Долгарева Анна Петровна

Хроники внутреннего сгорания

Анна Долгарева

ХРОНИКИ ВНУТРЕННЕГО СГОРАНИЯ

Автор этих стихов отзывается на имя Лемерт. Катается автостопом по просторам своей необъятной советской родины, героически воспитывает двух котов, зарабатывает на жизнь политической журналистикой. Не умеет жить без движения и интернета, надолго задерживаться на месте.

Известность в определенных кругах приобрела через Живой Журнал. В настоящее время выступает с концертами в разных городах России, Украины и Беларуси. Активно публикуется.

Первая книга стихов — «Время ждать» (2007 г.). Нынешний сборник — о городских войнах, об эльфах, которые по ночам выходят из полых холмов и танцуют под луной, об одиночестве и вечной дороге. И конечно же, о любви — о той, о которой никогда не говорят напрямую, но которая неявно присутствует везде.

© Долгарева А. П., 2012

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Анна Долгарева. До сих пор я пока с ней лично не знаком. Но года три назад, шастая по интернету, я буквально напоролся на псевдоним... да простит меня уважаемый читатель, но я, как приверженец русского языка,

не люблю и не признаю новорусские англицизмы, поэтому вместо слова «ник», я употребляю его русский синоним «псевдоним»... так вот, я буквально напоролся на псевдоним alonso-kexano. Не поверив глазам своим,

я перечитал его еще раз, и сказал: «Эге!..» И немудрено — во всем моем окружающем пространстве существует не столь уж и много людей, помнящих, кто такой дон Кихот, а уж знающих его имя — и того меньше.

Справившись с первым изумлением, я прошел по ссылке — и второе изумление не замедлило меня настигнуть. Я попал в ЖЖ подруги своей старой подруги, прочел ее имя — Анна Долгарева, — которое мне ни о

чем не сказало, а затем...

Ниже шли стихи.

Когда я жил в Питере и работал там заместителем главного редактора журнала «Всерусский собор», мне по долгу службы приходилось читать много стихов. Хороших и разных. Увы, больше разных, чем хороших. Но здесь первое же стихотворение меня захватило, и вызвало желание прочесть следующее. А это редкое явление. И тем более меня порадовало то, что и следующие стихи не вызвали во мне разочарования. И вот с тех пор, три года подряд, я регулярно читал ее стихи, и каждый раз убеждался в том, что имею дело с настоящей поэзией.

Очень часто не только читатели, но и профессионалы допускают ошибку, сравнивая автора с кем-то из великих. Я этого делать не стану. В этой книге публикуется не Пушкин, не Лермонтов, не Цветаева, не Ахматова, отнюдь. Это — Анна Долгарева. Прошу любить и жаловать.

Анализировать тексты я не буду. Это дело будущих литературоведов. Я же могу только позавидовать белой завистью читателю, для которого со следующей страницы откроются магия и таинство Слова.

Смотрите, читайте — и наслаждайтесь!

Александр Сурнин

ВИТРАЖИЗНЬ

Да, есть на свете — больше, чем любовь.

Есть ветер на заснеженной дороге,

есть прямота мелькающих столбов

в окне вагона.

Горные отроги

так далеко, что различает взгляд

лишь синеву их круглую за небом,

и влажная земля под мокрым снегом,

и карий взгляд доверчивых щенят.

Да, есть все это — больше, чем любовь,

и от него не умереть, не деться.

Но в ожиданье лестничных шагов

с крючка на пол слетает полотенце.

И нам идти дорогою во мгле,

неся все это,

силясь не разбрызгать,

как летний день с речным ребячьим визгом,

за всех недолюбивших на Земле.

И есть дорога. И она светла.

И звезды есть, как крошки со стола,

и круглые сугробы, словно нимбы.

И есть молчанье, сплетшееся с ними,

как в темноте сплетаются тела.

Актер полевого театра заходит в дом,

сдирает сапог и сбрасывает рюкзак.

Мам, говорит он женщине за столом,

меня ж замотало ты не поверишь как.

В общем-то, я вернулся, поесть найдешь?

Снимает второй сапог и к столу идет.

Мама ему режет хлеб, и дрожащий нож

птицей доску скребет.

Мам, говорит он, удача меня не нашла,

ну да не хрен ли с нею, помру непризнанным.

Впору до боли вглядываться в зеркала

и хохотать, хохотать до сердечного приступа.

Знаешь, я разворован, как цветметалл.

Ладно хоть здесь, а то думал, там и сгину.

Мама, ты не поверишь, но я устал

так, что болят локтевые сгибы.

Он все глядит за окно, наконец, разжав

бронхи себе; он говорит — все игра, и

мама тарелку ставит. Руки дрожат.

Тряпку берет и расплесканный суп вытирает.

Вадим не ведет сетевого блога,

не любит пиво и курит L&M.

Вадим называет свой дом берлогой,

от беспорядка устал немного,

но что-то сделать нет сил совсем.

Соседка сверху играет Брамса,

он злобно думает, мол, не дамся,

возьму чемодан и уеду в Тверь.

Компьютерный вирус по кличке Хамсик —

его любимый домашний зверь.

Вадим эсэмесит коллеге Ире,

чтоб забрала свой халат и фен.

Он ночью курит в пустой квартире

и думает — сдохну на все четыре

из этих желтых саднящих стен.

...Но сядет утром, смешной и легкий,

ему на голову самолетик,

бумажный, с третьего этажа.

И спертый воздух, зажатый в легких,

уйдет и даст ему подышать.

Она приходит к нему в районе восьми,

у нее с плаща течет дождевая вода.

Снимает плащ, рассеянно говорит — возьми,

а холодно, черт побери, потеплеет когда?

Ночная дорога огни по теченью несет,

она за окно глядит и не верит судьбе.

Она ему все простит, и отпустит все,

она ничего — совсем — не оставит себе.

Она ненадолго, ей к десяти домой.

Там ехать через полгорода, а ведь ждут.

Сидит неподвижно, только под кожей сухой

бьется артерия, скрученная, как жгут.

Она допивает чай, он кивает — пойдешь?

Она надевает плащ, он откроет сам.

...Бежит по ступенькам, и ловит губами дождь,

и капли сбегают по коже и волосам.

Тополя переговаривались, удивлялись,

всплескивали руками.

Улица смотрела в небо и хотела взлететь.

Тополиный пух ложился на асфальт облаками.

Он шагал по бордюру,

улыбался и щурился,

думал стихами,

и глаза его отражали солнце, как старая медь.

И ему зачем-то замечались те,

кто раньше был мимо:

мальчик лет двадцати с конопатой своей любимой,

пацаненок на велике; пахло липовым медом и дымом,

и светило, светило солнце неугасимо,

и играло на березовом блестящем листе.

Это просто был май; май жевал травинку и жмурился,

и такая негородская зеленая улица,

и зеленый домишко, как старый учитель, сутулился,

словно придавили к земле года.

И пчела о щеку ударилась, зажужжала,

полетела дальше.

И было только начало.

А конца не будет. И никогда.

Солнце встает, опираясь на линию горизонта,

щурясь, глядит сквозь растресканные облака.

С третьего этажа, по ступенькам щелкая звонко,

сбегает по лестнице мальчик, смешной слегка,

двенадцатилетний, в бейсболке назад козыречком,

смотрит на солнце, жмурится и идет.

С неба свисает луч, как сережка в мочке,

щекочет ему ключицу, скользит вперед.

Мальчик идет, несерьезный, зеленоокий,

Земля неотчетлива в утреннем холоде, и

В пульсе шагов отщелкиваются строки

песни, которая где-то вдали стоит.

С неба слезают тучи, как кожа с носа.

Пух тополиный летит, листву отпустив.

Мальчик идет, чтобы схватить за косы

синий упрямый мотив.

Возраст — это лета, что сгорают под тихим солнцем,

сходят, слезают кожей — за слоем слой.

Девочка черноглазая в танце бьется,

с улыбкою набекрень, веселой и злой.

Девочка так недолго живет на свете,

верит она лишь в солнце да в синий ветер,

в самом-то деле, во что ей верить еще?

Возраст — это пора распознания цвета,

вкуса и запаха соли сырой планеты.

Время слезает пудрой с усталых щек.

Солнце летит, как пух с тополиных веток,

девочка с носа сдувает темную прядь.

Возраст — это когда научился терять.

И отпускать — без мелочного сожаленья

белыми голубями в космический белый свет.

И становиться — чертою, морщинкой, тенью,

желудем прошлогодним лежать в листве.

...время сползает платьем с плеча — в синеве,

вечной и вышней, куда выбрался, как на чердак,

ты перед Богом окажешься чист и наг...

Это лето душное, жаркое — окна б ставнями

все закрыть, не дышать жарой, не дышать тоской.

Нынче много,

много,

много новопреставленных:

свечу Марии,

свечу за здравие

да за упокой.

Ждут грозы, наседают тучи —

угрюмы, каменны.

Развести руками, свечу поставить —

и нечем крыть.

Одиноких старушек пусты одиночные камеры,

неожиданно

летние наши

пусты дворы.

И ничейнеют кошки и абрикосы, и всяко

затянуло небо невидящей пеленой.

И уходят

девчонки фабричные

пятидесятых —

друг за дружкой,

чтоб не было скучно

идти одной.

И уже и мебель в квартирах попереставлена,

и утерты слезы

вечных сует рукой,

только много нынче,

ой много

новопреставленных:

свечечку за здравие

да четыре за упокой.

И проступает в природе солнечность беспризорная,

Молодая такая, детдомовская почти.

После дождя — прозрачный вечерний штиль

и облака отражает зелень озерная.

Я люблю эту землю, ей тоже лет девятнадцать,

у нее зелены запрокинутые глаза,

и она не умеет ни плакать, ни громко смеяться,

она смотрит, сощурившись, в небеса.

Проступают в лице ее, словно ей это снится,

и былого, и будущего задумчивые следы,

так в девчоночьих лицах проступают у глаз черты

будущей сорокапрожитой продавщицы.

Но ни лучик ее пока еще не погас,

и сидеть, и в прозрачной сырости раствориться.

Я люблю эту землю за юный свет ее глаз,

что не ведают, но предчувствуют материнство.

От дневного жара все токи земли дрожат.

Отделяется ночь от дня, как дитя от плаценты.

Я тебе пишу из заплеванного райцентра,

начиная к ночи хоть что-то соображать.

Душно и полумрачно. Двадцать один пятьдесят.

Интернет-кафе закроется — и поеду.

У админа Саши — задумчивый серый взгляд.

он мне «просто нравится» — знаешь, так говорят

созерцательно, не собираясь идти по следу.

Я приеду.

Я скоро приеду.

Ты очень рад?

Я бы здесь осталась — наверное, навсегда,

я бы вышла замуж (кого-нибудь да нашла бы),

завела бы ребенка, любовника и кота,

и варила б варенье из абрикосов,

да,

словно кошка, что вечно падает — да на лапы.

Словно долго бежала, а тут вдруг — стоп. Передых.

Не поверишь — здесь тишина золотей воды.

Городок, каких сотни и тысячи по России.

Натянулась ночь над асфальтом тугой парусиной.

Ожидают восхода Луны беспризорные псины.

После душного дня все пылинки на улице спят.

Я приеду. Я скоро приеду.

Ты очень рад?

...я тут, как дура, мерзну, курить бросаю,

третий вот раз за лето, ну правда, дура?

осень на подоконнике сидит босая,

говорит о чем-то,

ногами болтая,

я выстукиваю «S — O — S»

ледяными пальцами по клавиатуре.

я тут потерялась между двумя домами,

между двумя таможнями, городами,

мокрыми трассами, рыжими облаками,

холодно, слышишь, руки совсем чужие.

Жили, выжили, прожили, пережили?

Хочется чаю, кофе, курить и греться,

так перебивчиво, вымученно выстукивает сердце,

мне от тебя уже никуда не деться.

Кончилось лето, рыжим по телу выжжено.

Прожили, пережили, выжили?

Мне уезжать, стихотворение не окончено,

я надрываюсь, ору сумасшедшим кочетом,

руки холодные, губы замерзли тоже,

дождь залетает в окно и течет по коже.

Я, понимаешь, вечно ничей ребенок,

август звенит, невыносимо тонок,

хватит, поехали, хватит корчить страдальца.

Я выстукиваю «S — O — S» и едва ли чувствую пальцы.

Хватит, поеду, время, а то не успею,

не задаваясь вопросом «а надо ли» — я спешу.

Как на войну — встаю, глубоко дышу,

сумкин ремень поправляю, как портупею.

...Я вот приеду — и честно его допишу...

Любовь — это значит любить друзей любимого, любить детей любимого, любить жену любимого и его любимую.

Светлана Зайцева

У его жены глаза — осенние листья,

как вода в болоте, непрозрачные и глубокие,

она редко помнит имена чужие и лица,

но зато хранит его случайные строки.

Даже странно, что так сплетаются их дороги.

У его жены — золотая восточная кожа,

украинский говор, и голос ее — негромок.

Он домой возвращается в семь, и жену, похоже,

вправду любит, как любит маму дурной ребенок.

Без нее он — печальный листик, сухой обломок.

А в его любимой так много всегда веселья,

что почти незаметно, как ей все тесней, тесней,

и он верит в Бога по вторникам и воскресеньям,

когда встречается с ней.

Только, Господи, дай ему не расстаться с ней.

Только, Господи, дай ему долгие годы счастья,

чтобы их любовь его берегла, хранила,

чтобы злые микробы не грызли его в ненастье,

чтоб шесть соток на даче — плодородны, как дельта Нила,

чтоб чужая собака случайно не укусила.

Не заметить печального взгляда, ладони сжатой,

новогодней ночью случайно не спутать имя.

Пусть он будет счастлив, и чай ему будет с мятой,

и холодный борщ, и алый кусок заката,

Разреши ему, Господи, милостями Твоими

не расстаться с ними.

Тихо поют цикады. Ветер не дует.

Синий небесный плед облаками смят,

да водомерки речные меряют струи…

Господи Боже, помилуй меня, дурную,

горькую, злую — Боже, помилуй мя.

Вечер, домой отгоняют коровье стадо,

узкая речка на запад листки несет.

Господи Боже, мне ведь немного надо —

чтоб не болела мама, да вот и все.

…Я возвращусь — мой автобус идет послезавтра.

Там монитор горит и стена бела.

Господи Боже, я всех их любила, правда,

может быть, даже более чем могла.

Господи, там так гулко в пустой квартире,

я ведь боюсь, от шагов стаканы звенят.

Господи, я уеду на все четыре,

только сейчас, пока еще тихо в мире,

если еще не поздно — прости меня.

В восемь утра встает и идет, босая,

в кухню. Включает чайник. Ищет очки.

Жадно вдыхает ветер, окно открывая,

круглые тени листьев — как камешки из реки.

Щурится и стоит, как была, нагая.

Бродят по комнате синие сквозняки.

Желтый узор по позднему лету вышит,

перед окном летят паутинки ничейные.

И, запрокидывая голову выше, выше,

смотрит на небо, совсем ничего не слышит.

…Включает компьютер, перестраиваясь на чтение,

и на вопрос подруги :«Ну как он?» — пишет:

черт,

минолетное увлечение!

Мины уже не рвутся — до звона тихо,

даже часы — и те шагают без звука.

Ближе к пяти она нажимает «выход»,

уходит в город искать под часами друга.

Говорит: «Я засела дома, ну как крольчиха,

спаси меня из этого круга».

…В полвторого идет домой, запрокинув шею.

асфальт от жары размякший, как пластилиновый.

Она говорит: «А может, еще успею.

Пойду, и возьму билет, и пошли вы на…»

Возвратишь ли — Отцу Отцово

и Сыну Сыново?

И стоит в круге неживого

фонарного света синего.

Говорит: «Я пойду на вокзал —

я знаю, что я успею.

Может, правда еще успею».

В воздухе холод новокаиновый.

У нас в крови — привычка умирать

за Родину,

за Сталина,

за Путина —

как скажут.

Нам не нужно выбирать.

Нам лишь помыться, выходя на рать,

и к черту все, что чересчур запутано.

У нас в крови — привычка умирать.

У нас в крови — привычка уходить

от злых сомнений и от долгих провод.

На кухне спорить, и ругать, и пить,

забрать у норн свою живую нить

и перегрызть, как оголенный провод.

У нас в крови — привычка уходить.

У нас в крови зараза еще та,

неизлечимая, как ни пытайся.

И непроглядно злая нищета,

и равнодушье желтого листа.

Мы вымрем и оставим мир китайцам —

у нас в крови зараза еще та.

Но можно — сомневаться, презирать

и не смиряться с ролью «кушать подано».

Но — время.

И закроется тетрадь.

И мы уходим завтра и вчера

за ежиков, за Сталина,

за Родину.

…У нас в крови — привычка умирать.

Листья тускнеют, небо слезится,

даже походка все одиноче.

Видишь — угасли, притихли лица,

осень, любимый, чего ты хочешь.

Пыль оседает ржавой порошей,

и на ступеньки, и на перила.

Славной жены тебе, мой хороший, —

чтобы любила и суп варила.

Встанет с утра — абрикосово — солнце,

Косточкой — новыми днями — беременно.

…Люди,

с которыми

мы расстаемся,

просто уходят

из нашего

времени.

Им — не взрослеть, не стареть, не жениться

в нашем, трехмерном, тугом измеренье.

Где-то ты спишь. И тебе на ресницы —

только твое —

оседает время.

Скоро засветит луны обмылок,

глянет в окно, и станет светлее.

…Просто любовь — это то, что было.

То,

о чем не жалеешь.

АТЛАНТИДА

Ребята, нам некуда отступать,

за нами лежит Атлантида,

и флаги ее шуршат, как кульки на ветру,

а значит, нам нужно держаться друг друга — видно,

иначе нас сразу и всех, не заметив, сотрут.

За нами лежит Атлантида, я слышу ее голос,

я помню там каждую улицу, стену, ров,

кудрявость ручьев на полях по-весеннему голых,

и классики на асфальте ее дворов.

Я знаю, что не бывают плохими люди,

я знаю, что мама — самая лучшая в мире.

Ребят, если мы отступим — ее не будет,

раздавят и выбросят к черту на все четыре.

Нас держит то, что мы помним ее тропинки,

ее тополиный пух, улетающий ввысь,

и рваные флаги, легкие, как паутинки,

шепчут, чтоб мы не подставились,

побереглись.

И вот мы выходим на бой все снова и снова,

как будто под кожу вшит одинаковый чип.

Мы спасем ее

от мормонов,

от бритоголовых,

и главное — от тех, кто всегда молчит.

За то, чтобы пах тихий вечер липой и чаем,

за то, чтобы было куда возвращаться домой.

Не нужно бояться, ребята.

Мы не проиграем,

покуда есть голос ее у нас за спиной.

Они встретились — я помню — в начале зимы,

у нее была дурацкая стрижка и бесформенный свитер.

голосок шелестящий такой, как сухой камыш,

и умение составлять стишки из случайных литер.

Их любили собаки, птицы и малыши,

они думали, что уж эти двое — вместе навеки

Ее словно толкало под руку — пиши, пиши,

ведь не дай тебе бог потерять хоть кусочек души,

что разлита здесь — в небе, воздухе, человеке.

И она была взволнованна и смешна,

и старалась не потерять с ним рядом ни вдоха.

Прижималась к их тропам растрепанная страна,

даже небо не било суровой ладонью Бога.

...Господи, что я такое — кусок стекла?

Гордая неулыбчивая амальгама?

Я не знаю, куда — но она ото всех ушла,

ей теперь на ее дороге светло и прямо.

Он ее вспоминает — Господи, не сердись! —

иногда он звонит мне, потому что я о ней помню,

но она смешна мне в своем стремлении ввысь

посреди захламленных комнат.

Их историю я могу рассказать друзьям,

потому что прекрасногрустно и поучительно,

вы хотели историю о любви — ну так получите, но

все равно ее путь неизбывно далек и прям.

И, конечно же, образ смят, избит и затаскан,

только, Господи, не говори мне, пожалуйста, ничего,

и что я — лишь печальная сказка,

я — красивая, грустная сказка,

сочиненная ей для него...

Да, этот мальчик моложе меня на год

он целуется мягко и улыбается нагло

черт его знает, где его южный город

вот потому-то мне глубоко до лампы

все его бывше-будущие девицы.

Он сжимает мое пространство кольцом на горле,

до полувдоха рассвета мягкие лапы

трогают форточку — видно, пора расходиться

Дрыхнут — кто на полу, а кто на кровати

холодно, мальчик закутал меня в одеяло

он говорит — зверек, ты ж рассыплешься, хватит,

что ж тебе вечно всего-то на свете мало?

он говорит — за два года сдохнешь, похоже,

многие пожалеют, и я вот тоже.

там за окном, начинается утренний ветер

выше взметает мусор, уносит к черту

желтыми листьями весь небосвод исчеркан

господи что мне такому ему ответить

горе-актриса пьющая после спектакля

вечная необходимость не быть одной

там за окном падает первая капля

первая капля над спящей еще страной.

в комнате оседающий запах дыма

в форточке ветер, и все это только начало

завтра наутро мне позвонит любимый

спросит: ну как отыграла?

Господи, я бреду, куда ты ведешь, я слепа и счастлива, все без меня решится. Вот наползает с облака серый дождь, черкают по небу долго осенние птицы. Вот золотистый каштанчик запрыгал вдаль, мимо прошла старушка, ребенок, собака. У меня есть светлое знание навсегда, и не стоит больше не спать по ночам и плакать. Господи, я ведь делаю, что должна,

пусть же случается так, как должно случиться — шумно смеется, спорит, живет страна — глупый ребенок под локтем твоим.

И птицы, ветер, летящий в небо, и свет листвы — все растворяется в вечной, как жизнь, дороге. Больше ни смерти, ни горечи — только высь, не принадлежащая местности и эпохе.

Все-то мы верили правде, но, знать, не той. Мы родились, когда не ходили в церкви, наша страна была усталой, седой, сигарета за сигаретою в пальцах цепких, нервные попытки омолодить лицо не скрывали морщин без числа, без меры. Это тоже было прекрасно — в конце концов, отобрав религию, нам оставляли веру. Должен быть кто-то, как вечен, как

все ветра — Бог ли, генсек, а впрочем, не так уж важно.

Господи, я иду.

Ты меня направь,

как направляет ребенок корабль бумажный.

Всей-то и цели в жизни — вот так брести, в прояснившееся небо голову запрокинув, горстку каштанов бездумно зажать в горсти — видишь, каким становится небо синим.

...Господи, дай мне ветер, страну и сына...

...Ну а что о ней скажешь — живет себе и живет, не сказать, чтобы добрая и не сказать, чтоб злая. Многовато курит в последнее время, вот; отправляет письма в Винницу и Николаев. И не то чтобы ждет ответа, но если он вдруг приходит — то она очень, конечно, рада.

По ночам она молча курит.

И строчек звон

бьет в виски изнутри,

как мертвый через ограду.

...Моя девочка, что ж так сердце дурное гупает?

Истери, спивайся, но вбей в подкорку одно —

ты только не пиши, моя девочка, не пиши, моя глупая,

выпей зеленого чаю, закрой окно.

Отключись от всех социальных сетей, обрежь

тянущийся в небеса сетевой кабель.

старым шарфом забей в грудине гулкую брешь,

перестань проверять башкой наличие грабель

на своем пути. Моя девочка, не пиши —

если что-то написано, этого не отменишь,

но течет строка, как течет алкоголь по вене,

и чужие судьбы уносят клочки души.

Клацает по иконке «Написать письмо». Выдыхает, глотает чай — не пошли бы к черту вы? Интернет-поэзия суть большое трюмо — нужно, чтобы видели себя, и притом отчетливо. Нужно, чтобы ярко, злободневно и чтоб цепляло, загонять себя до полного «не могу». Девочка сидит, закутавшись в одеяло, как большая птица, нахохлившись на снегу. Девочка лузер, ламер и инфоманка, и заряд исчерпан уже практически весь, но когда по улицам ее города двинут танки, девочка выйдет со стихами наперевес.

Лене Борозенцеву

Третий день не могу написать письмо, ну давай вот так, зарифмую, что

ли. За окном трамвая туманный смог, одинокий тополь облако колет. А

вчера была золотая осень, знаешь, даже не тучи, а облачата, в старом

парке запах прогретых сосен, запах дыма; лиственно и песчано. Знаешь,

вечер, и кучи пушистых листьев, можно навзничь упасть в них и видеть

небо, и глядеть на месяца мордочку лисью, словно бросили птицам ко-

рочку хлеба...

А сейчас темно, и трамвай трясется, полусонный кондуктор сидит уныло.

Вот таким октябрем, без тепла и солнца, вспоминаешь пристально все,

что было. Кажется напраснее и глупее, а сейчас — в тепло бы, да с ка-

пуччино...

Знаешь, Леня, а я вот жалеть не умею.

Не научили.

Выхожу из трамвая на остановку, продувает тоненькую ветровку, а у

вас там такие же холода? Мне-то что, я ведь девочка крепкой ковки, не

рассыплюсь, видимо, никогда. Время научило терять любимых, научило

зубы сжимать, терпеть,

только этот запах —

сосен

и дыма,

облачата

и яркая листьев цветь...

Небо медленно ползет над землей на лапах, словно у него хребет перебит.

Понимаешь, у людей не меняется запах, даже когда перестают любить.

Да, я плохо умею придумывать письма, лучше сесть у компьютера и по-

молчать...

Просто у меня

есть ворох пушистых листьев —

золотистых

маленьких

облачат.

ДЕЖУРНЫЙ АНГЕЛ

Девушка, ну шо вы толпитесь, ну я вам по-русски сказала —

идите домой, вакансий нет, а у меня обеденный перерыв.

Вон, видите табличку «Закрыто», вон там, на выходе из зала?

Перевернете. Девушка, ну к чему этот весь надрыв?

Я вас умоляю, не ломайте мне психику — у ангелов психика тоже,

у меня от вас кучерявятся и седеют перья.

Девушка, ну этому учатся с детства, ну шо вас кукожит?

Если вам от этого полегчает, то можете хлопнуть дверью.

Девушка, ну эти умения впитывают с молочком, вот такими,

или с искусственным питанием, не приведи Господь.

Ну шо ж вы плачете, девушка? Давайте я запишу ваше имя,

но вы ж поймите, оно с вот этого молочка еще расписано наперед.

Оно ж с вот этого молочка решилось, кому и сколько

отмерено счастья, а к тому же, акции на счастье упали.

Да не тянись ты за сигаретами, на вот лучше бумажку скомкай,

выкинешь потом вон в горшок, да не к фикусу, к пальме.

Девушка, ну при чем тут я, я просто ангел и сегодня дежурю,

Серафима Ивановна, можно попросту тетя Сима.

Давай я поставлю чайничек, вот придет уборщица Шура,

принесет из подсобки кулечек с крекерами сухими.

вот попьем чайку, да ты табличку переверни-то,

оно все уладится, лишь бы не случилось войны.

Мне бы все ваши рваные души зашить — да не хватит ниток,

в целом мире не хватит ниток,

в целой вечности нету ниток,

чтоб заштопать таких дурных...

Планета входит в месяц Скорпиона. Летит листва по улицам и паркам, зима таится в уголках морщин и в свежести нездешней заоконной. Растрепанный и побледневший Харьков четвертый год в запое без причин.

Твои глаза светлей и одиноче, стоишь, как на скале белогвардеец, глядящий неизменно на восток. Трамваями гремя, проходят ночи. На пальцах время глиною твердеет, летит на тропку сморщенный листок.

Шершаво и тепло сползает солнце с прозрачных, мягких улиц предвечерних, как позолота с гордых куполов. Никто не возвратится, а вернется — тому тюрьма, Сибирь, насмешки черни, и фонарей — сквозь дождь — едва-тепло.

Ударит ветер дверцею балконной. Похоже, холодает — вправду будто сползает осень с потемневших крыш. Планета входит в месяц Скорпиона. Ты на посту. А значит — будь что будет, но эту смену все же достоишь.

...а девяностые — были начальной школой,

классиками, Робин Гудом, страшилищами в тетрадках.

Это у взрослых мир раскололся — для нас на сколах

солнце играло, и все было, в общем, в порядке.

Мир понимал, что ему никуда не деться:

хочешь, не хочешь, а придется играть за наших, и мы

книги про советское детство

за взрослыми донашивали.

...Мой год рождения — восемьдесят восьмой,

твой — девяносто первый.

Сейчас ты красишь волосы в голубой

и таблетками лечишь нервы.

Сейчас ты кончаешь школу и ездишь в Латвию,

глаза за линзами острые, словно рифы,

и вряд ли ты помнишь, как звонко мечи булатные

поют у дружины Ноттингемского злого шерифа.

Мы прожили год на вареной картошке

и консервированных огурцах,

и было не то чтобы страшно и тошно,

а просто жалко мать и отца.

Ведь если нельзя ничего поделать,

то остается жить и играть.

Мне тогда, кажется, было девять.

Тебе, соответственно, пять.

И падал под пулями робот Вертер,

бежала Алиса дворами Москвы,

Не верьте, ребята,

не верьте,

не верьте

ни в будущность,

ни в окончательность смерти,

пока не кончается зелень травы.

А в будущем — там, за порогом двух тысяч —

нас ждут перестрелки, пираты, полеты,

и солнечный луч на полу золотился,

и в теплой груди ожидалось чего-то.

Какая-то будет прекрасная небыль,

иначе зачем я на свете живу,

и Робин, сощурившись, улыбался в небо

и отпускал тетиву.

ВОЙНА КАК СПОСОБ ЛЮБИТЬ

Ну что же, а la guerre comme a la guerre.

И дни идут, как в поле БТР.

