Долгарева Анна Петровна

Уезжают навсегда

Анна Долгарева

УЕЗЖАЮТ НАВСЕГДА

Эта книга — дитя войны. Она писалась на войне, она сформировалась на войне, она издалась на войне. И речь в ней идёт, понятное дело, о войне. И о любви.

Спасибо Захару Прилепину

за возможность

издать эту книгу

ISBN 978-5-904933-02-9

© Долгарева А. П., 2016

Предисловие автора

Эта книга посвящается означенному любимому мужчине, Алексею Журавлеву, капитану Вооруженных сил Новороссии, командиру артиллерийской батареи и вообще самому лучшему, рыжему и хвостатому.

После его гибели я уехала на Донбасс и стала журналистом. Искала смерти — пока не нашла. Мины над головой свистели, было дело, но все мимо.

Вернуться с Донбасса я тоже пока не смогла. Война — отравленное серебро в крови.

Эта книга — про войну и про путь к свету.

Про то, как через кровь, боль, кромешное отчаяние выбираешься в то пространство, где есть только любовь и Бог.

Она состоит из трех частей. Первая, как несложно догадаться, о войне. Вторая — о любви. Третья, заключительная, — венок сонетов «Возрождение».

Песни войны и песни любви перекликаются, сплетаются в одну песню.

Эта песня о тебе, Журавлев. Мы еще встретимся.

Предисловие. 200 грамм в гильзе

На фоне тоскливых верлибристов и дамских штучек, вдруг явилось настоящее, мучительное, тревожащее. Бесстыдное, в каком-то смысле. Но это не бесстыдство нарцисса — такого добра нынче навалом, а бесстыдства горя.

То самое чувство с котором кричат: «Или, Или! Лама савафхани!»

Кто-то посетовал: ах, отчего вы обращаете на это внимание — это безыскусно, это просто тема такая, из-за темы эти стихи так действуют.

(Тема простая: женщина любила человека, человек поехал на Донбасс воевать, его там убили. Она поехала туда за ним. И осталась там: доделать за него, что он не успел).

Что ж, я отвечу: с точки зрения поэзии как таковой, у Долгаревой всё в порядке, она знает, что такое ритм и рифма, умеет этим пользоваться, и её заговаривающаяся речь — вовсе не признак дилетантства, но, напротив, признак отличного поэтического слуха.

Ближайшие родственники по ремеслу Анны Долгаревой — конечно же, и Анна Ахматова и Марина Цветаева. И Юлия Друнина. И более всего — Ольга Берггольц. С её умением простить то, что простить нельзя, с её таким слабым — и таким сильным голосом, с её порой нарочито неправильными рифмами, с её, наконец, спокойным, почти не декларируемым, но совершенно очевидным гражданским чувством, которого чураются и бегут нынешние сочинители и сочинительницы.

А то, что за этими стихами — ещё и жизнь стоит, жизнь и судьба, и ещё настоящий (а не расчёсанный самолично) кошмар — ну так извините. В русской поэзии это не возбранялось никогда. Напротив, чаще всего так и было.

Это у вас всё не настоящее, всё с подмигиванием, всё игра.

А тут люди живут и умирают. И умеют об этом рассказать.

Захар Прилепин

Часть 1. О войне

Ах, зеленое поле да небо синее, не вспахано поле и в нем никого. А у тети Надежды было два сына, не осталось ни одного. Первый пошёл под желто-блакитным флагом, второй под чёрным, красным и голубым. Ни один не вернулся живым.

На зелёных ветках перезревшие вишни, некому варенье из них варить. Все хотели быть счастливы, но не вышло, и не жизнь, а смерть научились дарить. Никакой победы, одна отсрочка. От жары истончившись, травы звенят. А у тети Надежды осталась дочка, нарожает новеньких пацанят. Нарожает в жаркое это немирье, тут попробуйте, уберегите. Мама с папой, для чего вы меня кормили, для чего рожали на гибель?

В городе, где не осталось и дома целого, где два года не прекращался бой, кто-то написал на асфальте мелом: «Бог — это любовь».

Как мы играли, не ведая, что творим,

как мы сочиняли, не ведая, что творим,

а теперь стоим перед ликом Твоим

посреди разрушенных городов,

небосвод широк, небосвод багров,

и стоим такие маленькие перед бу-ду-щим,

и, как новорожденные, пищим,

потому что это все мы тут наиграли,

а за нами не пришли, не убрали,

по попе не надавали, некому стало,

на кровати больше нет одеяла,

и стоишь тут в дыму, в мазуте и в сале:

это ж мы тут все наиграли,

я и Ванька из дома через дорогу,

да играли, вроде, совсем немного,

а у черных домов проломлены крыши,

и они дымят, и шныряют мыши

по развалам и, кажется, едят кого-то,

Ванька лег, не выпустив пулемета,

с вражеской нашивкою — как же мог,

надо маме его написать письмо.

И стоит Иван-дурак посреди войны,

и Ивасик-Телесик стоит посреди войны,

незасеянные степи обожжены,

города разрушены и черны.

Только в синем небе, большом и светлом,

бесконечно далеком от земли и смерти,

все летят гуси-лебеди,

белоснежны у них крыла,

и, как раньше, песня у них светла,

и ложится небесный пух

вместо зимних вьюг,

укрывает землю искромсанную твою.

Ничего не знаю про ваших

Полевых командиров

И президентов республик

На передовой до сих пор

Шаг в сторону — мины

И снайпера пули

Его звали Максим

И он был контрабандистом

Когда началась война

Ему было тридцать.

Меньше года

Он продержался

Недолго.

Под Чернухино

Он вывозил гражданских

Его накрыло осколком

Мне потом говорили тихо:

Вы не могли бы

О нем не писать?

Все-таки контрабандист

Бандитская морда

Позорит родину-мать

Ее звали Наташа

Она была из Лисичанска

Прикрывала отход сорока пацанов

Ей оторвало голову

Выстрел из танка

Они говорят о ней

Губы кривят

Чтобы не плакать снова

Она была повар и снайпер

У нее не было позывного

Ее звали Рая

Художник

Ей было семьдесят лет

Жарким августом

Перед всей деревней

В обед

Ее били двое

По почкам и по глазам

Черный и рыжий

Искавшие партизан

Она ослепла

Но все-таки выжила

Даже успела увидеть

На улице тело рыжего

...а с тем

Кто предатель

А кому давать ордена

Разбирайтесь пожалуйста

Как-нибудь без меня

Дело было в Киеве,

в четырнадцатом году.

Я приехала с рюкзаком,

в тельняшке и джинсах.

Он встретил меня на площади,

мы пошли в кабак.

Пили пиво и ели еду.

Говорили о жизни.

Это были ненужные слова,

неправильные были слова.

Он сказал, что не хочет совсем воевать.

Я сказала, что не хочу воевать.

Не то чтобы мы не любили риска,

но с детства учили нас не убить.

Спустя год

меня назовут террористкой,

но я по-прежнему умею только любить.

Я сказала, что пойду на войну тогда,

если сама она придет ко мне.

Возьмет за руку и скажет: «Я тут».

Он сказал, что слова — это дым и вода,

и что он пойдет, когда призовут.

Я допила и сказала, что ни черта не верю,

что сама убивать не буду,

что пойду в военкоры,

медсестры или связисты.

Не записывайте меня,

пожалуйста, в гуманисты,

феминисты, деисты или еще какие-то исты,

просто я скорее хил и саппорт,

чем артиллерия.

Мы ушли из кабака, мы нашли качели,

мокрая была от дождя земля.

Он сказал, что это не будет иметь значения,

если ему придется стрелять.

Что он выстрелит в меня,

как в любого другого,

потому что мы по разные стороны баррикад,

потому что это закон войны; никакое слово

не порушит его, закон этот древен и свят.

«Если, конечно, — добавил он, —

я смогу заставить себя стрелять».

Мы снова пили, до позднего, кажется, вечера,

обнимались и истину искали в вине.

Мы точно знали, что дружба —

это все-таки вечное, во всяком случае, пока мы не на войне.

«Это не мешает мне тебя напоить, —

сказал он, — пока мы не на войне».

Лучше бы война никогда не приходила ко мне.

Лучше бы мы умерли оба в то лето,

спокойно, во сне.

Все кончается этим:

девочка плачет на улице

и говорит:

«Я не просила его воевать».

Все кончается этим, и город над ней сутулится,

и далекие взрывы за родину-мать.

Все ведь кончится этим, девочки.

Будем плакать.

