресло, которое Ко Сла принес из дома и поставил в конце веранды. Над самым креслом висели темнолиственные орхидеи, с пышными золотыми цветами, источая теплый медвяный аромат. Флори стоял у перил, глядя на девушку вполоборота, но не забывая о родимом пятне.

– Какой идеально божественный вид у вас отсюда, – сказала она, глядя на склон холма.

– Да, не правда ли? Великолепный, в этом желтом свете, пока солнце набирает высоту. Я люблю, когда майдан такого густо-желтого цвета, и те огненные деревья, как малиновые клубки пряжи. И те холмы на горизонте, почти черные. Мой лагерь, – добавил он, – на другой стороне тех холмов.

Девушка, страдавшая дальнозоркостью, сняла очки и всмотрелась вдаль. Флори заметил, какие у нее ясные светло-голубые глаза, светлее колокольчиков. И еще он отметил гладкость кожи вокруг глаз, словно лепестки. Тут же он вспомнил собственный возраст и свое испитое лицо и чуть больше отвернулся от нее. Но сказал, поддавшись порыву:

– Однако большая удача, что вы приехали в Чаутаду! Вы представить не можете, как нам небезразлично видеть новое лицо в таких краях. После стольких-то месяцев нашего жалкого общества, не считая разовых наездов чиновников и американских путешественников, которые идут вверх по Иравади с камерами. Полагаю, вы прямиком из Англии?

– Ну, не совсем из Англии. Я жила в Париже до того, как приехать сюда. Моя мама, знаете ли, была художницей.

– Париж! Вы действительно жили в Париже? Пресвятые угодники, подумать только, из Парижа – в Чаутаду! Вы знаете, в такой дыре положительно трудно поверить, что есть такие места, как Париж.

– Вам нравится Париж? – сказала она.

– Я его даже ни разу не видел. Но, боже правый, я столько раз представлял его! Париж… это же такая мешанина всяких образов: кафе и бульвары, и студии художников, и Вийон, и Бодлер, и Мопассан – столько всего намешано. Вы не представляете, как названия этих европейских городков звучат для нас в этих краях. А вы действительно жили в Париже? Сидели в кафе с иностранными студентами-художниками, пили белое вино и говорили о Марселе Прусте?

– О, вы об этом, – сказала девушка, смеясь. – Надо думать.

– Какую разницу вы здесь почувствуете! Здесь вам ни белого вина, ни Марселя Пруста. Скорее, виски и Эдгар Уоллес[47]. Но если вам захочется книг, вы можете найти что-нибудь у меня. В клубной библиотеке сплошной хлам. Но я с моими книгами, конечно, безнадежно отстал от времени. Полагаю, вы уже прочитали все, что только есть под солнцем.

– Ну нет. Но я, конечно, просто обожаю читать, – сказала девушка. – Так здорово встретить кого-то, кому нравятся книги! То есть хорошие книги, не всякий мусор в клубных библиотеках. Надеюсь, вы меня простите, если я совсем вас заболтала. Когда я встречаю кого-то, кто слышал о такой штуке, как книги, то, боюсь, начинаю изливаться, как нагревшееся пиво из бутылки. Но вы должны простить мне этот изъян в таких краях.

– О, да я сам люблю поговорить о книгах. По-моему, читать – это так чудесно. То есть, чем была бы жизнь без чтения? Это такой… такой…

– Такой частный курорт. Да…

Они предались общению, безудержному и ненасытному: сперва о книгах, потом об охоте, к которой девушка, похоже, испытывала интерес и побуждала Флори рассказывать все дальше. Она разволновалась, когда он рассказывал, как ему пришлось застрелить слона несколько лет назад. Флори почти не замечал, а девушка и подавно, что говорил все время он один. Он не мог остановиться – так приятно было болтать обо всем подряд. А девушке нравилось слушать. Как-никак, он спас ее от буйвола, и ей не верилось, что эти чудовища могли быть безобидными; ненадолго он стал почти героем в ее глазах. Людям нередко приписывают заслуги за что-то, чего они не совершали. Флори испытывал редкую радость, когда разговор течет так легко, так естественно, что можно говорить и говорить, и все будет мало. Неожиданно легкость исчезла, они встрепенулись и притихли. Они заметили, что уже не одни.

С другого конца веранды, из-за перил, на них пялилась угольно-черная усатая физиономия. Это был старый Сэмми, «книжный» повар. Позади него стояли Ма Пу, Ма Йи, четверо старших детей Ко Слы, неизвестно чей голый ребенок и две старухи, пришедшие из деревни поглазеть на «ингалейкму». Эти старые кошелки с огромными сигарами во рту напоминали вырезанных из дерева идолов и глазели на «ингалейкму», как английские простолюдины могли бы глазеть на зулусского воина в полном облачении.

– Эти люди… – сказала девушка тревожно, глядя на них.

Сэмми, поняв, что его заметили, напустил на себя виноватый вид и стал поправлять тюрбан. Остальная публика слегка растерялась, кроме двух старых идолов.

– Вот же нахалки! – сказал Флори.

Он ощутил холодный укол разочарования. Все же не стоит этой девушке задерживаться у него на веранде. Оба вдруг вспомнили, что они совершенно не знакомы. Девушка чуть покраснела и стала надевать очки.

– Боюсь, английская девушка в диковинку этим людям, – сказал он. – Они не хотят ничего плохого. Уходите! – сказал он им сердито, махнув рукой.

И они ушли.

– Вы знаете, с вашего позволения, я думаю, мне пора идти, – сказала девушка и встала. – Меня довольно долго не было дома. Они могут подумать, куда это я ушла.

– Вам, правда, пора? Еще довольно рано. Я позабочусь, чтобы вам не пришлось идти домой с непокрытой головой.

– Мне, правда, пора, – начала снова девушка.

И осеклась, глядя на дверь. На веранду вышла Ма Хла Мэй, держа руку на бедре. Она вышла из дома и всем своим видом показывала, кто здесь хозяйка. Две девушки стояли лицом к лицу совсем рядом.

Трудно было представить больший контраст: одна бледная, как яблоневый цвет, другая темная и вульгарная, с валиком черных отливавших металлом волос, в лососево-розовой шелковой лонджи. Флори подумал, что только сейчас заметил, какое темное у Ма Хла Мэй лицо и как непривычно смотрится ее маленькое, крепкое тело, по-солдатски стройное, без единой округлости, кроме крутого изгиба бедер. Он стоял у перил и смотрел на двух девушек в нерешительности. Они тоже не сводили друг с друга глаз не меньше минуты; и трудно было сказать, кто из них был больше поражен или изумлен увиденным.

Ма Хла Мэй повернула лицо к Флори, нахмурив ниточки черных бровей.

– Кто эта женщина? – спросила она угрюмо, по-бирмански.

Он ответил ей также по-бирмански, ровным голосом, словно отдавал распоряжение служанке:

– Уходи сейчас же. Если попробуешь что-нибудь выкинуть, я потом возьму бамбук и так тебя отделаю, что костей не соберешь.

Ма Хла Мэй замялась, пожала узкими плечами и ушла. Другая же девушка, глядя ей вслед с любопытством, сказала:

– Это мужчина или женщина?

– Это женщина, – сказал он. – Жена одного из слуг, полагаю. Приходила спросить про стирку, вот и все.

– О, так вот какие из себя бирманки? Это такие странные создания! Я много их видела, пока ехала сюда на поезде, но, знаете, я думала, это мальчики. Они так похожи на деревянных кукол, правда?

Она направилась к ступенькам, очевидно, потеряв интерес к Ма Хла Мэй. Флори не стал ее задерживать, опасаясь, что Ма Хла Мэй может вернуться и устроить сцену. Хотя это было не страшно, ведь ни одна из девушек не знала ни слова на языке другой. Он позвал Ко Слу, и тот прибежал с большим зонтом из промасленного шелка на бамбуковом каркасе. Он почтительно открыл его внизу лестницы и стал держать над головой девушки. Флори проводил их до ворот. Они остановились и пожали руки, и он опять чуть отвернулся, как бы от яркого солнца, пряча родимое пятно.

– Мой приятель проводит вас домой. Вы были так добры, что зашли ко мне. Не могу вам выразить, как я рад, что познакомился с вами. С вами у нас в Чаутаде все будет совсем по-другому.

– Всего доброго, мистер… ой, как смешно! Я даже не знаю, как вас зовут.

– Флори, Джон Флори. А вас… мисс Лэкерстин, да?

– Да. Элизабет. Всего доброго, мистер Флори. И большое вам спасибо. Этот ужасный вол. Вы просто спасли мне жизнь.

– Да ну, ерунда. Надеюсь, я увижу вас в клубе вечером? Полагаю, ваши дядя с тетей придут. Значит, до вечера.

Он стоял у ворот и смотрел им вслед. Элизабет – чудесное имя, такое редкое теперь. Это только прибавляло ей привлекательности в его глазах. Ко Сла семенил за девушкой причудливой неуклюжей походкой, поднимая зонт над ее головой и стараясь держаться от нее как можно дальше. Прохладный ветерок прошелся по холму. В холодную погоду такой нет-нет да и подует в Бирме, словно из ниоткуда, наполняя европейца жгучей ностальгией по холодным морям, объятиям русалок, водопадам, ледяным пещерам. Он прошелестел в раскидистых кронах огненных деревьев и подхватил обрывки анонимного письма, которые Флори недавно выбросил за ворота.

7

Элизабет лежала на диване в гостиной Лэкерстинов, задрав ноги и положив под голову подушку, и читала «Очаровательных людей» Майкла Арлена[48]. В целом Майкл Арлен был ее любимым автором, но когда ей хотелось чего-то серьезного, она склонялась к произведениям Уильяма Дж. Локка[49].

Гостиная была прохладной, светлой комнатой с побеленными, невозможно толстыми стенами; немалое пространство скрадывали журнальные столики и медные варанасские статуэтки. Пахло ситцем и засыхающими цветами. Миссис Лэкерстин спала наверху. Слуги в людской тоже спали, положив головы на деревянные подушки, – всех сморил смертный полуденный сон. Вероятно, и мистер Лэкерстин спал у себя в маленькой деревянной конторе, дальше по дороге. Никто не шевелился, кроме Элизабет и чокры, который лежал на спине в комнате, смежной с хозяйской спальней, и покачивал ногой веревку опахала.

Элизабет только исполнилось двадцать два, и она была сиротой. Ее отец, хоть и не такой выпивоха, как его брат, Том, не отличался бережливостью. Он был торговцем чаем, и доход его сильно колебался, но врожденный оптимизм не позволял ему откладывать на черный день. Мать Элизабет была бесталанной, поверхностной, высокопарной женщиной, преисполненной жалости к себе, и избегала всех обычных жизненных обязанностей по причине своей излишней чувствительности. Немало лет она отдала таким движениям, как Суфражизм[50] и Высшая мысль[51], не раз пыталась утвердиться на литературном поприще и наконец удовлетворилась живописью. Живопись – единственное искусство, которым можно заниматься не имея ни таланта, ни прилежания. Миссис Лэкерстин приняла позу одинокого художника среди «филистеров» – в число которых записала, разумеется, и мужа – эта поза давала ей почти безграничные возможности досаждать окружающим.

На исходе войны мистер Лэкерстин, сумевший избежать военной службы, сильно разбогател, и сразу после прекращения военных действий семья переехала в новый, большой, довольно холодный дом в Хайгейте, с массой теплиц, кустарников, конюшен и теннисных кортов. Мистер Лэкерстин нанял уйму прислуги, включая (так велик был его оптимизм) дворецкого. Элизабет отправили на два семестра в очень дорогую школу-пансион. О, радость-радость, незабвенная радость тех двух семестров! Четверо девочек в школе были из «Благородных» семейств, и почти у каждой имелся собственный пони, на которых им разрешалось кататься субботними вечерами. В жизни каждого есть такой период, когда его характер получает окончательную формовку; для Элизабет это произошло в те два семестра, что она провела бок о бок с дочерьми сильных мира сего. С тех пор весь ее жизненный кодекс сводился к одному убеждению, и весьма простому. Оно состояло в том, что Добро (она обозначала его словом «прелесть») – это синоним всего дорогого, элегантного, аристократичного; а Зло («пакость») – это все дешевое, убогое, потертое, трудовое. Возможно, для этой цели – усвоить подобный кодекс – и существуют элитные женские школы. Это убеждение усиливалось в Элизабет по мере взросления, находя отклик во всех ее мыслях. Все – от чулок до души человеческой – она классифицировала как «прелесть» или «пакость». И, к сожалению, в ее жизни (процветание мистера Лэкерстина не продлилось долго) доминировала «пакость».

Неизбежная катастрофа разразилась в конце 1919 года. Элизабет забрали из школы, и ей пришлось сменить ряд дешевых, пакостных школ, прерывая обучение на семестр-другой, когда у отца совсем не было денег. Когда ей было двадцать, отец умер от гриппа. Миссис Лэкерстин осталась с доходом в 150 фунтов стерлингов в год, и это был ее пожизненный рубеж. Две женщины, по разумению миссис Лэкерстин, никак не могли прожить в Англии на три фунта в неделю. И они переехали в Париж, где жизнь была дешевле и где миссис Лэкерстин намеревалась всецело посвятить себя Искусству.

Париж! Парижская жизнь! Флори промахнулся, воображая нескончаемые беседы с бородатыми художниками под зелеными платанами. Жизнь Элизабет в Париже была совсем другой.

Ее мама сняла студию в квартале Монпарнас и тут же впала в состояние беззаботной безалаберности. С деньгами она обращалась до того бестолково, что доход не покрывал расходов, и несколько месяцев Элизабет голодала. Затем она стала преподавать английский на дому в семье одного француза, управляющего банком. Эти люди называли ее notre mees Anglaise[52]. Банкир жил в двенадцатом округе – не ближний свет от Монпарнаса – и Элизабет сняла комнату в пансионе по соседству. Это был узкий, желтушный дом в переулке, напротив мясной лавки, обычно украшенной смрадными кабаньими тушами, которые каждое утро любовно обнюхивали престарелые парижане, похожие на дряхлых сатиров. Рядом располагалось загаженное кафе с вывеской Cafe de l’Amitie. Bock Formidable[53]. Как же Элизабет презирала этот пансион! Патронша была старой пронырой в вечном трауре, дни напролет шуршавшей по лестницам, выслеживая жилиц, стиравших чулки в раковине. Жилицы, острые на язык желчные вдовушки, увивались за единственным жильцом-мужчиной (робким, лысым созданием, работавшим в универмаге La Samaritaine[54]), словно воробьи, подбиравшие крошки. За едой все они косились в тарелки друг другу, прикидывая, кому досталось больше всех. Ванная комната представляла собой темную конуру с облезлыми стенами и шатким ржавым краником, который выплевывал в ванну тепловатой воды на два дюйма и неизменно пересыхал. Управляющий банка, чьих детей учила Элизабет, был толстяком пятидесяти лет, с потрепанным лицом и лысиной, выступавшей из венчика русых волос, точно страусиное яйцо. На второй день ее работы он зашел в комнату, где она давала детям уроки, подсел к Элизабет и, не тратя время, ущипнул ее за локоть. На третий день он ущипнул ее за голень, на четвертый – под коленкой, на пятый – над коленкой. Так и повелось, что каждый вечер между ними разыгрывалось молчаливое противостояние: поминутно она отпихивала под столом его настырную руку, словно отгоняла вредного хорька.

Это было низменное, пакостное существование. Откровенно говоря, оно достигало таких степеней «пакости», о существовании которых Элизабет даже не помышляла. Но ничто не ввергало ее в такое уныние, вызывая ощущение падения на самое дно, как мамина студия. Миссис Лэкерстин относилась к тем людям, кто, едва лишившись прислуги, тут же опускается. Жизнь ее превратилась в сплошной кошмар между живописью и домашними делами, и ни там, ни там она не достигала успеха. Периодически она посещала «школу», где создавала унылые натюрморты под руководством мастера, учившего, что настоящая живопись начинается с грязных кистей; в остальное время она слонялась с неприкаянным видом по своей студии с заварными чайниками и сковородками. Окружающая обстановка не просто удручала Элизабет – ей виделся в этом оскал Сатаны. Мама жила в холодном, грязном хлеву, где по всему полу валялись книги и газеты, на ржавой газовой плите громоздились горы заросших жиром кастрюль, постель оставалась незастланной до вечера, и на каждом шагу можно было споткнуться об измазанную краской жестянку скипидара или заварной чайник с остывшим черным чаем. Стоило взять подушку со стула, и под ней могла оказаться тарелка с недоеденной яичницей. Всякий раз, переступая порог маминой студии, Элизабет восклицала:

– Ох, мама-мамочка, как так можно? Посмотри, во что превратилась комната! Это же просто кошмар!

– Комната, душечка? А что с ней? Не прибрана?

– Не прибрана! Мама, разве обязательно оставлять тарелку с овсянкой посреди постели? А эти кастрюли! Меня от них в дрожь бросает. Представь, если кто войдет!

Стоило миссис Лэкерстин услышать любой намек на то, чтобы засучить рукава, лицо ее вспыхивало нездешним светом.

– Милая, никто из моих подруг мне слова не скажет. Мы же богема, мы художницы. Ты не понимаешь, как мы без остатка поглощены нашей живописью. У тебя, видишь ли, нет художественной жилки, милая.

– Мне надо взять и вымыть эти кастрюли. Просто сил нет думать, что ты вот так живешь. Куда ты девала жестяную щетку?

– Щетку? Дай-ка подумать, я точно где-то видела ее. Ах, да! Вчера чистила ей палитру. Но это ничего, надо только хорошенько отмыть ее скипидаром.

Миссис Лэкерстин присела и продолжила мазать лист чертежной бумаги пастельным мелком, пока Элизабет трудилась.

– Какая ты молодец, милая. Такая практичная! Не представляю, от кого ты это унаследовала. Для меня искусство – это просто всё. Я чувствую, словно во мне волнуется огромное море и смывает все низменное и мелочное. Вчера в обед я ела с журнала, чтобы не тратить время на мытье посуды. Отличная идея! Нужна чистая тарелка – просто вырви страницу. И т. д. и т. п.

Элизабет ни с кем не дружила в Париже. Мамины подруги были такими же сумасбродками, а друзья – пожилыми неустроенными холостяками, едва сводившими концы с концами, занимаясь каким-нибудь жалким ремеслом вроде резьбы по дереву или раскраски фарфора. Вся прочая публика, с которой сталкивалась Элизабет, состояла из иностранцев, и никто из них не вызывал у нее симпатии; по крайней мере, никто из мужчин, с их очевидно дешевой одеждой и возмутительной фамильярностью. В то время она знала лишь один способ отвести душу: пойти в Американскую библиотеку в Елисейском дворце и разглядывать иллюстрированную периодику. Иногда по воскресеньям или свободными вечерами она просиживала там часами за большим полированным столом, предаваясь мечтам над страницами таких журналов, как «Скетч», «Старьевщик», «Графика», «Спорт и драма».

Что за красоты можно было там увидеть! «Гончие собираются на газоне Чарлтон-холла, прелестной уорикширской резиденции лорда Берроудина». «Дост. миссис Тайк-Баулби в парке со своим великолепным псом породы овчарка, Кублай-ханом, получившим этим летом второй приз на конкурсе Крафтса». «Солнечные ванны в Каннах. Слева направо: мисс Барбара Пилбрик, сэр Эдвард Тюк, леди Памела Вестроуп, капитан «Коняга» Бенакр».

Прелесть, прелесть, просто золото! Дважды Элизабет случалось узнать на страницах журналов старых школьных подруг. Какая жгучая зависть охватывала ее. Вот они, ее одноклассницы, со своими лошадьми и машинами, и мужьями-кавалеристами; а вот она, со своей ужасной работой, ужасным пансионом и ужасной матерью! Неужели у нее нет выхода? Неужели она навечно обречена влачить столь жалкое существование, без надежды снова вернуться в приличный мир?

Не стоит удивляться, что Элизабет, имея такой пример в лице матери, прониклась к искусству здоровым презрением. Более того, всякий избыток интеллекта – всякая «заумь», как она это называла – приравнивался в ее глазах к «пакости». Настоящие люди, в ее понимании, приличные люди – люди, стрелявшие куропаток, отдыхавшие в Аскоте, ходившие под парусом в Каусе – не были умниками. Они не забивали себе голову всякой галиматьей вроде написания романов и малевания картин; равно как и всякими высоколобыми идеями вроде социализма. «Высоколобость» была бранным словом в словаре Элизабет. Когда же ей случалось раз-другой познакомиться с настоящими художниками, готовыми всю жизнь перебиваться с хлеба на воду, только бы не продаться какому-нибудь банку или страховой компании, она проникалась к ним еще большим презрением, чем к дилетантам из круга маминых знакомых. Чтобы мужчина сознательно отказывался от всего хорошего и приличного, принося себя в жертву какой-то бессмыслице, без всяких перспектив, это был стыд и срам, и деградация. Элизабет ужасно боялась остаться старой девой, но она бы скорее прожила тысячу жизней в одиночестве, чем связала себя узами брака с таким человеком.

Прожив в Париже почти два года, мама Элизабет внезапно скончалась от отравления трупным ядом. Можно было только удивляться, что этого не случилось с ней раньше. Элизабет осталась менее чем с сотней фунтов годового дохода. Ее дядя с тетей, не мешкая, послали ей телеграмму из Бирмы, прося ее приехать жить к ним, и сказали ждать письма.

Письмо далось миссис Лэкерстин нелегко; довольно долго она просидела, склонив над страницей свое треугольное лицо и покусывая перо, неуловимо напоминая змею перед броском.

– Полагаю, мы должны приютить ее, во всяком случае, на год. Какая тоска! Так или иначе, если девушка не страхолюдина, она обычно находит мужа в течение года. Что мне сказать ей, Том?

– Сказать? Ну, просто скажи, что здесь она подцепит мужа, как нечего делать, не то, что дома. Ну, знаешь, что-нибудь такое.

– Дорогой мой Том! Какие невозможные вещи ты говоришь!

Миссис Лэкерстин написала:

Конечно, это очень маленькая станция, и значительную часть времени мы проводим в джунглях. Боюсь, вы будете ужасно скучать после сокровищ Парижа. Но на самом деле эти маленькие станции имеют в некоторых отношениях свои преимущества для молодой девушки. Она чувствует себя прямо-таки королевой в местном обществе. Неженатые мужчины так одиноки, что ценят общество девушки и готовы на многое. И т. д. и т. п.

Элизабет накупила летних платьев на тридцать фунтов и отправилась в плавание. Корабль пересек Средиземное море, сопровождаемый резвящимися дельфинами, и, пройдя по Суэцкому каналу, вышел в Красное море, поражавшее своей эмалевой синевой, а дальше – на зеленый простор Индийского океана, где стаи летучих рыб бросались врассыпную из-под киля корабля. По ночам вода фосфоресцировала, и казалось, что корабль – это гигантская стрела, летящая сквозь зеленый огонь. Жизнь на корабле Элизабет находила «прелестной». Прелестны были танцы по вечерам на палубе и коктейли, которыми ее наперебой угощали мужчины, прелестны были и палубные игры, хотя они довольно быстро утомляли ее, как и остальную молодежь. Ее не смущало, что со времени смерти матери прошло всего два месяца. Она никогда не питала к ней глубоких чувств, к тому же на корабле никто не знал о ее прошлом. Так прелестно было после двух бесславных лет снова дышать воздухом достатка. Большинство пассажиров не выделялись богатством, но каждый на борту вел себя как богач. Элизабет знала, что Индия – прелестная страна. У нее вполне сформировалась картина Индии из разговоров других пассажиров; она даже выучила самые нужные фразы на хинди, такие как «идар ао», «жялди», «сахиблог»[55] и др. Элизабет предвкушала располагающую атмосферу клубов, где над головой покачиваются опахала, а босоногие мальчики в белых тюрбанах чинно раскланиваются; а также майданы, по которым галопируют загорелые англичане с подрезанными усиками, играя в поло. Жить в Индии в ее представлении было почти так же хорошо, как быть богатым.

Корабль вошел по гладким зеленым водам в порт Коломбо, где бултыхались черепахи и черные змеи. Навстречу кораблю потянулись сампаны, управляемые чернокожими мужчинами с кроваво-красными губами от сока бетеля. Пока пассажиры спускались по трапу, чернокожие в сампанах тараторили и ругались между собой. Когда подошла очередь Элизабет с друзьями, к трапу пристали два сампана, и их «капитаны» принялись кричать наперебой.

– Не садись к нему, мисси! Не к нему! Плохой дурной он человек, негожий брать мисси!

– Не слушай его враки, мисси! Грязный жалкий плут! Грязный плутни он делай. Грязный туземный плутни!

– Ха-ха! Он сам не туземный! О нет! Он сам европейца, белокожий, как есть, мисси! Ха-ха!

– А ну хватит, обоим говорю, или сейчас кто-нибудь получит, – сказал муж одной из подруг Элизабет, плантатор.

Они уселись в один из сампанов и поплыли к залитой солнцем пристани. Их капитан, радуясь своей удаче, повернулся в сторону соперника и исторг струю слюны, которую, должно быть, копил все это время.

Это был восток. По воде тянулись в жарком воздухе запахи кокосового масла и сандала, корицы и куркумы. Элизабет с друзьями отправилась в Маунт-лавинию, где все искупались в теплом море, которое пенилось, как кока-кола. Вечером Элизабет вернулась на корабль и через неделю сошла в Рангуне.

Поезд на древесном угле тащился на север от Мандалая со скоростью двенадцать миль в час по обширной, засушливой равнине, ограниченной на горизонте синими округлыми холмами. Белые цапли, так похожие на английских журавлей, неподвижно стояли, и блестели багряные горы чили, выложенного на просушку. Иногда над равниной поднималась белая пагода, точно грудь лежащей великанши. Опустились ранние тропические сумерки, а поезд продолжал ползти, то и дело останавливаясь на полустанках, где из темноты доносились варварские голоса. В свете фонарей по платформе бродили – сущие демоны в глазах Элизабет – полуголые мужчины с длинными волосами, собранными на затылке. Поезд въехал в лес, и невидимые ветви стали скрестись в окна.

Около девяти вечера поезд остановился в Чаутаду, где Элизабет встречала чета Лэкерстинов, приехавшая в машине мистера Макгрегора, и их слуги, державшие фонари. Тетя приблизилась к Элизабет и несмело обняла ее за плечи своими тонкими, как лапки ящерицы, руками.

– Полагаю, ты наша племянница, Элизабет? Мы так рады тебя видеть, – сказала она и поцеловала ее.

Из-за плеча супруги показался в свете фонаря мистер Лэкерстин, который присвистнул и воскликнул:

– Ну, черт меня дери!

После чего заключил племянницу в объятия и поцеловал неожиданно сердечно для человека, который видел ее впервые в жизни. Элизабет была несколько озадачена. После ужина в гостиной, под опахалом, миссис Лэкерстин завела разговор с Элизабет. Мистер Лэкерстин тем временем прохаживался по саду, якобы наслаждаясь ароматом плюмерии, а на деле прикладываясь к бутылке, которую вынес ему один из слуг с заднего хода.

– Милая моя, до чего же ты прелестна! Не могу на тебя наглядеться, – она взяла ее за плечи. – Я правда думаю, что тебе идет стрижка под мальчика. Ты подстриглась в Париже?

– Да. Все стриглись под мальчиков. У кого голова небольшая, тем идет.

– Прелестно! А эти черепаховые очки просто писк моды! Мне говорили, что все… э-э… demi-mondaines[56] в Южной Африке пристрастились к ним. Я и думать не думала, что моя племянница окажется такой сокрушительной красавицей. Сколько тебе лет, ты сказала?

– Двадцать два.

– Двадцать два! В каком восторге будут все мужчины, когда мы с тобой покажемся завтра в клубе! Им так одиноко, бедняжкам, без новых лиц. И ты прожила в Париже целых два года? Представить не могу, что там за мужчины, если отпустили такую невесту.

– Боюсь, я мало общалась с мужчинами, тетя. Только с иностранцами. Нам приходилось жить скромно. И я работала, – добавила она, тут же устыдившись такого признания.

– Конечно, конечно, – вздохнула миссис Лэкерстин. – Кругом одно и то же. Такие прелестные девушки должны трудом зарабатывать себе на хлеб. Такая досада! Я думаю, это ужасно эгоистично, не так ли, что эти мужчины не хотят жениться, когда рядом столько бедных девушек. – Элизабет ничего не сказала на это, и миссис Лэкерстин добавила со вздохом: – Уверена, будь я молодой девушкой, я бы за любого вышла замуж, буквально за любого!

Глаза двух женщин встретились. Миссис Лэкерстин хотела сказать так много, но она намеревалась ограничиться не более чем деликатными намеками. Львиная доля их разговора состояла из намеков; тем не менее она сумела вполне ясно донести свое мнение. Она заговорила в душевной, безличной манере, словно обсуждая некую общую тему:

– Конечно, должна сказать. Бывают случаи, что, если девушка не может выйти замуж, она сама виновата. Даже здесь такое иногда бывает. Совсем недавно был такой случай: приехала девушка к брату и целый год прожила у него, и ей делали предложение самые разные люди – полицейские, лесничие, сотрудники лесоторговых фирм с весьма хорошими перспективами. И она им всем отказывала; я слышала, она хотела выйти замуж в МПС[57]. Ну, что тут скажешь? Естественно, брат не мог бесконечно ее содержать. И теперь, как я слышала, она в Англии, бедняжка, работает кем-то вроде компаньонки, фактически служанкой. И получает всего пятнадцать шиллингов в неделю! Разве не ужасно?

– Ужасно! – отозвалась Элизабет.

Больше они не касались этой темы. А следующим утром, когда Элизабет вернулась после происшествия с волами, побывав в гостях у Флори, она рассказала о своем приключении дяде с тетей. Они завтракали за столом, украшенном вазой с цветами, над головой покачивалось опахало, а за стулом миссис Лэкерстин стоял навытяжку буфетчик-мусульманин в белом костюме и тюрбане, с подносом в руке.

– И вот, что интересно, тетя! На веранду вышла бирманская девушка. Я никогда их раньше не видела, во всяком случае, не думала, что это девушки. Презабавное создание – она была почти как кукла с этим круглым желтым личиком и черными волосами, собранными на макушке. Ей на вид было лет семнадцать. Мистер Флори сказал, она его прачка.

Буфетчик окостенел всем своим длинным телом (он хорошо знал английский) и скосил на девушку круглые глаза, особенно выделявшиеся на его темном лице. Мистер Лэкерстин застыл, не донеся вилку с рыбой до рта.

– Прачка? – сказал он недоуменно. – Прачка! Однако здесь какая-то ошибка, черт возьми! В этой стране, знаешь ли, нет такой штуки, как прачка. Всей стиркой занимаются мужчины. Если хочешь мое мнение…

Но тут он смолк на полуслове, как если бы кто-то наступил ему на ногу под столом.

8

Тем вечером Флори послал Ко Слу за цирюльником. В Чаутаде был единственный цирюльник, индиец, который брил через день по-сухому индийских кули, получая за это восемь анна в месяц. Европейцы обращались к нему за неимением лучшего. Когда Флори вернулся после тенниса, цирюльник ждал его на веранде, и перед тем, как довериться ему, он прокипятил ножницы и обтер их дезинфицирующей жидкостью.

После этого он велел Ко Сле достать его лучший выходной костюм, шелковую рубашку и туфли из оленьей кожи, а также новый галстук, доставленный из Рангуна на прошлой неделе.

– Я все сделал, такин, – сказал Ко Сла, имея в виду, что он все сделает.

Войдя в спальню, Флори увидел, что Ко Сла ожидает его с хмурым видом рядом с разложенной одеждой. Не вызывало сомнений, что Ко Сла понял, зачем Флори прихорашивался (чтобы произвести впечатление на Элизабет), и он этого не одобрял.

– Чего ты ждешь? – сказал Флори.

– Помочь вам одеться, такин.

– На этот раз я оденусь сам. Можешь идти.

Он собирался побриться – второй раз за день – и не хотел, чтобы Ко Сла видел, как он возьмет в ванную бритвенные принадлежности. Последний раз он брился дважды в день несколько лет назад. Он подумал, что не иначе провидение надоумило его заказать новый галстук на прошлой неделе. Тщательно одевшись, Флори почти четверть часа причесывался, ведь волосы у него были жесткими и не желали укладываться после стрижки.

И вот, не прошло и пары минут, как он уже шел с Элизабет по базарной дороге. Он встретил ее одну в клубной «библиотеке» и в порыве мужества пригласил ее прогуляться с ним; она согласилась с готовностью, удивившей его; даже не зашла ничего сказать дяде с тетей. Он так давно жил в Бирме, что забыл английские нравы. Под фиговыми деревьями на базарной дороге было совсем темно, листва скрывала ущербную луну, но в просветах то и дело сверкали звезды, яркие, словно фонари на невидимых веревках. Периодически накатывал приторный запах плюмерии, перемежаемый холодным едким смрадом навоза или духом разложения из хижин напротив бунгало доктора Верасвами. В некотором отдалении звучали барабаны.

Услышав барабаны, Флори вспомнил, что чуть дальше, напротив дома Ю По Кьина, намечалось пуэ; сам Ю По Кьин и был устроителем, пусть и за чужой счет. Дерзкая мысль посетила Флори. Он покажет Элизабет пуэ! Ей, несомненно, понравится; никто, имеющий глаза, не сможет устоять против танца пуэ. Возможно, их ожидает скандал, когда они вернутся в клуб вдвоем после столь долгого отсутствия; ну и черт с ними! Велика важность. Элизабет не такая, как это клубное стадо. И до чего же весело будет посмотреть с ней пуэ! В этот момент оркестр исторг нечто адское: пронзительный визг труб, треск кастаньет и грозный грохот барабанов, а над всем этим вознесся яростный мужской вопль.

– Что это за какофония? – сказала Элизабет и остановилась. – Напоминает джаз-бэнд!

– Туземная музыка. У них там пуэ – это вроде бирманского театра; нечто среднее между исторической драмой и эстрадой, попробуйте вообразить такое. Думаю, вам будет интересно. Прямо за поворотом дороги.

– О, – сказала она с сомнением в голосе.

Они вышли из-за поворота на яркий свет. Вся дорога на тридцать ярдов вперед была запружена народом, пришедшим смотреть пуэ. В глубине стоял помост, над которым шипели керосинки, а прямо перед ним визжал и гремел оркестр; на сцене двое мужчин, облаченные в наряды, напомнившие Элизабет китайские пагоды, принимали грозные позы с кривыми мечами в руках. А по всей дороге простирались белые муслиновые спины женщин, розовые платки, накинутые на плечи, и черные валики волос. Кто-то спал, раскинувшись на циновках. Через толпу протискивался старый китаец с подносом арахиса, уныло повторяя нараспев:

– Мьяйпе! Мьяйпе![58]

– Остановимся, посмотрим несколько минут, – сказал Флори, – если желаете.

От резкого света и пронзительной музыки Элизабет оторопела, но больше всего ее поразило, что все эти люди сидели посреди дороги, как в партере.

– А они всегда устраивают свои представления посреди дороги? – сказала она.

– Как правило. Сколачивают грубую сцену, а утром разбирают. Они играют всю ночь.

– Но разве им позволено… перегораживать дорогу?

– Ну да. Здесь нет правил дорожного движения. Никакого движения, видите? Вот и правил нету.

Это с трудом укладывалось у нее в уме. А вся публика тем временем развернулась на своих циновках спиной к сцене и уставилась на «ингалейкму». В центре толпы возвышались полдюжины стульев, на которых сидели клерки и официальные лица. Среди них был Ю По Кьин, силившийся развернуть свою тушу и поприветствовать европейцев. Музыка стихла, и рябой Ба Тайк поспешил сквозь толпу к Флори, раскланиваясь с робким видом.

– Наисвятейший, мой хозяин, Ю По Кьин, спрашивает, не изволите ли вы с юной леди посмотреть наше пуэ несколько минут. У него для вас есть стулья.

– Они просят нас присесть на стулья, – сказал Флори Элизабет. – Не желаете? Это довольно занятное зрелище. Те двое малых скоро уберутся, и будут танцы. Вам ведь не наскучит посмотреть несколько минут?

Элизабет не знала, что сказать. Ей почему-то казалось неправильным и даже небезопасным углубляться в эту толпу туземцев, пахнувших не лучшим образом. Тем не менее она решила довериться Флори, который, вероятно, знал, что делал, и позволила ему отвести себя к стульям. Бирманцы на циновках уступали им дорогу, глазея ей вслед и тараторя; ее голени касались теплых, обернутых муслином тел, и едкий запах пота щекотал ей ноздри. К ней подался Ю По Кьин, поклонившись, насколько ему позволяла комплекция, и сказал, гнусавя:

– Будьте добры приседать, мадам! Для меня высокая честь ознакомиться с вами. Добрый вечер. Доброе утро, мистер Флори, сэр! Совершенно нежданная радость. Знай мы, что вы собирайся почтить нас своей компанией, мы бы обеспечили виски и другие европейские освежения. Ха-ха!

Он рассмеялся, и его зубы, красные от бетеля, сверкнули, словно фольга, в свете ламп. Весь его внушительный вид подействовал на Элизабет устрашающе, и она невольно отстранилась от него. Между тем ей кивал стройный юноша в лиловой лонджи, протягивая поднос с двумя бокалами желтого щербета со льдом. Ю По Кьин резко хлопнул в ладоши:

– Эй, хаун галай! – обратился он к мальчику рядом с собой.

Он сказал ему что-то по-бирмански, и мальчик протиснулся к сцене.

– Он говорит им, – сказал Флори, – выводить их лучшую танцовщицу в нашу честь. Смотрите, вон она.

В свете ламп показалась девушка, которая до этого сидела за сценой и курила сигару. Она была совсем юной, узкоплечей и безгрудой, в голубой сатиновой лонджи до самых пят. Полы ее инджи поднимались на поясе маленькими фижмами, по старинной бирманской моде, напоминая лепестки перевернутого цветка. Девушка вальяжно метнула сигару одному из музыкантов в оркестре, а затем вытянула стройную руку и покрутила ей, как бы разминая мышцы.

Оркестр вдруг пронзительно взвыл. Элизабет заметила духовые наподобие волынок и странный инструмент из бамбуковых дощечек, по которым стучали молоточком, а в самом центре был барабанщик в окружении двенадцати высоких барабанов всевозможных размеров. Он стремительно шлепал по ним основаниями ладоней. Девушка тем временем начала свой танец, а точнее, стала ритмично кивать, застывая в разных позах и выворачивая локти, словно деревянная кукла на шарнирах. При виде того, как она вращает шеей и локтями, возникало ощущение, что смотришь на балаганную марионетку, однако ее движения поражали изяществом. Руки танцовщицы с сомкнутыми пальцами извивались, словно змеи, а пальцы она отгибала настолько, что они едва не касались предплечий. Постепенно движения ее ускорялись. Она принялась скакать из стороны в сторону, приседая в причудливых реверансах и взлетая с удивительной легкостью, несмотря на длинную лонджи, сковывавшую движения. Затем она полуприсела, подавшись вперед, и стала танцевать в такой гротескной позе, вытягивая извивающиеся руки и кивая головой в такт барабанам. Музыкальный ритм нарастал с пугающей скоростью. Девушка распрямилась и закружилась, как юла, а фижмы ее инджи разлетались, точно лепестки снежинки. И тут музыка смолкла так же резко, как началась, и девушка снова согнулась в реверансе под пронзительные овации.

Элизабет смотрела на танец со смесью изумления, оцепенения и смутного ужаса. Отпив щербет, она подумала, что он похож на масло для волос. На циновках у нее в ногах спали три бирманские девочки, положив головы на одну подушку, и их овальные личики напоминали кошачьи мордочки. А Флори говорил под музыку полушепотом на ухо Элизабет, комментируя танец.

– Я знал, вам будет интересно, поэтому я и привел вас сюда. Вы читали книги, вращались в культурных кругах, вы не такая, как все мы здесь, несчастные дикари. Это достойно внимания, несмотря на всю вычурность, не правда ли? Только взгляните, как двигается эта девушка, взгляните, как она странно выгнулась вперед, словно марионетка, и как ее руки от локтей крутятся, словно кобры, готовые нанести удар. Это гротескно, даже уродливо, где-то намеренно уродливо. И в этом есть что-то зловещее. Во всех монголоидах есть нечто дьявольское. И все же, стоит хорошенько присмотреться, и увидишь, сколько в этом искусства, сколько веков культуры! Каждое движение, что совершает эта девушка, было отточено и передано через бесчисленные поколения. Стоит только хорошенько присмотреться к искусству этих восточных народов, и увидишь это – культуру, простирающуюся в глубь веков, практически в неизменном виде, до начала времен, когда мы еще ходили в шкурах. Каким-то образом, неподдающимся определению, вся жизнь и дух Бирмы выражается в том, как эта девушка выкручивает руки. Смотришь на нее и видишь рисовые поля, деревни с тиковыми рощами, пагоды, лам в желтых робах, волов, плывущих по реке ранним утром, дворец Тибо…

Музыка смолкла, и он резко замолчал. Были такие предметы (к ним относился и танец пуэ), которые побуждали его выражаться вычурно и сбивчиво; но теперь он осознал, что говорил, как герой романа, причем не самого хорошего. Он отвел взгляд. Элизабет слушала его в напряженном недоумении.

«О чем вообще говорит этот человек»? – была ее первая мысль.

Более того, она не раз уловила ненавистное слово «искусство». Ей вдруг подумалось, что она совершенно не знает Флори и что поступила неразумно, пойдя с ним одна. Она огляделась – кругом было море темных лиц и ярко горевшие лампы в сумерках – эта странная картина ввергла ее в смятение. Что она вообще здесь делает? Разве подобает ей сидеть вот так среди черных, почти касаясь их, дыша чесноком и их потом? Почему она не в клубе, с другими белыми? Зачем этот Флори привел ее сюда, в эту толпу туземцев, смотреть это гнусное дикарское зрелище?

Музыка снова ударила, и девушка продолжила танец. Ее лицо было так густо напудрено, что блестело в свете ламп меловой маской с живыми глазами. Это мертвенно-белое овальное лицо и марионеточные движения сообщали ей нечто чудовищное, демоническое. Музыка сменила темп, и девушка запела хриплым голосом. Пение было стремительным, хореическим, и задорным, и неистовым. Толпа подхватила его, и сотня голосов принялась скандировать простой мотив. А девушка, оставаясь в странной согнутой позе, развернулась и стала танцевать, выставив ягодицы на всеобщее обозрение. Шелковая лонджи блестела, как металл. Продолжая вращать руками и локтями, девушка покачивала туда-сюда пятой точкой. Затем – поразительное мастерство, которому и лонджи не помеха, – она стала крутить ягодицами по отдельности, в ритме музыки.

Публика разразилась аплодисментами. Три девочки, спавшие на циновке, проснулись и стали неистово хлопать в ладоши.

Один из клерков гнусаво прокричал по-английски:

– Браво! Браво!

Несомненно, чтобы порадовать европейцев.

Но Ю По Кьин нахмурился и презрительно махнул рукой. Он прекрасно знал вкусы европейских женщин. Впрочем, Элизабет уже встала.

– Я ухожу, – сказала она резко. – Нам уже пора вернуться.

Она отвернула лицо, но Флори заметил, что она покраснела. Он тоже встал, в растерянности.

– Однако же! Не могли бы вы остаться еще на несколько минут? Я знаю, время позднее, но… они вывели эту девушку на два часа раньше, чем собирались, в нашу честь. Всего на несколько минут?

– Я не могу, я должна была вернуться уже давным-давно. Не знаю, что мои дядя с тетей подумают.

И она, немедля, стала прокладывать путь сквозь толпу, а Флори последовал за ней, не успев даже поблагодарить участников пуэ за хлопоты. Бирманцы расступались перед ними с недовольным видом. Вот уж эти англичане, сперва все перемутят, вызвав лучшую танцовщицу, а потом уйдут, как только она начнет разогреваться! Едва Флори с Элизабет скрылись из виду, поднялся страшный гвалт – танцовщица отказывалась продолжать танец, а публика требовала продолжения. Однако мир был восстановлен, когда на сцену выскочили два клоуна и стали взрывать хлопушки и отпускать непристойные шуточки.

Флори униженно плелся за девушкой. Она шла быстро, не глядя на него, и какое-то время ничего не отвечала на его слова. Что за нелепость, ведь поначалу им было так хорошо вместе! Он не знал, как загладить вину.

– Я сожалею! Я не представлял, что вы будете против…

– Да ерунда. О чем тут сожалеть? Я только сказала, что пора возвращаться, вот и все.

– Мне следовало подумать. В этой стране перестаешь замечать подобные вещи. Чувство приличия у этих людей не такое, как у нас – в чем-то оно строже… но…

– Дело не в этом! – воскликнула она, сердясь. – Не в этом!

Он понял, что только усугубляет ситуацию, и пошел за ней молча. Он был жалок. Каким набитым дураком он оказался! И при всем при том он даже смутно не догадывался, за что она сердилась на него. Ее возмутило не поведение танцовщицы как таковое; это лишь стало последней каплей. Вся эта вылазка – сама мысль о том, чтобы добровольно тереться бок о бок с этими вонючими туземцами – возмущала ее. Она была совершенно уверена, что белым людям не пристало так себя вести. И эта несусветная сбивчивая речь, что он обрушил на нее, с этими длинными словами – он словно бы (ей больно было думать об этом) цитировал поэзию! Вот так же говорили пакостные художники, периодически встречавшиеся ей в Париже. А ведь совсем недавно она считала его настоящим мужчиной. Затем мысли ее вернулись к утреннему происшествию, когда он голыми руками прогнал буйвола, и злость ее чуть улеглась. К тому времени, как они дошли до ворот клуба, она подумала, что, пожалуй, простит его. Флори же собрался с духом и снова заговорил с ней. Они остановились на прогалине, где сквозь крону деревьев светили звезды, и он смутно различал лицо девушки.

– Однако, – сказал Флори. – Однако я очень надеюсь, вы не слишком сердитесь на это?

– Нет, конечно, что вы. Я же вам сказала.

– Мне не следовало брать вас туда. Пожалуйста, простите. Знаете, что: я, наверно, не стану говорить другим, где вы побывали. Пожалуй, будет лучше сказать, что вы просто вышли прогуляться, скажем, по саду – что-нибудь такое. Они могут посчитать это странным, чтобы белая девушка пошла смотреть пуэ. Наверно, я не стану говорить им.

– О, я, конечно, тоже! – согласилась она с теплотой в голосе, удивившей его.

Он понял, что прощен. Но за что именно, этого он еще не знал.

В клуб они вернулись по отдельности, с молчаливого согласия. Следовало признать, что экспедиция к туземцам провалилась. Зато в клубе атмосфера была праздничная. Все европейское сообщество готовилось приветствовать Элизабет, и по обе стороны двери стояли, улыбаясь и раскланиваясь, буфетчик и шестеро чокров в накрахмаленных белых костюмах. Когда европейцы закончили петь дифирамбы девушке, буфетчик преподнес ей большущую цветочную гирлянду, сплетенную слугами для «миссисахиб». Мистер Макгрегор произнес презабавную приветственную речь и представил каждого Элизабет. Максвелл, по его словам, был «наш местный древесный специалист», Вестфилд – «страж закона и порядка и… э-э… гроза местных бандитов» и т. д. и т. п. Все очень смеялись. Один вид хорошенького девичьего личика так всех обрадовал, что этой радости хватило и на речь Макгрегора, которую, сказать по правде, он готовил большую часть вечера.

Улучив подходящий момент, Эллис взял Флори и Вестфилда под руки и, плутовато улыбаясь, увлек за собой в карточную комнату. Настроение у него, против обыкновения, было приподнятым. В знак особого расположения он неслабо ущипнул Флори за руку своими тонкими жесткими пальцами.

– Ну, хлопец, все тебя обыскались. Где ты пропадал столько времени?

– Да так, просто гулял.

– Просто гулял! И с кем же?

– С мисс Лэкерстин.