История уходит по спирали

в сырую глину, в черный центр Земли.

Протерлось небо, как на сгибах лист,

и облака на нем повыцветали.

А в жизни можно все: суму, тюрьму,

лишь только б не остаться одному,

с соленым серым небом — с глазу на глаз.

Оно глядит, сощурив солнце нагло,

и жмурится с улыбкой. И молчит,

как будто все пароли и ключи

давным-давно нечаянно узнало.

И в этом есть такая пустота,

и смотришь внутрь себя на километры.

Нет ничего. Ни прошлого, ни так...

Есть только ужас белого листа

да тишина мерцающего ветра.

И Бог уходит, как осенний дым,

невидим, негасим, неощутим

мол, выросли, живите дальше сами.

и долго в тишину себе глядим,

и ветерок играет волосами.

Но надо жить. Хоть с дыркою в груди.

Сорви листок с березы, погляди,

ты видишь — это наша terra vista

и впереди лежит, и позади.

А кроме — ничего, как ни крути,

и потому нельзя остановиться.

В этом городе рано улицы засыпают и становятся тихими, безлюдными и пустыми, лишь машина изредка проедет слепая, кашляя натужно, словно она простыла. В этом городе на ратуше часы отбивают полдень, и аллеи фонарями светят, когда темно. В этом городе, мягкого света полном, поезда на фронт отправляются в ночь.

Жизнь отстукивается на печатной машинке главами из какого-нибудь  Ремарка; подходят сроки.

— Скажи мне что-нибудь. Самое главное.

— Не простудись в дороге.

Тучи липнут к шее мокрыми волосами, взгляд из-под ресниц неочерченно-сыр. Вот тогда и понимаешь, кто в жизни кого — касанием, а кто — громадою, заполонившей мир. А на куполах церквей развеваются сумерки, прикрывая город, словно небесный щит, а печатная машинка стучит без умолку, как колесами поезд, стучит, стучит...

А на линии фронта такая осень, пахнут клены влагой, слежавшимся мхом, скачут белки под куполами сосен, небо сглатывает солнечный ком. И трава с утра от инея голубая, и большие шишки лежат на ней. Аффтар жжот, поднимаешь голову, улыбаясь, кто же он — Ремарк или все же Хэмингуэй?

А на линии фронта жизнь бьет под дых настоящестью своего присутствия рядом.

Удивишься: как же не замечалось-то?

Выпьешь воды.

И проверишь оружие на поясе и снаряды.

Предрешенность, спокойствие, и никуда не деться — должен кто-то делать, кто же, если не мы? А печатная машинка стучит, как сердце, как по крышам дождь до наступленья зимы. Потому что ведь есть этот мягкий свет, и камни старой мостовой, и высокие купола...

Бородатый мужчина за облаками

стряхивает пепел мимо стола.

Просто тошно иногда от собственной никомужности, непригодности к жизни, вечностной непричастности. Можно бесконечно трепаться, и дивную чушь нести, обобщать банальности жизни на всякие частности, но с пинка объясняет жизнь, что это не то еще, не написано даже ни парочки строчек стоящих, потому ну куда ты лезешь — сиди, учись.

И в счастливую жизнь ее не пускает жизнь.

А она не хочет, чтоб строчки наружу лезли, как шипучая пена перекиси водорода. Ей же страшно, страшно, а что же случится, если это сбудется все, как случайный прогноз погоды? И сбывается, в точку, хотя она просит — хватит, дифтеритные перепонки опять прорывает в горле. И она лежит, уткнувшись в угол кровати, а в окно невесело смотрит лохматый

город.

«Я же просто девочка, девочка с птичьим именем, вредными привычками, рыжеватыми волосами. Я не виновата, Господи, не вини меня, будем считать, что мы этого не писали, что оно осталось во мне несозданным, нерожденным, не расплесканным по дорогам чужого мира».

И ноябрь идет по дорогам — седым, студеным,

и на желтые окна дышит чужим квартирам.

...Так и смотришь на утренний двор спросонок,

не задерживаясь — до того знаком

От рисунка на сушащихся кальсонах

до соседского погреба с гордым замком.

Не меняется жизнь — не меняется дворик.

Это время стоит здесь уже лет сорок,

не задумываясь ни о ком.

И когда выносили скакалки и кукол,

разве ж думалось, как оно сложится впредь.

Это век наш стоит здесь, листвою укутан,

остается вот только сидеть да смотреть.

Это время — как старый военный в отставке,

как старушка, сидящая вечно на лавке,

шевелит листоцветную медь.

И когда, выходя под открытые тучи,

мы вдыхаем его, как снотворный эфир,

оно входит в нас с ветром, сухим и колючим,

кислородным раствором в крови.

Ничего не изменится, если пройдем мы,

но останется детям, еще нерожденным,

ибо въелось — поди оторви.

Штабс-капитан Лашевский проигрался в нули, вчистую.

Хмель в голове, он выходит в ночную, пустую

улицу, ветер бьет по щекам наотмашь.

Медленно, с ровной спиной: некуда торопиться.

Может быть, пулю в лоб, а может, опять напиться.

И с укоризной сверху взирают окна.

Не узнавая, по улице, словно чаще,

были ж и мы когда-то, а нынче совсем пропащий,

конченый человек, ну и что — медали.

Ангел-хранитель запил и работу бросил.

С календарей, истончаясь, слетает осень.

Год девятьсот семнадцатый опадает.

Вениамин Александрович ждет ареста,

ждет, что машина остановится у подъезда,

во вторник забрали соседа; ни к черту нервы.

Через четыре дня, наплевав на возраст и сердце —

в военкомат. Добровольцем. Куда же деться —

ведь на дворе, естественно, сорок первый.

…Этот, продетый в дату «две тысячи восемь»

тоже с дороги жизнью отброшен в осень,

даже не думает, жаря яйцо на завтрак,

что же случится завтра.

…Штабс-капитан Лашевский — на Перекопе,

Вениамин Александрович — до Варшавы,

кто ж его знает, где тетя с косой застопит

и объяснит: до неба, а там — направо.

Он и не знает, и здесь, сквозь ненастье сырое,

просто стоит солдатиком оловянным.

Небо сулит запомнить своих героев

мемориалом огромным и безымянным.

В нашем осажденном городе день ото дня холодней,

день за днем все меньше патронов, таблеток, еды.

Я загадал: если продержимся больше десятка дней,

можно считать, мы бессмертны, как тот Кащей.

Холодно. Над бараком поднимается черный дым.

Впрочем, надеяться на это преждевременно и смешно.

На улицах не осталось бездомных котов и собак.

Только крысы ушли в подвалы, легли на дно.

Они там, в темноте питаются этой войной.

Они затаились: выживать можно только так.

По ночам они, наверно, выходят. Им нужно есть.

На ночном дежурстве ветер особенно зол.

Да, все это было другим: сиротливый подъезд,

детская площадка, парковка на несколько мест.

Вспоминать не нужно. Прошел себе и прошел.

Впрочем, все это неважно сейчас — я пишу тебе.

Прожигает стену стекло у меня в руках.

Детская площадка. Горка. Обрывки провода на столбе.

По земле расползаются ржавые клочья небес.

Небо — это то, что еще прогоняет страх.

Я о чем? Мы, конечно, все ляжем на этой войне,

под шуршанье подземное крыс и со снегом дождь,

но сейчас я стеклом царапаю по стене:

вот, я был. Мы были. И год. И снег.

Может быть, ты родишься когда-нибудь. И прочтешь.

В этом городе есть: киоск (сигареты, пиво),

несколько блочных пятиэтажек, столбы, провода,

и растрепанной косой переплетаются некрасиво

железнодорожные пути, уходящие в никогда.

Он которое утро выходит, от ветра ёжась,

поднимает воротник потрепанного пальто,

и глядит у него из глаз неотсюдошняя тревожность,

словно вроде бы все и есть, но оно не то.

В этом городе не бывает высоких строений —

он прижался к земле. Он держится за нее.

Промежуточная станция. Пасмурный день осенний.

Привокзальный киоск с бутербродами.

Бы-ти-ё.

Поезда останавливаются на минуту — ну как здесь остаться?

Поднимается в небо тяжелый осенний дым.

…Он когда-то вышел покурить. На промежуточной станции.

Поезд не дождался его и ушел один.

Можно считать, что это край света — то есть,

дальше уже черепахи, слоны, вода.

Он иногда задумывается — куда же ушел тот поезд,

который без него отправился в никогда,

и тогда он идет на станцию — хорошо, что рядом, —

и глядит туда, где вдоль путей растут тополя:

расплываются облака под далеким взглядом,

и двоится точкой другая земля.

Все, я ушла: хожу от окна до окна,

белой поземкой вечность занесена.

Я существую в совсем других временах,

да и вообще вопрос — существую ли.

Мне безразлично, в чьем времени ты живешь,

кто тебе солнце, и кто тебе летний дождь,

но я говорю, что ты никогда не умрешь,

и ты не умрешь до конца Земли.

Ты мне чужой и странный, нигде, никто,

это как ветер летит по трассе пустой,

это как будто идти чужой темнотой,

только куда-то руку слепую тянуть.

Но все равно — говорю, ты дойдешь, дойди

там ведь горит, звенит, дрожит впереди,

просто не встанут звезды, чтоб сбить с пути,

просто не сможет — до — оборваться путь.

Время темно, как небо в сухом декабре.

Кровью исходят даты в календаре.

Но все равно: подниматься пора на заре

и отправляться на ежедневный бой.

И — через площадь — выходишь в рассвет любой,

там, где бездонна пропасть над головой.

И говорю: твой мир навсегда с тобой,

и он навсегда с тобой.

ЧТО ЕЙ СНИТСЯ

1.

Невысокие елочки, редкий колючий кустарник,

И болит нога, и дыхание громко и хрипло.

Кажется, даже тропы ее выводить устали.

Она вытирает лоб и кашляет в локоть осипло.

Она знает, что это все ненадолго. Ее догонят.

И все думает: ну куда,

ну запас исчерпала весь я.

Мир внезапно плывет. Она сжимает ладони.

Она не уйдет. Потому что

Matrix has you.

Она успевает дохромать до старой сторожки.

Захлопнуть дверь. И только тогда сползти

По влажной стене. Найти в кармане какие-то крошки.

Судорожно зажать в горсти.

Рай, конечно, не для нее. Рай для тех, кто светел и кроток.

Она кладет пистолет поближе. Сыреет вечер.

Она подтягивает здоровое колено, кладет на него подбородок,

и думает: пусть они только войдут.

Я их встречу.

2.

Он идет совершенно не так. Он и опытней, и осторожнее.

За ним выпрямляется, не оставляя следов, трава.

Он на десять лет ее старше и безнадежнее,

у него на роду написано выживать.

На кустарниках сморщенные ягоды

о последние листья греются.

Неизвестно кем поставлен в ночной дозор,

он идет на запад по полузаросшим рельсам,

разрезающий тучи ветер остёр и зол.

А она ему, в общем, никто — напарница, сменщик. Но

несмотря на то, что неизвестно, откуда он знает путь,

он идет к сторожке сквозь предночную муть.

У него на юге есть дом, и кошка, и женщина.

Он останется жив и вернется к ним.

Как-нибудь.

3.

Из ниоткуда — странный нездешний свет.

Странные облака оседают на кронах дерев.

Когда дверь открывается, она хватается за пистолет.

Но убирает, вовремя его рассмотрев.

А те, кто идут за ними — недалеко,

Они изучали науку идти по следу.

Мир размыт, и его границы отчасти едут,

И туман комкастый, как скисшее молоко,

и тот странный свет по их уходящему следу.

И когда он волочет ее оттуда, практически на себе,

она просит его — уходи,

все написано на судьбе.

Он ее не слушает, тащит по редколесью,

жалеет, что нельзя перейти на бег.

В этот раз он ее спасет.

Matrix has you.

4.

Она трогает языком зуб мудрости, заостренный на сколе.

Ничего шагаем, в темпе.

Уже и надежда не грех.

Но вот кончается лес. И здесь начинается поле.

Поле гречихи, которая не цветет в октябре.

Ветер замолчал. Опавшие листья уснули.

Бледный свет играет на черточках сухого лица.

…А идущий сквозь — открыт всем ветрам и пулям,

Тем не менее, кто-то должен пройти это поле.

Все.

До конца.

Здесь они прощаются. У нее короткое рукопожатие.

Она верит, что он дойдет. Остается тут.

Он идет через поле. И тень его, словно распятая,

дрожит между огромным небом и землей в цвету.

Она задержит идущих — это даже не чувство долга.

В конце концов, не они начинали эту войну.

И она остается. Ложится в траву. И долго

смотрит в небо.

И впервые слушает тишину.

Истина будит тебя среди ночи,

поднимает гудком паровозным.

Смотришь в окно, комкая штору в горсти.

Истина оказывается в том, что еще не поздно,

ни черта еще не поздно уйти.

Все это лишнее — до бесконечности писать и зачеркивать,

время останавливает, швыряя мордою в грязь.

Послушай, ну где ты потерялся в этом городе чертовом? —

выходил бы на связь.

Истина в том, что надо уходить — болотами, кушерями,

запутывая следы, по траве, по лунному глянцу.

А если увяжутся — не страшно, удача обычно с нами,

отстреляемся.

Выходи на связь. Истина в том, что здесь

смертельно молчаливо и ветер не меняется, странно,

неизменно юго-западный, чуть шевелящий мутную взвесь

заводского дыма и утреннего тумана.

А время держит. Время похмельем голову пилит,

обступает — мебелью, тряпками, вялой зеленью.

Но — уходить не поздно. Мы пройдем этот мир навылет.

Мы увидим,

обязательно увидим другую землю.

Время кончается так:

белый мерцающий снег, острый воздух в окно,

под сжатыми пальцами деревянная шершавость рамы,

и ты смотришь вдаль куда-то далеко и прямо,

и понимаешь, что ничего

не кончено

все равно.

И что ты ничего не знаешь на этой Земле,

и глыбой

в тебе оказывается огромный космос

со звездами и Гагариным,

и что все твое время было тебе подарено,

и спасибо за него, и даже неважно, кому спасибо.

Там — по снежной дорожке во тьму идет человек.

Ты вдыхаешь уже нездешний

ветер из ниоткуда.

Музыка длится,

длится еще секунду

после того, как выключается свет.

Пережидать — привычно. Неделю которую.

Здесь ничего, тепло и сухо. Как в крематории.

Конечно, они доживут до конца истории,

Но дальше определенно заказан путь.

Когда легенда не держит, то небо ближе.

Не выйдешь на пенсию, а уберут свои же,

Да, до конца романа им надо выжить,

иначе господа читатели не поймут.

Итак, до конца романа они смеются,

спасают планеты и разбивают блюдца,

ссорятся из-за давно скончавшихся революций,

идут под дождем, от неба не пряча лица.

— Послушай, а нам далеко? — Да еще немного.

Судьба рассчитана точно, до взгляда, до вдоха.

Медленно мелют мельницы Господа Бога,

перемалывая,

перемалывая все до конца.

Забывают друг друга; живут и не знают родин,

ты впряжен в строку, подписался и несвободен.

А потом судьба приходит к ним и уводит.

Далеко-далеко.

А иначе нельзя.

Нельзя.

Неизвестно куда — в ад ли, в небо или в вериги,

но, конечно, надейся, что просто в другие книги.

Посмотри: уходят, в темноту, в далекие блики,

и по голому льду, как будто летя, скользят.

СВЯЗНОЙ

говорю: прием; прием, говорю, как слышно,

а на линии треск и хрип, и опять молчат,

только след от слов змеится дорожкой лыжной,

убегает в высокого неба сухой квадрат.

я с восьми утра на связи, я жду ответа,

говорю: я земля, земля вызывает сокола,

а на линии только хрипы, как будто где-то

астматичный гэбэшник с трубкой присоседился около.

может быть, он и вправду есть — опершись на руку,

слушает, как уходят в пустоту мои позывные

думает: хоть бы кто-то ответил, такая скука —

сухая равномерность однообразного стука

и сигналов изможденная аритмия.

и который месяц,

который месяц одно и то же,

это будто рыба бьется о голый лед,

но если они погибли, то я все равно не должен

но если я замолчу, то кто же их позовет.

может быть, мне ответят — через десять лет, через двадцать,

через хрипы в трубке пробьется: земля, прием.

я с восьми утра на связи, я жду,

и слова ложатся

на мохнатый от пыли стол, и блестят на нем.

Уходи от своего одиночества, путай следы,

не указанными на карте тропками на болоте,

обрывай свой запах, уходя по теченью воды,

километра три по реке — и оно в пролете.

Но когда ты разложишь палатку, зажжешь костер

и глотнешь из фляги немного холодного спирта,

ты опять почувствуешь, как небосвод остер,

как бесконечно дорога твоя разбита.

И шуршат кусты, но нет никого в кустах,

это ветер бродит нехоженными лесами.

Ты сжимаешь руку в кулак; подступает страх

и играет на шее теплыми волосами.

Догоняет, сволочь. Переночуй — четыре часа.

Больше нельзя. И двигай по бездорожью.

Чтобы ночью оно находило тебя по лесам

и туманило твой небосвод неприкаянной дрожью.

Пахнет пылью, гвоздикой, и еще какими-то каплями, в холодильнике пусто и не включается свет. Солнце смотрит в форточку воспаленными глазами закатными, жалко что не проветрить — ветра на улице нет.

Санчо Панса и сам на пенсии сколько лет.

Только как же жалко глядеть на этого, тощего, и глаза виноватые, синие, и под пледом — словно пусто. Ничего-то в них нету общего. Санчо смотрит в окно, в узор решеточных клеток.

Доживи, говорит, господин мой, хотя б до лета.

Там весна, и такое небо, понимаешь, синее, под ногами, конечно, раскисло, но суть в другом. В этом всем такая конечность невыносимая, подступает к горлу, как снежный колючий ком. Посмотреть бы тебе, господин мой, хотя б глазком.

Посмотреть бы тебе, господин, как большими зайцами скачут по небу белопушистые облака.

Он еще улыбается,

он бодриться еще пытается,

отвечает: взгляну еще, Санчо, наверняка.

Я, говорит, воюю со злым великаном Альцгеймером, ты же понимаешь, Санчо, что он обречен. Вчера снова не мог заснуть, перечитывал Гейне, иногда даже рад, что не нужно время на сон. Скоро я поправлюсь, в дорогу пойдем далекую, как ходили раньше, по трассе, по синеве. Мне уже хорошо — не стрекочет время сорокою по-над ухом, не отзывается в голове.

Думаешь, не вижу я этот весенний свет?

Мы пойдем в дорогу, Санчо, нам достанутся лучшие земли, я тебе подарю любой, самый лучший остров. Там так много солнца, радужности и зелени, не конечность, а беспредельность сияет остро. Ты не думай, Санчо, не думай, что мы не увидимся, проследи, чтобы был начищен мой меч и шлем. И подумай, куда ты хочешь — Мальорка, Ибица, и подумай, кем ты там будешь, подумай, кем.

Санчо по лужам идет домой, слезы застревают непроглоченной коркой.

Над ним чирикают птицы и сияет синяя вышина.

Ночью не может заснуть — вздыхает, глядит неожиданно зорко

в окно. Ну чего ты, спрашивает жена.

Я вот думаю, Тереса, говорит он,

Ибица или Мальорка.

Однажды небо становится темнее и шире, а под тобой качается мокрый асфальт. Ты щуришься, глядя на проезжающие машины, а они расплываются и убегают вдаль. А небо над тобой спустилось, прилипло к голым, в цыпках и коже гусиной, локтям, и город вокруг отдышаться пытается хрипло, а ты цепляешься за дерево, как-то не здесь и не там. Обычно ты к утру как раз успеваешь набраться, а тут вот гляди, прихватило и подвело.

Ты стоишь один, а вокруг тебя государство, рассыпано, словно выбитое стекло.

А вокруг тебя толпятся миражные рожи, и гудит башка, как рассержен-

ная толпа. Слушайте, ну как же я так, без оружия, выдавали ведь,

а вокруг тебя ночь слепа,

а вокруг тебя ничего, только время — ветром

проносится, обдавая пылью из-под копыт,

и твой бывший товарищ живет за пятьсот километров,

и ход в его жизнь, по сути, тебе закрыт,

и если раньше понятно в кого стреляли,

то здесь только ветер и шум в твоей голове,

ночная дорога, огни и дурное ралли

ночных маршруток, и стекла блестят на траве.

И это не синдром Афгана или Вьетнама, то есть, он, конечно, тоже, но дело не в нем. Господи, да как хочется прошептать, мол, мама, да гори оно все огном, да гори огнем. Гори горем ясным, горным высоковетром и прогорклым дымом теплоцентральных труб. Гори-гори синим пламенем, синим цветом, цветиком-семицветиком, пусть я туп, пусть сижу тут под

щитом с рекламой, спина промокла, я мотаю головой, допиваю плохой портвейн,

но блестит и отражается на битых стеклах,

и выкатывается солнце,

большое солнце

оранжевое солнце выкатывается из-за ветвей.

ЛИН МАРЧМОНТ

В один из этих домов, известный под названием «Белая вилла», и вернулась в начале весны 1946 года Лин Марчмонт, демобилизовавшаяся из Женского вспомогательного корпуса содействия флоту.

Агата Кристи

1. ГЕРОИНЯ

На ладонях остались следы от пальцев —

ногти срезаны слишком коротко, боже ты мой.

С добрым утром, дорогая Лин, просыпайся,

ты вернулась домой.

Это ж надо — целую ночь спокойно,

от подушки не отрывая чумной головы.

Дорогая Лин, расслабляйся. Вольно.

Ты вернулась к живым.

За окном туман — видишь, утро раскурит трубку,

прежде чем подойти. Через пять минут

ты натянешь джемпер и любимую старую юбку

и сбежишь по лестнице вниз.

И тебя там ждут.

Через пять минут ты будешь искать в газете

объявления о работе. Ведь надо жить.

Начинать с нуля. Лин, на каком ты свете?

Что ты умеешь, Лин, окромя служить?

Надо вникать в реалии, разбираться,

звонить, рассылать там письма, ответа ждать.

Ну а то, что и хотелось бы — да не сломаться,

не уйти на дно, в хохотки да пьянство —

это все твое чертово викторианство,

сиречь, неумение не побеждать.

Ты вернулась, Лин. Ты поверь, что теперь спокойней.

Пять минут еще до кофе, приветствий, газет.

Пять минут еще можно полежать, расслабив ладони,

сквозь закрытые веки ловя этот бьющий свет.

2. АВТОР

У Агаты есть письменный стол и большая стена.

Агата немного боится ее белизны.

Агата ходила замуж; разведена.

Не прижилась на роли жены.

Агата — бывшая медсестра и почти боец.

«Бывшая» — можно говорить бесчисленно раз.

Не научилась быть разбивательницей сердец.

Не научилась экономить воду и газ.

Пучок волос на затылке, большие глаза.

Агата любит котов и чужих детей.

Агата не оборачивается назад,

пристукнет прошлое — не соберешь костей.

Сзади — две мировые, стихи, пути

и бывший муж — ну как он теперь один?

А прошлого — хоть лопатой теперь грести,

но прошлое — совсем не Агатин стиль.

Агата сидит за столом.

Сочиняет Лин.

3. ГЕРОИНЯ

Вот тебе, Лин, твоя чертова определенность,

вот тебе путь-дороженька в тишину.

У Лин глаза отливают слегка зеленым,

она допивает свою войну.

Ну вот — всего добилась, чего хотела.

Хороший муж. Не любила бы, так ушла б.

Родные места. Вполне интересное дело.

На сердце нет ни следа от кошачьих лап.

Ей хочется бить кулаком по старинным стульям,

сломать хоть их, раз не радостное житье.

У Лин глаза отливают чем-то бездумным.

Она не пьет. Она вообще не пьет.

Пряма, как жердь. Такая уже порода.

И ногти входят в дерево, как металл.

Лин думает: пристрелить бы того урода,

который мне это счастье насочинял.

4. АВТОР

Ну а что, говорит Агата, а я как лучше,

ты не понимаешь, девочка, я о том,

что вот мне не досталось — а будет тебе потом

полная чаша дом,

честная жизнь трудом,

будешь еще светла, как солнечный лучик.

Мой, говорит Агата, все время пил,

так я тебя от такого уберегла.

Что тебе, лучше без своего угла?

Я для тебя все сделала, что могла,

нет, ты не прыгнешь вниз, отойди от перил.

Ты на меня, говорит Агата, вот посмотри,

я-то еще ничего, я пишу и тру,

но тебе же это будет не по нутру,

ты не умеешь вот так вставать поутру

и работать, пока не выгорит все внутри.

Нет, ты не бросишься. Ты не комедиант.

Сдохнешь сейчас — это будет совсем смешно.

Прошлое скоро станет дурацким сном.

Ты еще увидишь, что это единственный

вариант.

* * *

А Лин говорит — ну и черт бы побрал твой талант,

не вышло через двери — уйду в окно.

* * *

Лин засыпает. Ее как будто бы отпустило.

Рядом сопит широкий и теплый муж.

Словно далекий автор отбросил стило

и отпустил героиню лететь во тьму.

Словно ее довыворачивали, дописали,

в книге поставлена точка на ее дороге.

Сквозь приоткрытые веки следя за темными небесами,

ее отпускает старый дощатый дом.

Лин опять проснется от воздушной тревоги

в далеком сорок втором.

НЕСУРАЗНЫЕ ВЕЩИ

Если бы умела — сплела бы браслетик тебе на руку, смешной и яркий.

Смотри, почти что весна на свете, и лужа — школьной такой помаркой,

смотри, провода какие тугие, летят в чужие дали и были. И, как на нежном запястном сгибе, — такие веточки голубые.

А я бы феньку тебе сплела бы, а мы пошли бы смотреть на пролески. И туча

бы, подгибая лапы, спускалась к лесу дождем непролитым. Комочек снега

щеночком белым, обрывки бурчалок и свиристелок — я все запомню, все донесу. А помнишь, как мы кормили белок, и как котенка нашли в лесу?

А облако — словно хлеб с молоком,

себя для нас по дождинке крошит.

А грустно думать не о плохом.

А грустно думать-то о хорошем.

Мы теперь никогда не кончимся, не подсунут нам мир другой — я качаюсь на подоконнике и болтаю босой ногой. Солнце все облака повылакало, в небе звонкое ничего. Из-под снежной скорлупки вылупилось желторотое существо. Вот, мотает башкой, качается, бестолковое, ну совсем. Мы звеним с тобой, не кончаемся, не отменишь тебя ничем. Это — март, мартенок, мартеныш, лупоглазый и большеротый, к пальцам ластится — только тронешь, он прижмется и ждет чего-то. Видит маму в любом прохожем, разевает чумазый клюв. Март — внутри у меня, под кожей, я, как мама, его люблю.

Только я — не весна, послушай, я — другое, но ничего. Ничего, я побуду клушей, буду греть это существо, буду греть его, трогать струны, на прогулку его поведу, осторожно в макушку клюну, чтобы он не попал в беду. Я же, знаешь, фотобумага, проступает твой мир на мне: и трава на склонах оврага, и стекло, что блестит на дне.

Только — помнишь, я говорила: как ноябрь похож на весну. И весна сквозь него проступила, вот, поет, не дает уснуть. Март — остатки яичных пленок очищает с крыльев своих. Я — твой маленький ноябренок, ничего, что весна стоит, я — ноябрь, и век мой короток, я — летящий ночной вагон, я иду из чужого города в тот, который теперь другой, я — вокзальное расставание, я — ром-кола в чужой руке, я последнее солнцестояние, путь-дороженька налегке. Я — твой маленький ноябренок, я живу у тебя в кармане, твой стук сердца так странно тонок, я боюсь за тебя временами.

Это все не суть важно, милый, сквозь меня проступает март, я взрываюсь подводной миной, я люблю с нелюдскою силой, мы не кончимся, слышишь, милый, привыкай это понимать.

Я — мартеныш, и я промокла. Мир огромен и звонко нов. Солнце трется щекой о стекла расходящихся в ночь домов.

И тогда они обретают имя и плоть,

и приходят, обступая так, что и не вздохнуть.

Говорят: ты дала нам путь,

ты дала нам кость,

научи теперь, как нужную соломинку потянуть,

как этих, что в бока вгрызаются, побороть.

И один из них обретает мое лицо,

и глядит, и щурится, и все улыба-е-тся,

и звенит, звенит, колпак его в бубенцах,

и он мне говорит: послушай, в конце концов,

мы готовы к войне,

но не так, чтобы без конца.

И тогда другой обретает лицо того,

кто когда-то меня любил (или черта с два),

говорит: теперь уже не важны слова,

так решай сама, не слушай же никого,

но от вечной войны у меня болит голова,

и не знаю, долго ли топать под синевой.

И тогда вдруг третий становится незнаком,

и лицо его словно скрыто под пеленой,

и тогда говорит он: слушай, иди за мной,

а в груди нарастает, ширится снежный ком.

Говорит: выходи, и хватит жить под замком.

Выходи на свет,

пора воевать самой.

Тот кто был тобою любим

Тот уже не вернется назад

Брошен рваный ситцевый дым

На двора оголенный квадрат

Утро яркое как аскорбин

Почки выбросил старый каштан

Тот, кто был тобою любим,

Тот шагнул за меридиан

И теперь идет по траве

Несейчашних нездешних мест

И в башке его звонкий свет

И разбойничий высвист-твист

Тот кто был тобою любим

Не вернется обратно млеть

Он идет по путям иным

И босые пятки в земле

ВЕСЕННИЙ БЛЮЗ

1.

И если все это музыка — то, вероятно, блюз.