Будем плакать, и будем совсем не уметь смириться.

И дожди июльские будут вгрызаться в мякоть

нашей плоти

по обе две

стороны границы.

Будем плакать: «зачем вы нас, папа и мама, рожали»,

будем плакать: «зачем на мине он подорвался».

Нас за этим и создавали, и обжигали,

чтоб сейчас нам плакать открыто, вгрызаться в пальцы.

Будем плакать и злиться. Девочки, девушки, женщины,

будут нас осуждать — те, которые ходят строем

(погибают — строем); их больше нас или меньше,

эти девочки, эти мальчики, коим важно остаться героями,

умереть — героями.

Но останемся мы.

Эти женщины.

Девушки.

Девочки.

Отрицая смерть, не смиряясь с невыносимою,

будем плакать на улице, смерть отрицая; вечно

отвоевывая бессмертье своим любимым.

1.

друг мой, друг мой

(друже),

Когда вы развернете на нас оружие

(коли запалає сніг)

промедли пару мгновений

(помовч хвилину)

и вспомни меня

(звернися до мене),

и помни, что куда бы ты ни стрелял

(пам’ятай, коли будешь стріляти),

у тебя под прицелом будет моя земля

(перед тобою будуть зморщені хати),

у тебя под прицелом буду я — растрепанная,

с черным от боли лицом, как эта земля

(пам’ятай, моє сонце, коли ти стрілятимеш,

бо стрілятимеш в мене, куди б не стріляв).

потому что я — эта земля и ее терриконы,

и ее шахтеры, взявшиеся за оружие.

(пару хвилин зачекай,

а потім все одно,

все одно стрілятимеш в мене, друже).

2.

Потому что я — террикон, сосок на груди земли,

Потому что я — разбитый танк на дороге,

Потому что я — это яблони, что отцвели

и впустую роняли свой урожай под ноги.

Потому что я — этот тощий пацан с Донбасса,

с черенком от лопаты вышедший на автоматы

защищать свою землю от управленцев среднего класса,

защищать ее магию, правду и ароматы.

Потому что я — ребенок, живущий в подвале,

чтобы прятаться от обстрелов, и еще я другой ребенок,

тот, что спрашивал, куда, мол, руки девали

после того, как взрывом их оторвали,

и улыбки не было, и голосок был тонок.

Потому что я — старушка, идущая в церковь среди блокады,

где по-братски делится собранным с огорода.

Потому что все это я — эта жизнь после ада.

Потому что назад — ни секунды, ни метра, ни года.

Потому что я — израненная земля.

Так давай же, мой друг,

стреляй же по мне, стреляй

Мы думали, что живем в эпоху безволья,

что мы кто угодно — но никогда не солдаты.

Но потом наши братья взяли палки и колья

и вышли на автоматы.

Война выбирала нас. Мы были художники и поэты.

Мы не умели воевать, но быстро учились.

И нет у войны романтики, никакой романтики нету,

только ветра степного примесь

да горечь утрат. Мы стали злы и расколоты,

научились делать перевязки, вставать по тревоге,

и было сухое, безводное летнее золото,

и были истоптанные дороги.

И была дорога вперед — помалу, упрямо,

через снега, через жгучее злое солнце.

Эпоха выбрала нас. Не забывай меня, мама.

Я не знаю, кто вместо нас вернется.

В этом крае каждую безымянную реку

называли Черной. И человеку

выживать было сложно. Выжили полукровки,

привыкшие жить в болотах, у черной кромки

неба с болотом. Проросли цветами,

желтыми, безымянными; и кустами

с красной кожей, растущими у дорог.

Черные реки и черные нити отмеряли каждому срок.

Я иду к тебе через каждую черную реку

сквозь закрытые веки, вбирая мартовский снег,

собирая боль, что отмерена этому веку,

каждой бабе, потерявшей любимого на войне.

Я иду к тебе, истирая железные сапоги,

изгрызая железные караваи, и я сильней,

чем вот эта тьма, в которой не видно ни зги,

чем вот эта боль, где теряют любимейших на войне.

Я иду к тебе по желтым цветам да по черным рекам,

я вобрала всю боль, что отмерена человеку,

я иду по болотам да через степь и холмы,

набегает с юга солнце волной лучевой,

там, за гранью, я тебя встречу, и будем мы,

я иду к тебе, и не кончено ничего,

ничего еще не кончено, ничего.

Таким, как мы, похоже, не показан

Милонов, бланки, штампы, документы,

кредитный «форд», карьеры горизонты,

уменье четко следовать приказам,

молчать, приспособляться или ждать.

Минздрав уже устал предупреждать.

И даже эскапизм, секрет успеха

тех, кто бежит, отодвигая это,

подальше; бог ролевиков, поэтов, —

нам не подходит. Тут уж не до смеха

и сказок. Мы есть плоть и мы гранит.

И нас одно отчаянье хранит.

Нас аккуратно выдернут из мира,

нас соберут по весям и квартирам,

от пробок в улицах; проколотой брови;

официальных браков без любви;

отправят на войну; подальше, мимо

диванных воинов, которых стонет рать,

поскольку помереть необходимо

бывает, чтоб себя не потерять.

Мы соберемся, где огонь и кровь.

Возможно, с пользой. Это скажут позже

(сейчас не скажут командиры даже),

и двинем дальше, в неба серебро.

Покоя тем и мира, кто ушел.

Мы встретимся. Все будет хорошо.

буря была такая —

сложно стоять на ногах,

выбило свет, выбило связь, выбило страх,

были серые тучи, по небу растертые.

губы у тебя были твердые,

очень твердые.

твердые.

улыбались.

но мягкой была щека,

и поэтому я все гладила тебя по щеке,

и потом все пили не чокаясь в смертной тоске,

и потом я думала, что будет большая река,

и мы сядем однажды на лодку,

и в ней поплывем,

и уже никогда

никогда, никогда не умрем,

будем плыть мимо времени,

мимо леса,

мимо троп, где темно,

будем петь и пить

дешевое какое-нибудь вино,

и свет через нас проходит уже, смотри,

этот свет не вовне нас, этот свет внутри,

это свет, что соединяет нас,

никакая смерть не сильнее нас,

так пребудет во веки веков и сейчас,

потому что ни смерти, ни страха, ни времени нет,

только бьющий из самого сердца свет,

бесконечный предвечный свет.

Привыкали к жизни. Привыкнем к смерти.

К безымянным крестикам, к прочим верте-

лам, уготовленным ныне живущим,

сообразно рангам, на свете сущим.

Уходя, не ври, что вернешься скоро.

Привыкали к жизни. Теперь — к дозорам.

Отличать зенитку от миномета

по разрывам снарядов за два километра.

Но всю жизнь — всю жизнь! — привыкали к жизни,

к колебаниям курсов, к дороговизне,

привыкали и к бедности, и к изобилью,

и совсем забыли про смерть, забыли.

Привыкали жить и верить любимым,

и не верить в смерть. Пролетали мимо

сводки новостей, прогнозы погоды.

Привыкали жить, не считая годы.

Чернозема вкус касается губ.

Чернозема хватит и вширь, и вглубь.

Я пишу землей по треснувшим окнам:

«Ничего, ничего. Ко всему привыкнем».

В город пришла война.

В город ложатся мины.

В городе разорвало водопровод,

и течет вода мутным потоком длинным,

и людская кровь, с ней смешиваясь, течет.

А Серега — не воин и не герой.

Серега обычный парень.

Просто делает свою работу, чинит водопровод

под обстрелом, под жарким и душным паром.

И вода, смешавшись с кровью, по улицам все течет.

И конечно, одна из мин

становится для него последней.

И Серега встает, отряхиваясь от крови,

и идет, и сияние у него по следу,

и от осколка дырочка у брови.

И Серега приходит в рай — а куда еще?

Тень с земли силуэт у него чернит.

И говорит он: «Господи, у тебя тут течет,

кровавый дождь отсюда течет,

давай попробую починить».

Смерть придет, у нее будут твои глаза.

Женщина стоит на балконе,

развешивает бельё.

У степного ветра ледяные ладони,

он рвёт лепестки во дворе моём.

И лепестки, кремовые и белые,

яблоневые и абрикосовые,

сбиваются в стаи, избавляясь от тела,

и летят, бесконечно розовые

в лучах восходящего солнца,

летят на восток и на запад,

на юг и на север,

и по всей по земле несётся

их исчезающе нежный запах.

Женщина стоит на балконе,

ветер рвет бельё у неё из рук.