– Я так и знал! Стало быть, ты и есть тот набитый дурак, который попался в ловушку, ага? Заглотил-таки наживку, не дав даже другим полюбоваться. Я-то думал (бог свидетель), ты воробей уже стреляный!

– О чем это ты?

– О чем! Гляньте-ка, делает вид, что не знает, о чем это я! Да о том, что мамаша Лэкерстин наметила тебя в любимые мужья своей племянницы, ясное дело. Смотри в оба, не то глазом моргнуть не успеешь. А, Вестфилд?

– Совершенно верно, старина. Завидный молодой холостяк. Семейный аркан и все такое. Они на него глаз положили.

– Не знаю, с чего вы это взяли. Эта девушка не пробыла здесь и дня.

– Однако ж ты успел прогуляться с ней по саду. Имей в виду, Том Лэкерстин, может, и алкаш, каких мало, но не такой уж набитый дурак, чтобы тащить на шее обузу до конца своих дней. И девица, надо думать, понимает, что к чему. Так что смотри в оба и не суй голову в петлю.

– Черт возьми, у тебя нет права говорить так о людях. Ведь эта девушка совсем еще ребенок…

– Ослик мой родной, – сказал Эллис почти с нежностью, предвкушая новую тему для сплетен, и взял Флори за лацкан пиджака, – родненький мой ослик, не смей и думать прогуливаться под луной. Думаешь, эта девица – легкая добыча? Как бы не так. Все эти англичаночки одним миром мазаны. «Возьму хоть чучело в штанах, но ничего не дам до алтаря» – такой у них девиз, у каждой до последней. Зачем, по-твоему, она сюда приехала?

– Зачем? Я не знаю. Захотелось, наверно, вот и приехала.

– Дурачина ты, простофиля! Она приехала отхватить себе мужа, ясное дело. Как будто это секрет! Если девушке уже нигде не светит, она едет в Индию, где все мужчины спят и видят белую женщину. Индийский брачный рынок, так они говорят. Мясной рынок – вот что это. Каждый год свозят их сюда кораблями, словно замороженных телочек, чтобы их залапали грязные старые холостяки вроде тебя. Холодное хранение. Сочное мясцо прямо со льда.

– Умеешь ты нести похабень.

– На убой откормленное английское мясо, – сказал Эллис с довольным видом. – Свежая партия. Отборная кондиция гарантируется.

Он принялся наглядно изображать, как ощупывает мясную тушу, потягивая носом воздух. Эллис так вошел во вкус, что оставалось только усесться поудобнее и смотреть; ничто не доставляло ему такого острого наслаждения, как образно извалять в грязи какую-нибудь женщину.

Больше в тот вечер Флори почти не видел Элизабет. Все собрались в салоне и принялись чирикать ни о чем, как бывает в таких случаях. Флори никогда не умел долго поддерживать такое общение. Что же касалось Элизабет, цивилизованная атмосфера клуба, общество белых людей и душевность иллюстрированных журналов вкупе с «восточными» картинками развеяли неприятные впечатления после знакомства с пуэ.

Когда Лэкерстины в девять вечера ушли из клуба, их провожал до дома не Флори, а мистер Макгрегор, семенивший за Элизабет с видом дружелюбного динозавра под бледными спутанными тенями огненных деревьев. Байка о старом хавилдаре, как и многие другие, нашла нового слушателя. Каждый новоприбывший в Чаутаду принимал на себя удар велеречивости мистера Макгрегора, ведь всех других он давно замучил своим занудством, и в клубе вошло в обычай перебивать его на полуслове. Но Элизабет от природы была хорошей слушательницей, и мистер Макгрегор решил, что давно не встречал такой умной девушки.

Флори слегка задержался в клубе за выпивкой с остальными. Главным предметом пошлых разговорчиков стала Элизабет, а свара из-за доктора Верасвами была задвинута в долгий ящик. И записка, которую накануне приколол к доске Эллис, больше не мозолила глаза. Мистер Макгрегор успел увидеть ее утром и изъявил настойчивое желание, чтобы ее убрали. Так что ее убрали; впрочем, не раньше, чем она достигла своей цели.

9

За следующие две недели произошло немало событий.

Противостояние между Ю По Кьином и доктором Верасвами было в полном разгаре. Весь город разделился на два лагеря, и все туземцы – от судебных служащих до базарных метельщиков – заняли одну из двух сторон, отчаянно клевеща на врага. Но у доктора сторонников оказалось намного меньше, и клеветали они не столь эффективно. Издателя «Бирманского патриота» осудили за подрывную деятельность и клевету, отказав в освобождении под залог. Его арест спровоцировал небольшой мятеж в Рангуне, который полиция подавила, убив всего двух мятежников. В тюрьме издатель объявил голодовку, но сдался через шесть часов.

В Чаутаде жизнь тоже не стояла на месте. Из тюрьмы сбежал при таинственных обстоятельствах бандит по имени Нга Шуэ О. И стали расползаться слухи о скором восстании местных туземцев. Слухи – довольно беспорядочные – указывали центром мятежа деревню Тонгуа, неподалеку от лагеря, где Максвелл кольцевал тик. Поговаривали, что возник из ниоткуда вейкса, то есть колдун, и предрекал свержение английской власти, раздавая колдовские бронежилеты. Мистер Макгрегор не слишком верил слухам, но запросил подкрепления у военной полиции. Ему обещали, что в скором времени в Чаутаду прибудет индийская пехота под командованием британского офицера. Вестфилд, разумеется, поспешил в Тонгуа, предвидя, а точнее предвкушая неприятности.

– Боже, хоть бы раз они устроили настоящий мятеж! – сказал он Эллису перед отъездом. – Но будет обычная, млять, профанация. Всегда одно и то же с этими мятежниками – не успеют поднять бучу, как уже хвосты поджали. Веришь ли, я ни разу еще ни в кого не стрелял, даже в бандита. За одиннадцать лет, не считая войны, ни разу человека не убил. Тоска берет.

– Ну, что ж, – сказал Эллис, – даже если все будет мирно, ты всегда можешь взять зачинщиков и хорошенько всыпать им палками под шумок. Это получше, чем нянчиться с ними в тюрьме, как в паршивом доме отдыха.

– Х-м, пожалуй. Только теперь ведь не положено. Все эти гуманные законы – полагаю, надо их придерживаться, раз у нас хватило дури их принять.

– Да, к черту законы. Бирманец понимает только палку. Видел их, когда им всыпят? Я видел. Вывозят из тюрьмы на воловьей упряжке, визжат, а женщины мажут им жопы банановой мазью. Вот это они понимают. Была бы моя воля, я б им по пяткам лупил, как турки.

– Что ж поделать. Будем надеяться, у них хватит духу хоть раз дать бой. Тогда вызовем военную полицию, винтовки, все дела. Засадить им свинца дюжину-другую – воздух-то почище станет.

Однако предвкушаемая возможность не оправдалась. Вестфилд с дюжиной констеблей – развеселых круглолицых горцев, которым не терпелось пустить кому-нибудь кровь – направились в Тонгву и застали там гнетущее спокойствие. Мятежом и не пахло; не считая ежегодной – регулярной, как муссоны, – попытки деревенских уклониться от уплаты подушного налога.

Жара все усиливалась. Элизабет пережила первый приступ красной потницы. Европейцы почти совсем забросили теннис; вяло сыграв один раунд, они падали в кресла и глотали пинтами тепловатый лаймовый сок – тепловатый потому, что лед доставлялся из Мандалая лишь дважды в неделю и таял в течение суток. Огненные деревья цвели пышным цветом. Бирманки, чтобы защитить детей от солнца, мазали им лица желтой мазью, отчего они становились похожи на маленьких африканских шаманов. Стаи зеленых и плодоядных голубей, жирных, как утки, объедали ягоды с больших фиговых деревьев вдоль базарной дороги.

А Флори между тем выгнал из дома Ма Хла Мэй.

Паскудное вышло дело! Имелся значимый предлог – она украла его золотой портсигар и заложила на базаре Ли Йейку, китайскому бакалейщику и тайному ростовщику – и все же это был только предлог. Флори отлично понимал, как понимала и Ма Хла Мэй, и все слуги, что он решил избавиться от нее из-за Элизабет. Из-за этой «ингалейкмы крашеной», как ее называла Ма Хла Мэй.

Поначалу Ма Хла Мэй не стала устраивать сцену. Она стояла и слушала с хмурым видом, пока он выписывал ей чек на сотню рупий – Ли Йейк или индийский четти обналичивали чеки на базаре – и говорил, что дает ей расчет. Он стыдился больше, чем она, не мог смотреть ей в лицо, и голос его сделался невнятным и виноватым. Когда приехала воловья упряжка за ее вещами, он закрылся в спальне, чтобы трусливо переждать, пока все кончится.

Он услышал, как к дому подъехала упряжка, громкие мужские голоса, а затем последовали страшные крики. Флори вышел из дома. У ворот на самом виду творилась потасовка. Ма Хла Мэй цеплялась за столб ворот, а Ко Сла пытался отцепить ее. Увидев Флори, она повернула к нему лицо, перекошенное яростью и отчаянием, и стала кричать:

– Такин! Такин! Такин! Такин! Такин!

Его укололо в самое сердце, что она продолжала называть его такином после того, как он ее выгнал.

– Что такое? – сказал он.

Оказалось, что Ма Хла Мэй не поделила с Ма Йи накладные волосы. Флори отдал их Ма Йи, а Ма Хла Мэй дала две рупии в виде компенсации. И телега с Ма Хла Мэй, хмуро сидевшей с прямой спиной рядом с двумя плетеными корзинами, покатила по дороге. На коленях у нее лежал котенок, которого Флори подарил ей всего два месяца назад.

Ко Сла, давно хотевший, чтобы Ма Хла Мэй выставили из дома, не вполне обрадовался, когда это наконец случилось. Еще меньше он обрадовался, увидев, как хозяин идет вместе с остальными в церковь – в «английскую пагоду», как он ее называл, – поскольку успел застать падре, приехавшего в Чаутаду в воскресенье. Прихожан набралось двенадцать человек, включая мистера Фрэнсиса, мистера Сэмюэла и шестерых туземных христиан, а также миссис Лэкерстин, игравшую на фисгармонии с одной педалью «Побудь со мной». Флори вот уже десять лет не заглядывал в церковь, не считая похорон. Ко Сла терялся в догадках о причине такого почтения к «английской пагоде», но он знал, что оно подразумевает респектабельность, а это качество он, как и всякий слуга холостяка, не переваривал.

– Надвигается беда, – сказал он мрачно другим слугам. – Я слежу за ним последние десять дней. Курево урезал до пятнадцати сигарет в день, перестал пить джин до завтрака, бреется сам каждый вечер – думает, я не знаю, дурак. И заказал полдюжины шелковых рубашек! Мне пришлось подгонять портного (обозвал его бахиншутом[59]), чтобы уложился в срок. Дурные знамения! Три месяца, от силы, у нас еще есть, а потом придет конец мирной жизни в этом доме!

– Он что, жениться надумал? – сказал Ба Пе.

– У меня ни малейших сомнений. Когда белый человек начинает ходить в английскую пагоду, это, считай, начало конца.

– У меня в жизни много хозяев перебывало, – сказал старый Сэмми. – Хуже всех был сахиб полковник Уимпол – он велел своим дневальным нагибать меня над столом, а сам с разбегу бил меня под зад толстенным башмаком, потому как я слишком часто подавал ему банановые оладьи. А то, бывало, как напьется, стрелял из револьвера по крыше людской, прямо над нашими головами. Но я бы лучше прослужил десять лет у сахиба полковника Уимпола, чем неделю у мемсахибы с ее придирками. Если наш хозяин женится, в тот же день уйду.

– Я не уйду, я с ним уже пятнадцать лет. Но я знаю, каково нам будет, когда придет эта женщина. Станет кричать на нас из-за пылинок на мебели и будить после полудня, чтобы чай ей подавали, и в кухню нос совать, когда ни попадя, распекать за грязные кастрюли и тараканов в мучном закроме. Я так думаю, эти женщины ночами не спят, только и выдумывают, чем извести слуг.

– Они ведут красную книжечку, – сказал Сэмми, – куда заносят базарные расходы: две анны на это, четыре – на то, чтобы ты и пайсы[60] не сберег. Они за цену луковицы больше будут придираться, чем сахиб за пять рупий.

– А то я не знаю! Она будет похуже Ма Хла Мэй. Женщины! – добавил он с тяжким вздохом.

Остальные тоже принялись вздыхать, даже Ма Пу с Ма Йи. Они не принимали слов Ко Слы на свой счет – англичанки были существами особого рода (едва ли даже людьми) и внушали такой ужас, что стоило англичанину жениться, как все слуги, невзирая на выслугу лет, обычно разбегались из дома.

10

Впрочем, оказалось, что Ко Сла поднял тревогу преждевременно. На десятый день знакомства с Элизабет Флори сблизился с ней ненамного больше, чем в первый день.

Так вышло, что эти десять дней он оставался почти единственным ее собеседником, поскольку большинство европейцев отбыли в джунгли. Флори тоже, по-хорошему, не должен был прохлаждаться в штаб-квартире, поскольку в это время года работа по вывозке леса шла полным ходом, и малограмотный дежурный евразиец справлялся из рук вон плохо. Но Флори остался – под предлогом лихорадки – и что ни день получал отчаянные письма от дежурного, сообщавшего о новых бедствиях. То заболел один из слонов, то сломался двигатель узкоколейки, по которой вывозили к реке тиковые бревна, а то пятнадцать кули бросили работу. Но Флори все медлил, не смея оставить Чаутаду, а точнее Элизабет, и неустанно пытался вернуть – без особого успеха – то легкое дружеское расположение, что установилось между ними в первый день знакомства.

Что правда, то правда: они виделись каждый день, утром и вечером. Каждый вечер они вдвоем играли в теннис – миссис Лэкерстин была слишком вялой, а мистер Лэкерстин страдал избытком желчи в это время года – после чего все вчетвером рассаживались в салоне, играли в бридж и разговаривали. Но, хотя Флори проводил часы в компании Элизабет, и часто они оставались вдвоем, ему никак не удавалось расслабиться в ее присутствии. Общались они – при условии, что общение ограничивалось банальностями, – совершенно свободно, однако были далеки друг от друга, как незнакомцы. Он держался с ней скованно, все время помня о своем пятне; дважды выбритый подбородок зудел, и все тело ныло, требуя виски и табака, ведь он теперь старался пить и курить меньше. Но за десять дней отношения их ничуть не продвинулись.

Дело в том, что у Флори никак не получалось говорить с ней так, как ему того хотелось. Говорить, просто говорить! Кажется, такой пустяк, но как же это важно! Когда ты достиг порога среднего возраста в горьком одиночестве, находясь среди людей, для которых твое искреннее мнение о чем бы то ни было – это святотатство, потребность в общении становится огромной. Но с Элизабет серьезный разговор казался невозможным. Словно бы на них было наложено заклятие, превращавшее все их общение в разговор о мелочах: граммофонные пластинки, собаки, теннисные ракетки – весь этот пустопорожний клубный вздор. Ей словно бы не хотелось говорить о чем-то другом. Стоило ему затронуть мало-мальски значимую тему, как ее интонация менялась, как бы говоря: «давайте не будем». Когда же он узнал ее книжные вкусы, то ужаснулся. Однако он напоминал себе, что она еще молода, к тому же разве не жила она в Париже, не пила белого вина и не говорила о Марселе Прусте под платанами? Пройдет время, и она, несомненно, поймет его и станет ему той спутницей, в которой он нуждался. Возможно, он просто еще не заслужил ее доверия.

Ему определенно недоставало тактичности. Как всякий человек, живущий в основном в одиночестве, он больше привык иметь дело с идеями, чем с людьми. Поэтому при всей тривиальности их разговоров он стал иногда раздражать ее – не тем, что говорил, а тем, что подразумевал. Между ними возникала натянутость, неопределенная, но грозившая перерасти в ссору. Когда вдвоем оказываются два человека, один из которых давно живет в стране, а другой только недавно приехал, первый неизбежно ведет себя как чичероне в отношении второго. Элизабет в те дни только начинала свое знакомство с Бирмой, а Флори, понятное дело, выступал ее проводником, переводчиком, комментатором. И то, что он говорил, или то, как он это говорил, вызывало в ней смутное, но глубокое неприятие. Она обратила внимание, что Флори, говоря о «туземцах», почти всегда был за них. Он вечно восхвалял бирманские обычаи и характер бирманцев; доходило до того, что он сравнивал их с англичанами не в пользу последних. Это настораживало ее. Ведь туземцы есть туземцы – интересные, вне всякого сомнения, но в конечном счете «второсортные» люди, черномазые. Флори относился к ним чересчур терпимо. И даже не понимал, чем именно настраивал ее против себя. Ему так хотелось, чтобы она полюбила Бирму, как он любил ее, чтобы она не смотрела на эту страну холодным, безразличным взглядом мемсахибы! Он совсем забыл, что большинство людей не могут чувствовать себя легко в другой стране без того, чтобы принижать коренное население.

Он слишком настойчиво старался увлечь ее Востоком. Например, пытался склонить к изучению бирманского языка, но лишь зря потратил время. (Тетя объяснила ей, что по-бирмански говорят только миссионерки, а порядочные женщины вполне обходятся кухонным урду.) Подобных мелких разногласий было не счесть. Элизабет смутно догадывалась, что взгляды Флори не соответствовали взглядам нормального англичанина. Она не могла не понять, что он просил ее полюбить бирманцев, даже восхищаться ими – восхищаться этими черномазыми, почти дикарями, один вид которых все еще вызывал у нее оторопь!

Эта тема то и дело всплывала между ними. Как-то на дороге их обошла группа бирманцев. Элизабет, не скрывая своих чувств, смотрела им вслед со смесью любопытства и неприязни и сказала Флори, как сказала бы любому:

– До чего же они страшные, разве нет?

– Страшные? А по-моему, они довольно симпатичные, эти бирманцы. У них просто великолепные тела! Взгляните на плечи того малого – словно бронзовая статуя. Только представьте, что бы вы увидели в Англии, если бы люди стали ходить полуголыми, как здесь!

– Но у них такие кошмарные головы! Их черепа как бы срезаны сзади, как у кошек. И оттого, что лбы у них так скошены назад, они выглядят такими злобными. Помню, я читала в каком-то журнале о формах человеческих голов – там сказано, что люди со скошенным лбом относятся к преступному типу.

– Да ладно вам, как-то натянуто! Примерно половина людей на планете с такими лбами.

– О, ну если считать цветных людей, то конечно!..

Или в другой раз им встретились несколько бирманок, шедших к колодцу с кувшинами на головах: стройных, коренастых молодых крестьянок, с медно-коричневой кожей и мощными кобыльими ляжками. Туземные женщины вызывали у Элизабет даже большую неприязнь, чем мужчины; ее угнетало ощущение родства с ними, с этими чернавками.

– Разве они не кошмарны? До того грубые; прямо животные какие-то. Думаете, может хоть кто-то считать их привлекательными?

– Полагаю, их мужья так считают.

– Похоже, что так. Но эта черная кожа… Не знаю, как хоть кто-то может выносить ее!

– Но, знаете, к коричневой коже привыкаешь со временем. Вообще, говорят – и я склонен согласиться, – что за несколько лет в этих краях коричневая кожа начинает казаться естественней, чем белая. Да она и вправду естественней. Возьмите мир в целом: быть белым – это экзотика.

– А вы умеете быть забавным!

Она никак не могла отделаться от ощущения, что в его словах есть нечто неподобающее, нездоровое. Особенно она это почувствовала в тот вечер, когда Флори позволил мистеру Фрэнсису и мистеру Сэмюэлу, двум жалким полукровкам, втянуть себя в разговор у ворот клуба.

Случилось так, что Элизабет пришла в клуб чуть раньше Флори и, услышав его голос у ворот, подошла к теннисной сетке встретить его. Флори стоял с двумя метисами, обступившими его, словно пара собак, просящих поиграть с ними. Говорил в основном Фрэнсис, щуплый, вертлявый человечек, смуглый, как сигарный лист, сын южноиндианки. Другой, Сэмюэл, чья мать была каренкой, отличался бледно-желтой кожей с тускло-рыжими волосами и такой же худобой. На обоих были мешковатые саржевые костюмы и широкие топи, придававшие им сходство с ядовитыми грибами.

Элизабет вышла на дорожку вовремя, чтобы уловить обрывки нескончаемой и запутанной автобиографии. Поговорить с белым человеком – по своему почину, о самом себе – было большой отрадой в жизни Фрэнсиса. Когда ему удавалось, раз в несколько месяцев, найти европейца, согласного его выслушать, из него, точно гейзер, изливалась история его жизни. Говорил он в нос, нараспев и скороговоркой:

– Об отце моем, сэр, я мало помню, но он был очень вспыльчив и много лупил большой бамбуковый палкой, сплошные шишки на обеих, по мне, полубратику и две мамы. А то еще, как придет епископ, полубратику и мне наденут лонджи и отвели к бирманским детям, блюсти инкогнито. Отец мой так и не поднялся до епископа, сэр. Четыре только обращенных за двадцать восемь лет, а к тому же без меры любил китайский рисовый спирт, очень ядреный, растрезвонили везде и не стали покупать отцову брошюру под названием «Бич алкоголя», изданную Баптистской печатней Рангуна, одна рупия, восемь аннов. Мой полубратик умри как-то жаркой погодой, всегда перхает, перхает… И т. д. и т. п.

Метисы заметили присутствие Элизабет. Оба сняли топи и раскланялись, сверкая зубами. Ни одному, ни другому, вероятно, не случалось пообщаться с англичанкой уже несколько лет. Фрэнсис превзошел себя в красноречии. Он тараторил, очевидно боясь, что его перебьют, и разговору придет конец.

– Добрый вечер вам, мадам, добрый, добрый вечер! Большая честь познакомиться с вами, мадам! Очень знойная погода в эти дни, не так? Но для апреля закономерно. Не слишком, полагаю, страдаете от красной потницы? Толченый финик, приложенный к пораженному месту, безотказен. Сам я страдаю мучительно каждую ночь. Очень общепринятая болезнь среди нас, европейцев.

Он произнес «европэйцев», как мистер Чоллоп[61] в «Мартине Чезлвите». Элизабет не удостоила его ответом. Она смотрела на метисов довольно холодно. У нее было весьма смутное представление о том, кем или чем они являлись, но такое вольное обращение к ней поразило ее бесцеремонностью.

– Спасибо, я запомню насчет финика, – сказал Флори.

– Особо от признанного китайского доктора, сэр. Также, сэр-мадам, могу я советовать вас, носить только фетровую шляпу не есть рассудительно в апреле, сэр. Туземцам все хорошо, их черепа адаманты. Но для нас солнечный удар вечно грозит. Очень смертельно солнце на европейский череп. Но так ли, что я вас удерживаю, мадам?

Это было сказано с сожалением. Элизабет хотелось как-то осадить метисов. Она не понимала, почему Флори стоял и слушал эту околесицу. Она развернулась и направилась к теннисным кортам, выразительно махнув в воздухе ракеткой, чтобы напомнить Флори о времени. Увидев это, он последовал за ней, довольно неохотно, не желая обижать несчастного Фрэнсиса, каким бы занудой тот ни был.

– Я должен идти, – сказал он. – Доброго вечера, Фрэнсис. Доброго вечера, Сэмюэл.

– Доброго вечера, сэр! Доброго вечера, мадам! Доброго, доброго, доброго вечера!

Они удалились, размахивая шляпами.

– Кто это такие? – сказала Элизабет, когда Флори нагнал ее. – До чего несуразные создания! Они были в церкви в воскресенье. Один из них выглядит почти белым. Он ведь явно не англичанин?

– Нет, они метисы – сыновья белых отцов и туземных матерей. Мы их называем по-доброму желтопузиками.

– Но что они здесь делают? Где они живут? Они где-нибудь работают?

– Пробавляются чем-нибудь на базаре. Полагаю, Фрэнсис работает клерком у индийского ростовщика, а Сэмюэл – у каких-нибудь стряпчих. Но им бы наверно пришлось голодать, если бы не доброта туземцев.

– Туземцев! Вы хотите сказать, они берут подачки от туземцев?

– Похоже, что так. Это очень просто, стоит только попросить. Бирманцы никому не дадут голодать.

Элизабет сроду не слышала ни о чем подобном. Мысль о том, чтобы люди, хотя бы частично белые, жили в нищете среди «туземцев», так ее шокировала, что она застыла посреди дорожки, забыв про теннис на несколько минут.

– Но ведь это ужасно! То есть это так скверно! Это почти так же скверно, как если бы кто-то из нас был на их месте. Неужели ничего нельзя сделать для этих двоих? Собрать сумму по подписке и отправить их куда-нибудь отсюда или что-нибудь еще?

– Боюсь, пользы будет немного. Куда бы они ни подались, их везде ждет то же самое.

– Но разве они не могут получить приличную работу?

– Сомневаюсь. Видите ли, метисы вроде них – кто вырос на базаре и не имеет образования – изначально в безвыходном положении. Европейцы их и на порог не пустят, они даже не могут занимать низовые чиновничьи должности. Им ничего не остается, кроме как принимать подачки, если только они не бросят притворяться европейцами. А такого, согласитесь, ожидать от этих бедолаг не приходится. Капля белой крови – это их единственное достояние. Бедняга Фрэнсис всякий раз, как встретится мне, начинает рассказывать о своей красной потнице. Считается, что туземцы, видите ли, не страдают красной потницей – чушь, конечно, но люди верят. И также с солнечным ударом. Они носят эти большущие топи, чтобы напомнить вам, что у них европейские черепа. Что-то вроде геральдической символики. Левая перевязь[62], можно сказать.

Это не удовлетворило Элизабет. Она чувствовала, что Флори, как обычно, питает смутную симпатию к полукровкам. Тогда как в ней они всем своим видом вызывали редкую неприязнь. Она поняла, кого они ей напоминают. Они выглядели, как даги[63]. Как все эти мексикашки с итальяшками и прочими дагами, игравшими роли mauvais[64] во стольких фильмах.

– Они выглядят ужасными вырожденцами, правда? Такие тощие, нескладные и заискивающие; и у них совсем не честные лица. Полагаю, эти метисы серьезные вырожденцы? Я слышала, что полукровки всегда наследуют худшие свойства обеих рас. Это правда?

– Я про это не знаю. Большинство метисов не очень хорошие люди, и сложно их винить за это, при таком положении вещей. Ведь у нас к ним самое пакостное отношение. Мы всегда говорим о них так, словно они вылезли из-под земли, как грибы, в готовом виде, со всеми своими пороками. Но, как ни крути, мы несем ответственность за их существование.

– Ответственность за их существование?

– Ну, у них ведь у всех есть отцы, понимаете?

– Ну… Так-то оно так… Но ведь вы не несете за это ответственность. То есть только самый низкий человек мог бы… э-э… иметь какую-то связь с туземными женщинами, разве нет?

– Ну, вполне. Но отцы этих двоих были, как я полагаю, духовными лицами.

Он подумал о Розе Макфи, юной метиске, которую он соблазнил в Мандалае в 1913 году. Вспомнил, как он украдкой ездил к ней в закрытой повозке; ее тугие кудряшки; ее старую высохшую мать, бирманку, подававшую ему чай в темной гостиной с папоротниками в горшках и плетеным диваном. А потом, когда он бросил Розу, те ужасные письма с мольбами, на ароматной почтовой бумаге, которые в конце концов он перестал открывать.

После тенниса Элизабет вернулась к теме Сэмюэла и Фрэнсиса.

– Эти два метиса – кто-нибудь здесь как-то с ними связан? Приглашает их к себе домой или что-нибудь еще?

– Боже правый, нет. Они полные изгои. Вообще-то, даже заговаривать с ними не одобряется. Большинство из нас просто здоровается с ними, а Эллис и того не делает.

– Но вы говорили с ними.

– Ну что ж, я иногда нарушаю правила. То есть пакка-сахиб, вероятно, никогда не стал бы с ними разговаривать. Но, видите ли, я пытаюсь – только иногда, когда хватает смелости, – не быть пакка-сахибом.

Он зря это сказал. Элизабет к тому времени уже твердо усвоила значение словосочетания «пакка-сахиб» и всего, олицетворяемого им. Это замечание Флори несколько прояснило расхождение в их мировоззрениях. Она окинула его едва ли не враждебным и на редкость жестким взглядом; иногда ее лицо, при всей его цветущей свежести, могло выглядеть жестким. А ее модные очки в черепаховой оправе придавали ей весьма хладнокровный вид. Очки – на удивление выразительный предмет, подчас даже более выразительный, чем глаза.

Флори до сих пор не научился понимать ее и не заслужил настоящего доверия. Но внешне, во всяком случае, между ними все было не так уж плохо. Иногда он раздражал ее, но то хорошее впечатление, что он произвел на нее в первое утро, еще не стерлось. Странное дело, но она почти не замечала его родимого пятна. И была рада послушать его рассуждения на определенные темы. К примеру, об охоте – она, похоже, испытывала к ней интерес, что нечасто бывает у девушек. Также ей нравилось слушать о лошадях, но Флори знал о них не очень много. Он пообещал как-нибудь взять ее с собой пострелять дичь, когда будет время хорошенько подготовиться. Им обоим не терпелось выбраться вдвоем в джунгли, хотя их ожидания на этот счет не вполне совпадали.

11

Флори с Элизабет шли по базарной дороге. Было утро, но воздух до того раскалился, что казалось, тебя омывает горячее море. Навстречу им тянулись с базара бирманцы, шаркая сандалиями, и семенили, тараторя, девочки, по четыре-пять в ряд, с лоснящимися воронено-черными волосами. С краю дороги, на подходе к тюрьме, валялись обломки каменной пагоды, разрушенной мощными корнями фигового дерева. Из травы смотрели сердитые физиономии демонов, вырезанных в камне. Неподалеку другое фиговое дерево обвилось вокруг пальмы, вырывая ее из земли и клоня назад, словно в схватке, длившейся не одно десятилетие.

Вскоре Флори с Элизабет подошли к тюрьме, массивному квадратному строению с блестящими бетонными стенами, двадцать футов в высоту и двести ярдов в длину по каждой стороне. Вдоль парапета важно прохаживался павлин, живший при тюрьме. Показались шестеро заключенных, понуро кативших тяжелые тачки с землей, под охраной индийских тюремщиков. Это были матерые, крепкие зэки, одетые в грубую белую форму и конусные шапочки на бритых головах. Лица у них были серые, необычайно плоские и зашуганные. При каждом шаге позвякивали колодки на ногах. Мимо прошла женщина, держа на голове корзину с рыбой. Над корзиной кружили две вороны, норовя что-нибудь стащить, и женщина вяло помахивала одной рукой, отгоняя их.

Впереди слышался многоголосый гомон.

– Базар прямо за углом, – сказал Флори. – Думаю, это базарное утро. Забавное зрелище.

Он попросил Элизабет составить ему компанию, заверив ее, что ей будет интересно. Они обогнули угол. Базар, обнесенный забором, напоминал большой загон для скота, с низкими стойлами по периметру, крытыми почти сплошь пальмовыми ветвями. Загон был полон людей, шумевших и толкавшихся; в глазах рябило от их разноцветной одежды, напоминавшей огромный живой ковер. За базаром несла воды бурная грязная река. По течению с приличной скоростью проносились коряги и прочий мусор, сбивавшийся в кучи. Вдоль берега покачивались на волнах пришвартованные сампаны с острыми носами, на которых были нарисованы глаза.

Флори с Элизабет остановились, глядя на все это. Мимо проходили женщины, удерживая на головах корзины с овощами, и детвора, глазевшая на европейцев. Старый китаец в джинсовом комбинезоне, вылинявшем до небесно-голубого, бережно нес кровавый шмат свиных потрохов.

– Давайте пройдемся по рядам, хорошо? – сказал Флори.

– Это нормально – ходить в толпе? Все такое ужасно грязное.

– О, все нормально, нам дадут пройти. Вам будет интересно.

Элизабет неохотно пошла за ним. Ну, почему он все время водил ее по таким местам? Почему он вечно таскался с ней к «туземцам», пытаясь пробудить в ней интерес к ним, к их грязным, мерзким обычаям? Во всем этом было что-то предосудительное. Тем не менее она пошла за ним, не в силах внятно выразить свое недовольство. На них накатила волна душного воздуха, пропитанного чесноком, вяленой рыбой, потом, пылью, анисом, гвоздикой и куркумой. Толпа обтекала их, кишмя кишели коренастые крестьяне с бурыми лицами, сухощавые старики с седыми узлами волос на затылке, молодые матери с голыми малышами на бедре. Фло путалась под ногами, вызывая недовольные возгласы. Низкорослые крестьяне, увлеченно торговавшиеся с продавцами, не замечали Элизабет и задевали ее крепкими плечами.

– Смотрите! – сказал Флори.

Он указывал куда-то стеком и что-то объяснял, но его заглушала перебранка двух женщин, махавших друг на дружку кулаками над корзиной с ананасами. Элизабет мутило от вони и шума, но Флори этого не замечал и все дальше углублялся с ней в толпу, указывая то туда, то сюда. Все товары имели непривычный вид, сомнительный и дешевый. Там висели на лесках большие помело, словно зеленые луны, красные бананы, корзины с лиловыми креветками размером с раков, гроздья вяленой рыбы, багряные чили, копченая утятина, похожая на окорок, зеленые кокосы, личинки жуков-носорогов, куски сахарного тростника, ножи, лакированные сандалии, шелковые лонджи в ромбик, афродизиаки в виде больших гранул, похожих на мыло, глазурованные глиняные кувшины четырех футов высотой, китайские лакомства из засахаренного чеснока, зеленые и белые сигары, лиловые баклажаны, ожерелья из косточек хурмы, пищащие в плетеных клетках цыплята, медные будды, листья бетеля в форме сердца, бутылки с лечебной солью, накладные волосы, котелки из красной глины, стальные воловьи подковы, марионетки из папье-маше, полоски кожи аллигатора с магическими свойствами. У Элизабет все плыло перед глазами. В дальнем конце базара солнце сверкало на кроваво-красном зонте ламы, похожем на ухо великана. За прилавком четверо дравидских женщин толкли куркуму тяжелыми головешками в большой деревянной ступке, над которой клубилось пахучее желтое облако, щекоча Элизабет ноздри. Она чихнула, почувствовала, что больше этого не выдержит и тронула Флори за руку.

– Эта толпа… эта жара просто ужасна. Как думаете, мы могли бы найти укрытие в тени?

Он обернулся. Откровенно говоря, он был так занят разглагольствованиями – напрасными по большей части, учитывая гомон, – что не замечал, как она переносит жару и вонь.

– О, сожалею, однако. Давайте уйдем отсюда. Я вот что предлагаю: мы заглянем по пути в лавку старика Ли Йейка – это китайский бакалейщик – и он даст нам чего-нибудь выпить. Здесь довольно душно.

– Все эти специи – они как бы дыхание перехватывают. И что это за ужасный запах, как от рыбы?

– О, это просто соус, который делают из креветок. Они закапывают их на несколько недель, а потом выкапывают.

– Это же совершенно чудовищно!

– Довольно питательно, полагаю. Ну-ка, фу!

Последнее было сказано Фло, которая лезла носом в корзину с мелкой колючей рыбешкой, похожей на пескаря.

Лавка Ли Йейка стояла в дальнем конце базара. Чего Элизабет действительно хотелось, так это направиться прямиком в клуб, но витрина лавки Ли Йейка – стопки рубашек из ланкаширского шелка и неправдоподобно дешевые немецкие часы – произвела на нее положительное впечатление после дикарских картин базара. Они уже собирались подняться по ступенькам, как из толпы возник и приблизился к ним щуплый юнец лет двадцати с набриолиненными волосами, разделенными на пробор «по-ингалезски», вульгарно выряженный в лонджи, голубой крикетный блейзер и ярко-желтые туфли. Он приветствовал Флори неловким кивком, как бы сдерживаясь, чтобы не раскланяться по-восточному.

– Что такое? – сказал Флори.

– Письмо, сэр, – сказал юнец и протянул замызганный конверт.

– Вы меня извините? – сказал Флори Элизабет, открывая конверт.

Письмо было от Ма Хла Мэй – точнее, написал его кто-то другой, а она поставила крестик внизу – с требованием пятидесяти рупий, в выражениях, предполагавших угрозу. Флори отвел юнца в сторону.

– По-английски понимаешь? Передай Ма Хла Мэй, я пойду ей навстречу. И скажи, если вздумает шантажировать меня, не получит ни пайсы. Все понял?

– Да, сэр.

– А теперь ступай. Не следи за мной, не то будет худо.

– Да, сэр.

– Клерк хочет работу, – объяснил Флори Элизабет, поднимаясь по ступенькам. – Донимают в любое время.

Он подумал, что письмо довольно странное – он не ожидал, что Ма Хла Мэй так скоро станет шантажировать его, однако ему сейчас было не до того.

Они вошли в лавку, казавшуюся темной после открытого пространства. Ли Йейк, сидевший и куривший среди своих корзин с товарами – конторки не было – увидел, кто пришел, и поспешно заковылял к ним. Он дружил с Флори. Это был колченогий старик в синей одежде, и его желтое скуластое лицо без подбородка походило на добрый череп с косичкой. Он приветствовал Флори, прогнусавил что-то бирманцам и тут же заковылял в глубь лавки, сказать, чтобы подали чай. Чувствовался сладковатый запах опиума. На стенах висели длинные полоски красной бумаги с иероглифами, у стены стоял алтарчик с портретом двух дородных китайцев безмятежного вида в расшитых одеяниях, и перед ним курились благовония. На циновке сидели две китаянки – старуха и девушка – и скручивали сигары из кукурузной соломы и табака, похожего на измельченный конский волос. Китаянки были в черных шелковых брюках, из-под которых выглядывали деревянные туфли кукольного вида, с красными каблуками, натянутые на ступни с выпуклым, опухшим подъемом. По полу медленно ползал голый карапуз, напоминая большую желтую жабу.

– Только посмотри на ступни тех женщин! – прошептала Элизабет, едва Ли Йейк повернулся к ним спиной. – Это же просто кошмар! Как их такими делают? Это ведь точно не от природы?

– Нет, их специально так деформируют. В Китае, полагаю, это уходит в прошлое, но здесь народ отсталый. Другой анахронизм – косичка старика Ли Йейка. По китайским понятиям такие крохотные ступни прекрасны.

– Прекрасны! Они так ужасны, что я с трудом могу смотреть на них. Эти люди должны быть абсолютными дикарями!

– О, нет! Они очень цивилизованны; больше, чем мы, на мой взгляд. Прекрасное у каждого свое. В этой стране есть народ, плауны, который восхищается длинными шеями у женщин. Девушки носят широкие медные кольца на шее, и добавляют по одному, пока шеи не вытянутся, как у жирафов. Это не чудней, чем турнюры и кринолины.

Тут вернулся Ли Йейк с двумя толстыми круглолицыми девушками-бирманками, очевидно сестрами, которые несли, хихикая, два стула и синий китайский чайник, вмещавший полгаллона[65]. Девушки были наложницами Ли Йейка. Старик достал жестянку с конфетами и открыл крышку, улыбаясь по-отцовски тремя длинными зубами, потемневшими от табака. Элизабет присела с чувством крайней неловкости. Она была совершенно уверена, что ходить в гости к таким людям предосудительно. Одна из бирманок сразу встала за стульями и принялась обмахивать Флори и Элизабет, а другая присела перед ними на колени и разлила по чашкам чай. Элизабет чувствовала себя донельзя глупо, ощущая, как девушка обмахивает ей шею, и глядя на улыбавшегося китайца. Флори, похоже, так и норовил поставить ее в неловкое положение. Она взяла конфету из жестянки, которую ей протянул Ли Йейк, но не смогла выдавить из себя «спасибо».

– Это нормально? – шепнула она Флори.

– Нормально?

– Я в смысле, можно ли нам садиться в доме у этих людей? Это, случаем, не… ну, не уронит нашего достоинства?

– С китайцами это нормально. Их уважают в этой стране. И у них очень демократичные взгляды. Самое лучшее стараться относиться к ним, как к равным.

– Этот чай на вид редкостная пакость. Он же зеленый. Можно было ожидать, что у них хватит ума добавить молока, или как по-вашему?

– Он вовсе не плох. Это такой особый чай – старина Ли Йейк привозит его из Китая. Он, надо полагать, с апельсиновыми цветами.

– Уф! На вкус ну просто земля, – сказала Элизабет, пригубив из чашки.

Ли Йейк стоял, держа двухфутовую курительную трубку с металлической чашей, размером с желудь, и смотрел на европейцев, пытаясь понять, понравился ли им чай. Девушка у них за спиной что-то сказала по-бирмански и захихикала вместе со второй. Та, что сидела на полу, подняла глаза и с простодушным восхищением взглянула на Элизабет. Затем повернулась к Флори и спросила его, носит ли английская леди «коросет», имея в виду корсет.

– Ч-ч! – сказал Ли Йейк в возмущении и ткнул девушку ногой, призывая к молчанию.

– Мне едва ли стоит спрашивать ее, – сказал Флори.

– О, такин, пожалуйста, спросите ее! Нам так хочется знать!

Они с Ли Йейком стали спорить, и девушка за стульями перестала обмахивать европейцев и тоже ввязалась в спор. Обе девушки, похоже, всю жизнь мечтали увидеть настоящий коросет. Они слышали столько историй о них: их делают из стали, чтобы талия была совершенно прямой, и они так туго сжимают тело, что у женщины напрочь исчезает грудь, ни следа не остается! Девушки для наглядности прижимали руки к своим пышным телесам. Не будет ли Флори так любезен, чтобы спросить английскую леди? Позади лавки есть комната, где она могла бы раздеться перед ними. Они так надеются увидеть коросет.

Разговор неожиданно оборвался. Элизабет сидела, как на гвоздях, держа крошечную чашку чая, не в силах заставить себя сделать второй глоток, и натянуто улыбалась. Азиаты смутились; они поняли, что англичанка, которая не могла участвовать в разговоре, испытывала неловкость. Ее элегантность и иноземная красота, которые совсем недавно казались им чарующими, стали наводить на них оторопь. Даже Флори почувствовал это. Настал один из тех жутких моментов, что случаются в общении с азиатами, когда все избегают смотреть в глаза друг другу, тщетно пытаясь придумать, что бы такое сказать. Но тут голый карапуз, занятый до этого корзинами в глубине лавки, подполз к тому месту, где сидели европейцы. Внимательно изучив их туфли и чулки, он поднял взгляд и, увидев их белые лица, пришел в ужас. Он отчаянно взвыл и стал поливать пол.

Старая китаянка взглянула на него, цокнула языком и продолжила скручивать сигареты. Больше никто не проявил ни малейшего участия. По полу разливалась лужа. Элизабет, сама не своя, поспешно поставила чашку, пролив чай, и схватила Флори за руку.

– Этот ребенок! Посмотрите, что он делает! В самом деле, неужели никто… это просто кошмар!

Сперва все ошарашенно застыли, а затем догадались, в чем дело. Началась возня и выражение недовольства. Поведение ребенка, до тех пор нимало их не смущавшее – настолько это было в порядке вещей, – вдруг вызвало бурю негодования. Все принялись ругать его.

Последовали восклицания:

– Что за негодный ребенок! Что за гадкий ребенок!

Старая китаянка взяла ребенка, продолжавшего голосить, вынесла к двери и подняла над порогом, словно выжимая губку. В тот же миг Флори с Элизабет выскочили из лавки, и он последовал за ней к дороге, под смятенными взглядами Ли Йейка и остальных.

– Если это, по-вашему, цивилизованные люди!.. – воскликнула она.

– Я сожалею, – сказал он робко. – Я совсем не ожидал…

– Это совершенно гадкие люди!

Она ужасно рассердилась. По лицу у нее разлился легчайший оттенок алого, словно маковый бутон, раскрывшийся на день раньше срока. Это был предел яркости для ее кожи. Флори прошел за ней вдоль базара по главной дороге, и только через полсотни ярдов осмелился заговорить.

– Я так сожалею, что это случилось! Ли Йейк такой порядочный старикан. Ему будет ужасно неловко при мысли, что он вас обидел. В самом деле, лучше было бы задержаться на пару минут. Просто поблагодарить его за чай.

– Поблагодарить! После такого!

– Но честно, на это не стоило обращать внимания. Не в этой стране. Все мировосприятие этих людей так отлично от нашего. К этому нужно привыкнуть. Представьте, к примеру, что вы вернулись в Средневековье…

– Думаю, я бы предпочла не обсуждать это больше.

Это был первый раз, когда они по-настоящему поссорились. Он был так подавлен, что даже не мог спросить себя, как так вышло, что он обидел ее. Он не сознавал, что это его постоянное стремление увлечь ее Востоком она воспринимала как нечто извращенное, недостойное джентльмена, как намеренное погружение во всякое убожество и «пакость». Ему и сейчас было невдомек, какими глазами она видела «туземцев». Он только знал, что при каждой попытке поделиться с ней своими чувствами и мыслями о чем-то прекрасном она шарахалась от него, точно испуганная лошадь.

Обратно они шли той же дорогой. Флори держался чуть позади и слева от Элизабет. Он смотрел на край ее щеки и золотистые волоски на шее, под фетровой шляпой. Как же он любил ее, как любил! Словно бы только сейчас, когда он плелся за ней с презренным видом, пряча свое безобразное лицо, ему впервые открылась глубина его чувства к ней. Несколько раз он порывался заговорить и обрывал себя. Голос подводил его, и он не знал, что сказать, чтобы как-то не обидеть ее. Наконец он промямлил, попытавшись сделать вид, что ничего такого не случилось:

– Правда, жара просто пакостная?

При температуре в 90 градусов[66] это замечание не поражало оригинальностью. Но, к его удивлению, Элизабет с готовностью откликнулась. Она повернулась к нему, сияя улыбкой.

– Да просто пекло!

Так они и помирились. Это пустое, банальное замечание, принесшее с собой привычную атмосферу клубного досуга, словно по волшебству вернуло ей хорошее настроение. Их нагнала отставшая было Фло, шумно дыша и роняя слюну с языка; и тут же они, как обычно, заговорили о собаках. Они проговорили о собаках, почти не смолкая, всю дорогу. Собаки были нескончаемой темой.

«Собаки, собаки! – думал Флори, пока они поднимались по горячему склону, а восходящее солнце жгло им плечи огнем сквозь тонкую ткань. – Неужели мы не будем говорить ни о чем другом? Не считая, конечно, граммофонных пластинок и теннисных ракеток. Однако же, придерживаясь этих пустых тем, как хорошо мы ладим»!

Они прошли мимо сверкавшей на солнце белой стены кладбища и остановились у ворот Лэкерстинов. По краям росли старые огненные деревья и кусты шток-роз выше человеческого роста, с круглыми красными цветами, точно краснощекие девицы. В тени Флори снял шляпу и стал обмахиваться.

– Что ж, мы вернулись раньше, чем настанет самая жара. Боюсь, наш поход на базар оказался не вполне удачным.

– О, вовсе нет! Мне понравилось, правда.

– Нет… Я не знаю; всегда как будто что-то идет не так… О, кстати! Вы не забыли, что послезавтра мы собираемся пострелять? Надеюсь, вам будет удобно?

– Да, и дядя хочет одолжить мне ружье. Вот будет здорово! Вам придется всему меня учить. Мне так не терпится начать.

– Как и мне. Для охоты сейчас паршивый сезон, но мы сделаем все, что в наших силах. Значит, до свидания.

– До свидания, мистер Флори.

Она по-прежнему звала его мистер Флори, тогда как он ее звал Элизабет. Они пошли каждый в свою сторону, и каждый думал об охоте, чувствуя, что она должна каким-то образом наладить их отношения.

12

Ю По Кьин медленно мерил шагами гостиную в душном, дремотном полумраке, создаваемом бисерной шторой, и бахвалился. Периодически он запускал руку под майку и чесал потную жирную грудь, не меньше женской. На циновке сидела Ма Кин и курила тонкие белые сигары. Через открытую дверь спальни виднелся угол огромной квадратной кровати Ю По Кьина, напоминавшей катафалк, с резными тиковыми столбиками; не счесть, скольких он изнасиловал на этой кровати.