садится тонкое солнце, как над плантацией хлопка

садилось за двести лет до этой апрели робкой,

и город пустой и шумный, как американский Юг,

изогнут закат над ним завершившей скобкой.

И над водой опускается солнца круг,

и старый негр трубу опустил из рук.

(и, если я существую, — то, верно, тебя люблю).

И если это кино — то это немое кино:

такой черно-желтой сепией тени вечерних,

потерянных поколений, людских свечений,

неуловимо тонких и светлых, но

покрылись дороги и крыши налетом черни,

покрылись ночным очертания куполов.

А слов не бывает. И, впрочем, не нужно слов.

И если все это песня — то в кулаке

зажатая, чтоб не прозвучала немного раньше.

Прошел закат, излишки с лица стиравший,

а все это — реки города-на-песке,

по пояс осевшего в солнечный день вчерашний.

А вечер над кленами в небо летит налегке,

и тонкая музыка тихо бредет по реке.

2.

Я буду кричать, что я счастлива — ненадолго,

апрель — это хрупкая девочка босиком,

я знаю, что нет любви, кроме чувства долга,

я знаю, что ведьмы придумали слово «потом»,

но в этой апрели — радость почти Ассоли,

и алое небо разорвано на ветру,

и можно — босой, по набережной, и колет

под левым ребром — строки я не подберу.

Я буду кричать, что я счастлива. Ненадолго.

Изгрызть караваи железные, исходить

железные сапоги, и в яйце иголка,

и перетирается временем медная нить.

Я буду кричать — и скоро останусь криком,

по новостройкам эхом осяду, и

останусь пылинкой в окне мелькнувшего блика

и камушком малым, что в море несут ручьи.

Я буду кричать, что я счастлива — и неважно,

что позже — плести рубашки из крапивы,

все будет дальше, и воробьем бумажным

осядет на краешке розовой синевы.

Я буду идти, по дороге крошки бросая,

и будет сказка моя, как гармонь, проста.

И тоненькая апрелька сидит босая

на черных перилах харьковского моста.

И вот, ты допиваешь сладкий кофе, допротираешь сонные глаза.

А за окном — шесть тридцать и весна.

Соседская высотка гордый профиль подставила погреться к небесам.

И солнцем перемазана стена,

как детский рот, испачканный вареньем. Как хорошо, что окна на восток.

Как хорошо, что воробьи галдят.

И вот, ты мимо пропускаешь время, и нет его среди твоих дорог.

И смотришь на шкодливых воробьят.

Тебе пора — идти и танцевать. Лучиться, улыбаться и светить.

И снизу вверх заглядывать в глаза.

Придумывать пушистые слова, и волосы застенчиво крутить,

и обо всем на свете рассказать.

Чтоб улыбались, верили тебе. И солнце не кончалось никогда.

И чтобы век сторонкой обошел.

А дворик твой так золотист и бел, и в небеса уходят провода,

и все, конечно, будет хорошо.

И тихо так от этой высоты, и можно задохнуться и молчать,

открыв окна тяжелое стекло.

И чтоб никто не знал, как мерзнешь ты, от холода бессонно по ночам,

и вымолчано утро тяжело.

Ты допивай свой кофе, чашку ставь — без стука, улыбайся циферблату,

и на прощанье зеркалу кивни.

Пускай и утро, солнечная явь,

и в мире света хоть греби лопатой,

но ты выходишь зажигать огни.

В десять утра лирик А. на скамейке парка весеннего

допивает вчерашнюю бутылку полусухого,

щурится непроспанно и очково.

В лирике А. есть что-то от С. Есенина,

но больше — от Н. Рубцова.

Лирик А. не ночует дома: попробуй, день-ка

дома себя: не любят двери, не любит стол его,

не любит каждый шкаф его несчастную голову.

Лирик А. метафизически размышляет, откуда берутся деньги,

и хватит ли их сегодня на пачку ментоловых.

Ему достаточно такого почти веселого

существования полунищего.

И в этот момент лирика А. накрывает,

он моргает и щурится, не узнавая,

в двух шагах стоит (и улыбка такая живая)

его двойник,

и смеется все, и кивает,

только лирик А. потерял очки,

а этот в них еще.

Лирик А. думает: к черту такие приходы.

Светит солнышко, дворники весело шаркают метлами.

Двойнику нет дела до лирика А. с его мотлохом

нерешенных проблем: у него природа, погода,

он такой молодой, распатланный,

словно над ним совсем не проходят годы.

Вот теперь непременно что-то должно случиться.

В парке оглушительно чисто.

Солнце лирика в щеку тепло и щекотно лижет,

в окнах напротив лучится.

Лирик А. встает и подходит ближе,

и видит: не он.

В голове постепенно стихает тяжелый звон.

Лирик А. садится обратно,

думает: вот сумело же приключиться.

И молчит.

И солнце со всех сторон.

Ну вот так и сиди посреди дорог,

облаков и весенних рек.

Ни БГ, ни Морриконе, ни даже Бог

не придумали к этому саундтрек.

А вокруг торопятся и спешат,

узкоджинсые и заклепанные спешат,

тонкие и юбочные спешат,

вечер их путями прошит.

Ну вот так и сиди, расстегнут, разжат.

Облака волоски тебе ворошат,

шелестят машины, как сто мышат,

и гитара в руках дрожит.

Ну вот так и сиди посреди дорог,

эта площадь большая, как

все пути на свете. Не чуешь ног,

подставляешь солнышку теплый бок,

бутербродами кормишь собак.

И вот так: с запрокинутой головой,

если саундтрек — то, конечно, твой,

и не назван еще никак.

И надо, конечно, страдать и каяться, готовиться к войнам и рыть траншеи. Но у него чуть прохладные пальцы и теплые волосы сзади на шее. И мне бы тут думать, а как все сложится, и мне бы просчитывать все расклады — я строю ему забавные рожицы, и он позвонит мне, а я и рада.

И мне бы писать такое пророческое, чтоб хоть на месяц предречь судьбу — но здесь только ветер каждою строчкою, и смех, и тонкая кожа на лбу. Когда сползала внизу по стеночке, схватили за шиворот, выгнали тьму — ну вот и радуйся беззастенчиво, в плечо нашептывая ему.

А с ним мне даже хочется выше стать, такой уверенной, штурмовой — но можно только погладить, вышептать, все будет солнечно, милый мой. Все будет-будет, из песен соткано, весенний ветер свистит в ушах — и лес, и тонкий закат над высотками, прикосновения не дыша.

И ты — волшебник, ты мир построил, теперь смотри же, как он живет.

И, как на площади перед строем,

я,

выдохнув,

делаю

шаг

вперед.

Дороги — прожиты. Проеханы да просвищены. А был вокзал. Нездоровый и желтый свет. Ты бросил тогда монетку какому-то нищему, ты дал мне какой-то умный тогда совет.

Наверное, быть счастливой. Тогда — справляюсь. Ты не поверишь, но нынче все хорошо. Бежала ведь, как с ухом пробитым заяц, отходила лесами, отстреливаясь, отбиваясь, но все отлично теперь. И поезд прошел.

Прошел по сердцу, и горлу, и нервным пальцам — чтоб не стучали морзянку тебе в окно. По позвоночнику — чтоб не встать и не оступаться, по ребрам — вот интересно бы разобраться, кто б вышел из моего ребра да со мной?

Ладони теплые, чай травяной заварен, и есть работа, и даже любимый есть. А ты не знай, какие приходят твари с ночным затишьем, запахом черной гари — как будто чья-то чужая худая весть. Они мне лгут, что ты там не так уж счастлив, что ты болеешь или там одинок. И плаваю в вязком сне, словно килька в масле. И хочется побежать, да не чую ног.

Дороги прожиты. Автостопом, товарняками — проеханы. И обратно — избави бог. Я собираю мины, а также камни. Ты — как угодно, но точно не одинок.

А год прошел, как этот поезд проклятый — с разбойничьим посвистом, высвистом, ветерком.

И я свободна, развернута и разъята.

И ты со мной практически не знаком.

Ты знаешь — они иногда приходят ночами, печальные, желтоглазые и чумные, они не шумят паркетом или ключами, они всегда бесплотны, всегда случайны, и, разумеется, грустные и немые.

Они не то чтобы призраки чьих-то мертвых, но редко носят тело, чтоб не мешало. И чтобы их выгнать — надо так мало, мало: вот спит твоя женщина теплая под одеялом, коснись ее локтя — и призраки сгинут к черту.

Они иногда обживаются в этом мире, готовят кофе, гуляют по воскресеньям. Они забывают, кто они — все четыре открыты им стороны света утром весенним. И если приходят — то редко и ненадолго. Почти во сне. Вот так посидит, не плача, а после бредет, и бредет, и бредет без толку, и всем-то приносит обиду и неудачу.

Готовлю кофе. Кутаюсь в одеяло. Пишу диплом и недавно покрасилась в рыжий. Однажды приходит ночь, говоря — иди же. И я иду — все тише, и тише, и тише, и сбрасываю тело, чтоб не мешало.

И в комнате, где ни разу и не бывала,

Смотрю на тебя с порога.

Ну не будить же.

…И такое оно прекрасное, наше лето —

Мы, когда умрем, поселимся в нем, пожалуй.

Вера Полозкова

Ну вот так и заканчиваются стрельба, беготня и спешка,

и река оседает камнями на берегах.

Стряхиваешь пепел. В балконную дверь кафешки

входит июнь на тонких дрожащих ногах,

одуванчиковых ногах.

Проходит легкий сквозняк. Сидишь, перелистывая

какую-то газету. Докуриваешь. Тишина.

Остается дождаться поезда. Остается выстоять.

У тебя в запасе остается несколько выстрелов

и вот это вот в телефоне «ты мне нужна».

У тебя остаются в заплечной сумке билеты.

Возвращаться не придется — в мире достаточно света.

А по земле, обратите внимание, проходит лето,

проносит мороженое на палочке.

И ты идешь на вокзал, хватая губами ветер,

чтобы сойти на неведомом полустаночке.

БАЛЛАДА ЧЕТЫРЕХ СТОРОН

И тогда он пошел на юг, и он шел семь дней,

пересохший воздух трескался от жары,

и земля в морщинах, и небо горело над ней,

и барханами длинными весь горизонт изрыт.

Он спросил у юга, где в этом мире Бог,

он просил отпустить его в зодиакальный круг,

мол, он слаб и устал, а на свете столько дорог,

он молился, колен не склонив, не сложивши рук,

только дюны песка расстилались на мили вокруг,

и тогда он пошел и навеки покинул юг.

Он пошел на восток. Он шел четырнадцать дней,

то пешком, то верхом, то забившись в вонючий трюм,

на востоке реки раздумчивей и синей,

небосвод спокоен, всевидящ, почти угрюм.

Он спросил у востока, есть ли на свете зло

(и добро), он на берег моря, зажмурясь, лег.

На востоке так тихо — слыхать, как идет весло

у далекой рыбацкой лодки; молчал восток.

Он сказал кому-то — ну что же ты, добрый бог,

он привстал, и пошел, и навеки покинул восток.

Он, конечно, пошел на запад. И долго шел —

он протер сандалии, дальше шел босиком.

Запад вычерчен словно отточенным карандашом,

колокольный звон, и в горле усталый ком.

Там, на западе, можно смешаться с большой толпой

и молиться, не выходя из этой толпы,

и он брел по дорогам, один, как будто слепой,

натыкаясь на придорожные на столбы.

Он спросил у запада, как же ему любить,

если он не знает, есть ли в мире любовь,

но летела в глаза ему пыль от чужих копыт,

и шумел у пристани странствия злой прибой.

Он пошел на север. И шел уже до конца.

Он упал на колени в пыль и молил — пусти,

и не видел, как катятся слезы с его лица,

и сминал травинки высохшие в горсти.

Там, на севере, тонкие травы и небеса,

и осенний снег летел, заметая путь.

Полукружие желтого солнечного колеса

иногда пробивалось, чтоб на него взглянуть.

Он глядел в прожилки на желтом сухом листе,

отпусти, говорил, я волком от всех побегу.

И тогда пожалел его север, не знавший стен,

и сказал — учись же волчьему языку.

И он брел по дороге в большую снежную степь,

и была чернота в следах его на снегу.

БАЛЛАДА О ПУСТЫНЕ

Горизонт был изорван, багров и рыж,

и песок забивался им в рукава,

и стояла над ними такая тишь,

что себя ощутишь едва.

И песок забивался в глаза и рот,

не запеть и не отдохнуть,

и тогда он сказал ей: иди вперед,

у тебя настоящий путь.

Миллионом дорог горизонт изрыт

был над ними, пустыня жгла

им подошвы. Он слышал — песок скрипит

и пластинка солнца бела.

И пустыне какую тысячу лет

дела нет до чужих костров,

но она говорила, что есть рассвет,

он рассыпчат и он бордов.

А песок забивался им в рукава,

и на веках песчинки жглись,

но она говорила, что есть трава

и трава прорастает ввысь.

А они все шли. И они все шли.

Он не верил — наверняка.

И они дошли до края Земли

и присели у ручейка.

АВГУСТ

Здравствуй, мой август, будь таким же дождливым, пахнущим астрами

и ментоловой тишиной. Падают тучи, как переспевшие сливы, я иду по

асфальту, вбирая кожею ливень, ветер по кленам, и все уже решено —

даже куда улетать этим мокрым птицам и уезжать нахохлившимся такси.

Ежатся цветочные продавщицы. Здравствуй, мой август, мы сумели не

раствориться, то есть, дожить, добрести в эту желтосинь.

Ежатся цветочницы, пахнут ранние астры. Здравствуй, мой осененок,

иди сюда. Здравствуй, мой осененный и безучастный, слушай, ну подари

хоть кусочек счастья — свой деньрожденный, свой безвозмездный дар.

Дай — хорошо тогда? — каждому понемногу, птицам, таксистам, цве-

точницам, да ну всем. Тем, кто еще не выбрал свою дорогу, тем, кому до

небес остается полвдоха, тем, кто летит на чертовом колесе.

Свой колдовской платочек из шляпы вынь-ка, тонкую нитку на пальце

ногтем разрежь. Здравствуй, мой август, раздаренный по крупинке всем,

кто увидит небо в своем дворе.

Выдыхай же, девочка, выдыхай,

здесь и солнце другое — северней,

здесь трава легка, высока, суха

и расплывистый запах клеверный.

Здесь земля вобрала в себя века,

в чернозем по крупинке втоптаны,

и летят над тобой, летят облака,

заходящим солнцем растоплены.

Выдыхай же, девочка, и живи,

разметавшись в траве бессмысленно,

недоделана, недомысленна,

на руках у земной любви.

Время прыгает водомеркой по глади водной, на песочном замке ракушкой залегло. Мне исполнилось десять лет, вот совсем сегодня, я сижу у берега, щурюсь, и мне светло.

Я сижу у берега, пытаюсь смотреть на солнце. Рыжеватый август, листики на воде. Пескарем пятнистым время за мной крадется, я, хватая горстями, ем этот желтый день. Время шепчет: тебе осталось немного детства, тебя сложит в двенадцать сломанная спина, в двадцать встретишь того, от кого ты не сможешь деться, потеряешь бабушку, научишься жить одна. В двадцать три ты станешь взрослой и обреченной, будешь роздана миру на ледяном ветру. Ешь свой горький хлеб, не матерью испеченный. В тридцать шесть — не бойся — я тебя заберу.

Мне исполнилось десять, в разноцветных резинках косы, с рождества Христова — август, девяносто восьмой. Я еще не умею задавать такие вопросы, я сижу у реки и вдыхаю воздух лесной. И я брызгаюсь и на время смотрю упрямо: даже если так, прошло-то меньше, чем треть. И меня зовет моя самолучшая мама. Я бегу и несу лягушку ей — посмотреть.

КОГДА

Когда разойдемся — не изменится ничего,

ни запах,

ни память кожи.

Я пойду домой, и ты, соответственно, тоже.

Солнце над головой.

Я отмою полы, углы и плафоны ламп,

выметая частицы кожи, волос и дыма.

Этот дом привык провожать любимых,

сквозняками всхлипывать по углам.

И когда затихнет он неживой строкой,

словно за распахнутыми глазами — пусто,

я усядусь в кухне. Включая люстру,

буду ждать и верить, что все легко.

А потом за окном начнется далекий ветер,

я открою окно.

И когда на улице станет совсем темно,

ты придешь домой.

И тебя там встретят.

…Непременно — встретят.

THE END

Я напишу про них самую правду,

Выстраданнее нет.

Четыре утра, холодная кухня,

Занимающийся рассвет.

И они встречаются вновь через десять лет.

Он, как обычно, нестрижен и плохо одет,

Она — по-прежнему курит с ментолом

И волосы теребит.

Короткие, аритмичные строки,

Каждый эпитет избит.

Слушай, говорит она, а вот для спасения мира ты мог бы меня

убить?

Он отвечает — кишка тонка.

Она, прислонившись, дышит

На мутнеющее стекло.

Господи, сколько на их дорогах

Листьев-то намело.

В этом самая обреченная правда,

Временность неизбежная.

Самая короткая любовь —

Самая нежная.

А вот еще слушай, говорит она, а вот если бы до конца света неделя

осталась, ты бы что делал?

А он отвечает — мне и так хорошо.

Водка безнадежно кончается

К половине шестого.

Они остаются без тела и кожи —

Голое слово,

Голая розоватая мякоть

Выбравшейся души.

И они так мирно засыпают в обнимку,

Как малыши.

И, засыпая, она думает — нет, здесь нам ничего не светит, но на

том свете мы обязательно попадем в один пулеметный расчет.

Ну и на фига на том свете пулеметчики, думает он.

А она гладит его пальцы — ничего, сгодимся.

НИЧТО НЕ СЛИШКОМ

Мы с тобой улыбаемся, как живые,

солнце нас бьет радиацией лучевой,

говорим, что выберемся, не впервые,

прошиваем улыбочками навылет,

только это не значит,

не значит еще ничего.

Господи, если б знал, как ночами жутко

слушать за окном трамваи и голоса.

Господи, внезапно оказалось, что в сутках

целых

двадцать

четыре

часа.

Ничего не слишком, Господи, ничего не слишком,

только я от него опасно недалека.

Сделай так, чтоб я, наконец, перестала слышать,

как болит у него ушибленная рука.

Мы умрем в один день, мир за гробом — он тоже тесен.

Все отлично будет, правда, я узнавала.

Господи, у меня осталось несколько песен.

Каждая подойдет для финала.

ПРОВОЖАНИЕ

Предрассветный фонарь облака мешает,

дом дрожит какой-то дрожью внутренней

сквозь тишину,

и она его провожает,

Господи, провожает,

и она его провожает на третью войну.

Получается бесслезно и даже без напряжения,

положи; все равно не понадобится; ну так выложи.

Это время идет на опережение,

обгоняет каждое их движение;

ну и что, что медленно и споткнулась — ведь не завыла же.

А она в халате и тапочках, он в камуфле,

а они не знают, сколько осталось лет,

а еще она ничего не знает о благе и зле.

У нее еще чайник горячий вот на столе.

Никогда не получалось нормально прощаться,

вот и сейчас не получится.

И по тонкому свету бредет их короткое счастье,

по лучику,

и неясно, что время из этого мира вымесит,

дальше — злее.

А она не успела зачать и выносить.

И не успеет.

Каждому свое, тут чужую ношу-то где ж нести.

И они прощаются без надрыва,

почти без нежности,

как прощаются привычные к переездам, путям, тревоге,

он целует ее обещает вернуться — ну, как с работы,

только в самом конце, вдевая в ботинки босые ноги:

пожалуйста, можно тебя проводить?

ну, хотя бы до поворота.

С ЛЮБИМЫМИ НЕ РАССТАВАЙТЕСЬ

А когда ты его встречаешь — октябрь, вечер,

он смеется: «не о чем было и волноваться», —

ты хватаешь его за плечи,

ты особенно остро видишь, как он не вечен,

и вцепляешься в куртку, чтоб жженый северный ветер

не унес его,

чтобы больше не расставаться.

Ветер пахнет дымом и яблоками гнилыми,

прошивают мир дороги, стежки и стёжки,

а ему опять идти из огня в полымя,

ты сжимаешь куртку крепкими пальцами злыми,

притяженье такое, что сами летят застежки.

Поезда гремят, давно окончилось лето,

как намокший лист, под рукой холодеет кожа.

И кого когда останавливало вот это:

«ну пожалуйста,

не сейчас,

попозже».

Но пока ты сжимаешь куртку, и все на свете

не имеет значения, даже Земля не вращается,

только северный ветер,

северный ветер

не прекращается...

А бороться с судьбой — как со шпагой под автоматы,

как под танки с ножом.

Если это война, то мы с тобой из штрафбата,

мы сжигаем землю, по которой идем.

Если это война, то мы — заведомо обреченные,

к нам с тобой лучше даже не приближаться,

здесь огонь самый сильный и небо самое черное,

уходите, братцы.

Как это — прощаться, перекрикивая стрельбу,

на ходу перезаряжаясь,

если взгляд — как крестик прицела на лбу,

если жизнь — чужая?

Отходить не дано: либо сдохнуть тут, либо выстоять,

загоняя поглубже в душу раскаленный страх.

Объясните, как удержать единственного,

если он — как горящий металл у тебя в руках?

...и держать, держать, улыбаясь слепо

под прицельным огнем,

пока руки не раскрошатся в пепел,

пока нечем будет дышать о нем.

Но держи, и иди вперед, ну и что — не хочется,

ты иди, там, за дымом и тучами будет солнце.

Если это война, то она когда-нибудь кончится.

— Продержись, хороший мой.

Мы вернемся.

Табачный дым, алкоголический сюр,

не ототрешься от запаха винного.

Мы можем смеяться над своими мальчиками, Ксю,

но мы все равно их любим,

всех,

до единого.

Даже тех, которые на пару месяцев

или ночей.

Даже тех, от которых совсем,

совсем не хотим детей.

Можно загадывать: этот до Нового Года,

этот чуть дальше,

сочинять стихи в кабацком дыму,

добрый боженька предупреждал нас,

предупреждал же —

не доверяй никому.

А ведь мы их любим, господи, как мы их любим,

когда отдаемся ночами всем этим людям,

как мы их любим.

...когда отдаемся — всем телом, всем существом,

мы однолюбки,

мы любим в них одного.

Или — совсем далекого, еще не встреченного,

или — давно прошедшего,

того, что вспоминается каждым дождливым вечером,

того, что жалит под сердце июльским шершнем.

Тех, чье приближение чувствуем спинами,

тех, кого ни разу

и не назвали

любимыми.

они ходят по улицам этих городов, смеются, выдыхают дым,

оставляют свои следы,

если ты счастлив, то умирай молодым,

не дожидаясь беды.

их беззлобно дразнят — влюбленные, что возьмешь,

у него глаза зелены, что весною рожь,

она любит его вечерами вытаскивать в дождь

и смотреть, как пушистые волосы намокают,

по фонарному свету длинные капли стекают,

и они целуются на ходу, и в руке рука, и

будущего дальше месяца не прочтешь.

она думает: вот твой берег обетованный,

твой покой желанный, реки твои и мосты.

когда она выпьет, то закрывается в ванной,

плачет в трубку кому-то:

я счастлива, слышишь ты.

если ты счастлив, то умирай молодым,

не ходи по чужим следам.

выгорает осень, превращается в желтый дым,

выгорают дни, и души, и города.

Выгорают дни, и души, и города.

...как всегда — платформа, фонарь и чужие люди,

отъезжает поезд, они в обнимку стоят под мостом.

Каждый раз, прощаясь, она хочет сказать, что любит.

Каждый раз

откладывает

на потом

Пускай запишут так: худой фонарь

высвечивает детскую площадку,

скрипят суставы у качельки шаткой,

в круг света вплавленной, как пыль в янтарь,

и мы сидим на лавочке вдвоем.

Еще по две покурим — и пойдем.

Пусть нас запишут:

двое,

навсегда.

Такие окна светят золотые.

Мы снова расстаемся, как впервые,

и так темна замерзшая вода.

Мои вернутся поздно из гостей,

а листья все последней и желтей.

Послушай, ну когда мне стало тридцать,

перехотелось пить и материться

и захотелось дома и детей?

Но мы живем на средней полосе

моей распятой родины, продутой

со всех пяти сторон, не ждем уюта,

зато творим и копим по минутам

бесхитростное счастие для всех.

И лучшее, конечно, впереди.

Лишь не гляди назад — а так иди.

...но когда мы пили на кухне дешевый чай,

спорили все жарче и горячей,

был тот свет — негасимый, живой, ничей,

та немеркнущая свеча,

помнишь эти капли вокруг фонарей,

дрожащие на лучах?

помнишь этот мост над дождливым городом,

зеленоватый свет на неспящем вокзале,

эта ночь для нас, и все ясно, и скоро дом,

а теперь внезапно вдыхается вот с трудом

и болит почему-то слева,

где зашивали.

дотяни, говорят тебе, дотяни,

хоть бы память — но сохрани,

и каким бы ни был твой оголтелый век, —

ты выходишь в ночь,

над тобою горят огни,

тысячи огней отражает снег.

В семь пятнадцать он звонит ей: мол, уходи. Сердце словно отделяется

от груди, а трамвай ее грохочет, красен, сердит, темнота в окошки его

глядит. Она говорит: куда же мне уходить?

До чего же, думает, осень светла — выскоблена добела.

В восемь тридцать она звонит ему от метро, ветер царапает выжженное

нутро. Она вся такая звенящая — только тронь.

И он говорит: я пытался жить — по тебе, с улыбкой смотреть вперед,

этим птицам толстым булки крошить и загадывать желания на Новый

Год. Ведь такому, как я, не место с тобой. Я, говорит, злой.

Подступает к их голосам зима, омертвелой стоит стеной.

Не умею ломать себя, лучше — сам, все наладится, не робей (не умею

верить твоим небесам, не умею любить людей...)

У судьбы в руках мелькают блестящие спицы,

и от блеска небо безвыходней и бездонней..

В десять вечера им еще некуда расходиться,

и она до дрожи сжимает его ладони.

ты не молчи ты главное говори

знаешь они соскучились по тебе

свечками загораются снегири

на белизне опускающихся небес

просто побудь когда наступает ночь

с этими одинокими на земле

знаешь как горько в третьем часу одной

дым сигаретный едок и горек хлеб

если ты не умеешь ходить по воде

воду в вино и лечить телесную боль

дай им хотя бы тихий морозный день

дай им хотя бы знать, что они с тобой

если вся эта мутно-серая взвесь

если этот ребристый колючий лед

дай им хотя бы веру что кто-то есть

кто их всегда прощает и где-то ждет

Месяц — май, и листья клейко лоснятся, золотою нитью солнце к небу пришей. Я воюю против чудовищ — тех, которые снятся, тех, которые живут у тебя в душе.

У тебя есть, конечно, отличный мир, на ветру облака веснятся.

И чудовища снятся.

Месяц май, мне от роду двадцать.

Золоченый утренний миг.

Хлопает дверями балконными, долети, поднимись, дотянись. Это страшно — с чужими драконами. Никакой, понимаешь, брони. По-весеннему голые плечи, городская лежит тропа. Только шпагу держи покрепче, если некуда отступать.

Это как от пламени жидкого отмывать свое счастье куцее. Только, понимаешь, держи его и целуй в ключицу, прикусывая.

Месяц май, мне от роду двадцать, золотое утро, две чашки кофе, на стене твоя тень — горбоносый профиль. Я — уже могу ничего не бояться.

...Будет — май. Ударит дождем по кленам.

С головы до ног обрызгает новым миром.

И взлетают два золотых дракона.

Дай-то бог.

И ветер такой зеленый.

Дай-то бог, мой милый.

Вечер такой прозрачный,

со вкусом винным,

первый весенний вечер неизъяснимый.

Я не знаю, творим ли мы будущее

или просто видим,

когда сочиняем первые строки

своим любимым.

Впрочем, так и получается — сочинять губами разбитыми,

биться в стены и грабли — лишь бы не лгать.

Смелее.

Я любила тебя больше, чем лето, страну и родителей.

Я и теперь ни о чем еще не жалею.

Впрочем, так и получается — отдаваться каждой строкою,

тебе и каждому, кто читает.

А иначе получается лживое и чужое,

но вот если б ты знал, как не хватает покоя,

только правда — она такая.

Иногда и думаешь — как я от нее устала.

И почти решаешь: вот здесь немного исправлю.

Я пишу тебе. Это ближе, чем спать под одним одеялом

и шептать, засыпая: «Я тебя никогда не оставлю».

А еще, знаешь, ходят такие: в глазах огонь, а в груди дыра,

и еще такая улыбка: ну, подходи, ты.

Вот они идут и не знают, как это, страх,

и если других сжигали тогда на кострах,

то этих не трогали ни бог, ни черт, ни иезуиты.

А они не пьют ни крови, ни молока,

а походочка пружиниста и легка,

ветер шелестит, и слышно, как он

перелистывает их шаги.

Вот идет такая по осени, а город рыж и в нее влюблен,

плавен улицы темный изгиб.

А ты не трогай, ты близко не подходи,

ты же видишь дыру в груди,

в никуда улыбающиеся глаза.

Ты же видишь, как ступает, не глядя, что впереди,

не оглядываясь назад.

Если лунный свет — то высветит пустоту,

не увидишь их на свету.

Вот идет такая по осени, и желтый лист сквозь дыру парит,

город церквушками щетинится, словно еж.

А ты не подходи, ты за руку не бери.

Ты молодой, еще поживешь.

ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ

БАЛЛАДА О РАЗЛУКЕ

И — да, капитан мой, мы встретимся на берегу,

на южном горластом заплеванном побережье,

там ходят юнцы вразвалку походкой небрежной,

там ярмарки, пляс, и цыганки, и танцы медвежьи,

на том берегу, капитан мой, на том берегу.