Скоро он станет спокойней,

кончится линия, закроется круг.

Я стану маленькая, меня позовут домой.

У смерти моей будут руки твои,

и взгляд будет твой.

Пахнет невидимыми яблоневыми лепестками

Пахнет водой, бьющейся на причале.

Смерть будет качать меня твоими руками,

мне очень нужно, чтобы меня качали.

Потому что я совсем не герой, ну какой из меня герой.

Потому что я ребенок, и кот, и камушек твой ручной.

Женщина стоит в лучах тишины.

Лепестки летят на четыре все стороны,

рассказать, что никто не хочет войны.

На все на четыре стороны,

над степными просторами.

Истончившиеся до запаха лепестки;

их качает ветер и песенку им поёт,

безымянны они, невидимы и легки,

никогда не кончится их полёт.

Для тех, кто погиб в бою,

есть специальный рай,

где не надо просыпаться по крику «Вставай»,

где вражеская не прет пехота,

не утюжит прицельно арта,

где нет дурака-замполита,

штабных бумаг,

вообще ни черта

из земного страшного;

и в обед

борщ с картошкой жареной вместо галет.

В какой-то момент

он стучит по столу специального

ангела такого в погонах,

строгого ангела, увиденного впервые,

говорит: да сами ебитесь тут в этом сонном

омуте; я требую увольнительную на боевые.

Ангел что-то чертит в блокноте пальцем.

Он говорит: я понимаю,

вам неважно, кто там у меня остался,

но имейте ж совесть, мать вашу в рот,

там же до сих пор-то война идет.

Ему вежливо объясняют:

все это не по правилам,

как бы самого окончательно не угробило.

Понимаете, говорят ему,

мертвые там ничего не могут,

это не я придумал, не сердитесь вы, ради Бога,

просто у вас там совсем ничего не будет,

ну зачем вам все это видеть,

как цветком распускается мина,

как гибнут люди,

вы ведь уже разучились

быть, любить, ненавидеть, то есть,

когда ваши там

будут с жизнью прощаться, вы вообще не сможете ну никак вмешаться.

Он стучит по столу, разбивается чашка,

у ангела порезаны пальцы.

в крови у него пальцы,

и ангел крылом машет,

бормочет под нос: «Да черт с ним».

Следующий кадр: терриконы,

на заднем плане поля весенние,

пехота идет в наступление,

миномет пашет,

молодой парень над ухом слышит

непонятное бормотание

и удар, словно сзади толкнули:

обернуться необходимо.

Оборачивается, и пуля

пролетает мимо.

На самом деле,

Бог нас оставил всех,

в каждом селе и городе;

этот век

объявлен отпуском Бога,

и черный снег

замел в феврале поля и покровы рек.

Но этот город,

партизаном засевший в степи,

сказал, что к нему известия не дошли,

сказал, что лучше он превратится в пыль,

в траву, и пепел, и соль земли,

но будет жить,

весь город,

и стар, и мал,

как будто бог их ни разу не оставлял,

как будто никто их ни разу не предавал.

И с неба падают черные лепестки,

и воды отравлены здесь у каждой реки,

но город живет,

обнимая детей своих,

как будто Бог

никогда не оставил их,

и Бог никогда не оставил их.

В гильзу от АГС помещается 20 грамм

в данном случае — виски. Мы пьем без звона,

ветер с востока хлопает дверью балкона.

Пьем за тех, кто более не придет к нам.

Пьем за любовь, за свою мирную жизнь,

за наше большое будущее, поскольку все мы

относительно молоды; неубедительнейшим «держись»

пытаемся поддержать друг друга на время.

Сентябрь начался, с востока идет гроза,

молчат минометы, автоматы притихли даже.

Один комроты, смотря на меня, сказал,

что мечтает увидеть женщину не в камуфляже.

Здесь земля отверженных, нам уже от нее не деться,

ветер степной пахнет смертью, мятой и медом

Мы пьем за любовь, за правду, за счастливое детство,

пьем не чокаясь из гильз от гранатомета.

И один говорит: это мир иллюзий, мой друг,

мы растем, беспричинно веря в сказки вокруг

о бесценности жизни, а также о том, что всегда

непременно в финале зло победит доброта,

что всегда тебе будет свет, еда и вода,

что милиция и государство хранят народ,

и что тот, кого любишь, — он никогда не умрет.

И другой говорит: но где же он, тот предел,

после коего надо рвать, уходить вовне,

в то пространство,

где снег зимой по-прежнему бел,

не кровав; где нет места горечи и войне,

уходить в идеальный мир, иллюзорный мир,

в Средиземье, на Остров Яблок, в нарнийский шкаф,

и ходя среди страха и говоря с людьми,

жить его законом, ни разу его не предав.

У меня нет слов ни для друга, ни для небес,

я работаю диктофоном Господа здесь,

я фиксирую все, но не знаю, где правда и ложь,

эх, веревочка, вейся, концов уже не найдешь,

мне темно и страшно, в асфальте моих городов

проступает земля, проступает детская кровь.

Но смотри, мой друг, внимательнее смотри,

через дым в подземке, через пустые зрачки

тех, кто едет вокруг; через всю черноту внутри

их и нас; через тонны предательства и тоски.

Там, за ними, — иная суть, бесконечный сад,

обнаженная, яростная, истинная суть,

где любовь воистину может лечить и спасать,

и поэтому наши любимые не умрут.

Это истинный мир, и закон у него любовь,

а иллюзия здесь, где ложь и туман кровав,

и так трудно жить, закон его не предав,

по тропе Луча идти сквозь болото; боль

застилает взгляд; так слаб и глуп человек,

ну куда ему через болото это ходить.

Но увидевший раз этот сад не забудет вовек,

и любовь и яблони будут ему светить.

Хороших новостей больше не будет.

Хорошие новости отменили.

Октябрь наступает запахом гнили

и дыма. Листьев осенних груды

слипаются, мокнут под дождь ночной

и превращаются в перегной.

Перечеркнули. Похоронили.

В отчетах указано: нас не стало.

Хорошие новости отменили,

остался последний из всех каналов,

рекомендуют учиться смирению,

рекомендуют учиться принятию.

Полночь и водка, постель несмятая.

Что там сегодня? Мы не смотрели.

Нас отменили, и мы уходим

в небо, и октябри оставляем

тем, кто, возможно, будет свободен,

непобедим и непотопляем,

тем, кто родится сегодня и завтра.

Утро и ветер. Пельмени на завтрак.

Холодно, дымом пахнет в квартире.

Шаг за порог. Патроны в кармане.

Мы растворяемся в этом мире,

и этот мир становится нами.

Дорогая моя, я больше не могу в этой осени.

Я не верю своим глазам и своим рукам.

Я схожу с ума. Вместо меня в озере

отразился человек, напоминающий мне врага.

Дорогая, я выстрелил в водную гладь, и эхо

разнесло этот звук по зеленке, и было странно,

что никто не ответил. Белые хлопья снега

медленно ложились в земли открытые раны:

минные поля и могилы. И было пусто,

и было безлюдно так, словно кончилось все,

изгибались ветви под ветром с холодным хрустом

в озере смеялось вражеское лицо.

Дорогая, я сегодня убью человека.

Воскресенье. Осень. Колокола звенят.

Дорогая, я сегодня убью человека.

Возможно, утром он в зеркале видел меня,

это неважно. Белая простыня

ложится на мерзлую землю октябрьским снегом.

когда уходил, оставлял ключи у окна,

не вернулся, ключи остались висеть, перезваниваясь иногда,

не ржавея, поскольку сделаны из нержавеющей стали,

прошла весна, потом осень, потом еще раз весна,

в доме поселились разруха и тишина,

бездомные кошки, и голуби, и дождевая вода,

потом земля, в которую ключи и упали.

выросло из них молодое дерево с перезвоном листвы,

дом ушел в землю, а дерево все росло,

и проросло через небо,

и через тучи,

и через слой

отчаянной синевы,

через все миры, через все их добро и зло.

и были листья его светлы,

и сладок был сок его,

и шло от него тепло.

и были листья его ключами от дома

для всех, кто однажды ушел,

через бурные реки, и черные горы, и все миры

ключ такой потерявшихся вел,

приводил ушедших в истинный дом.

спи спокойно, сердце мое,

мы дойдем однажды, дойдем.

встречаются осенью, детскую площадку заметают листья,

со временем выцветает смех, и глаза, и лица,

узнают друг друга не сразу,

настороженно курят,

переглядываются, словно враги.