Ма Кин теперь впервые слушала о «другом деле», связанном с атакой Ю По Кьина на доктора Верасвами. Как бы Ю По Кьин не насмехался над умом жены, он обычно рано или поздно доверял ей свои секреты. Она одна из его ближайшего окружения не боялась его, и потому он испытывал удовольствие, хвалясь перед ней своей изобретательностью.

– Ну, Кин Кин, – сказал он, – видишь, как все пошло по плану! Уже восемнадцать анонимок, одна другой лучше. Я бы прочитал кое-что тебе, если бы думал, что ты в состоянии их оценить.

– А если европейцы не поведутся на твои анонимки? Что тогда?

– Не поведутся? Аха, как же! Думаю, я знаю кое-что о европейском складе ума. Позволь сказать тебе, Кин Кин, если я в чем и знаю толк, так это в анонимках.

Это была правда. Письма Ю По Кьина уже возымели эффект и главным образом повлияли на свою главную цель, мистера Макгрегора.

Всего двумя днями ранее мистер Макгрегор весь вечер ломал голову над тем, повинен или не повинен доктор Верасвами в антиправительственных замыслах. Речь, конечно, не шла о каком-либо противоправном действии – дело было в другом. Требовалось решить, может ли доктор в принципе придерживаться подстрекательских взглядов? В Индии человека судят не по поступкам, а по положению. Малейшее подозрение благонадежности могло погубить чиновника-азиата. Но мистер Макгрегор был на редкость справедливым человеком, чтобы осудить, походя, даже азиата. Он до полуночи просидел над ворохом конфиденциальных бумаг, включавшем и пять недавно полученных анонимных писем, помимо двух других, которые передал ему Вестфилд, сколотых вместе колючкой кактуса.

И письмами дело не ограничивалось. На доктора клеветали со всех сторон. Ю По Кьин прекрасно понимал, что просто назвать доктора мятежником мало – требовалось всячески подорвать его репутацию. Доктору вменялось не только подстрекательство, но и вымогательства, изнасилования, пытки, проведение незаконных операций, операций в совершенно пьяном виде, убийства посредством ядов и колдовства, а кроме того поедание говядины, продажа убийцам свидетельств о смерти, ношение обуви в пределах пагоды и сексуальные домогательства юного барабанщика из военной полиции. Любому человеку, прочитавшему подобное, рисовался этакий гибрид Макиавелли, Суини Тодда и маркиза Де Сада. Поначалу мистер Макгрегор старался не обращать на это внимания. Он достаточно повидал подобных махинаций. Но в последней анонимке Ю По Кьин придумал нечто такое, что превзошел сам себя.

Это касалось побега из тюрьмы Нга Шуэ О, бандита. Нга Шуэ О, отбывший половину семилетнего срока, уже не первый месяц готовил побег, и для начала его друзья на воле подкупили одного из индийских тюремщиков. Тюремщик, получив авансом сотню рупий, написал заявление на отпуск с целью навестить умирающего родственника, и несколько дней надрывался в борделях Мандалая. Время шло, а день побега все откладывался; тюремщик тем временем до того прикипел к борделям, что решил подзаработать еще немного, раскрыв заговор Ю По Кьину. А Ю По Кьин, разумеется, решил повернуть это в свою пользу. Он сказал тюремщику держать язык за зубами, пригрозив разоблачением, а затем, в самую ночь побега, когда уже было поздно принимать какие-то меры, послал очередную анонимку мистеру Макгрегору, предупреждая его о попытке побега. Излишне говорить, что в анонимке указывалось, что побег готовится с попущения управляющего тюрьмой, доктора Верасвами, получившего взятку.

Утром, когда сбежал Нга Шуэ О (к тому времени он был уже далеко, плыл по реке в сампане, который подогнал ему Ю По Кьин), в тюрьме поднялся переполох, тюремщики и полицейские сбились с ног. На этот раз мистера Макгрегора проняло. Кто бы ни написал письмо, он должен был иметь отношение к побегу, и, вероятно, говорил правду о причастности доктора. Это было очень серьезное обвинение. Тюремный суперинтендант, дающий за взятку сбежать преступнику, способен на все. И потому (пожалуй, логическая связь тут хромала, но Макгрегор не заострял на этом внимания) обвинение в подстрекательстве, что в первую очередь и вменялось доктору, показалось ему гораздо более убедительным.

В то же время Ю По Кьин вел атаку и на других европейцев. Флори, который дружил с доктором и был главным гарантом его престижа, удалось отпугнуть довольно легко. С Вестфилдом пришлось повозиться. Вестфилд, как полицейский, немало знал о Ю По Кьине и вполне мог расстроить его планы. Полицейские и судебные – это естественные враги. Но Ю По Кьин знал, как даже это обстоятельство повернуть в свою пользу. Он обвинил доктора (разумеется, анонимно) в сговоре с печально известным негодяем и взяточником, Ю По Кьином. Этого Вестфилду хватило. Что же касалось Эллиса, ему не требовалось никаких анонимок – едва ли кто мог относиться к доктору хуже, чем он.

Одну из своих анонимок Ю По Кьин послал даже миссис Лэкерстин, поскольку знал силу влияния европейских женщин. В письме говорилось, что доктор Верасвами побуждал туземцев похищать и насиловать европейских женщин – подробностей не сообщалось, да их и не требовалось. Ю По Кьин нашел больную мозоль миссис Лэкерстин. Для нее такие слова, как «подстрекательство», «национализм», «мятеж» и «Гомруль»[67] рисовали в уме только одно, а именно, как ее насилуют нескончаемые ряды черных, как сажа, кули с вращающимися белыми глазами. Эта мысль порой не давала заснуть ей ночь напролет. Так что, если кто из европейцев и питал добрые чувства к доктору, они стремительно таяли.

– Так что, видишь, – сказал Ю По Кьин с довольным видом, – видишь, как я его подловил. Он словно подпиленное дерево. Только тронь – и упадет. Пройдет недели три, и я это сделаю.

– Как?

– К этому я и веду. Думаю, пора тебе узнать. Ты в таких делах ни бельмеса не смыслишь, но язык за зубами держать умеешь. Слыхала, под Тонгуа мятеж зреет?

– Слыхала. Дурачье они, деревенские. Что они смогут с дахами да кольями против индийских солдат? Их как зверей перестреляют.

– Само собой. Если поднимут бучу, им пустят кровь. Но это лишь горстка суеверных крестьян. Они верят в эти чертовы бронежилеты, которые им раздают. Презираю такое невежество.

– Бедняги! Почему ты их не остановишь, Ко По Кьин? Нет нужды никого арестовывать. Тебе стоит только показаться там и сказать, что ты знаешь их планы, и они ничего не посмеют.

– Ну, что ж, я мог бы их остановить, конечно, если б захотел. Но не хочу. У меня свои резоны. Видишь ли, Кин Кин, – только, пожалуйста, помалкивай об этом, – это, как бы сказать, мой личный мятеж. Моих рук дело.

– Как?!

Ма Кин уронила сигару. Ее глаза едва не вылезли из орбит. Она была в ужасе.

– Ко По Кьин, – воскликнула она, – что ты такое говоришь? Шутишь, наверно! Ты поднимаешь мятеж – не может такого быть!

– Еще как может. И все пройдет, как по маслу. Этот колдун, которого я привез из Рангуна, башковитый малый. Он по всей Индии выступал фокусником в цирках. Бронежилеты закуплены в магазинах «Уайтэвэй и Лэйдлоу»[68], по рупии и восемь аннов. Прилично потратился, чтоб ты знала.

– Но, Ко По Кьин! Мятеж! Это же будут бить и стрелять, поубивают всех бедняг! Да в своем ли ты уме? Сам-то не боишься, что застрелят?

Ю По Кьин застыл на месте в изумлении.

– Боже правый, женщина, что ты вбила себе в голову? Ты ведь не думаешь, что я поднимаю мятеж против правительства? Я – государственный чиновник с тридцатилетним стажем! Упаси господи, нет! Я сказал, что устрою мятеж, а не что буду участвовать в нем. Это деревенские дурачки будут своей шкурой рисковать, не я. Никому и мысли не придет, что я в этом как-то замешан, не считая Ба Сейна и еще одного-другого.

– Но ты сказал, что подстрекаешь их к мятежу?

– Конечно. Я обвинил Верасвами в подготовке мятежа против правительства. Что ж, я должен предъявить им мятеж, как иначе?

– Ах, вон оно что. А когда разразится мятеж, ты скажешь, что зачинщик доктор Верасвами. Так, значит?

– Дошло, наконец-то! Я-то думал, последнему дураку будет понятно, что я поднимаю мятеж только затем, чтобы его подавить. Я – как там мистер Макгрегор выражается? – агент провокатёр. Латынь, не по твоим мозгам. Я – агент провокатёр. Сперва я убежу этих дураков в Тонгве поднять мятеж, а затем арестую. Как только они изготовятся к мятежу, я схвачу главарей и всех побросаю в тюрьму. Вот тогда, смею сказать, могут возникнуть беспорядки. Кого-нибудь наверняка убьют, а еще нескольких отправят на Андаманские острова. А я между тем стану главным героем. Не кто иной, как Ю По Кьин, подавит опаснейший мятеж в мгновение ока! Я стану местной знаменитостью.

Ю По Кьин, по праву гордый собой, продолжил мерить шагами комнату, держа руки за спиной и улыбаясь. Ма Кин какое-то время обдумывала услышанное. Наконец она сказала:

– Все равно в толк не возьму, зачем тебе это, Ко По Кьин. К чему все это? И при чем тут доктор Верасвами?

– Ты никогда не поумнеешь, Кин Кин! Разве я сразу тебе не сказал, что Верасвами мне поперек дороги? Этот мятеж – самое то, чтобы избавиться от него. Конечно, мы никогда не докажем, что это он зачинщик, ну и подумаешь? Все европейцы примут как должное, что он как-то в этом замешан. Так они привыкли. С ним будет покончено. А его падение – это мое возвышение. Чем больше я его очерню, тем краше сам предстану. Теперь поняла?

– Поняла-то поняла. Только думаю, низко это, гадко. Удивляюсь, как тебе не стыдно мне рассказывать?

– Вот что, Кин Кин! Давай ты не будешь нести эту чушь?

– Ко По Кьин, почему одни злодейства тешат тебе душу? Почему все, что ты ни сделаешь, должно быть кому-то во вред? Подумай о бедном докторе, которого лишат должности, и о деревенских, которых застрелят или будут бить бамбуком, а то и посадят на всю жизнь. Разве без этого нельзя? Зачем тебе еще деньги, когда ты и так богач?

– Деньги! Кто говорит о деньгах? Когда-нибудь, женщина, ты поймешь, что есть в мире кое-что, кроме денег. Слава, к примеру. Величие. Ты сознаешь, что губернатор Бирмы весьма вероятно приколет мне орден на грудь за мое служение отечеству? Разве такая честь не внушит тебе гордости?

Ма Кин сокрушенно покачала головой.

– Когда ты поймешь, Ко По Кьин, что не вечен? Подумай, что станет с теми, кто жил во зле. Можно ведь, к примеру, и крысой стать, и жабой. А еще есть ад. Помню, лама мне как-то про ад говорил, сам перевел из Палийского канона[69], сущий кошмар. Он говорил: «Раз в тысячу веков два раскаленных копья сойдутся в сердце твоем, и скажешь ты себе: «Еще тысяча веков мучений моих миновала, а впереди не меньше, чем позади». Не бросает в страх, как подумаешь о таком, Ко По Кьин?

Ю По Кьин рассмеялся и беспечно махнул рукой, подразумевая, что откупится пагодами.

– Ох, смотри, как бы смех твой слезами не обернулся. А сама бы я такой жизни не пожелала.

Она снова раскурила сигару, повернувшись боком к Ю По Кьину в знак неодобрения, пока он продолжал расхаживать туда-сюда по комнате. Когда же он заговорил, тон его стал серьезней, чем прежде, и даже как-то сдержанней.

– Знаешь, Кин Кин, есть еще кое-что за всем этим. Кое-что, чего я никому еще не говорил. Даже Ба Сейн не знает. Но, думаю, тебе я скажу.

– Не хочу больше слушать о твоих злодействах.

– Нет-нет. Ты сейчас спрашивала, зачем я затеял все это. Ты, наверно, думаешь, я решил сжить со света Верасвами просто из неприязни и еще потому, что его отношение к взяткам всем мешает. Дело не только в этом. Есть еще кое-что, куда как важнее, и это касается не только меня, но и тебя.

– Что же это?

– У тебя никогда не возникало желания чего-то высшего, Кин Кин? Никогда досада не брала, что, несмотря на все наши успехи – точнее сказать, мои успехи, – мы почти в том же положении, как и в самом начале? Сейчас я сто́ю, смею сказать, два лакха[70] рупий, однако взгляни, на что похоже наше жилье! Взгляни на эту комнату! Она же ничем не лучше крестьянской. Я устал есть пальцами, вращаться среди бирманцев – бедного, второсортного народа – и жить, скажем прямо, как жалкий муниципальный служащий. Одних денег мало; мне бы еще хотелось чувствовать, что я достиг какого-то положения. Разве тебе иной раз не хочется жить жизнью чуть более – как это сказать – возвышенной?

– Не знаю, куда нам хотеть больше, чем у нас уже есть. Когда я девочкой была в деревне, я и думать не думала, что буду жить в этаком домище. Глянь на эти английские стулья – я в жизни ни на один не присела, но гляжу на них и уже горжусь, что они мои.

– Тьфу! Зачем ты вообще из своей деревни вылезла, Кин Кин? Тебе бы только языком чесать у колодца, с каменным кувшином на башке. Но у меня честолюбия, слава богу, побольше. И сейчас я тебе открою настоящую причину, зачем я плету козни против Верасвами. Я задумал нечто поистине величавое. Нечто благородное, блистательное! Нечто такое, что есть высочайшая честь для азиата. Теперь понимаешь, о чем я?

– Нет. О чем?

– Ну же! Величайшее достижение моей жизни! Неужели не догадываешься?

– А, поняла! Ты решил купить автомобиль. Только, Ко По Кьин, не рассчитывай, пожалуйста, что я на нем поеду!

Ю По Кьин взметнул руками в возмущении.

– Автомобиль! Базарный твой умишко! Да я бы, коли захотел, мог купить двадцать автомобилей. Только какой от него прок в этаком месте? Нет, это нечто намного грандиознее.

– Что же тогда?

– А вот что. Мне стало известно, что через месяц европейцы собираются принять в свой клуб одного туземца. Они этого не хотят, но подчинятся, когда получат приказ от комиссара. Так-то они бы приняли Верасвами, он же первое официальное лицо среди туземцев. Но теперь я Верасвами очернил. Так что…

– Что?

Ю По Кьин ответил не сразу. Он посмотрел на Ма Кин, и его широкое желтое лицо с широкой челюстью и бессчетными зубами так смягчилось, что обрело почти детские черты. Даже рыжевато-карие глаза чуть увлажнились. И он сказал тихим, почти благоговейным голосом, как бы поражаясь грандиозности этих слов:

– Разве не видишь, женщина? Не видишь, что если Верасвами лишится уважения, в клуб примут не кого иного, как меня?

Эффект был поистине колоссален. Больше у Ма Кин аргументов не осталось. Величие замысла Ю По Кьина лишило ее дара речи.

И немудрено, ведь достижения всей жизни Ю По Кьина были ничто по сравнению с этим. Это подлинный триумф (а в Чаутаде и подавно), чтобы служащий низшего ранга пробился в европейский клуб. Европейский клуб, этот далекий, таинственный храм, святая святых, попасть куда труднее, чем достичь нирваны! По Кьин, голодранец из мандалайских трущоб, вороватый клерк и мелкий чиновник, войдет в это святилище, станет звать европейцев «старина», пить виски с содовой и гонять белые шары по зеленому столу! Ма Кин, деревенская баба, увидевшая свет в щелястой бамбуковой хижине, крытой пальмовыми ветвями, будет восседать на высоком стуле, затянув ноги в шелковые чулки и туфли на высоком каблуке (да, она ведь будет ходить в туфлях по клубу!) и разговаривать с английскими леди на индийском языке о пеленках-распашонках! От таких перспектив кто угодно потерял бы голову.

Ма Кин долго сидела молча, приоткрыв рот, и думала о европейском клубе и обо всем его великолепии. Впервые за всю свою жизнь она погрузилась в интриги мужа без осуждения. Пожалуй, Ю По Кьин мог гордиться свершением посерьезней, чем штурм клуба – он сумел заронить зерно честолюбия в мягкое сердце Ма Кин.

13

Когда Флори вошел в ворота больницы, четверо оборванных метельщиков выносили труп какого-то кули, завернутый в дерюгу, чтобы закопать в джунглях на глубине фута. Флори прошел по твердой, как камень, земле между больничными корпусами. На широких верандах, заставленных рядами коек без простыней, молча и неподвижно лежали люди с серыми лицами. Там и сям дремали или грызли блох лохматые дворняги, про которых говорили, что им скармливают ампутированные конечности. Над больницей витал дух небрежения и разложения. Доктор Верасвами всеми силами старался поддерживать чистоту, но против него была пыль, перебои в водоснабжении и халатность метельщиков и полуграмотных младших хирургов.

Флори сказали, что доктор в амбулаторном отделении. Это была комната с оштукатуренными стенами, в которой имелись только стол, два стула и пыльный портрет королевы Виктории, довольно скверный. От стола тянулась очередь бирманских крестьян с узловатыми мышцами под грубой одеждой. Доктор сидел без пиджака и очень потел.

При виде Флори он вскочил на ноги с радостным возгласом и, поспешив к нему в своей обычной суетливой манере, усадил на свободный стул и достал из ящика стола жестянку с сигаретами.

– Какой чудесный висит, мистер Флори! Пожалуйста, чувствуйте себя с комфортом… конечно, если в таком месте можно быть комфорту, ха-ха! После, у меня дома, мы будем говорить с пивом и прочими благами цивилисации. Будьте добры исфинить меня, пока я обслуживаю простолюдинов.

Флори присел и немедленно взмок горячим потом, пропитавшим рубашку. В комнате было удушающе жарко. Крестьяне из всех пор потели чесноком. Они подходили по очереди к столу, и доктор поднимался со стула, тыкал пациента в спину, прикладывал к груди свое черное ухо, бегло спрашивал что-то на грубом бирманском, затем садился за стол и царапал рецепт. Пациенты с рецептами шли через двор к аптекарю, а тот давал им пузырьки с подкрашенной водой. Основной доход аптекарь получал, приторговывая лекарственными препаратами, поскольку зарплата его составляла всего двадцать пять рупий в месяц. Впрочем, доктор этого не знал.

Редко в какое утро у доктора находилось время лично осмотреть больных, поэтому он, как правило, препоручал их одному из младших хирургов, чьи методы диагностики были просты. Они спрашивали у пациентов: «Где болит? Голова, спина, живот»? И, услышав ответ, давали им один из трех рецептов, заранее разложенных по стопкам. Пациентам такой метод нравился несравненно больше докторского. Доктор желал знать, страдал ли кто венерическими болезнями (беспардонный и бессмысленный вопрос), а то и наводил страху, предлагая операцию. «Пузорезку», как говорили крестьяне. Большинство из них предпочли бы десять раз умереть, нежели чем согласиться на «пузорезку».

Отпустив последнего пациента, доктор опустился на стул, обмахивая лицо бланками рецептов.

– Ах, эта жара! Бывают утра, когда я думаю, что никогда не выведу из носа сапах чеснока! Поражаюсь, как он пропитывает всю их кровь. Вы не садыхаетесь, мистер Флори? У вас, англичан, чувство обоняния едва ли не слишком расфито. Каким мучениям все вы должны подвергаться на нашем грясном востоке!

– Оставь свой нос всяк, сюда входящий, а? Могли бы написать это над Суэцким каналом. У вас, похоже, занятое утро?

– Как обычно. Ох же, друг мой, как бесотрадна работа врача в этой стране! Эти крестьяне – грясные, невежественные дикари! Даже убедить их прийти в больницу – все, что мы можем, а они лучше умрут от гангрены или будут десять лет таскать опухоль расмером с дыню, чем лягут под нож. А что са лечение дают им их, с посфоления скасать, снахари! Травы, собранные в новолуние, усы тигра, рог носорога, моча, менструальная кровь! Как могут люди пить такое? Отфратительно.

– Зато весьма живописно. Вам следует составить бирманскую фармакопею, доктор. Получится не хуже травника Калпепера[71].

– Сущие варвары, сущие варвары, – сказал доктор, облачаясь в белый халат. – Вернемся ко мне домой? Там есть пиво и, полагаю, остался кусочек-другой льда. У меня операция в десять – ущемленная грыжа – очень срочная. До тех пор я свободен.

– Да. Между прочим, я хотел с вами кое о чем поговорить.

Они прошли через двор к дому доктора и поднялись к нему на веранду. Доктор проверил ледник и, увидев вместо льда тепловатую водицу, открыл бутылку пива и раздраженно велел слугам поставить еще несколько бутылок в подвесную люльку из мокрой соломы. Флори стоял, глядя через перила веранды, не снимая шляпы. Дело в том, что он пришел извиниться. Он избегал доктора почти две недели – с того самого дня, когда подписал в клубе оскорбительную записку. И потому чувствовал себя обязанным извиниться. Ю По Кьин отлично разбирался в людях, однако допустил промашку, решив, что двух анонимных писем будет достаточно, чтобы всерьез отвадить Флори от его друга.

– Слушайте, доктор, вы знаете, что я хотел вам сказать?

– Я? Нет.

– Да, знаете. Насчет пакостного выпада против вас, что я позволил себе на той неделе. Когда Эллис повесил записку на доску в клубе, и я подписал ее. Вы, должно быть, слышали об этом. Я хочу попытаться объяснить…

– Нет-нет, друг мой, нет-нет! – доктор впал в такое смятение, что подбежал через веранду к Флори и схватил за руку. – Вам не надо объяснять! Пожалуйста, не вспоминайте! Я прекрасно понимаю… ну, совершенно прекрасно.

– Нет, не понимаете. Не можете понять. Вы просто не сознаете, что за давление испытывает человек, идущий на такое. Ничто не вынуждало меня подписать это. Ничего бы не случилось, откажись я. Нет закона, требующего от нас пакостить азиатам – совсем наоборот. Но… никто просто не смеет проявить к азиату лояльность, если она означает разлад с остальными. Так не делают. Если бы я уперся и не подписал записку, я бы впал в немилость в клубе на неделю-другую. Так что я поддался, как обычно.

– Пожалуйста, мистер Флори, пожалуйста! В самом деле, вы доставите мне неудобство, если вы не прекратите. Как будто я не в силах всячески войти в ваше положение!

– Наш девиз, как знаете: «В Индии поступай, как англичане».

– Конечно, конечно. И дефис благороднейший. «Держаться вместе», как вы говорите. Это секрет вашего превосходства над нас, асиатами.

– Что ж, пользы немного, если я скажу, что сожалею. Но для чего я пришел к вам, это чтобы сказать, что такого не повторится. Вообще-то…

– Ну, ну, мистер Флори, я буду вам приснателен, если вы оставите этот предмет. Что было, то было, забудем. Пожалуйста, сапивайте пиво, пока не погрелось, как чай. К тому же я хочу вам кое-что сказать. Вы еще не спросили, что у меня нового.

– Ах, да, что нового. Так что же у вас нового? Как идут дела последнее время? Как там мамаша Британника? По-прежнему в упадке?

– Аха, очень слаба, очень слаба! Но не так слаба, как я. Я, друг мой, в патовом положении.

– Как? Снова Ю По Кьин? Все еще клевещет на вас?

– Если бы клевещет! На это раз он… ну, прямо скасать, осатанел. Друг мой, вы слышали об этом мятеже, который, вроде как, вот-вот расрасится в наших краях?

– Слышал много разговоров. Вестфилд ожидает бойни, но, насколько я в курсе, он не нашел никаких мятежников. Только обычных деревенских уклонистов, не желающих платить налоги.

– Ах, да. Дурачье несчастное! Вы снаете расмер налога, который почти никто не хочет платить? Пять рупий! Они устанут и саплатят не сегодня-сафтра. Эта беда у нас каждый год. Что же до мятежа – так насыфаемого мятежа, мистер Флори, – хочу, чтобы вы снали, что там есть нечто большее, чем кажется на первый фскляд.

– Да? И что же?

К удивлению Флори, доктор так отчаянно всплеснул руками, что выплеснул большую часть пива. Поставив бокал на перила веранды, он выпалил:

– Это снова Ю По Кьин! Этот невырасимый мерсавец! Этот крокодил, лишенный природного чувства! Этот… этот…

– Продолжайте. «Этот мерзкий желоб нечистот, этот распухший мешок водянок, этот кованый сундук пакостей»… Продолжайте. Что он задумал на этот раз?

– Слодейство беспримерное…

И доктор обрисовал ему план раздувания мятежа, почти как Ю По Кьин обрисовал его Ма Кин. Единственное, чего он не знал, это намерения Ю По Кьина самому добиться принятия в европейский клуб. Неверно было бы сказать, что доктор покраснел, но лицо его заметно потемнело от злобы. Флори стоял, как громом пораженный.

– Хитрющий старый черт! Кто бы мог подумать про него такое? Но как вы умудрились разузнать все это?

– А, у меня еще осталось несколько друсей. Но теперь, видите ли, друг мой, какую пагубу он мне готовит? Он уже опорочил меня слева направо. Когда этот абсурдный мятеж расрасится, он сделает все, что в его силах, чтобы свясать с ним мое имя. А я вам говорю, что малейшее подосрение моей лояльности может погубить меня, погубить! Если только слух пройдет, что я хотя бы симпатисировал этому мятежу, я конченый человек.

– Но, черт возьми, это же смешно! Ведь можете же вы как-то защитить себя?

– Как я могу защитить себя, когда я ничего не могу доказать? Я снаю, что все это неправда, но какая в том польса? Если я потребую публичное расследование, на каждого моего свидетеля Ю По Кьин найдет пятьдесят. Вы не соснаете влияния этого человека на местных. Никто не смеет говорить против него.

– Но зачем вам что-то доказывать? Почему не пойти к старику Макгрегору и не рассказать ему об этом? Он, по-своему, очень объективный малый. Он бы вас выслушал.

– Тщетно, тщетно. У вас не расум интригана, мистер Флори. Qui s’excuse s’accuse[72], не так ли? Мало проку кричать про саговор против одного.

– Так что же вы собираетесь делать?

– Я ничего не могу делать. Я просто должен ждать и надеяться, что мой престиж сохранит меня. В таких делах, где на кону репутация тусемного служащего, ни к чему докасательства, свидетельства. Все сависит от того, каков твой статус у европейцев. Если мой статус хорош, против меня не поверят; если плох, поверят. Престиж – это все.

Ненадолго между ними повисла тишина. Флори достаточно хорошо понимал, что «престиж – это все». Он не раз наблюдал такие туманные конфликты, в которых подозрение важнее доказательства, а репутация важнее тысячи свидетелей. На ум ему пришла мысль, неудобная, неуютная мысль, которая не могла прийти три недели назад. Это был один из тех моментов, когда человек ясно видит, в чем его долг, и, пусть бы даже весь мир пытался отвратить его от этого, чувствует уверенность, что исполнит его.

– Предположим, к примеру, – сказал он, – вас бы приняли в клуб. Помогло бы это вашему престижу?

– Если бы меня приняли в клуб! О, воистину, да! Клуб! Это крепость неприступная. Окажись там, и никто не станет слушать эти басни обо мне, как не станет слушать о вас или мистере Макгрегоре или любом другом европейском джентльмене. Но какая у меня надежда, что они меня примут после того, как их умы были отравлены против меня?

– Что ж, смотрите, доктор, что я вам скажу. Я выдвину вашу кандидатуру на следующем общем собрании. Я знаю, этот вопрос будет подниматься, и если кто-нибудь предложит кандидата, смею сказать, никто, кроме Эллиса, возражать не станет. А тем временем…

– Ах, друг мой, дорогой мой друг! – доктор чуть не задохнулся от избытка чувств и схватил Флори за руку. – Ах, друг мой, это так благородно! Поистине благородно! Но это слишком. Я боюсь, вы снова получите неприятности с вашими европейскими друсьями. Мистер Эллис, к примеру… вытерпит ли он, если вы предложите меня?

– Ой, ну его. Но вы должны понимать, что я не могу обещать, что вас примут. Это зависит от того, что скажет Макгрегор, и в каком настроении будут остальные. Может, ничего и не получится.

Доктор все еще держал обеими руками, пухлыми и влажными, руку Флори. Глаза его увлажнились и сверкнули из-под очков на Флори, точно прозрачные глаза собаки.

– Ах, друг мой! Если бы только меня приняли! Какой конец всем моим бедам! Но, друг мой, как я уже скасал, не будьте слишком рьяны в этом деле. Берегитесь Ю По Кьина! Он теперь сачислил вас в свои враги. И даже для вас его вражда может быть опасна.

– О господи, меня он не тронет. Он пока ничего такого не сделал – лишь несколько глупых анонимок.

– Я бы не был так уверен. Он снает тонкие способы ударить. И он несомненно перевернет небо и семлю, лишь бы меня не приняли в клуб. Если у вас есть слабое место, берегите его, друг мой. Он его выяснит. Он всегда бьет в самое слабое место.

– Как крокодил, – подсказал Флори.

– Как крокодил, – согласился доктор мрачно. – Ах, но, друг мой, как мне отрадно, если я стану членом вашего европейского клуба! Какая честь быть рядом с европейскими джентльменами! Но есть еще одно дело, мистер Флори, которого я пока не касался. Просто – я надеюсь, это совершенно ясно – я не намерен никак испольсофать клуб. Членство – это все, чего я жажду. Даже если бы меня приняли, я, конечно, никогда бы не подумал приходить в клуб.

– Не приходить в клуб?

– Нет-нет! Боже упаси, чтобы я навясывал свое общество европейским джентльменам! Я только буду платить фсносы. Это для меня достаточно высокая привилегия. Я верю, вы это понимаете?

– Прекрасно, доктор, прекрасно.

Флори не мог сдержать смех, поднимаясь на холм. Теперь уж он точно предложит кандидатуру доктора. И какая буча поднимется, когда другие это услышат – ох, черт возьми, какая буча! Но, как ни поразительно, при мысли об этом он только смеялся. То, что месяц назад приводило его в смятение, теперь вызывало почти восторг.

Почему? И почему вообще он дал такое обещание? Это была мелочь, никакого серьезного риска – ничего героического – и все же, это было непохоже на него. Почему после стольких лет – осмотрительных, пакка-сахибских лет – он так внезапно нарушал все правила?

Он знал почему. Потому что Элизабет вошла в его жизнь – она так изменила ее и обновила, словно бы и не было всех этих лет, полных грязи и убожества. Ее присутствие изменило весь строй его мыслей. С ней он снова стал дышать воздухом Англии – родной Англии, где мысль свободна, и человек не обречен навечно танцевать под дудку пакка-сахибства в назидание низшим расам.

«Где жизнь, что прежде я живал?»[73] – подумал он.

Само существование Элизабет делало возможным для него, даже естественным поступать порядочно.

«Где жизнь, что прежде я живал?» – снова подумал он, входя в свои ворота.

Он был счастлив, счастлив. Ибо постиг, что правы верующие, говоря, что есть спасение, и жизнь может начаться заново. Он шел по дорожке, и ему казалось, что его дом, цветы и слуги, и вся его жизнь, так недавно погруженная в уныние и тоску по родине, каким-то образом обновилась, наполнилась смыслом и красотой, неиссякаемой. Какой замечательной может быть жизнь, если только тебе есть, с кем разделить ее! Как, оказывается, можно любить эту страну, если ты не один! На дорожке показался Нерон, не побоявшийся выйти на солнце ради рисовых зерен, просыпанных мали, который задавал корм козам. К нему метнулась Фло, шумно дыша, и Нерон взмыл в воздух и уселся Флори на плечо. Флори вошел в дом, держа в руках красного петушка и поглаживая его шелковистую шею и спину с гладкими ромбовидными перьями.

Не успел он шагнуть на веранду, как понял, что в доме Ма Хла Мэй. Ни к чему было Ко Сле спешно возникать на пороге с кислой физиономией. Флори уже уловил ее смесь запахов сандала, чеснока, кокосового масла и жасмина в волосах. Он бросил Нерона через перила веранды.

– Эта женщина снова здесь, – сказал Ко Сла.

Флори очень побледнел. Когда он бледнел, родимое пятно смотрелось особенно безобразно. Ему словно вонзили в живот ледяное лезвие. В дверях спальни появилась Ма Хла Мэй. Она стояла, потупив лицо и глядя на него из-под насупленных бровей.

– Такин, – сказала она тихо, но требовательно.

– Уйди! – сказал Флори сердито Ко Сле, срывая на нем злобу и страх.

– Такин, – повторила она, – иди сюда, в спальню. Я должна тебе что-то сказать.

Он вошел за ней в спальню. За неделю – прошла ведь всего неделя – она невероятно подурнела. Волосы лоснились. Все кулоны пропали, а вместо дорогой одежды она носила манчестерскую лонджи из цветного хлопка за две рупии, восемь аннов. Лицо она напудрила так густо, что оно походило на маску клоуна, а у корней волос, где пудра кончалась, проглядывала полоска смуглой кожи. Ма Хла Мэй имела жалкий вид. Флори не смел взглянуть ей в лицо и хмуро смотрел через открытую дверь на веранду.

– К чему ты так заявляешься? Чего ты не уйдешь домой, в свою деревню?

– Я осталась в Чаутаде, у родственницы. Как я могу вернуться в деревню после того, что случилось?

– И к чему ты подсылаешь мне людей, требуя денег? На что тебе столько, когда я дал сто рупий всего неделю назад?

– Как я могу вернуться? – повторила она, игнорируя его вопрос.

Она так возвысила голос, что он повернулся к ней. Плечи ее были расправлены, брови нахмурены, губы надуты.

– Почему ты не можешь вернуться?

– После такого! После того, что вы со мной сделали?!

Внезапно она разразилась гневной тирадой. Голос ее перешел в истерический грай базарной бабы, рубящей правду-матку.

– Как я могу вернуться, чтобы вся эта жалкая деревенщина, какую я презираю, надо мной глумилась и пальцем тыкала? Мне, когда я была бо-кадо, женой белого человека, вернуться в отцовский дом, чтобы рис перебирать со старыми каргами и уродками, каких замуж никто не возьмет! Ох, стыд-позор, стыд-позор! Два года я была вам женой, вы меня любили и берегли, а потом вдруг на тебе, без причины, выгнали за дверь как собаку. И я должна вернуться в свою деревню, без денег, без всех моих драгоценностей и шелковых лонджи, чтобы люди тыкали в меня пальцем и говорили: «Вон Ма Хла Мэй, считавшая себя умней всех нас. Взгляните-ка! Белый хахаль обошелся с ней, как и со всеми». Конец мне, конец! Кто возьмет меня замуж, когда я два года прожила в вашем доме? Вы отняли юность у меня. Ох, стыд-позор, стыд-позор!

Он стоял беспомощный, бледный, пристыженный и не мог на нее смотреть. В каждом ее слове была правда – как же ему сказать ей, что он не мог поступить с ней иначе? Как сказать, что продолжать их связь для него означало бы бесчестье, грех? Он не знал, куда деваться, и родимое пятно разлилось, точно чернила, по его желтушному лицу. Он сказал сухо, инстинктивно переводя все на деньги – проверенный способ поладить с Ма Хла Мэй:

– Я дам тебе денег. Ты получишь пятьдесят рупий, как просила, только позже. У меня больше нет до следующего месяца.

Это было правдой. Сотня рупий, что он отдал ей, и расходы на одежду съели большую часть его наличных денег. К его смятению, Ма Хла Мэй отчаянно взвыла. Ее белая маска собралась складками, слезы брызнули из глаз и побежали по щекам. Не успел он опомниться, как она бросилась перед ним на колени и стала кланяться, касаясь пола лбом, простираясь ниц, заламывая руки.

– Встань, встань! – воскликнул он. – Я этого не выношу. Встань немедленно.

Его всегда ужасало это позорное, презренное раболепство, со склоненной головой, согбенным телом, словно просящим пинка.

Ма Хла Мэй снова взвыла и попыталась обхватить его голени, но он успел отскочить.

– Встань сейчас же, и прекрати этот жуткий вой. Не понимаю, о чем тебе плакать.

Она не встала, а только приподнялась, стоя на коленях и снова завыла, глядя на него.

– Зачем вы мне о деньгах? Думаете, я из-за денег одних вернулась? Думаете, когда вы меня как собаку за дверь выгнали, у меня одни деньги на уме?

– Встань, – повторил он, отойдя на несколько шагов, чтобы она не дотянулась до него. – Чего тебе надо, если не денег?

– За что вы меня ненавидите? – взвыла она. – Что я вам плохого сделала? Украла портсигар, но вы за это не серчали. Вы женитесь на этой белой, я знаю, все знают. Ну и что такого, зачем меня-то прогонять? За что вы меня ненавидите?

– Я тебя не ненавижу. Я не могу объяснить. Встань же, встань, пожалуйста.

Она зарыдала без малейшего стеснения. В конце концов, она ведь была почти ребенком. Она взглянула на него с тревогой сквозь слезы, пытаясь уловить проблеск жалости. А затем – о, ужас, – растянулась во весь рост, лицом в пол.

Не в силах это выносить, Флори закричал ей по-английски:

– Вставай, вставай! Не выношу такого – это же отвратительно!

Она не встала, а поползла, точно ящерица, к его ногам. На пыльном полу за ней оставался неровный след. Она простерлась перед ним, пряча лицо, протягивая руки, словно перед божеством.

– Хозяин, хозяин, – заскулила она, – неужели не простите? Единственный раз, только раз! Возьмите назад Ма Хла Мэй. Буду вам рабыней, ниже, чем рабыней. Что угодно, только не гоните.

Она обвила руками его голени и целовала пальцы ног. Он стоял и смотрел на нее, убрав руки в карманы, и не знал, что делать. В комнату вошла довольная Фло, приблизилась к Ма Хла Мэй и обнюхала ее лонджи. Узнав знакомый запах, она помахала хвостом. Для Флори это было слишком. Он нагнулся, взял Ма Хла Мэй за плечи и поднял ее на колени.

– Поднимайся, ну же, – сказал он. – Больно видеть тебя такой. Я сделаю для тебя, что смогу. К чему плакать?

Тут же она воскликнула с надеждой в голосе:

– Значит, вы меня возьмете назад? О, хозяин, возьмите назад Ма Хла Мэй! Другим не нужно знать об этом. Я останусь здесь, когда придет эта белая, она подумает, я жена одного из слуг. Неужели не возьмете?

– Я не могу. Это невозможно, – сказал он, снова отвернувшись.

Услышав непреклонность в его голосе, она издала резкий, жуткий крик. Она снова согнулась, воздев сложенные ладони, и стала биться головой об пол. Это было ужасно. Но, что было еще ужаснее, что давило ему сердце, это полнейшее бесчестье, низость чувств, прикрываемая этими мольбами. Ведь во всем этом не было ни искры любви к нему. Все эти рыдания и пресмыкания относились лишь к тому положению, что она раньше занимала в его доме, к беспечной жизни, к богатым одеждам и власти над слугами. В этом было нечто столь жалкое, что и словами не выразить. Если бы она его любила, он мог бы прогнать ее с меньшими угрызениями. Нет ничего горше, чем смотреть на унижения того, кто потерял всякое достоинство. Флори нагнулся и обнял Ма Хла Мэй.

– Послушай, Ма Хла Мэй, – сказал он, – я тебя не ненавижу, ты не сделала мне никакого зла. Это я плохо с тобой поступил. Но теперь уже этого не исправишь. Ты должна вернуться домой, а я потом пришлю тебе денег. Если захочешь, сможешь открыть лавку на базаре. Ты молода. Это все неважно, если ты будешь при деньгах и сможешь найти себе мужа.

– Конец мне! – завыла она снова. – Я себя порешу. Брошусь с причала в реку. Как жить после такого бесчестья?

Он держал ее в объятиях, почти ласково. Она прильнула к нему всем телом, пряча лицо у него в рубашке и содрогаясь от рыданий. Он почувствовал запах сандала. Наверно, даже сейчас она думала, что, обвив его руками и прижавшись поплотнее, она могла вернуть свою власть над ним. Он мягко высвободился и, убедившись, что она не собирается опять падать на колени, отошел в сторону.

– Ну, хватит. Тебе пора уходить. И слушай, я дам тебе пятьдесят рупий, как обещал.

Он вытащил из-под кровати жестяной армейский сундук и достал пять бумажек по десять рупий. Она молча убрала их за пазуху. Слезы внезапно прекратились. Ничего не сказав, она зашла в ванную и вскоре вышла, смыв пудру с темного лица и поправив волосы и платье. Вид у нее был хмурый, но не истеричный.

– Последний раз, такин: ты не возьмешь меня назад? Это твое последнее слово?

– Да. Я не могу.

– Тогда я уйду, такин.

– Очень хорошо. Иди с богом.

Он стоял, прислонясь к столбу веранды и смотрел, как она идет по дорожке под ярким солнцем. Она шла, расправив плечи, всем своим видом выражая горькую обиду. Она сказала правду, он отнял ее юность. У него задрожали колени. Сзади неслышно подошел Ко Сла. Он тактично кашлянул, привлекая внимание Флори.

– Что еще?

– Завтрак наисвятейшего стынет.

– Не хочу никакой завтрак. Принеси мне что-нибудь выпить – джину.

Где жизнь, что прежде я живал?

14

Словно длинные изогнутые иглы, прошивавшие узорчатый покров, два каноэ, с Флори и Элизабет, продвигались вверх по речке, удаляясь от восточного берега Иравади. Они плыли стрелять дичь, намереваясь управиться за пару часов и вернуться в Чаутаду к ужину, поскольку не могли остаться на ночь в джунглях. Время было за полдень, когда жара начинает спадать.

Каноэ, выдолбленные из цельных стволов деревьев, стремительно скользили по бурой водной глади. Речка заросла по берегам губчатыми лиловыми гиацинтами и синими цветами, так что для продвижения оставалась извилистая лента шириной четыре фута. Густые кроны просеивали зеленоватый свет. Иногда высоко в ветвях голосили попугаи, но живности не было видно, только раз водяная змея юркнула в водоросли.

– Далеко нам еще до деревни? – спросила Элизабет, обернувшись к Флори.

Он был в заднем каноэ, побольше, вместе с Фло, Ко Слой и старухой в лохмотьях за веслами.

– Далеко еще, бабушка? – спросил Флори старуху.

Та вынула изо рта сигару, положила весло на колени и задумалась.

– Докрикнуть уж можно, – сказала она наконец.

– Примерно полмили, – перевел Флори.

Они проделали уже две мили. У Элизабет ныла спина. Чтобы каноэ не опрокинулись, приходилось сидеть совершенно ровно, на узкой банке без спинки, стараясь по возможности не касаться ногами днища, по которому перекатывались дохлые креветки. Гребец Элизабет, бирманец шестидесяти лет, голый выше пояса, отличался молодецким телосложением. На его смуглом помятом лице играла мягкая улыбка. Копна черных волос, тоньше, чем обычно у бирманцев, была свободно закинута за ухо, и пара спутанных прядей спадала на щеку. Элизабет держала на коленях дядино ружье. Флори предлагал взять его, но она отказалась; ощущение ружья в руках до того ей нравилось, что она не могла с ним расстаться. В тот день она впервые в жизни взяла в руки оружие. Одета она была в шелковую рубашку мужского фасона, грубую юбку, башмаки и широкополую шляпу, придававшую ей – она это знала – щеголеватый вид. Несмотря на ноющую спину и горячий пот, щекотавший лицо, Элизабет была очень счастлива, и даже здоровые крапчатые москиты, покушавшиеся на ее лодыжки, не портили ей настроения.

Речка сузилась, и россыпи гиацинтов сменились крутыми слякотными берегами цвета шоколада. Показались хлипкие соломенные хижины на сваях, нависавшие над водой. Между двумя хижинами стоял голый мальчик и запускал на нитке зеленого жука, словно воздушного змея. При виде европейцев мальчик заголосил, и тут же, откуда ни возьмись, возникли еще дети. Старый бирманец подвел каноэ к причалу в виде лежавшего в иле ствола пальмы – облепленный ракушками, он давал упор ногам – и проворно помог Элизабет сойти на берег. За ней последовали остальные, с сумками и амуницией, а Фло, по своему обыкновению, плюхнулась в грязь и погрузилась по самую холку. Показался худощавый старик в пурпурной пасо, с бородавкой на щеке, из которой тянулись четыре длиннющих седых волоса, и, поклонившись по-восточному, приобнял за головы детвору, собравшуюся на берегу.

– Деревенский староста, – сказал Флори.

Староста повел их к себе в дом, ужасно сутулясь, точно ходячая виселица, виной чему был ревматизм и вечные поясные поклоны, неизбежные для мелкого чиновника. За европейцами увлеченно семенила детвора и стая брехавших собак, отчего Фло жалась к ногам хозяина. Из всех хижин, затененных широкой листвой, луноликие бирманцы таращились на «ингалейкму».

Хижина старосты отличалась чуть большим размером и крышей из рифленого железа, составлявшей предмет его гордости, несмотря на барабанную дробь под дождем. Крыша съела сбережения, отложенные на возведение пагоды, но староста не искал легкого пути к нирване. Когда речка из-за дождя разливалась, прибрежная часть деревни превращалась в подобие Венеции, так что местные выходили из хижин прямо в каноэ.

Поспешно поднявшись на крыльцо, староста мягко ткнул в ребра юнца, спавшего на веранде. Затем повернулся к европейцам и, снова отвесив поклон, пригласил в дом.

– Зайдем? – сказал Флори. – Полагаю, нам придется ждать полчаса.

– А вы не могли бы сказать ему вынести стулья на веранду? – спросила Элизабет.

После того, что ей довелось пережить в доме Ли Йейка, она для себя решила, что больше никогда не зайдет в жилище туземца без крайней необходимости.

В хижине засуетились, и староста с юнцом и женщинами вытащил два стула, затейливо украшенных красными гибискусами, а также бегонии в жестянках от керосина. Очевидно, для европейцев соорудили своего рода двойной трон. Когда Элизабет присела, снова появился староста – с чайником, связкой очень длинных ярко-зеленых бананов и шестью угольно-черными чирутами. Но, когда он налил Элизабет чашку чая, она покачала головой, поскольку это пойло выглядело (если такое было возможно) даже хуже, чем у Ли Йейка.

Староста, похоже, смутился и потер нос. Повернувшись к Флори, он спросил, не желает ли молодая такин-ма добавить в чай молока. Он слышал, что европейцы пьют чай с молоком. Если нужно, деревенские найдут корову и подоят. Однако Элизабет была непреклонна, несмотря на жажду; она попросила Флори послать кого-нибудь за бутылкой содовой, которые лежали в сумке Ко Слы. После этого староста удалился с веранды, чувствуя вину за то, что не сумел достойно принять дорогих гостей.

Элизабет все не выпускала из рук ружье, а Флори облокотился о перила веранды и для вида закурил хозяйскую чируту. Элизабет не терпелось начать охоту, и она засыпала Флори вопросами.

– Скоро мы выйдем? Думаете, достаточно у нас патронов? А скольких загонщиков возьмем? О, как я надеюсь, что нам повезет! Вы ведь рассчитываете, что нам кто-нибудь попадется, правда?

– Вряд ли что-то существенное. Определенно настреляем голубей и, может, диких кур. Для них сейчас не сезон, но петухов стрелять можно. Поговаривают, где-то здесь бродит леопард, задравший вола рядом с деревней на прошлой неделе.

– О, леопард! Будет просто прелесть, если мы его подстрелим!

– Боюсь, вероятность очень мала. Когда охотишься в Бирме, главное правило: ни на что не надеяться. Сплошное разочарование. Джунгли кишат дичью, но даже разрядить ружье удается нечасто.