Послушайте женщину, мой капитан, — предреку:

вам будут подвластны все тропы и тропки на свете,

и даже сейчас в вас играют подростки и дети,

спуская кораблики или бросая сети.

Но все же мы встретимся с вами на том берегу.

Начертаны руны на горном прозрачном снегу,

на дальнем снегу, и не мне, капитан, изменить их.

Я тку паруса и запуталась в собственных нитях,

а ветер под окнами — вредный истерик и нытик.

Мы встретимся. Встретимся. Только на том берегу.

И то, что вы мне оставляете — я берегу,

и нет ничего мне на свете родней и дороже,

чем запах морей на моей сухопутной коже,

чем бриз в занавесках за мили от моря — но все же

мы встретимся, мой капитан.

На другом берегу.

БАЛЛАДА О ЛЮБВИ

Но ты — люби. И ничего, что тьма, и снег летит, иголками дробясь, —

люби. Сие не больше чем зима. Она пройдет и не сильней тебя.

Люби. Пока ты любишь, ты стоишь. Все остальное — ветер на шоссе. И

ты бредешь по белой полосе, но не сгибайся. Ты сильнее. И —

люби его сквозь расстоянья все.

Когда начнет казаться — хуже нет, — поверь, что есть, и это впереди. И

жизнь прерывиста, как интернет, и чистый новый лист — поди найди. Но

ты люби. Не подними руки, не заслонись от ветра, — это жизнь. Пронза-

ет окна, стены, этажи зеленый ветер приступом тоски.

Но ты его люби.

И удержи.

Но ты его спаси и сохрани, не усомнись, не выдай, не отдай. Гляди же:

вдалеке горят огни, и там живут другие города. Но ты бреди по этой тем-

ноте, не озираясь, не считая дней — есть лишь дорога. Ты идешь по ней,

как в небо по мерцающей воде.

Зима пройдет. Ведь ты ее сильней.

БАЛЛАДА БЕРЕГА

Капитан, когда вы вернетесь,

этот город будет в огне,

прокаженные будут ходить по улицам и хохотать,

и безумный звон, непрекращающийся, как во сне,

вслед за ними будет от дома к дому летать.

Капитан, нам здесь всем не дойти, не дожить до зимы,

капитан, этот город вам уже не спасти,

в нем уже бациллы чумы,

капитан, мы здесь все обреченные, мы

здесь кричим по ночам и закрыли врата и пути.

Капитан, когда вы вернетесь,

вам лучше бы не...

Я не лучше, чем все, я так же обречена,

мне ведь тоже гореть в очистительном этом огне,

чтобы память была поколеньям на все времена,

что мы слишком жили и слишком грешили здесь,

а с земли стираются грешные города.

Но расправьте парус и верьте своей звезде —

капитан, когда вы вернетесь,

я буду ждать.

БАЛЛАДА ВОИНА

И какие бы войны соленые не хлестали и не разбивали бы землю наиско-

сок — он уйдет от пули, уйдет от огня и стали, от осколка, влетающего в

висок. Кто его отмолил — у Георгия Победоносца или у кого из мертвых

древних богов —

так сложилось, что он всегда,

он всегда вернется

из любых боев.

Сколько лет пролетело, подпрыгивая, как сани, то наверх, то вниз, и все-

то не по прямой — каждый раз он выходит с неулыбчивыми глазами, как

на самый последний бой. А война надоедает, гоня из дома, можно бы и за-

кончить, остаться, не уходить, и — просто он не умеет жить по-другому.

Извините.

Время летит, как по снежному полю заяц, он смеется, объясняя: ну по-

гляди.

Погляди, ведь я всегда возвращаюсь,

не всегда, правда, целый, но возвращаюсь,

смерть всегда окажется позади.

А земля закуталась в снежный колючий кокон, и уже неважно, сколько

проходит лет — он всегда вернется, покуда светит во мгле синеватый

взгляд заиндевевших окон.

Он всегда вернется туда, и вовек и ныне,

но не нужно знать, который век уже там —

только снежная обезлюдевшая равнина,

нежилая запорошенная темнота.

БАЛЛАДА ОКОНЧАНИЯ

Ну а что я тебе расскажу — темень за окнами, рыжие фонари. И в подъ-

езде лампочка не горит. Снежная кашица, вымерзшая земля.

Добрый вечер, мой капитан, доброго февраля.

Ну а что я тебе расскажу — здесь такая тишь, что когда шагаешь, слы-

шится, как хрустишь каждым хрящиком закостенелым, каждой замерз-

шей жилой.

Хорошо, что вы есть, капитан мой.

Хорошо, что вы живы.

...понимаешь, пока жила — я тебя ждала, вот горячий чайник, вот

лампочка у стола, полосатый кот, мурлычащий из угла — я тебя

ждала, родной. Я тебя ждала.

Ничего, что ветер и холодно по ночам, ничего, что тоска капризна

и горяча, как ребенок в жару, как стекающая свеча — я же чуяла,

когда мне нужно тебя встречать.

Как яичный желток — мутноватый свет. А теперь меня больше нет.

Ну а что я тебе расскажу — вечерами закат синевато-розов,

снег лежит на крышах и на деревьях.

Никаких вопросов, мой капитан, никаких вопросов.

Ну нельзя — не старея.

У тебя — никаких дорог, у тебя — шторма, у тебя задача — пройти

сквозь густой туман. И такие, как ты, не живут надолго в домах...

...у меня — зима.

А когда через месяц ты вернешься домой и встретишь

незнакомую рыжеволосую — это не я.

Мне еще бы ждать, на причале еще стоять,

только нет меня ни на том, ни на этом свете.

Ты держись — мой родной, смешной, непохожий,

но пока еще длится выдох, движутся пальцы,

слушай, не забудь, что я тебя тоже...

Впрочем — ты и так догадался.

НИЧТО НЕ СЛИШКОМ

Мне двадцать один, и я не умею лгать.

Вот и получается раз за разом

только раздеваться неумело и безобразно,

выплевывая сквозь зубы: «Я счастлива, твою мать,

просто так получилось, оно бывает по-разному»,

раздеваться на публику, стоя с петлей завязанной

на высоком стуле

(если он меня выковыривал, словно пулю,

то я его — как метастазы).

Извините, говорю же, оно бывает по-разному.

Я так и не научилась оригинальности и рифмовке,

все, что я умею — это подыхать под стеклом.

Некоторые хавают; в местной тусовке

меня считают поэтом.

Ну, повезло.

Просто мне двадцать один, и я смертельно устала.

Сплевываю стихи — на зубах металл.

Просто я слишком долго рядом с ним подыхала.

Просто он слишком долго со мной подыхал.

Если кому-то понравится — буду рада,

но если молчать, то все это хлынет горлом.

Просто все, что я пишу — это самая правдивая правда.

Она бывает вкусная, если с попкорном.

ЛУЧШАЯ ИЗ МОЛИТВ

Когда я говорю —

«я люблю тебя» —

я молюсь,

это, понимаешь, женская такая молитва,

призвана — заслонить, спасти, сохранить бы,

только льется и льется, как тихая грусть,

лучшая из молитв — наклонись, укрой, защити,

ни боги, ни смерть не украдут любимых.

Лучшая из молитв — это взгляд через облако дыма,

лучшая из молитв — это ты.

Лучшая из молитв — это неоконченный текст,

Город наклоняется, вечереет весь

май стучит по асфальту, полный дождя лютого.

Лучшая из молитв — «я люблю тебя».

Лучшая, лучшая песнь.

Если бы до конца света оставалась неделя,

было бы все проще и понятнее, чем сейчас,

чем вертеть башкою в небо ночное: где я?

(говорить пока не умею, любить — умею

исключительно как в последний раз).

Это подарок Господа обреченным,

падает на тебя при рождении — и привет.

Впрочем, до сожжения Солнца еще миллионы,

еще миллиарды лет.

Так что убивай себя сигаретами, алкоголем,

отторгаемым, неприживающимся

чужим теплом

(резус-факторы не совпадают — и поделом,

пока держит тебя за руку, то все путем,

как отпустит — блюешь и корчишься под столом),

чтоб в какой-то момент шагнуть за краешек боли,

посмотреть на небо, взять за руку — и пойдем.

(все-то лучше, чем видеть развитие каждой из схем,

искать какого-то результата, оставаться ни с чем,

лучше просто однажды заснуть

на лепестках хризантем)

Просто каждая любовь — последняя, как и жизнь,

как приходящая следом невиданная свобода.

Весна идет, на ходу раздеваясь, — легко, легко, да

в воздухе затихает финальная кода.

Так что ты, наверное, не ложись.

Покури у окна,

ожидая ядерного восхода.

Горе — оно, главным образом, от ума.

Чем дальше, тем проще становится все на свете.

Когда я вырасту,

я буду все понимать.

Как понимают дети.

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

когда кровь кончается, и мясо перестает сочиться

сукровицей души, приставая к страницам,

посмотри в незнакомые весенние лица,

посмотри, как красиво летают птицы,

как похожи на гусениц, на настоящих, живых

сережки берез.

даже лук на подоконнике твоей больницы

пророс.

просто чем меньше живет зверек — тем быстрее бьется

сердце; тем быстрее обходит солнце

вокруг земли,

живи учащенным пульсом,

набирай обороты в бешеном взлете ввысь,

если бьют под дых — то и пусть им,

воздух хватай, пока не прокис.

просто верь неистово и истово —

ты живая нить, живое сердце, живое слово,

жизнь тебя обжигает и греет,

раз отпущено меньше — живи быстрее,

не жалей ни о чем,

набирай обороты снова.

посмотри, как красиво летают птицы,

как вечерняя тень на асфальт ложится,

время все быстрее, и пульс все чаще, и

абрикосовый цвет улетает ввысь,

только, пожалуйста, не замри,

не остановись,

все, что есть у тебя — это время,

которое — настоящее.

Так и живешь: у тебя есть четыре стороны,

налево — небо, направо — весна,

солнечным ветром заметенная тишина,

и во всех городах одинаково и просторно,

а где-то живет твоя пятая сторона.

У тебя всегда все рассовано по карманам,

однажды к вечеру тебе позвонят

или вовсе придут.

Соберешь рюкзак за пятнадцать минут,

а чего собирать — вот тушенки осталось мало,

ну а все остальное тут.

Это все привычно, ни дрожи, ни мандража, ни

драйва; до метро дорога меж гаражами,

а потом по прямой до вокзала,

ну а что недописала, недосказала,

ну когда и кого, скажи мне, это держало?

Тополиный пух на одежду липнет,

оглушительно пахнут липы.

Ну вот так и иди, держись, бывай, не болей.

Электричка идет дорогой среди полей.

Тополиный пух оседает поезду вслед.

Эй, привет тебе, мой город, привет.

В тамбуре дым сигаретный и тишина,

где твоя пятая сторона,

где твоя пятая сторона,

пятая сторона?..

КИНЕМАТОГРАФ

Предпоследний кадр: крещендо, замерший зал.

На экране — город, по-весеннему оголенный.

Она едет по чужому городу на вокзал,

у ночного таксиста глаза Харона,

желтоватые руки, километраж на лице,

и пустая дорога, и скорость все выше, выше.

У нее глаза — вперед,

словно — сквозь прицел,

вот тебе путь, иди же.

И еще предпоследний: он тоже идет домой,

у подъезда закуривает смятую сигарету.

Тихий-тихий далекий гул на подступах к лету,

в духоте начинается дождь ночной.

Вот тебе твоя дорога.

Ступай же.

Редкие дождинки текут по ее волосам.

Они друг другу никто; мир становится больше и дальше;

просто — две стороны

ленты

Мёбиуса.

Господи, что ты им уготовил? — не говори,

обрывается в небе их дерганное стаккато,

время обмирает перед финальным кадром,

тянется и длится секунда внутри.

Вот она, твоя бесконечная песня лета,

пронизывает далекий метеоритный пояс.

Падает на асфальт смятая сигарета.

Напрягая все тело, трогается поезд.

ПОСЛЕ

Так и кончится, друг мой, к этому и придет:

я приеду сюда на какой-нибудь Новый Год

(непременно елки, и апельсины, и вьюга),

на какой-нибудь площади, где гуляет народ,

мы столкнемся — и не узнаем друг друга.

Ах, мой друг, какая обыденная зима.

«После любви» — это грустный длинный роман.

Это жизнь, состоящая из послелюбовий.

После бара, держась за стеночку, по домам,

и чего же боле.

На морозе видно далеко-далеко вперед

в новую жизнь, в какой-нибудь новый год,

выйдешь пьяный на улицу — что там дальше, весна ли?

А какое наутро похмелье башку дерет —

мы с тобой иначе бы

не узнали.

Мама, я слишком выгорел этой войной,

мама, я есть дорога и плоть земли,

выжженый, перелопаченный и больной,

все, что мы защищали — да не смогли.

Мама, сержант сказал — из таких, как я,

никогда не выйдет правильного солдата.

Мам, я совсем не воин. Я кровь в ручьях,

возле дороги притоптанная мята.

Недопоэт, недовоин, ах, времена.

Время — самое правильное для смерти.

Мама, она последняя, эта война.

Больше не будет уже ничего — не верьте

там, в еще нетронутых городах

интернет-новостям и дикторам телевещаний.

Мама, мы все рождались тут на свой страх,

ожидая, когда позовут на выход с вещами.

Мам, я не знаю, сколько еще протяну,

ты там держись, но старайся уже не ждать.

Мама, я слишком люблю эту страну,

чтобы за нее убивать.

Вот она, последняя ночь, серебристая близь. Месяц гребешки полынного моря лижет. Каждую ночь приходит мой рыжий Лис, каждый раз садится чуточку ближе.

Тянется пауза, длинный последний такт — запрокинув голову в гул этот медный, так солдат на войну провожали, так расставались с друзьями в самый последний. Впрочем, если отсутствуют родичи и друзья — вот он, рыжий Лис, оглянись, застынь. Нет, я не принц (и не маленький), просто я — так уж получилось, один.

Так уж получилось, что с этим не везет подлецам, чтобы приручались, смотрели глазами карими, чтобы ждали, звонили, встречали возле крыльца. Если приручались, то быстро и отвыкали. Вот теперь уходишь в последнюю ночь, вот лежишь, уронив башку в небеса, и вполне заведомо одинок. Даже Лис не успел приблизиться до конца.

Вот он, рыжий, шерсть на ветру искрится, он мне вместо друзей и, по сути, дома. Как обидно быть идиотом слегка за тридцать — все вполне могло сложиться и по другому. Ветер тучи плавит, звезды в созвездья нижет, обдувает луны надбитое блюдце. Как обидно, что Лис не успел подойти поближе. Как обидно, что я не смогу до него дотянуться.

Вот она, звездная дорога, вот он, причал, молоком полынным сочится.

Пусть ему скажут, чтобы он по мне не скучал — я бы, например, все равно не сумел приручиться.

И такое лето ждет впереди,

ты сидишь и травинку жуешь,

и ты смотришь — а дыра у тебя в груди

так, что можно просунуть нож.

Припорошен вечер желтой пыльцой,

и фонарь горит.

Бог нас любит — уродов и подлецов,

солнце смотрит прямо тебе в лицо,

тишина внутри.

И ты смотришь внутрь — и все струны в тебе молчат,

только солнце расплывается

и звучит,

и пылинки на острие луча

так отчетливо горячи.

СКАЗКА ПРО СУДЬБУ

Ах, какое лето, мой мальчик, какое лето — разноцветь полей нарезана винегретом, застывают мухи в янтарном вечере. Медленнеет время, солнцем согрето, ближе к темноте оживают вещи. Истекают плодами абрикосовые деревья, под лучами останавливаются часы… желтокудрый мальчик, смешной мой Иван-Царевич, мой хороший мальчик, чужой сын.

У июля кровь золотая, глаза — не меньше, волосы схватили липовую пыльцу. Ты будешь, мой мальчик, любить двух хороших женщин, одну — на восходе, вторую — ближе к концу. И двоим сумеешь открыться ты и довериться, ах, какое лето, как славно и хорошо. Первой, мой мальчик, ты будешь платить сердцем, ну какая малость, мой мальчик, сердце и сердце, за вторую придется платить душой.

Вечера длинны, за рекою солнце светлеет, камушек от ранней росы промок. Разбитое сердце, мой мальчик, можно и склеить, из обломков, пыли — но можно склеить, а душа — это легкое облачко, ветерок. Улетит — поминай как звали, стрелою, птицей, будет тонко петь в пронзительной вышине. И не будет боли, лишь иногда приснится глуховатая тяжесть, тоска по тому, что не…

Судьбы-то какие пролетают мимо, как неслышно и зачарованно они поют. И неправда это, что не предают любимых, тяжело и больно — но предают. Спи, мой мальчик, мой хороший Иван-Царевич, у тебя есть двадцать лет до первой из них, ах, какое лето нынче нас греет, и в руке кузнечик, и солнце в глазах твоих. Мне же, старой, так немного осталось света, так

недолго через этот июль брести…

У тебя есть двадцать лет золотого лета. Двадцать лет до первого выбора на пути.

...блаженны те, кто этого лишен, кто верует в футбол и президента, переживает за детей и жен и жизнь живет по правилам от деда — люби, трудись и верь же в свой народ, читай газеты, пребывая в курсе, вдыхай с утра, вставая на завод, рассветный воздух — он который год привычного, но радостного вкуса.

В кастрюли въелся запах кислых щей, белье у вентилятора повисло.

Благословенны. Жизнь — из мелочей и из простого явственного смысла.

Благословенны те, чья жизнь — война, и где противник вылеплен из плоти. Какие б ни бывали времена, они ведь тоже на своей работе. Их жизнь с недоговоренным концом, их сны (их сны едва не хуже яви) — и даже если где они неправы, благослови их, Господи, потом.

Блаженны те, кто пьет из года в год, загадочной душою нараспашку. Ругают место, время и народ, и лошадь, и телегу, и упряжку. У них всегда тоска, причины и — со временем все горше и бездонней.

Они живут у Бога на ладони, как мелкие больные воробьи.

Благословенны, Господи, они.

...И холодно, и воздух весь промок, плюется небо в седоватых космах. Летит Земля, наматывая космос на пыль своих запутанных дорог. Осталось

верить против всех законов неявной этой, спрятанной любви. Благослови чужих и незнакомых, не любящих, неправых и бездомных — и, Господи, меня благослови.

Эта история проста, как перила,

просто он очень хотел ее кому-нибудь рассказать.

Дело в том, что она его не любила,

она его вообще никогда не любила —

за слишком невыразительные глаза.

Он думал, что это пройдет у него,

постарею, говорил, остыну,

но годы шли, ветвями в окно скребясь.

И когда он понял, что ему ее не покинуть,

он пошел и отрезал голову своему старшему сыну

и надел его лицо на себя.

Лето было душным, раскаленные камни жарой дышали,

даже по ночам не давая воздуху остывать.

Он по-прежнему ходил к ней на чай. Она не снимала шали

(она зябла всегда) — а взгляд по-прежнему жалил.

Она даже не перестала его узнавать.

Новое лицо поначалу мешало, терло,

но потом ничего, пристроилось, приросло.

...он глядел на себя — и что-то хватало его за горло,

ледяной рукой хватало за горло,

пробовало на излом.

Он думал — я не забуду, какой я на самом деле,

я сниму его максимум через год.

Ему снилось ее все такое же юное тело.

Она же, впрочем, лишний раз на него не глядела —

теперь ей не нравился его кривоватый рот.

Я предупреждал, что далее рассказ предсказуем.

Он убил своего среднего, названного в честь отца.

Возле зеркала, ступая по красным струям,

он надеялся, что теперь она наградит его поцелуем,

он расправлял морщинки нового своего лица.

Когда он пришел к ней домой, она вышивала.

Подняла глаза, улыбнулась, ни слова не произнесла.

Да, за двадцать лет она изменилась мало,

только поставила новые зеркала.

Как он, уходя, оглядывался перед дверью,

как оборачивался на свечи, трюмо и стол.

...Она по-прежнему его не любила. Теперь уж

и не могла придумать за что.

...За чрезмерную вялость черт, допустим. Младшего сына

он долго не мог поймать, мальчишка забился в подвал.

Третье лицо на нем высыхало, стыло.

«Будет дождь к утру, будет дождь, вот в комнате сыро».

Зеркала обступили — он смотрел и не узнавал.

Ему казалось, что кровью пахнут гардины,

стены и ворсистые розовые ковры.

В зеркале не было ни его, ни его сына,

ни старшего, ни среднего, ни самого младшего сына,

только пустота, дрожащая от жары.

Ему казалось: стоит сорвать эти лица — и он будет здоров;

он не мог;

ему слышался запах смерти и запах ее духов.

Он сидел и с силой царапал щеки,

и на них выступала кровь.

СКАЗКА О СТРАННИКЕ

Ты идешь по дороге к лесу, и ветер в глаза со свистом, обрывает ветки, петлей пытается свиться, подымает листья — словно и нету земного веса, только ветер, который не умеет остановиться.

И ты говоришь лесу — слушай, не отпускай меня. Я устал от дороги, я устал города менять, вот стоят твои деревья, века под корой храня — давай я стану таким же. Не надо меня прогонять.

И летят дождинки все отчаянней и верней, лес шумит, теряя листву.

Глупый человек, у которого нет корней, все в лесу корнями живут. Все цепляются за землю, прижались к ней — оттого-то ветер, как бы ни бил сильней, не сумеет унести ни кустики, ни траву. А уносит — тех, у которых и нет корней. Ты иди, прохожий, я тебя не зову.

И ты идешь к реке, а ветер сплошной стеной, еще не осенний, но уже неостановимый, подымает трупики высушенных травинок, крутит пыль на дороге, гонит, словно на бой. И ты говоришь реке — можно я стану тобой? Если снова уйду — от меня ж останется половина.

Смешной человек, говорит река, ты же не умеешь молча смотреть в облака, век за веком течь, не меняя русла, не меняя цели, пути — ну как? Ты иди своей дорогой. И плещет, и смотрит грустно.

И ты идешь к человеку, к своей юродивой, она не то чтобы ведьма, но, может, сумеет помочь. Ветер свищет, предупреждает — не называй это родиной, это будет не первой и не последней родиной, ты и сам не сумеешь, не выдержишь, сдернешь прочь. Ты идешь. На пальцах запах черной смородины. Ты приходишь и говоришь — я ухожу в ночь.

Пыль на дороге кружится, словно в танце, твоя сумасшедшая улыбается и кивает. Говорит, я знала, что ты не останешься. Тебя не бывает.

Тучи, как минуты, плывут над нею, над заросшим двориком и разбитым крыльцом. Ты бредешь обратно. Ветер все настойчивей и сильнее, обжигает лицо и шею, дождевые потоки ползут, как черные змеи. И ты думаешь — сколько живу, а что я умею, кроме невеселых сказок с открытым концом?

Далеко позади дом, не запертый на засов, неслучившееся пристанище. Вдаль звенит — я знала, что ты не останешься, сплетается сотнями голосов.

К ночи ты выходишь на дорогу среди лесов.

А когда по стенке сползаешь, воя,

утыкаясь в коленки мордой,

на тебя из прошлого смотрят двое:

живой и мертвый.

В этом прошлом живы ночь на вокзале,

бутерброды с колбасой и стихами,

все слова, что сказали и не сказали,

все, на что не хватило дыханья.

И один ответ на сто тысяч бед:

здравствуй, прошлое, мне нечего дать тебе,

здравствуй, смерть, мне нечего дать тебе...

НОЧНОЙ ДОЗОР

...Рождались, воевали, немного жили. Было семеро, и сказ тот быльем пророс. Это неправда, что нас тогда положили — вот тогда нас убили понарошку и не всерьез. Было семеро, и дружба была навеки, и война до победы, и дни длинны. Семеро ручьев, разлившихся в реки, семеро дозорных большой войны.

Сказка окончилась, когда нас убили — в сущности, и к лучшему, так задумывалось по ней. Разбрелись. Работали и любили. Становились уверенней и прочней. Вырастали из прошлого, вырастали из сказки старой — сказка лопалась и трещала по ветхим швам. Один прикупил себе новую бас-гитару, другой — квартиру и прочий хлам. Потихоньку разбредались, придумывали отмазки, почему не встретиться, может, в будущий раз. Вырастали из дружбы. Вырастали из сказки. Или это сказка вырастала из нас.

Нас потом убивало и медленно выжигало, потому что нигде не место таким, нас потом ловили автобусы и вокзалы, нас потом выкручивало, мотало, в легкие въедался прогорклый дым. Нас потом вжимало в бетонную стенку, дождь строчил пулеметом в спину. Нас потом съедали — по капельке, помаленьку, прогоревших, отравленных спиртом и никотином. Негде спрятаться в мире, как нас таких не выявить? Дождь течет по небу, горький, как мумиё. Нынче Сашка пытается выжить в городе Киеве, зато Кира в Париже, и все мужики её. Разбежались, разъехались, медленно догорая. Было семеро — теперь перестало быть. Мы, конечно, и не думали, чтобы дойти до рая, но немного злят подколки такой судьбы.

Может, мы найдемся в каком-то месте, стертые и снова отправленные на бой, но…

но когда нас тогда расстреливали — всех вместе — это было правильно, и даже не больно.

Время проходит, сглаживает изъяны.

Память о прошлом болезненна, но чиста.

Бывшие любимые

становятся воображаемыми друзьями,

которыми спасаешься от одиночества.

КОЛЕБАНИЯ И ВОЛНЫ

Осень оставляет розовые следы, мажет тропки мелкою рыжей крошкой. Двое сумасшедших сидят у большой воды, паутинка летит над солнечною дорожкой. Рыжий день мерцает, почти уже догорел, двое сумасшедших сидят, не касаясь друг друга. Входит в резонанс тепловое излучение тел, синусоиды сердечного стука.

Двое сумасшедших целуются, проезжая мост, ничего плохого не может случиться с нами, накрывает город волна цунами, дохлестывает до звезд. Не остановить, не нажать repeat, золотые огни бьют по октябрьской темени, и мы держимся за руки под толщей воды и времени. Полночь, город спит.

Это время, как волна, неудержимо, что оно пытается сделать с нами?

Темная луна накрывает весь город снами — о непостижимом.

Листья лежат на земле одеялом смятым, в темном небе звезда новая появилась. Полночь октября, время до точки сжато.

Господи,

пожалуйста,

не останови нас.

Сколько было их, Лена, наших с тобой любимых, где-то шрамы, где-то — до сих пор не срослось. Пока умные девочки пропускали — рядом, но мимо, мы с тобой проживали их всех насквозь. Мы с тобою брали не меньше, чем все и сразу, но и отдавали честно (и поделом) — и когда любили до неба в алмазах, и когда мы просто — делили постель и дом.

Это тонкое искусство перестройки клеток, изменения состава крови — хоть на Северный полюс, хоть жарить ему котлеты, каждый раз себя новым именем назови.

Мы ж таких выбираем, чтоб небо им по колено, чтобы искрил электричеством каждый нейрон. Мы же не умеем красивых банальностей, Лена, нам же нужно только из ряда вон.

И пускай о нас там ходят дурные сплетни, пусть их сочиняют те, кто не знают нас, — Лена, я опять влюбилась, и — как в последний, словно в самый последний раз.

После смерти мы посмотрим тот черный ящик, посмеемся над тем, как жили. Только пусть в этот раз все будет совсем настоящим. Ну в конце-то концов — ведь мы с тобой заслужили.

ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ ВСЕГДА ВДВОЕМ

Вот так и наступают холода:

таким внезапным утренним бесцветьем

всегда на грани вечности и смерти,

всегда на грани вечности и льда.

Но из того, что есть на этом свете,

я ни одной пылинки не отдам.

К окну прилипли влажные листки,

который месяц осень город гложет,

моя любовь — печатями под кожей,

всегда на грани жизни и тоски.

Я не умею не любить, и все же

всегда сквозь боль: захочешь, так рискни.

Всегда на грани истины и смерти

дрожат и светят в этой тишине

зеленый ветер, что пылинки вертит,

огни домов в туманной пелене,

и фонари: моргают и слепят.

Всегда и все — на грани,

но тебя

я не отдам ни смерти, ни войне.

И крепче пуповины нас связала

моя тоска и эти острова

такой внезапной правды — не в словах,

а в огоньках полночного вокзала.

А значит — остаемся зимовать

и под одним, конечно, одеялом.

А ветер влажно лижет небосвод,

и по нему полосочка косая.

Проходит смерть, рукой тебя касаясь,

но ничего она не заберет.

РЕПОРТАЖ С МЕСТА СОБЫТИЙ

А они танцуют на площади в этот холод — молодые лица, выгнутые тела. Не покинь их, Боже, тех, кто навеки молод, голубых от холода, промороженных добела. А у них тут флаги, а они кричат воедино, (а улыбка молодого счастливого зверя). Не покинь их, желтых от чая и никотина, не покинь их, Боже, они же верят.

Как они смеются, кричат, как держатся за руки (Боже, научи меня, научи меня заново). Они знают, что главное зло носит имя Азарова и со знанием этим встречают на площади зарево.

Пусть стоят здесь с теми, которые приехали, вышли,

те, кто выжили,

те, кто выжгли

изнутри из себя эту юность, что неба выше, разучились говорить «мы вместе» и «ненавижу».

Как нас много, говорят они, нас, мол, не одолеть. Боже мой, пусть они не знают, как это — смерть.

Пусть они навсегда будут молоды и светлоглазы, пусть они верят, что истребят заразу, пусть они стоят до рассвета.

Видишь, Господи, как они верят во все и сразу.

Полюби их за это.