при жизни не протянули бы друг другу руки,

но теперь они на другом берегу реки,

и текут облака, и ревут быки.

сколько лет дружили они и сколько лет воевали,

под осколками мин, под дождем из стали,

сколько лет до того дружили, покуда жили,

а не из последних сил выживали.

вот стоят они на детской площадке, как стайка детей,

на другом берегу реки, на перекрестке путей,

и кто-то говорит: «а помните, мы здесь были,

вот в таком же холодном, пронзительном октябре, и звенящий воздух, затянутый нитками пыли,

розовел, как живой, на заре».

и тишина проходит, лопается печать,

и начинают они говорить и звучать,

и смеяться, и вспоминать былое, и совсем не говорить про войну,

словно это братство так и было единым,

и летят листки по теням их длинным,

и вода течет сквозь легкую пелену

вечернего тумана, сквозь сияние и тишину.

раздвигаю пальцами воздух, ни пятнышка не найду.

«а помните, ребята, в одиннадцатом году...

а помните, в лес выбирались, а помните, как.»

вдалеке ревут быки, замыкается круг.

дай мне сигарету, мой старый враг,

дай мне сигарету, мой старый друг.

Дым к потолку тянулся, окна были завешены.

Три женщины в комнате были моей, три женщины,

с хризолитово-зелеными глазами в прожилках,

с голубыми венами на тонких запястьях,

и ложились на подоконник кружевные снежинки,

и тишина в моем доме становилась частью

бесконечной тишины — той, в которой становишься маленьким,

тишины неживого поля, чернеющего провала.

Первая женщина была одета в пальто и валенки,

прятала руки под пуховым платком и часто вздыхала.

Все пройдет, говорила она, все пройдет, хорошая,

и была она моя тоска, и боль моя, и мое прошлое.

Ветер выл, и звенело на кухне что-то в посуде.

У второй была синяя длинная юбка и полные груди,

сидела за столом, рисовала паровоз на салфетке,

и на плече у нее сидела цветная птица,

и вторая поставила мне незримую метку

против сердца, ту, что вовеки не растворится.

И были веки у нее тяжелые, как у ящера,

и была она моя неизвестность, мое настоящее.

Забирался в мой дом через щели холод осенний,

третья была маленькая девочка с рогами оленя,

с крыльями дракона и сияющим взглядом,

были теплы у нее ладони и ступни босы,

и она взяла меня за руку, и встала рядом,

И она мне сказала: «Ничего не бойся».

И передо мною стала серебряная дорога,

звездная дорога, уходящая через холод,

через темноту и сквозь бесконечно много

черных камней — в светлый небесный город.

И он сиял мне и ждал меня, и дорога текла живая,

и был он, как будущее, неведом и непознаваем.

Проходили эпохи, генсеки, цари,

разгоняйся же, ветер, и пламя — гори,

саранча проходила и плыли века,

и текли времена, как большая река.

Оставались земля и деревья на ней,

деревянные домики между дождей,

оставалось сплетенье размытых дорог,

оставались сады, что никто не берег,

одичалые яблоневые сады,

оставались старухи да их деды,

потемневший портрет да икона в углу,

черный хлеб да похлебка из лука к столу.

Перемешаны чудь, татарва и мордва,

разгорайся, огонь, разрастайся, трава;

все цари да чиновники тенью пройдут,

ну а мы-то навеки останемся тут,

от курильских морей до донбасских степей

в эту землю врастем и останемся в ней.

И когда ты по черной дороге придешь

через мокрое поле и меленький дождь —

будет теплая печь, будет хлеб на столе,

и не спросят, какой нынче век на земле.

выезжали затемно, круглая висела луна,

уходила дорога в меркнущие поля,

и была она извилиста и длинна,

прогибалась котенком, и мерзла ее земля.

выезжали затемно, у каждого светила мечта

впереди, единственная на свете, и каждый шел

к ней, сияющей, и был небосвод тяжел,

но мы ехали, и таяла темнота.

были трое мы, и спаяны накрепко, и трепетал

лист на тополе, и мы ехали на восток,

мы глотали мили, впереди нас ждала мечта,

и был путь неизвестен, сладостен и далек.

и мы прибыли в эту условную точку Б,

через ямы, и расстояние, и времена,

золотистым шаром катилось солнце с небес,

и осенним дымом дорога была полна.

и мечта случилась, и каждый припал к земле

перед сбывшейся радостью и перед новой зарей,

но за нами остался выжженный черный след,

и придя сюда, мы не вспомнили город свой,

и мы встали с земли, и каждый взял автомат,

и пошли мы друг против друга в последний бой,

и мы были исполнены света и шли защищать

то, что видели ясной, истинною мечтой.

и горело солнце, шар золотой, золотой,

и мы были братья, и шли на последний бой.

друг мой, ты слышишь, — не называй врага

по имени и не помни его лица.

нет у врага ни матери, ни отца,

нет во враге ни ребенка, ни старика.

будешь стрелять во врага, так сразу стреляй,

бойся промедлить, в сторону отойти.

нет у врага ни памяти, ни пути,

нет у него ни мая, ни февраля.

ибо же, если увидишь его лицо,

северный ветер поселится внутрь тебя,

будет в тебе ходить, изнутри скребя,

тонкое неизвлекомое сверлецо.

ибо придется купать тебя в молоке

и роднике сорок по сорок раз,

ибо придется отшептывать черный сглаз,

воском отлить, а воск утопить в реке.

и все равно не поможет, будет крутить,

ныть на погоду, где-то в костях свербя.

не узнавай врага, пожалей себя.

нет у врага ни памяти, ни пути.

пасмурно нынче и горизонт свинцов,

кружится северный ветер, воздух темня.

друг мой, ты слышишь, не называй меня

по имени и не помни мое лицо.

В город пришли незваные. Стало тише:

голос и пенье караются по закону,

также не одобряются игры мальчишек.

В город пришли, и в городе стало сонно.

Город стал ноябрем и запахом дыма,

через который ветра иногда обнажат

абрисы старых домов, где сто лет назад

мы хохотали и целовали любимых.

В город пришли незваные, люди в черном,

тени из-за холмов, страшилки из детства.

И затаился город, и хлынули горлом

клочья тумана, глушащие грохот сердца.

Город притих, себя обхватив за плечи.

Встали часы на период полураспада.

Только трава и листья упорно шепчут:

«Мы вам не рады. Мы вам не рады. Не рады».

«Мы вам не рады», — асфальт говорит беззвучно.

«Мы вам не рады», — на стенах домов проступает

С северо-запада туча идет слепая,

город припал к земле, больной и измученный.

«Мы вам не рады», — молчит обезлюдевший дворик,

где рисовали мы солнце и классики в детстве.

Светится город через туман и горе.

Мой Арканар, мой Харьков, моя Одесса.

на линии фронта мужчина в тельняшке рваной

называл святой меня, обещал не отречься вовеки,

а у меня за спиной была пара десятков романов,

а у меня за спиной текли алкогольные реки,

незнакомые лица, чужие похмельные утра,

ннескончаемый стрекозиный танец от марта до марта,

ну какая из меня святая, я странник на лодке утлой,

испытывающий на прочность границы карты.

изменилось все на последнем из этих романов.

я купила крем от морщин, потому что захотела жить долго,

жить банально, но счастливо, это было больно и странно,

как в пустой квартире подарок найти под елкой.

не случилось, конечно, не сберегла, такие,

как я, не умеют, чтоб их молитва кого-то спасала.

я впервые тогда захотела жить, и впервые —

после всего — вообще хотеть перестала.

не хотела вина и мужчин, вообще не хотела,

крем от морщин я выбросила, не пригодилось,

и спустилась в ад, и не чуяла больше тело,

ни жару не чувствовала, ни сырость.

но такие, как я, никогда не доходят до рая,

и поэтому, в ад спустившись, в аду осталась.

ну а ты говоришь святая, ну какая тебе святая,

обычная баба, просто очень, очень устала.

Часть 2. И о любви

Когда тебя положили в землю, я стала этой землей.

Мне не осталось более ничего.

И я лежала, весенняя, влажная. И сверху был голубой

весенний, отчаянно мартовский небосвод.

И я лежала, тебя обнимая, теперь уже навсегда,

слежавшейся, всех принимающею землей.

И снег уходит в землю водою, и я есть эта вода.

И я с тобой, мой хороший, я навсегда с тобой.

новый удар приходит исподтишка,

из тишины, и не становится сил.