– Почему это?

– Джунгли очень плотные. Животное может быть в пяти ярдах, а ты его не видишь, и в половине случаев они проскользнут мимо загонщиков. А если кого и заметишь, то лишь на долю секунды. Опять же, кругом вода, так что никакое животное не привязано к конкретному месту. Тигр, к примеру, может при желании пройти сотни миль. И со всей этой дичью им нет нужды возвращаться на прежнее место, если они почуют что-то неладное. В юные годы я ночь за ночью сидел в засаде рядом с жуткими вонючими тушами коров, но тигры так и не пришли.

Элизабет потерлась лопатками о спинку стула. Она иногда так делала, выражая особенное удовольствие. Когда Флори рассказывал что-нибудь такое, она его любила, действительно любила. Самые тривиальные сведения об охоте заводили ее. Хоть бы он все время говорил об охоте, а не о книжках и искусстве, и паршивой поэзии! Она вдруг прониклась восхищением к Флори и решила, что он по-своему очень даже привлекательный мужчина. Как он мужественно выглядит в грубой рубашке с расстегнутым воротом, в шортах и крагах, и охотничьих сапогах! А его лицо – резко очерченное, загорелое – это ведь лицо солдата. Он стоял к ней правым боком, пряча родимое пятно. Ей хотелось слушать его дальше.

– Ну, расскажите же еще об охоте на тигра. Это ужас как интересно!

Он рассказал, как несколько лет назад ему пришлось застрелить тигра, старого шелудивого людоеда, убившего одного из его кули. Как он сидел в засаде на дереве, облепленный москитами; как увидел глаза тигра, словно большие зеленые фонари, приближавшиеся из темных джунглей; как услышал его дыхание и чавканье, когда он принялся за труп кули, привязанный к колу под деревом. Флори описал все это довольно бегло (ему не хотелось походить на типичного англоиндийца из анекдотов, трындящего об охоте на тигров), но Элизабет снова восторженно повела лопатками. Он не сознавал, насколько подобные рассказы поднимали его в ее глазах, как бы реабилитируя за все те случаи, когда он утомлял ее и раздражал. К дому старосты подошли шестеро вихрастых юнцов, с дахами на плечах, под предводительством сухопарого седого старика. Один из юнцов что-то резко выкрикнул. Показался староста и сказал Флори, что пришли загонщики, и можно трогаться, разве только молодой такин-ма будет жарко.

Они вышли на охоту. Со стороны джунглей деревню огораживала стена толстенных кактусов высотой шесть футов. Пройдя по узкой дорожке вдоль кактусов, охотники вышли на пыльную ухабистую дорогу, по обеим сторонам которой высились бамбуковые заросли. Молодые загонщики устремились вперед, держа наготове широкие дахи. Старый охотник шагал прямо впереди Элизабет. Лонджи он подвязал, точно набедренную повязку, и на его поджарых ляжках красовалась затейливая татуировка, точно темно-синее кружево. Поперек дороги накренился один бамбук, толщиной с запястье. Первый загонщик перерубил его снизу дахом; из бамбука выплеснулась вода, сверкнув на солнце. Пройдя полмили, они вышли в открытое поле и остановились; все вспотели после быстрой ходьбы на лютом солнцепеке.

– Вот, где мы будем стрелять, – сказал Флори, – вон там.

Он указал через стерню, широкую пыльную равнину, поделенную полосками грязи на массивы порядка акра или двух. Равнина была плоской и безжизненной, не считая белоснежных цапель. Сразу за полем вздымались могучей темно-зеленой скалой джунгли. А неподалеку, ярдах в двадцати, росло деревце наподобие боярышника. Загонщики приблизились к нему, и один из них опустился на колени и стал отвешивать поклоны, что-то бормоча, а старый охотник тем временем вылил на землю бутылку какой-то мутной жидкости. Остальные стояли с отрешенным, хмурым видом, словно в церкви.

– Что это они там делают? – сказала Элизабет.

– Так, приносят жертву местным богам, натам – это кто-то вроде дриад. Молятся ему, чтобы послал нам удачу.

Охотник вернулся и объяснил хриплым голосом, что они сперва проверят небольшой кустарник справа, прежде чем идти в самые джунгли. Очевидно, так велел им нат. Охотник указал своим дахом, где встать Флори и Элизабет. Шестеро загонщиков скрылись в кустарнике; они намеревались сделать крюк и выйти обратно к рисовым полям. В тридцати ярдах от джунглей росли кусты шиповника, и Флори с Элизабет спрятались за одним из них, а Ко Сла присел чуть поодаль за другим, держа Фло за ошейник и поглаживая, чтобы ей не вздумалось залаять. На охоте Флори всегда отсылал Ко Слу подальше, поскольку у того была неприятная привычка цокать языком в случае промаха. Вскоре послышалось отдаленное эхо – звук постукивания и странных глухих криков; гон начался. На Элизабет тут же напала неудержимая дрожь, так что она не могла держать ружье ровно. Из-за деревьев выпорхнула чудесная птица, чуть крупнее дрозда, с серыми крыльями и ярко-алым телом, и полетела в их сторону. Стуки и крики приближались. Один из кустов у края джунглей сильно зашевелился – Элизабет почуяла крупную добычу и подняла ружье, стараясь ухватить его покрепче. Но это оказался всего лишь нагой загонщик с дахом в руке; он огляделся и позвал остальных. Элизабет опустила ружье.

– Что случилось?

– Ничего. Гон прошел.

– Но там же ничего не было! – воскликнула она с досадой.

– Не расстраивайтесь, первый гон всегда такой. В следующий раз нам повезет больше.

Они пересекли неровную стерню, перелезли через грязевую полосу, разделявшую поля, и заняли позицию напротив высокой зеленой стены джунглей. Элизабет уже научилась заряжать ружье. На этот раз, едва начался гон, когда Ко Сла пронзительно засвистел.

– Смотрите! – воскликнул Флори. – Быстро, вон они!

К ним на огромной скорости неслась стая зеленых голубей на высоте сорока ярдов. Они напоминали горсть камней, выброшенных катапультой в небо. Элизабет застыла в возбуждении. Затем вскинула ружье в небо, в направлении птиц, и отчаянно нажала на курок. И ничего – она нажала на спусковую скобу. Только когда птицы пролетели у нее над головой, она нашла курки и нажала на оба сразу. Оглушительно бабахнуло, и она отлетела на шаг, опасаясь, что приклад сломал ей ключицу. Она выстрелила вслед птицам с тридцати ярдов. В тот же момент она увидела, как Флори повернулся и прицелился. Внезапно два голубя сбились с курса, кувырнулись в воздухе и упали на землю, словно стрелы. Ко Сла заголосил и бросился с Фло к месту падения.

– Смотрите! – сказал Флори. – Это плодоядный голубь. Возьмем его!

Над головой парила крупная тяжелая птица, значительно медленней остальных. Элизабет не хотелось стрелять после предыдущей неудачи. Она смотрела, как Флори засунул патрон в казенник, поднял ружье, и из дула взметнулось белое облако дыма. Птица тяжело спланировала вниз с подбитым крылом. Фло и Ко Сла метнулись к добыче и вернулись, горя возбуждением: Фло держала в зубах крупного плодоядного голубя, а Ко Сла с ухмылкой достал из наплечной сумки двух зеленых голубей. Флори взял один зеленый трупик и протянул Элизабет.

– Гляньте. Правда, прелесть? Самая прекрасная птица Азии.

Элизабет тронула гладкое оперение кончиком пальца. Ее охватила жгучая зависть, что это не она уложила ее. Однако к Флори она прониклась едва ли не обожанием, увидев, какой он умелый стрелок.

– Только посмотрите на ее грудку – словно изумруд. Жестоко убивать их. Бирманцы говорят, когда убиваешь такую птицу, она рыгает, как бы желая сказать: «Смотри, это все, что у меня есть, и я не взяла ничего твоего. За что ты меня убиваешь?» Но сам я, признаюсь, ни разу такого не видел.

– Они вкусные?

– Очень. Но все равно я считаю, негодное дело их убивать.

– Хотела бы я стрелять, как вы! – сказала она с завистью.

– Просто нужна сноровка, скоро наловчитесь. Вы знаете, как держать ружье, а большинство, кто берет впервые оружие, не умеют даже этого.

Тем не менее за два следующих гона Элизабет ни в кого не попала. Она уже научилась не стрелять сразу из двух стволов, но ее охватывало такое возбуждение, что она никак не могла прицелиться. Флори подстрелил еще нескольких голубей и маленькую голубку с бронзовыми крыльями и медно-зеленой спинкой. В джунглях птицы были гораздо хитрее и не показывались, хотя отовсюду слышалось квохтанье, и раз-другой резко прокукарекал петух. Охотники углублялись в джунгли. Тусклый свет прорезали ослепительные солнечные всполохи. Куда ни глянь, взгляд упирался в мешанину деревьев, кустарников и лиан, оплетавших стволы у самого основания, словно морские водоросли опоры моста. Вся эта растительность была такой плотной, что походила на куст ежевики, растянувшийся на много миль, и это угнетало. Отдельные лианы были толстыми, как удавы. Флори с Элизабет продирались по узким звериным тропкам и карабкались по скользким откосам, а колючки рвали им одежду. Рубашки на них насквозь пропотели. Жара была удушающая, и пахло раздавленной листвой. Иногда по несколько минут кряду стрекотали невидимые цикады, словно дребезжали металлические струны, и вдруг резко смолкали, так что звенело в ушах.

По пути к пятому гону они увидели огромное фиговое дерево, с высоты которого раздавалось воркование плодоядных голубей. Звук напоминал далекое мычание коров. Один голубь вылетел из кроны и присел на высокую ветку, одиноким серым пятнышком.

– Попробуйте выстрелить сидя, – сказал Флори Элизабет. – Прицельтесь и сразу стреляйте. Не закрывайте левый глаз.

Элизабет подняла ружье, и оно снова задрожало. Все загонщики стояли и смотрели на нее, и некоторые зацокали языками; в их понимании женщине не пристало обращаться с оружием. Отчаянным усилием воли Элизабет удержала на секунду ружье и нажала курок. Она не услышала выстрела; никто не слышит выстрела, когда попадает в цель. Птица словно подскочила на ветке и закувыркалась вниз, а потом застряла в развилке, в десяти ярдах над землей. Один из загонщиков положил свой дах и вдумчиво окинул взглядом дерево; затем подошел к мощной лиане, свисавшей поодаль от ветви, толщиной с ногу и перекрученную, точно канат. Туземец взобрался по лиане, как по стремянке, подошел по широкой ветви к птице и спустился с ней на землю. Подойдя к Элизабет, он вложил ей в руку теплое безжизненное тельце.

Она была в таком восторге, что никак не решалась расстаться с добычей. Ей хотелось целовать ее, прижимать к груди. Все мужчины – Флори, Ко Сла и загонщики – улыбались друг другу украдкой, глядя, как она ласкает мертвую птицу. Элизабет с неохотой отдала ее Ко Сле, и тот убрал птицу в сумку. Элизабет овладело небывалое желание броситься Флори на шею и поцеловать; такое странное последствие возымело убийство голубя.

После пятого гона охотник объяснил Флори, что они должны перейти поле, на котором выращивают ананасы, и продолжить охоту в джунглях на той стороне. Выйдя на солнце, они зажмурились после полумрака джунглей. Продолговатое поле раскинулось среди джунглей на акр-другой, напоминая грядку, выкошенную в высокой траве, на которой рядами росли в окружении сорняков остролистые ананасы, похожие на кактусы. Через середину поля тянулась невысокая колючая изгородь. Они уже подходили к джунглям, когда из-за изгороди раздался петушиный крик.

– О, слушайте! – сказала Элизабет, остановившись. – Это дикий петух?

– Да. Они выходят кормиться в это время.

– А мы можем подстрелить его?

– Попробуем, если хотите. Они те еще пройдохи. Смотрите, мы прокрадемся вдоль изгороди и выйдем на той стороне. Только нужно не шуметь.

Он послал Ко Слу и загонщиков вперед, а они с Элизабет обогнули поле и стали красться вдоль изгороди. Им приходилось двигаться, согнувшись вдвое, чтобы не спугнуть петуха. Элизабет шла первой. По лицу у нее струился горячий пот, щекоча верхнюю губу, а сердце сильно колотилось. Она почувствовала, как Флори тронул ее за пятку. Они оба распрямились и перегнулись через изгородь.

В десяти ярдах от них петушок, размером не больше вороны, энергично клевал землю. Он был прекрасен, с длинным шелковистым оперением на шее, зубчатым гребешком и изогнутым лаврово-зеленым хвостом. Рядом были шесть бурых курочек поменьше, с ромбовидными перьями на спинках, похожими на змеиную чешую. Все это Элизабет с Флори увидели в течение секунды, а затем птицы с пронзительными криками взмыли в воздух и пулями понеслись в сторону джунглей. Тут же, словно на автомате, Элизабет вскинула ружье и выстрелила. Это был такой выстрел, когда ты не целишься, не сознаешь оружие в своей руке, словно твой разум сливается с пулей и посылает ее в цель. Еще не нажав курок, Элизабет знала, что петушок не жилец. Он упал, рассыпав перья, в тридцати ярдах от изгороди.

– Хороший выстрел, – воскликнул Флори, – хороший выстрел!

Их охватило такое возбуждение, что они бросили свои ружья и, продравшись через колючую изгородь, бросились бок о бок к добыче.

– Хороший выстрел! – повторил Флори, не в силах сдержать волнения. – Ну и ну, я никогда не видел, чтобы кто-то уложил летящую птицу в первый день – никогда! Вы были точно молния. Великолепно!

Они присели на колени, лицом друг к другу, с мертвой птицей между ними. И внезапно осознали, что их руки – его правая и ее левая – крепко сомкнуты. Они бежали, держась за руки, сами того не заметив.

Их охватило смущение, предчувствие чего-то судьбоносного. Флори потянулся к Элизабет и взял ее за другую руку. Она и не думала сопротивляться. На миг они застыли на коленях, держась за руки. Под ярким солнцем их тела дышали теплом; они словно парили над облаками радостного возбуждения. Он взял ее за предплечья и собрался притянуть к себе.

Но тут же отвернул лицо и встал на ноги вместе с Элизабет. Он отпустил ее. В мысли его вторглось пятно. Он не смел поцеловать ее. Не здесь, не при свете дня! Он слишком боялся вызвать в ней отвращение. Желая скрыть неловкость, он нагнулся и поднял петушка.

– Это было изумительно, – сказал он. – Вам не нужно никакой учебы. Вы уже умеете стрелять. Идемте, продолжим охоту.

Едва они вернулись к изгороди и подняли свои ружья, с края джунглей раздались возгласы. К ним неслись со всех ног двое загонщиков, широко маша руками.

– Что такое? – сказала Элизабет.

– Не знаю. Увидели какую-нибудь живность. Судя по всему, что-то хорошее.

– О, ура! Здорово!

Они побежали через поле, продираясь через ананасы и колючие сорняки. Ко Сла и пятеро загонщиков сгрудились, что-то обсуждая, а двое других увлеченно подзывали Флори с Элизабет. Приблизившись, они увидели среди загонщиков старушку – она говорила, размахивая большой сигарой, а другой рукой придерживала обтерханную лонджи. Элизабет разобрала одно слово, то и дело повторявшееся: «чар».

– О чем они говорят? – спросила она.

Загонщики обступили Флори и затараторили, указывая в джунгли. Задав им несколько вопросов, он дал им знак молчать и повернулся к Элизабет:

– Однако нам, похоже, везет! Эта бабуля говорит, что шла через джунгли и увидела, при звуке вашего выстрела, как леопард перебежал дорожку. Эти ребята знают, где он может прятаться. Если поспешим, они могут успеть окружить его, пока он не улизнул, и выгнать. Попробуем?

– О, еще бы! О, до чего же здорово! Просто прелесть, просто прелесть, если нам достанется этот леопард!

– Вы понимаете, что это опасно? Мы будем держаться рядом, и вряд ли что-то случится, но охотиться с земли всегда небезопасно. Вы к этому готовы?

– О, конечно, конечно! Я не боюсь. О, давайте же скорей начнем!

– Один из вас пойдет с нами и покажет путь, – сказал он загонщикам. – Ко Сла, возьми Фло за поводок и иди с остальными. С нами она всегда лает. Нам нужно спешить, – добавил он Элизабет.

Ко Сла с загонщиками устремились по краю джунглей. Они намеревались обойти леопарда и погнать его в нужную сторону. Другой загонщик – тот юнец, что снял с дерева голубя, – юркнул в джунгли, и Флори с Элизабет последовали за ним. Он повел их короткими перебежками по лабиринту звериных тропок. Кусты нависали так низко, что иногда приходилось почти ползти, и лианы свисали поперек дорожки точно минные растяжки. Пыльная земля заглушала звук шагов. Увидев какой-то ориентир, загонщик остановился и указал на землю, давая понять, что здесь будет засада, и приложил палец к губам. Флори достал из карманов четыре дробовых патрона и принялся бесшумно заряжать ружье Элизабет.

Сзади послышался слабый шорох, и все вздрогнули. Из-за кустов возник невесть откуда взявшийся полуголый юнец с луком. Он взглянул на загонщика, покачал головой и указал вдоль дорожки. Последовал обмен знаками между туземцами, и загонщик, похоже, признал правоту лучника. Ничего не говоря, все четверо проделали сорок ярдов по дорожке и, обогнув поворот, снова присели. В тот же миг с расстояния в пару сотен ярдов раздались душераздирающие вопли, перемежаемые лаем Фло.

Элизабет почувствовала на плече руку загонщика, и пригнулась. Все четверо притаились за колючим кустом – европейцы спереди, а бирманцы сзади. Издалека доносился такой жуткий гвалт и треск дахов по деревьям, что казалось, там намного больше шести человек. Загонщики вовсю старались лишить леопарда желания броситься на них. Элизабет заметила больших, бледно-желтых муравьев, слаженно, как солдаты, ползавших по шипам куста. Один муравей упал ей на руку и пополз по предплечью. Она не смела шевельнуться, чтобы смахнуть его, и молча молилась: «Боже, пожалуйста, пусть придет леопард! О боже, пожалуйста, пусть придет леопард»!

Вдруг раздался шумный шорох. Элизабет вскинула ружье, но Флори резко покачал головой и опустил ствол. Через дорожку перебежала, взмахивая крыльями, дикая курица.

Вопли загонщиков как будто не приближались, и окружающая тишина действовала на нервы. Муравей больно укусил Элизабет за руку и упал на землю. Ее стало одолевать ужасное отчаяние: леопард не придет, он куда-то ускользнул, они его упустили. Она уже почти жалела, что они вообще услышали о леопарде – так жгла ее досада. Затем загонщик ущипнул ее за локоть. Он подался вперед, так что его гладкая, тускло-желтая щека оказалась в нескольких дюймах от лица Элизабет; она почувствовала запах кокосового масла от его волос. Его обветренные губы сложились словно для свиста – он услышал чье-то приближение. Вскоре и Флори с Элизабет услышали легчайший шорох, словно некое воздушное создание скользило по джунглям, едва касаясь земли. В следующий миг из-за кустов, ярдах в пятнадцати впереди, показался леопард.

Встав на дорожку передними лапами, он застыл. Все увидели его низко свешенную голову с пригнутыми ушами, пару клыков и мощную холку. В тени он казался не желтым, а серым. Он внимательно вслушивался. Элизабет увидела, как Флори вскочил на ноги, вскинул ружье и выстрелил. Зверя отбросило в кусты.

– Смотрите! – воскликнул Флори. – Он еще живой!

Он выстрелил снова, и пуля чавкнула, войдя в плоть. Леопард шумно втянул воздух. Флори открыл ружье и стал искать в кармане патрон, затем высыпал все патроны на землю и опустился на колени, шурудя их.

– Разрази меня гром! – воскликнул он. – Ни одной дроби. Куда, к чертям, я их девал?

Леопард между тем не лежал на месте. Он метался в кустах, как большой раненый ящер, издавая хриплые, влажные стоны, внушавшие жалость. Было похоже, что он приближается. Все патроны, что нашел Флори, имели маркировку 6 или 8. Крупнокалиберные остались в сумке Ко Слы. Хруст веток и хрипы раздавались уже в пяти ярдах, но непроглядные джунгли скрывали леопарда. Оба бирманца закричали:

– Стреляй! Стреляй! Стреляй!

Их крики стремительно удалялись – они припустили к ближайшим деревьям. Снова захрустели ветки, и задрожал куст перед Элизабет.

– Боже правый, он совсем рядом! – сказал Флори. – Мы должны отпугнуть его. Давайте стрелять по звуку.

Элизабет подняла ружье. Колени у нее тряслись как кастаньеты, но рука была тверда, как камень. Она быстро выстрелила раз, другой. Хруст веток стих. Леопард стал уползать, раненый, но все еще проворный и по-прежнему невидимый.

– Отлично! – сказал Флори. – Вы его напугали.

– Но он уходит! Уходит! – воскликнула Элизабет, приплясывая в нетерпении.

Она потянулась за ним, но Флори вскочил на ноги и остановил ее.

– Не бойтесь! Оставайтесь здесь. Ждите!

Он засунул в ружье два мелкокалиберных патрона и побежал на звук уползавшего леопарда. Какое-то время Элизабет не видела ни леопарда, ни Флори, затем они оба возникли на прогалине в тридцати ярдах. Леопард извивался на брюхе, хрипло дыша. Флори навел ружье с четырех ярдов и выстрелил. Леопард подскочил, как диванная подушка, перекатился, подтянул лапы и замер. Флори тронул его стволом. Зверь не шевелился

– Порядок, ему конец, – сказал он. – Идите, посмотрите.

Два бирманца спрыгнули с дерева, и пошли с Элизабет туда, где стоял Флори. Леопард – это был самец – лежал, свернувшись в комок, закрывая голову лапами. Он выглядел гораздо меньше, чем живьем; вид у него был довольно жалкий, как у дохлого котенка. У Элизабет все еще дрожали колени. Они с Флори смотрели на леопарда, стоя бок о бок, но на этот раз не взялись за руки.

Почти сразу показались Ко Сла с остальными, радостно гомоня. Фло бегло обнюхала леопарда, затем поджала хвост и отбежала, завывая, на полсотни ярдов. Больше она к нему не приближалась. Все стали глазеть на леопарда, усевшись на корточки. Они поглаживали его прекрасный белый живот, мягкий, как у кролика, и сжимали широкие лапы, выдвигая когти, и оттягивали черные губы, чтобы изучить клыки. Вскоре двое загонщиков срезали высокий бамбук и подвесили леопарда за лапы, так что длинный хвост свободно болтался, и направились гордым шагом назад в деревню. О продолжении охоты никто и думать не хотел, хотя было еще светло. Все они, включая европейцев, были слишком взбудоражены и хотели поскорей вернуться домой и начать хвалиться.

Флори с Элизабет шли через жнивье рука об руку. Остальные шли в тридцати ярдах впереди, с ружьями и леопардом, а Фло плелась за ними на значительном расстоянии. Солнце садилось за Иравади. Свет ровно ложился на поле, золотя колоски и гладя лица мягкими желтыми лучами. Элизабет почти касалась Флори плечом. Пот, пропитавший их рубашки, успел высохнуть. Лишь изредка они перекидывались словом-другим. Они были счастливы тем безудержным счастьем, что наступает после изнурительного и успешного дела, и ничто в жизни – никакая отрада тела или разума – не может с этим сравниться.

– Шкура леопарда ваша, – сказал Флори на подходе к деревне.

– О, но ведь это вы его застрелили!

– Неважно, вы ее больше заслуживаете. Ну и ну, хотел бы я знать, сколько женщин в этой стране смогли бы держаться, как вы! Я так и вижу, как они визжат и падают в обморок. Шкуру я отнесу на выделку в тюрьму в Чаутаде. Там один заключенный умеет делать шкуры мягкими, как бархат. Он отбывает семилетний срок, так что успел поднатореть.

– Что ж, буду ужасно признательна.

Больше они ни о чем не говорили. Позже, когда они смоют пот и грязь, поедят и отдохнут, они снова встретятся в клубе. Они не договаривались об этом, но оба понимали, что они там увидятся. И так же они понимали, что Флори сделает Элизабет предложение, хотя и об этом не было сказано ни слова.

В деревне Флори заплатил каждому загонщику по восемь аннов, проследил за свежеванием леопарда и дал старосте бутылку пива и двух плодоядных голубей. Шкуру и череп упаковали и убрали в одно из двух каноэ. Все усы украли местные, как бы Ко Сла ни следил за ними. А тушу взяла молодежь, намереваясь съесть сердце и прочие органы, чтобы стать сильными и быстрыми, как леопард.

15

Придя в клуб, Флори нашел Лэкерстинов в необычайно мрачном настроении. Миссис Лэкерстин сидела, как обычно, на самом почетном месте, под опахалом, и читала «Цивильный лист»[74], этакий бирманский «Дебретт»[75]. Она дулась на мужа, который испытывал ее терпение, заказав с порога «большой тычок» и усевшись читать «Мир спорта». Элизабет сидела одна в душной библиотеке, листая старый номер «Блэквуда».

Расставшись с Флори, она пережила пренеприятное приключение. Она едва вышла из ванной и не успела толком одеться к ужину, как к ней в комнату нагрянул дядя – ему якобы не терпелось послушать об охоте – и принялся пощипывать ей ногу в самой недвусмысленной манере. Элизабет была в ужасе. Впервые в жизни ей пришлось признать, что есть мужчины, вожделеющие своих племянниц. Век живи, век учись. Мистер Лэкерстин попытался перевести все в шутку, но он был слишком пьян и слишком неуклюж, чтобы преуспеть в своем начинании. К счастью, его супруга не могла их слышать, иначе было бы не избежать первостатейного скандала.

После этого ужин не доставил Элизабет удовольствия. Мистер Лэкерстин был не в духе. Что за женские штучки – напускать на себя такой вид и портить другим настроение! Элизабет была достаточно хорошенькой, чтобы напомнить дяде иллюстрации из La Vie Parisienne, и – черт возьми! – разве она не находилась на его содержании? Ужасная досада. Но Элизабет оказалась в непростой ситуации. У нее не было ни гроша за душой, и дом дяди стал ее единственным домом. Она проделала восемь тысяч миль, чтобы осесть здесь. Ужасно подумать, что всего по прошествии двух недель этот дом перестал быть ей домом.

Это помогло ей определиться с одним вопросом: если Флори попросит ее руки (а он попросит, в этом она почти не сомневалась), она скажет да. В другое время она могла бы решить иначе. Но в тот день, под воздействием чудесного, волнительного, так или иначе, «прелестного» приключения, она почти полюбила Флори; настолько, насколько вообще была в состоянии испытывать к нему такое чувство. Но даже после этого ее сомнения на его счет могли бы вернуться. Ведь Флори имел немало недостатков: его возраст, его пятно, его вычурная, сумбурная манера изъясняться – ох уж эти «высоколобые» разговоры, заумные и в то же время муторные. Бывали дни, когда он откровенно ей не нравился. Но теперь поведение дяди заставило ее взглянуть на Флори новыми глазами. Ей во что бы то ни стало нужно было выбраться из дядиного дома, и как можно скорее. Да, она вне всякого сомнения выйдет за Флори, если он попросит ее руки!

Как только он вошел в библиотеку, он прочитал ответ на лице Элизабет. Она держалась мягче, душевней, чем обычно. На ней было то самое сиреневое платье, что и в первый день их знакомства, и это вселило в него мужество. Знакомое платье словно наделило ее особенной близостью, лишив той отстраненной элегантности, что иногда его смущала.

Он взял журнал, который она перед этим читала, и сделал какое-то замечание; они заговорили обо всякой ерунде, невольно следуя сложившемуся обычаю. Странное дело, но дурацкие привычки остаются с человеком даже в самые неподходящие моменты. Однако не прекращая болтовню, они незаметно для себя оказались у двери и, выйдя из клуба, направились к большой плюмерии у теннисного корта. Было полнолуние. Луна, сиявшая, точно раскаленная монета, так что больно было смотреть, стремительно восходила в дымчато-синем небе, перемежаемая редкими кремовыми облачками. Звезды попрятались. Кусты кротона, днем походившие на желтушную гардению, в лунном свете превратились в фантастические черно-белые украшения, словно вырезанные из дерева. Вдоль забора по дороге шли двое дравидских кули в белых робах, таинственно поблескивавших. Аромат плюмерии реял в теплом воздухе, напоминая приторные духи из торгового автомата.

– Взгляните на луну, только взгляните! – сказал Флори. – Она же как белое солнце. Ярче английского зимнего дня.

Элизабет подняла взгляд на ветви плюмерии, обращенные луной в серебряные стрелы. Все вокруг было покрыто плотным слоем света – казалось, его можно почувствовать на ощупь – и земля, и грубая кора деревьев поблескивали, словно посыпанные сахаром, и каждый лист был припорошен светом, точно снегом. Даже Элизабет, равнодушная к таким вещам, была поражена.

– Какое чудо! Дома такой луны никогда не увидишь. Она такая… такая…

Не в силах подобрать никакого эпитета, кроме как «яркая», Элизабет смолкла. Она нередко оставляла предложения недосказанными, словно Роза Дартл[76], хотя и по иной причине.

– Да, старая луна в этой стране лучше всего. Но как воняет это дерево, не правда ли? Экая пакость тропическая! Ненавижу, когда дерево цветет круглый год, а вы?

Он говорил довольно отвлеченно, выжидая, пока кули скроются из виду. После этого он обхватил Элизабет одной рукой за плечи и, убедившись, что она не возражает, повернул и привлек к себе. Ее голова легла ему на грудь, и он почувствовал губами ее короткие волосы. Взяв ее за подбородок, он поднял ее лицо к себе. Она была без очков.

– Не против?

– Нет.

– В смысле, вы не против моего… этой моей штуки? – он чуть повел головой для ясности.

Он не мог поцеловать ее, не спросив сперва об этом.

– Нет-нет. Конечно, нет.

Как только губы их слились, он почувствовал, как ее голые руки легко обвили его шею. Они простояли, прижавшись друг к другу, под гладким стволом плюмерии – тело к телу, губы к губам – не меньше минуты. Дурманящий запах дерева смешивался с запахом волос Элизабет. И этот запах вызывал у Флори ощущение подвоха, оторванности от Элизабет, хотя она была в его объятиях. Все, что это чужеродное дерево символизировало для него – его изгнанничество, все эти скрытные, попусту растраченные годы – разделяло их непреодолимой пропастью. Как он мог надеяться ей объяснить, чего он от нее хотел? Отстранившись от нее, он взял ее за плечи и мягко прижал к дереву, глядя на ее лицо, он видел его предельно ясно, хотя луна была у нее за спиной.

– Нет смысла пытаться сказать, что вы значите для меня, – сказал он. – «Что вы значите для меня!» Какая затертая фраза! Вы не знаете, не можете знать, как сильно я люблю вас. Но я должен попытаться вам сказать. Я столько всего должен вам сказать. Не лучше нам вернуться в клуб? Они могут выйти нас искать. Мы можем поговорить на веранде.

– У меня волосы очень растрепались? – сказала она.

– Они прекрасны.

– Но они растрепались? Пригладь их мне, пожалуйста, ладно?

Она склонила к нему голову, и он пригладил ее короткие, прохладные пряди. Сам этот наклон вызвал в нем чувство такой интимности, гораздо большей, чем поцелуй, словно бы он уже стал ее мужем. Он должен жениться на ней, это решено! Только женитьба могла спасти его. Сейчас он попросит ее руки. Они медленно прошли через хлопковые кусты – его рука у нее на плечах – и вернулись к клубу.

– Мы можем поговорить на веранде, – повторил он. – Почему-то мы никогда по-настоящему не разговариваем, мы с тобой. Боже мой, как же мне хотелось все эти годы найти кого-то, с кем можно разговаривать! Как бы я мог разговаривать с тобой – нескончаемо, нескончаемо! Занудство какое-то. Боюсь, тебе это кажется занудством. Я должен попросить тебя потерпеть еще немного.

При слове «занудство» она издала возглас возражения.

– Нет, я знаю, занудство. Нас, англоиндийцев, все считают занудами. И это правда. Никуда от этого не деться. Понимаешь, в нас сидит – как это сказать? – такой демон, побуждающий все время говорить. Мы живем под вечным гнетом воспоминаний, и нам очень хочется разделить его с кем-то, но почему-то не получается. Такую цену мы платим за жизнь в этой стране.

Они могли не опасаться, что им кто-нибудь помешает на боковой веранде, поскольку ни одна дверь туда не выходила. Элизабет уселась на плетеный столик, но Флори ходил туда-сюда, убрав руки в карманы куртки, то выходя на лунный свет, проникавший под восточный карниз веранды, то уходя в тень.

– Я сейчас сказал, что люблю тебя. Люблю! Это слово потеряло всякое значение. Но дай мне объяснить. Сегодня, когда ты была на охоте со мной, я подумал, боже мой! Наконец-то кто-то может разделить со мной жизнь, но именно что разделить, именно что прожить ее со мной… Понимаешь?

Он собирался попросить ее руки – в самом деле, он намеревался сделать это, не откладывая. Но он еще не высказал все, что хотел – и вот, поддавшись этому эгоистичному порыву, он говорил и говорил. И ничего не мог с собой поделать. Было так важно, чтобы она поняла кое-что о том, что представляла собой его жизнь в этой стране; чтобы она постигла природу одиночества, от которого он хотел избавиться с ее помощью. И объяснить это было чертовски трудно. Что за чертовщина – мучиться от боли, которой нет названия. Блаженны те, кто поражен известными недугами! Блаженны бедные, больные, несчастные в любви, ибо с ними хотя бы все ясно, и люди будут выслушивать их жалобы с сочувствием. Но кто поймет боль изгнанника, не испытав ее сам? Элизабет смотрела, как Флори ходил туда-сюда, то выходя на лунный свет, окрашивавший его шелковую куртку серебром, то уходя в тень. У нее все еще колотилось сердце после поцелуя, однако она никак не могла взять в толк, о чем он говорил. Он собирался попросить ее руки? Чего же он так тянет! Смутная догадка подсказала ей, что он говорил что-то об одиночестве. Ну, разумеется! Он говорил об одиночестве, с которым ей придется мириться в джунглях, когда они поженятся. Ему не стоило переживать об этом. Пожалуй, в джунглях иной раз не избежать чувства одиночества? За многие мили от всякого общества, ни кино тебе, ни танцев, и не с кем поговорить, кроме друг друга, и по вечерам нечем заняться, кроме как читать – тоже приличная скука. Но можно ведь достать граммофон. А уж если эти новые радиоприемники поступят в Бирму, будет совсем другое дело! Она собиралась сказать об этом, когда он добавил:

– Я совершенно ясно выражаюсь? У тебя сложилась картина жизни, какой мы живем здесь? Вся эта чуждость, уединенность, меланхоличность! Чужие деревья, чужие цветы, чужие пейзажи, чужие лица. Здесь словно другая планета. Но, видишь ли – и я хочу, чтобы ты как раз это поняла – видишь ли, жить на другой планете может быть не так уж плохо, это даже может стать интереснейшим делом, если рядом есть хоть один человек, с кем можно разделить все это. Такой человек, который сможет увидеть это глазами, чем-то похожими на твои собственные. Эта страна была для меня таким уединенным адом – как и для большинства из нас, – и все же, говорю тебе, она может быть раем, если ты не один. Это все похоже на полную бессмыслицу?

Остановившись перед столиком, на котором сидела Элизабет, он взял ее за руку. В полутьме ее лицо виделось ему бледным овалом, вроде цветка, но по руке ее он понял, что она не поняла ни слова из всего, что он сказал. Да и как он мог рассчитывать на это? Его речь была такой сумбурной и бессвязной! Сейчас он прямо скажет: «Ты выйдешь за меня»? Разве им не хватит жизни наговориться? Он взял ее за вторую руку и бережно поставил на ноги.

– Прости, что я наговорил всю эту ахинею.

– Все в порядке, – пробормотала она, ожидая, что он сейчас поцелует ее.

– Нет, это же ахинея. Что-то можно выразить в словах, а что-то – нет. К тому же это свинство – то и дело жаловаться на жизнь. Но я пытался подготовить тебя кое к чему. Слушай, я вот, что хотел сказать. Ты…

– Эли-за-бет! – прокричала из клуба миссис Лэкерстин своим высоким, жалобным голосом. – Элизабет? Где ты, Элизабет?

Миссис Лэкерстин уже была у двери и должна была вот-вот выйти на веранду. Флори привлек к себе Элизабет. Они поспешно поцеловались. Отстранившись от нее, он продолжал держать ее за руки.

– Скорей, – сказал он, – есть еще время. Ответь мне. Ты согласна…

Но ему не суждено было закончить предложение. Какая-то немыслимая сила лишила его устойчивости – пол под ним заходил ходуном, словно палуба корабля, – Флори зашатался, потерял равновесие и упал, ударившись рукой. Затем его стало подбрасывать с боку на бок, словно дом с верандой оказался на спине огромного буйного зверя. Внезапно пол прекратил свою пляску, и Флори сел, отделавшись легким испугом. Он заметил, что Элизабет растянулась рядом с ним, а из клуба раздаются крики. За воротами, в свете луны, неслись двое бирманцев с растрепанными волосами и кричали, что было мочи:

– Нга Йин буянит! Нга Йин буянит!

Флори смотрел на них в недоумении. Какой еще Нга Йин? Нга – это префикс, обозначающий преступников. Должно быть, Нга Йин – это какой-то бандит. Но почему он буянит? И тут до него дошло. Нга Йин – это великан в бирманских поверьях, сидящий под землей, вроде Тифона. Ну, конечно! Это же землетрясение.

– Землетрясение! – воскликнул он и потянулся к Элизабет, чтобы помочь ей встать.

Она уже сидела, потирая затылок.

– Это что, землетрясение? – сказала она оторопело.

Из-за угла веранды выползла долговязая миссис Лэкерстин, держась за стену, точно огромная ящерица. Она истерически вскрикивала:

– Господи, землетрясение! Ох, нелегкая! Я этого не вынесу – сердце разорвется! Ох, господи-боже! Землетрясение!

Следом за ней показался мистер Лэкерстин, двигаясь странной, неровной походкой, виной чему было не только землетрясение, но и джин.

– Вот же черт, – сказал он, – землетрясение!

Флори и Элизабет медленно встали на ноги. Все вошли в дом с тем особым чувством в ногах, какое бывает, когда сойдешь с шаткой лодки на берег. Из людской спешил старый буфетчик, на ходу повязывая тюрбан, а за ним стайка верещавших чокр.

– Землетрясение, сэр, землетрясение, – забубнил он возбужденно.

– Уж надо думать, черт возьми, это землетрясение, – сказал мистер Лэкерстин, осторожно опускаясь в кресло. – Ну-ка, буфетчик, неси выпить. Боже правый, мне не помешает малость приложиться после такого.

Все они малость приложились. Буфетчик, преодолевая робость, элегантно склонился к столу, держа поднос.

– Землетрясение, сэр, большое землетрясение! – повторял он с чувством.

Его разбирала общительность, впрочем, как и остальных. Всеми овладела небывалая joie de vivre[77], едва их ноги обрели устойчивость. Землетрясение – занятная штука задним числом. Так сильно желание рассуждать о том, что ты жив, а не валяешься мертвым, как мог бы, под грудой руин. Все тараторили наперебой:

– Господи-боже, мне никогда не было так страшно…

– Я прямо растянулся на спине…

– Я думал, это чертова бродячая собака чешется в подполе…

– Я думал, что-то взорвалось…

И т. д. и т. п. Обычная болтовня отделавшихся легким испугом. Даже буфетчика включили в разговор.

– Полагаю, вы можете вспомнить множество землетрясений, не так ли, буфетчик? – сказала миссис Лэкерстин довольно любезным тоном.

– О, да, мадам, много землетрясений! 1887-го, 1899-го, 1906-го, 1912-го – много, много могу вспомнить, мадам!

– В 1912-м было неслабое, – сказал Флори.

– О, сэр, но в 1906-м было сильнее! Очень плохой удар, сэр! И большой язычный идол в храме упал на поверх татханабэна, это буддистский епископ, мадам, о чем бирманцы говорят, значит плохой знак для порчи урожая риса и болезни ящура. Также в 1887-м мое первое землетрясение я помню, когда я был маленький чокра, а сахиб майор Маклаган лежал под столом и обещал, он подписал завтра утром зарок трезвости. Он не знал, что был землетрясение. Также две коровы были убили падшей крышей… И т. д. и т. п.

Европейцы оставались в клубе до полуночи, и буфетчик успел заглянуть к ним раз пять, вспоминая курьезные случаи. Однако они и не думали обрывать его – напротив, были ему рады. Ничто так не сближает людей, как землетрясение. Еще бы один-два подземных толчка, и европейцы пригласили бы буфетчика к столу.

Между тем предложение Флори осталось невысказанным. Нельзя же делать предложение сразу после землетрясения. В любом случае, ему не удалось остаться с Элизабет наедине до конца вечера. Но это было неважно, ведь он уже знал, что она – его. Утром у них будет предостаточно времени. С этой мыслью и с миром в душе он лег спать, уставший как собака.

16

Стервятники, сидевшие на раскидистых пинкадо возле кладбища, взлетели с загаженных ветвей, расправили крылья и стали подниматься широкими кругами в небо. Было еще рано, но Флори уже вышел из дома. Он направлялся в клуб, собираясь дождаться Элизабет и сделать ей формальное предложение. Какой-то смутный инстинкт побуждал его решить этот вопрос до того, как остальные европейцы вернутся из джунглей.

Выйдя за ворота, он увидел, что в Чаутаду прибыл новый человек. Юнец на белом пони, с длинным копьем, похожим на шило, пересекал галопом майдан. За ним бежали какие-то сикхи, похожие на сипаев, ведя в поводу еще двух пони, гнедого и каштанового. Когда всадник с ним поравнялся, Флори остановился и прокричал ему доброе утро. Они не были знакомы, но на маленьких станциях принято приветствовать незнакомцев. Услышав его, юнец развернул пони и отвел на обочину. Это очевидно был кавалерист, лет двадцати пяти, худощавый, но с отличной выправкой. Лицо его, вполне типичное для английских солдат, с бледно-голубыми глазами и выдававшимися верхними зубами, напоминало кроличью мордочку; однако это было суровое лицо, бесстрашное и даже жестокое в своем удальстве – если это и был кролик, то весьма молодцеватый. В седле он держался как влитой, и вид имел подтянутый и задиристый. Свежевыбритое лицо загорело как раз до того оттенка, что отлично сочетался с его светлыми глазами, и весь он выглядел, словно журнальная картинка, в своем белом топи из оленьей кожи и сапогах-поло, блестевших, как старая трубка из пенки. Флори рядом с ним сразу почувствовал себя неуютно.

– Как поживаете? – сказал Флори. – Только прибыли?

– Прошлым вечером, поздним поездом, – голос у него был по-мальчишески хамоватый. – Меня сюда прислали с компанией людей, быть в боеготовности на случай, если ваши местные плохиши устроят заварушку. Меня зовут Верралл – военная полиция, – добавил он, не спросив, в свою очередь, имени Флори.

– А, да. Мы слышали, кого-то хотели прислать. Где квартируетесь?

– Дак-бунгало[78], на текущее время. Там был какой-то паршивый черномазый, когда я вселился вечером – акцизный чиновник или вроде того. Я его вышвырнул. Это же грязная дыра, нет? – сказал он, поведя головой назад, подразумевая всю Чаутаду.

– Полагаю, не хуже прочих уездных станций. Вы сюда надолго?

– Только на месяц-другой, слава богу. Пока не начнутся дожди. Что за паршивый у вас здесь майдан, а? Хоть бы скосили эту гадость, – добавил он, махнув по сухой траве шпорой. – Никакой надежды на поло или вроде того.

– Боюсь, поло вам здесь не видать, – сказал Флори. – Теннис – это лучшее, что мы можем предложить. Здесь нас всего восемь в общей сложности, и большинство проводит три четверти времени в джунглях.

– Господи! Ну и дыра!

После этого повисло молчание. Высокие бородатые сикхи стояли группой возле лошадей и недружелюбно поглядывали на Флори. Не вызывало сомнений, что Верраллу надоел разговор, и он хотел ехать. Никогда еще Флори не чувствовал себя настолько de trop[79], а точнее, настолько старым и неуклюжим. Он заметил, что пони Верралла – прекрасная арабка, с гордой шеей и изогнутым, точно птичий хохолок, хвостом; изящная молочно-белая штучка, стоимостью несколько тысяч рупий. Верралл уже натянул поводья, очевидно решив, что уже достаточно наговорился для одного утра.

– Прекрасный у вас пони, – сказал Флори.

– Ничего кобылка, получше этих бирманских кляч. Я тут собрался сыграть кон-другой в тент-пеггинг[80]. Гонять мячик поло по такой грязи и пытаться не стоит. Эй, Хира Сингх! – позвал он и поскакал прочь.

Сипай, державший гнедого пони, отдал поводья товарищу, отбежал ярдов на сорок и всадил в землю самшитовый колышек. Больше Верралл не удостаивал Флори вниманием. Подняв копье, он изготовился, как бы взяв на мушку колышек, а индийцы отвели лошадей подальше от дороги и стали внимательно смотреть. Едва заметным движением Верралл всадил колени в бока пони. Та припустила, точно пуля из ружья. Стройный, поджарый юнец с легкостью кентавра наклонился в седле, опустил копье и всадил его точно в колышек. Один из индийцев хрипло пробормотал: «Шабаш»! Верралл воздел копье в классической манере, а затем, пустив пони в галоп, развернулся и протянул пронзенный колышек сипаю.

Верралл сделал еще два захода и оба раза попал в цель. Он проделывал это с неподражаемым изяществом и чрезвычайной торжественностью. Все остальные – и англичанин, и индийцы – смотрели на него, не отрываясь, словно наблюдая религиозное действо. Флори не мог не замечать пренебрежения к себе – лицо Верралла словно специально было создано, чтобы смотреть свысока на непрошеных незнакомцев – и тем не менее, это ощущение своей униженности не давало ему уйти. Верралл каким-то образом пробудил в нем ужасное чувство неполноценности. Флори искал повода возобновить с ним беседу, когда вдруг заметил, что из ворот Лэкерстинов показалась Элизабет в голубом платье. Должно быть, она видела, как этот малый только что пронзил колышек. Сердце у Флори болезненно сжалось. Он поддался внезапному порыву – одному из тех порывов, которые обычно плохо заканчиваются, – и окликнул Верралла, проезжавшего рядом.

– А те две этому обучены? – спросил он, указывая стеком на других пони.

Верралл угрюмо оглянулся на него через плечо. Он рассчитывал, что Флори хватит ума понять, что он тут лишний.

– Чего?

– Обучены этому те две? – повторил Флори.

– Каштановый ничего так. Но может понести, если волю дать.

– Дайте-ка я тоже попробую кон, позволите?

– Ну, хорошо, – сказал Верралл хмуро. – Только рот ему удилами не порвите.

Сипай подвел к нему пони, и Флори стал делать вид, что рассматривает уздечку. На деле же он выгадывал время, пока Элизабет не приблизится до тридцати-сорока ярдов. Он решил, что пронзит колышек в точности, когда она окажется рядом с ним (это совсем не трудно на маленьких бирманских пони, при условии, что они скачут прямо), после чего вручит ей трофей на кончике копья. Вот как надо действовать. Ему не хотелось, чтобы у нее сложилось впечатление, что этот розовощекий молокосос единственный, кто может держаться в седле. Флори был в шортах, что не облегчало верховую езду, но он знал, что – как почти всякий – отлично смотрится верхом.

Элизабет приближалась. Флори оседлал пони, взял поданное индийцем копье и приветственно взмахнул им Элизабет. Однако она не удостоила его вниманием. Вероятно, скромничала в присутствии Верралла. Она отводила взгляд, глядя в сторону кладбища, и щеки у нее порозовели.

– Чало[81], – сказал Флори индийцу, и сжал коленями бока пони.