Август истекает малиновым соком, солнечная терраса, вино, омлет. У тебя чудесный дом и жена под боком, и с войны прошло четырнадцать, что ли, лет.

У тебя осталось четыре шрама на коже, впрочем, тема войны в семье стара и избита. Просто раз в пару месяцев тебе снится одно и то же, не уснешь, пока не глотнешь медицинского спирта.

Вы тогда отступали через твою деревню, осень била ветром, смеялась пылью в глаза, за тобой раскачивались деревья, листья путались в отросших твоих волосах. Вы остались на ночь, и ты пошел не к родителям — ты нашел старый домик рыжеволосой Элли. Ни соседи, ни друзья твои не увидели, как вы держались за руки, как смотрели.

Как вы падали в сено, как смеялись и обнимались, даром что завтра опять бесконечное отступление, тебе дал господь эту малую малость — говорить с ней, посадив ее на колени.

А у Элли теплое тело и круглые груди, а осенние ночи длинны, длинны. И неважно, совсем неважно, что скажут люди, если двое вас, счастливых, как до войны. Как вам ветер в окна гудел неистово, как зияло небо морозовеющей синевой. Как ты вышел под утро воздуха глотнуть серебристого, а вернулся — и в доме не было никого.

Как вы отступали все дальше, дальше, как ты думал — боже, как я устал же. Как совсем забыл же про то письмо — мать писала, что Элли умерла. Два года назад, зимой.

Допиваешь вино и внезапно осипшим голосом ты зовешь свою Катарину. У твоей жены такие же рыжие волосы и глаза, как у Элли, цвета болотной глины.

Днем не помнит, ночью он иногда ей снится,

если ее разбудить, то протянет руку,

в пустоте зависают пальцы, дрожат ресницы,

в пустоте нет ни зова ее, ни звука,

открывает глаза, понимает, что как же, как же,

вот же он, но пустота уже отступает,

а наутро она никому уже не расскажет,

ну кому нужны, в самом деле, приступы блажи,

да и нет ничего, лишь одна пустота слепая,

которая иногда наступает.

Где-то там, отделенный морем, небом и Авалоном,

он молчит, прислонившись к березе: прости, Мария.

Облака брызжут солнцем, яростно золотые.

И когда земля, пробуждаясь, пахнет соленым,

он ее вспоминает, словно впервые.

Нет меня, никогда меня не было, слышишь, прости, Мария.

…И она бредет в пустоте, протянув ладони,

ничего вокруг и не было, и не будет.

Я найду тебя, слышишь, на каком бы ты Авалоне

не скрывался, ты увидишь, что могут люди.

В пустоте не бывает направления и опоры,

не разносятся звуки и не бывает ветра,

не бывает «когда-то» и не бывает «скоро».

Утро. Выдох. Яркие брызги света.

Нет меня, никогда не будет, ни здесь, ни где-то…

«Будущего нет, — говоришь ты, — будущего нет». Куришь на кухне: три часа ночи, неровный свет. Ветер в щели, но холод давно не злит. Будущего нет. Пива четвертый литр. Кот, ноутбук, квитанции и завал. Будущее кончилось — или ты его проебал.

…Сносит течением в прошлое каждый миг, в тяжесть прожитых дней, прочитанных книг, отболевших любовий (возможно, таки любвей), когда был то ли моложе, то ли живей…

Впрочем, раз нет ничего — тогда что терять? Утром включаешь новый видеоряд: сборы в дорогу времени не займут, спальник и плеер — на все пятнадцать минут.

Так и иди — тропинками, городами, ветер играет проводами над головой. Прошлое растекается облаками, нет больше тыла — ты больше ничей, ты свой. Нет ничего — весна, трава прошлогодняя, редкие пятна снега прыгают зайцами. Да, у тебя есть единственное сегодня — можно больше никем уже не казаться.

Поезд летит через степи гудящим шершнем. Теплый ветер рыжий, как все сумасшедшие.

Так ты дойдешь до самого края света, где большие ночи, как часовые, стоят. Не оставаться — чего там такого нету. Посмотреть на северное сияние — и назад.

Только не надо фотографировать, останавливать. Многие так ловили — но не поймали ведь.

Возвращайся другой дорогой — вот тебе чудо еще, а дорога всегда убегает, и ты лови ее…

А когда ты вернешься, тогда ты поймешь, что будущее — оно такое же неостановимое.

Когда становится вовсе невмоготу, выкидывает, расплющивает в пустоту,

между работой и домом — ни там, ни тут, тогда они за спиной у тебя встают.

Одна говорит: ну чего ты, ну не реви, я точно знаю, что мир стоит на крови,

и если неправильность режет совсем глаза — бери автомат и уходи в леса.

Вторая тоже тихонько толкает в бок, хмыкает: слишком мало прошла дорог, если ревешь — значит все еще будет окей. Я вот не плачу, расстреливая друзей.

У третьей лицо и руки обожжены, дырки от пуль и улыбка иной страны.

«Будет еще вам радужное далеко, главное, раньше оружия не сложить, —

голос сожженный, похожий на птичий клекот, — я умирала, я знаю, как круто жить».

Обернешься — и нет никого за твоей спиной. Прошлое тает, опять становясь тобой.

THAT'S OK

А потом нас вывезут — по вагонам, а вагоны, как сумки, набиты — криком (пусть расскажут оставшиеся — легко нам, увезенным от пыли, беды и лиха. Кто остался — не выжить, асфальт навыворот, только бомбы взрываются за спиной, и в попытке глоточек воздуха выбороть будет плакать ребенок — возможно, мой).

И вот это бегство — туда, где земля не рвется,

постоянно оборачиваясь назад:

как ты там, родной? И огнем плюется

небо, выбрасывая еще заряд.

А потом поделим последнюю луковицу, безголовые бабы с больными детьми, на ухабах мотает, об стенку стукается голова тяжелая — не усни. И одна завоет: никто не останется, господи, даже выжить уже не хочется, пусть скорее вжарят по атомной станции — хоть тогда уже все закончится.

Тише, тише, смотри, мы вполне счастливые, эта сказка не сбудется, заснет назад.

Только над какой-нибудь пылающей Ливией небо превращается в ад.

А потом однажды на улицы выйдут танки, темно-зеленые морды с открытым дулом, опустеют города, деревни и полустанки, смерть взяла свое — и более не вернула. Провода повиснут, замолчат безжизенно окна, ваше слово, товарищ танковый пулемет. Только маленький желтый мишка лежит одиноко у окна в подвал, ногами плюшевыми вперед.

И когда не останется ни дома, цветов и мамы, только летний лагерь на западном рубеже — поднимутся куклы с синими волосами и велосипеды,

забытые в гараже. И пойдут домашние львы со свалявшейся гривой, вспомнят, что они же хищные и опасные. И ползут опустевшие улицы — тихо, криво. На июльских кленах листья от жара красные.

Тише, тише, ты не бойся, все будет славно. По пустому городу последняя армия строится. Гусеница Мурзик у них за главного, а после него — пластмассовый викинг-пропойца. Если те, кто старше — отступили и обманули, то игрушки пойдут воевать, и взаправду даже.

И пока они здесь стоят — никакие пули, никакие ракеты не смогут дальше.

А потом — покурить, обнаженные, на балкон,

растекается ночь по телам — молоком, сквозняком.

босиком

прокрадемся на воздух — а там такая свободища,

лишь сверчки пищат.

Остается до лета двадцать часов,

тополиный пух похож на морскую соль,

до войны пятнадцать минут, но пока — тишина и сон,

на губах и на теле соль.

И когда — штыки к прикладам, и дружно «пли»,

не отдам, не пущу, чтоб совсем забрать не смогли,

станем плоть от плоти земли,

вдох от вдоха небес,

станем море, и пух тополиный, и летний лес.

Не отдам.

Тополиный пух поднимается к небесам.

Нету места ни крику, ни выстрелам, ни шагам,

Время разрывается пополам

и по этому разрыву, где ты со мной,

останавливается перед войной.

МЭГГИ

В постаревших фото — совсем молодые лица.

Тополиный пух ложится хлопьями снега.

«Я умею стрелять удачливей, чем молиться,

вот и вся моя сказка», — думает Мэгги.

Хорошо на войне, если весел, меток и зол,

Если выжил, то хлопнул стакан и опять пошел.

Но война закончилась, и Мэг осталась одна,

И уже пять лет ей совсем не снится война.

Мэг стоит у распятья, перебирает четки,

стук опережает секунды в беге.

А Христос глядит укоризненным взглядом черным:

«Ну и дура ты, — шепчет, — Мэгги.

Ты бы шла отсюда, ребенка бы родила,

кончилась война, жизнь прекрасна и все дела».

Мэг откладывает четки, берет разбирать автомат.

Думает: Господи Боже, помилуй мя.

«Воевала за лучший мир, но не пригодилось,

В этом плане солдат и монашка — почти коллеги.

Я совсем не умею сдаваться на чью-то милость,

не кончается моя перестрелка», — думает Мэгги.

Мэг выходит на улицу через часик, когда темней.

Хищная улыбка и автомат на ремне.

Мэгги мир очищает от мусора, что налип.

Автоматная очередь. Тихий короткий всхлип.

Возвращается утром. Так гулко сердце стучит.

И Христос на нее глядит.

И молчит.

Молчит.

WOLF'S RAIN

Высохла земля, впитала свинец и кровь, умирающий мир натужно, с трудом вдыхает. И выходят из города четверо дураков, верящих, что однажды дойдут до рая. Город, дымом отравленный, щурится слабо вслед, словно наводя прицел в позвоночник: ведь идут дураки, идут себе на рассвет, тени то ли человечьи, а то ли волчьи.

Плохо видно, солнце в рыжем угаре. Вот он, первый, — звенит натянутой тетивой. А второй бандит, а третий — хороший парень, а четвертый — мальчишка с растрепанной головой. Город выдыхает и становится как-то меньше, город точно знает, что рая на свете нет, засыпает снова — больной, большой, неизменчивый — а они идут, дураки, идут на рассвет.

А они идут, и ветер горчит и стынет, а они идут, и смерть за ними идет. От случайной пули на высохшей злой равнине упадет мальчишка, зажав руками живот. У подножья скалы навсегда останется третий. Умирающий мир глотает последние дни. И второй напоследок оскалится в морду смерти, оттолкнув последнего — мол, иди.

...Ты послушай землю — иногда она напевает, что наш мир родился, когда предыдущий сгинул, что вошли в него чьи-то дыханье и кровь живая, те, что сделали человека из комьев глины.

Только если шепнуть, если тихо спросить — а чьи? — то она молчит.

СКУЧНАЯ СКАЗКА

Я не знаю, как рассказать об этом тем, кто много видел и много страдал. Вы видали — без несчастной судьбы — поэта? Ну а я видал. Так случилось: не бедствовал и не спился, научился лямку свою тянуть. Как когда-то в молодости влюбился, так и не бросал никогда жену. Эта сказка — простая, и жизнь — простая: вырос из подростка, прибился к стае, научился работать пять дней в неделю.

Только вот герои его не сумели.

А его герои все уходили — с непонятной печали за край Земли, и летели годы в темпе кадрили, а его мальчишки куда-то шли. По клавиатуре стучали худые пальцы. Продавая жизни за полцены, не умели герои его сдаваться — гордые и упрямые пацаны.

А поэт был скучный. Не ломал, не строил. Да и жизнь не сумел он достойно выстроить.

Даже умер на войне он совсем не героем — просто, говорят, замешкался выстрелить.

ОФИСНЫЙ ПЛАНКТОН

За окном противный дождичек сеет, от кондишена в офисе все дрожат. Офисная водоросль Алексеев хочет спать и еще сбежать. Он уходит в отпуск через неделю, но он знает, что до отпуска не доживет: тут начальница мозги ему мелко мелет, и еще подвело живот.

У жены третий месяц головные боли. Обещают Апокалипсис. Головой на руки — уронившись, он бьется в компьютерный столик: где ваш апокалипсис, суки? Во френдленте у кого понос, у кого золотуха, тот неудачно влюбился, у этого сериал. Алексееву кондиционер дует прямо в ухо. Этот мир его заебал.

Он вполне признает, что он бездарный и серый, только бы в мозги не вгрызались дрелью. Офисная водоросль Алексеев в отпуск собирается через неделю. Собирать рюкзак и идти по лесу, попрощаться с начальницей очень вежливо. Цокот клавиш полязгивает железом, выходные, где же вы.

...Кто-то говорит, что он не дожил до вечера, что зарезал начальницу, бухгалтера и жену. А потом — понимаете, тема вечная, — петлю из ремня затянул. Но ведь можно и другую историю сделать: говорят его ботинки (и пиджак им вторит), что он все-таки дожил до конца недели и дошел до большого синего моря. И, ногами босыми песок просеяв, он уплыл до кромки заката тоненькой.

Офисная водоросль Алексеев превратился в нормальную морскую планктонину.

Мой прапрадед был обычный православный священник. Нормальный батюшка — жил бы себе и жил. Нет, он не ворожил и не устраивал покушений — как умел, служил. Просто вот однажды, холодной апрельской ранью, разбудил свою сонную и теплую попадью и сказал — извини вот,

искать отправлюсь правду,

не обижайся, если в пути убьют.

Ну и собрался. Попрощался с тремя сыновьями, жена еды насовала, пряча глаза. Помолился в дорогу. Никто ему не был явлен. Ну или он просто не рассказал.

Жизнь, к сожалению, мало похожа на сказку. В сказке ведь как? Пошел искать и нашел. Ну а тут через десять лет началась гражданская.

То есть, все закончилось как-то нехорошо.

...Я тут живу. У меня семья, писанина, я тут бегаю и бегаю, и все как-то мимо. Правда вот, по вечерам начало срубать — это уже труба. У меня тут куча дел, коты и работа. В принципе, очень многое может на свете радовать.

Только вот иногда

закипет азотом

кровь

шальная,

дурная,

прапрадедова.

И говорит: есть где-то на свете правда.

Голос ее протяжен и не убрать его.

МЫ РАСХОДИМСЯ ПО ДОМАМ

В августе еще не меняется ничего — и напоит лес водой тебя ключевой, обожжет дорога ноги горячей пылью. И щекочет трава бока твои и живот, и земля округла, словно бока кобыльи.

Не меняется — только воздух чуть-чуть пресней, и рассветы еще прозрачнее — как во сне.

Собираем игрушки, хватит — мы доиграли, извините, пожалуйста, я больше не буду. Это словно закончился праздник — и все убрали. И помыли посуду.

Словно вот уже поджимают сроки, извините, не получится передвинуть.

Мы идем по домам — и у первого дом высокий, и резные окна, и за окном георгины.

Запрокинув руки, по светлому небу плыть. А второго дома ждут, и окна теплы. Только я — потеряшка, и мне гулять дотемна, провожаю всех и дальше иду одна, и не знаю, в каком из растрепанных городов — мой дом.

Я иду по августу, звезды уже видны. Холодно и немного тесно.

Просто нет у меня ни времени, ни страны —

только очень много свободного места.

ЧЕРНОВИКИ

Сколько в мире гармонии, сколько света...

...вот сидишь на скамейке, щуришься, плечи сгорбив,

ни усталости во взгляде твоем, ни скорби,

просто слушаешь, как заканчивается лето.

Вспоминаешь, сколько их было — любимых, любящих,

дотлевает сигарета, звенят птицы.

Просто каждый носит под сердцем то самое будущее,

которое никогда не случится.

Никогда не случится.

Просто сколько их — тех, кем могла бы стать, а не стала,

где они живут, в каких зазеркальях,

в каких отражаются зеркалах.

На каких катаются «скорых»,

покоряют какие скалы,

над какими реками завещают развеять прах.

Тех, с кем могла бы остаться, но — не выдержала.

Не выжила.

Сколько линий судьбы, навсегда безнадежно выжженных.

Сердце стучит с перебоями — скоро, скоро.

Твоя бездна всегда с тобой, ее край за шторой,

отодвинь — и увидишь ее беспросветную глубину.

Главное — не сейчас бы в ней утонуть.

СКАЗОЧНИКИ

Мы не из тех, кто умеет драться или удачно пуляет в цель, мы не умеем быстро собраться и застелить аккуратно постель. Мы не из тех, кто штурмует позиции или купается в зимней проруби, зато мы умеем помнить лица и сочинять с три короба.

Можем немного учить детей и писать репортажи с места событий, но в разведку — разбудим мы всех чертей. И даже ангелов. Извините.

Все, что умеем — глупые сказки: о летчиках, о разведчиках, о тех, кто рано встает без подсказки, о тех, кто умеет делать навечно.

Мы те, кого любят чужие дети, чужие кошки и старики. И столько мельниц на белом свете, куда ни кинь.

Нас первыми на войне оприходуют. Нет, не вредны, но деремся слабо. Зато к нам чужие собаки подходят и ставят на плечи без спросу лапы.

Зато нас не держит ничто на свете, попутный ветер обычно ласков.

И подрастают чужие дети

на наших сказках.

ОСЕНЬ

Это словно терять приятелей и друзей,

просто ни о чем становятся разговоры,

истончаются; их все меньше и реже, скоро —

совершенно закончатся. Раньше жаркие споры —

нынче переброски фразами все пустей.

Это — собираешь прошлое по частям,

из обрывков текстов, стихов и воспоминаний,

поцелуй на лестнице поутру, торопливый, ранний,

мост над городом, поездов колеса частят...

Это то, что раньше — чудо, теперь — привычно,

это в баре: «Добрый вечер, мне как обычно»,

поцелуи в лоб при выходе на работу...

Это, милая, реальность,

принимаемая подъязычно,

за те годы, прожитые взаймы, собирает счеты.

...но когда на кухне — ночь и зеленый чай,

но когда у двери, уткнувшись в плечо, — «прощай»,

но когда мы с тобою шли по летнему парку,

и фонтаны брызгались солнцем

в город, все еще наш,

когда над дипломом пила, чтоб не спать, заварку,

то такое никому,

никогда уже не отдашь,

Потому что было: мы с тобой сидим над водой,

болтаем ногами,

вермут с апельсинами; собаки знакомятся с нами,

потому что ночь и ноябрьский лес,

и БГ, поющий в такси, —

нам с тобой ничего не страшно, мы вечно будем.

Словно письма в бутылке, что не попали к людям,

словно флаг, что воткнут в основанье земной оси...

ПОЛЫЕ ХОЛМЫ

1.

был один парень, он все рассказывал, что видит фей,

говорил, мол, пойдем со мной,

краски, мол, становятся сразу ярче, небо синей,

это почти наркотик, такое всего сильней,

нет ничего прекраснее фей,

танцующих под луной.

Сначала ты слушаешь музыку, ловишь ритм,

потом одна из них с тобой говорит,

и с какого-то момента не слышно слов,

только музыка, это значит, что ты готов.

Он говорил: есть самое сложное:

ты им не отвечай,

тут важно не потеряться, не задуматься невзначай,

иначе, мол, зазевался — и все, прощай,

ты уйдешь вместе с ними, растворишься, как пыль по лучу.

Он сидел у меня на кухне в толстом свитере, прихлебывал чай,

щурился на лампу, заикался чуть-чуть.

А потом однажды в каком-то из декабрей

он ушел среди ночи в лес, жег обрывки писем в костре,

а потом его не нашли, объявили пропавшим, и большинство

так и думало, но я-то шел по его следам, и там, на горе

у кострища я видел фигурку из снега, всю в серебре,

так похожую на него.

2.

Был один мальчик, он рассказывал, что верит в Деда Мороза,

над ним смеялись приятели, и даже сестра,

потому что девять лет, потому что уже пора,

потому что пора бы обо всем этом прозой.

Предпраздничная суета, у родителей тысяча дел,

за окном сгущается молочно-снежная муть.

В новогоднюю ночь он не спал, специально сидел.

пощипывал себя за ногу, чтоб не уснуть.

В этом мире добрые сказки изжили себя давно,

в полночь раздались шаги, гулкие, как барабан,

и большой старик в красной шубе открыл окно

и положил его сестру в свой глубокий карман.

Он потом весь год не находил себе места:

тусовался с ребятами у подъезда,

бродил, стараясь не оставаться один, непонятно маясь,

говорил:

я должен стать следующим,

следующим,

понимаешь?

Он не спал по ночам, стоял у окна,

«ей это все равно не нужно, почему она?»

ровно через год он остался один

в комнате, забрался на подоконник, звезды блестели, как стразы, как

снежинки, и что-то так сладко теснило в груди,

словно в предвкушении праздника.

3.

Была такая одна, она всегда боялась зимы,

она еще с ноября законопачивала все окна,

говорила: люди не созданы для этого времени, мы

для другого климата, вот видишь, как нам зимой одиноко?

Говорила: зима — это время для тех, других,

снежных фей с ледяными ладонями и губами,

они появляются с первым снегом, холодом веет от них,

хочется спрятаться под подушку, под юбку к маме.

Они появляются везде, где снег, не всегда доступные глазу,

они опасны, говорила, опасны для человека —

у меня так пропал лучший друг, не увидел эту заразу,

а была там всего лишь снежинка,

маленькая снежинка под веком.

Говорила: они приходят, а потом находятся трупы,

якобы замерзших под снегом, но я-то все знаю, знаю...

А зимой она закрывала все щели и трубы,

работала из дому, ела лапшу и крупы,

не выходила на улицу — такая смешная.

Так что хватились ее весной — и ищут поныне,

запертая изнутри квартира, никто ничего не трогал...

Перед исчезновением она вроде как рисовала, и на картине

была нарисована заснеженная дорога.

4.

Не пей отворотного зелья, оно на язык горчит,

пахнет дождем на асфальте и чернильною темнотой,

те, кто его глотал, теперь слышат шаги в ночи

и иногда боятся идти домой.

Все-то заснуть не могут: скрипит кровать

и из-за дверцы шкафа глядит нездешняя жуть.

Нет, если ты решил, то зачем мне тебя спасать? —

я расскажу.

В полночь выйди из дома, лишнего не бери,

сам найдешь перекресток семи дорог,

встанешь, почувствуешь, как что-то шкрябает изнутри,

как ты неожиданно весь продрог.

Как по голой земле тени веток слегка шуршат,

тут еще ведь можно свернуть назад,

правда можно свернуть назад.

А потом посмотри на дороги поближе, и

ты увидишь следы на одной из них, и поймешь, что они твои.

Когда ты встанешь на эту дорогу, пойдешь по своим следам,

вот тут нельзя обернуться или остановиться.

И ветер будет гулять у тебя за спиною там,

и за спиной кричать — то ли призраки, то ли птицы.

Главное, не остановись, не сойди со своих следов,

иди и с каждым шагом все вспоминай в деталях,

это закон, не жалуйся, что суров —

я же предупреждала.

Кто они, сколько их, тех, кто дошел до конца,

с каждым шагом воспоминания все отчетливее и ближе,

сколько стало безумных — в желтых рубахах да бубенцах —

кто навеки черен лицом и навеки выжжен.

С каждым шагом все больше кажется,

что летишь отчаянно вниз.

Это не самое страшное — главное, не обернись.

А потом все закончится — будет поле разрыв-травы,

собирай сколько хочешь, отваром хоть руки мой,

только голоса не уйдут из твоей головы,

только по-прежнему будет кто-то дышать за спиной.

Что ж, попробуй вернуться в середину бесснежной зимы,

пробуй быт наладить, не вскрикивать по ночам.

Ну а хочешь — бросай людей, уходи в холмы.

Я же знаю — ты с ними не сможешь.

Уж лучше к нам.

5.

ночью самайна не стоит ходить в леса

лучше наружу вовсе не выходить

ночь по земле проходит темна, боса

ночью случаются всякие чудеса —

можно кого нездешнего разбудить

Это неправда, мы сидели, мы пили вино у костра,

считали звезды в глухом болоте небес,

было обычно: дым едок, земля сыра,

я поднялся. И ушел незаметно в лес.

Я сидел на склоне холма, откидываясь спиной

на тонкое дерево, и ни единой мысли в моей голове,

только мрак — тяжелый, густой, земляной,

только капли дождя на пожухлой траве.

Знаешь ли, что такое одиночество? Нет?

Так и не суди одинокого подлеца.

Нет такой тьмы, которая не имела бы цвет,

нет такой тьмы, у которой не было бы конца.

Только иногда забываешь про завтра и про вчера,

и она становится гуще и липче желтка.

Просто я обернулся — а в холме напротив была дыра,

и еще из нее доносилась

му

зы

ка.

Как же бываешь — неповоротлив, тяжел,

звуки доносятся словно из-под стекла...

Просто я так и не знаю,

кто оттуда ушел,

вот потому я не выношу зеркала.

Кто возвратился — я или мой двойник?

Кто я такой и как мне себя найти?

Странные сказки в мыслях живут моих,

странные цветы растут на моем пути.

И отзываются странно мне города —

чудится, что кричит сова или выпь.

И по ночам так тянет —

а я не знаю куда.

И прижимаюсь к стеклу. И хочется выть.

ПОДМЕНЫШИ

ГОРОДСКИЕ ЛЕГЕНДЫ-1

...а была весна, зацветали вишни, ветер лепестки уносил с земли. Шел он по проспекту, а где-то выше — теплые ветра к нему птиц несли. И по стенам солнечные котята — прыгали, и музыка по дворам, и на перекрестке слепой, патлатый, гитарист такое что-то играл...

( Он потом искал по всему инету эту песенку из капель, ветвей и рос... Есть такие песни, которых нету: вроде детских — не отыщешь, когда подрос).

А она сидела на тротуаре, и смеялась, и брызгалась рыжиной, и звучала в ветре, весне, гитаре, в этой странной песне — восьмой струной. И такая живая — чуть-чуть живей всех, кто оборачивался и щурился.

Так бывает — на картинах лица людей

настоящее чем те, что на улицах.

Грызла яблоко — откуда б оно в апреле, свежее, прозрачное, наливное, и смеялась, и улицы в такт звенели, не бывает, мол, ни старости, ни покоя. Улыбнулась, прищурилась, в руки бросив — мол, попробуй, не боишься волшебных яблок?

Надкусил.

Увидел, как окна глядят раскосо,

как качается в луже прошлогодний листок-кораблик.

Как растет трава понемногу в асфальтовых щелях, как сияет небо из расплавленного металла. А она сидела — и вдруг исчезла. Да и песенка доиграла.

...У него с тех пор зренье острое, что у птицы, прибывает силы ночами весенними. Только все, говорят, на месте ему не сидится, что ни год, то меняет дома и семьи. Говорят, что сейчас он где-то под Новосибом, собирается автостопом рвануть весной.

Он выходит перед рассветом. Во мраке синем

все пытается увидеть он путь домой.

ГОРОДСКИЕ ЛЕГЕНДЫ-2

Темна вода в мерцающих озерах, все холоднее, все красней рябина. Автомобилей утихает шорох, мир замирает перед ночью длинной. И кто-то топчет новые дороги, и где-то лунный свет дрожит в колодце. Черты деревьев вытянуты, строги, и в них далекий шелест отдается.

Послушай этот голос — не отсюда, прижмись к стволу холодному щекой. Есть то, что никогда твоим не будет, ну не сумеет просто даться людям: такой нездешний, призрачный покой. Но ты послушай: ты его услышишь: вот после солнца отдыхают крыши, вот оживают петли у окон.

Но главное — прислушайся, чуть дальше. Дрожит асфальт, и тихо шепчет даже; и редкие травинки шелестят. И налились прожилки у листа.

Но ты прижмись к коре. Еще послушай. И ты услышишь: где-то нити рвут. Услышишь, как все глуше,

глуше,

глуше

как яблоки срываются в траву.

И катится такое золотое, такое наливное — по пути. И кто пойдет — тому не знать покоя, тому за ними без конца идти. Ночное небо в серебре озябло, и впереди подъем, пока пологий…

А чтоб тебе не знать волшебных яблок.

А чтоб тебе не знать такой дороги.

И так зовут, зовут ночные птицы, дрожит в тумане новая дорога. А ты зажмурь глаза — и прояснится, и ты увидишь: кто-то у порога. Стоит, и теплый домик позади. И голос в спину — верящий и робкий.

Но убегает яблоко по тропке.

По самому по новому пути.

ОТМЕЧЕННЫЕ ВОКЗАЛОМ

Это бывает нечасто: в десятке лет,

может, всего-то один такой раз случится.

Вот на вокзале ребенок — как в Новый свет

входит, смотря изумленно в чужие лица.

Тут как будто включается далекий прожектор:

вокзал выбирает жертву,

склоняется, обнимает, ставит печать

где-нибудь у плеча.

Она ложится незаметной родинкой или шрамом,

мечутся под потолком механические голоса,

словно пойманные воробьи;

по экранам

проходит рябь — словно устали глаза,

словно моргнул вокзал.

Значит — избранный, и ни синей, ни красной таблетки,

не пройдет и десятка (ну, может, полутора) лет, как

станет вокзал для него — и отец, и мать,

единственная константа на белом свете,

сколько вокзалов — первый, второй, и третий,

дальше не сосчитать.

Значит, он будет мотаться по съемным метрам.

впискам, квартирам, комнатам, уголкам,

и возвращаться к вокзалам, где пахнет ветром,

пивом,

бомжами

и там —

выстаивать очередь, брать наугад билет

и уезжать то на день, то на десять лет.

Может, ему бы хотелось, чтоб дом на свете,

чтоб не на время, а даже совсем навеки,

светлый и теплый, пахнущий пирогами,

чтоб рано утром дети бежали к маме —

пообниматься, уткнуться в теплый живот,

чтоб во дворе — абрикосы. И пес живет.

Чтобы не пахло пылью, чтобы обои поклеить,

чтобы летом — прохладней, зимой — теплее.