валишься на пол, горлом идет тоска,

руки кусаешь, горлом сухим свистя:

Господи, неужели я тебе не дитя?

Господи, неужели Ты меня позабыл?

именно тот удар, после коего слез

не остается, кашляешь насухую.

Господи, я ж у тебя на ладонях рос,

Господи, я же был не хуже других,

что ж ты молотишь меня,

превращая в жмых,

в чистую скорбь, беззвучную и глухую?

мнилось, конечно: вовеки не отрекусь,

буду надежней камня, прочнее стали,

и донесу нелюдской, непомерный груз

до Твоего сияющего престола

не спотыкаясь, без жалобы и без стона.

просто все кости в теле разом устали.

вот и лежишь, распластанный, неживой,

словно подстреленный, и не поднять лица.

кашляешь: Боже, да есть ли выход иной,

выход наружу, кроме как отреченье?

вечно дышать вполвдоха — но облегченье

адовой боли, ужаса без конца?

вот я лежу здесь, и все мне дышать трудней,

разве не бросил меня Ты, осиротя?

шестимиллиардное из твоих детей,

двадцатисемилетненькое дитя.

кровь человечья вязка, густа, солона,

и бесконечно мягка человечья плоть.

есть же какой-то предел, глухая стена,

есть же предел, которого не побороть?

нет.

вот ты лежишь — и горит на востоке свет,

и начинает живой накрапывать дождь.

вот ты встаешь — и это и есть ответ,

и через мрак и свою нелюдскую муку

чувствуешь на затылке Отцову руку,

крепче к ней прижимаешься

и растешь.

Я сижу у окна, в пасть гляжу фонарю.

мой возлюбленный благословен, — говорю,

и мне чудится за спиной у меня движенье.

И земля, на которой его шаги, —

не остави ты нас, сохрани, сбереги,

и трава, что была под ногами его и тенью.

Жгу свечу на окне — заходи же, мой гость.

Будь же благословен его рыжий хвост

и лукавый прищур его, и большие ладони.

Будь же благословенна его родня,

(я не знаю, в нее ли включат меня,

мой невенчанный вечный жених бездомный).

Будь же благословенна весна и трава,

и земля уготованная — два на два,

где мы тесно уляжемся рядом, словно впервые.

Будь же благословен. Не скажи «прощай»,

лучше крепче держи меня, не отпускай,

пока мы идем сквозь вороний грай

по-над пропастью, и колосья ржи вокруг золотые.

Иду за тобой — как слепой, как святой,

по острым волнам — иду за тобой.

Иду за тобой — в бессолнечный лес, либо

в морскую глубь, где глыбой — вода,

и я бы шла за тобой, даже если бы

не встретились мы с тобой никогда.

Я шла бы и шла за тобой — даже

если бы я не была рождена.

И шаг мой верен, и шаг мой бесстрашен,

и отступает пред нами волна.

Иду за тобой, иду, как святой,

сквозь горечь пустыни — иду за тобой.

Иду я, иду за тобой — и это

великая правда, иное — ложь.

Иду я без свечки, иду я без света,

но впереди меня ты идешь.

Иду за тобой — и это значит:

верю — тебе и люблю — тебя,

и в мире не может и быть иначе,

и волны под нами горчат и рябят.

Иду за тобой, иду, как слепой

в цветущей степи — иду за тобой.

Над городами и селами пролетела благая весть:

Этой ночью господень ангел спустился с небес,

Осмотрелся и заявил: «Извините, люди,

Никакого хитрого плана нет и не будет.

Никого не накажут за недостаточность веры,

Каждый сам себе после смерти отмерит меру.

Так что ешьте, пейте, любите, творите добро и свет,

никакого ада, помимо личного, вовсе нет».

И слова его падали наземь багровыми листьями,

И стояли люди с землистыми хмурыми лицами,

Да с на лбу надувшимися крупными синими венами,

И стоял этот ангел с крыльями дерзновенными,

И отняли крылья его, и на землю их побросали,

И топтали ногами в земле и сале,

Заново из ничего себе ад создавали.

маленький человек

разбивает об асфальт колени,

ревет, и ползет, и плачет,

и кричит: «Мумуля муя»,

и стоит на дворе третий год его бытия

и летит тополиный пух — самый белый и летний.

взрослый человек

в одиночной палате в больнице,

обхватив себя за колени, плачет багрово,

повторяет: «Мумуля муя»,

и дрожит, и боится, очень боится,

что она не придет снова.

за пятьсот километров и пять блокпостов

пожилая мама слышит взрослого человека,

и встает, и едет на автовокзал, и просто

приезжает к нему сквозь пятьсот километров снега

и привозит

банку сока, и брошку, и цветик аленький.

и отступают больница, тоска и страх.

ненадолго большой человек

становится снова маленьким,

уютно помещая голову

у мамы в руках.

выгоревшая дотла — ни единой живой нити,

каждым словом и каждым движением я говорю:

«любите меня, пожалуйста, очень любите,

любите меня, потому что я уже не горю,

потому что больше некому, кроме бездомных кошек,

кроме чужих собак и чужих детей».

в церкви мне сказали, чтобы я насыпала крошек

птицам за своего любимого, чтобы ему в скрещенье путей

было легче выбрать дорогу. я сыплю. птицы

подлетают ко мне все ближе, клюют с руки.

в церкви мне сказали, что нужно долго молиться,

но мои молитвы отравлены и горьки.

и дыра в моей груди размером с туманность

какой-нибудь андромеды

или просто размером с меня, и в эту дыру я сыплю малую малость —

любовь незнакомого зверя, тепло огня,

улыбку прохожего, запах лугов некошеных,

пузатые луны, прозрачные севера льды.

здесь южный город, здесь много бездомных кошек.

я стараюсь, чтобы на всех хватило еды.

Иногда я хочу тебя не любить, ну хотя бы несколько дней. Помолчать; с радаров уйти; не быть, чтобы было спокойнее и черней. Пусть другие вместо меня скорбят, я хочу не думать, не видеть снов. Иногда я хочу не любить тебя.

Это злее сожжения и оков.

Я несу любовь, словно Вечный Жид по земле непрощенье свое несет. И века идут, и земля дрожит, на меня одну навалилось все, не снести, не сдюжить и не прожить.

И мои друзья разбивают лбы, и ложатся в землю гробы. Иногда любить означает быть. Иногда я хочу не быть.

Темнота мурлычет: скорей, смелей, это просто, я здесь, я тут.

Но идет весна по моей земле, абрикосы на ней цветут.

И летит Земля, и она поет, продолжается время на ней (иногда я хочу отдохнуть от нее, ну хотя бы несколько дней). Продолжается время, и с ним — Земля, и уходит листва в перегной.

Потому-то быть продолжаю я, и любовь моя вместе со мной.

Человек говорит: «Я хочу домой», и идет домой. И идет по черной дороге, неся с собой свое сердце с огромной рваной дырой.

И вокруг происходят болота и темнота. Человек приходит в квартиру, гладит кота, ставит чайник, подходит к окну с трудом. И понимает, что это не дом, совсем никогда не дом.

Человек говорит: «Уже много лет я не знаю дома, иду на свет, я ищу свой дом, но найти не смог». Человек выходит наружу — в бруснику, мох, в бесконечную расплавленную тишину. Человек идет, как камень идет ко дну.

И приходит в город, где ярко горят огни. И живет среди них, как таблетки, глотая дни. И друзья смеются, и хлопают по плечу. «Это не дом, — говорит человек, — я не могу, не хочу.

Я долго думал, что время мое придет. Я думал, что дом — это там, где кот. Я думал, что дом — это там, где друзья и свет. Я думал, что дом — это там, где тепло, но нет».

Человек идет, как камень идет ко дну, и ложится в могилу, думая: «Я усну. Ну теперь-то я дома, зароюсь в мягкую тьму», но он ждет и ждет, а сон не приходит к нему.

И покой недоступен, и сон никогда не дан. Он встает, и идет туда, где плещется океан. И океан смыкается над его головой. И человек говорит: «Я пришел домой». И цветные рыбы плывут под его рукой.

«Это — мое «люблю», — говорит человек, — это мое «домой». И дыра в его сердце омыта морской водой. И любовь его больше земли и небес, и его «домой» наконец-то здесь. И друзья, и город, и кот наконец-то здесь. «Я искал тебя, — думает он, — столько дней и лет». И сквозь толщу воды к нему прикасается свет.