В следующий миг, не успев набрать скорость, Флори вылетел из седла и, треснувшись оземь, так что плечо едва не вышло из сустава, покатился кубарем. К счастью, копье отлетело в сторону. Он лежал на спине, глядя мутным взглядом на синее небо с парящими стервятниками. Затем его зрение сфокусировалось на склонившемся над ним тюрбане цвета хаки и темном лице сикха, заросшем бородой до самых глаз.

– Что случилось? – сказал он по-английски и, превозмогая боль, приподнялся на локте.

Сикх что-то грубо ответил и указал на пони. Флори увидел, что каштановый пони скачет по майдану с седлом под брюхом. Подпруга не была как следует затянута, и седло соскользнуло – вот и результат.

Флори сел, и плечо пронзила боль. Правый рукав рубашки был разорван на плече и покраснел от крови, и щека тоже сочилась кровью. Он ободрался о твердую землю. И шляпа потерялась. Тут же он с ужасом вспомнил об Элизабет и увидел, что она приближается к нему – их разделяло всего несколько шагов – и смотрит с презрением прямо на него.

«Боже мой, боже мой! – подумал он. – О боже ж мой, каким дураком я наверно выгляжу!»

Мысль об этом даже заглушила боль в плече. Флори прикрыл ладонью родимое пятно, хотя пострадала другая щека.

– Элизабет! Эгей, Элизабет! Доброе утро!

Он звал ее настойчиво и жалобно, показывая, что прекрасно сознает свое бедственное положение. Она не отвечала, но что было совсем невероятно, она прошла мимо, даже не замедлив шага, словно и не видела его.

– Элизабет! – позвал он снова, обескураженный. – Видели, как я упал? Седло соскользнуло. Этот дурак сипай не смог…

Теперь не могло быть сомнений, что она его слышала. На секунду она повернулась в его сторону и взглянула ему в лицо и сквозь него, словно его и не было вовсе. Ее взгляд устремился вдаль, за кладбище. Это был кошмар. Флори позвал ее с тревогой:

– Элизабет! Позвольте, Элизабет!

Она прошла, не сказав ни слова, не удостоив вниманием, не взглянув на него. Она шла прямо по дороге, цокая каблучками, удаляясь от него.

Наконец Флори окружили сипаи, и Верралл подскакал к нему. Кое-кто из сипаев салютовал Элизабет; но Верралл не взглянул в ее сторону, вероятно, не заметив. Флори с трудом встал на ноги. Он сильно ушибся, но ничего не сломал. Индийцы принесли ему шляпу и стек, но не извинились за свое разгильдяйство. Они смотрели на него с легким пренебрежением, как бы давая понять, что он получил по заслугам. Можно было предположить, что они специально ослабили подпругу.

– Седло соскользнуло, – сказал Флори слабым голосом, сознавая, каким дураком он выглядит.

– А какого черта вы не проверили прежде, чем садиться? – сказал Верралл отрывисто. – Вы должны бы знать, нельзя доверять этим паршивцам.

С этими словами он натянул поводья и ускакал, дав понять, что вопрос исчерпан. Сипаи последовали за ним, не попрощавшись с Флори. Дойдя до своих ворот, Флори оглянулся и увидел, что каштанового пони успели поймать и оседлать заново, и Верралл скакал на нем, собираясь сразить очередной колышек.

Это падение до того потрясло его, что он все никак не мог собраться с мыслями. Что могло стать причиной такого ее поведения? Она видела, как он лежит в крови, и прошла мимо, словно он был дохлой псиной. Как такое могло быть? Да было ли это? В голове не укладывалось. Может, она сердилась на него? Не мог ли он как-то обидеть ее? Все слуги выстроились вдоль забора. Они вышли посмотреть тент-пеггинг и все видели его позор. Ко Сла выбежал ему навстречу, с озабоченным видом.

– Бог поранился? Отнести мне бога в дом?

– Нет, – сказал бог. – Иди, принеси виски и чистую рубашку.

Когда они вошли в дом, Ко Сла усадил Флори на кровать и осторожно стащил с него разорванную рубашку, прилипшую от крови к телу. Ко Сла зацокал языком.

– Ах ма лэй?[82] Ссадины полны грязи. Не стоило вам играть в эти детские игры на чужих пони, такин. Не в вашем возрасте. Слишком опасно.

– Седло соскользнуло, – сказал Флори.

– Такие игры, – гнул свое Ко Сла, – хороши для молодого полисмена. Но вы уже не молоды, такин. В вашем возрасте падать больно. Вам нужно лучше беречь себя.

– Ты меня стариком считаешь? – сказал Флори сердито.

Плечо ужасно болело.

– Вам тридцать пять, такин, – сказал Ко Сла вежливо, но твердо.

Все это было так унизительно. Даже Ма Пу с Ма Йи, заключив перемирие, принесли чайник с каким-то жутким отваром, заверив, что он отлично лечит от ран. Когда они ушли, Флори сказал Ко Сле вылить это в окно и налить в чайник борную мазь. Позже, когда он отмокал в теплой ванной, а Ко Сла вымывал губкой грязь у него из ссадин, он беспомощно гадал – и по мере того, как мысли его прояснялись, им овладевало все большее отчаяние, – что же все-таки случилось между ним и Элизабет. Не подлежало сомнению, что он жестоко обидел ее. Но чем он мог ее обидеть, если они не виделись с прошлого вечера? Он совершенно не представлял, в чем дело.

Он несколько раз объяснил Ко Сле, что упал оттого, что соскользнуло седло. Но Ко Сла при всем своем сочувствии очевидно не верил ему. Флори решил, что теперь до конца его дней все будут считать его никудышным наездником. С другой стороны, две недели назад он стал героем в глазах Элизабет, обратив в бегство безобидного буйвола. Судьба по-своему беспристрастна.

17

Флори не видел Элизабет до вечера, когда пошел в клуб после ужина. Он не стал искать ее и требовать объяснения, что было бы вполне естественно. Он не мог видеть в зеркале своего лица без содрогания. С родимым пятном на одной щеке и ссадиной на другой он имел столь безобразный, отталкивающий вид, что не решался показаться на людях при свете дня. Входя в салон клуба, Флори прикрывал пятно ладонью под предлогом того, что его укусил москит. Расстроенные нервы требовали как-то сгладить этот момент. Однако Элизабет там не было.

Сам того не ожидая, он оказался втянут в чужую ссору. Эллис и Вестфилд только вернулись из джунглей и накачивались спиртным в скверном настроении. Из Рангуна пришла весть, что издателю «Бирманского патриота» дали всего четыре месяца за клевету на мистера Макгрегора, и Эллис вовсю распалялся по этому поводу. Едва вошел Флори, Эллис принялся донимать его замечаниями «об этом негритосике, Венике-сраном». В такой ситуации возможность перебранки меньше всего прельщала Флори, но он ответил неосторожно, и завязался спор. Страсти накалялись, и когда Эллис назвал Флори негритосным лизоблюдом, а тот ответил ему в схожей манере, Вестфилд тоже вышел из себя. Характер у него был добрый, но большевистские идеи Флори иногда его раздражали. Он никак не мог понять, зачем Флори, когда обо всем на свете существовало очевидно верное и неверное мнение, всегда с готовностью выбирал неверное. Он сказал Флори «не заводить свою пролетарскую шарманку» и прочитал ему ершистую проповедь, взяв за основу пять главных добродетелей пакка-сахиба, а именно:

Поддерживать престиж,

Твердая рука (без бархатной перчатки),

Нам, белым, надо держаться вместе,

Дай им палец, руку отхватят, и

Esprit de Corps[83].

Между тем тревога Флори оттого, что он никак не мог увидеться с Элизабет, так его измучила, что он почти не слышал, что ему говорили. К тому же он слышал это так часто, слишком часто – сотни раз, возможно, тысячу, с тех пор, как попал в Рангун, когда его бурра-сахиб (старый шотландец, пропитавшийся джином, выдающийся заводчик скаковых пони, впоследствии отстраненный от участия в скачках за то, что выставлял одну лошадь под разными именами) увидел, как он снимает топи, проходя мимо траурной процессии туземцев, и сказал с упреком: «Запомни, салага, и не забывай, мы – сахибы, а они – грязь!» Услышав теперь от Вестфилда нечто подобное, Флори не выдержал и грубо оборвал его:

– Ой, да заткнись! Тошнит уже от этого. Верасвами – чертовски хороший малый; получше, черт возьми, чем кое-кто из белых. В любом случае, я собираюсь предложить его кандидатуру в клуб на общем собрании. Возможно, он слегка расшевелит этот гадюшник.

Не миновать бы серьезной свары, если бы собравшихся не выручило – как выручало не раз – появление буфетчика, услышавшего громкие голоса:

– Хозяин звал, сэр?

– Нет. Пошел к черту, – сказал Эллис угрюмо.

Буфетчик удалился, но прения на этом стихли. Тут же послышались шаги и голоса на веранде – в клуб пожаловали Лэкерстины.

Когда они вошли в салон, Флори не смог заставить себя взглянуть на Элизабет, но заметил, что все трое одеты значительно нарядней, чем обычно. Мистер Лэкерстин даже был в смокинге – белом, по сезону – и совершенно трезвый. Крахмальная рубашка и пикейный жилет, казалось, держали его в узде, укрепляя моральные принципы, словно доспехи. Миссис Лэкерстин в красном платье выглядела обворожительно, как змея. В целом при взгляде на них возникало впечатление, что они ожидают какого-то важного гостя.

Когда подали напитки, и миссис Лэкерстин узурпировала место под опахалом, Флори присел по другую сторону стола. Но обратиться к Элизабет пока не смел. Миссис Лэкерстин заговорила в совершенно вздорной манере о дорогом Принце Уэльском, имитируя акцент хористки, репетирующей роль герцогини в музыкальной комедии. Остальные терялись в догадках, какая муха ее укусила. Флори расположился почти позади Элизабет. Она была в желтом платье, весьма коротком, по тогдашней моде, с чулками цвета шампанского и туфлями в тон, и держала большой веер из страусовых перьев. Она казалась такой изысканной, такой взрослой, что он робел, как никогда. Не верилось, что он мог целовать ее. Она легко щебетала со всеми разом, и Флори то и дело отваживался вставить слово в общий разговор; но она ни разу не обратилась к нему лично, и он не мог сказать с уверенностью, игнорирует она его или нет.

– Что ж, – сказала миссис Лэкерстин, – кто будет в бридж?

Она отчетливо произнесла «бритш». С каждым словом ее акцент делался все более аристократическим. Уму непостижимо. В бритш вызвались играть Эллис, Вестфилд и мистер Лэкерстин. Услышав, что Элизабет играть не будет, Флори тоже отказался. Он останется с ней наедине – сейчас или никогда. Когда все перешли в карточную комнату, он увидел со смесью страха и облегчения, что Элизабет задержалась. Он встал в дверях, преградив ей путь, и смертельно побледнел. Она чуть отшатнулась от него.

– Извините, – сказали они одновременно.

– Минутку, – сказал он, и голос его постыдно задрожал. – Можно пару слов? Не против… я должен что-то сказать.

– Будьте любезны дать мне пройти, мистер Флори.

– Прошу! Прошу! Мы ведь одни. Вы не откажетесь просто выслушать меня?

– Ну, в чем дело?

– Да вот, собственно. Чем бы я вас ни обидел, прошу, скажите чем. Скажите, и я это исправлю. Я бы скорей отрубил себе руку, чем обидел вас. Просто скажите, не оставляйте меня вот так, в неведении.

– Я, право же, не понимаю, о чем вы. «Сказать вам, чем вы меня обидели»? С чего вы взяли, что обидели меня?

– Но это несомненно! После того, как вы себя повели!

– «После того, как я себя повела»? Не понимаю, о чем вы. Я совершенно не понимаю, с чего вы несете такую околесицу.

– Но вы со мной даже не разговариваете! Сегодня утром вы меня просто в грязь втоптали.

– Несомненно, я вправе поступать, как захочу, и не отчитываться?

– Но прошу, прошу! Разве вы не видите, вы должны видеть, каково мне испытывать такое презрение. Ведь не ранее, как вчера вечером…

Она залилась краской.

– Я думаю, это совершенно… совершенно по-хамски, упоминать такие вещи!

– Я знаю, знаю. Я все понимаю. Но что еще мне остается? Вы прошли утром мимо меня, словно мимо камня. Я знаю, что чем-то обидел вас. Можно ли винить меня в том, что я хочу знать, что я такого наделал?

Каждым своим словом он, как обычно, только усугублял ситуацию. Он почувствовал, что чем бы ни вызвал такое отношение к себе, сама обида была не так сильна, как нежелание Элизабет говорить о ней. Она не собиралась ничего ему объяснять. Она собиралась оставить его в неведении – окатить презрением и делать вид, что ничего не случилось; типично женская тактика. Однако он продолжал настаивать:

– Прошу, скажите. Не могу допустить, чтобы все вот так закончилось между нами.

– «Закончилось между нами»? Нечему заканчиваться, – сказала она холодно.

Такая вульгарность больно ударила его, и он затараторил:

– Это так не похоже на вас, Элизабет! Нехорошо так втаптывать в грязь человека после того, как вы проявили к нему доброту, и даже не говорить ему причину. Со мной вы можете быть откровенной. Прошу, скажите, что я такого наделал.

Она взглянула на него с горьким презрением – горьким не оттого, что он сделал, а оттого, что заставлял ее говорить об этом. Но ей, похоже, не терпелось закончить эту сцену, и она сказала:

– Ну, что ж, если вы непременно вынуждаете меня сказать об этом…

– Да.

– Мне сказали, что в то же самое время, когда вы притворялись, что… ну, когда вы были… со мной… фу, какая пакость! Не могу выговорить.

– Ну же.

– Мне сказали, что вы держите бирманку. А теперь, будьте любезны дать мне пройти.

И с этим она отчалила – по-другому не скажешь – отчалила, проплыв мимо него, шелестя короткими юбками, и исчезла в карточной. А он стоял и смотрел ей вслед с самым дурацким видом, потеряв дар речи.

Какой кошмар. После такого он не мог смотреть ей в глаза. Ему захотелось немедленно покинуть клуб, но он не смел пройти мимо двери в карточную, боясь, что она увидит его. Он зашел в салон, думая, как ему незаметно выбраться, и в итоге вылез в окно, перелез через перила веранды и спрыгнул на лужайку, сбегавшую к Иравади. По лбу у него струился пот. Ему хотелось кричать от злости и негодования. Что за коварная судьба! Попасться на таком. «Держит бирманку»… Да ведь это, к тому же, неправда! Но какой смысл теперь отрицать это? Хотел бы он знать, по какой ужасной, гнусной случайности Элизабет стало известно об этом?

Однако никакой случайности тут не было. На то имелась веская причина, и она же объясняла странное поведение миссис Лэкерстин в клубе. Прошлым вечером, перед самым землетрясением, миссис Лэкерстин читала «Цивильный лист» (тот, что сообщал точный доход каждого чиновника в Бирме), вызывавший у нее неистощимый интерес. Она пыталась сложить зарплату с премиями главного лесничего, виденного ей однажды в Мандалае, когда ее посетила мысль проверить лейтенанта Верралла, который, как ей сообщил мистер Макгрегор, прибывал в Чаутаду назавтра, с ротой военной полиции. Найдя его фамилию, она увидела перед ней слово, приведшее ее в неописуемый восторг.

Словом этим было «Достопочтенный»!

Достопочтенный! Достопочтенный лейтенант по любым меркам редкость, в Индийской же армии они редки, как алмазы, а в Бирме – как птица додо[84]. А когда у тебя единственная племянница на выданье (она же единственная незамужняя девушка на пятьдесят миль вокруг), и ты узнаешь, что завтра утром прибывает Достопочтенный лейтенант, о чем тут еще говорить! С негодованием миссис Лэкерстин вспомнила, что Элизабет находится в саду с Флори, этим жалким пьяницей, чей доход едва ли составлял семьсот рупий в месяц, который, по всей вероятности, был готов сделать ей предложение! Тут же она принялась звать Элизабет, но ей помешало землетрясение. Тем не менее ей представилась возможность перекинуться словом с племянницей по дороге домой. Миссис Лэкерстин ласково приобняла Элизабет за плечи и сказала нежнейшим голосом, на какой была способна:

– Тебе ведь, конечно, известно, Элизабет, душечка, что Флори держит бирманку?

Впрочем, бомба взорвалась не сразу. Элизабет так плохо разбиралась в здешних обычаях, что это замечание не возымело эффекта. Она придала ему не больше значения, чем если бы тетя сказала, что Флори держит попугая.

– Держит бирманку? Для чего?

– Для чего? Душечка моя! Для чего мужчина содержит женщину?

И это, разумеется, решило дело.

Флори долго стоял на берегу реки. Высокая луна отражалась в воде, точно медный щит. Вечерняя прохлада остудила мысли Флори. У него просто не хватало духу продолжать сердиться на судьбу. Ибо он осознал, проникшись убийственным самоуничижением, настигающим человека в такой ситуации, что вполне заслуживал случившееся. На миг ему показалось, что в лунном свете мимо него марширует бесконечная процессия бирманок, этакий призрачный полк. Господи, сколько же их?! Тысяча? Нет, но не меньше сотни.

«Направо равняйсь!» – подумал он мрачно.

Они повернули к нему головы, но лиц у них не было, лишь гладкие овалы. Он вспоминал чью-то синюю лонджи, чьи-то рубиновые серьги, но ни лиц, ни имен вспомнить не мог. Боги справедливы: они из грешных радостей порока (да уж, радостей) для нас орудья пытки создают[85]. Он замарал себя неискупимо и понес справедливое наказание.

Он медленно пробирался через кусты кротона, обходя здание клуба. Подавленность не давала ему ощутить боль катастрофы в полной мере. Настоящая боль начнется, как от всякой глубокой раны, значительно позже. Выходя из ворот, он услышал шелест листвы за спиной и вздрогнул. Кто-то резко прошептал:

– Пайк-сан пэй-лайк![86] Пайк-сан пэй-лайк!

Флори тут же обернулся.

– Пайк-сан пэй-лайк!

В тени огненного дерева стояла женщина. Это была Ма Хла Мэй. Она опасливо вышла на свет, всем своим видом внушая враждебность и сохраняя дистанцию, словно боялась, что он ударит ее. Лицо, сильно набеленное, в лунном свете казалось страшным и злым, точно череп.

При взгляде на нее Флори оторопел.

– Какого черта ты здесь делаешь? – сказал он злобно по-английски.

– Пайк-сан пэй-лайк!

– Какие еще деньги? О чем ты? Чего ты так ходишь за мной?

– Пайк-сан пэй-лайк! – повторила она громко. – Деньги, что ты обещал мне, такин. Ты сказал, что дашь мне больше денег. Я хочу сейчас, немедля!

– Откуда я их дам тебе? Получишь в следующем месяце. Я уже дал тебе сто пятьдесят рупий.

Увидев его тревогу, она снова заголосила:

– Пайк-сан пэй-лайк!

И еще несколько подобных фраз, срываясь на крик. Казалось, она была на грани истерики. Она ужасно расшумелась.

– Тише ты! Услышат в клубе! – воскликнул он и тут же пожалел об этом.

– Ага! Теперь я знаю, чего ты боишься! Давай деньги немедля, или закричу на помощь, и все сбегутся. Быстро, сейчас же, или кричу!

– Сука ты! – сказал он и шагнул к ней.

Она проворно отскочила в сторону, сдернула туфлю и замахнулась на него.

– Быстрей! Пятьдесят рупий сейчас, остальное завтра. Выкладывай! Или так закричу, что на базаре услышат!

Флори грязно выругался. Не время было для подобной сцены. Наконец он достал бумажник, в котором оказалось двадцать пять рупий, и швырнул их на землю. Ма Хла Мэй набросилась на деньги и пересчитала.

– Я сказала, пятьдесят рупий, такин!

– Откуда я их тебе дам, если у меня их нет? Думаешь, я с собой ношу сотни рупий?

– Я сказала, пятьдесят рупий!

– Ой, да пошла ты! – сказал он по-английски и оттолкнул ее.

Но злодейка не отставала. Она шла за ним по дороге, точно бродячая собака, и кричала:

– Пайк-сан пэй-лайк! Пайк-сан пэй-лайк!

Она не унималась, видимо, думая, что от ее криков деньги возникнут из воздуха. Флори шел быстрыми шагом, отчасти чтобы увести ее подальше от клуба, отчасти надеясь отвязаться от нее, но было похоже, что она намеревалась идти за ним до самого дома. Довольно скоро у него лопнуло терпение, и он обернулся.

– Пошла вон сейчас же! Если не отвяжешься, в жизни не получишь ни единой анны.

– Пайк-сан пэй-лайк!

– Дура ты, – сказал он, – чего ты этим добьешься? Откуда я тебе дам денег, если у меня нет ни пайсы?

– Еще кому скажи!

С отчаянным видом он стал рыться в карманах. Он был до того измотан, что отдал бы ей что угодно, лишь бы она отвязалась. Нащупав портсигар, золотой портсигар, он вынул его.

– Вот, если дам тебе это, уйдешь? Сможешь заложить его за тридцать рупий.

Ма Хла Мэй как будто задумалась и сказала хмуро:

– Давай.

Он бросил портсигар на траву у дороги. Ма Хла Мэй подобрала его и отскочила подальше, засовывая за пазуху, словно боялась, что Флори отнимет его. Он направился к дому, благодаря бога, что больше не слышит ее голоса. Этот же самый портсигар она украла у него десять дней назад.

У ворот он оглянулся. Ма Хла Мэй все еще стояла у подножия холма, серая фигурка в лунном свете. Она смотрела на него, как собака смотрит издали на подозрительного незнакомца. В этом было что-то жуткое. Флори снова подумал, как и несколько дней назад, когда получил от нее письмо с угрозой, что такое поведение совсем не похоже на Ма Хла Мэй. Он никогда не считал ее способной на такое коварство, словно бы кто-то ее подстрекал.

18

На следующий день после ссоры Эллис вознамерился посвятить неделю травле Флори. Он стал называть его лизуном – уменьшительное от негритосного лизоблюда, о чем не знали женщины – и распускать о нем дикие сплетни. Эллис вечно распускал сплетни о каждом, с кем бывал в ссоре, и сплетни эти множились и обрастали подробностями, переходя в народные предания. Опрометчивые слова Флори о том, что доктор Верасвами «чертовски хороший малый», довольно скоро превратилось в целый бунтарский, еретический памфлет, достойный «Дэйли уоркера»[87].

– Сказать по чести, миссис Лэкерстин, – сказал Эллис (миссис Лэкерстин прониклась внезапной антипатией к Флори после того, как узнала великую тайну лейтенанта Верралла, а потому россказни Эллиса упали на благодатную почву). – Сказать по чести, если бы вы были здесь вчера вечером и слышали, что только говорил этот Флори… ну, у вас бы затряслись поджилки!

– Правда? Знаете, я всегда считала, у него такие любопытные идеи. О чем он говорил на этот раз? Надеюсь, не о социализме?

– Хуже.

И миссис Лэкерстин услышала немало интересного о Флори. Тем не менее, к разочарованию Эллиса, сам Флори избежал травли, отбыв из Чаутады. Он уехал в лагерь на следующий день после разрыва с Элизабет. Зато Элизабет наслушалась о нем скандальных историй и составила предельно ясное мнение. Она наконец поняла, почему так часто он вызывал у нее скуку и раздражение. Он был высоколобым умником (как же она их ненавидела), из той же шайки, что и Ленин, А. Дж. Кук[88] и грязные рифмоплеты из монпарнасских кафе. В крайнем случае она могла бы простить ему связь с бирманкой, но только не это. На третий день она получила от Флори письмо с нарочным, жалобное и высокопарное; его лагерь располагался неподалеку от Чаутады. Ответом она его не удостоила.

Флори повезло, что он был слишком занят для посторонних мыслей. За время его долгого отсутствия лагерь превратился черт знает во что. Пропали почти тридцать кули, больной слон еле ползал, а груда тиковых бревен, запланированных к отгрузке десятью днями ранее, лежала нетронутой, поскольку мотор вышел из строя. Флори, ничего не понимавший в технике, стал ковыряться в моторе и весь перемазался, так что Ко Сла заметил ему, что белому человеку не пристало «работать за кули». Мотор, однако, завелся, во всяком случае, затарахтел. Больной слон, как выяснилось, страдал от ленточных червей. Что же до кули, они разбежались, поскольку их лишили опиума, без которого они не могли находиться в джунглях – они принимали его для профилактики от лихорадки. Это Ю По Кьин, желая усложнить жизнь Флори, подговорил акцизных чиновников нагрянуть с проверкой и изъять опиум. Флори написал доктору Верасвами, прося помощи. Доктор выслал ему партию опиума, добытого нелегальным путем, лекарство для слона и подробные инструкции. Слон был избавлен от ленточного червя длиной двадцать один фут. Флори был завален работой по двенадцать часов в день. По вечерам, если оставалось время, он бродил по джунглям, пока пот не начинал щипать глаза, а колени – кровоточить от колючих кустов. Ночи не приносили ему облегчения. Горечь произошедшего разъедала ему душу, медленно и неотвратимо.

Тем временем прошло несколько дней, а Элизабет так и не удалось увидеть Верралла ближе, чем за сотню ярдов. Как же она жалела, что он не появился в клубе в первый день своего прибытия. Мистер Лэкерстин не на шутку рассердился, когда понял, что его зря заставили облачиться в смокинг. Следующим утром миссис Лэкерстин убедила мужа направить неофициальное письмо в дак-бунгало с приглашением Верралла в клуб; ответа, однако, не последовало. Дни проходили за днями, а Верралл не спешил вливаться в местное общество. Он оставлял без внимания и официальные обращения, не утруждая себя даже показаться в конторе Макгрегора. Дак-бунгало располагалось на другом конце городка, у самой станции, и Верралл устроился там со всеми удобствами. Известным правилом не занимать дак-бунгало дольше нескольких дней Верралл также пренебрегал. Европейцы видели его только по утрам и вечерам, когда он появлялся на майдане. На второй день после его прибытия на майдан явились пятьдесят солдат с косами и расчистили значительную область, после чего Верралл стал скакать взад-вперед с клюшкой для поло, отрабатывая удары. Он в упор не замечал никого из европейцев, встречавшихся ему на дороге. Вестфилд и Эллис были вне себя, и даже Макгрегор сказал, что поведение Верралла «нелюбезно». Они все были готовы припасть к ногам Достопочтенного лейтенанта, прояви он хоть малейшую учтивость; в данных же обстоятельствах всех, кроме двух женщин, он сразу настроил против себя. Так всегда бывает с титулованными особами: их либо обожают, либо ненавидят. Если они великодушны, это «очаровательная простота», если же надменны, это «отвратительный снобизм»; полутонов здесь быть не может.

Верралл был младшим сыном пэра и вовсе не богат, но умудрялся платить по счетам лишь в тех случаях, когда ему угрожали судом, тем самым экономя средства на два предмета, всерьез его занимавшие: одежду и лошадей. Он прибыл в Индию в составе кавалерийского полка Британии и перешел в армию Индии, поскольку это стоило меньших расходов и давало ему большую свободу для игры в поло. После двух лет он набрал столько долгов, что поступил в военную полицию Бирмы, где можно было неплохо нагреть руки, однако Бирму он невзлюбил – негодная страна для всадника – и уже подал прошение на возвращение в свой полк. Он относился к тому типу солдат, которые могут получить перевод, когда захотят. А пока он коротал месяц в Чаутаде и не собирался опускаться до сахибов местного разлива. Он имел представление о европейцах на таких маленьких бирманских станциях – сплошь непромытая, подхалимская, безлошадная шушера. Он таких презирал.

Впрочем, они были далеко не единственными, кого он презирал. Чтобы дать подробный перечень всех объектов презрения Верралла, потребовалось бы немало времени. Он презирал все гражданское население Индии, исключая нескольких знаменитых игроков поло. Презирал также армию в полном составе, исключая кавалерию. Презирал все индийские полки как пехотные, так и кавалерийские. Правда, он сам в настоящее время был приписан к такому полку, но только из соображений личной выгоды. Индийцы не вызывали у него ни малейшего интереса, и урду он почти не знал, не считая ругательств, а все глаголы употреблял в третьем лице единственного числа. Свою военную полицию он жаловал не больше кули. «Господи, что за богомерзкая скотина!» – частенько бормотал он, проходя вдоль строя с инспекцией в сопровождении старого субадара[89], несшего чуть позади его палаш. Один раз Верралл даже попал в переплет за свое откровенное мнение о туземных солдатах. Это случилось во время смотра, когда Верралл вместе с другими офицерами стоял позади генерала. Мимо проходил церемониальным маршем индийский пехотный полк.

– Стрелки е–е, – сказал кто-то.

– Ты только погляди, – сказал Верралл своим хамоватым мальчишеским голосом.

Седовласый полковник е–х стрелков оказался рядом. Он покраснел до корней волос и доложил о поведении Верралла генералу. Верраллу был объявлен выговор, но генерал, сам офицер британской армии, этим и ограничился. Каким-то образом Верраллу всегда удавалось выходить сухим из воды, как бы он ни нарывался на неприятности. По всей Индии, где бы он ни служил, за ним тянулась вереница оскорбленных людей, невыполненных обязанностей и неоплаченных счетов. Однако же его никогда не настигала заслуженная кара. Он словно был неуязвим, и объяснялось это не только его фамилией. В глазах у него было нечто такое, перед чем пасовали кредиторы, бурра-мемсахибы[90] и даже полковники.

Взгляд его глаз – бледно-голубых и чуть навыкате, но пронзительно-ясных – обескураживал. Ему хватало пяти секунд, чтобы холодно вас оглядеть, взвесить и найти легким. Если же вы оказывались стоящим человеком (то есть офицером кавалерии и игроком в поло), Верралл воспринимал вас в порядке вещей и даже относился с грубоватым уважением; ко всем остальным типам людей его презрение было столь безмерным, что он не мог бы его скрыть даже при желании. Не имело значения, насколько вы богаты, ведь в социальном отношении сам он был не более чем снобом. Разумеется, как и всем отпрыскам знатных фамилий, бедность внушала ему отвращение, и он считал, что бедные бедны потому, что следуют отвратительным привычкам. Но и праздную жизнь он презирал. Тратя огромные суммы, а точнее, беря огромные кредиты на одежду, он вел почти монашескую жизнь. Неуклонно и самоотверженно тренировался, ограничивал себя в выпивке и табаке, спал на раскладушке (в шелковой пижаме) и обливался холодной водой даже в суровые зимы. Единственными богами, которых он признавал, были верховая езда и физкультура. Топот копыт по майдану, уверенное владение своим крепким телом, слитым с седлом, точно кентавр, податливая клюшка поло в руке – это была его религия, дыхание его жизни. Одна мысль о привычках бирманских европейцев – этих желтушных лодырей, жадных до выпивки и женщин – вызывала у него рвотный рефлекс. Что же касалось всевозможных общественных работ, он пренебрегал ими, считая подхалимажем. Женщин он ни во что не ставил. В его представлении они были кем-то вроде сирен, существовавших с единственной целью – отвлекать мужчин от поло и заманивать на званые вечера и любительский теннис. Впрочем, Верралл не был неуязвим для женских чар. Молодость есть молодость, и женщины нередко кружили ему голову; не раз он поддавался зову плоти. Но довольно скоро преисполнился презрением к подобным слабостям и достаточно пресытился, чтобы проявлять к женщине интерес, если это подразумевало хоть малейшие трудности. За два года, проведенных в Индии, он позволил себе эту слабость не больше десятка раз.

Прошла целая неделя, а Элизабет никак не удавалось познакомиться с Верраллом. Это так изматывало! День за днем, по утрам и вечерам, они с миссис Лэкерстин выходили из дома и проделывали путь до клуба и обратно, всякий раз лицезрея Верралла, гонявшего по майдану мячики, подаваемые сипаями, напрочь игнорируя двух женщин. Так близко и так далеко! А хуже всего было то, что ни тетка, ни племянница не осмеливались прямо высказать свои чаяния. Однажды вечером через траву просвистел мячик поло и покатился через дорогу перед женщинами. Обе они непроизвольно остановились. Но за мячиком прибежал сипай. Верралл видел женщин и не думал к ним приближаться.

Следующим утром миссис Лэкерстин задержалась, выходя из ворот. С некоторых пор она перестала ездить на рикше. У подножия майдана выстроилась военная полиция – пропыленная шеренга солдат со сверкающими штыками. Перед ними стоял Верралл, в гражданской одежде – он редко надевал форму на утренний смотр, не утруждая себя ради какой-то военной полиции. Обе женщины смотрели на что угодно, только не на Верралла, и в то же время старались невзначай скользнуть по нему взглядом.

– В чем грусть-тоска, – сказала миссис Лэкерстин à propos de bottes[91] (впрочем, эта тема всегда была к месту), – в чем грусть-тоска, так это в том, что твой дядя, боюсь, будет просто обязан вскоре вернуться в лагерь.

– В самом деле?

– Боюсь, что так. До чего мне ненавистен лагерь в это время года! Ох уж эти москиты!

– А не мог бы он еще немного задержаться? Может, на неделю?

– Не вижу такой возможности. Он уже почти месяц в штаб-квартире. Если фирма об этом прознает, будет кошмар. И, конечно, нам с тобой придется поехать с ним. Такая досада! Москиты – это ужас!

Поистине, ужас! Уехать прежде, чем Элизабет скажет Верраллу заветные слова: «Добрый день»! Но им определенно придется уехать, если уедет мистер Лэкерстин. Оставлять его одного не годится. Сатана найдет к нему лазейки даже в джунглях. По шеренге сипаев словно пробежала молния – они снимали штыки перед маршем. Пропыленная шеренга отсалютовала и принялась маршировать колонной по четыре. Из рядов полиции вышли ординарцы с пони и клюшками для поло. Миссис Лэкерстин приняла героическое решение.

– Думаю, – сказала она, – мы срежем путь через майдан. Так гораздо короче, чем в обход по дороге.

Так, и вправду, было короче, ярдов на пятьдесят, но никто не ходил пешком через майдан из-за семян трав, набивавшихся в чулки. Миссис Лэкерстин храбро нырнула в траву и тут же, не пытаясь даже притворяться, что идет в клуб, почесала прямиком к Верраллу, а за ней – Элизабет. Хотя что одна, что другая предпочла бы умереть в мучениях, нежели признать, что на уме у нее было что-то помимо клуба. Верралл увидел их приближение, выругался и повернул к ним пони. Теперь, когда они открыто домогались его, он не мог сделать вид, что не заметил их. Вот же нахальные бабы! Он медленно направился к ним, подгоняя мячик поло легкими ударами, с хмурой миной на лице.

– Доброе утро, мистер Верралл! – воскликнула миссис Лэкерстин сахарным голосом с двадцати ярдов.

– Доброе! – ответил он угрюмо, окинув ее взглядом и записав в типичные для мемсахибов высохшие старые кошелки.

И тут рядом с ней возникла Элизабет. Она позаботилась снять очки и шляпу, которую покачивала на руке. Что ей солнечный удар? Она прекрасно сознавала, как ей была к лицу короткая стрижка. Порыв ветра – о, эти благословенные порывы, налетающие невесть откуда в душные летние дни! – подхватил ее легкое платье и прижал к телу, обрисовав фигуру, стройную и крепкую, как деревце. Ее внезапное появление рядом с пожилой, продубленной южным солнцем женщиной стало для Верралла откровением. Он так взрогнул, что арабка под ним встала на дыбы, но Верралл вовремя натянул поводья. До этого момента он не знал, просто не задумывался, что в Чаутаде есть молодые женщины.

– Моя племянница, – сказала миссис Лэкерстин.

Верралл ничего не сказал, но отбросил клюшку и снял топи. Они с Элизабет не отводили взгляда друг от друга. Яркое солнце не выявляло ни единого изъяна на их пышущих здоровьем лицах. В чулки Элизабет набились семена, коловшие ей голени, но она терпела, и это притом, что без очков Верралл верхом на лошади виделся ей размытым пятном. Но она была счастлива, счастлива! Сердце ее заколотилось, и кровь прилила к щекам, окрасив их розовой акварелью. В уме Верралла вспыхнула мысль: «Персик, боже правый!» Даже угрюмые индийцы, державшие под уздцы пони, во все глаза смотрели на эту пару, не в силах оставаться равнодушными к подобной красоте.

Миссис Лэкерстин нарушила молчание, длившееся с полминуты.

– А знаете, мистер Верралл, – сказала она не без лукавства, – мы считаем, с вашей стороны весьма нехорошо так долго гнушаться нашим скромным обществом. Тогда как мы просто жаждем увидеть в клубе новое лицо.

Он ответил, не сводя взгляда с Элизабет, но перемена в его голосе была разительна.

– Я собирался выбраться на несколько дней. Был так ужасно занят – расквартировывал подчиненных и всякое такое. Прошу прощения, – добавил он (не в его правилах было извиняться, но он решил, что эта девочка – исключительная штучка). – Прошу прощения, что не ответил на ваше письмо.

– О, ну что вы! Мы вполне понимаем. Но мы все же надеемся увидеть вас в клубе сегодня вечером! Потому что, знаете, – заключила она еще более лукаво, – если вы продолжите нас разочаровывать, мы станем думать, что вы весьма невежливый молодой человек!

– Прошу прощения, – повторил он. – Я буду сегодня вечером.

На этом разговор был исчерпан, и обе женщины направились в клуб. Но пробыли там не более пяти минут. Семена, набившиеся в чулки, причиняли им такие мучения, что им пришлось ретироваться домой и переодеться.

Верралл сдержал слово и явился тем вечером в клуб. Он прибыл чуть раньше остальных и не прошло пяти минут, как он показал, чего стоит. Когда пришел Эллис, из карточной выскользнул старый буфетчик и подступил к нему. Он был сам не свой, по лицу катились слезы.

– Сэр! Сэр!

– Какого еще черта тебе нужно?! – сказал Эллис.

– Сэр! Сэр! Новый хозяин бить меня, сэр!

– Чего?

– Бить меня, сэр! – на слове «бить» он взвыл: – Би-и-ть!

– Бить тебя? Тебе на пользу. Кто тебя побил?

– Новый хозяин, сэр. Сахиб из военной полиции. Бить меня ногой, сэр – сюда!

Он потер себя пониже поясницы.

– Черт! – сказал Эллис.

Он вошел в салон. Верралл сидел, раскрыв «Просторы», из-за которых выглядывали только его ноги в вечерних брюках и пара лакированных темно-коричневых туфель. Он не шевельнулся, услышав, как кто-то вошел в комнату. Эллис замешкался.

– Это… Вы… как вас там… Верралл!

– Чего?

– Вы пнули нашего буфетчика?

Из-за края «Просторов» показался хмурый голубой глаз Верралла, точно глазок краба из-за камня.

– Чего? – повторил он грубо.

– Я сказал, вы пнули нашего, млять, буфетчика?

– Да.

– И какого черта вы это сделали?

– Паршивец вздумал мне дерзить. Я велел ему принести виски с содовой, а он принес теплое. Я ему сказал добавить льда, а он отказался – стал нести какую-то ахинею о том, что бережет последние кусочки. Тогда я дал ему под зад. Будет знать.

Эллис побагровел. Он был в бешенстве. Буфетчик являлся собственностью клуба, которую не годилось пинать посторонним. Но что особенно взбесило Эллиса, так это мысль о том, что Верралл мог заподозрить его в сочувствии к буфетчику – по существу, в неодобрении пинков как таковых.

– Будет знать? Смею сказать, еще как, млять. Но при чем здесь это, черт возьми? Кто вы такой, чтбы пинать наших слуг?

– Божечки, дружище. Он напрашивался на пинок. У вас здесь слуги совсем распустились.

– Вы чертов умник, нахал зеленый, какое ваше дело, если он напрашивался? Вы даже не член этого клуба. Это наша забота – пинать слуг, а не ваша.

Верралл опустил «Просторы» и взглянул на Эллиса обоими глазами. Он никогда не терял самообладания перед европейцем; у него на это не было причин. И его голос остался таким же хамоватым.

– Дружище, всякому, кто мне дерзит, я даю под зад. Хотите, могу дать и вам?

Весь запал Эллиса испарился. Он не испугался, он не боялся никого и ничего, но взгляда Верралла вынести не смог. Этот взгляд вызывал чувство, словно на вас низвергается Ниагара! На губах у Эллиса застыли проклятия. Сдерживая дрожь в голосе, он произнес ворчливо, едва ли не жалобно:

– Но, черт возьми, он был совершенно прав, что не дал вам последний кусочек льда. Думаете, мы для вас одного лед покупаем? В этой глуши мы получаем его только дважды в неделю.

– Тогда у вас чертовски паршивое довольство, – сказал Верралл и снова закрылся «Просторами», очевидно довольный собой.

Эллис не знал что делать. Спокойствие, с каким Верралл вернулся к газете, совершенно неподдельно забыв о его присутствии, бесило Эллиса. Разве не должен он дать хорошего пинка этому молодому грубияну, чтобы знал на будущее?

Тем не менее он этого так и не сделал. Верралл заслужил немало пинков в своей жизни, но ни одного не получил и, надо думать, не получит до самой смерти. Эллис беспомощно ретировался в карточную, чтобы сорвать злобу на буфетчике, оставив салон в распоряжении Верралла.

Когда Макгрегор вошел в ворота клуба, до него донеслись звуки музыки. Сквозь вьюнок, покрывавший теннисную сетку, просвечивали желтые всполохи фонарей. Тем вечером мистер Макгрегор пребывал в приподнятом настроении. Он предвкушал хороший, долгий разговор с мисс Лэкерстин – такой исключительно умной девушкой! – и заготовил интереснейшую байку для нее (между прочим, уже включенную в одну его статейку для «Блэквуда») о вспышке бандитизма, случившейся в Сикайне в 1913 году. Он знал, что ей это доставит удовольствие. Обойдя теннисную сетку, он увидел, как во дворе, в свете ущербной луны и фонарей, развешанных среди деревьев, танцевали Верралл и Элизабет. Чокры вынесли стулья и столик для граммофона, и все европейцы были здесь. Мистер Макгрегор задержался в углу двора, и Верралл с Элизабет проскользили по окружности мимо него, на расстоянии не более ярда. Они танцевали почти вплотную друг к другу, покачиваясь в унисон. Никто из них не обратил внимания на Макгрегора.

Мистер Макгрегор обошел двор. Безотрадное чувство овладело им. Плакала его беседа с мисс Лэкерстин! Ему стоило труда изображать привычное добродушие, приближаясь к остальным.

– Вечер Терпсихоры![92] – заметил он с невольной печалью в голосе.

Никто не поддержал его остроты. Все смотрели на танцоров, кружившихся по теннисному корту. Элизабет с Верраллом, никого не замечая, скользили круг за кругом, круг за кругом по гладким бетонным плитам. Верралл танцевал не хуже, чем держался в седле, то есть превосходно. Граммофон играл песенку «Покажи мне дорогу до дому», которая в те дни захватывала мир, словно эпидемия, и добралась даже до Бирмы:

Покажи мне дорогу до дому,

На ногах я держусь едва;

Приложилась к бокалу-другому,

И кружится моя голова!

Эта пошлейшая, тупейшая галиматья разносилась под темными кронами и смешивалась с ароматами цветов, повторяясь снова и снова, благодаря тому, что миссис Лэкерстин раз за разом возвращала иглу граммофона на исходную позицию. Ярко-желтая луна, поднявшись высоко в небо, показалась из-за темных облаков на горизонте, словно желтушная женщина, приподнявшаяся на постели. Верралл и Элизабет все танцевали и танцевали, неутомимые, кружась в сумерках бледным сладострастным силуэтом. Слаженность их движений была до того безупречна, что они напоминали грациозное животное. Мистер Макгрегор, Эллис, Вестфилд и мистер Лэкерстин стояли и смотрели на них, убрав руки в карманы, не находя слов. Москиты кусали их лодыжки. Кто-то велел подать выпивку, но виски показалось им помоями. Внутренности четверых пожилых мужчин скрутила жгучая зависть.

Верралл не пригласил на танец миссис Лэкерстин, а когда они с Элизабет наконец присели, он не обратил ни малейшего внимания на европейцев. Он просто-напросто продолжал пользоваться вниманием девушки еще полчаса, а затем, коротко пожелав Лэкерстинам доброй ночи и не сказав ни слова остальным, покинул клуб. После долгого танца с Верраллом Элизабет чувствовала себя как во сне. Верралл пригласил ее покататься с ним верхом! Он собирался дать ей одного из своих пони! Эллис, возмущенный ее поведением, чуть не плевался от злости, но она совершенно этого не замечала. Лэкерстины вернулись домой поздно, однако Элизабет с теткой было не до сна. Они лихорадочно трудились до полуночи, укорачивая пару джодпуров[93] миссис Лэкерстин и расставляя икры под ноги Элизабет.

– Надеюсь, дорогая, ты умеешь ездить верхом? – сказала миссис Лэкерстин.

– О, конечно! Я столько раз это делала дома.

Она каталась верхом не больше десятка раз, в шестнадцать лет. Но это не имело значения, она как-нибудь справится! Она бы и тигра оседлала, только бы Верралл был рядом.

Когда джодпуры были наконец перешиты, и Элизабет примерила их, миссис Лэкерстин издала вздох восхищения. Элизабет в джодпурах смотрелась шикарно, просто шикарно! Подумать только, что всего через день-другой им придется отбыть в лагерь на несколько недель, а то и месяцев, оставив Чаутаду и этого ЗАВИДНЕЙШЕГО молодого человека! Какая досада! Когда они собрались идти наверх, миссис Лэкерстин остановилась перед дверью. Она решилась на великую и ужасную жертву. Взяв Элизабет за плечи, она поцеловала ее с таким жаром, какого та совсем не ожидала от нее.

– Дорогая моя, будет так некстати, если ты сейчас уедешь из Чаутады!

– Согласна с вами.

– Тогда вот что, дорогая. Мы не поедем в эти поганые джунгли! Твой дядя поедет один. А мы с тобой останемся в Чаутаде.

19

Жара становилась все нестерпимей. Апрель почти миновал, но на дождь не стоило рассчитывать еще недели три, а то и пять. Даже прекрасные скоротечные рассветы портило предчувствие долгих, слепящих часов, когда разболится голова, а лучи будут бить по глазам из каждой щели, склеивая веки и клоня в беспокойный сон. Всем без исключения – и азиатам, и европейцам – приходилось бороться со сном в течение дня; тогда как по ночам, лежа в мокрой от пота постели и слыша собачий вой, никто не мог спать. Москиты в клубе до того всех заели, что европейцы жгли несметное количество ароматических палочек, а женщины сидели, обернув ноги наволочками. Впрочем, Верраллу с Элизабет жара была нипочем. Их выручала не только молодость и отменное здоровье; Верралл был убежденным стоиком, а Элизабет – счастлива, как никогда.

Клуб в те дни гудел от перебранок и потасовок. Верралл всех выводил из себя. Он завел обычай приходить по вечерам на час-другой, в упор не замечая остальных и отказываясь от спиртного, а на любые попытки втянуть его в разговор отвечал хмуро и односложно. Он садился в кресло под опахалом, куда раньше не смел сесть никто, кроме миссис Лэкерстин, и читал газеты по своему вкусу, пока не появлялась Элизабет, после чего он танцевал с ней и разговаривал еще пару часов, а затем отчаливал, не сказав ни слова остальным. Мистер Лэкерстин тем временем был предоставлен в лагере сам себе и, по слухам, дошедшим до Чаутады, скрашивал одиночество в компании бирманок.

Почти каждый вечер Элизабет с Верраллом катались верхом. По утрам Верралл, проведя смотр, практиковался в поло, но вечера он решил, так уж и быть, посвятить Элизабет. В седле она держалась так же непринужденно, как и стреляла; у нее даже хватило духу сказать Верраллу, что дома она «охотилась весьма часто». Он сразу понял, что она лжет, но решил, что наездница она и вправду неплохая.