...Настоящее одиночество — только здесь,

среди бомжей и проезжих,

воспоминаний,

баулов несвежих...

Вот он сидит в зале бесплодного ожидания,

снова пригнало заранее.

Всех-то вещей — сумка и два рюкзака,

предрассветная полудрема, почти бессонница.

Он глядит на табло. Он ожидает, как

бросит вещи на самую верхнюю полку —

и поезд тронется...

ЭПИК ВИН

Он сидит в осенней кафешке, дымит, читает газету,

у него за поясом два пистолета,

дорогой пиджак,

на висках снежок,

сразу видно — крутой мужик.

Ветер гонит листьев свалявшийся ком.

Он глотает кофе свой с коньяком,

и рука его чуть дрожит.

Как оно там было? Все куда-то не успевали,

было время на пули, а на любовь — едва ли.

Он навряд ли скучает по ощущеньям острым,

по ночным засадам, по лихим девяностым,

скука — это неконструктивно.

Лишай.

Короста.

Он старается мыслить конкретнее. Это просто.

Первый мороз. Октябрь. Сигаретный дым.

Вот теперь, наконец, он один.

Он — совсем один.

=================

И тогда к нему подходят двое, и один берет за плечо.

Говорят ему: чувак, поздравляем, чо.

Вот теперь ты сорвал джекпот,

получил свой уютный быт.

И на улице вечер морозом листья берет,

улицы серебрит.

И ему говорят: теперь тебе будет все,

и уют, и дом, и в картах всегда везет,

Если хочешь кота, то будет тебе и кот,

если хочешь детей, то лишь на женщину укажи.

Ты же выиграл этот квест, перешел все немыслимые рубежи,

ты же все сложил.

И над городом между тучами месяц плывет,

на спине лежит.

И ему говорят: забудь, наконец, свой сплин,

тебе будет и солнце, и моря аквамарин,

как ты не понимаешь — ведь это же эпик вин.

Он глядит в окно, душа непослушную сигарету,

туда, к живым.

АНГЕЛЫ-ШТРАФНИКИ

Ночь — закрывайте двери и выключайте свет.

Дети боятся чудищ из шкафа и прочих тварей, которых нет.

Взрослые тоже — войны ли, дефолта ли, занесенной руки,

но в город уже высаживаются ангелы-штрафники.

Они охламоны, они раздолбаи, и даже небо их не берет.

И как они там вообще оказались — неведомо им самим.

Но по ночам они десантируются —

который же чертов год, —

в город, где мы смеемся, едим и спим.

Один из Вьетнама, другой с Афгана,

третий — с одной неизвестной войны,

из развалившейся к черту, стертой с карты страны.

Они не против глотнуть из фляги, они совсем не любят тоски,

спите, ребята, спокойно: в городе —

ангелы-штрафники.

Чтобы все те, кто живут в шкафу, не вырвались, не сволокли,

чтобы заточка выпала, чтобы — мимо прошли патрули,

чтобы однажды сырым рассветом небо бы не прошиб

неотвратимый багрово-черный ядерный гриб.

Если ты веришь, что рай — это гетто: тумба, белье, кровать,

если привык шататься смерти наперерез,

бери автомат, выбирайся в ночь — попробуй их отыскать,

и, может быть, будешь принят в штрафной батальон небес,

навек обреченный вести войну

штрафной батальон небес.

ПОДМЕНЫШИ

брат мой, брат,

где ты нынче, кто те люди, что с тобой говорят?

Для кого-то осень — сезон дорог, для кого-то — чая с вареньем,

а для нас — заброшенный яблоневый сад.

Почему на нас с тобой так заметно время,

почему его стрелки нас так отчаянно не щадят?

Нас с тобой безнадежно подменили в роддоме феи,

где наш дом, на каком Авалоне, брат?

С каждым годом все непонятнее, холоднее,

хоть сползай на пол, садись щекой к батарее

и молчи неделю подряд.

Почему ни в одном из всех этих городов

для нас не бывает дома?

Почему мы всегда в гостях, и максимум до среды?

Почему так отчаянно и взахлеб,

почему так знакомо

в нас влюбляются эти юные, не ведавшие беды?

...на исходе октябрь, над домами вечернее зарево.

Видишь, двое стоят на дороге и держатся за руки?

У нее — отлетевшая пуговица и длинный зеленый шарф,

у него — камуфляж.

И они стоят не дыша.

Как же эта осень бесконечна и хороша

и нежна, как щеки у малыша.

Почему мы с тобой не умеем — так?

Почему раз за разом тоска, и холод, осенние магистрали,

почему мы живем по уходящей во мглу спирали?

Поезда идут вдоль позвонков железных дорог,

в тамбуре сквозняк,

предутренний мрак,

от первой сигареты сшибает с ног.

...Не умеем грустить надолго, не ждем ответов.

У тебя одна, у меня другая дорога.

Вот собака тычется носом в колени, облезла и кривонога.

Просто дай ей половину хот-дога

и давай не будем,

не будем больше об этом.

ОБОРОТЕНЬ

Она умеет жить — это скажет любой,

кто с ней смеялся, гулял или пил,

у ее авто под капотом пятьсот лошадиных сил,

у нее под началом большой отдел,

а дома прикрытый тыл —

бронедвери, в которые никто чужой не входил.

Вик идет, отражаясь в витринах, стучат каблучки,

самые модные солнечные очки,

тонкие ладони, цепочкою позвонки.

конкуренты говорят — у нее улыбка голодного волка,

только что не растут клыки.

Люди верят, что с любым из кошмаров знакомы —

разве может быть что-то страшнее войны, паралича, комы,

заваленного диплома,

неожиданного погрома?

...Только Вик перед самым рассветом выходит из дома.

Посмотри изнутри — как отчаянно город жив:

щерятся машины, взрыкивая на чужих,

высоковольтный провод напрягается и дрожит.

Мелкие духи шумят и скребутся в запертом магазине,

старый фонарь мигает и зябко стынет,

заброшенный дом оседает в невидимой паутине.

Вик танцует, и ноги ее скользят по размокшей глине.

Вик танцует, успокаиваются автомобили, ворча едва,

духи старых строений, другие мелкие божества,

и стихает разозлившаяся листва,

и невидимых электронных сетей кружева

пропускают запутавшиеся слова.

Значит, духи опять не устроят кошмаров,

других недобрых примет,

просыпаются люди, оживает проспект,

первый луч на глине выхватывает волчий след.

Наступает рассвет.

ВОПРОСЫ

...но пока еще есть куда убегать,

и пока еще все ништяк.

Поначалу — алкоголь, трава и табак,

садись на корточки, гладь бездомных собак.

Это позже, на одном повороте взвизгивают колеса,

и тебя догоняют твои вопросы.

Уходи от них — в монахи, в хиппи, в ролевики,

убегай от этой невысказанной тоски,

главное — не тормози, не садись, не стой,

уходи кривыми дорогами поездов

дальнего следования,

спрыгивай на незнакомой станции,

главное — не остаться.

Они только и ждут, чтобы выскочить, как из ящика,

жарким собачьим дыханием шею обжечь:

что же, ты думаешь, все это по-настоящему?

думаешь, все это стоит свеч?

на одной из станций — киоск,

сигареты втридорога,

в щели между плитами — высохшая трава,

и тебя ничего,

ничего уже больше не дергает,

серое небо, запрокинутая голова,

высохшая листва,

на стене фломастером мать-перемать,

поезд ушел, а ты на него не успел.

И ты понимаешь, что больше некуда убегать,

что это предел,

это край, после него — никаких уже больше дел.

И ты ждешь — вот сейчас они прыгнут и заскребут в груди.

И стоишь.

И тишина у тебя позади.

САМАЙН

засыпай, и пусть тебе снятся сны,

где цветы качаются на стеблях.

вот идет ноябрь, ладони его черны,

словно в поле сыра земля,

хорошо, если верный ты семьянин,

просто дверь закрой, окно заслони.

в ноябре все те, кто живет один,

по-особенному одни

к ним заходит без спросу сырой сквозняк,

дождевая гниль сочится из стен,

за окном воет нечисть голосами собак,

ожидай незваных гостей.

в ноябре всем тем, кто живет один,

выпадают верхние в поездах,

бьется ложка в стакане: динь-динь,

динь-динь,

братец Лис, достань меня из куста.

в ноябре нет дома им на земле,

никакая дверь их не защитит,

и замок в пыли, и порог в золе,

и на стенах плесень лежит.

соскочить бы с поезда им в степи,

с дикою охотой уйти к луне.

ты не бойся, милый.

не бойся.

спи.

ты не бойся, это не обо мне.

ТЕ, КОГО МЫ РАЗЛЮБИЛИ

Ты встречаешь его по осени, в октябре,

когда изморозь по утрам лежит на коре,

это время — перед морозами, почти уже без травы,

пахнут окраины дымом, и мусор горит в костре.

Вот ты встречаешь его и смотришь —

как не глядят на живых.

Кто-то вместо него смеется его губами, говорит его языком.

Только он тебе незнаком.

…как становятся другими те, кого мы разлюбили,

что у них меняется — запах, движенья или

между настоящим и прошлым ложатся мили.

Только больше его не тронут любовь и страх,

потому что нет его на земле и на небесах.

Возвращайся домой.

Разбей стекло на часах.

Ничего не изменишь и не вернешь к живым,

извините, я обозналась, точка, абзац, печать.

И от этого всего почему-то хочется выть,

но получается только молчать.

СНЕГ

…а мне снилось, что над нашей квартирой нет потолка,

что над нами неспешно плывут тяжелые облака,

как большая и ласковая рука,

и из них просыпается снег,

и ложится прямо на нас, и не тает, и звуков нет

в этой заколдованной белизне.

С последнего этажа, с девятого, выход в небо,

и оно плывет неотвратимо и немо,

больше нет секунд и минут, и время измеряется днями,

месяцами,

годами

мы бледнее становимся, тоньше, взрослее сами.

Снег ложится на нас, на постель, на книжные полки,

белые мерцающие искорки,

тоненькие иголки,

скрадывает звуки, приглушает цвета,

наши кости становятся тоньше, звончей, прозрачнее,

словно сделаны изо льда.

тише, тише,

ничего больше не говори,

снег лежит у нас на глазах, на лицах, на одеялах,

больше нет у нас месяцев, дней и лет,

только снег засыпает кварталы,

и так тихо,

тихо внутри.

КОТ

Если честно, то мерзкий зверь, вот видишь царапины на руке?

Вместо «муррр» говорит «ке-ке-ке»,

оставляет шерсть на полу, на диване, даже, кажется, на потолке.

Такой весь неласковый, даже строгий,

ходит по столу и сует мне в тарелку ноги.

Он мне достался случайно, его хозяин уехал,

а эта сволочь меня невзлюбила сразу:

оставлял на всех вещах моих клочья меха,

не давался в руки, зараза.

«Надо было не брать», — мечтаю теперь с тоской,

ну а нынче не сбагришь — кому он нужен такой.

...Прихожу с работы — бросается в ноги, испуганно смотрит в глаза,

остроухая лобастая голова:

«Ну куда ты опять уходила? Почему мне никто не сказал?

Знаешь, как я переживал?»

Трется, тычется лбом, подставляет погладить спину:

«Ну скажи, пожалуйста,

ты ведь больше меня не покинешь?»

Вот они лежат в темноте, не спят,

Вот проем окна — темно-синий пустой квадрат,

тихо, словно звуки тонут в большой воронке,

словно даже сердце останавливается в груди.

и она уткнулась ему в плечо,

и дышит тихонько,

думает, что надо не разбудить.

В горле все скребет — оно бывает так при простуде,

вот сплошная кругом зима, далеко до лета.

«кем нас подменили, мой хороший,

кто эти люди?

почему они так далеко друг от друга,

на разных концах планеты?

Как просить прощения за эту тоску, за пустоту внутри?

Господи, не бросай,

посмотри на нас, посмотри».

И вжимается в плечо ему, словно в поисках остатков тепла,

замирает земля под тихой снежной порошею.

Он целует ее в макушку

и думает: ну не плачь.

Что ты, моя хорошая.

Я лежу на спине, ты втыкаешь в меня иголки,

время тянется медленно, не кончается долго-долго,

ты втыкаешь их в каждую мышцу, покрываешь ими всю кожу,

и они качаются надо мною незрелой рожью,

как от ветра,

и это совсем не больно,

только дрожь по телу проходит вдоль, но

я готов.

Я лежу на спине, у меня не осталось слов,

я люблю тебя больше, чем есть их в любом из людских языков,

ты втыкаешь иголки — несильно, неглубоко,

и они становятся как антенны, они растут,

поднимаются выше неба за пять минут,

растворяются в космической мгле,

и я вижу все, что есть на земле.

...небеса склоняются, сдавливают, корежат.

Я не чувствую боли, просто кончается кожа.

Ты склоняешься надо мной (я молчу, я не шевелюсь):

«я люблю тебя, милый,

я люблю тебя,

я люблю...»

Нет, я не хотела об этом, но я скажу,

знаешь, как это — дыра в груди, свистящая на ходу,

знаешь, как это — вдруг поскользнуться на льду,

и протянуть за помощью руку, и она в пустоту

проваливается, в ледяную черную жуть?

Знаешь, как это — обернуться, и увидеть, что ты одна?

Как ребенок в супермаркете, которого бросила мать,

как выходишь покурить и отстаешь от поезда на

затерянной станции,

знаешь ли ты,

каково это понимать?

Нет, не будем об этом, не надо, я не о том,

лучше — как мы смеемся, сидим на кухне втроем

с серым, не очень гладящимся котом,

как идем по осени, и рука в руке,

как отправляемся в путешествие налегке.

Только дай тебе бог никогда об этом не знать,

потому что это надолго лишает сна,

потому что все мои страшные сказки — то ерунда

по сравнению с этим падением в никуда.

И который раз я поскальзываюсь, и руку к тебе тяну, как в тяжелом сне,

и который раз встаю, и дальше живу, ну и что же еще остается мне.

ТАКОЙ ДЕКАБРЬ

Кончается год, не уходит осень, вцепилась худыми пальцами в провода,

продавец сигарет прихлебывает растворимый кофе из пластикового стакана,

всей-то зимы — мандаринами пахнет, да

на ларьках появились дождики, подорожала говядина и бананы.

Кончается год, стоишь на остановке, ждешь и думаешь — ты один во всем мире,

в землю ушли все соки, побелели руки без солнца, беспросветные облака,

ветер треплет объявление «сдаются комнаты» — для тех, кто, как ты, по съемным квартирам,

по гостям, по друзьям, потому что нет ничего своего — только большая тоска.

Закури, кулаком прикрывая спичку, поищи на проезд мелочёвку в кармане,

вот такой хреновый декабрь — по расплывшимся лужам шлепает дождь.

Застывай, каменей, пусть гранитом становятся мягкие ткани,

и вот так затвердеешь, не сможешь обмякнуть, и, значит, не упадешь.

ЙОЛЬ

Вот бывает — серость, тоска и стынь, и не радует ничего, и долги сплошные, везде хвосты, и какое там рождество. И как будто декабрь, а идут дожди, плесневеют стены, туман по утрам, и все время ноет что-то в груди, словно там открылась дыра. И уже не тянет ни вниз, ни ввысь, голова тяжелая затекла...

Ты тогда подготовься и соберись, заверши тут свои дела. Ты рывком попробуй груз доволочь, а потом его брось и бери разбег.

И тогда наступает долгая ночь. Выпадает пушистый снег.

Где-то есть тот лес, где снега кругом, тени веток пляшут на серебре, у деревьев искорки на коре, и синеет озеро черным льдом. Собери костер, с листка подпали, подставляй созвездьям лицо, и услышишь в полночь, как где-то вдали повернется незримое колесо.

Ты не бойся ночи, не бойся тьмы, не пугайся угроз других — и откроются заснеженные холмы, и услышишь музыку в них.

И большие звезды в небе стоят, и мерцающий снег слепит.

«возвращайся домой, наш маленький брат,

полон кубок твой,

стол накрыт».

МАРИЯ

Мария живет на шестнадцатом этаже, мимо ее окна проплывают тучи. Снаружи декабрьский дождик — мелкий, плакучий, скребет, скребет по душе. А на сырую погоду так ноют кости, и в голову как будто вбивают сваи.

К Марии никто не ходит — ни так, ни в гости,

И писем в почтовом ящике не бывает.

Она приучилась слушать сквозь тонкие стены, как дышат, живут, смеются в других квартирах: вот, скажем, соседи слева — Таня и Гена, они поженились назад недели четыре, и так они жарко дышат, смеются громко,и он хохочет, когда приходит с работы…

Мария смотрит долгую кинопленку — с начала отсчета.

Соседка справа — бледная, молодая, приходит поздно, и что-то все время моет, гремит посудой и так протяжно вздыхает, и смотрит фильмы, про счастье чтоб, неземное. Мария слушает, суп наливает в тарелку, и проливает немного на край стола, и синим цветком светит газовая горелка, и отдает немного тепла.

Мария сидит, опираясь на подоконник, и смотрит в окно — там летают мелкие птицы. Кончается год. Соседке сверху не спится, и там играет Энио Морриконе.

Мария думает — вот бы немного счастья, украсить им елку, распорошить по городу. И если всем даром может не получаться, то пусть бы хотя бы было не очень дорого.

Кончается год. День за днем — все одно и то же. Под окнами воет прикормленная собака.

А руки Марии становятся тоньше и тоньше, почти растворяются в синем вечернем мраке.

НОВЫЙ ГОД

Вечер декабрьский салютами весь расшит.

Мира. Любви. И не болеть никому.

Я говорю за тех, кто сейчас молчит

и у окна всматривается в тьму.

Я говорю за тех, кто всегда один,

с кем бы ни жил и ни растил детей,

тех, кто сейчас выдыхает в форточку дым,

тех, кто сейчас молчаливей речной воды,

за одиночек всех полов и мастей.

И наклонился город, который свят,

пусть уже тем, что полон живых людей,

люди за окнами режут на стол салат,

елка стоит, гирлянды висят на ней,

и обнимает, берет к себе на ладонь,

город качает и песню тихо поет:

как же уютно светит живой огонь,

как будет новый, хороший и светлый год.

Вот я стою у окна, выпускаю дым,

вот я дышу на стекло и рисую тут.

Я говорю за тех, кто всегда один.

Пусть нас услышат.

Пусть сегодня придут.

РОЖДЕСТВО

рождество наступает (хорошего вечера),

всходит первая звезда, раздается звон,

рождественская звезда — это дороги, расходящиеся на семь сторон,

вот стоишь на перекрестке (ты меня слышишь?), распахнут и оголен,

в желтых окнах квартир (слышишь ты, я тебя люблю)

женщины расставляют по столам компот, и кутью, и двенадцать блюд.

Мы сегодня все помирились, и любим друг друга, это такой закон,

и в ушах, в голове, в небесах нарастает звон,

(смерти нет, послушай меня) закуриваешь, и руки дрожат твои,

спичка падает на асфальт, и кружатся снежинки, и

(говорю тебе — смерти нет,

нет,

нет,

есть только чудо и рождество),

и дороги на семь сторон, и вокруг совсем никого,

и восходит звезда над твоей головой,

и из окон льется бесконечный свет,

ничего плохого нынче на свете нет.

(будет лето, и теплая трасса, и ковыли,

и травинка в зубах, и рисунки веточкой на пыли)

ты стоишь на своем перекрестке, и мгновения замерли,

за-

мер-

ли.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

1.

Да, все было именно так:

подъезжает маршрутка, открываешь заднюю дверь,

спрыгиваешь в этот мрак,

поднимаешь воротник пальто — мелкий дождь, сквозняк,

переходишь дорогу и дальше идешь домой,

вглубь по спальному району, по тропинке скользкой пустой.

Да, я так возвращалась, это было, я помню, да,

расходились в метро, а потом — киоски, дождевая вода,

мимо детской площадки (вот здесь становится холодно,

начинается

останавливаешься, закуриваешь и идешь).

Да, вот с этого момента начинает трясти,

что-то внутри побаливает трещинкою в кости,

(помню, как домой нужно было — до десяти)

Что ты знаешь об этой дороге,

об этом каждодневном пути?

2.

Что ты знаешь о том, как на берег идет волна?

Как она огромна и как черна,

как она так медленно наплывает на

маленькую фигурку, как становится размером с дом,

со скалу,

а потом —

нет ни берега, ни моря, только она.

(вот я спрыгиваю с подножки маршрутки, да, на бордюр,

подставляю лицо дождю,

вот иду — здесь вечно лужа, а здесь уклон, а вот сигаретный киоск,

время распадается, плавится, словно воск,

и волна поднимается до облаков, до звезд).

Что ты знаешь о том, как уходит земля из-под ног,

как подпрыгивают чашки в шкафу, как ползет со стола листок,

как трясущимися руками открываешь замок

и бежишь в подвал,

чтоб успеть, пока не смело, не накрыло

сколько их, кто не успевал?

Что ты знаешь об этом — о ночи, о холоде,

об этой стихии, что поднимается изнутри?

Передай зажигалку, давай о чем хочешь —

только не надо об этом городе,

лучше вообще со мной

о прошлом

не говори.

Однажды ты разбежишься — и прыгнешь с мыса

прямо в небо,

высокое,

чернее чернил.

И все, что будет иметь хоть какой-то смысл —

это те, кого ты любил.

Тебя проведут в общественную приёмную

самого главного,

попросят заполнить анкету,

например: почему разошлись? — будешь мяться:

мол, все при нём, но я

так не любила, как он шумно грызет конфеты.

С этим?

Ну, тоже какая-то малозначительная ерунда.

И в сухом остатке

выпадут две или три недели,

(может быть, месяца, а у некоторых это года),

когда ты был счастлив —

понимаешь? —

на самом деле.

И когда ты шагнешь за грань

со звоном рухнувшего стекла,

и тебе откроется выход в другие Вселенные,

все, что тебе останется, — это любовь,

которая у тебя была,

больше ничего не будет

иметь значения.

Сын Лаэрта возвращается из странствий домой,

сбрасывает снимает

Проходит по коридору, мимо холодильника, оборачивается — вокруг все то,

что его окружало и двадцать лет назад, и, кажется, даже сто лет назад,

словно не уходил, словно здесь часы навсегда стоят.

Пенелопа выходит навстречу, клетчатая рубашка, залатанные штаны,

Чуть-чуть отпустила волосы, а так — изменения не видны,

Его чашка стоит на столе (новая салфетка, дорогая, сама ткала?),

даже кошка не постарела, и трется в колени, мурлыкает, мол, ждала.

…Для тех, кто уходит, уезжает, бросает все, проходят дни и года,

они то сбрасывают, то отращивают души и города,

время ставит на них морщины и шрамы, как отметины на приклад,

и трассы становятся серебристыми нитками, и в ушах поезда стучат.

Будь ты кем угодно, но ты вернешься, ничего бесконечного нет,

и увидишь, что дома все то же, для тебя стоит на плите обед,

потому что на самом деле не было,

не было,

не было этих лет.

Те, кто ни на каплю не изменился, все также сутулятся, когда стоят у окна,

как застывшая фотография, как кусочек старого сна.

Разбирай рюкзак, герой Одиссей, забрасывай под кровать,

а о том, что прошло здесь за это время,

тебе лучше правда не знать.

Она говорит ему: «Я тебя люблю»,

это значит — воздух, холодающий к ноябрю,

это значит — в прокуренном баре играет блюз,

и сидеть на полу на спальниках, распивая блю

кюрасао, спорить о политике: «извини, перебью»,

это — после грозы рассыпается мир на осколки,

и танцует радуга в каждом из них,

и идешь по трассе, и песни поешь из книг,

это значит: «я вечно танцую, ну так рискни».

Он говорит ей: «я люблю тебя»,

и как его не понять.

Это значит — в обнимку ложиться вдвоем на кровать,

прижиматься сильнее и другого к себя прижимать,

это значит — милая, лет через пять

из тебя получится отличная мать.

И они стоят (январь, фонари и танцует вьюга)

и надеются,

что слышат

друг друга.

Вот тут-то и перехватывает — на выдохе,

Остро покалывает в горле,

Тут-то и понимаешь, как он тебе дорог,

как глубоко в тебе проросли его корни,

тут-то и понимаешь, что куда бы ни уходила,

как бы ни умела из наручников высвобождаться —

это твой заколдованный лес,

твой волшебный домик,

вечно готовый тебя дождаться.

Сколько бы ни ходила, а всегда вернешься домой,

шепчешь расцарапанными губами: «не забирай его, боже мой,

потому что рыжее солнце светит зимой,

потому что трасса ложится под ноги, и над нею мерцает зной,

потому что целый мир становится передо мной,

когда он стоит за моей спиной».

ДЕВЯНОСТЫЕ

Мы повзрослели: прошлое кажется вымыслом,

отзвуком небывалых, нездешних музык.

Из девяностых — так незаметно выросли

и поступили в вузы.

Словно закончилось теплое долгое лето, и

мир изменился, что был знаком и дорог.

Мы называем их —

прошлым десятилетием,

не замечая своих оговорок.

Нам-то куда остается? Дальше ли, выше ли,

или — к стене, на колени, пулю в затылок?

Да, девяностые. В общем, спасибо, что выжили.

Круто, что было.

(Вот я сижу — очки, и передняя парта,

портрет президента — кто тут его еще помнит?

дома — нет света, у папы снова запарка,

и отопления нет ни в одной из комнат,

вот мы едим картошку с подсолнечным маслом,

по телевизору будет про Тома и Джерри,

вот я бегу из школы — светло и ясно,

и не бывает ни горечи, ни потери).

Дверь за спиной захлопывается с силою,

вытолкнув в жизнь — холодную и сырую.

...я — диктофон небесный, я все фиксирую,

там расшифруют.

Дети двухтысячных в парке играют в карты,

из девяностых — в офис, в одежде строгой.

Что остается нам? — эти цветные кадры.

И черно-белых еще немного.

Я умею смеяться, драться и целоваться,

я люблю молодое вино и старые хохмы.

Это все, что есть у меня, — дурное бахвальство

и еще нахальные рыжие лохмы.

Не умею работать, краситься и готовить,

но отлично умею корчить разные рожи.

Это все, что есть за спиной у меня — а то ведь

вовсе без багажа оставаться как-то негоже.

(Вот сидела в обнимку с пельменями и кипяточком,

и стучала по клавишам, мысля в надрыве пьяном —

нихрена, ребятки, еще не поставлена точка,

ваш Париж

еще подавится

д’Артаньяном).

Как меня крутила-вертела ваша столица,

на моем похудевшем брюхе сжимая жвалы,

а потом смотрю и вижу: пока что злится,

но уже совсем понятно, что не сжевала.

И пока мне хватает смеха, и куража, и

молодой голодной злости — я вот, вживую,

и, конечно, понятно, что кого-то я раздражаю,

тем не менее — извините, но существую.

Я умею, чтоб пыль в глаза — и пиши пропало,

я живу, смеюсь и почти никогда не ною,

так и будет огонь,

покуда хватит запала

и однажды

не зачерпну

пустоту

за спиною.

О РЕВОЛЮЦИИ

говорят мол зачем они с нами так

говорят мол знаем, чего хотим

собирается в поле иван-дурак

а над полем курится дым

оставался бы ванечка вот стряпня

остывает

вернешься хоть на ночлег?

с каждым днем становится меньше дня

холодает

не выпадает снег

что ж тебе не спится

что там интересного за окном

воет серым волком оставленная машина

этот черный бесснежный декабрь и глухой проем

что становится с каждой ночью все шире

шире

что ты глупый ну какой это к черту ад?

Это даже еще не преддверие

если хочется

заведи себе кошку

я не знаю но говорят

что коты помогают от одиночества

а и жить тебе в эпоху не перемен — измен

были хуже времена

не бывало гаже

проступают буквы на каждой из стен,

не читай не смотри в них даже

а и жить тебе когда ты ничейный сын

ваня родства не помнящий слепоглухой калека

говорят

ну что я решу один?

остаются одни до скончанья века

а иван-дурак седлает серого волка, говорит ему — не подведи,

я хочу оттуда хоть ненадолго, даже если совсем один

(но, конечно, я не один)

а с утра размокло от грязи поле, а ивану мнится большая рать,

он надеется, что умирать не больно, и зачем вообще умирать

и пускай незнамо как, но иначе, с божьей помощью, налегке,

и емеля рядом на печке скачет, и отрубленную голову держит в руке

василиса премудрая плачет, рисует буквицы на стене,

«господи, храни их, голов горячих, ныне и навеки, внутри и вовне»

тени тополей на стене маячат при большой и круглой луне

«пусть ругают власть или пусть защищают власть

подстели им соломки, господи, где упасть,

сохрани от татарина злого, от дубинки, от острых камней,

что еще остается мне?»

говорят, что те, кто родился после (тут вставить дату) —

мол, они не ведали бедствий, не знали войн,

потому-то из них плохие выйдут солдаты,

потому что они не знают, как рисковать головой,

как хлебать баланду, как уходить на бой.

мол, у них романтика, книги, плохие нервы,

говорили в семнадцатом,

в сороковом,

в девяносто первом.

что ж тебе так тихо?

не смотри больше в черные дыры.

нынче время такое — никто никому не должен.

тараканы бродят по тихим ночным квартирам,

сквозняки касаются кожи

господи храни,

пусть промахнется случайный камень,

и пускай никто не ранит и не обидит

а иван-дурак сидит на радуге, болтает ногами,

она высоко, за облаками и звездами,

ее не увидеть

ДИКАЯ ОХОТА

Человек говорит человеку: я есть слабак,

все, что ты говоришь — пускай оно будет так,

у меня проржавевший мотор и пробитый бак,

я люблю тебя, я устал от вечных атак.