мама,

я умираю, мама,

во мне слишком много любви, мама,

она разрывает меня изнутри,

как отраженье, ломающее амальгаму,

чтобы выйти на свет, посмотри,

мама,

эта любовь бьется во мне, как птица,

как птенец, ломающий скорлупу яйца,

я умираю, мама, а она длится,

продолжается без конца.

и ничего больше нет, кроме нее, нет,

и она нарастает во мне, звеня.

свет внутри меня, мама, оглушительный свет,

его слишком много внутри меня.

холодно вокруг меня, мама, зима вокруг,

и внутри меня термоядерное тепло.

обледеневших веток холодный стук,

не повезло тебе с дочкой, не повезло,

мама,

я умру вот так же — зимой,

распятая посреди января,

среди ягод рябины — обледеневшей, сухой,

посреди каленого серебра.

и тогда любовь моя

выйдет наружу, на свет,

и станет горячее звезд и больше планет,

и растопит снег и залежи льда,

и смерти не будет рядом с ней никогда.

прости меня, мама,

ты хотела, чтоб я была хорошей девочкой

и чтобы меня не коснулась беда.

а я лежу на дне лодки, а лодка моя плывет,

а я гляжу в серебристый северный небосвод,

а мне нисколько лет, я песок и камни,

я рыжая глина, я черные влажные корни,

а лодка плывет, и я касаюсь воды руками,

и вода заливается синим и черным.

а лодка плывет на север, к северному сиянию,

а я есть никто, и я есть любовь, не более и не менее,

и руны легли перевернуты, мол, не смотри заранее,

поскольку отныне ты заслужила прощение,

поскольку кто истинно любит, более неподвластен

никакому року, никакому предначертанию, поскольку кто любит, тот выше смерти и страсти,

того не собьют повороты и травы дурманные,

поскольку кто любит, тот более не течение,

тот лодка, и берега, и небесный ветер,

и вот эта вода, глубокая, темная, пенная,

и еще человек, у которого взгляд светел.

лодка моя плывет, и я человек, и сосна, и камень,

я плыву на северо-запад, и у запада рот оскален,

и вокруг происходит вода и небо, и течет сквозь меня свет,

какой есть любовь и вечность, какому нисколько лет.

Тяжелее всего — по утрам за плечи,

вытаскивать себя изо сна в смерть,

напоминая: дальше не будет легче,

но планов много, и надо успеть.

Половина меня смеется и собирается,

раздает шмотье, собирается на войну,

Я такая скотина, что везде прорывается

думала, что сдохну, но еще протяну.

Половина меня во тьме, за гранью,

половина меня мертва, и ей там неплохо,

ну а если в целом, то стою вот, не умираю,

дел по горло от вздоха до вздоха.

Мой любимый обнимает ту меня, что мертва,

говорит со мной, и я слышу его слова,

на изломе мертвого моего плеча —

его мертвая ласковая рука,

я целую его, говорю: забери, мол, меня сейчас,

а он говорит: подожди пока.

Море между нами, огромное море.

Он стоит на дне бесконечного океана,

и над ним колодец света, и в нем проплывают рыбы,

проплывают в бесконечном цветном просторе,

и он смотрит вверх, в этот свет, и светло и странно,

и проходит свет сквозь толщу зеленой глыбы.

Я парю в пустоте, и вокруг меня только это

небольшое окошко, источник света,

в каковой он смотрит, и мы с ним видим друг друга,

и вокруг ничего — ни времени, ни пространства.

Море между нами, и тело его туго,

и огромна его вода, никак не прорваться.

Он стоит на дне океанской бездны, не помня лица,

он глядит наверх, с трудом различая меня.

Но пока я помню о нем — окну не закрыться,

проплывают рыбы, серебриста их чешуя,

свету не прекратиться, не оставить его в темноте.

Мой хороший, я буду держать для тебя окно.

Мой хороший, я буду гореть свечой во тщете,

я не брошу тебя, где нет времени и темно.

Он стоит, и над ним — породившая нас бездна,

Мой хороший, я изгрызу караваи железны,

мой хороший, я стану пламенем — ярче солнца,

мой хороший, гляди наверх, и все обойдется,

я не брошу тебя в бесконечном твоем просторе.

Мой хороший, клянусь, я высушу это море.

Остается для меня радостью,

жизнью, маяком впереди, обнимает меня сзади, когда я сплю,

свернувшись калачиком, прижимая его штык-нож к груди,

и все так же слов не хватает, чтобы высказать, как люблю:

это как рассвет над соснами, видный с высоких гор,

это как над камнями течет прозрачный ручей.

Смерть ничего не значит, ничтожен ее приговор.

Я поворачиваюсь и засыпаю у него на плече.

Я всегда засыпаю у него на плече.

Не очень хороший человек,

вот прямо скажем, не очень хороший,

трусоватый, не слишком добрый, не всегда сильный

ну и все такое прочее

(в целом, обычные человеческие слабости,

но все же, если честно, не очень хороший),

получает на руки огромное горе,

бесконечное такое, изначальное горе,

и не зная, что с ним делать и как справляться

(мы же помним, что человек не очень хороший),

избавляется от вещей

и уезжает в город, где происходит война.

И вот он едет,

если со сборами, то без малого три недели,

на перекладных, с остановками,

волоча за собой свое огромное горе,

едет, не понимая, куда и зачем он,

сосредоточенно едет, не оборачиваясь, не вздыхая,

потому что тащит горе свое и всеми силами

старается, чтобы не раздавило, не разорвало.

И вот, через последнюю границу

перетащив на руках свое горе (и чемодан),

человек (не очень хороший)

садится на финишное такси

и едет по земле, на которой идет война,

на которой распускаются цветы абрикос

и зеленеют поля,

и просит остановиться

хоть на секундочку,

потому что нужно вдохнуть

из-под этой тяжести изначального горя.

И выходит,

стоит среди деревьев,

у которых распускаются почки,

и пахнет землей,

и земля оживает,

и с неба падает дождь,

и тогда человек (слабый, глупый и не очень хороший),

навсегда заканчивается.

Как история без продолжения.

Здесь должен быть какой-то финал,

но я не знаю, кто появится вместо него.

Однако появится.

Наверное.

Вот так и уезжают навсегда:

ругаясь, собираясь впопыхах,

выбрасывая мусор на ходу,

рассовывая спешно по карманам

еще пятьсот забытых мелочей.

Вот так и уезжают навсегда:

к вокзалу на такси; в такси попса,

за окнами безлунный Петербург

и светятся горбатые мосты.

Вот так и уезжают навсегда:

последний раз обняться на вокзале,

последний раз хлебнуть из фляги виски,

последнюю из пачки докурить

и прыгнуть в поезд.

Не глядеть назад.

Вот так и уезжают навсегда:

такие очень русские пейзажи,

такие очень белые березы,

такие бесконечные болота,

и впереди лежит огромный миф,

огромный, страшный, вылезший из тени,

в котором холод и простор. И вечность,

и все вот эти черные озера,

и все вот эти белые березы,

вот так и уезжают навсегда.

Ничто людское более не властно

над тем, кто убредает в темноту

тропою мифа. По своим законам

течет отныне время и пространство,

меняются законы у судьбы.

И вот на грани жизни и легенды

не персонаж еще, но человек

глядит на эти камни и болота,

на эти сосны, на березы эти,

глядит со смутной нежностью, пытаясь

запомнить их, подольше сохранить,

и думает, все больше растворяясь:

вот так и уезжают навсегда.

Пока было время говорить,

тратили его на всякую ерунду,

обсуждали программирование,

либерализм,

ролевые игры,

войну,

и еще кто будет готовить,

и еще кто когда засыпает

и будет ли он мне мешать,

если будет стучать по клавишам.

Как ни странно,

после его смерти

я говорю ему все о том же:

о войне, о работе,

о распускающихся цветах,

о смешных надписях на стенах.

И еще примерно то же, что раньше:

«я люблю тебя.

все будет хорошо.

держись, пожалуйста».

Говорю, говорю, говорю изо всех сил,

словно если я замолчу,

он исчезнет,

порвется тонкая ниточка между мирами,

от сердца к сердцу.

Иногда

я чувствую оттуда тепло,

спотыкаюсь,

живу дальше,

продолжаю с ним говорить.

Каждую ночь он снится ей, и каждую ночь одно:

они живут свою жизнь, похожую на кино

то про шпионов, то про романтику, то бесконечный бой,

то на какую-то скучную ленту попросту про любовь.

Каждую ночь ее насквозь проедает страх:

каждую ночь в финале он умрет у нее на руках.