Обычно они выбирались по красной дороге в джунгли, переходили вброд ручей у большого пинкадо, покрытого орхидеями, и пускали пони в галоп по узкой и пыльной проселочной дороге. В джунглях было ужасно душно, а где-то вдалеке слышались раскаты грома, не сулившие дождя. Вокруг пони сновали маленькие ласточки, ловя мух, поднимавшихся из-под копыт. Элизабет была на гнедом пони, Верралл – на белом. На обратном пути они вели вспотевших пони в поводу, так близко друг к другу, что их колени порой соприкасались, и говорили. Верралл, когда хотел (а с Элизабет он хотел), умел оставить свою заносчивость и говорить вполне любезно.

До чего же приятно было скакать бок о бок верхом! Скакать верхом и говорить о лошадях: о конной полиции и скачках, о поло и охоте на кабана с копьем! Даже если бы у Элизабет не было других поводов любить Верралла, она бы полюбила его уже за то, что он приобщил ее к миру лошадей. При каждой встрече она вынуждала его говорить о лошадях, как вынуждала Флори говорить об охоте. Однако Верралл был не мастер вести разговоры. Максимум, на что он был способен, это выдать несколько отрывистых, грубоватых предложений о поло и охоте на кабана и перечислить индийские станции и названия полков. Тем не менее то немногое, что он говорил, вызывало у Элизабет такой душевный подъем, какого никогда не вызывали разговоры с Флори. Один вид Верралла в седле был красноречивей любых слов. Он воплощал в себе всадника и солдата. В его загорелом лице и крепкой, стройной фигуре Элизабет виделась вся романтика, все блестящее щегольство кавалериста. Ей виделся северо-западный фронтир и кавалерийский клуб, виделись площадки поло и выметенные дворы казарм, и эскадроны смуглых всадников, скачущих галопом, с длинными копьями наготове и полощущимися концами тюрбанов; ей слышались горны и стрекот шпор, и полковые оркестры, играющие перед столовой, пока офицеры сидят за ужином в своей строгой, величественной форме. Какое великолепие внушал ей этот мир кавалерии, какое великолепие! И это был ее мир, она сама была частью его, плоть от плоти этого мира. Все те дни она жила лошадьми – они занимали все ее мысли и мечты, почти наравне с Верраллом. Пришло время, когда она не только стала рассказывать небылицы о том, как «охотилась весьма часто», но и сама была готова в них поверить.

Во всех отношениях Элизабет прекрасно ладила с Верраллом. Он никогда не утомлял ее и не раздражал, в отличие от Флори. (Надо заметить, что она успела почти забыть Флори, а когда вспоминала о нем, первое, что приходило ей на ум, было его родимое пятно.) Их с Верраллом сплачивало и то, что он даже больше, чем она, презирал всякую «высоколобость». Как-то раз он ей сказал, что не читал ни единой книги с восемнадцати лет, он просто-напросто «терпеть не мог» книг; «не считая, конечно, спортивных фельетонов и всякого такого». Вечером после третьей или четвертой совместной прогулки верхом они стояли, прощаясь, у ворот Лэкерстинов. Верралл успешно отклонял все приглашения миссис Лэкерстин на совместные трапезы; его нога еще не ступала в дом Лэкерстинов, и он не имел такого намерения. Когда конюх взял у Элизабет пони, Верралл сказал:

– Вот что я скажу. Когда поедем в другой раз, вы сядете на Белинду. А я – на каштанового. Думаю, вы достаточно хорошая всадница, чтобы справиться с Белиндой и не порвать ей удилами рот.

Белинда была арабкой. Верралл владел ей два года и за все это время никому еще не давал оседлать ее, даже конюху. Позволить такое кому-либо было в его представлении величайшей милостью. Элизабет хватило чуткости оценить великодушие Верралла, и она прониклась к нему благодарностью.

На следующий вечер, когда они верхом возвращались с прогулки бок о бок, Верралл обхватил одной рукой Элизабет за плечи, оторвал ее от седла – сил ему было не занимать – и прижал к себе. Выпустив уздечку, он приподнял свободной рукой лицо Элизабет; их губы встретились. После поцелуя он спустил ее на землю и сам соскользнул рядом. Они стояли, обнявшись, прижавшись друг к другу в пропотевших рубашках, и Верралл знал, что Элизабет вся в его власти.

Примерно в это же время Флори, находившийся в лагере, в двадцати милях от Чаутады, решил вернуться. Он стоял у края джунглей, на берегу пересохшего ручья, где бродил, чтобы вымотать себя, и смотрел на каких-то мелких, неведомых вьюрков, выклевывавших семена из высоких колосьев. Петушки были хромово-желтыми, а курочки походили на воробок. Не имея сил нагнуть колосья, они подлетали к ним, садились на них и склоняли к земле своим весом. Флори смотрел на птиц безразлично и почти ненавидел их за свое безразличие. С досады он распугал их, метнув в них свой дах. Если бы только Элизабет была здесь, если бы только! Все кругом – птицы, деревья, цветы, решительно все – было мертво и бессмысленно без нее. С каждым днем в нем все крепло чувство, что он потерял ее, пока оно не стало отравлять все его существование.

Он слегка углубился в джунгли, хлеща вьюнки дахом. Руки и ноги у него налились тяжестью. Он заметил дикую ваниль, стелившуюся по кусту, и склонился понюхать ее изящные, ароматные стручки. Этот аромат вселил в него чувство оцепенения и смертельной апатии. Один, один, словно остров в море жизни! Его захлестнула такая боль, что он со всей силы ударил кулаком по дереву, разбив две костяшки. Он понял, что должен вернуться в Чаутаду. Это была блажь, ведь не прошло и двух недель после их с Элизабет размолвки, а единственное, на что он мог надеяться, это что со временем она сменит гнев на милость. И все же он решил вернуться. Он не мог больше оставаться в этом глухом месте, один на один со своими мыслями среди бесконечной, бездушной растительности.

Его посетила счастливая мысль. Он ведь может отнести Элизабет шкуру леопарда, которую выделали для нее в тюрьме. Это станет предлогом для встречи, а когда человек приходит с подарком, его обычно выслушивают. На этот раз он не позволит ей осадить себя, ничего не сказав. Он объяснится, оправдается, докажет ей, что она была к нему несправедлива. Нехорошо, чтобы она его корила из-за Ма Хла Мэй, которую он выставил за дверь ради Элизабет. Неужели она его не простит, когда узнает всю эту историю? И на этот раз ей придется выслушать его; он об этом позаботится, пусть даже ему придется держать ее за руки.

Он вышел в путь тем же вечером. До Чаутады было двадцать миль по ухабистым проселочным дорогам, но Флори решил быть на месте к утру, мотивировав это тем, что ночью передвигаться прохладней. Слуги едва не взбунтовались, услышав, что им предстоит ночной марш-бросок, а в последний момент у старого Сэмми случился почти неподдельный припадок, и его пришлось привести в чувство глотком джина. Ночь была безлунной. Отряд шел с фонарями, в свете которых глаза Фло сверкали изумрудами, а глаза волов – словно лунные камни. Когда поднялось солнце, слуги захотели сделать привал, чтобы разжечь костер и приготовить завтрак, но Флори об этом и думать не хотел – ему не терпелось попасть в Чаутаду. Усталости он не чувствовал. Мысль о шкуре леопарда внушала ему сумасбродные надежды. Преодолев мерцавшую реку в сампане, он направился прямиком домой к доктору Верасвами и был у него к десяти часам.

Доктор пригласил его позавтракать и, спровадив куда-то домашних женщин, отвел в свою ванную сполоснуться и побриться. За завтраком доктор был очень оживлен и вовсю клеймил «крокодила»; судя по всему, мнимый мятеж мог разразиться со дня на день. Только после завтрака Флори удалось спросить про шкуру леопарда.

– Да, кстати, доктор. Что там с той шкурой, что я принес в тюрьму на выделку? Уже готова?

– Э-э, – сказал доктор в легком замешательстве и почесал нос.

Он вошел в дом – завтракали они на веранде, поскольку жена доктора резко возражала против того, чтобы пускать Флори за порог – и вскоре вернулся со свернутой шкурой.

– Тут такое дело, – начал он, разворачивая шкуру.

– О, доктор!

Шкура была совершенно испорчена. Она стала жесткой, как картон, кожа потрескалась, а мех выцвел и местами даже облез. Кроме того, она жутко воняла. Вместо того, чтобы стать предметом интерьера, шкура превратилась в барахло.

– О, доктор! Как же ее угробили! Что за чертовщина приключилась?

– Мне так жаль, друг мой! Я собирался исфиниться. Ничего лучше сделать было нелься. В тюрьме никого не осталось, кто бы умел выделывать шкуры.

– Но, черт возьми, тот заключенный выделывал их просто прекрасно!

– Ах, да. Но он не с нами вот уже три недели, увы.

– Не с вами? Я думал, он отбывает семь лет.

– Что? Вы расфе не слышали, друг мой? Я думал, вы снали, кто у нас выделывал шкуры. Это был Нга Шуэ О.

– Нга Шуэ О?

– Тот бандит, что сбежал при содействии Ю По Кьина.

– О, черт!

Эта неудача ужасно расстроила Флори. Тем не менее после полудня он принял ванну и часам к четырем направился в чистой рубашке к Лэкерстинам. Время для визита было очень раннее, но он хотел наверняка застать Элизабет до того, как она уйдет в клуб. Миссис Лэкерстин, которая спала и никого не ожидала, встретила Флори неприветливо и даже не предложила присесть.

– Боюсь, Элизабет еще не спускалась. Она одевается на верховую прогулку. Не лучше ли вам будет оставить записку?

– Я бы хотел увидеть ее, если не возражаете. Я принес ей шкуру того леопарда, что мы застрелили вдвоем.

Миссис Лэкерстин оставила его стоять в гостиной, чувствуя себя, как бывает в таких ситуациях, неуклюжим и неуместно долговязым. Но она привела Элизабет, успев прошептать ей на ухо:

– Избавься от этого жуткого типа как можно скорей, дорогая. Не выношу, чтобы он торчал в доме в такое время дня.

Когда Элизабет вошла в комнату, сердце у Флори так заколотилось, что перед глазами поплыло красноватое марево. Элизабет была в шелковой рубашке и джодпурах, кожа ее была тронута загаром. Она была даже прекрасней, чем Флори помнил. Он оробел и понял, что пропал; вмиг с него слетела вся напускная бравада. Вместо того чтобы приблизиться к Элизабет, он попятился. И задел журнальный столик, повалив вазу с циниями, которая шумно покатилась по полу.

– Простите ради бога! – воскликнул он в ужасе.

– Ой, ну что вы! Пожалуйста, не переживайте!

Она помогла ему поставить столик на место, щебеча при этом так заливисто, словно ничего не случилось:

– Вас так ДОЛГО не было, мистер Флори! Вы прямо чужестранец! Нам вас так не хватало в клубе. И т. д. и т. п.

Она интонировала каждое второе слово, придавая речи мертвящую, глянцевую любезность, к какой женщина прибегает, когда вымучивает из себя нравственный долг. Флори был в ужасе. Он даже не смел взглянуть ей в лицо. Она взяла портсигар и предложила ему сигарету, но он не взял. У него слишком дрожали руки.

– Я принес вам ту шкуру, – сказал он вяло.

Он развернул ее на столике, который они только что поставили. Шкура выглядела такой убогой, такой никчемной, что Флори пожалел, что принес ее. Элизабет приблизилась к нему, чтобы рассмотреть шкуру, так что ее персиковая щека оказалась на расстоянии фута от него, и он ощутил тепло ее тела. Но его одолел такой страх перед ней, что он поспешно отступил. В ту же секунду отступила и Элизабет, почуяв дурной запах шкуры и скривившись от отвращения. Флори был готов провалиться со стыда. Словно бы это воняла не шкура, а он сам.

– Спасибо вам огромное, мистер Флори! – она отдалилась еще на шаг от шкуры. – Такая прелестная большая шкура, не так ли?

– Была прелестной, но, боюсь, ее испортили.

– Ну, что вы! Я рада такому трофею! Вы долго пробудете в Чаутаде? Должно быть, в лагере сейчас ужасно жарко?

– Да, очень жарко.

Три минуты они проговорили о погоде. Флори был беспомощен. Все, что он пообещал себе сказать, все его доводы и возражения застряли у него в горле.

«Дурак, дурак, – думал он, – что ты несешь? Ты ради этого проделал двадцать миль? Ну же, скажи то, зачем пришел! Заключи ее в объятия; заставь ее выслушать себя, дай ей пинка, залепи пощечину – что угодно, только бы она перестала душить тебя этой чушью!»

Но это было безнадежно, безнадежно. Он не мог заставить себя сказать ни единого слова, кроме пустых банальностей. Как мог он высказывать какие-то возражения или доводы, когда Элизабет в зародыше душила их своим беззаботным щебетом, низводившим любое слово до клубной болтовни? Где она этому научилась, этой кошмарной светской любезности? Несомненно, в какой-нибудь новомодной женской школе. Лохматая падаль на столике с каждой секундой казалась ему все отвратительней. Он стоял, почти потеряв голос, чурбан чурбаном с желтушным и осунувшимся после бессонной ночи лицом, а его пятно было точно след от грязи.

Довольно скоро Элизабет его выпроводила.

– А теперь, мистер Флори, если не возражаете, мне в самом деле пора…

Он не столько сказал, как промямлил:

– Вы как-нибудь еще пойдете со мной? Прогуляться, пострелять… что-нибудь?

– У меня теперь так мало времени! Все мои вечера, похоже, заняты. Этим вечером я собираюсь кататься верхом. С мистером Верраллом, – добавила она.

Вероятно, ей захотелось ранить его. Ведь он ничего не знал о них с Верраллом. Он не сумел скрыть страха и ревности, когда спросил безжизненным голосом:

– Вы много катаетесь с Верраллом?

– Чуть не каждый вечер. Он такой прекрасный всадник! И у него такие чудесные поло-пони!

– Эх. У меня-то, конечно, нет пони.

Это были первые его слова, в которых имелась хотя бы тень смысла, и они задели Элизабет. Однако она ответила ему с той же веселой легкостью, как и раньше, а затем проводила его до двери. В гостиную вернулась миссис Лэкерстин, втянула носом воздух и тут же велела слугам вынести вонючую шкуру из дома и сжечь.

Флори топтался у своих ворот, делая вид, что кормит голубей. Он не мог отказать себе в пытке смотреть, как Элизабет поедет кататься с Верраллом. Как вульгарно, как жестоко она обошлась с ним! Ужасно, когда у людей не хватает порядочности даже выяснить отношения. Вскоре к дому Лэкерстинов подъехал на белом пони Верралл, а за ним – конюх на каштановом, и через некоторое время Верралл показался с Элизабет – он на каштановом пони, она на белом – и они вдвоем поскакали вверх по склону. Они болтали и смеялись, ее плечо в шелковой рубашке почти касалось его. Ни он, ни она не взглянули в сторону Флори.

Когда они исчезли в джунглях, Флори стал слоняться по саду. Жара начинала спадать. Мали сидел на корточках, выкапывая английские цветы, засохшие от солнца, и высаживая бальзам, петушьи гребешки и новые цинии. Час спустя в ворота Флори вошел невеселый темнокожий индиец в набедренной повязке и лососево-розовом тюрбане, с корзиной на голове. Поставив корзину на землю, он поклонился Флори.

– Ты кто?

– Книг-валла[94], сахиб.

Книг-валлы были бродячими книжными менялами, которые ходили от станции к станции по всей Верхней Бирме. У них можно было выменять любую книгу, доплатив за каждую четыре анны. Однако брали они не всякую книгу. Книг-валла, пожаловавший к Флори, хоть и не умел читать, был научен печальным опытом не брать Библию.

– Нет, сахиб, – сказал он жалобно, покрутив с сомнением «книгу книг» в темных тощих руках, – нет. Эта книга… эту книгу с черной обложкой и золотыми буквами, я ее не возьму. Не знаю, в чем дело, но ее мне дают все сахибы, а сами не берут. Что может быть такого в этой черной книге? Что-то дурное, это точно.

– Показывай свою макулатуру, – сказал Флори.

Он стал рыться в книгах в поисках хорошего триллера – Эдгара Уоллеса, Агаты Кристи или чего-то подобного; чего угодно, лишь бы отвлечься и усмирить свое беспокойное сердце. Пока он был занят этим, мали с книг-валлой стали голосить о чем-то, показывая в сторону джунглей.

– Декко![95] – сказал мали своим заплетавшимся языком.

Из джунглей вышли два пони. Без седоков. Они затрусили вниз по склону с потешно-виноватым видом домашней скотины, убежавшей от хозяина; под брюхом у них болтались стремена.

Флори застыл, бессознательно прижав к груди книжку. Верралл и Элизабет спешились. И это не было случайностью – даже самое смелое вображение не допускало мысли, что Верралл свалился с пони.

Они спешились, а пони убежали. Спешились зачем? Ох, что за глупый вопрос! Двух мнений здесь быть не могло; он все понял. Он так и видел все это, во всех нестерпимо непотребных подробностях, словно его посетила галлюцинация. Бросив книжку оземь, он направился в дом, огорчив книг-валлу. Слуги слышали, как он мерит шагами комнату, а вскоре он велел принести бутылку виски. Он глотнул из горлышка, но ему не полегчало. Тогда он наполнил высокий бокал на две трети, добавил немного воды и выпил в один присест. Не успело тошнотворное пойло дойти до желудка, как он налил и выпил второй бокал. Как-то раз, несколько лет назад, он делал так в лагере, мучаясь зубной болью, когда ближайший зубной находился за три сотни миль. В семь часов, как обычно, заглянул Ко Сла, сказать, что ванна готова. Флори растянулся в шезлонге, сняв куртку и расстегнув воротник рубашки.

– Ваша ванна, такин, – сказал Ко Сла.

Флори не ответил, и Ко Сла тронул его за руку, думая, что тот спит. Но Флори был мертвецки пьян. По полу покатилась пустая бутылка, оставляя за собой капли виски. Ко Сла позвал Ба Пе и взял с пола бутылку, цокая языком.

– Только глянь на это! Выпил почти полную!

– Как, опять? Я думал, он завязал.

– Наверно, дело в той проклятой бабе. Теперь нам надо аккуратно отнести его. Ты бери за ноги, а я – за голову. Вот так. Поднимай!

Они перенесли Флори в другую комнату и осторожно положили на кровать.

– Он действительно женится на этой ингалейкме? – сказал Ба Пе.

– Кто его знает. Сейчас она гуляет с молодым офицером полиции, так мне сказали. Нам их нравов не понять. Но кажется, я знаю, чего ему захочется ночью, – добавил он, снимая с Флори подтяжки.

Ко Сла владел искусством, необходимым для слуги холостяка, раздеть хозяина, не разбудив. Остальные слуги скорее обрадовались, чем огорчились, увидев, что хозяин вернулся к холостяцким привычкам.

Флори проснулся около полуночи, голый и весь в поту. В голове у него словно пульсировал металлический многогранник с острыми углами. Сквозь москитную сетку Флори увидел, что у кровати сидит молодая негритянка и обмахивает его плетеным веером. У нее было приятное лицо, золотисто-бронзовое в свете свечей. Она объяснила, что работает проституткой, и Ко Сла привел ее под свою ответственность, дав десять рупий. Голова у Флори раскалывалась.

– Бога ради, принеси что-нибудь выпить, – промямлил он.

Она принесла ему содовую, которую Ко Сла заранее охладил, смочила полотенце и обернула ему голову. Негритянка была толстой и доброй. Звали ее Ма Сейн Галэй и помимо проституции она зарабатывала продажей корзин на базаре, рядом с лавкой Ли Йейка. Головная боль чуть утихла, и Флори попросил сигарету. Подав ему сигарету, Ма Сейн Галэй простодушно сказала:

– Мне раздеться, такин?

«Почему бы нет?» – подумал Флори вяло и подвинулся на кровати.

Но знакомый запах чеснока и кокосового масла отозвался в нем такой болью, что он заплакал, уткнувшись головой в толстое плечо Ма Сейн Галэй. Он не плакал с пятнадцати лет.

20

Следующим утром в Чаутаде поднялся переполох, так как давно ожидаемый мятеж наконец разразился. Флори услышал об этом лишь общие сведения. Едва встав на ноги после похмелья, он вернулся в лагерь, и только по прошествии нескольких дней, когда он прочитал длинное негодующее письмо от доктора Верасвами, ему стала известна подлинная история мятежа.

Эпистолярная манера доктора отличалась своеобразием. Синтаксис его был прихотлив, к заглавным буквам он прибегал не реже богослова семнадцатого века, а в использовании курсива мог соперничать с королевой Викторией. Он исписал восемь страниц своим убористым, но размашистым почерком.

ДОРОГОЙ МОЙ ДРУГ, – С великим сожалением вы услышите, что уловки крокодила дозрели. Мятеж – так называемый мятеж – весь вышел и кончен. И это было, увы! более Кровавое дело, чем я надеялся в отношении данного случая.

Все вышло, как я вам и предсказывал. В день, когда вы вернулись в Чаутаду, шпионы Ю По Кьина известили его, что бедные несчастные люди, которых он Обольстил, собираются в джунглях под Тонгуа. Той же ночью он тайно выехал с У Лугале, Инспектором Полиции, таким же большим Жуликом, как и он, если такое возможно, и двенадцатью констеблями. Они делают стремительный налет на Тонгуа и удивляют мятежников, которых всего Семеро!! в жалкой хижине в джунглях. Также мистер Максвелл, услышав слухи о мятеже, подтянулся из своего лагеря, взяв с собой Винтовку, и успел присоединиться к Ю По Кьину и полиции в их нападении на хижину. Следующим утром клерк Ба Сейн, шестерка и грязный наемник Ю По Кьина, получил приказы раздуть шум о мятеже до полной Сенсации, что было сделано, и мистер Макгрегор, мистер Вестфилд и лейтенант Верралл все бросились в Тонгву с полусотней сипаев, вооруженных винтовками, не считая Гражданской Полиции. Но они прибывают и видят, что все кончено, а Ю По Кьин сидел под большим тиковым деревом посреди деревни и держал нос кверху и поучал деревенских, тогда как они все кланялись очень напуганные и касались земли лбами и клялись в вечной верности Правительству, и мятеж уже на исходе. Так называемый вейкса, который всего лишь цирковой фокусник и холоп Ю По Кьина, исчез в неизвестном направлении, но шестерых мятежников Поймали. Вот такой исход.

Также я должен вам сообщить, что была одна весьма прискорбная Смерть. Мистер Максвелл был, я думаю, слишком встревожен, чтобы применить свою Винтовку, и когда один из мятежников хочет убежать, он выстрелил и застрелил его в брюшную полость, отчего тот умер. Думаю, деревенские питают несколько плохое отношение к мистеру Максвеллу из-за этого. Но с точки зрения правовой все в порядке для мистера Максвелла, потому что эти люди несомненно плели заговор против Правительства.

Ах, но, Друг мой, я полагаю, вы понимаете, как катастрофично все это может быть для меня! Вы, я думаю, осознаете, каково воздействие этого на Соперничество между Ю По Кьином и мной, и какую огромную фору это должно дать ему. Это триумф крокодила. Ю По Кьин теперь Герой округа. Он ЛЮБИМЕЦ европейцев. Мне сказали, что даже мистер Эллис похвалил его поведение. Если бы вы могли видеть гнусное Самодовольство и ложь, какую он рассказывает о том, что мятежников было не семеро, а Две Сотни!! и как он сокрушил их с револьвером в руке – он, направлявший операции с безопасного расстояния, пока полиция и мистер Максвелл ползали к хижине – вы бы нашли это подлинно Тошнотворным, я вас уверяю. У него хватило наглости направить официальный отчет об этом деле, который начинался, «Своей благонамеренной стремительностью и отчаянной отвагой», и я слышал, что он положительно написал все это Нагромождение лжи заранее, за несколько дней до самого события. Это Отвратительно. И подумать только, что теперь, когда он на Вершине своего триумфа, он снова начнет клеветать на меня со всем ядом в его распоряжении. И т. д. и т. п.

Был захвачен целый склад оружия мятежников. Вооружение, с которым они намеревались пойти маршем на Чаутаду, когда наберут достаточно сторонников, было следующим:

• Предмет описи: один дробовик с поврежденным левым стволом, украденный у лесника тремя годами ранее.

• Предмет описи: шесть самодельных ружей со стволами из цинковых трубок, украденных с железной дороги. Чтобы стрелять из них, при должной сноровке, нужно засунуть гвоздь через запальное отверстие и ударить камнем.

• Предмет описи: тридцать девять патронов двенадцатого калибра.

• Предмет описи: одиннадцать макетов ружей, выпиленных из тикового дерева.

• Предмет описи: несколько больших китайских хлопушек, которые предполагалось взорвать для устрашения.

В итоге двоих мятежников приговорили к высылке из страны на пятнадцать лет, троих – к трехлетнему заключению и двадцати пяти ударам плетью, и еще одного – к двухлетнему заключению.

Весь этот жалкий мятеж был так однозначно подавлен, что европейцы чувствовали себя в полной безопасности, и Максвелл вернулся к себе в лагерь без охраны. Флори намеревался оставаться в лагере, пока не начнутся дожди, или по крайней мере до общего собрания в клубе. Он пообещал присутствовать, чтобы предложить кандидатуру доктора; хотя теперь, когда он терзался от безответной любви, вся эта интрига между Ю По Кьином и доктором казалась ему полной чушью.

Дни тянулись за днями, складываясь в недели. Жара была чудовищной. Никак не выпадавший дождь порождал дурное напряжение в воздухе. Флори нездоровилось, но он работал на износ и придирался к любым мелочам, словно надсмотрщик, вызывая ненависть у кули и даже слуг. Он все время пил джин, но и это не помогало ему. Образ Элизабет в объятиях Верралла преследовал его, словно невралгия или ушная боль. В любой момент его могло настигнуть это видение, с отвратительными подробностями, и нарушить течение мысли, прогнать сон, превратить еду в помои у него во рту. Бывало, он буйствовал и один раз даже ударил Ко Слу. А хуже всего были подробности, неизбежно грязные подробности, сопровождавшие воображаемую сцену. И эти самые подробности как будто подтверждали его подозрение.

Есть ли на свете что-то более гнусное, более постыдное, чем вожделеть женщину, которой у тебя никогда не будет? На протяжении всех этих недель едва ли не каждая мысль Флори была пропитана гневом или вожделением. Обычное следствие ревности. Раньше его любовь к Элизабет была возвышенной, донельзя сентиментальной, и он жаждал ее одобрения больше, чем близости; теперь же, когда он ее потерял, его изводила самая грубая похоть. Он уже не идеализировал Элизабет. Он теперь видел почти все ее недостатки – глупость, заносчивость, бессердечие – и точно так же вожделел. Да и чему тут удивляться? По ночам, лежа на раскладушке без сна, под открытым небом, и глядя в бархатистую темноту, откуда иногда доносились звериные крики, он ненавидел себя за видения, которые не мог прогнать. Как это гадко – завидовать мужчине, который оставил тебя в дураках. Ведь это не что иное, как зависть – даже ревность была бы не так страшна. Но какое право он имел на ревность? Он предложил себя девушке, слишком хорошенькой и молодой для него, и она отказала ему – и поделом. Он получил то, чего заслуживал. Эта мысль вызывала у него чувство безысходности: ничто уже не вернет ему молодость, ничто не уберет десятилетия одиночества и распутства и не избавит его от родимого пятна. Ему оставалось только стоять в стороне и смотреть, как Элизабет отдавалась другому, получше его, и завидовать ему, словно… Как же это унизительно. Зависть – ужасное чувство. Она не похожа ни на какое мучение, поскольку ее невозможно ни скрыть, ни возвысить до трагедии. Зависть не просто мучительна, она отвратительна.

Но все же, был ли он прав в своем подозрении? Элизабет действительно стала любовницей Верралла? Наверняка сказать было нельзя, но в целом это казалось маловероятным, ведь в ином случае этого было бы не скрыть в таком месте, как Чаутада. Даже если бы остальные могли оставаться в неведении, миссис Лэкерстин должна была бы догадаться. Так или иначе, одно было несомненно, а именно, что Верралл еще не сделал предложения руки и сердца. Прошла неделя, другая, третья; три недели – очень долгий срок на маленькой индийской станции. Каждый день Верралл ездил кататься с Элизабет и каждый вечер танцевал с ней; и тем не менее он до сих пор не зашел в дом Лэкерстинов. Про Элизабет, конечно же, судачили все кому не лень. Все азиаты считали само собой разумеющимся, что она спит с Верраллом. А Ю По Кьин считал (он часто бывал прав по существу, даже если ошибался в деталях), что Элизабет была сперва наложницей Флори, но потом ушла к Верраллу, поскольку тот заплатил ей больше. Эллис и тот сочинял об Элизабет россказни, от которых кривился мистер Макгрегор. Миссис Лэкерстин этих россказней, разумеется, не слышала, но она все больше теряла терпение. Каждый раз, как Элизабет возвращалась под вечер после прогулки с Верраллом, миссис Лэкерстин надеялась услышать от нее заветную новость, предваряемую словами наподобие: «О, тетя! Как ты думаешь, что случилось!» Но новость все задерживалась, и как бы миссис Лэкерстин не вглядывалась в лицо племянницы, она ничего не могла понять.

По прошествии трех недель миссис Лэкерстин стала раздражительной и порой несдержанной. Ее подтачивала мысль о том, что ее муж сейчас один (точнее, не один) в своем лагере. Как-никак, она его отослала в лагерь, чтобы Элизабет не упустила Верралла (разумеется, миссис Лэкерстин никогда не думала об этом в столь вульгарной форме). Однажды вечером она принялась наставлять племянницу, исподволь нагоняя страху на нее. Это был монолог со вздохами и долгими паузами – Элизабет слушала тетю молча.

Миссис Лэкерстин начала с общих замечаний, навеянных одной журнальной фотографией, с этими скороспелыми современными девушками, которые везде разгуливают в купальных костюмах и позволяют себе всякое такое, тем самым становясь слишком доступными для мужчин. А девушка, сказала миссис Лэкерстин, никогда не должна быть слишком доступной; она должна быть… Но противоположностью «доступной» была «недоступная», что казалось миссис Лэкерстин неправильным, так что она сменила тактику. Она стала рассказывать Элизабет о письме, которое получила из Англии, сообщавшем о дальнейшей судьбе той бедной несчастной девушки, которая одно время жила в Бирме и так глупо упустила случай выйти замуж. Бедствия ее были поистине чудовищны и лишний раз подтверждали, как должна быть рада девушка выйти замуж за любого, буквально за любого. Оказалось, что та бедная, несчастная девушка потеряла работу и долгое время фактически голодала, а теперь ей пришлось пойти работать обычной кухаркой, в подчинение к ужасной, вульгарной поварихе, измывавшейся над ней самым жутким образом. А кроме того, та кухня просто кишмя кишела черными тараканами! Ну разве это не чудовищно, Элизабет? Черные тараканы!

Миссис Лэкерстин выдержала паузу, дав Элизабет возможность как следует представить черных тараканов, и добавила:

– Такая жалость, что мистер Верралл оставит нас, когда начнутся дожди. Чаутада без него просто опустеет!

– А когда обычно начинаются дожди? – сказала Элизабет так равнодушно, как только могла.

– Около середины июня, в этих краях. Теперь уже неделя-две… Дорогая моя, наверно, нелепо вспоминать об этом, но у меня из головы не идет эта бедная, несчастная девушка на кухне среди полчищ черных тараканов!

Миссис Лэкерстин еще не раз упомянула черных тараканов за тот вечер. А на следующий день заметила в такой манере, словно вспомнила некий пустяк:

– Кстати, полагаю, Флори возвращается в Чаутаду в начале июня. Он говорил, что собирается быть на общем собрании клуба. Возможно, мы могли бы как-нибудь пригласить его на ужин.

Это был первый случай, когда кто-то из них заговорил о Флори после того дня, как он принес Элизабет шкуру леопарда. Преданный забвению на несколько недель, он вдруг всплыл в уме обеих женщин гнетущим pis aller[96].

Три дня спустя миссис Лэкерстин отправила мужу записку, прося вернуться в Чаутаду. Он пробыл в лагере достаточно долго, чтобы стать притчей во языцех в штаб-квартире. Мистер Лэкерстин вернулся с таким багровым лицом, какого женщины еще не видели (это загар, объяснил он) и до того дрожащими руками, что не мог зажечь сигарету. Тем не менее свое возвращение он отметил тем, что спровадил миссис Лэкерстин из дома и, заявившись в спальню к Элизабет, предпринял энергичную попытку изнасиловать ее.

Все это время, неведомо для официальных лиц, продолжались дальнейшие подстрекательства к мятежу. «Вейкса» (он успел перебраться в залив Моутама, где сбывал по дешевке наивным жителям деревни философский камень), пожалуй, справился со своей задачей лучше, чем рассчитывал. Так или иначе, в воздухе витала новая беда – готовилось очередное местечковое и, надо полагать, бесплодное бесчинство. И даже Ю По Кьин еще ничего об этом не знал. Но боги, как обычно, были на его стороне, ведь любое последующее восстание могло только придать вес первому, а стало быть, упрочить славу Ю По Кьина.

21

О, ветер западный, когда подуешь ты, чтоб легкий дождик мог пролиться?[97] Настало первое июня, день общего собрания, а дождем и не пахло. Когда Флори направился к клубу, послеполуденное солнце, косо падая за поля его шляпы, немилосердно жгло ему шею. По дорожке ковылял мали, неся коромысло с двумя ведрами воды; его грудные мышцы блестели от пота. Он поставил ведра на землю, пролив немного воды себе на тощие ноги, и поклонился Флори.

– Ну, мали, будет дождь?

Тот повел рукой в сторону запада.

– Холмы его поймали, сахиб.

Чаутада была почти сплошь окружена холмами, которые задерживали первые облака, так что, бывало, дождь не выпадал до конца июня. Земля на клумбах, вкривь и вкось взрыхленная, выглядела серой и твердой, как бетон. Флори вошел в салон и увидел Вестфилда, слонявшегося вдоль веранды, глядя на реку; шторы были подняты. С краю веранды лежал на спине чокра, заслоняя от солнца лицо большим банановым листом, и качал ногой веревку опахала.

– Здоров, Флори! Совсем ты отощал.

– Как и ты.

– Х-м, да. Чертова погода. Еда не лезет, только бухло. Господи, возрадуюсь же я, когда услышу, как лягушки заквакают. Пропустим по одной, пока другие не пришли? Буфетчик!

– Ты в курсе, кто будет на собрании? – сказал Флори, когда буфетчик принес виски и теплую содовую.

– Вся толпа, полагаю. Лэкерстин три дня, как вернулся из лагеря. Боже правый, человек пожил на полную подальше от супруги! Мой инспектор мне докладывал, что творилось в его лагере. Девок пруд пруди. Наверно, специально доставлял из Чаутады. Ох же влетит ему, когда его старушка увидит счет из клуба. Одиннадцать бутылок виски в лагерь ушло за пару недель.

– Молодой Верралл придет?

– Нет, он только временный член. Да он и так-то не рвался, пострел. И Максвелла не будет. Говорит, не может пока лагерь оставить. Прислал записку, чтобы Эллис говорил за него, если будет какое голосование. Только я не думаю, что будет о чем голосовать, – добавил он, покосившись на Флори.

Оба они вспомнили свою недавнюю ссору из-за этого.

– Полагаю, это решит Макгрегор.

– Я что хочу сказать: Макгрегор бросил же эту ахинею с принятием туземца, а? Не тот сейчас момент. После мятежа и всего такого.

– Кстати, что там с мятежом? – сказал Флори. – Есть какие новости? Предпримут они другую попытку, как думаешь?

Он предвидел неизбежные препирательства по поводу принятия в клуб доктора и хотел, по возможности, оттянуть их.

– Нет. Все кончено, боюсь. Сдулись – как есть, бздуны. Во всей округе тишь да гладь, как в женской, млять, гимназии. Вот невезуха.

У Флори екнуло сердце. Он услышал голос Элизабет за стеной. И тут же вошли мистер Макгрегор, Эллис и мистер Лэкерстин. Весь клуб был в сборе – женщины к голосованию не допускались. Мистер Макгрегор уже облачился в шелковый костюм и держал под мышкой приходно-расходные книги клуба. Он умудрялся придать официальный тон даже такому пустяковому событию, как собрание клуба.

– Раз мы все, похоже, уже собрались, – сказал он после обычных приветствий, – не перейдем ли мы… э… к нашим обязанностям?

– Веди, Макдуф, – сказал Вестфилд, садясь.

– Кто-нибудь, позовите буфетчика Христа ради, – сказал мистер Лэкерстин. – Не смею, чтобы супруга услышала, как я зову его.

– Перед тем как перейти к повестке дня, – сказал мистер Макгрегор, отказавшись от выпивки и подождав, пока выпьют остальные, – я полагаю, вы захотите, чтобы я прошелся по отчетам за истекшее полугодие?

Они не особенно этого хотели, но мистер Макгрегор, обожавший подобные процедуры, пробежался по отчетам с большой основательностью. Мысли Флори были далеко. Он понимал, что с минуты на минуту разразится скандал, просто дьявольский скандал! Они будут в бешенстве, когда услышат, что он, несмотря ни на что, предлагает доктора. А в соседней комнате была Элизабет. Только бы она не услышала шума, когда начнется свара. Иначе она станет еще больше презирать его, увидев, что он настроил всех против себя. Увидится ли он с ней вечером? Станет ли она говорить с ним? Он взглянул на реку, сверкавшую на солнце за четверть мили от клуба. На дальнем берегу несколько человек – на одном из них был зеленый гаун-баун – ждали у сампана. В воде, у ближнего берега, громоздкая индийская баржа отчаянно боролась против встречного течения. Десять гребцов, изможденных дравидов, дружно налегали на длинные примитивные весла, с лопастями в форме сердца. Напрягая свои жилистые тела, похожие на черную резину, они мучительно выгибались назад, словно корчась в агонии, и тяжелая посудина продвигалась на ярд-другой. Затем гребцы, тяжело дыша, бросались вперед, снова погружая весла в воду, пока течение не отнесло баржу назад.

– А теперь, – сказал мистер Макгрегор торжественным тоном, – мы подходим к главному пункту нашей повестки. То есть, понятное дело, к этому… э… неприятному вопросу, который, боюсь, нам надо решить, принятия в этот клуб туземного члена. Когда мы обсуждали этот вопрос в прошлый раз…

– Какого черта! – воскликнул Эллис, вскочив на ноги. – Какого черта! Не станем же мы затевать это снова? Вести речи о принятии в этот клуб чертова ниггера после всего, что случилось! Боже правый, я думал, даже Флори уже бросил эту затею!

– Наш друг Эллис, похоже, удивлен. Этот вопрос, я полагаю, уже обсуждался ранее.

– Надо думать, еще как, черт возьми, обсуждался! И мы все сказали, что мы думаем об этом. Боже правый…

– Не мог бы наш друг Эллис присесть ненадолго, – сказал мистер Макгрегор терпеливо.

Эллис опустился на стул, воскликнув:

– Бред собачий!

Флори увидел, как на том берегу реки группа бирманцев столпилась у сампана. Они грузили в него длинный несуразный сверток. Мистер Макгрегор достал письмо из папки с бумагами.

– Пожалуй, я лучше объясню, как вообще возник этот вопрос. Комиссар говорит мне, что правительство разослало циркуляр, подразумевающий, что в тех клубах, где нет туземных членов, следует избрать, по крайней мере, одного; то есть принять автоматически. Циркуляр гласит… да, вот! Вот оно: «Это ошибочная политика, принижать в социальном отношении высокопоставленных туземных чиновников». Я могу сказать, что категорически не согласен с этим. Как и все мы, несомненно. Мы, кто действительно выполняет работу правительства, видим вещи совсем иначе, нежели все эти… э… благодушные члены парламента, встревающие в нашу работу. Комиссар вполне со мной согласен. Однако же…

– Но это все полная ахинея! – перебил его Эллис. – При чем здесь комиссар или кто бы то ни было? Уж конечно, мы можем поступать, как захотим, в нашем собственном чертовом клубе? Нам не имеют права указывать, когда мы не при исполнении.

– Согласен, – сказал Вестфилд.

– Вы меня опережаете, – сказал Макгрегор. – Я сказал комиссару, что мне придется вынести этот вопрос на обсуждение. И вот что он предлагает. Если эта идея найдет хоть какую-то поддержку в клубе, он считает, будет лучше, если мы изберем нашего туземного члена. С другой стороны, если весь клуб будет против, можно замять вопрос. То есть, если это мнение будет единогласным.

– Что ж, оно, черт возьми, единогласно, – сказал Эллис.

– Хотите сказать, – сказал Вестфилд, – что это зависит от нас, пустить туземца или нет?

– Полагаю, можно сказать и так.

– Ну, тогда скажем, что мы против все до одного.

– И скажем это твердо, черт возьми. Ей-богу, мы хотим задавить эту идею раз и навсегда.

– Слушайте, слушайте! – сказал мистер Лэкерстин мрачно. – Не пускайте черных веников. Esprit de corps и все такое.

В подобных случаях можно было смело положиться на здравомыслие мистера Лэкерстина. В душе ему было глубоко начхать на Британскую империю, и он так же охотно выпивал с азиатами, как и с белыми; но всякий раз, как кто-нибудь распекал индюка за неуважение к белым или приверженность национализму, он восклицал: «Слушайте, слушайте!» Он гордился тем, что пусть иногда и мог гульнуть и всякое такое, он, черт возьми, был предан своим. Так он понимал добропорядочность. Макгрегор втайне испытал облегчение от общего единодушия. Если бы им пришлось избрать азиата, это был бы доктор Верасвами, но мистер Макгрегор проникся большим недоверием к доктору после подозрительного побега Нга Шуэ О.

– Значит, вы все, как я понимаю, единодушны? – сказал он. – Если так, я уведомлю комиссара. В противном случае мы должны начать обсуждение кандидата в члены клуба.

Флори встал. Он должен был сказать свое слово. Сердце у него словно застряло в горле, мешая дышать. Судя по тому, что сказал Макгрегор, Флори имел власть обеспечить членство доктора, просто предложив его кандидатуру. Но, боже мой, как же ему не хотелось! Какой адский гвалт поднимется! Как он жалел, что дал обещание доктору! Но обещание было дано, и он не мог его нарушить. Еще совсем недавно он бы запросто нарушил его, en bon[98] пакка-сахиб! Но не сейчас. Он должен был поступить по совести. Повернув голову, чтобы скрыть от остальных пятно, он почувствовал, как у него готов задрожать голос.

– Наш друг Флори хочет что-то высказать?

– Да. Я предлагаю доктора Верасвами в члены этого клуба.

Трое остальных подняли такой галдеж, что Макгрегору пришлось застучать по столу и напомнить им, что в соседней комнате дамы. Но Эллис оставил это без малейшего внимания. Он снова вскочил на ноги, и кожа вокруг его носа посерела. Они с Флори смотрели друг на друга, словно готовые подраться.

– Ты, мерзавец, заберешь свои слова?

– Нет, не заберу.

– Ты гад паршивый! Лизоблюд негритосный! Ты жалкий, ползучий, гребаный ублюдок!

– К порядку! – воскликнул мистер Макгрегор.

– Но посмотрите на него, посмотрите! – вскричал Эллис, чуть не плача. – Подводит нас всех ради пузатого ниггера! После всего, что мы говорили ему! Когда нам всего-то и надо, что держаться вместе, чтобы уберечь этот клуб от чесночной вони. Боже мой, как у вас кишки наружу не лезут, глядя на такое свинство?

– Бери назад, Флори, старина! – сказал Вестфилд. – Не будь набитым дураком!

– Махровый большевизм, черт возьми! – сказал мистер Лэкерстин.

– Думаете, мне есть дело, что вы говорите? Вам-то что до этого? Это решит Макгрегор.

– Так, значит, вы… э… остаетесь при своем решении? – сказал мистер Макгрегор мрачно.

– Да.

Мистер Макгрегор вздохнул.

– Жаль! Что ж, в таком случае, полагаю, у меня нет выбора…

– Нет, нет, нет! – закричал Эллис, приплясывая на месте. – Не поддавайтесь ему! Проведите голосование. И если этот сукин сын не положит черный шар, как и все, мы первым делом самого его вытурим из клуба, ну а дальше… Что ж! Буфетчик!

– Сахиб! – сказал возникший буфетчик.

– Неси урну для голосования и шары. И выметайся! – добавил он грубо, когда буфетчик удалился.

Воздух сделался очень душным; опахало почему-то перестало качаться. Мистер Макгрегор встал с недовольной, но официальной миной на лице и вынул два ящика – с черными и белыми шарами – из урны для голосований.

– Мы должны придерживаться порядка. Мистер Флори предлагает доктора Верасвами, гражданского хирурга, в члены этого клуба. По недомыслию, на мой взгляд, большому недомыслию; и тем не менее! Перед тем, как провести голосованиe…

– Ох, к чему весь этот балаган? – сказал Эллис. – Вот мой вклад! И еще один, за Максвелла.

Он кинул в урну два черных шара. Тут же им овладел очередной приступ ярости, и он схватил ящик с белыми шарами и вытряхнул их на пол. Шары раскатились во все стороны.

– Вот! А теперь подбери один, если хочешь!

– Дурень чертов! Чего ты этим думаешь добиться?

– Сахиб!

Они все вздрогнули и обернулись. Из-за перил веранды на них вытаращился чокра, залазивший со двора. Одной костлявой рукой он держался за перила, а другой указывал на реку.

– Сахиб! Сахиб!

– Что такое? – сказал Вестфилд.

Все они подошли к окну. К берегу пристал тот самый сампан, который Флори видел у дальнего берега, и один из бирманцев хватался за куст для равновесия. Другой бирманец, в зеленом гаун-бауне, вылезал из сампана.

– Это один из лесничих Максвелла! – сказал Эллис изменившимся голосом. – Боже правый! Что-то случилось!

Лесничий увидел мистера Макгрегора, поспешно поклонился и повернулся к сампану. Четверо других людей, крестьян, вылезли на берег и с трудом вытащили странный сверток, который Флори видел перед этим. Сверток, шести футов длиной и обмотанный материей, походил на мумию. Что-то оборвалось внутри у каждого. Лесничий взглянул на веранду, увидел, что лестницы здесь нет, и повел крестьян вокруг здания, к фасаду клуба. Сверток они несли на плечах, точно гроб. Буфетчик снова влетел в салон, с побледневшим, точнее, посеревшим лицом.

– Буфетчик! – сказал мистер Макгрегор резко.

– Сэр!

– Иди, быстро закрой дверь карточной. И не открывай. Чтобы мемсахибы не увидели.

– Да, сэр!

Бирманцы со своей ношей тяжело прошли по коридору. Входя в салон, первый бирманец споткнулся и чуть не упал; ему под ногу попался один из белых шаров, раскатившихся по полу. Бирманцы опустили ношу на пол и встали рядом с почтением, чуть склонив головы и сложив ладони. Вестфилд опустился на колени и отвел в сторону край ткани.

– Господи! Только посмотрите на него! – сказал он без особого удивления. – Посмотрите только на несчастного ублюдка!

Мистер Лэкерстин отступил в другой конец комнаты, позорно заблеяв. С того самого момента, как сверток вынули из сампана, все они знали, что там. Там было тело Максвелла, изрезанное вдоль и поперек двумя родичами того бирманца, которого он застрелил.

22

Смерть Максвелла вызвала серьезное потрясение в Чаутаде. Да и вся Бирма была потрясена, так что этот случай – «Чаутадский случай, помните?» – остававался темой разговоров годы спустя после того, как имя злосчастного инспектора лесных угодий было забыто. Но в личном плане никто особо не скорбел. Максвелл был, можно сказать, пустым местом, просто «славным малым», как и любой другой из десятка тысяч ex colore[99] славных малых Бирмы, и не имел близких друзей. Ни для кого из европейцев его смерть не стала настоящим горем. Но это не значило, что европейцы не испытывали гнева. Напротив, поначалу они были просто вне себя от бешенства. Ибо случилось непростительное – убили белого. Когда случается такое, содрогаются все англичане Востока. Ежегодно в Бирме убивают порядка восьмисот человек; и никому до них нет дела; но убийство белого чудовищно, это святотатство. Бедняга Максвелл был бы отмщен, это точно. Но о нем всплакнули только пара слуг да лесничий, который принес его тело.