Человек говорит человеку: зачем, зачем.

я хочу быть твоим, как язычок на свече,

я хочу тебя обожать, я хочу пылать,

чтобы землю перед тобою листвой устилать.

Человек человеку — тень, сиамский близнец,

и повязан хуже, чем парой из двух колец,

человек человеку — двойник,

отражение,

неотрубленные хвосты,

человек человеку — панический страх темноты,

проступающий на коже, словно лишай.

Человек говорит:

пожалуйста, ну давай

снова прав окажешься

ты.

Человек человеку — волк, товарищ и брат,

человек человеку — друг, напарник и волк.

человек перед человеком стоит, умолк,

но завязан,

завязан,

завязан с другим стократ.

Человек говорит человеку: окей, ты можешь быть рад,

ты опять настоял, ты снова меня поверг,

и протягивает человеку

руки

ладонями вверх.

ПРОСТО, ВИДИМО, ЗАДОЛБАЛО

Дядя Вася стоял в вагоне, и с устатку его качало,

перед ним сидели три девочки с волосами цвета мочала,

очень громко болтали и ржали. Дяде Васе казалось лично,

что сие поведение девочек есть критически неприлично.

Наблюдая шесть остановок весь спектакль этот непотребный,

дядя Вася достал отвертку и воткнул ее в ухо средней.

На допросе не отпирался, лишь сидел и молчал устало,

только раз он ответил тихо: «Просто, видимо, задолбало».

Мальчик Игорь лишь в полдесятого возвратился домой с работы,

очень злой, голодный, уставший, между прочим, была суббота.

А любимая, встретив в прихожей, положив ему руки на плечи,

попросила купить пельменей и еще для нее чебуречек.

Объяснила, что не сидела, что она занималась делом:

разослала два резюме и вакансии посмотрела.

Игорь лично удостоверился в том, что мозга в ней было мало.

Сам не понял, как накатило. Просто, видимо, задолбало.

Журналист по имени Аня о властях хорошо писала:

дали водки пенсионерам, возросло производство сала,

ранним утром, когда ручейки звонко бегали на асфальте,

протащила в парламент бомбу, упакованную в бюстгальтер.

Весь парламент тогда бабахнул, окна вылетели из здания

(плохо очень, что есть депутаты, что прогуливают заседания).

В общем, спрашивать было некого, но в жежешке Аня писала,

что была вполне беспартийной. Просто, видимо, задолбало.

Будь внимательней, человече! Ближних взором окинь орлиным,

будь хорошим мужем и сыном и, конечно же, гражданином.

Заучи этот текст на память или просто запомни вкратце:

в этом мире народу много. Каждый может так задолбаться.

Здесь стоит зима по двенадцать месяцев год за годом: облака тяжелые в небе белобородом, снег искрится, кровь тяжелеет, начинают глаза слипаться, да, и холод такой, что кожа отслаивается от пальцев.

Красота — это снег, искрящийся на свету, если я — зерно, то я здесь не прорасту, воздух здесь прозрачен до дрожи, колюч, остер,

только говорят,

что где-то

горит костер.

Все, кто жив, живет, пока есть надежда, мечта о тепле,

пока веришь, что можно найти его, отыскать

в этом вечнозамерзшем, зацикленном феврале,

где живет пока ледяная одна тоска.

Говорят, что есть костер, и что он горяч, обжигает руки, и щеки красит теплом, говорят, что можно дойти, но в пути — не плачь, и еще выбирай дорогу не напролом. Говорят, что можно искорку принести, и растает снег, и где-то капель заплачет, только знай, что будет жечься она в горсти, и еще что путь неровен, бугрист и складчат.

Только тот возвратится, кого у дороги ждут, кому светит свеча у порога, горит и тает, защищает от ям, неровностей и простуд, и мгновения отмеряет ему, листает.

Я неплохо стреляю. Еще я бинтую раны, я умею ходить в разведку, ползти с ножом, мне четырнадцать лет, слова мои чужестранны, я вообще — так случилось — на хлебе вырос чужом. Я совсем не отсюда — пространство вот просочилось, мне тут холодно, пахнет горькой старой золой. А дружить я умею плохо — так получилось. Потому что я не добрый. Я, в

общем, злой.

У меня в груди упрямо и горячо, и отчаянных мыслей зачем-то толпится много, но никто не будет ждать меня со свечой, и никто не встанет выглядывать у порога.

Я иду в темноте, я не знаю — что вдалеке. И горит одна свеча у меня в руке.

Кто-то носит знания, кто-то — футболки,

кто-то носит скрипку в футляре, кто-то — добро и зло,

кто-то носит свои слова, ехидны и колки,

кто-то — деньги, ценности, фикус, паспорт, весло.

Я несу разные вещи —

несуразные вещи.

Например, рюкзак, в котором гуляет ветер,

и прекрасную чушь, доступную всем на свете,

и еще как снег мерцает под фонарем

(мы такие дурные, что никогда не умрем).

Я иду налегке по трассе, да, и легко мне так —

у меня только есть, что коты и теплая комната,

в моем термосе чай пахнет медом да имбирем.

Он улыбается краем губ,

носит городской камуфляж,

ему, в общем, его сороковника даже не дашь,

у него глаза — тигриный зрачок и радужки расплавленный мед.

он умеет так улыбаться, что воздух комом в горле встает.

у него есть тяга к небу: четырнадцатый этаж.

Он носит на поясе нож, не боится ни ночи, ни холодов,

и ни зверя, ни человека,

он доказал уже всем.

только того, что она вернется — а он не будет готов,

она на него посмотрит — и не узнает его совсем.

Что она улыбается ему — неловко, заставляя себя,

прядь волос непослушными пальцами теребя.

он во сне с постели вскидывается, сипя.

Как вот это: кафе, и столик, и она сидит перед ним,

«мы могли бы говорить, но зачем-то всегда молчим,

мы всегда молчим»,

и сгустившийся — между — воздух

неустраним.

Он представляет все это живо, в каждой детали,

вот она рассказывает, как они с друзьями куда-то летали,

вот улыбается официанту и просит счет.

Он ей хочет сказать: послушай, мы без того устали,

без того наломали дров — зачем все это еще?

Только этот чертов сон каждый раз одинаков,

никаких не выходит знаков,

каждый раз она с ним прощается, как с чужим.

и, как будто сто лет назад уже все оплакав,

он ее глазами провожает к выходу, недвижим.

Просыпается, пьет на кухне зеленый чай,

сигарету вминает в пепельницу,

за окном — предрассветный трамвай,

он думает: моя девочка, пожалуйста, не приезжай.

Никогда больше не приезжай.

Я ищу человека,

с лампой в ночи,

со свечой среди бела дня,

того, который понимает меня,

я иду по улице, и снег мне летит в лицо,

и чужие доме берут меня в полукольцо,

и колючая снежная крошка бьет по плащу,

я ищу тебя, человек,

и который год я тебя ищу.

Неродившийся мой ребенок,

неслучившийся муж,

неназванный брат,

снег летит мне в глаза, деревья вокруг стоят,

я молчу о тебе, и молчанье мое стократ

отдается в пустых подъездах и во дворах,

бьется в брюхе колодцев до самого до утра.

Тот, который поймет меня со всеми цитатами,

со всеми ссадинами и пробоинами в груди,

тот,

для которого меня совершенно не нужно переводить.

Человек, человек мой,

яблоко с той же ветки, что я,

нам с тобой бы со шпагами — спиною к спине стоять,

нам бы танго — в паре — на битых стеклах,

среди этого невозможного бытия,

только нет тебя — нет ни в ком,

ни в вот этих ребятах, что на остановке стоят под дождем,

ни в вот этих, что держатся за руки,

смеются, курят, о чем-то своем говорят,

где ты, человек,

мой сиамский потерянный брат?

Вот я иду к нему —

дворами,

руки в карманах, по щиколотку в воде,

вот я сворачиваю за угол — и нет меня больше нигде.

Каждую весну он тоскует по ней,

курит по две пачки,

дым от дешевых сигарет выкашливать все трудней,

выбирает — почти случайно — маршруты

давно завершившихся дней.

Ходит по этим улицам, гладит камни,

трогает знакомые деревья узнавающими руками,

И, в общем, сюжет знаком, и все дальше было бы так.

Нюанс заключается в том, что он — величайший маг.

Он нервно щелкает пальцами, призывая сны,

и чтобы они непременно во сне мирились,

во сне ему хочется ее посадить на привязь,

приковать к батарее метрах в двух от стены.

Ну или целовать до беспамятства — и чтобы горечи примесь

была, но не мешала наступлению звонкой весны.

У бывшей подруги великого мага все хорошо,

и сын ее в детский сад недавно пошел,

она научилась жарить блины и суп наливать в горшок,

и, в общем, не надо менять ничего — давно затянулся шов.

Но дело в том,

что каждой весной к ней приходят химеры,

то маленький заяц с крыльями парит над кастрюлей,

то розовых пчел слетается целый улей,

а то за окном — здоровый и темно-серый —

кто-то поет всю ночь. Шестнадцатый этаж, между прочим.

И еще маргаритки вдруг расцветают на ноутбуке рабочем.

Она, в общем, знает, кто это. И это ей порядком поднадоело,

хотя во всем этом, в общем, нет никакой катастрофы.

Она, вздыхая, всех разгоняет: мол, сына пугать — не дело.

Курит в форточку, затягиваясь неумело,

и думает: надо будет его позвать.

Как-нибудь.

На кофе.

Кэт живет высоко, в ее комнату по утрам

входит солнце, и ветер смешно шевелит занавески.

Полкило голубого неба, листва в довеске,

голосов заоконных грамм.

Кэт семнадцать, попробуй, решений тут наготовь.

Доктор хмурится: снова очень плохая кровь,

говорит с ее матерью — у той подергивается бровь.

Но зато у Кэт в глазах — расфокусированная любовь.

Она просыпается по утрам, начинает писать:

«дорогая, я вспоминаю тебя опять»,

«если вы прочитаете это — найдите мать,

передайте ей...»

Сочинив таких писем пять,

восемь, десять; все разные, какое о чем,

она кладет их в бутылки, запаивает сургучом,

и идет к ручью — отпускать.

Где-то там, на другом — или этом? — краю земли

кто-то выловит такую одну,

будет плакать?

мечтать?

белый парус искать вдали?

будет искать родных

тех, придуманных Кэт, что в земную ткань проросли?

просто выбросит?

Кэт не знает. Кэт отходит ко сну.

Завтра будет новое утро,

и новые письма, и все сначала.

Ей снятся далекие люди, которых она никогда не встречала.

Решишь торговать красотой, мой друг, —

так помни: мода проходит, года —

запрет на что-либо вечное, да.

Но знай, что на рынке мягких услуг

коты котируются всегда.

Они котируются в клубок,

и в марте котируются они.

У них в глазах — три тыщи дорог,

и все выбирают свои одни.

Пожертвуй колбаску или творог

и по пути своем упорхни.

Они котируются на стул —

вот именно тот, куда тебе сесть.

Они приходят, когда уснул,

и вечно будят именно в шесть:

твой кот — суров и широкоскул —

садится на голову, просит есть.

Они котируются везде,

и часто — на сумку и сапоги.

Но знай: когда мир в унылом дожде,

когда в темном небе не видно ни зги,

они приходят к тебе на грудь,

любуйся, мол, гением красоты.

Урчат. Клубочатся. Не заснуть.

Короче, гладь. И когда-нибудь

тебя за собой уведут коты.

Он говорит ей:

«Я люблю тебя.

Я тебя очень люблю»,

гладит по русым прямым волосам, целует в глаза.

Она смеется, утыкается в подмышку: «и за что такого терплю?

Чай принести?».

Ее глазищи — солнце и бирюза.

Подходит к подоконнику. Распахивает окна.

за окном — роскошный вид в мегаполис, даже ночью неомрачим.

Он думает: еще немного — я свернусь и подохну,

и этому, в общем, даже не будет причин.

Он думает: ну что за бред. Лучше встань и окно закрой,

но сворачивается в кресле больной змеей.

Как там умирало чудовище, оставленное красавицей?

Чудовища вообще одинаково умирают —

оставаясь одни, даже если это кому-то не нравится,

просто уходят, не останавливаясь у края,

ну какие там, к черту, рыцари, мечи, удары судьбы,

чудовища просто ложатся и —

перестают быть.

Он думает о том, что у нее красивые руки,

что она никогда не кричит, что мягка и тепла всегда,

он думает: не придумать лучшей супруги,

Она заходит:

«Ты окно бы захлопнул, да?

Тут же холодно. Вот твой чай, родной, и еда».

СКАЗКА О ДРАКОНЕ

1.

Говорят, на свете живет дракон, говорят, страшней его не найти, мол, он враг человеческий испокон, искушает людей, сбивает с пути. Говорят, что кожа его — гранит, говорят, в глаза ему не смотри — мол, завертит, закрутит, заворожит, заморозит каждого изнутри.

У дракона шкура темна, сера, а еще он быстрее любой змеи. Пролетают мимо века, ветра, он — почти скалою во тьме стоит.

Есть принцесса, дворец ее далеко, косы рыжие, порванные штаны. Она знает, что где-то живет дракон (выдох пламенный, зубищи жестяны). Королеве нужен хороший зять, и король на дочку опять сердит, но принцесса мечтает однажды взять и дракона самостоятельно победить.

Горизонт серебрян, необозрим, поднимаются горы в неровный ряд.

То ли это мы легенды творим,

то ли это легенды тебя творят.

Песня сложится за твоей спиной, золотое солнце войдет в зенит, и принцесса едет на смертный бой, и копье о щит жестяной звенит. И влетает, как рыжая стрекоза (правда, что ль, он пламя рождает ртом?)... Но они замирают глаза в глаза, и становится сказка вдруг не о том.

2.

Всех, кто сегодня счастлив — боже благослови,

где-то в душе рассказчика мерзко скребутся черти.

Понимаешь. Любая сказка — она всегда о любви,

даже если кажется, что о смерти.

Просто законы — справедливы, хотя и злы.

Тот, кто горяч — никогда не сможет согреться.

Это неправда, что драконы умирают от старости или стрелы.

Они умирают от любви,

что не помещается в сердце.

3.

Входит ночь во дворец, темноглаза, тепла, боса,

затихают шаги, умолкают все голоса,

и в свои покои идет королева,

и никто не хочет попадаться ей на глаза.

Да, она не любит празднества и балы.

Молчалива, спокойна. Идет. Прямее стрелы.

Ее косы рыжи и руки ее теплы.

Говорят, что она смотрела в глаза дракону

и осталась жива, величайшей из дев прослыв.

Может, кто-то еще б добавил чего, но кто же будет так глуп?

Королева раздевается у зеркала и всматривается вглубь.

И отчетливо видит, как белая кожа становится чешуей,

такой, что не пробьет ни одно копье,

как в чертах лица проступает — уже не вполне свое.

Как становится неуязвимым и нелюдским —

потому что любивший дракона

сам становится им.

И она сползает по стенке, нищим завидуя и калекам,

шепчет: «Господи боже,

как я устала быть человеком».

Слышишь, брат, я пишу тебе, за полшага до психбольницы.

Если я вены не вскрою — можешь думать о чуде.

Мне кажется, что меня окружают сплошь хорошие люди.

От этого хочется сбежать и напиться.

Так привыкаешь к мысли, что тебя никто не полюбит,

но они приходят, любезны, добры, незваны,

так подцепляешь обычную девку в клубе,

а она начинает лечить твои душевные раны.

Слышишь брат? Хорошие люди меня окружают,

вчера прорвались вот на эту кухню и здесь целый час сидели.

Они говорят: вот эти слова других обижают.

И я понимаю: твою же ж мать, ну и в самом деле.

Они объясняют мне, где лежат ловушки и сети,

они рекомендуют мне верить в любовь и бога.

Мне кажется, что я последний мудак на этой планете,

я даже не против — пусть бы оставили ненамного.

Просто оставили меня с петлей и на стуле,

забрали свои фонарики, в глаза не тыкали светом.

Слышишь, брат? Приезжай ко мне и пусти в меня пулю.

А не то хорошие люди сделают это.

ПРО КОТА ДОРОФЕЯ

28 марта российские СМИ сообщили о пропаже любимого кота тогда еще президента Дмитрия Медведева. Как сообщалось, к поискам Дорофея была подключена местная полиция и бригады добровольцев. Впоследствии президент дал опровержение в своем Твиттере, однако мы-то знаем: власти опять скрывают…

И кто-то кричит, мол, массы — неправы, всегда, всегда,

а кто-то им возражает: качаешь лодку, балда,

и третий сжигает книги: все скоро перешерстят,

а кот уходит на север, и когти его блестят.

А кот крадется к границе по первой весенней траве,

и как бы фак демонстрирует полиции и братве.

Он все рассчитал заранее, он вышел, пока все спят,

и кот уходит на север, и когти его блестят.

И кто-то кричит: наш выбор — смести их с лица земли,

а им отвечают: ну что вы,

вот вы бы выжить смогли —

В бессмысленном, беспощадном, сметающем все подряд?

А кот уходит на север. И когти его блестят.

А кто-то выходит на улицу, а кто-то репостит в блог,

а кто-то забросил все: устал, надоело, не смог,

бессмысленно быть человеком (а котиком — и стократ),

но кот уходит на север, и когти его блестят.

Пожарные ищут, милиция ищет, трубят волонтерам сбор,

но кот выбирает бегство, и он не вступает в спор.

уходит в леса, к партизанам, раскормлен и толстопят,

уходит, уходит на север, и когти его блестят.

Он говорит:

«Да вы шизанулись —

нет никакого бога,

выдумки для слабаков, для тех, кто не может сам.

извините, но это пошло,

старо, убого,

верить сладкозвучным чужим голосам».

Он умен — такого

не переспоришь и вшестером,

он улыбчив, темноволос и немного хром,

и его доспехи

поблескивают серебром.

Но однажды он закрывает свой ежедневник, сдает дела,

достает рюкзак из старенького чехла,

и такого-то года означенного числа

он выходит на трассу,

и дорога ему светла.

никаких тебе дискуссий, споров и умных реплик.

Солнце бьет навылет, и ветер волосы треплет,

и на грани слуха где-то крик петушиный.

Поднимает руку —

и останавливается машина.

И в груди у него набухает что-то нежное,

светлое,

так —

на рассвете нечаянный сон весенний разбудоражит.

И он точно знает, что бог есть любовь,

и еще что он свой чувак,

вот только никогда никому об этом он не расскажет.

Мне двадцать три, я немного ходила по трассе,

я умею стрелять навскидку,

чуть-чуть на ножах,

я меняла дома, города, мужчин и окрасы,

выбиралась оттуда, где, вроде бы, полный швах.

Мне знакомы матанализ, химия и баллистика

и законы внутреннего горения,

все, что есть у меня — зеленая майка с трилистником

и одна несложная точка зрения:

Можно сколько угодно по краю ходить, влюбляться,

главное — не подставляться,

не подставляться.

Промолчать о любимых, о болезненном, о тоскливом,

как болит спина, когда за стеною ливень,

как ломает, выворачивает — от одиночества, от темноты,

как вздрагиваешь от случайных шорохов в ночной квартире.

Не показывать свою глупость, наивность свою — ведь ты

так и не сумеешь отстоять их в мире.

Главное, чтобы дом был — и чтобы тепло было с ним.

Вот там, дорогая,

об этом

и поговорим.

ВСЕ НОРМАЛЬНО

Все нормально — это когда молчат, и в свинец уходят мои сигналы, радио шипит и пустует чат, — все нормально, просто слегка устала. Все нормально — это сползать по стене, к черту всех друзей и исповедальни, я молчу — и голоса больше нет. Правда, это, в общем, еще нормально.

А когда включается лязг и визг, и сирены воют, заслоны падают, ядовитый газ надо всем повис, аварийные системы по слуху царапают, это значит — кто-то сюда вошел, пересек границу воспоминаний, что порвал натянутый тонкий шелк, растекается кровь по открытой ране — все темнее, гуще и все багряней.

Не ходи, не думай, не вороши, вот тебе весна, вот тебе дорога, не касайся рваной чужой души. У меня нормально. Меня не трогай.

Ну, дорогая, что ты. Нет, не волнуйся, право.

Неужели никогда не видела под кожей провóдок?

Да, я обычный киборг. Да, с кучей справок.

Да, на учет в мастерскую я — раз в полгода.

Да, я когда-то был человеком — родился, вырос,

ну а потом — понимаешь, разбился насмерть.

Но оказалось, что смерть не страшнее, чем вирус,

даже не грипп, а, в общем, стандартный насморк.

В общем, меня заделали. Хочешь кофе?

Нет? Извини. На балкончик со мною выйдешь?

Нет, дорогая, речь не о катастрофе.

Смерть — это несколько больше, чем то, что видишь.

это когда ты прощаешься с чувством долга,

миром,

друзьями,

собой,

выходишь из тела...

В общем, подштопали. Шили, конечно, долго,

но в результате — видишь, практически целый.

Смерть, дорогая, не хуже, чем голод, войны

или серьезный ожог. Нынче все в порядке,

только они не смогли заделать пробоину,

там, на спине, где остро торчат лопатки.

Да, она там живет дырою подкожной,

лучше не трогай, не зацепи, не брызни,

просто — если коснешься неосторожно,

я ненадолго

опять

выпадаю из жизни.

В черное междувремя, где нет опоры,

там, где летишь, и не за что зацепиться,

только сплошные черные коридоры,

только летают голые злые птицы.

Нет, дорогая, ну что ты. Нет, я не спятил.

Просто — лучше не трогай. И лучше до гроба.

Ты понимаешь, на случай — я вшил взрыватель.

И, если что, дорогая, — на воздух оба.

Я сижу с водилой, из фуры видать далеко,

еще чуть-чуть — и будет тысяча километров,

придорожный кофе: две ложки сахара, молоко,

много ветра.

И не надо, понимаешь, не надо — бояться куда-нибудь не успеть,

или там на работу подниматься рано.

Скорость под сто двадцать, вокруг большущая степь,

— А поехали, —

говорит водитель, —

со мною до Казахстана?

И я пытаюсь вместить это все:

как медленно солнце вращается,

освещая закатным светом асфальт перед нами,

пытаюсь вместить, объять — а оно не вмещается

и навылет бьет из меня лучами.

Анна живет на девятом, ей нравится крепкий кофе и маленькие котята, ее место пусто и совершенно не свято. Она — одиночество с рыжими волосами и крепким рукопожатием, ненакрашенною улыбкою, с красным платьем, с цветами на подоконнике съемной квартиры, с кучей привязок к вещному миру, но дело обстоит так, что она есть воплощенная пустота.

От глухой тоски просыпается по утрам, у нее против сердца два ожога, да третий шрам, как от кривого зазубренного ножа. Она научилась жить так, чтоб он не мешал, научилась жить, по чуть-чуть дыша.

Анна умеет складывать верно слова, это немного из колдовства, если честно, она раньше даже умела летать, но теперь — говорю же, одна пустота.

Так она живет в непрерывистой тишине, так она лежит на глубоком дне, ровно два года она лежит. Но потом над нею свирель шуршит, это некий сказочник думает — дай позабавлюсь.

И над нею сказку свою ворожит.

Так постепенно расступается тишина, Анна поднимается со дна, ритмы складываются — забавно и долго.

Анна встречает волка.

Серая шкура, измазанная в крови, Анна думает — пожалуйста, останови, это же какой-то театр абсурда, дешевая пьеса, ну подумай, откуда тут волк — тут же нет никакого леса, тут девятый этаж, тут кодовый, блин, замок, давай я закрою глаза, и его тут не будет, ок?

Волк не пропадает, лежит, тяжело дышит. Девятый, сука, этаж, странно, что не выше.

И она не знает, что сказка уже идет, что свирель умолкла, но сюжет-то вот, что из этого танца выхода нет. Анна его выхаживает, готовит ему обед, лучше не спрашивайте о подробностях, и даже ее коты, обнюхавшись, переходят с волком на ты.

Однажды Анна садится смотреть фильм, вставляет в дисковод CD-rom, думает: ебаный в рот стокгольмский синдром. Волк говорит человеческим голосом — не ругайся, фи. И ложится на кровать позади нее — типа, тоже смотреть фильм.

Нет, говорю, подробности не важны, счастье, зараза, вообще у всех одинаково, да, у них теперь есть одни на двоих сны и закаты солнца сиреневатого, ну и бабочек в животе, словно при гастрите. Ну и что? Отвернитесь, пожалуйста, не смотрите.

Впрочем, есть другое: однажды волк уйдет восвояси, ей придется идти за ним — в темноте, без связи, тридевять земель, семь железных сапог, девять сотен дорог. То дожди, то палящие отчаянные лучи, выбирала законы сказки — так получи.

Но — потом, а сейчас она счастлива, говорю, это будет еще долго по календарю, и вообще — сырою землею, водой текучей, и дождем, и ветром, и тучей заклинаю, и будет слово мое тяжелей свинца, пусть свирель моя не отступится — до конца, пусть она пройдет той дорогой, что он прошел,

и вообще,

пускай же будет

все хорошо.

РЕЛЬСОВОМУ РОЛЕВОЗУ 344 ПОСВЯЩАЕТСЯ

Чувак, ты живешь себе и живешь, меняешь работы, заводишь котов,

и честно пытаешься кактус выращивать в съемной квартире.

Но вот наступает апрель, огромен, зелен и нов,

к вокзалу подходит поезд триста сорок четыре.

Апрель — это точно значит: опять наступила пора

раздолбанных верхних полок, поломанных туалетов,

и утром ты куришь в тамбуре, распахнутый всем ветрам,

на старом скрипящем поезде бодро въезжая в лето.

Звенит на столе стакан, вполне нетяжел рюкзак,

и сколько ни есть дорог,

дорожек,

тропинок в мире —

бери себе все, делай первый шаг, и можешь закрыть глаза,

вскочи в развеселый поезд триста сорок четыре.

Отныне ты крестоносец и первый конквистадор,

и Ливингстон вместе со Стенли в одном флаконе,

Ложится тебе под ноги твой солнечный коридор

и все города отныне становятся незнакомы.

Рассветные тополя, размытая акварель,

вокруг дороги степи безбрежнее все и шире.

И что у тебя с собою? — штопор, рюкзак, апрель

и старый разбитый поезд триста сорок четыре.

ЛОРД («ДОМ, В КОТОРОМ…»)

это словно рисунок, найденный под матрасом,

словно сказка, пришедшая издалека:

человек идет,

у него есть большая трасса,

тишина: не слышится ни гудка,

ни машинного звука, только ветер слегка

из неведомых далей доносит шум,

словно плещется большая река.

человек садится, бормочет под нос себе: «Я не спешу».

не спешу.

Шепчет травам — полыни да спорышу,

шепчет этой далекой реке.

И, конечно, его подбирает автобус

и с ним растворяется вдалеке.

дальше будет город, похожий на маленький ад

(пиши, не перечитывая, не озираясь назад),

сонный город, из которого нет пути,

подработки — принеси, подай, привинти,

под крыльцом позапрошлогоднее конфетти.

нет, не спрашивай,

не спрашивай, куда он идет,

все вращаясь по кругу в этом городе день за днем,

а который день, который месяц, который год?

нет, не надо, давай замнем.

у него на карте, выстроенной в голове,

есть далекий лес и шуршащий синий ручей,

там он самый правильный,

самый свободный,

самый ничей,

за верхушками сосен — прозрачный свет,

растворяются шорохи шелестом по траве.

ах, дурацкая сказка — да все равно не запомните,

вечер. вымотан. еще не упав на подушку, отключается голова.

зеленеют стены маленькой комнаты,

на полу прорастает трава.

НЕ МЫ

1.

Нормально питаюсь, не жду каких-то звонков,

не люблю (или не с кем) трепаться о личном.

Просто из спины вынули несколько позвонков,

а так все отлично.

Просто приходится держаться усилием мышц,

стоять исключительно ровно, исключительно улыбаясь,

стремительно рассекая воздух — вслепую, как летучая мышь,

передвигаясь рывками — от столба до столба, и

внезапно замирать в супермаркете, обнаруживая не нас,

стоящих посреди замороженных овощей и пельменей,

словно боль проснулась внутри, и к сердцу подбирается метастаз,

вот сейчас коснется — и остановится время.

И не мы стоим, обнимаясь, пока вселенная помолчит,

от натыкающихся, от идущих мимо оберегая,

и не мы глядим друг на друга, и из глаз золотые лучи,

и тишина смеющаяся и тугая.

И пока любовь их хранит от злобы людской и тьмы,

где-то внутри словно ломается ветка сухая.

Я прохожу, я спокойно прохожу мимо тех, кто не мы.

Выхожу, закуриваю, выдыхаю.

2.

Радость моя, почему вокруг нас все падает,

рассыпается калейдоскопом,

осколочками царапает,

и кому говорить — не трогайте нас, не рушьте?

Вот — я вижу — двое,

почему они друг друга не радуют —

как фальшивые елочные игрушки?

Кто они, почему они так стоят,

почему они смотрят врагами,

почему вместа света внутри у них — литое железо?

почему их так изрезали, исстегали,

почему их глаза пусты и белесы?

Почему они говорят такими скрипучими голосами,

почему не умеют плакать, почему изнутри немы?

Радость моя,

такое не может случиться с нами,

кто бы это ни были — это не мы.

Радость моя, обними меня, запечатай,

мы стоим с тобой, взявшись за руки, на мосту,

и вокруг нас осенний вечер, и не двенадцатый, а десятый,

запах яблок вокруг растекается в темноту.

собирать вещей не больше, чем входит к тебе в рюкзак,

не заводить собак и детей.

не толстей, не привязывайся, не богатей,

уходи в такую ночь: серебристый зигзаг

молнии, оборванные линии электропередач,

дождь в лицо и немного град.