Каждое это «мы» суть обреченное «мы»,

каждую ночь она забирает его взаймы

у бесконечной пропасти смерти, у черного небытия,

хлещет сквозь ночь обреченность, отравленная струя,

каждую ночь ей нужно его возвратить назад,

но если это ад, то она согласна на ад.

О господи, благословенен твой ад.

Зацикленный на рипите варьируемый сюжет,

на плечи ложатся сотни непрожитых этих лет,

она повторяет: ад, — и ставит свечу на окне,

и снова ложится спать, и жизнь проживает во сне.

И мечется, и дрожит, и сияет ее свеча,

и плачет ее свеча в предрассветный час,

и пламя ее суть вера и суть любовь,

которая может из ада вывести за собой,

поскольку на тысячной ночи прервется круг,

и вспыхнет ярче свеча, и она не отпустит рук

его из своих ладоней, и более никогда

ни смерти, ни сну, ни яви его не отдаст,

поскольку любви достаточно, чтобы ад

попятился, отпустил из кольца своего,

поскольку горит свеча, и сотни свечей горят,

поскольку любви достаточно для всего.

Любви всегда достаточно для всего.

В мае я не знала еще, как я доживу

до осени, не знала, что будет после жары,

но вот уже седина покрывает траву

и листья каштанов, и за городом жгут костры.

Я сижу на траве, надо мною белеет храм,

начинается осень в августе, начинается с нас.

С наших пустых квартир, где нет места детям или котам,

с нашего одиночества в предутренний час.

Осень говорит о нежности, которая остается нам,

когда становится потерянно и холодно по утрам,

чужими перчатками на ледяных руках,

ложащейся компрессом на горячечные виски,

нежности, которая приходит вместо ненависти и тоски,

нежности, которая побеждает страх.

Ничего у меня нет, кроме нежности, руки мои пусты,

и течет бесконечный свет посреди темноты,

и на плечи ложится чужой бушлат,

и ложатся на землю истончившиеся листы,

и сияет любовь, прогоняя ад.

Есть сказания о любви, в них мосты и реки,

теплый дом, зажженный очаг, сплетенные руки,

запах хлеба и сыра, свет сквозь прикрытые веки,

и смешные, и нежные письма в разлуке.

Есть сказанья о вечной любви, в них вода живая и неживая,

темнота карельских озер и ночной дороги,

и изгрызенные железные караваи,

и железной обувью истертые ноги,

и далекое солнце, запредельное небесное счастье,

и растущий голос внеземного хорала.

Я иду по камням со свечой, и она никогда не гаснет.

Я не выбирала вечной любви, это она меня выбирала.

здравствуй, хороший мой,

так давно мы не были рядом,

я иду по желтым путям октября, там

ветер пахнет дымом сожженных полей,

и луна становится все круглей,

и качаются призраки ковылей,

я иду по скрестьям тропинок и автотрасс,

золотые ветра октября проходят сквозь нас.

мой хороший,

что-то светлое держит нас вместе,

миллионом дорог земных и небесных

оплетает нас, summer children, летних детей,

что-то оплетает нас миллионом путей,

что-то поет между нами, чище все и светлей.

и мы так долго не были вместе, и долго

еще не будем, и впереди у нас столько

горьких и долгих дорог и октябрьского дыма.

но все же мы не могли не случиться на свете,

поскольку мы были любящи и любимы,

поскольку мы будем любящи и любимы,

поскольку я не могла бы тебя не встретить,

как человек избежать не умеет гроба,

как не могла бы впервые не закричать,

когда выходила из материнской утробы

и мир свою на мне ставил печать.

наконец-то нашли друг друга,

исходив семь железных сапог,

изгрызя семь железных караваев,

износив семь железных сердец,

никого не любивших.

я научилась не обижаться по пустякам

и готовить твои любимые блинчики,

ты научился не отвергать заботу.

наконец-то

ходим, взявшись за руки,

по темным паркам, целуемся на ходу,

совместно воспитываем кота,

и каждый день я пытаюсь тебе рассказать,

как люблю тебя, и каждый день

мне не хватает для этого слов,

но это неважно, поскольку у настоящей любви

никогда не бывает конца.

бесконечные дороги у нас впереди, бесконечные реки,

бесконечные разговоры.

в принципе, после смерти

в наших отношениях

ничего особенно не изменилось.

У каждого из нас внутри существует

детская площадка, заброшенная детская площадка

посреди осени, и ветер гонит листву сухую,

и качели стоят с наклоном и как-то шатко.

Детская площадка. Иногда мы приходим туда выпить пива,

поговорить с особенно близким,

но чаще идут года и идут года,

а мы боимся туда зайти, и дело не в риске,

а в возможности встречи с самим собой. Площадка ветшает,

карусель с лошадками в ней навсегда ржавеет,

и она остается рыжая, просторная и большая,

но уже для игр непригодная; суховеи

постепенно выдувают из нее эту детскую душу,

выдувают из нее все игры и все придумки,

и песок на ней все грязнее и как-то суше,

и уже не прийти поиграть, только выпить по рюмке,

но однажды ты обнаруживаешь себя

висящим посреди площадки на шведской стенке,

ты не то чтобы просто висишь, ты на ней распят,

и болят запястья привязанные и коленки.

Ты распят на детской площадке из снов своих,

из своего же собственного детства,

и тебе не выйти из ее лабиринта, и

никуда из нее не деться.

У меня судьба не из лучших, я тот самый ловец во ржи,

но уже для больших, я ищу среди сотен дворов

эту самую вот площадку; тебя. Держись.

Я тебя отвяжу, иди дальше и будь здоров,

но пускай на детской площадке твоей души

не играет ветер, не носит по ней стекло,

пусть там вырастут дикие розы и камыши,

пусть на ней играют новые малыши,

пусть не смертью, а жизнью там новое проросло.

Становись безымянной, никого, ничего не жди.

Одевайся в черный и в алый, впитывай все,

принимай в себя солнце, радуги и дожди,

отвечай на письма только стихами Басе.

Никому не верь, танцуй с луной и костром,

превращайся в пламя и в льющуюся воду.

Становись ребенком и зверем, ходи по кромке,

и босыми ногами чувствуй траву и свободу.

Ничего не жди, становись бесконечным «люблю»,

растворяющемся в январском снежном покое.

Становись — бесконечное море, вечный салют,

вечный снег, летящий на лобовое.

Вот летит он, светясь, и скачет, скачет вперед

свора Дикой охоты, безумные снежные псы.

Ни один чужой человек тебя не найдет,

но старик под горой подаст тебе воду и сыр.

И течет сквозь тебя река, и вся ночь течет,

и все реки и ночи ныне собраны тут.

Становись любовью и миром. Лети вперед,

как январский снег, сияющий на свету.

Я дурак, я иду по изгибам дорог, по фрагментам миров, по колоде Таро, и открыто лицо, и кромсают меня то ветра, то дожди. Я шагаю, звеня, колокольчики вшиты под кожу мою, и из этого звона я весь состою. Не могу не звенеть, каждый шаг - это звон, и поэтому я и открыт, и смешон.

И поэтому слышно меня за версту, и поэтому гол я и слеп на свету, не гляди, не гляди, не гляди на меня, только слушай, как я танцую, звеня.

Я дитя никого, мне не помнится мать. Я дурак, я умею любить и летать, но вот строить дома - совершенно нет. Я дурак, я не знаю, сколько мне лет, миллионы ночей не расту, не расту, но зато колокольцы слышны за версту.

Я отец никого и дитя никого, я иду в черноте по тропе огневой, я иду через черный бензиновый мрак, что возьмешь-то с меня, натурально дурак. Я иду в черноте, каковая - ничто, я дружу и с безвременьем, и с чернотой, и плетеные феньки несу на руках, и звенит одинокость моя и страх. И во тьму цветная вплетается нить. И звенит тоска, и любовь звенит.

Если ты заблудился в извечной тьме - слушай звон колокольцев, иди ко мне.

Ничего постоянного нет. Но гляди на восток,

где лиловое солнце в кайме из точеных сосен.

Прикасается к пальцам багровый, в росе весь листок,

в многогласии духов лесных отзывается осень.

Ничего постоянного нет. Все пройдет. Мы пройдем.

Как вода за пороги, уйдем в бесконечное море.

Но останется запах сосны под весенним дождем

и холмы с кругловходами в желтом безлесном просторе.

Не кричи, не дыши, не пытайся понять и заснять,

загорается алым брусника во мху серебристом,

в летний дождь поднимается радуга – как изо сна,

виноградовые облачата на небе ребристом.