С другой стороны, никто особо не обрадовался его смерти, не считая Ю По Кьина.

– Это благой дар небес! – сказал он Ма Кин. – Я бы сам лучше не устроил. Единственное, что мне было нужно, чтобы они восприняли мой мятеж всерьез, это немного крови. И вот она! Говорю тебе, Ма Кин, с каждым днем я все больше убеждаюсь, что некая высшая сила на моей стороне.

– Ко По Кьин, у тебя, в самом деле, ни стыда, ни совести. Не понимаю, как ты смеешь говорить такое. Неужто не страшно убийство брать на душу?

– Что! Мне? Убийство на душу? О чем ты? Я за всю жизнь и курицы не убил.

– Но ты наживаешься на смерти этого несчастного.

– Наживаюсь! Конечно, наживаюсь! А почему бы нет? Я что, виноват, если кто-то решил совершить убийство? Рыбак ловит рыбу и тем отягощает душу. Но отягощаем ли душу мы, поедая рыбу? Конечно нет. Так почему бы не съесть рыбу, когда она мертва? Тебе бы надо лучше изучать писания, дорогая моя Кин Кин.

Похороны прошли следующим утром, перед завтраком. Присутствовали все европейцы, кроме Верралла, который, как обычно, скакал по майдану неподалеку от кладбища. Похоронную службу провел мистер Макгрегор. Горстка англичан стояла у могилы, держа в руках топи, потея в темных костюмах, которые они достали со дна своих сундуков. Резкий утренний свет безжалостно бил их по лицам, еще более желтушным, чем обычно, в этой несуразной, обшарпанной одежде. Лица у всех, кроме Элизабет, были морщинистыми и старыми. Присутствовали также доктор Верасвами и полдюжины других азиатов, на почтительном расстоянии. На маленьком кладбище было шестнадцать надгробий: представители лесоторговых фирм, чиновники, солдаты, убитые в забытых беспорядках.

«Священной памяти Джона Генри Спеналла, почившего служащего Имперской полиции Индии, которого сразила холера при неусыпном исполнении…» И т. д. и т. п.

Флори смутно помнил Спеналла. Он умер у себя в лагере совершенно внезапно, после второго приступа delirium tremens[100]. В углу кладбища были несколько могил метисов, с деревянными крестами. Все оплетал ползучий жасмин, с крохотными оранжевыми цветочками. В зарослях жасмина у самых могил виднелись большие крысиные норы.

Мистер Макгрегор завершил службу сочным, торжественным голосом и повел всех с кладбища, прижимая к животу свой серый топи – восточный эквивалент цилиндра. Флори задержался у ворот, надеясь, что с ним заговорит Элизабет, но она прошла мимо, не взглянув на него. В то утро все избегали его. Он попал в немилость; в свете убийства его вчерашний разлад с остальными членами клуба приобрел зловещий оттенок. Эллис схватил Вестфилда за руку, и они, оставшись у открытой могилы, вынули портсигары. До Флори доносились их грубые голоса.

– Боже мой, Вестфилд, боже мой, как подумаю, что этот несчастный ублюдок лежит там… О боже, прямо кровь закипает! Я всю ночь не спал – до того был зол.

– Признаю, паршивое дело. Ничего. Обещаю, что пару гавриков мы за это повесим. Два трупа против их одного – лучшее, что мы можем.

– Два! Надо бы полсотни! Мы должны землю и небо перевернуть, чтобы повесить этих типов. Не узнал еще имен?

– Как же! Все в этом треклятом округе знают, кто это сделал. В таких случаях мы всегда знаем, кто это сделал. Вся проблема в том, чтобы заставить деревенских говорить.

– Что ж, заставь их, бога ради, заговорить на этот раз. Не бойся силу применить. Выбей из них признание. Пытай, что угодно делай. Если захочешь подкупить свидетеля, я готов отстегнуть пару сотен.

Вестфилд вздохнул.

– Боюсь, на такое я не пойду. Хотел бы, да нельзя. Уж мои ребята знают, как вытянуть признание, если дашь им слово. Свяжут их на муравейнике. Красный перец. Но теперь такое не пройдет. Нужно придерживаться наших дебильных законов. Но ты не думай, мы этих типов повесим, как пить дать. У нас все улики, какие надо.

– Хорошо! А когда арестуешь их, если почуешь, что они не расколятся, пристрели, только так пристрели! Подделай побег или типа того. Что угодно, только не отпускай этих ублюдков.

– Не отпустим, не боись. Мы их достанем. Кого-нибудь уж точно. Лучше повесить не того, чем вообще никого, – добавил он, непроизвольно цитируя «Холодный дом» Диккенса.

– Вот это дело! Я больше никогда спокойно не засну, пока не увижу их в петле, – сказал Эллис, отходя с Вестфилдом от могилы.

– Господи! – сказал Вестфилд. – Давай уберемся с этого солнца! Я сейчас загнусь от жажды.

Все так или иначе были готовы загнуться, но идти в клуб прохлаждаться сразу после похорон казалось неприличным. Европейцы разбрелись по своим домам, а четверо метельщиков с совками принялись забрасывать могилу серой, как цемент, землей и утрамбовывать.

После завтрака Эллис взял трость и направился к себе в контору. Жара сводила с ума. Он успел принять ванну и снова надел рубашку и шорты, но плотный костюм, который он носил на похоронах, ужасно обострил его красную потницу. Вестфилд тем временем отбыл на моторном катере с инспектором и полудюжиной людей, чтобы арестовать убийц. Верралла он тоже обязал к участию – не потому, что от него могла быть какая-то польза, а лишь затем, как выразился Вестфилд, чтобы молодой повеса хоть немного поработал.

Эллис повел плечами – потница мучила его неимоверно. В нем вскипала ярость, точно горький сок. Произошедшее всю ночь не давало ему покоя. Они убили белого, убили белого, педики паршивые, жалкие, трусливые шавки! Ах, они свиньи, грязные свиньи, какой же кары они заслуживают! И зачем мы только приняли эти треклятые слюнтяйские законы? Зачем сами себе руки связали? Представить, что такое случилось в немецкой колонии, перед войной! Немцы им спуску не дали бы! Немцы знали, как обращаться с ниггерами. Карательные меры! Кнуты из носорожьей шкуры! Устроить рейды на деревни, перебить их скот, сжечь посевы, разгромить их, перестрелять.

Эллис пялился на слепящие всполохи света в кронах деревьев. В его расширенных зеленоватых глазах застыла тоска. Мимо прошел спокойный бирманец средних лет, с большой бамбуковой палкой на плече; при виде Эллиса он заворчал и переложил палку на другое плечо. Эллис крепче сжал трость. Если бы эта свинья только посмела напасть! Или хотя бы оскорбить – что угодно, был бы повод врезать! Если бы только эти бесхребетные шавки осмелились показать зубы! Вместо того чтобы обходить тебя стороной, придерживаясь закона, не давая тебе повода сцепиться с ними. Эх, вот бы настоящий мятеж. Тогда бы ввели военное положение, и никакой пощады! В уме Эллиса пронеслись отрадные, кровавые сцены. Вопящие толпы туземцев, линчующие их солдаты. Стреляй их, топчи копытами, чтобы кишки наружу, полосуй кнутами морды под британский флаг!

К Эллису приближались пятеро школьников, бок о бок. Он всмотрелся в этот ряд желтых, злобных лиц – бесполых, чудовищно гладких и юных, ухмылявшихся ему с нескрываемой дерзостью. Им хотелось позлить его, потому что он был белым. Вероятно, они слышали об убийстве и – ведь они, как все школьники, националисты, – считали это своей победой. Проходя мимо, они ухмылялись Эллису в лицо. Они открыто провоцировали его, зная, что закон на их стороне. Эллис почувствовал, как у него закипело в груди. Эти их ощеренные желтые мордочки доводили его до бешенства. Он остановился.

– Эй! Над чем смеетесь, шантрапа? – мальчики обернулись. – Я сказал, над чем вы, черт возьми, смеетесь?

Один из них ему ответил, дерзко, а его плохой английский только усилил это впечатление.

– Не ваше дело.

В следующий миг Эллис, сам себя не помня, со всей силы врезал тростью мальчишке по глазам. Тот с воплем отскочил, и тут же на Эллиса бросились четверо других. Но он оказался для них слишком силен и, отпихнув их, отчаянно замахал тростью.

– Не подходите, ублюдки! Пошли вон, или, богом клянусь, я еще кого прибью!

Несмотря на численное превосходство, мальчишки бросились наутек – так страшен был Эллис. Побитый мальчишка сидел на коленях, обхватив лицо, и кричал: «Я ослеп! Я ослеп!» Неожиданно четверо его товарищей остановились и повернули к куче красной глины, наваленной неподалеку для ремонта дороги. В это же время на веранде конторы появился один из клерков Эллиса и растерянно забегал туда-сюда.

– Идите сюда, сэр, идите скорей. Они вас убьют!

Гордость мешала Эллису бежать, но он направился к веранде. Рядом с ним просвистел ком глины и разбился о колонну, заставив клерка юркнуть внутрь. Но Эллис, поднявшись на веранду, повернулся лицом к мальчишкам, которые держали полные горсти глины. Эллис радостно захихикал.

– Вы, грязные, жалкие ниггеры! – прокричал он им. – Не ожидали получить, а? Подходите на веранду и деритесь со мной, все вчетвером! Слабо? Четверо против одного – и у вас духу не хватает! И вы себя мужчинами считаете? Вы трусливые, шелудивые крысеныши!

Эллис перешел на бирманский и назвал мальчишек ублюдочным свиным отродьем. А те бросали в него глину, но руки у них были слабые, и снаряды не долетали до цели. Эллис ловко уворачивался, фыркая с довольным видом. Вскоре с дороги послышались крики – это показались констебли, привлеченные шумом из полицейского участка. Мальчишки испугались и дали деру, оставив победу за Эллисом.

Эллиса весьма порадовала эта стычка, но едва она закончилась, его обуяла дикая злоба. Он написал гневную записку мистеру Макгрегору, заявив, что его беспричинно оскорбили и он требует возмездия. Для подкрепления в контору к Макгрегору направили двух клерков, оказавшихся свидетелями сцены, и одного чапраси[101]. Они соврали, как по писаному: «Мальчишки напали на мистера Эллиса без всякого повода, он только защищался». И т. д. и т. п. Эллис, надо отдать ему должное, искренне считал, что так оно и было. Мистер Макгрегор возмутился и поручил полиции найти четверых школьников и допросить. Но школьники почуяли недоброе и затаились; полиция весь день безуспешно прочесывала базар. Вечером побитого мальчика отвели к местному врачу, который приложил к его левому глазу компресс из ядовитых листьев и окончательно ослепил его.

В тот вечер европейцы, как обычно, собрались в клубе, не считая Вестфилда и Верралла, которые еще не успели вернуться. У всех было плохое настроение. Одно убийство чего стоило, а теперь еще это беспричинное нападение на Эллиса (именно так все его воспринимали) – все были напуганы и злы. Миссис Лэкерстин напевала «Нас всех перебьют во сне». Мистер Макгрегор, решив приободрить ее, сказал, что в случае мятежа европейских леди всегда запирают в тюрьме, пока все не кончится; но миссис Лэкерстин это не особенно утешило. Эллис грубил Флори, а Элизабет отказывалась замечать его. Флори, пришедший в клуб в безумной надежде на примирение, был совершенно раздавлен и почти весь вечер просидел в библиотеке. Лишь после восьми, когда они изрядно выпили, атмосфера несколько смягчилась, и Эллис сказал:

– Как насчет послать пару чокров в наши дома, чтобы они принесли нам ужин сюда? А мы могли бы перекинуться в бридж. Лучше, чем дома куковать.

Миссис Лэкерстин, ужасно боявшаяся идти домой, встретила такое предложение с восторгом. Случалось, что европейцы и раньше ужинали в клубе, когда засиживались допоздна. Позвали двух чокров, но те, услышав, чего от них хотят, ударились в слезы. Они были уверены, что, если поднимутся на холм, их там ждет призрак Максвелла. Вместо них послали мали. Когда тот выходил, Флори заметил, что сегодня снова полнолуние – день в день четыре недели с того вечера, невыразимо далекого, когда он целовал Элизабет под плюмерией.

Только они уселись за карточный стол, и миссис Лэкерстин немного успокоилась, как что-то тяжело ударилось о крышу. Все вздрогнули и переглянулись.

– Кокос упал! – сказал мистер Макгрегор.

– Здесь не растут никакие кокосы, – сказал Эллис.

В следующий миг случилось сразу несколько событий. Раздался новый, еще более громкий удар, одна из керосинок сорвалась с крюка и разбилась, чуть не задев мистера Лэкерстина, отскочившего с воплем, миссис Лэкерстин закричала, и в комнату ворвался буфетчик с непокрытой головой, сам не свой.

– Сэр, сэр! Плохие люди идут! Хотят убить нас всех, сэр!

– Что? Плохие люди? О чем ты?

– Сэр, там все деревенские! Большая палка и дах в их руках, и все скакают! Хотят перерезать горло хозяину, сэр!

Миссис Лэкерстин рухнула в кресло и так завопила, что буфетчика стало почти не слышно.

– Ой, тихо! – сказал Эллис резко, повернувшись к ней. – Слушайте, все вы! Слушайте!

За стенами клуба раздавался приглушенный, недовольный гомон, словно ворчал сердитый великан. Мистер Макгрегор, который уже стоял, словно окаменел и с воинственным видом поправил очки на носу.

– Это какой-то беспорядок! Буфетчик, поднимите лампу. Мисс Лэкерстин, присмотрите за тетей. Проверьте, не поранилась ли она. Остальные, идемте со мной!

Все направились к входной двери, закрытой кем-то, – вероятно, буфетчиком. В дверь градом ударились камешки. Мистер Лэкерстин вздрогнул и спрятался за всех.

– Однако, черт возьми, – сказал он, – заприте дверь на засов, кто-нибудь!

– Нет-нет! – сказал мистер Макгрегор. – Мы должны выйти. Спасовать сейчас хуже всего!

Он открыл дверь и храбро вышел на крыльцо. На дорожке стояли около двадцати бирманцев, с дахами и палками в руках. За забором, растянувшись по дороге в обе стороны и по майдану, собралась огромная толпа. Это было человеческое море, не меньше пары тысяч человек, черно-белых в лунном свете, блестевшем там и сям на изогнутых дахах. Эллис невозмутимо встал рядом с Макгрегором, засунув руки в карманы. Мистер Лэкерстин исчез. Мистер Макгрегор поднял руку, требуя тишины.

– И как это понимать? – прокричал он грозно.

Раздались крики, и с дороги полетели куски красной глины размером с гранат, но к счастью, никого не задели. Один из людей на дорожке развернулся и помахал руками остальным, прокричав, что бросаться еще рано. Затем он вышел вперед и обратился к европейцам. Это был здоровяк добродушного вида, лет тридцати, с длинными усами, в тельняшке и лонджи, подвязанной у колен.

– Как это понимать? – повторил Макгрегор.

Бирманец заговорил с усмешкой, но без грубостей.

– К вам, мин гьи[102], у нас вопросов нет. Нам нужен лесоторговец, Эллис, – он произнес «Эллит». – Мальчик, которого он ударил утром, ослеп. Вы должны выдать нам Эллита, чтобы мы его наказали. Остальных мы не тронем.

– Запомни лицо этого малого, – сказал Эллис Флори через плечо. – Потом впаяем ему за это семь лет.

Мистер Макгрегор побагровел. Он едва не задохнулся от гнева. Несколько секунд он не мог выдавить из себя ни слова, а затем выпалил по-английски:

– С кем вы, по-вашему, говорите? За двадцать лет я не слышал подобной наглости! Пошли вон немедленно, или я вызову военную полицию!

– Вы бы поспешили, мин гьи. Мы знаем, ваши суды в нашу пользу не судят, так что мы сами накажем Эллита. Отдавайте его нам. А не то всем будет худо.

Мистер Макгрегор очаянно махнул кулаком, словно кувалдой:

– Пшел вон, сын собачий! – выкрикнул он, выругавшись впервые за много лет.

С дороги раздался оглушительный рев, и полетел такой град камней, что всем досталось, включая и бирманцев перед клубом. Один камень угодил мистеру Макгрегору прямо в лицо, чуть не сбив его с ног. Европейцы тут же скрылись в клубе и заперли дверь. Очки мистера Макгрегора были разбиты, а из носа текла кровь. Войдя в салон, они увидели, что миссис Лэкерстин извивается в шезлонге, точно бешеная змея, мистер Лэкерстин растерянно стоит посреди комнаты, держа пустую бутылку, буфетчик в углу крестится на коленях (он был римо-католиком), чокры плачут, и только Элизабет сохраняет спокойствие, хотя и очень побледнела.

– Что случилось? – воскликнула она.

– Мы попали в переплет, вот что случилось! – сказал Эллис сердито, потерев шею сзади, куда попал камень. – Со всех сторон бирманцы, кидают камни. Но без паники! Выломать дверь у них кишка тонка.

– Немедленно зовите полицию! – прогундосил мистер Макгрегор, зажав кровоточащий нос платком.

– Нельзя! – сказал Эллис. – Я огляделся, пока вы с ними говорили. Они нас отрезали, гори они в аду! Никто не прорвется к полиции. В саду Верасвами тоже полно народу.

– Тогда нужно переждать. Можно не сомневаться, что они образумятся. Успокойтесь, дорогая моя миссис Лэкерстин, пожалуйста, успокойтесь! Опасность очень мала.

По звукам казалось иначе. Теперь шум не стихал, и было похоже, что бирманцы ворвались в ворота и ринулись к клубу. Внезапно толпа так взревела, что стало не слышно друг друга. Все окна в салоне были закрыты, и к ним прикрутили сетчатые цинковые ставни, которыми иногда защищались от насекомых. Зазвенело битое стекло, и по стенам со всех сторон забарабанили камни, так что казалось, дом вот-вот развалится. Эллис приоткрыл ставень и злобно метнул в толпу пустую бутылку, но в ответ полетел десяток камней. Очевидно, у бирманцев не было другого плана, кроме как кидать камни, орать и барабанить по стенам, но весь этот грохот действовал на нервы. Европейцы поначалу были в шоке. Но никто из них не думал винить Эллиса, единственного виновника всего этого, напротив, общая угроза, похоже, сблизила их. Мистер Макгрегор, ничего толком не видевший без очков, стоял в прострации посреди комнаты, протянув правую руку миссис Лэкерстин, которая гладила ее, а к его левой ноге прильнул плачущий чокра. Мистер Лэкерстин снова куда-то исчез. Эллис гневно расхаживал по комнате, потрясая кулаком в направлении полицейского участка.

– Где же полиция, педики гребаные? – прокричал он, не стесняясь женщин. – Чего тянут? Боже мой, у нас еще сто лет такого шанса не появится! Будь у нас хоть десять винтовок, мы бы изрешетили этих ублюдков!

– Скоро будут! – прокричал ему мистер Макгрегор. – Им понадобится несколько минут, чтобы прорваться сквозь толпу.

– Но почему они не стреляют, сучьи дети? Они могли бы их утопить в крови, если б захотели. О боже, такой шанс похерить!

Одну из цинковых сеток пробил булыжник. За ним влетел другой, врезался в «восточную» картину, отскочил, задев Элизабет по локтю, и упал на стол. Бирманцы радостно взревели, а затем крыша затряслась от ударов неведомой силы. Это дети забрались на деревья и веселились от души, прыгая на крышу. Миссис Лэкерстин превзошла сама себя, издав такой вопль, что стало не слышно бирманцев.

– Придушите эту курву, кто-нибудь! – прокричал Эллис. – Можно подумать, свинью режут. Нужно что-то сделать. Флори, Макгрегор, идите сюда! Придумайте, как выбраться из этой западни, ну же!

Неожиданно Элизабет заплакала. У нее болел локоть. К изумлению Флори, она схватила его за руку. Даже в такой миг у него внутри все перевернулось. Он смотрел на происходящее в оцепенении, ошеломленный, но не особенно напуганный. Ему всегда с трудом верилось, чтобы азиаты могли представлять опасность. Но теперь, почувствовав хватку Элизабет, он осознал серьезность ситуации.

– О, мистер Флори, прошу вас, прошу, придумайте что-нибудь! Вы можете, можете! Что угодно, лишь бы эти ужасные люди не ворвались сюда!

– Если бы только кто-то из нас смог привести полицию! – простонал мистер Макгрегор. – Под командованием британского офицера! В худшем случае я сам попробую.

– Не будьте дураком! Вам сразу глотку перережут! – прокричал Эллис. – Если они в самом деле выломают дверь, я сдамся. Но, чтобы такая падаль меня линчевала! Я просто в бешенстве! И только подумать, мы могли бы перебить их всех, если бы полиция подоспела!

– А вдоль берега никак нельзя? – прокричал Флори в отчаянии.

– Никак! Там сотни их рыскают. Мы отрезаны – бирманцы с трех сторон, а с четвертой – река!

– Река! – Флори осенила гениальная идея, настолько очевидная, что никто о ней не подумал. – Река! Ну конечно! Мы можем запросто вызвать полицию. Разве не видите?

– Как?

– А что, по реке… по воде! Вплавь!

– О, молодчина! – воскликнул Эллис и хлопнул Флори по плечу.

Элизабет стиснула ему руку и восторженно запрыгала на месте.

– Я пойду, если хотите! – прокричал Эллис, но Флори покачал головой.

Он уже снимал туфли. Терять время было нельзя. До сих пор бирманцы вели себя как дураки, но нельзя было сказать, что случится, если они вломятся внутрь. Буфетчик, успевший прийти в себя, приоткрыл окно, выходившее на лужайку, и осторожно выглянул. Там было не больше десятка бирманцев. Задний двор они оставили без внимания, положившись на реку.

– Беги, что есть мочи! – прокричал Эллис в ухо Флори. – Они бросятся врассыпную при виде тебя.

– Прикажите полиции стрелять без промедления! – прокричал с другого конца комнаты мистер Макгрегор. – Сошлитесь на меня.

– И скажи целиться пониже! Не поверх голов. Стрелять на поражение. В живот лучше всего!

Флори спрыгнул с веранды, ушибив ступни о твердую землю, и в шесть скачков достиг реки. Как и сказал Эллис, бирманцы на миг отпрянули при виде его. Они бросили ему вслед несколько камней, но преследовать не стали – в свете луны было видно, что это не Эллис. Прорвавшись сквозь кусты, Флори прыгнул в реку.

Он ушел глубоко под воду, и жуткая речная трясина засосала его по колени, так что он не сразу высвободился. Когда он выплыл на поверхность, лицо ему облепила теплая пена, наподобие пивной, и какая-то губчатая масса – это был водяной гиацинт – попала в рот, так что он закашлялся. Выплюнув ее, он заметил, что течение отнесло его на двадцать ярдов. Бирманцы оголтело носились туда-сюда по берегу и голосили. Флори не видел из воды, как толпа осаждает клуб, но слышал глубокий, дьявольский рев, даже громче, чем на берегу. Доплыв до полицейского участка, он не заметил ничего необычного. Он сумел преодолеть течение и зашлепал по илу, стащившему с него левый носок. Чуть дальше по берегу, у забора сидели двое стариков и обтесывали столбы, словно не слышали несмолкавшего гомона. Выбравшись на берег, Флори в мокрых брюках перелез через забор и неуклюже побежал по плацу в лунном свете. Судя по всему, полицейский участок был пуст. В нескольких стойлах справа лошади Верралла метались в панике. Флори выбежал на дорогу и увидел, в чем дело.

Вся полиция, и военная, и гражданская – в общей сложности порядка полутора сотен – атаковала толпу с тыла, вооруженная лишь дубинками. Силы были очевидно неравны. Толпа ревела и бурлила, точно рой пчел. Там и сям полисменов зажимали народные массы, и они боролись отчаянно, но беспомощно, не в силах даже пустить в ход дубинки. Кучи людей путались в размотавшихся тюрбанах, напоминая Лаокоона с сыновьями в клубках змей. В клубах пыли и удушающего запаха пота и календулы раздавались чудовищные проклятия на нескольких языках, но никто как будто не был серьезно ранен. Похоже, бирманцы обходились без дахов, опасаясь спровоцировать ружейный огонь. Флори вклинился в толпу и тут же оказался захвачен ее движением. Море тел сомкнулось вокруг него и понесло из стороны в сторону, тычась ему в ребра и удушая зловонным жаром. Флори протискивался вперед, чувствуя себя словно во сне – таким нелепым и нереальным все это казалось. Весь этот мятеж с самого начала был сплошным абсурдом, и самым абсурдным было то, что бирманцы, которые еще недавно вполне могли убить Флори, теперь не знали, что с ним делать. Одни кричали оскорбления ему в лицо, другие пихали его и наступали на ноги, а кто-то по привычке уступал ему дорогу как белому человеку. Флори толком не понимал, сражается он за свою жизнь или просто проталкивается сквозь толпу. Довольно долго он был так крепко стиснут, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, затем с ним стал бороться коренастый бирманец, гораздо сильнее его, после чего на него нахлынул десяток человек и утянул в глубь толпы. Вдруг большой палец правой ноги пронзила боль – чей-то сапог отдавил ему ногу. Это оказался субадар из военной полиции, очень толстый и усатый раджпут[103], без тюрбана. Он схватил одного бирманца за горло и бил кулаком по лицу, а его лысина лоснилась от пота. Флори обхватил субадара за шею и, оторвав от бирманца, проблеял ему в ухо по-бирмански, поскольку напрочь позабыл урду:

– Почему не открываете огонь?

Он далеко не сразу разобрал ответ:

– Хук не айа![104]

– Идиот!

В этот момент на них нахлынула очередная волна людей, и минуту-другую они были зажаты в толпе, не в силах пошевелиться. Флори понял, что у субадара в кармане свисток, и попытался вынуть его. В какой-то момент у него это получилось, и он стал выдавать пронзительные трели, но невозможно было собрать людей, пока они не окажутся на открытом пространстве. Выбираться из толпы было страшно, все равно, что брести по шею в бурном море. Периодически Флори охватывала такая усталость, что он стоял, как бревно, позволяя толпе держать его и даже относить назад. Наконец не столько своими усилиями, как движением толпы, Флори оказался выдавлен наружу. Рядом возникли субадар, десять-пятнадцать сипаев и толстый инспектор полиции Бирмы. Большинство сипаев уселись на корточки, еле живые от усталости, к тому же им отдавили ноги.

– Ну же, вставайте! Бегите, как черти, в участок! Чтобы каждый взял винтовок и боеприпасов.

Он был в таком шоке, что забыл бирманский и говорил по-английски, но сипаи поняли его и заковыляли к полицейскому участку. Флори последовал за ними, намереваясь уйти от толпы, пока его опять не засосало. Когда он дошел до ворот, сипаи уже выходили с винтовками, готовые стрелять.

– Сахиб отдаст приказ! – проговорил субадар, переводя дыхание.

– Эй, вы! – крикнул Флори инспектору. – Вы говорите на хиндустани?

– Да, сэр.

– Тогда скажите им стрелять поверх людей, над головами. И самое главное, чтобы стреляли одновременно. Донесите до них это.

Инспектор, знавший хиндустани еще хуже Флори, объяснил сипаям, что от них требовалось, сопровождая речь прыжками и жестикуляцией. Сипаи вскинули винтовки, грянул залп, и эхо откатилось от холма. На миг Флори подумал, что его приказ был понят неправильно, поскольку вся передняя часть толпы повалилась, точно стога сена. Однако люди бросились на землю просто от страха. Сипаи дали второй залп, хотя в нем не было нужды. Толпа уже отхлынула от клуба, словно река, меняющая течение. Толпа потекла по дороге, но, увидев перед собой вооруженных людей, повернула назад, отчего началась давка между передними и задними рядами; постепенно толпа развернулась и стала медленно подниматься по майдану. Флори с сипаями медленно пошли за ними, приближаясь к клубу. Тем временем из хвоста толпы выныривали отдельные полисмены. Они были без тюрбанов, а их портянки размотались и тянулись за ними на несколько ярдов, но сами они, не считая синяков, были целы. Гражданская полиция тащила за собой нескольких преступников. Когда они достигли клуба, бирманцы все еще выбегали оттуда – нескончаемая вереница молодых людей грациозно перемахивала через живую изгородь, словно стадо газелей. Флори показалось, что стало очень темно. Затем от толпы отделилась невысокая фигура в белом и направилась к Флори. Это был доктор Верасвами. Они обнялись. Доктор лишился галстука, но очки чудесным образом остались целы.

– Доктор!

– Ах, друг мой! Ах, как я измотан.

– Что вы здесь делаете? Вы были в самой толпе?

– Я пытался обрасумить их, друг мой. Это было безнадежно, пока вы не пришли. Но думаю, есть по крайней мере один человек, на ком я оставил отметину!

Он показал Флори свой маленький кулак со сбитыми костяшками. Но темнота действительно сгустилась. И тут же Флори услышал чей-то гундосый голос.

– Что ж, мистер Флори, вот и все кончено! – сказал Ю По Кьин. – Не более чем искры на ветру, как обычно. Мы вместе с вами оказались для них слегка чересчур – ха-ха!

Он подошел к ним бодрым шагом, с большой палкой в руках и револьвером за поясом. Его домашняя одежда – тельняшка и шаровары – вызывала впечатление, будто он прибежал из дома в спешке. Он тихо сидел, пока не миновала опасность, а теперь спешил примазаться к чужой победе.

– Отличная работа, сэр! – сказал он с энтузиазмом. – Смотрите, как припустили на холм! Мы направили их самым удовлетворительным образом.

– Мы! – возмутился доктор, переводя дыхание.

– А, дорогой мой доктор! Я не заметил, что вы тоже тут. Возможно, вы участвовали в битве? Вы… рисковали вашей драгоценной жизнью! Кто бы поверил такому?

– Сами-то вы показались! – сказал Флори сердито.

– Ну, ну, сэр, достаточно того, что мы обратили их в бегство. Хотя, – добавил он с довольным видом, заметив настрой Флори, – они направляются в сторону домов европейцев, вы увидите. Воображаю, им еще придет на ум заняться мародерством по пути.

Нельзя было не поразиться наглости этого человека. Сунув свою большую палку под мышку, он засеменил рядом с Флори с видом старшего товарища, в то время как доктор, неожиданно растерявшись, отстал. У ворот клуба все трое остановились. Теперь было необычайно темно, и луна исчезла. Над самой головой неслись на восток едва различимые черные тучи, словно стая гончих. С холма подул почти холодный ветер, неся перед собой облако пыли и водяной взвеси. Внезапно возник насыщенный запах влаги. Ветер усилился, деревья зашелестели и неистово закачались, большая плюмерия у теннисного корта выбросила облачко лепестков. Трое мужчин развернулись и поспешили в укрытие: азиаты – по своим домам, а Флори – в клуб. Хлынул дождь.

23

На следующий день городок притих, точно христиане утром в понедельник. Так обычно и бывает после бунта. Не считая горстки заключенных, все, кто мог иметь отношение к нападению на клуб, запаслись водонепроницаемым алиби. Сад перед клубом выглядел так, словно по нему прошлось стадо бизонов, но дома европейцев остались нетронутыми, и никто больше не пострадал, не считая того, что мистер Лэкерстин обнаружился мертвецки пьяным под бильярдным столом, куда он ретировался с бутылкой виски. Вестфилд и Верралл вернулись рано утром, арестовав убийц Максвелла; во всяком случае, привели двоих бирманцев, чтобы повесить их за убийство Максвелла. Вестфилд, узнав о мятеже, помрачнел, но ничего не сказал. Снова, как нарочно, настоящий мятеж, а его не оказалось рядом, чтобы подавить его! Видно, не судьба ему убить человека. Тоска, тоска. Верралл, со своей стороны, заметил лишь, что Флори (гражданский) позволил себе «чертовскую дерзость», отдавая приказы военной полиции.

Тем временем дождь лил почти непрерывно. Едва Флори проснулся и услышал шум дождя, он накинул одежду и вышел из дома; Фло – за ним. Убедившись, что никто его не видит, он разделся догола, дав дождю омыть себя. К своему удивлению, он увидел синяки на теле после вчерашнего, зато дождь за три минуты смыл без следа его красную потницу. О, чудодейственная сила дождевой воды.

Флори направился к дому доктора Верасвами, хлюпая по лужам и чувствуя, как капли с полей шляпы стекают по шее. Небо было свинцовым, а по всему майдану гонялись друг за дружкой бесчисленные вихри, словно лихие всадники. Мимо шли бирманцы в широкополых плетеных шляпах, но все равно по их телам текла вода, точно по бронзовым божкам в фонтанах. Сеть ручейков омывала дорожные камни. Доктор только вернулся домой, когда пришел Флори, и отряхивал мокрый зонтик через перила веранды. При виде Флори он очень обрадовался.

– Саходите, мистер Флори, скорей саходите! Вы так кстати. Я только собирался открыть бутылку джина «Старый Томми». Саходите и дайте мне выпить са ваше сторовье. Вы – спаситель Чаутады!

Последовал долгий разговор. Доктор был в приподнятом настроении. Оказалось, что вчерашнее происшествие чудесным образом развеяло его невзгоды. План Ю По Кьина провалился. Доктор больше не был у него во власти – более того, они поменялись местами. Доктор объяснил Флори:

– Понимаете, друг мой, этот мятеж – или, точнее, ваше благороднейшее поведение – никак не входило в планы Ю По Кьина. Он развязал так насыфаемый мятеж и снискал славу победителя, и рассчитывал, что любые дальнейшие беспорядки только упрочат его славу. Мне сказали, что, когда он услышал о смерти мистера Максвелла, радость его была положительно, – доктор потер указательным и большим пальцами, – как же это сказать?

– Омерзительной?

– А, да. Омерсительной. Говорят, он даже попытался танцевать – можете представить столь гадкое срелище? – и воскликнул: «Теперь они хотя бы воспримут мой мятеж всерьез!» Вот что для него человеческая жизнь. Но теперь его триумф подошел к концу. Мятеж накрылся на полпути.

– Почему?

– Потому что – разве не видите? – мятеж принес славу не ему, а вам! А я, как исфестно, ваш друг. Я, так скасать, в лучах вашей славы. Расфе вы не герой дня? Ваши европейские друсья приняли вас с распростертыми объятиями, когда вы вернулись к ним в клуб?

– Так и было, должен признать. Довольно необычное для меня ощущение. Миссис Лэкерстин так и вилась вокруг. Теперь я у нее «дорогой мистер Флори». Зато Эллис попал к ней в немилость. Не забыла, что он назвал ее курвой и сказал, что она визжит как свинья.

– А, мистер Эллис иногда бывает несдержан в выражениях. Я это саметил.

– Единственная ложка дегтя в бочке меда – это что я сказал полиции стрелять поверх толпы, а не в людей. Похоже, это против политики правительства. Эллис так возмущался. «Почему вы не уложили этих ублюдков, раз была возможность?» – его слова. Я сказал, что тогда бы я подверг риску полисменов, которые были в толпе; но для него все они ниггеры. Так или иначе, мне простили все мои грехи. И Макгрегор процитировал что-то на латыни – из Горация, полагаю.

Примерно через полчаса Флори подошел к клубу. Он обещал увидеться с мистером Макгрегором и уладить вопрос с принятием доктора. Но теперь с этим не должно быть трудностей. Остальные будут есть у него с рук, пока нелепый мятеж не изгладится из памяти; он мог бы войти в клуб и произнести хвалебную речь о Ленине, и они бы проглотили это. Чудесный дождь все лил и лил, вымачивая его с головы до ног, наполняя ноздри запахом земли, позабытым за постылые месяцы засухи. Флори прошел по разгромленному саду, где мали сгорбился над грядками цинний, подставив дождю голую спину. Почти все цветы были вытоптаны. На боковой веранде стояла Элизабет, словно бы ожидая его. Он снял шляпу – с полей стекла вода – и подошел к Элизабет.

– Доброе утро! – сказал он громко, перекрикивая стук дождя по крыше.

– Доброе утро! Вот же зарядил. Просто ливень!

– О, это еще не дождь. Подождите до июля. Весь Бенгальский залив изольется на нас до конца сезона.

Казалось, ни одна их встреча не могла обойтись без разговора о погоде. Тем не менее лицо Элизабет говорило ему нечто весьма отличное от ее банальных слов. Ее отношение к нему совершенно изменилось со вчерашнего дня. Он набрался храбрости.

– Как ваш локоть, не очень болит?

Она протянула к нему руку, позволив прикоснуться к ней. Она была такой мягкой, даже податливой. Он осознал, что его поведение прошлым вечером сделало его едва ли не героем в ее глазах. Она не могла знать, как мала была реальная опасность, и простила ему все, даже Ма Хла Мэй, потому что он повел себя храбро в нужный момент. И буйвол с леопардом вновь сыграли свою роль. Сердце его заколотилось. Он погладил ей локоть и взял за руку.

– Элизабет…

– Нас могут увидеть! – сказала она и убрала руку, но по-доброму.

– Элизабет, я хочу кое-что вам сказать. Вы помните письмо, что я написал вам из джунглей, после нашей… несколько недель назад?

– Да.

– Вы помните, что я там говорил?

– Да. Простите, что не ответила. Только…

– Я и не ждал, что вы ответите, тогда. Но я просто хотел вам напомнить о том, что сказал.

В письме, разумеется, он говорил, причем весьма несмело, что любит ее и всегда будет любить, что бы ни случилось. Они стояли лицом к лицу, очень близко. Поддавшись порыву – такому внезапному, что ему потом с трудом верилось в это, – он обнял ее и привлек к себе. В первую секунду она подчинилась и позволила ему поднять ее лицо и поцеловать; затем вдруг отстранилась и покачала головой. Возможно, она боялась, что их кто-нибудь увидит, или ей были неприятны его мокрые усы. Не сказав больше ни слова, она поспешила вернуться в клуб. Флори заметил у нее в лице не то тревогу, не то сожаление, но она, похоже, не сердилась.

Он медленно проследовал за ней в клуб и наткнулся на Макгрегора, который был в отличном настроении. Едва увидев Флори, он радостно воскликнул:

– Ага! А вот и он, герой-победитель!

После чего, уже более серьезным тоном, снова поздравил его. Флори не упустил случая замолвить пару слов о докторе. Он весьма ярко обрисовал героизм доктора в борьбе с мятежниками. «Он был в самой гуще толпы и сражался как тигр». И т. д. и т. п. Он не сильно преувеличил, ведь доктор, несомненно, рисковал жизнью. Мистер Макгрегор был впечатлен, как и остальные. В Британской Индии слова европейца об азиате имели больший вес, чем слова тысячи других азиатов; и с мнением Флори теперь считались. Доброе имя доктора было практически восстановлено. Его принятие в клуб можно было считать делом решенным.

Однако процедуру пришлось отложить, поскольку Флори возвращался в лагерь. Он выехал в тот же вечер, собираясь быть на месте к утру, и не виделся с Элизабет до отбытия. Теперь путешествие через джунгли не представляло опасности, ведь бесплодный мятеж был очевидно подавлен. После начала сезона дождей бирманцам некогда думать о мятеже – они слишком заняты пахотой, и в любом случае затопленные луга непроходимы для большой группы людей. Флори намеревался вернуться в Чаутаду через десять дней, как раз к прибытию падре. Но в действительности ему не хотелось находиться в Чаутаде, пока там был Верралл. Хотя, как ни странно, вся горечь – и вместе с ней неотступная, омерзительная зависть, мучившая его прежде, – исчезла, когда он понял, что Элизабет его простила. Теперь между ними стоял только Верралл. Но даже мысль о том, как Верралл сжимает ее в объятиях, почти не тревожила Флори, потому что он знал, что даже в худшем случае эта интрижка не продлится долго. Верралл – в этом Флори не сомневался – никогда не женится на Элизабет; молодые люди его круга не женятся на нищих девушках, случайно встреченных на занюханных индийских станциях. Он просто забавлялся с ней. Вскоре он ее бросит, и тогда она вернется к Флори. Этого было достаточно – это было куда лучше, чем он мог надеяться. Подлинной любви свойственно смирение, в иных случаях внушающее ужас.

Ю По Кьин лопался от злости. Паршивый мятеж застал его врасплох, насколько это было вообще возможно, словно бы кто-то сыпанул горсть песка в шестеренки его плана. Операцию по очернению доктора приходилось начинать по новой. И она была начата с таким пылом, с таким шквалом подложных писем, что Хла Пе пришлось взять отгул – теперь его одолел бронхит – и не появляться в конторе два дня. Доктора обвиняли во всех мыслимых преступлениях – от педерастии до кражи почтовых марок. Тюремный надзиратель, позволивший сбежать Нга Шуэ О, теперь предстал перед судом. И был безоговорочно оправдан – Ю По Кьин не пожалел двух сотен рупий на подкуп свидетелей. Вслед за чем мистер Макгрегор получил еще несколько писем, подробно разъясняющих, что это доктор Верасвами, подлинный устроитель побега, пытался свалить вину на беззащитного подчиненного. Тем не менее результаты оставляли желать лучшего. Закрытое письмо, которое мистер Макгрегор написал комиссару, докладывая о мятеже, было аккуратно вскрыто, и тон его внушил такие опасения (мистер Макгрегор расценивал поведение доктора в ночь мятежа как «самое похвальное»), что Ю По Кьин созвал военный совет.

– Пришло время для решительного шага, – сказал он остальным.

Заговорщики – Ю По Кьин, Ма Кин, Ба Сейн и Хла Пе, смышленый восемнадцатилетний юнец, всем своим видом дававший понять, что намерен преуспеть в жизни, – собрались перед завтраком на веранде.

– Мы бьемся в кирпичную стену, – продолжал Ю По Кьин, – и эта стена – Флори. Кто бы подумал, что этот жалкий трус будет так стоять за друга? Мы его недооценивали. Покуда Верасвами имеет такого сторонника, мы бессильны.

– Я разговаривал с буфетчиком клуба, сэр, – сказал Ба Сейн. – Он говорит, что мистер Эллис и мистер Вестфилд все равно не хотят, чтобы доктора приняли в клуб. Не думаете, что они опять поссорятся с Флори, как только забудется этот мятеж?

– Конечно, поссорятся, они всегда ссорятся. Но пока они нам вредят. Подумать только, чтобы доктора избрали! Да я бы, наверно, от бешенства умер. Нет, остался только один шаг. Мы должны ударить самого Флори!

– Флори, сэр?! Но он же белый!

– Мне-то что? Я и раньше повергал белых в прах. Как только Флори будет опозорен, придет конец и доктору. А он будет опозорен! Я его так вымажу грязью, что он больше не посмеет показаться в этом клубе!

– Но, сэр! Белого-то! В чем мы его обвиним? Кто поверит хоть слову против белого человека?

– У вас нет стратегии, Ко Ба Сейн. Белого не нужно обвинять; его нужно поймать за руку. Публичное осуждение, in flagrante delicto[105]. Я придумаю, как это устроить. Помолчите, пока я поразмыслю.

Повисло молчание. Ю По Кьин стоял, вперившись в дождь, сцепив маленькие руки за спиной. Остальные трое смотрели на него с края веранды, оробев от дерзости его замысла, в ожидании неведомого козыря, который позволит одолеть белого человека. Это слегка напоминало знакомую картину (кисти Мейссонье?) Наполеона под Москвой, размышляющего над картами, пока его маршалы молча ждут, держа в руках свои треуголки. Но Ю По Кьин, в отличие от Наполеона, был, разумеется, в своей стихии. Его план созрел за пару минут. Когда он развернулся, его широкое лицо растягивалось в радостной гримасе. Доктор ошибся, сказав, что Ю По Кьин пытался танцевать – телосложение ему не позволяло, но, если бы он мог, он бы сейчас танцевал. Подозвав к себе Ба Сейна, он несколько секунд шептал ему что-то на ухо.

– Это, я думаю, верный шаг? – заключил он.

По лицу Ба Сейна медленно расползлась широкая, шальная ухмылка.

– Пятьдесят рупий должны покрыть все расходы, – добавил Ю По Кьин, сияя.

Последовала детальная проработка плана. И когда все его усвоили, заговорщики – даже Ба Сейн, почти никогда не смеявшийся, даже Ма Кин, в глубине души не одобрявшая этого, – разразились безудержным смехом. План в самом деле был слишком хорош. Он был гениален.

А дождь все лил и лил. На следующий день после того, как Флори отбыл в лагерь, дождь зарядил без перерыва на тридцать восемь часов, то замедляясь до уровня английского дождя, а то низвергаясь таким водопадом, что казалось, облака впитали целый океан. Несколько часов дробного стука по крыше могут свести с ума. Когда дождь прекращался, снова шпарило солнце – от потрескавшейся грязи поднимался пар, а по всему телу проступали очаги красной потницы. Вместе с дождем появились полчища летающих жуков; эти жуткие создания, известные в народе как вонючки, набивались в дома в огромных количествах и падали в тарелки с едой. В те вечера, когда дождь стихал, Верралл с Элизабет все так же катались верхом. Сам Верралл был безразличен к погоде, но ему не нравилось видеть своих пони заляпанными грязью. Прошла почти неделя, а между молодыми людьми все оставалось по-прежнему – в их привычной близости ничего не менялось. Элизабет ждала, что Верралл не сегодня завтра попросит ее руки, но напрасно. А затем пришла тревожная новость. Мистер Макгрегор довел до всеобщего сведения, что Верралл вскоре покинет Чаутаду; военная полиция останется, но на место Верралла назначат другого офицера – когда, неизвестно. Элизабет совсем потеряла покой. Несомненно, если он собирался уехать, он должен будет сказать ей что-то определенное? Сама она не могла завести такой разговор, не смела даже спросить, правда ли он уезжает; она могла только ждать, пока он сам ей что-то скажет. Но он ничего не говорил. В один из этих вечеров Верралл не показался в клубе. И следующие два дня Элизабет совсем его не видела; на утренних смотрах он тоже не появлялся.

Ситуация складывалась ужасная, но Элизабет не чувствовала себя вправе предпринять что-либо. Несколько недель они с Верраллом были неразлучны, но при этом в каком-то смысле оставались чужими друг другу. Он держался со всеми так отстраненно – даже не удосужился зайти в дом Лэкерстинов. Они не настолько хорошо его знали, чтобы наводить о нем справки в дак-бунгало или писать ему. Не оставалось ничего, кроме как ждать, пока он соизволит показаться снова. И тогда он, ясное дело, попросит руки Элизабет. Конечно, конечно, попросит! И Элизабет, и миссис Лэкерстин (хотя ни та, ни другая не говорили об этом открыто) полагались на такой шаг с его стороны, как на догмат веры. Элизабет ждала их следующей встречи с мучительным нетерпением. Пожалуйста, боже, пусть он не уедет хотя бы еще неделю! Только бы они прогулялись вместе еще раза четыре или даже три на худой конец и двух было бы достаточно. Пожалуйста, боже, пусть он вскоре к ней вернется! Немыслимо было, чтобы он показался только за тем, чтобы попрощаться с ней! Обе женщины приходили в клуб каждый вечер и засиживались допоздна, пытаясь различить за шумом дождя шаги Верралла и делая вид, что проводят время в свое удовольствие; но Верралл все не шел. Эллис, прекрасно понимавший ситуацию, следил за Элизабет со злорадным азартом. А хуже всего было то, что мистер Лэкерстин теперь домогался ее на каждом шагу. Дерзость его поражала. Он подлавливал племянницу почти на виду у слуг, хватал ее и принимался щипать и тискать самым бесстыжим образом. А вся ее защита сводилась к угрозе рассказать тете; к счастью, он был достаточно туп, чтобы не понять, что она бы ни за что на это не осмелилась.