позади лежат восемь жизней твоих удач

и горят.

в детстве казалось: самое страшное — обрасти жирком,

врасти в свой чрезмерно уютный дом,

помнишь, как читал «Цитадель»,

как боялся, что герой так и останется капиталистом и мудаком,

и как радовался, когда он сбежал, прорвался,

не растворился в мире густом,

утек, просочился в щель.

в детстве думал: самое верное — рвать узлы,

перекусывать зубами или перерезать ножом.

дети все, как волчата, голодны, крепки, злы,

не отягощены воспоминаниями и багажом.

в детстве думал: самое страшное —

город один навсегда,

человек один навсегда,

дом один навсегда.

думал: надо менять квартиры и города,

телефонные номера,

пейзажи двора —

именно в тот момент, когда ты понял: пора.

а теперь в двадцать три считают тридцатилетним,

а теперь стоишь на камушке предпоследнем,

если дальше прыгать — то в темноту, от которой болят глаза,

из которой ни голосов, ни вестей.

и стоишь, повторяя все громче и все сильней:

«собирать вещей не больше, чем входит к тебе в рюкзак,

не заводить собак и детей».

Вот он идет сквозь толпу,

разлетаются полы его плаща,

вот от него сторонятся, а кто-то оглядывается, словно ища

что-то знакомое,

вот он идет, нескладный и длинноногий,

волосы развеваются от быстрой ходьбы и ветра,

человек, который носит в себе дороги

общей длиною в тысячи километров.

Они свернулись внутри него,

запутались сосудами путеносными,

они качают ветер по направлению к сердцу,

когда он идет — вокруг него пахнет соснами,

у него в глазах цветущее поле желтеется.

И когда он поднимается к себе, на второй этаж,

когда обнимает худую женщину с усталым взглядом,

его маленькая комната становится огромна и золота,

тысячи километров разворачиваются рядом.

Уезжая навеки в какое-то воскресенье,

просто становится тяжелее вдохнуть.

Смерть — это тонкая полоса между светом и тенью,

там, в тени, все такой же путь,

ничего не меняется. Сбегаешь в тридцатиградусный

летний день, шепча наизусть:

«Мой уход будет радостным.

Я никогда не вернусь».

Ни могилы не достаются им, ни кресты.

Никаких отпечатков зримых в материи бытия,

Остаются лишь в памяти — например,

трехлетней давности ты.

Например, трехлетней давности я.

ЛЮБОВЬ

Бинтовала рубцы и крепко сжимала зубы,

все стремилась куда-то с рассвета и до отруба,

убегала тайными тропами, погребами,

а за мной ходила маленькая девочка Люба

с острыми окровавленными зубами.

И во мне горело прошлое, словно хворост,

застывало улыбкой скособоченной, беспокойной.

Я училась стрелять на меткость, потом на скорость,

я всадила в эту девочку две обоймы.

А она за мной ходила, не отставала,

от нее не спрятаться было под одеялом,

по ночам она из меня выгрызала куски,

поутру я вставала, и все начиналось сначала,

и глаза ее были внимательны и близки.

Я ее травила ядом для тараканов,

я давила ее колесами автомобиля.

но опять я слышала, как шагом она чеканным

приближается, как руки ее пробили

тонкое стекло, выходящее в темный сад.

...нет, говорила я.

Не надо меня спасать,

не поможет ничья протянутая рука мне...

А потом я устала и села на старом камне.

слушая: вот неотвратимо, как прокаженного бубенец

подходит все ближе девочка с косичками-червячками,

вот сейчас дойдет и дожрет меня наконец,

здравствуй, маленькая девочка моя Любовь.

И она подошла, и, дотронувшись еле до лба мне,

виновато поцеловала прощающимися губами,

и ушла такими легонькими шажками,

что совсем не оставалось следов.

никого тут нет, туманная ночь белеса,

только разносятся далекие вздохи и стуки,

мама, я иду совершенно одна по темному лесу

и никто, никто меня не берет на руки.

никого, понимаешь, мама, ни к кому не приткнуться,

хочется реветь по-бабьи, но очень страшно,

мама, я же твоя хорошая девочка, я мою чашки и блюдца,

я люблю мороженое и черешню.

мама, это неправильно, чтобы хорошие девочки уходили,

чтобы вот так совсем одни пробирались по бездорожью,

мама, здесь точно есть злые волки и крокодилы,

одинокость схватила меня и держит в пасти бульдожьей.

мама, хорошие девочки легко теряются в мире,

когда с них снимают варежки на липучке.

это неправда, мама, что мне уже двадцать четыре,

мне восемь лет, и я очень хочу на ручки.

не кончается лес — как ни реви, ни беснуйся,

очень хочется водички и под одеяло.

вытираю сопли — только ты, пожалуйста, не волнуйся

мамочка, этого еще не хватало.

Натыкаюсь на твою футболку. Реву, и круги по векам,

до боли сжатым, и так хочется все обратно.

Только я не люблю, когда в квартире два человека,

оно напряжно и неприятно.

Два человека ходят, разбрасывают вещи,

гремят посудой, спать мешают друг другу,

от этого одиночество проступает на теле резче,

от этого нож так и просится в руку.

Просто когда нам с тобою жилось-игралось,

когда засыпалось в обнимку,

когда от нежности не выговорить и слова,

вот тогда мы с тобою были одним, моя радость.

А чтобы двое в квартире — я не люблю такого.

ДВИГАТЕЛЬ ВНУТРЕННЕГО СГОРАНИЯ

Ветер свистит, расслаблен он и бездумен,

автомобиль набирает скорость, жаль, не умеет летать.

Это — нельзя останавливаться,

остановился — умер,

сразу начинает воздуха не хватать.

Это дорога находит тебя заранее,

не замирай, разгоняйся, лети, гори —

И живешь на моторе

внутреннего сгорания,

тысячи раз сжигая себя внутри.

То, что давило на грудь, обнимало плечи,

не успевает: вся эта муть, и тоска, и

через семьдесят километров уже становится легче,

через двести окончательно отпускает.

Так что давай, не замирай, лети

в вечной гонке за горизонтом, до которого не добраться.

Жизнь существует только на скорости

от ста двадцати,

по незнакомой трассе.

Все, как обычно в сказках: цепями звеня,

мост опускается, ноту не дотянув,

и рыцарь говорит принцессе: «Не жди меня».

И уезжает.

Уезжает на свою войну.

И она его не ждет — ну а что теперь?

Ведь любить не клялся — и ждать ее не просил.

Поднимается к себе, запирает дверь.

И не ждет его.

Не ждет изо всех сил.

И она его не ждет — так за годом год.

И она его не ждет — это просто жизнь.

И она живет, говорю же, совсем не ждет.

Не сорвись, на краешке удержись.

Через много лет он вернется с этой войны,

он взбежит по лестнице, вовсе не глядя

в изменившие зеркала.

И она к нему выйдет, и будут очи ее ясны.

И она ему скажет:

«А я тебя не ждала».

Извините за эту сказку — я не хотела.

Просто я его любила, а он меня убивал.

Он любил водить ножом по моему телу,

просто так — ножом по обнаженному телу,

просто так — фигуры узорные рисовал.

Я считала, что по мне рисовать — отличное дело,

нож скользил аккуратно, слегка надрезая плоть.

Было жаркое лето, плыло, растекалось, летело,

я его ждала, я в окно встречала, глядела,

как он филигранно умел уколоть.

Просто что тут сказать? Я не умею ставить заслоны,

я не умею царапаться и убивать.

Все, что я умею — это смотреть влюбленно,

зализывать раны, залечивать переломы,

и когда есть красивое что-то — то отдавать.

Я вообще не умею решать проблемы,

не умею покорять незнакомых высот,

только постепенно изнутри разваливать схемы,

отдаляться — медленно, медленно, немо.

Километр.

Десяток.

Пятьсот.

Извини, говорю, понимаю, что беспредметно,

мое горло теперь беззвучно и восково.

У меня за спиною тысячи километров,

в синеватой дымке растворяются незаметно,

я смотрю назад — и больше там ничего.

под ногами трава и листья, кривые сучья,

и нора глухая то ли лисья, то ли барсучья,

воздух глух и темен, не пропускает звука.

никуда не деться, не вырваться из беззвучья,

только тянешь,

тянешь,

тянешь слепую руку.

по другую сторону ночи июль горячим

растекается соком по землям сухим, незрячим,

по другую сторону ночи зовешь меня ты,

словно кто-то враждебный нас друг от друга прячет,

не коснуться друг друга, не целовать, не обнять, и

просто лишь моя тень — с тобою проходит рядом,

просто тень моя, тень — на одеяле смятом,

просто тень мою, тень — обнимаешь ты в тишине.

просто я тут в лесу — под черным дождем и градом,

просто я иду одна по стране теней.

по другую сторону ночи — не дотянуться,

с тихим звоном об пол разбивается синее блюдце,

я тяну к тебе руку, но я все равно не успею.

я бреду, и бреду, и бреду, но никак не проснуться,

только черные птицы парят, только черные змеи...

просто тень моя, тень — из рук у тебя уходит,

просто тень моя, тень — на вечной своей охоте,

не пытайся услышать ее, ничего в ней нет.

я бреду по миру мертвых, и на восходе

я который год пытаюсь увидеть свет.

Облака ползут почти незаметной тенью, солнце в небе такое яркое — не смотри. Молодой король объезжает свои владенья, от рассвета — и до самой ночной зари. А его страна — такая, что не приснится, три березы, семь роз да озеро вот блестит, можно кинуть шапку с восточной ее границы — и она до западной долетит.

Но прилежно, и от рассвета и до заката молодой король объезжает свою страну. Нагадала седая ведьма ему когда-то, рассказала недобрую байку ему одну.

Мол, однажды с севера враг явится, придет незваным, с ветром северным, с грозою он прилетит, не запутают леса его, не заведут поляны, реки и ручьи его не отведут с пути. Он придет — тоской и ветром, дыханьем ночи, он придет — и не будет больше здесь короля, не прогнать и предсказания не отсрочить, и навеки станет ничьей и чужой земля. Не уйти, не увернуться, не уклониться, собираются тучи на севере вдалеке. Молодой король объезжает свои границы, меч блестит в его крепко-крепко сжатой руке.

Он стоит на закате и думает: я не знаю,

не отдам свою землю — пусть я и не доживу.

И шумит над его страною гроза ночная,

ветер с севера пригибает траву.

А легенды потом расскажут: тот самый ветер семена принес из странных, чужих земель, и росточек вырос — хрупок и огнецветен, весь он темная зелень и яркая акварель. И когда созрел — лепестки его отворились, и наружу вышла дева, ликом бледна, и в зеленом взгляде чудилась ветра примесь, в волосах нездешний огонь принесла она.

И король забросил байки, забыл о сказках, позабыл клинок, границы, да и коня — только в этом огне бы вечно теперь плескаться, только б не лишиться ее огня. Три березы крышей стали, семь роз — постелью, отражения в озере растеклись, золотое лето, сказочное безделье, догорай, устремляйся ввысь.

Так бывает, так вечно бывает: они уходят,

те, что сотканы из ветра да из грозы,

улетают к своей, известной лишь им свободе,

тихим шагом, неслышней в лесу лисы.

Три березы, семь роз да озеро — все такое, ничего не изменилось, июль звенит. Молодой король не знает теперь покоя, выезжает к границе и щурится он в зенит.

Предсказанья сбываются — где-то собака лает, где-то менестрель натягивает струну.

Молодой король на рассвете коня седлает.

Покидает свою страну.

Помнишь, как мы возвращались с тобой,

теплой бесснежной зимой

на последнем метро — полупустой вагон, и можно громко смеяться,

целоваться, ничего не бояться.

как со смехом вываливались на Лесной

(неодобрительно косился из будки кто-то),

вызывали машину: «На перекресток Жукова и Киото,

повторяю — Ки-о-то».

Помнишь ли, моя радость

(горло перехватывает, черт возьми),

как мы были с тобою совсем детьми?

Как мы держались за руки, как будто на пороге тропы,

самого большого кругосветного трипа,

кто нас опекал,

кто защищал от ударов судьбы,

от войны, нелюбви и гриппа?

Как мы пили вино на мосту — патрули проходили мимо,

как мы знали, что вечность — для любящих и любимых,

Как поутру, когда уходить на работу,

расцепить не умели объятий.

Да, мы были детьми, а большой и серьезный кто-то

нас берег от компромиссов и дипломатий.

Что теперь, мой свет?

Вентилятор.

Пустая спаленка.

Опадает с нас время, последних надежд лишая.

Обнимаешь меня и шепчешь:

«Маленькая моя, маленькая».

А я выросла — и стою,

неуместная и большая.

Вот сижу, выдыхаю, с трудом держусь за перила, легкие шершавые, изрезанные — как кора. Вспоминаю, сколько их было, сколько любило — каждый мне оставил на память шрам.

Был один — носил на руках, называл меня богом данной, до остановки сердца меня целовал он. Уходила в спешке, едва примотавши раны, словно выбиралась из-под горящих завалов. Уходила, был профиль его мне под сердцем выбит, и свисала кожа и мясо, за спиной взрывался пластид. Только самое страшное, последний удар навылет — это то, что он меня продолжал любить.

Был еще один — этот был второй половиной, был он яблоком с ветки одной со мной. Мы стояли с оружием, наши смыкались спины, он поклялся — мы будем вместе и в жизни иной. Он любил меня — тяжелой своей любовью, той, что танком прокатывается по выгоревшей земле, и глаза его через ночь глядели по-совьи, и блестел кухонный нож на столе.

А вот третий был легким, радостным, теплым, он и жил — как будто шел по канатам, только я ступала по битым стеклам и его боялась увидеть рядом, я его отталкивала подальше, не дохнуть, не тронуть, не заразить, не умела брать его ласку, даже ни о чем не умела просить.

Вот сижу — и воздух в глотку сухую, так с трудом проходит и там дрожит.

Господи, подари мне любовь такую, чтобы от нее не сдыхать, а жить.

Нет, я не знаю, кто ты для меня — иди один, пускай кораблик в воду, пусть будет путь тебе росой и медом, пусть мягко опускается ступня. И я не знаю, кто ты для меня.

Лети, лети, как бабочка на свет, как желтый лист по парковым перилам.

Не то чтоб я тебя когда любила — ты просто будь без горечи и бед. Лети, лети — как бабочка на свет.

А что умею я — идти сквозь лес, по бурелому и по бездорожью. Моя дорога — в голенище ножик, холодный ветер налетает дрожью. На память — на руке болит надрез. Все, что умею я — идти сквозь лес.

Иди, иди. Не знай о темноте, не знай о том, как хочется тепла, когда — кого угодно б обняла. Но есть — один лишь ветер да зола, и песня леса так глуха, хрипла — тут люди, если будут, то не те. Иди, не знай об этой темноте.

И знай: пока тепла моя рука, пока еще я обладаю речью, пока лицо почти что человечье — свети же мне. Свети издалека.

Когда же оступлюсь и захлебнусь, когда прибьюсь к летящей вечно стае — крылатый конь, и черен цвет плаща, и — ты позови меня. И обещаю:

я обернусь.

Я точно обернусь.

Мне было двадцать. Что я знал наверно — мой путь отделен и неповторим, я не искал бордели и таверны, я презирал и смех, и яркий грим. Я не желал еды, питья и самок, пренебрегал словами ворчунов. Я рыцарь. Я искал свой Белый Замок. Единственный на свете Белый Замок, что соткан из мечты и детских снов.

Я точно знал — он есть на этом свете, посколько без него — зачем? Зачем? 3ачем все это — города и дети, и море, и искринка на мече? И я сжимал ладонь себе до хруста, и все сильней натягивал узду. Я знал, что без него на свете пусто. И точно знал, что я его найду.

Мне было двадцать пять. Я шел лесами, продав коня за пригоршню монет, в глазах темнело, ветры выли псами, и тьма нехорошо смотрела вслед. Ложились камни на мою дорогу. Ложились шрамы на мое лицо. И было страшно — но совсем немного: а вдруг сейчас закончусь я — и все?

Я кашлял кровью в темноте под градом, в жару метался на сырой траве. Я верил: Замок есть. И где-то рядом. Еще чуть-чуть дойти — и будет свет, и будет он — высокий и звенящий, уйдет болезнь, уйдет и ночь, и страх. И наступило солнце. И над чащей я видел тень его на небесах.

Мне было тридцать. Я прошел навылет всю Землю, словно хищная стрела. Но замок мой, из снов и света вылит, никто не видел. Тропы да зола. Скрипела кожа моего седла.

На берегу у моря были дети. Играли, пели. Я сошел с коня. И золотом в вечернем теплом свете дорога расстилалась для меня. И посреди игрушек и панамок мальчишка строил башню на песке. И я узнал — то был мой Белый Замок, единственный на свете Белый Замок, тот, что всегда таился вдалеке.

Так остаешься один, затерянный где-то

между песков и солнечности огня.

брат мой,

вокруг меня происходит лето.

Лето вокруг меня.

Так остаешься — до глаз закованный в латы,

твердый и неподвижный, как сталагмит.

Вот я стою на улице с автоматом:

это — война.

Война как способ любить.

брат мой,

мы были из тех, кто всегда играет,

тех, кто даже сквозь ад проходит легко.

Только волчата ведают путь до рая —

прямо, налево, в небесное молоко.

брат мой,

мне кажется, мы с тобой доигрались,

мы говорили — пускай после нас потоп,

что-то уже позади — переход, кризалис,

ливни и

что потом? —

ничего потом.

брат мой, в самых отчаянных мясорубках

выживут те, кто идет по жизни смеясь,

было бы пиво,

кофе,

хорошая трубка —

брат мой, такими были и ты, и я.

брат мой, когда выгорают вечные дети?

где, на каком моменте перестают

вечно швыряться деньгами, бродить по свету,

попросту устают?

брат,

нас просеяло через такое сито,

тех, кем мы были раньше — и не зови.

Брат мой, не верь, не бойся и не проси,

да

это отлично подходит

и для любви.

брат мой, послушай — мы были ветром и медом,

солнце над трассой и у дороги пыль

Рыжая девочка приникает к гранатомету,

вскакивает в бронированый автомобиль.

Бьет по глазам отчаянный белый свет.

Доброй дороги.

Привет.

МОР. УТОПИЯ

0. УТОПИЯ

Стоит ли говорить о том,

что все дается трудом,

что живи по заветам — и будет счастье тебе, и дом,

не ругайся со старшими, не нарушай законов,

и ты станешь истинным членом,

а потом уважаемым стариком.

Это все полноценно, весомо и так исконно —

чтобы не понять, нужно быть идиотом и мудаком.

Дети собираются в кучки, шушукаются, говорят, что скоро.

Собирают своих зверушек,

орешки,

выкапывают секретики под кустом.

Они придумывают новый прекрасный город,

и старый охватывает огнем.

1. КЛАРА

На закате степь становится красной,

осенней, почти морозной,

она смотрит в небо, огромна и безучастна,

молчит предгрозно.

Выгорела земля и озимые семена.

Тишина.

Она открывает глаза и видит себя в земле,

за шиворотом холодные комочки нечерноземья.

Над зачумленным городом тихо

которую сотню лет,

и в уютных домах сопят

еще здоровые семьи.

Все кладбище — в увядающем ковыле.

Она выбирается

и идет.

Смелее.

Смелей.

Говорят, что мало кого там рождает степь,

может быть, чтоб наказать,

а может быть — исцелить.

А она идет и очень хочет успеть,

Закрывай глаза и увидь же ее.

Увидь.

2. ДЕВОЧКА КИРА

Бродит чума по городу, листья дышать устали. Мертвые голуби. Желтый

осенний свет.

Кира живет в волшебном кристалле, выхода из которого нет.

Тише, не пей из отравленного колодца, мертвых по имени не зови.

Если покинуть кристалл, взорвется зараза в ее крови.

Язвами зацветет по ладоням тонким,

жаром окрасит рот,

мертвым черным котенком дорогу ей перейдет.

Кире четырнадцать, у нее есть любимый ужик. В кристалле весело, туда

приходят играть,

лишь не ходи наружу, не возвращайся домой, не ложись в кровать.

Если ты верить не перестал, то и листья тебе — червонцы,

покуда веришь в волшебный кристалл, то и смерть от тебя отвернется,

В городе ветер заразой веет, но дело совсем не в том.

Дети в кристалле становятся все взрослее. С каждым проклятым днем.

У Киры есть брат. У него настоящий ножик. Он выходит победителем в

каждой из драк.

Он гоняет пришельцев (и взрослых тоже), он отлично умеет так.

Дети знают, как пахнет кровь и как хоронить погибших,

дети играют патронами, катают их в пальцах гибких,

дети сочиняют, как победить чуму,

приносят Кире заколдованные конфеты,

только не верь, не верь никому. Взрослым уж точно здесь веры нету.

У взрослых своя игра — их мир от чуда устал,

они говорят «пора» и наводят орудия на кристалл.

Осень, расквашенная дорога, мерзкая, злая слякоть.

Дети умеют лечить немного. И не умеют ни капли плакать.

Нынче хреновые сказки в мире, замешанные на крови.

Молча ребята приносят Кире орешки свои и патроны,

Небо коптят посеревшие трубы, много осколков лежит на песке.

У брата Киры тонкие губы и тонкий ножик в руке.

3. ЭСПЕ-ИНУН

Не ходи во степь, на следы их не наступи, если есть оберег — покрепче сожми, зажмурясь. Говорят, что они приходят из вечной Степи, словно ветер с востока и пылевая буря. Говорят, что у них вместо ног — обломки костей, говорят, что заметишь, если вовремя присмотреться, говорят, что они особо не любят детей, и еще что они совсем не имеют сердца.

Есть одна в этом городе — бывает, идет навстречу, и как будто степное солнце глаза ей жжет. У нее всегда исполнены яда речи, и еще говорят, что она никогда не лжет. Все равно ей не стоит верить, держись подальше, обойди стороной и ей не смотри в глаза. Не бывать порожденью Степи человеком, даже если очень хочется обратное доказать.

Бродит ветер по городу, слышно его не сразу, пахнет степью, и в ужасе крестятся горожане. Говорят, что они хозяйки любой заразе, просыпают дикое семя в дыру в кармане.

А она на рассвете выходит в степь и приносит ей в жертву кровь.

И сжимается больно заразой выжженное нутро.

Умирает город, дети точат ножи, что поделать — никто не подскажет, никто не знает. Если слишком долго в городе этом жить, вырастает сердце в груди, как трава степная. Слишком много горькой настойки на злой траве, не забыться, не успокоить живое сердце, только вкус на губах, да ясно так в голове, и еще никак не согреться.

Горожане ропщут, город больной расколот, на доске друг с другом сходятся два ферзя.

«Ты иди. Выручай этот чертов город.

Мне нельзя».

И глядит ему вслед, и кутается, и стынет, не смотри на нее, уж лучше глаза закрой.

Пробиваются в городе стебли степной полыни, на земле проступает кровь.

4. ИНКВИЗИТОР

Она выходит на станции, дальше идет пешком.

Перед ее приходом ежится каждый дом,

о ней говорят вполголоса,

шепотком,

лучше — с закрытым окном,

самый умный — тот, кто всегда молчит.

Она приходит, отражаясь сразу во всем,

бубновым тузом,

черным ферзем.

Гамбит.

Она приходит. Замирают, молчат дома.

В свете фонарей — извилистая дорога.

Нечего взять с меня, руки пусты, пусты закрома,

проходи, не трогай.

Она идет по улице, прямая, словно солдат,

и все молчат.

Не говори, не думай, по имени не зови,

старые сказки замешаны на крови,

старые сказки знают: не верь приходящим с севера,

двери закрой, постучи по дереву, нить порви.

Утро приходит ознобом и небом серым,

утро невозможно остановить.

Ветром и тусклым светом на зданиях оседает,

от росы трава тяжелая и седая.

Она выходит на улицу, гаснет свечи фитиль,

на ее дороге ветер гоняет пыль.

Миттельшпиль.

Город сутул, некрасив, уныл и помят,

кутается в причудливый листопад.

В старом пустом соборе звучит набат,

люди собираются

и молчат.

Это — эндшпиль,

развязка,

наконец — долгожданный финал,

это — взвешивается, кто здесь и как играл.

И она к толпе опускает тяжелый взгляд.

Говорит:

— Выбирайте сами.

И все молчат.

5. ГЕНЕРАЛ БЛОК

Догорел костер, и угли уже остыли.

Это все во сне.

Поезд проходит осеннее утро навылет,

по костям степи,

по мареву из полыни,

по тишине.

В степи выставляют посты, выгружают орудия,

в городе просыпаются люди.

И становятся слышно первые истошные голоса.

Вокруг города дорога завязана, как петля.

У генерала — словно запылившиеся глаза:

выжженная земля.

Говорят, что если чума — то звучит труба:

запрещенные чудеса или тайная ворожба,

или что-то такое, чему на свете никак бывать не судьба:

странная песня, система зеркал

или волшебный кристалл.

Говорят, что если внимательным быть, то все же

можно эту заразу вовремя уничтожить,

и все будет как раньше, и все останутся жить.

Генерал молчит. Минутой раньше, минутой позже.

И сжимает руки до синих жил.

Он знавал сраженья, раны, беду и зной.

И большая степь лежит за его спиной.

Выжженные травы да перегной.

6. БРАТЬЯ СТАМАТИНЫ

Младший брат, как всякий творец, — он почти бессмертен,

не боится темных улиц и подворотен,

как он синеглаз, улыбчив и беззаботен

в этом захолустье, в чумной круговерти,

в этом темном омуте, где тихо смеются черти.

Если скажут, что он гениальный художник, то вы не верьте.

Он когда-то был им. А нынче уже не годен.

Старший брат идет по улице, руки в карманах,

осенью так резок,

назойлив ветер.

Старшего не любит никто почти на планете,

только младший брат

и почему-то дети,

бегают, смеются — «Дядь Андрюша, хочешь конфету?».

У него глаза усталого наркомана

и еще на поясе два пистолета.

Их обоих молва не любит, боятся люди

фантазеры всегда по другую сторону зла.

Говорят, что младший когда-то придумал чудо

на которое даже смерть только глянула —

и ушла.

А у младшего руки все тоньше, тоньше,

все заметнее, какой он бледный, уставший, тощий,

он глядит в осеннее небо, как из-под толщи

прошлогоднего льда:

«Ну бери меня, ну бери,

только чудо мое не трогай,

присмотри за ним, присмотри,

ведь любая мечта сбывается там, внутри,

там играют дети, там вечно заря горит...»

И отсчитыват мгновения:

Раз.

Два.

Три.

И мгновения вытекают, словно иприт.

Старший бегает, ищет, где бы добыть лекарства,

может быть заколдованную настойку,

может, таблетки,

чтобы этот чудак увидел весной акации,

чтоб дожил и не расплескался,

чтоб увидел степную траву и сирени ветки.

Говорят, что тот, кто смерть повидать успел,

кто стоял среди черных орудий и мертвых тел,

у кого стекала по пальцам кровь —

мол, и жизнь он видит яснее, словно прозрел,

говорят, что Каин был земледел,

а Авель резал коров.

Но еще говорят, что в мире

места нет чудесам,

если душу туда источил, то виновен сам,

Говорят, что чудо — это источник бед

и должно быть истреблено:

огонь,

динамит.

Младший брат улыбается небу вслед:

он второго такого не сочинит.

Старший брат берет пистолет.

Говорят, что тот, кто ближе ходил со смертью,

будет сторожем младшему в черной земной круговерти,

и прикроет,

и сохранит...

7. ГЕНЕРАЛ И САМОЗВАНКА

I

Этот мир стоит на крови,

на костях,

на жертве.

Кто-то приносит в жертву себя, а кто-то других.

Это правильно: так входит кинжал под дых,

так на кресте умирают

ради прощения малых сих.

Так встают на последний путь — и бьет по глазам прожектор,

и становится не до тревог земных.

Но еще говорят: если старое выжечь дотла,

перекопать снарядами на метр в глубину,

то волшебный кристалл,

или песня

или странные зеркала

будут строить вокруг себя другую весну,

новый мир, где прямы дороги, чисты колодцы,

где ничем

никому

никогда

пожертвовать не придется.

верь мне, верь, —

возможно на свете всё,

и огонь, и кровь, и высокая синева,

верь мне — даже если не повезет,

даже если я неправа.

И она стоит перед ним, говорит ему,

он кладет ей руки на плечи и спрашивает: ты святая?

И в степи сквозь осеннюю

выгоревшую тьму

несколько травинок

пробивается,

прорастает.

II

Трусов в рай не берут — им туда нельзя.

В опустевшем соборе стоит тишина жестяная.

Шаг. Второй.

Сходятся два ферзя.

По традиции, белые начинают.

И не воют собаки. Не заливаются птицы.

Выбирает город. И время ждет.

Горожане стоят и ждут, когда все решится.

Кто-то жует захваченный бутерброд.

И когда генерал выходит и опускает руку устало, —

залп орудий

по заколдованному кристаллу.

Вот тогда выдыхают, как будто общество

как-то разом все осознало.

III

будь со мной,

направляй меня в самое жаркое в мире пекло,

отведи беду,

позови меня,

подтолкни.

кто страшнее — чума, толпа, человек ли?

кто зажжет впереди огни?

я сотру эту жизнь, я сумею построить новую,

я не сдался, даже в этот раз проиграв.

будь со мною — тенью, землей и кровью,

даже если я сто раз,

миллион

неправ.

Он встает, выдыхает и входит в поезд,

не думая ни о чем.

И едва различима тень за его плечом.

Content

Долгарева Анна Петровна Хроники внутреннего сгорания