Ничего постоянного нет. Но потрогай цветок,

тонкопалый, лиловый, потрогай траву в седине,

это значит, что вечно не кончится далечь дорог,

это значит, что мир будет длиться, цвести в тишине.

Это значит, что мир проливается синим дождем

и опять обретает фактуру, и запах, и цвет.

Ничего постоянного нет — но и мы не умрем,

мы пребудем в цветах и восходах, в земле и траве.

Возрождение. Венок сонетов

1.

Ты есть. Я это помню в темноте.

И потому я не теряю силы

идти по этим травам черно-синим

прислушиваясь: есть ли ты? А где?

Вот так из ада выходил Орфей,

в сомнениях, в мучениях, в безверье.

И воет ветер, и тоскуют звери,

и никаких протоптанных путей,

и никакого света и покоя.

Но все-таки ты есть в моем аду.

И я ступаю в мох и резеду,

и мы идем — не в одиночку — двое.

И я не падаю — я так иду.

Я так иду — над пропастью — спиною.

2.

Я так иду над пропастью — спиною

касаясь пустоты, но не срываясь,

поскольку в теле ниточка живая

не умолкает: то поет, то ноет.

И глубоко, и страшно очень падать,

но остается верить и любить,

и выведет живая нить из ада,

зеленая, нервущаяся нить,

тот корень человеческой души,

что тянется, и ноет, и дрожит

от сердца к сердцу — жизнью и любовью.

И я иду долиной смертной тени,

дрожанием под солнечным сплетеньем

твои движенья чуя за собою.

3.

Твои движенья чуя за собою,

я падаю не вниз, а в небеса.

Мы мед и травы, мошки и роса,

мы неземное пламя голубое.

Чем дальше по тропе, тем меньше в нас

земного, уязвимого, людского.

И предначальное Господне слово

коснулось наших губ и наших глаз.

Во тьме тумана полосы белёсы,

ложится лист, потерянный и сонный,

и по болотной мы идем воде,

в которой сохнут голые березы,

идем неуязвимы, невесомы

в беззвучии, в молчании, в нигде.

4.

В беззвучии. В молчании. В нигде.

Но я тебя люблю — и это больше,

чем самый страшный страх на свете, боль же

любая растворяется в дожде.

Но я тебя люблю — и тем права,

неуязвима и непобедима,

и страх не страшен, и проходит мимо,

и впереди звезда и синева.

И я тебя люблю. И это — свет,

негаснущий огонь, победный стяг,

цветок, что зарождается в весне.

И ничего правдивей в мире нет.

и я иду — всегда с тобой, хотя

шагов твоих не слышно в тишине.

5.

Шагов твоих не слышно в тишине.

Наш Бог так юн и так зеленоглаз,

что, кажется, еще не создал нас,

а только лишь предчувствует во сне.

Но все-таки мы есть. Ты есть. Я есть.

Еще совсем, совсем себя не зная,

но в нас — вода, огонь и плоть земная

и песенка, разлитая окрест.

Немые, обнаженные, как будто

еще никто из нас на свет не вышел,

еще не пережившие рожденье,

еще не ведающие, что будет.

И мы идем, и мы себя не слышим,

Но в черных водах — наше отраженье.

6.

Но в черных водах — наше отраженье,

всегда вдвоем, и не бываем порознь.

И в темноте шумит живая поросль,

и волосы из черных — порыжели:

мы проступаем, словно сквозь бумагу

картина проступает на мольберте,

вбираем воздух, и песок, и влагу,

и никогда не будет больше смерти,

поскольку есть любовь. Она сильнее

и бережно хранит своих детей

от страха и беспамятных рождений.

И смерть отступит, больше не посмеет.

Течет вода. Мы проступаем в ней,

и мы идем долиной смертной тени.

7.

И мы идем долиной смертной тени,

чтоб никогда не убояться зла,

и истинная жизнь в нас проросла,

как семена неведомых растений.

Касаемся деревьев, трав, песка

рябины листьев, ягод бересклета,

идем в ночи с предчувствием рассвета,

и через нас течет, течет река.

И я тебя люблю. И тем мы правы,

и тем превозмогаем мы безверье

и тени, приходящие во сне.

Сплетаются неведомые травы,

кричат во тьме неведомые звери,

Но никакого страха нет во мне.

8.

И никакого страха нет во мне,

поскольку страх остался позади,

за гранью бездны, и огня, и льдин,

где смерть была, но смерти больше нет.

И там остались — ревность и тоска,

бессилие и тысячи сомнений.

Но есть любовь — и этим мы сильнее,

невидима — но есть твоя рука.

И проступает мир, живой и странный,

встает из тьмы, любовью порожденный,

и синяя горит над ним звезда.

Рождаются долины и саванны,

и шелестит трава светло и сонно,

и заросли пути и города.

9.

И заросли пути и города,

и юный мир, как маленький котенок,

еще сопит — пушист, прозрачен, тонок,

и бесконечна синяя вода.

И запахи острей. И пахнет летом.

В земле уже скребутся корешки,

крошливые ракушки из реки

и лепестки из старого букета.

И яблоки в траве лежат, душисты,

и наша память — не длиннее жизни,

восходит свет над яблоневым садом.

Течет река, ее песчаны склоны,

и пахнет тишиною обнаженной, —

полынью, кашкой, диким виноградом.

10.

Полынью, кашкой, диким виноградом

здесь заросли поля, и нет дорог,

но путь наш будет светел и далек,

а для него тропинок и не надо.

Мы ступим сами в эту тишину,

в живую зелень, и тропа за нами

начнет ложиться долгими шагами,

чтоб вместе с нами в вечность заглянуть.

Так странно быть. Так — начинаться — странно.

касаться мира и руками трогать

то место, где была лишь темнота.

И в предрассветных полосах тумана

за нами растворяется дорога,

но остается с нами навсегда.

11.

Но остается с нами навсегда

земная человеческая память —

родными лицами, дорожными столбами,

тропинками в знакомых городах.

Асфальтным запахом, как дождь прошел,

умением кататься на перилах,

останется, поскольку это было,

и это было очень хорошо.

Не отпускай, не отпускай меня,

еще однажды старыми путями

пройдем, и не забудем никогда.

И все, что было радостью, хранят

любовь и свет, простертые над нами,

любовь — как серебристая звезда.

12.

Любовь — как серебристая звезда.

Люблю тебя, и это значит: свет.

И это значит: смерти больше нет.

Люблю тебя, и это значит: да.

И это значит: радуга и дождь,

и рыжий кот, лежащий на коленях,

и мира неизвестного рожденье,

и то, как чую я, что ты идешь.

Люблю тебя, и это значит: стынь

над озером, и ствол сосновый сыр,

и протянулась сизая прохлада,

и капелька серебряной росы,

в которой отражается весь мир,

к которой мы из тени выйдем — рядом.

13.

К которой мы из тени выйдем — рядом,

к какой реке, с какими берегами,

пройдя молчанье и безверье ада,

вернув себе дыхание и память?

Я различаю, как вдали она

едва шумит, волнуется и дышит,

и небо фиолетовым и рыжим

окрашено над ней в полутона.

Я чувствую, как, распрямляясь, травы

сквозь землю прорастают нескончанно

и птица вылетает из гнезда.

Мы любим, и поэтому мы правы.

Последний шаг — и кончится молчанье,

и будет свет и синяя вода.

14.

И будет свет и синяя вода.

И встретятся к рассвету наши руки.

Не будет больше никакой разлуки —

отныне, присно, вечно, навсегда.

Ты есть. И есть любовь. Из нас с тобою

рождается огромный светлый мир,

и мы идем — наивными детьми

глядим в него мы, полные любовью.

И солнце разгорается в груди.

Течет под небом синяя вода,

и лето разливается везде.

И что бы ни лежало на пути,

и как бы ни сгущалась темнота,

Ты есть. Я это помню в темноте.

КЛЮЧ

Ты есть. Я помню это в темноте,

когда иду над пропастью, спиною

твои движенья чуя за собою,

в беззвучии, в молчании, в нигде.

Шагов твоих не слышно в тишине,

но в черных водах — наше отраженье.

И я иду долиной смертной тени,

но никакого страха нет во мне.

И заросли пути и города

полынью, кашкой, диким виноградом,

но остается с нами навсегда

любовь, как серебристая звезда,

к которой мы из тени выйдем — рядом,

и будет свет и синяя вода.

Content

Долгарева Анна Петровна Уезжают навсегда