На третье утро Элизабет с тетей успели в клуб как раз перед самым ливнем. Просидев в салоне несколько минут, они услышали, как в коридоре кто-то топает, стряхивая воду. Сердце у каждой женщины подпрыгнуло, ведь это мог быть Верралл. Но в салон вошел, расстегивая длинный плащ, незнакомый молодой человек. Это был простоватый увалень лет двадцати пяти, с пухлыми розовыми щеками, пшеничными волосами, закрывавшими лоб, и, как выяснилось позже, оглушительным смехом.

Миссис Лэкерстин издала неопределенное междометие, не сумев скрыть разочарования. Однако молодой человек заговорил с полнейшей фамильярностью, очевидно считая всех без разбору своими закадычными друзьями.

– Здрасьте, здрасьте! – сказал он. – Входит сказочный принц! Надеюсь, я не помешал, ничего такого? Не влез без спроса на семейное собрание или еще чего?

– Вовсе нет! – сказала миссис Лэкерстин озадаченно.

– Я что хотел сказать – решил, дай-ка, наведаюсь в клуб, гляну, как тут чего – ясно, да? Чисто, попривыкнуть к местной марке виски. Прибыл только прошлым вечером.

– Вы здесь квартируетесь? – сказала заинтригованная миссис Лэкерстин, поскольку они не ожидали новых гостей.

– Вроде того. Уж я как рад, не передать.

– Но мы не слышали… А, ну, конечно! Полагаю, вы из лесного департамента? На место бедного мистера Максвелла?

– Что? Лесного департамента? Ни в коем разе! Я новый молоток из военной полиции. Ну, знаете.

– Новый… что?

– Новый молоток из военной полиции. Принял эстафету от старины Верралла. Наш старичок получил приказ вернуться в свой полк. Уезжает в страшной спешке. И, скажу по чесноку, оставил за собой полный бардак.

Новый молоток хоть и был стоеросовой дубиной, все же заметил, что Элизабет спала с лица. Она лишилась дара речи. Да и миссис Лэкерстин смогла заговорить лишь через несколько секунд:

– Мистер Верралл… уезжает? То есть собирается уехать?

– Собирается? Считайте, уж уехал!

– Уехал?

– Ну, я в смысле, поезд отходит где-то через полчаса. Он теперь уже на станции будет. Я послал бригаду рабочих подсобить ему. Чтобы пони погрузить и все такое.

Вероятно, он и дальше что-то говорил, но ни Элизабет, ни тетя больше его не слушали. Не попрощавшись с офицером военной полиции, они выскочили на крыльцо. Миссис Лэкерстин резко позвала буфетчика.

– Буфетчик! Пришлите моего рикшу немедля ко входу!

Когда появился рикша, они с Элизабет сели в повозку, и миссис Лэкерстин скомандовала, ткнув беднягу в спину концом зонтика:

– На станцию, жялди!

Элизабет накинула плащ, а миссис Лэкерстин съежилась в углу, под зонтиком, но это не спасло их от дождя. Хлестало так, что Элизабет вымокла до нитки прежде, чем они выехали из ворот, а ветер едва норовил перевернуть повозку. Рикша-валла пригнул голову и стонал, одолевая стихии. Элизабет была в агонии. Случилось недоразумение, несомненно, просто недоразумение. Верралл ей написал, но письмо не дошло. Вот в чем дело, не иначе! Не может быть, чтобы он решил уехать, даже не попрощавшись с ней! А даже если так… нет, она бы и тогда не оставила надежду! Когда он увидит ее на платформе, в последний раз, он не сможет быть таким гадом, чтобы отвергнуть ее! На подходе к станции Элизабет украдкой щипала себе щеки, нагоняя румянец. Мимо поспешно прошаркала группа сипаев из военной полиции, толкая тележку с багажом; промокшая форма висела на них, как на пугалах. Наверняка носильщики Верралла. Слава богу, еще осталась четверть часа. Поезд не должен отъехать еще четверть часа. Слава богу хотя бы за этот последний шанс увидеть его!

Они успели на платформу как раз вовремя, чтобы увидеть, как поезд отъехал от станции, набирая скорость с оглушительным пыхтением. Станционный смотритель, невысокий чернокожий крепыш, стоял рядом с рельсами, скорбно глядя вслед поезду, придерживая одной рукой свой топи в брезентовой накидке, а другой отстраняя от себя двух индийцев, настойчиво требовавших к себе внимания. Миссис Лэкерстин выглянула из повозки и позвала, срываясь на крик:

– Станционный смотритель!

– Мадам!

– Что это за поезд?

– Это поезд на Мандалай, мадам.

– На Мандалай! Не может быть!

– Но я вас заверяю, мадам! Это именно поезд на Мандалай.

Смотритель подошел к ним, снимая топи.

– Но мистер Верралл… офицер военной полиции? Он ведь не на нем?

– Да, мадам, он отбыл.

Смотритель помахал рукой в направлении поезда, стремительно исчезавшем в облаке дождя и пара.

– Но поезд еще не должен был отойти!

– Нет, мадам. Не должен был еще десять минут.

– Тогда почему он ушел?

Смотритель поводил топи из стороны в сторону, как бы извиняясь. На его темном мясистом лице отразилось мучение.

– Я знаю, мадам, знаю! Совершенно неслыханно! Но молодой офицер военной полиции положительно приказал мне пустить поезд! Он заявлял, что все готово, и он не желает сидеть и ждать. Я указываю на нарушение. Он в ответ, ему нет дела до нарушения. Я оспариваю. Он настаивает. И, короче…

Он снова всплеснул руками. Это следовало понимать в том смысле, что Верралл – не такой человек, который будет считаться с расписанием поезда. Повисло молчание. Двое индийцев, решив, что настал их черед, внезапно нахлынули на миссис Лэкерстин, голося и протягивая ей замызганные записные книжки.

– Чего хотят эти люди? – воскликнула миссис Лэкерстин в смятении.

– Это фураж-валлы, мадам. Они говорят, лейтенант Верралл отбыл, задолжав им большие суммы денег. Одному – за овес, другому – за зерно. Это дело не мое.

Далекий поезд издал гудок. Он повернул – словно черная гусеница оглянулась через плечо – и скрылся за поворотом. Мокрые белые брюки станционного смотрителя тоскливо полоскались на ветру. От кого так спешил скрыться Верралл – от Элизабет или от фураж-валлов, оставалось только гадать.

Рикша повез женщин назад, борясь с таким ветром, что при подъеме на холм их иногда сдувало на несколько шагов. До веранды они добрались еле живыми. Слуги приняли их вымокшую верхнюю одежду, и Элизабет стряхнула воду с волос. Миссис Лэкерстин нарушила молчание впервые за время обратной дороги:

– Что ж! Из всех невоспитанных… всех гнусных…

Элизабет имела бледный, нездоровый вид, несмотря на дождь и ветер, дувший ей в лицо. Но она держала свои чувства при себе.

– Думаю, он мог бы подождать, чтобы попрощаться с нами, – сказала она холодно.

– Поверь мне на слово, дорогая, тебе повезло, что ты от него отделалась!.. Как я сказала с самого начала, совершенно кошмарный молодой человек!

Некоторое время спустя, когда они приняли ванну, переоделись и сели завтракать, миссис Лэкерстин заметила:

– Скажи-ка, какой сегодня день?

– Суббота, тетя.

– А, суббота. Значит, сегодня вечером прибывает дорогой падре. Сколько нас наберется на службу завтра? А что, думаю, мы все придем! Как это славно! И мистер Флори тоже будет. Думаю, он сказал, что вернется из джунглей завтра, – сказала она и добавила почти с нежностью: – Дорогой мистер Флори!

24

Время близилось к шести вечера, и старик Матту звонил в колокол на нелепой шестифутовой жестяной звоннице: дин-дон, дин-дон! Лучи заходящего солнца, преломленные далекими ливнями, ложились на майдан прекрасным, переливчатым свечением. Дождь недавно перестал, но ненадолго. Христианская община Чаутады, числом пятнадцать человек, собиралась в дверях церкви на вечернюю службу.

Там были Флори, мистер Макгрегор при полном параде и мистер Фрэнсис с мистером Сэмюэлом, рисовавшиеся в отглаженных саржевых костюмах – церковная служба, проходившая раз в полтора месяца, была для них большим событием. На ступенях церкви стоял падре, высокий седой человек в сутане, стихаре и пенсне, с благородным постным лицом. Он улыбался с любезным, но довольно беспомощным видом четырем розовощеким каренским христианам, пришедшим выразить ему почтение; падре ни слова не понимал на их языке, а они – ни слова на его. Там же был еще один туземный христианин, хмурый темнокожий индиец смешанных кровей, скромно стоявший поодаль. Он всегда посещал церковные службы, но никто не знал, кто он и как стал христианином. По всей вероятности, его крестили в младенчестве миссионеры, поскольку индийцы, обращенные в сознательном возрасте, редко задерживаются в церкви.

Флори увидел, как с холма спускается Элизабет в сиреневом платье, с тетей и дядей. Тем утром они уже виделись в клубе – Флори с Элизабет улучили минуту наедине, пока не пришли остальные. Он задал ей лишь один вопрос:

– Верралл уехал… насовсем?

– Да.

Больше ничего говорить было не нужно. Он просто взял ее за руки и привлек к себе. Она поддалась с охотой, даже с радостью – в ясном свете дня, безжалостном к его внешности. На миг она прильнула к нему, как ребенок. Словно бы он спас ее, защитил от чего-то. Он поднял ее лицо для поцелуя и с удивлением увидел, что она плачет. На разговор времени не было, даже на слова: «Ты выйдешь за меня?» Ничего – после службы времени у них будет достаточно. Возможно, уже на следующей службе, через полтора месяца, падре их обвенчает.

Из клуба приближались Эллис, Вестфилд и новый представитель военной полиции, уже успевшие пропустить стаканчик-другой, чтобы высидеть службу. За ними шел лесничий, пришедший на смену Максвеллу, высокий, тщедушный человек, совершенно лысый, не считая жалких волосинок перед ушами. Флори успел пожелать Элизабет доброго вечера. Увидев, что все в сборе, Матту перестал звонить в колокол, и священник повел паству в церковь: первым за ним шел мистер Макгрегор, прижимая топи к животу, далее Лэкерстины и туземные христиане. Эллис ущипнул Флори за локоть и прошептал ему на ухо заплетавшимся языком:

– Ну-ка, в строй. Пора блеять псалмы. Шагом марш!

Последними вошли, пританцовывая под руку, Эллис и военный полисмен, помахивавший шляпой на манер танцора пуэ. Флори сел на одну скамью с ними, у прохода, напротив Элизабет. Это был первый раз, когда он осмелился сесть к ней родимым пятном.

– Закрой глаза и считай до двадцати пяти, – прошептал Эллис, когда они уселись, вызвав сдавленный смешок у полисмена.

Миссис Лэкерстин уже заняла место за фисгармонией размером не больше парты. Матту встал у двери и принялся покачивать за шнур опахало, подвешенное над передними рядами, где сидели европейцы. По проходу прошла Фло, потягивая носом воздух, нашла Флори и прилегла под скамьей. Служба началась.

Флори сознавал происходящее лишь урывками. Он как в полусне вставал, опускался на колени и бормотал «аминь» в нескончаемых молитвах, пока Эллис подзуживал его и шептал богохульства, уткнувшись в молитвенник. Но Флори был слишком счастлив. Ад отпускал Эвридику. Через открытую дверь падал желтый свет, ложась на широкую спину мистера Макгрегора в шелковом пиджаке, превращая ее в золотую парчу. Элизабет, по другую сторону узкого прохода, была так близко к Флори, что он слышал каждый шорох ее платья и чувствовал – так ему казалось – тепло ее тела, однако ни разу не взглянул на нее, чтобы никто ничего не заметил. Миссис Лэкерстин за фисгармонией силилась накачать воздух в меха единственной рабочей педалью, и инструмент звучал с натужным придыханием. Прихожане запели нестройным, причудливым хором: мистер Макгрегор гудел зычным басом, остальные европейцы несмело ему подпевали, а с задних рядов доносилось громкое, бессловесное мычание каренских христиан, знавших мелодии гимнов, но не слова.

Снова все опустились на колени.

– Снова, млять, колени отбивать, – прошептал Эллис.

Воздух потемнел, и послышался легкий перестук дождя по крыше; деревья зашуршали, и за окном пронеслось облачко желтых листьев. Флори увидел их сквозь пальцы. Двадцать лет назад, в Англии, сидя зимними воскресеньями на церковной скамье приходской церкви, он тоже смотрел на желтые листья, вот так же колыхавшиеся на фоне свинцового неба. Возможно ли ему начать теперь все заново, словно бы не было этих постылых лет? Он взглянул сквозь пальцы на Элизабет, стоявшую на коленях, склонив голову и спрятав лицо в ладонях, таких юных, с крапинками. Когда они поженятся (когда они поженятся!), как же здорово они заживут в этом чужом, но таком приветливом краю! Он представил Элизабет у себя в лагере, как она приветствует его, когда он возвращается усталый с работы, и Ко Сла спешит из палатки с бутылкой пива; представил, как он идет вдвоем с Элизабет по лесу, глядя на птиц-носорогов в ветвях фиговых деревьев и срывая неведомые цветы, и по топким выгонам, тяжело ступая в холодном тумане, выслеживая бекасов и диких уток. Он представил свой дом, преображенный ее руками. Представил свою неряшливую гостиную прибранной, нарядной, с новой мебелью из Рангуна, и вазой розовых бальзаминов, так похожих на розы, на столе, с книгами и акварелями, и черным пианино. Непременно с пианино! Флори ужасно захотелось пианино как символ – возможно потому, что сам он не был музыкален, – культурной, упорядоченной жизни. Он будет навеки избавлен от низменной жизни десяти прошедших лет, полных распутства, лжи, разъедающего душу одиночества, связей со шлюхами и ростовщиками и пакка-сахибами.

Священник подошел к небольшому деревянному аналою, служившему также кафедрой, снял ленту с рулона с проповедью, прокашлялся и произнес название.

– Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь.

– Бога ради, давай покороче, – пробормотал Эллис.

Флори не замечал времени. Слова проповеди мирно вливались ему в уши монотонным мотивом, едва различимым.

«Когда мы поженимся, – думал он, – когда мы поженимся…»

Эй! В чем дело?

Священник смолк на полуслове. Он снял пенсне и отчаянно замахал ими на кого-то в дверях. Раздался страшный, пронзительный крик.

– Пайк-сан пэй-лайк! Пайк-сан пэй-лайк!

Все подпрыгнули на месте и обернулись. Это была Ма Хла Мэй. Когда все увидели ее, она вошла в церковь, резко отпихнув Матту, и вскинула кулак в сторону Флори.

– Пайк-сан пэй-лайк! Пайк-сан пэй-лайк! Да, я ему говорю – Флори, Флори! – его фамилию она выговаривала, как «Порли». – Тому чернявому, что сидит впереди! Повернись и взгляни мне в лицо, трус! Где деньги, что ты обещал мне?

Она кричала как помешанная. Люди глазели на нее, слишком потрясенные, чтобы сделать что-то или сказать. Ее лицо было серым от пудры, сальные волосы висели космами, лонджи истрепалась понизу. Ма Хла Мэй была похожа на базарную сумасшедшую. У Флори все оборвалось. О, боже, боже! Неужели все они узнают – неужели узнает Элизабет, – что эта женщина была его любовницей? Но он не мог тешить себя надеждой на непонимание. Она выкрикивала его имя снова и снова. Фло, услышав знакомый голос, вылезла из-под скамьи, подошла к Ма Хла Мэй и завиляла хвостом. Злосчастная женщина стала кричать в подробностях о том, как Флори обошелся с ней.

– Смотрите на меня, вы, белые люди, мужчины и женщины, смотрите на меня! Смотрите, как он меня погубил! Смотрите на мои лохмотья! А он сидит здесь, лжец, трус, притворяясь, что не видит меня! Он меня как собаку выгнал, чтобы я с голоду подохла у его ворот. Но я осрамлю тебя! Повернись и посмотри на меня! Посмотри на это тело, которое ты тысячу раз целовал – смотри, смотри…

Она стала рвать на себе одежду – предел оскорбления, какое способна нанести низкорожденная бирманка. Взвыла фисгармония – миссис Лэкерстин чуть не упала со стула. Люди наконец пришли в себя и зашевелились. Священник, блеявший что-то невразумительное, собрался с духом и отчетливо произнес:

– Выведите эту женщину!

На Флори было страшно смотреть. Едва увидев Ма Хла Мэй, он стиснул зубы и постарался сделать вид, что он тут ни при чем. Но это было бесполезно, совершенно бесполезно. Лицо его пожелтело, точно кость, лоб покрыла испарина. И тогда Фрэнсис и Сэмюэл сделали, наверно, первое полезное дело в своей жизни – они вскочили со скамьи, подхватили под руки Ма Хла Мэй и выволокли ее, продолжавшую кричать, из церкви.

После этого стало очень тихо. Все были поражены вопиющей гнусностью этой сцены. Даже Эллис скривился. Флори сидел ни жив ни мертв. Он уставился на алтарь, с застывшим обескровленным лицом, на котором родимое пятно проступило, словно мазок синей краски. Элизабет при взгляде на него затошнило. Пусть она не поняла ни слова из того, что говорила Ма Хла Мэй, смысл был ей предельно ясен. Мысль о том, что Флори находился в связи с этой безумной оборванкой, вызывала у нее дрожь отвращения. Но еще хуже – хуже всего остального – было его уродство. Его лицо ужаснуло ее – отталкивающе-грубое и такое старое. Точно череп. Только родимое пятно казалось живым. Это пятно внушило ей ненависть к Флори. До этого момента она не представляла, какая это отвратительная, непростительная отметина.

Ю По Кьин, словно крокодил, нанес удар в самое уязвимое место. Не приходилось сомневаться, что это его рук дело. Он, как обычно, увидел свою выгоду и научил Ма Хла Мэй, что делать. Священник поспешно закончил службу. Флори сразу встал и пошел к выходу, ни на кого не глядя. Слава богу, уже начинало темнеть. Отойдя от церкви на полсотни ярдов, он остановился и посмотрел, как остальные направляются парами в клуб. Ему показалось, что они спешат. Ну, еще бы! Им будет о чем там поговорить! Фло разлеглась у него в ногах пузом кверху, прося поиграть с ней.

– Пошла отсюда, скотина паршивая! – сказал он и пнул собаку.

Элизабет задержалась в дверях церкви. Мистер Макгрегор, улучив случай, решил познакомить ее со священником. Вскоре двое мужчин направились к дому мистера Макгрегора, у кого остановился на ночь священник, а Элизабет пошла к клубу, значительно отстав от остальных. Флори побежал за ней и нагнал почти у ворот.

– Элизабет!

Она оглянулась и, увидев его, побледнела и молча пошла дальше, прибавив шагу. Но Флори схватил ее за руку.

– Элизабет! Я должен… мне надо поговорить с вами!

– А ну, пустите!

Они стали бороться, но тут же прекратили. Двое каренцев, выйдя из церкви, остановились в тени деревьев и смотрели на них с большим интересом. Флори заговорил тихим голосом:

– Элизабет, я понимаю, у меня нет права задерживать вас вот так. Но я должен поговорить с вами, должен! Пожалуйста, выслушайте меня. Прошу, не убегайте!

– Что вы делаете? Почему вы держите меня за руку? Пустите сейчас же!

– Я отпущу… вот, смотрите! Но выслушайте же меня, прошу вас! Ответьте на один вопрос. После того, что случилось, вы сможете когда-нибудь простить меня?

– Простить вас? Что значит, простить вас?

– Я понимаю, что осрамлен. Вышла ужасная гнусность! Только я, можно сказать, не виноват. Вы поймете, когда успокоитесь. Как думаете… не сейчас, это был ужас, но потом… думаете, вы сможете это забыть?

– Я, правда, не понимаю, о чем вы. Смогу ли я забыть? При чем здесь я? Я считаю, это было просто отвратительно, но меня это не касается. Совершенно не понимаю, почему вы меня так допрашиваете.

Флори был близок к отчаянию. Ее тон и даже самые слова были точь-в-точь, как во время их прошлой ссоры. Она опять прибегала к тому же приему. Вместо того чтобы выслушать, она сторонилась его и избегала – унижала, притворяясь, что они совершенно чужие люди.

– Элизабет! Пожалуйста, ответьте мне. Пожалуйста, будьте со мной честны! Это серьезно. Я не ожидаю, что вы сейчас же примете меня назад. Вы не можете, когда я так прилюдно осрамлен. Но ведь так или иначе вы фактически обещали выйти за меня…

– Что! Обещала выйти за вас? Когда это я обещала выйти за вас?

– Не на словах, я понимаю. Но это было между нами.

– Ничего подобного между нами не было! Я считаю, вы себя ведете самым ужасным образом. Я немедленно иду в клуб одна. Доброго вечера!

– Элизабет! Элизабет! Послушайте. Нехорошо отталкивать меня вот так. Вы и раньше знали об этом, и знали, что с тех пор, как я встретил вас, я стал жить по-другому. То, что случилось в церкви, было просто недоразумением. Эта жуткая женщина, бывшая когда-то – я это признаю – моей… ну…

– Я не стану это слушать, не стану слушать о таких вещах! Я ухожу!

Он снова схватил ее за руки и на этот раз не отпускал. Каренцы, к счастью, уже ушли.

– Нет-нет, вы меня выслушаете! Я скорее готов нанести вам обиду, чем оставить это непроясненным. Это тянется неделю за неделей, месяц за месяцем, а я ни разу не говорил с вами откровенно. Вы, кажется, не понимаете или вам все равно, как вы меня мучаете. Но на этот раз вам придется мне ответить.

Она стала бороться, и он с трудом удерживал ее. Ее лицо перекосила такая злоба, что он поразился. Она так ненавидела его, что непременно бы ударила, если бы вырвалась.

– Пустите! Ах, вы гад, пустите!

– Господи, что же мы творим! Но что еще мне остается? Я не могу вас отпустить, пока вы меня не выслушаете. Элизабет, вы должны меня выслушать!

– Не собираюсь! Я не стану обсуждать это! По какому праву вы меня допрашиваете? Пустите!

– Простите, простите! Только один вопрос. Вы – не сейчас, но потом, когда эта гнусность забудется, – вы выйдете за меня?

– Нет, никогда, никогда!

– Не говорите так! Не надо такой категоричности. Скажите нет сейчас, если хотите… Но через месяц, год, пять лет…

– Я разве не сказала нет? Зачем вы все настаиваете?

– Элизабет, послушайте. Я снова и снова пытался сказать вам, что вы значите для меня… О, это безнадежно! Но попытайтесь же понять меня. Разве я не говорил вам о той жизни, какой мы живем здесь? Об этой ужасной смертной тоске! О деградации, одиночестве, жалости к себе? Попытайтесь осознать, что это значит, и что вы единственный человек на земле, кто может спасти меня от этого.

– Вы меня пустите? Зачем вы устраиваете эту ужасную сцену?

– Для вас ничего не значит, когда я говорю, что люблю вас? Кажется, вы не сознаете, чего я хочу от вас. Если хотите, я женюсь на вас и дам слово никогда даже пальцем не трогать. Я согласен и на это, если только вы будете со мной. Но я не могу продолжать жить один, всегда один. Неужели вы никогда не сможете меня простить?

– Никогда, никогда! Я бы не вышла за вас, будь вы даже последним человеком на земле. Я бы скорее вышла за… метельщика!

Она стала плакать. Он понял, что она сказала ему правду. На глазах у него выступили слезы.

– Последний раз, – сказал он. – Учтите, это что-нибудь да значит, когда есть на свете человек, который любит вас. Учтите, что пусть вы найдете мужчин богаче, моложе и лучше меня во всех отношениях, вы никогда не найдете того, кому вы настолько важны. И пусть я не богат, я мог бы, по крайней мере, дать вам дом. Можно ведь жить… культурно, достойно…

– Может, уже достаточно слов? – сказала она более спокойно. – Вы позволите мне уйти, пока кто-нибудь не пришел?

Он ослабил хватку. Он потерял ее, в этом сомнений не было. И словно галлюцинация, до боли ясная, ему явился образ их общего дома; он увидел их сад, и как Элизабет кормит Нерона и голубей на дорожке, возле желто-зеленых флоксов, вытянувшихся ей по плечи; и гостиную, с акварелями на стенах, и бальзаминами в фарфоровой вазе, отражающейся в столе, и книжные полки, и черное пианино. Это невозможное, мифическое пианино – символ всего, что он потерял в этой бесплодной попытке!

– Вам бы купить пианино, – сказал он с горечью.

– Я не играю на пианино.

Он отпустил ее. Продолжать не имело смысла. Едва почувствовав свободу, она побежала к клубу, пылая ненавистью к своему мучителю. Она остановилась под деревьями, сняла очки и вытерла слезы. Ах, он гад, какой же гад! До чего же болели запястья. Ах, какой немыслимый гад! Ей вспомнилось его лицо в церкви, пожелтевшее, с чудовищной синей отметиной, и она пожелала ему смерти. Ее ужасало не то, что он сделал. Он мог бы сделать тысячу гадостей, и она могла бы простить его. Но она никогда не простит ему этой позорной, пакостной сцены, и богомерзкого уродства его лица в тот момент. В конечном счете именно родимое пятно погубило его в ее глазах.

Тетя будет в бешенстве, когда узнает, что она отказала Флори. И дядя будет опять домогаться ее – она больше не сможет жить в их доме. Возможно, ей придется вернуться в Англию незамужней. Черные тараканы! Ну и пусть. Что угодно – одинокая старость, непосильный труд, что угодно, – только не это. Никогда, никогда не отдастся она тому, кто так осрамился! Уж лучше смерть, куда как лучше. Если еще час назад у нее были корыстные мысли, она их забыла. Она даже не помнила, что Верралл посмеялся над ней, и она бы сохранила лицо, выйдя за Флори. Она знала только то, что он обесчещен, что он недочеловек и потому достоин отвращения, наравне с прокаженными и сумасшедшими. Этот инстинкт сидел в ней глубже здравого смысла и даже личной выгоды, и противостоять ему было все равно, что не дышать.

Флори развернулся и пошел на холм так быстро, как мог. Он решил действовать без промедлений. Уже совсем стемнело. Злосчастная Фло, даже сейчас не понимавшая, что случилось, семенила рядом и поскуливала, упрекая хозяина за пинок. На подходе к дому ветер зашелестел листвой бананового дерева и принес запах влаги. Скоро снова пойдет дождь. Ко Сла накрывал на стол и убирал летучих жуков, убившихся о керосинку. Он, очевидно, не слышал о том, что случилось в церкви.

– Ужин святейшего готов. Святейший будет ужинать?

– Нет, потом. Дай мне эту лампу.

Он взял лампу, зашел в спальню и закрыл дверь. Воздух в комнате был затхлым и прокуренным, и он увидел в резком, колыхавшемся свете лампы заплесневшие книги и ящериц на стенах. Значит, он снова вернулся к этому – к своей прежней, замкнутой жизни – туда же, где был.

Неужели он не мог смириться с этим?! Ведь мирился раньше. Есть же болеутоляющие: книги, сад, выпивка, работа, шлюхи, охота, беседы с доктором.

Нет, больше он так не мог. Когда Элизабет вошла в его жизнь, она воскресила в нем такую надежду и причинила такую боль, о каких он и думать забыл. Летаргическое существование, которое он вел до сих пор, было разрушено. И если он страдал сейчас, то дальше будет только хуже. Довольно скоро кто-нибудь женится на ней. Он невольно представил момент, когда услышит об этом! «Слышали, девочка Лэкерстинов нашла наконец себе мужа? Бедный такой-то, такой-то – записался уже на венчание; помилуй, господи». И т. д. и т. п. И стандартный вопрос: «О, правда? И когда же?» – с окаменевшим лицом, с деланым равнодушием. А потом день свадьбы, ее брачная ночь – о, только не это! Мерзость, мерзость. Вот о чем надо думать. Мерзость. Он вытащил из-под кровати армейский сундук, достал пистолет, вставил магазин и передернул затвор.

Ко Слу он указал в завещании. Оставалась Фло. Он положил пистолет на стол и вышел из дома. Фло играла с Ба Шином, младшим сыном Ко Слы, рядом с кухней, где догорал костер. Собака кружилась вокруг мальчика, показывая мелкие зубы, словно норовя укусить его, а мальчик – его живот светился красным от костра – слабо шлепал ее, посмеиваясь и немного побаиваясь.

– Фло! Иди сюда, Фло!

Услышав его, она послушно подошла, но остановилась перед спальней. Словно почуяв что-то недоброе, Фло подалась назад, робко глядя на хозяина и не желая входить.

– Иди сюда!

Фло виляла хвостом, но не двигалась с места.

– Ну же, Фло! Старушка Фло! Ну же!

Она вдруг испуганно завыла, опустив хвост, и стала пятиться.

– Иди сюда, зараза! – крикнул Флори и, схватив за ошейник, втащил собаку в комнату и закрыл дверь.

Он подошел к столу и взял пистолет.

– Теперь иди ко мне! Делай, как сказал!

Фло присела и заскулила, словно прося прощения. Ему было больно слышать это.

– Ну же, девочка! Старушка Фло! Хозяин тебя не обидит. Иди сюда!

Она очень медленно поползла к нему на животе, скуля и не смея поднять глаз. Когда между ними оставался ярд, он выстрелил, раскрошив ей череп.

Собачий мозг был точно красный бархат. Значит, и он будет таким? Нет уж, тогда в сердце. Он услышал, как слуги выбегают с криками из людской – должно быть, услышали выстрел. Распахнув куртку, он приставил ствол к рубашке. По краю стола ползла ящерка, прозрачная, как желе, приближаясь к белой ночной бабочке. Флори нажал на курок большим пальцем.

Когда Ко Сла ворвался в комнату, в первый момент он увидел только дохлую собаку. Затем он заметил ступни хозяина, пятками вверх, выглядывавшие из-за кровати. Он закричал остальным не пускать в комнату детей, и все отпрянули от двери с криками. Ко Сла упал на колени рядом с телом Флори, и тут же с веранды вбежал Ба Пе.

– Он застрелился?

– Думаю, да. Переверни его на спину. Ага, смотри! Беги к индийскому доктору! Беги, что есть мочи!

Рубашка с аккуратной дырочкой напоминала страницу, продырявленную карандашом. Вне всякого сомнения, он был мертв. Ко Сла с большим трудом затащил его на кровать – больше никто из слуг не захотел прикасаться к нему. Через двадцать минут пришел доктор. Ему лишь сказали, что Флори поранился, и он сел на велосипед и поехал в ливень вверх по холму. Бросив велосипед на клумбу, доктор взбежал на веранду. Он запыхался, и очки у него запотели. Он снял их и близоруко уставился на кровать.

– Что такое, мой друг? – спросил он тревожно. – Где болит?

Затем он приблизился, увидел бездыханное тело и резко вскрикнул.

– Ах, что это? Что с ним случилось?

Доктор упал на колени, распахнул рубашку Флори и приложил ухо к сердцу. На лице его отразилась агония, он схватил мертвеца за плечи и встряхнул, словно надеясь вернуть к жизни. Одна рука свесилась с кровати. Доктор поднял ее на место, и, взяв ладонь Флори обеими руками, заплакал. Ко Сла стоял в ногах кровати, его смуглое лицо прорезали морщины. Доктор встал, и припав к столбику кровати, истошно зарыдал. Ко Сла смотрел, как содрогались его толстые плечи. Придя в себя, доктор повернулся и спросил:

– Как это случилось?

– Мы услышали два выстрела. Он это сам, дело ясное. Не знаю почему.

– Откуда вы снаете, что он намеренно? Может, это несчастный случай?

Вместо ответа Ко Сла указал на труп Фло. Доктор немного подумал, потом привычным жестом взялся за края простыни и завернул в нее тело, завязав с обоих концов. Смерть почти стерла родимое пятно – из ярко-синего оно сделалось тускло-серым.

– Скорей сакопайте собаку. Я скажу мистеру Макгрегору, что это был несчастный случай, при чистке револьвера. Обясательно сакопайте собаку. Ваш хосяин был мне другом. На его могиле не будет написано, что он самоубийца.

25

Падре очень кстати оказался в Чаутаде и успел до вечернего поезда провести достойную похоронную службу и даже кратко поведать пастве о добродетелях покойного. Все англичане добродетельны, когда мертвы. Официальной причиной смерти, выбитой на надгробии, был назван несчастный случай, что доказал доктор Верасвами, приложив все свои судебно-медицинские познания. Впрочем, далеко не все в это поверили. Реальной эпитафией Флори можно было считать изредка произносимые о нем слова (англичан, умерших в Бирме, быстро забывают): «Флори? А, да, был такой бедолага, с родимым пятном. Застрелился в Чаутаде в 1926-м. Говорят, из-за девчонки. Дурень чертов». Пожалуй, никто, кроме Элизабет, не удивился его смерти. В Бирме довольно много европейцев сводят счеты с жизнью, и никого это особо не удивляет.

Смерть Флори повлекла за собой несколько последствий. Первое и наиболее значительное состояло в том, что доктор Верасвами, как он и предвидел, лишился доброго имени. Его ведь больше не оберегала дружба белого человека. Пусть отношения Флори с остальными европейцами оставляли желать лучшего, но все равно он был белым, и его дружба сообщала доктору определенный престиж. С его смертью участь доктора была предрешена. Ю По Кьин выждал необходимое время, а затем нанес очередной, самый сокрушительный удар. Не прошло и трех месяцев, как он внушил каждому европейцу в Чаутаде, что доктор законченный мошенник. Он ни в чем не обвинял его открыто – с этим Ю По Кьин был осторожен. Даже Эллис затруднялся сказать, в чем именно заключалось мошенничество доктора; и тем не менее все сходились во мнении, что доктор мошенник. Постепенно смутное недоверие к нему оформилось в бирманском словосочетании «шок де», то есть ненадежный. Про Верасвами говорили, что он малый по своему неплохой и неглупый – вполне приличный врач для туземца – и все же явный шок де. А когда туземный чиновник признается шок де, песенка его спета.

Где-то в высоких кругах кто-то кому-то кивнул, подмигнул, и доктора понизили до младшего хирурга и перевели в общую больницу в Мандалае. На лучшее ему рассчитывать не приходилось. Мандалай в те годы был довольно скверным местом – пыльным и невыносимо жарким, а еще говорили, что он известен своими пятью «П»: падоги, парии, поросята, паломники и проститутки. Доктор поселился рядом с больницей, в маленьком душном бунгало с крошечным двориком и забором из рифленого железа. После изматывающего дня в больнице доктор подрабатывал частной практикой. Он вступил во второсортный клуб, облюбованный индийскими стряпчими. Главной его достопримечательностью был единственный европеец – электрик из Глазго по фамилии Макдугал, уволенный из судовой компании Иравади за пьянство и теперь работавший в гараже. Макдугал был оболтусом и не имел других интересов, кроме виски и индукторов. Но доктор, отказывавшийся признать, что белый человек может быть дураком, почти каждый вечер пытался вовлечь его в то, что он называл «культурной беседой», без особого успеха.

Ко Сла получил в наследство по завещанию Флори четыреста рупий и открыл на базаре семейную чайную лавку. Но прогорел, поскольку две его жены постоянно ссорились, и ему с Ба Пе пришлось опять наниматься слугами. Ко Сла был квалифицированным слугой. Помимо таких полезных навыков, как сводничество, общение с ростовщиками, доставка пьяного хозяина до постели и готовка с утра опохмелки под названием «степные устрицы»[106], он умел шить, штопать, гладить костюм, заряжать ружье, ухаживать за лошадью и украшать обеденный стол невероятно сложными узорами из шинкованных листьев и сушеного риса. Он мог бы зарабатывать пятьдесят рупий в месяц. Но они с Ба Пе обленились у Флори, и новые хозяева то и дело их увольняли. Целый год они прожили в нищете, и маленький Ба Шин стал сильно кашлять, отчего и умер душной ночью. В итоге Ко Сла устроился младшим помощником к рангунскому перекупщику риса, с ужасной женой-невротичкой; Ба Пе устроился в том же доме вода-валлой, за шестнадцать рупий в месяц. Ма Хла Мэй подалась в мандалайский бордель. Красота ее поблекла, и клиенты платили ей по четыре анны и поколачивали. Вероятно, она горше остальных жалела о том времени, когда Флори был жив, а у нее не хватило ума отложить денег, которые она тянула из него.

Ю По Кьин исполнил все свои мечты, кроме одной. После того, как он очернил доктора, он стал главным кандидатом в члены клуба и был-таки избран, несмотря на отчаянный протест Эллиса. Что до остальных европейцев, то они не разочаровались в своем выборе, сочтя Ю По Кьина вполне сносным дополнением к своему обществу. В клуб он приходил нечасто, умел снискать расположение, не отказывался от выпивки и очень скоро прекрасно научился играть в бридж. Через несколько месяцев его перевели из Чаутады и повысили. Целый год перед выходом в отставку он исполнял обязанности заместителя комиссара, успев скопить за это время двадцать тысяч рупий одними только взятками. Через месяц после выхода в отставку он был приглашен в Рангун, на дурбар[107], чтобы получить знак отличия, пожалованный ему правительством Индии.

Этот дурбар являл собой впечатляющее зрелище. На платформе, украшенной флагами и цветами, восседал на троне губернатор в двубортном костюме, в свите офицеров-ординарцев и секретарей. Вдоль стен зала стояли, словно блестящие восковые фигуры, высокие, бородатые совары[108] из охраны губернатора, держа копья с вымпелами. Снаружи периодически трубил оркестр. Галерея переливалась белыми инджи и розовыми шарфами благородных бирманок, а в самом зале больше сотни человек ожидали свои награды. Были там и бирманские чиновники в сияющих мандалайских пасо, и индийцы в тюрбанах из золотой парчи, и британские офицеры в полном обмундировании, бряцавшие мечами в ножнах, и пожилые старосты с завязанными в узел седыми волосами и дахами с серебряными рукоятками. Секретарь зачитывал высоким, звучным голосом список награждений, варьировавшихся от Кавалер-компаньонов[109] до почетных грамот в тисненых серебряных футлярах. Наконец настала очередь Ю По Кьина, и секретарь прочитал по свитку:

– Награда вручается Ю По Кьину, заместителю помощника комиссара в отставке, за долгую и верную службу, а кроме того за его оперативное содействие в подавлении опаснейшего мятежа в окрестностях Чаутады. И т. д. и т. п.

Затем два приказчика, стоявшие наготове, помогли Ю По Кьину встать, и он проковылял к платформе, поклонился так низко, как ему позволяло пузо, и принял причитавшиеся ему почести и поздравления, пока Ма Кин и прочие его сторонники неистово хлопали ему и махали шарфами с галереи.

Ю По Кьин достиг всего, чего только мог достичь смертный. Теперь ему оставалось только готовиться к жизни в мире ином, то есть начинать строить пагоды. Но, к сожалению, этим его планам не суждено было сбыться. Три дня спустя после дурбара, не успел Ю По Кьин заложить и первого камня первой пагоды, как его сразил апоплексический удар, и он умер, потеряв способность говорить. От судьбы не застрахуешься. Ма Кин была безутешна. Даже если бы она сама построила пагоды, это ничем не помогло бы Ю По Кьину; никакая добродетель не обретается иначе, кроме как личными усилиями. Ма Кин терзала мысль о том, что ожидало Ю По Кьина в ином мире: он должен был скитаться где-то под землей, в кошмарных адских безднах, наполненных огнем, тьмой, змеями и джиннами. Но даже если ему удалось избежать худшего, его настиг другой кошмар, и он перевоплотился в крысу или жабу. Возможно, прямо сейчас его пожирает змея.

Что же касается Элизабет, у нее все сложилось лучше, чем она ожидала. После смерти Флори миссис Лэкерстин, в кои-то веки, оставила всякое притворство и сказала Элизабет прямо, что в этой паршивой дыре больше нет мужчин, и единственное, что ей остается, это перебраться на несколько месяцев в Рангун или Мемьо. Но она не могла отослать племянницу одну в такую даль, а поехать с ней означало бы фактически обречь мистера Лэкерстина на смерть от delirium tremens. Прошло несколько месяцев, сезон дождей достиг своего пика, и Элизабет решила, что ей придется вернуться в Англию, без гроша в кармане и без мужа, как вдруг… мистер Макгрегор сделал ей предложение. Он уже давно думал об этом, но ждал, пока пройдет приличествующее время после смерти Флори.

Элизабет с радостью приняла его. Он был, пожалуй, староват для нее, но она рассудила, что заместитель комиссара – это достойная партия; уж точно лучше, чем Флори. Они стали счастливыми супругами. Мистер Макгрегор, и прежде бывший добрым малым, после женитьбы стал еще добрее и радушнее. Голос его смягчился, и он забросил утреннюю гимнастику. Элизабет на удивление быстро заматерела, и определенная твердость характера, всегда отличавшая ее, проявилась в ней сполна. Прислуга трепетала перед ней, хотя она не говорила по-бирмански. Зато она назубок знала «Цивильный лист», устраивала очаровательные ужины и умела поставить на место жен младших чиновников; короче говоря, она достигла полного успеха в той ипостаси, какую ей изначально определила природа, а именно бурра-мемсахибы.

1934

Примечания

1

Пер. с англ. П. И. Вейнберга. (Здесь и далее прим. пер.)

2

В 1920-е годы – время действия романа – Верхняя Бирма представляла собой глухую провинцию Британской Индии.

3

Домашняя одежда бирманцев в виде юбки, которую мужчины запахивают спереди, а женщины – слева.

4

Приставка «Ко» означает уважение.

5

Легкая куртка.

6

Парадная мужская юбка.

7

Парадный мужской головной убор, представляющий собой платок, накрученный на шапочку-основу.

8

Тропический пробковый шлем.

9

Парижская жизнь (фр.).

10

Реплика из «Макбета» У. Шекспира.

11

Манильская сигара с обрезанными концами.

12

Город в Нижней Бирме, административный центр.

13

Мальчик (бирм.).

14

Литературно-публицистический журнал (1817–1980) крайне консервативного толка.

15

Время летит (лат.). Прим. ред.

16

Голос против при голосовании. Прим. ред.

17

Большой человек; имеется в виду представитель европейской власти (хинд.).

18

13 апреля 1919 г. колониальные войска Британской империи расстреляли мирную демонстрацию в Амритсаре под предводительством М. Ганди.

19

Мария I Тюдор (1516–1558) – английская королева, восстановившая на время своего правления (1553–1558) католицизм и жестоко преследовавшая сторонников Реформации.

20

Сержант (бирм.).

21

Букер Тальяферро Вашингтон (1856–1915) – один из выдающихся просветителей и борцов за права афроамериканцев, оратор, политик, писатель.

22

После вас, мадам (фр.).

23

Непальские горцы, традиционно служившие в Британских колониальных войсках.

24

Благородный господин (хинд.).

25

Без страха и упрека (фр.).

26

В 1887 г. отмечался 50-летний юбилей правления королевы Виктории.

27

Король верхнебирманского государства Ава, завоеванного англичанами в 1885 г.

28

Цит. из «Потерянного рая» Д. Мильтона в пер. А. Штейнберга.

29

Жалованье (бирм.).

30

Я – римский подданный (лат.).

31

Подожди (хинд.).

32

Что такое? (бирм.)

33

Бирманская сабля.

34

Староста (бирм.).

35

Хозяин (бирм.).

36

Чернорабочие.

37

По сути (фр.).

38

Европейки, живущие в Индии.

39

Целиком (фр.).

40

Садовник (хинд.).

41

Уильям Гилберт (1836–1911) – популярный английский либреттист, прославившийся в дуэте с композитором Артуром Салливаном (1842–1900).

42

Героиня романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби»; чета Уититтерли являет собой типичных снобов.

43

Индийский суп-пюре из разваренных бобов.

44

Анна – разменная монета колониальной Индии, равная 1⁄16 рупии.

45

Совок (хинд.).

46

В английском языке желтофиоль (дословно wallflower – цветок у стены) имеет переносное значение – «дама без кавалера».

47

Ричард Горацио Эдгар Уоллес (1875–1932) – английский писатель, драматург, журналист и военный корреспондент; основоположник жанра «триллер» в литературе.

48

Майкл Арлен (1895–1956) – популярный английский писатель-сатирик, светская личность.

49

Уильям Джон Локк (1863–1930) – популярный английский писатель-моралист.

50

Социальное движение начала XX в., выступающее за участие женщин в политике и экономике.

51

Higher thought – оккультно-религиозное движение, возникшее в США в последней четверти XIX в. (англ.).

52

Искаженное фр. «наша мисс англичанка».

53

Кафе Дружба. Огромные кружки (фр.).

54

Самаритянка – торговый центр в Париже, основанный предпринимателем Э. Коньяком в 1870 г. (фр.).

55

Подойдите сюда. Быстро. Сахибство (хинд.).

56

Дама полусвета (фр.).

57

Международная палата судоходства в Лондоне.

58

Арахис (бирм.).

59

Индийское матерное ругательство. Дословно означает «я спал с твоей сестрой». Прим. ред.

60

Разменная монета колониальной Индии, равная 1/12 анны; одна анна равна 1/16 рупии.

61

Ганнибал Чоллоп – отрицательный герой романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита».

62

В геральдике знак незаконнорожденности.

63

Презрительное обозначение итальянцев и латиноамериканцев.

64

Дурные (фр.).

65

Англ. галлон = 4,54 л.

66

90 оF = 32 оC.

67

Движение за самоуправление Ирландии.

68

Сеть универмагов, открытых в Индии в 1882 г.

69

Собрание священных буддийских текстов, содержащих учение Будды и элементы его биографии.

70

Лакх = сто тысяч.

71

Николас Калпепер (1616–1654) – английский фармацевт, ботаник и врач.

72

Кто себя извиняет, тот себя обвиняет (фр.).

73

Цит. из «Укрощения строптивой» У. Шекспира в пер. М. Кузмина.

74

Изначально перечень расходов парламента Великобритании на содержание королевского двора и членов королевской семьи; в данном случае имеются в виду чиновники Британской Индии.

75

Ежегодный британский справочник дворянства, издается с 1802 г.

76

Героиня романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфилд», жертва несчастной любви.

77

Радость жизни (фр.).

78

Общее название правительственных зданий в Британской Индии.

79

Лишний (фр.).

80

Вид конного спорта: всадник с копьем или мечом должен на ходу проткнуть маленький предмет, находящийся на земле.

81

Поехали (хинд.).

82

Что ж вы так? (араб.).

83

Честь мундира (фр.).

84

В английском языке слово dodo имеет также значение недалекого человека.

85

Цит. из «Короля Лира» У. Шекспира в пер. Т. Щепкиной-Куперник.

86

Давай мне деньги (бирм.).

87

Daily worker (букв. «ежедневник рабочего») – газета, издававшаяся коммунистической партией США с 1921 по 1958 г.

88

Артур Джеймс Кук (1883–1931) – лидер профсоюзного движения Британии, занимал пост генерального секретаря Национального союза горняков.

89

Полицейский офицер Британской Индии.

90

Знатные европейские женщины, проживавшие в Британской Индии.

91

Что касается сапог – устойчивое выражение, имеющее значение «с бухты-барахты» (фр.).

92

Терпсихора – древнегреческая муза танца.

93

Брюки-галифе для верховой езды.

94

Book-wallah – разносчик книг (англ. – хинд.).

95

Смотри (хинд.).

96

Крайнее средство (фр.).

97

Две первые строки знаменитого в западной словесности анонимного средневекового четверостишия; имеет смысл привести две последние строки: «Бог мой! Когда любимую я обниму, чтобы в постели с ней забыться?»

98

Как хороший (фр.).

99

В цвете (лат.) – переносный смысл: якобы под видом.

100

Белая горячка.

101

Посыльный (хинд.).

102

Мил человек (бирм.).

103

Представитель военной касты Индии.

104

Не было приказа (урду.).

105

На месте преступления (лат.).

106

Соленое и перченое сырое яйцо в бренди.

107

Торжественный прием (хинд.).

108

Кавалеристы (хинд.).

109

Третья степень Выдающегося ордена Индийской империи.

Content

Джордж Оруэлл
Дни в Бирме

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Примечания