Дамы без камелий: письма публичных женщин Н. А. Добролюбову и Н. Г. Чернышевскому

Составитель и научный редактор Алексей Вдовин

От редактора

В предлагаемой читателю книге впервые публикуется уникальный для российской истории XIX в. комплекс документов – частные письма публичных женщин 1850–1860-х годов к известным русским критикам и писателям Н. А. Добролюбову и Н. Г. Чернышевскому, а также к историку литературы А. Н. Пыпину и его сестре Е. Н. Пыпиной. Основной массив текстов составляют письма Терезы Карловны Грюнвальд (Therese Grünwaldt, около 1837–1840 года рождения), с которой Добролюбов состоял в отношениях в 1856–1858 гг., а затем переписывался до своей смерти в 1861 г. Сохранившиеся письма Грюнвальд к Н. Г. Чернышевскому и его кузенам Пыпиным также включены в издание. Вторая подборка писем принадлежит парижской лоретке Эмилии Телье (Émilie Tellier), с которой Добролюбов познакомился и вступил в отношения во время своего пребывания во Франции. Наконец, для полноты картины в томе печатаются три письма парижских лореток к Добролюбову, одно послание к нему от некой петербурженки Клеманс и письмо неизвестной женщины.

Письма на русском языке публикуются в целом в соответствии с современными нормами орфографии и пунктуации, однако с сохранением речевых и стилистических ошибок и неточностей, передающих своеобразную манеру их создательниц. Употребление мягкого и твердого знаков приведено к современным правилам. Разделение текста на предложения и расстановка знаков препинания максимально приближены к современным нормам для удобства чтения, хотя следует оговорить, что некоторые письма представляют собой короткие записки на небольших клочках бумаги, написанные в спешке и часто без некоторых запятых, точек и деления на абзацы. Вместо них Т. К. Грюнвальд часто, но бессистемно использовала для отделения одной мысли или предложения от других длинное тире или нижний прочерк. Такие знаки не воспроизводятся в томе и заменены красной строкой. Некоторые случаи употребления заглавных букв, которые Грюнвальд, очевидно, использовала в русских существительных по аналогии с немецкими (например, «Друг»), не передаются, и соответствующие слова даны со строчной буквы, за исключением слов, обозначающих конкретных людей по профессии («Директор», «Бабушка» и т. п.).

В немецких письмах Грюнвальд унифицировано написание начальных букв в некоторых местоимениях и существительных. Несмотря на то что в некоторых случаях местоимение Du (ты) написано с заглавной буквы, а все его производные с маленькой буквы, мы последовательно даем написание с маленькой. Точно так же местоимения ich / Ich, Ihn, Ihm даются в публикации со строчной буквы, несмотря на то что в рукописи любое i в начале местоимений написано с прописной. Очень часто в немецких письмах встречается g вместо ch (magst=machst, Unruge=Unruhe, verzeige=verzeihe), а также иногда kömst вместо komst. Такие случаи сохранены и дополнены указанием современного написания в квадратных скобках. Кроме этого, по нормам орфографии того времени двойные согласные часто заменялись на письме одинарными (например, союз das вместо dass, komen вместо kommen); ey писалось вместо современного ei, th вместо t (например, в глаголе tun), k вместо ck и т. п. Все случаи такого написания сохранены для передачи особенностей орфографии середины XIX в., поскольку немецкие оригиналы писем Грюнвальд потенциально могут быть использованы исследователями в целях, далеко выходящих за пределы обозначенных в настоящем томе.

Французские письма Эмилии Телье также весьма своеобычны: текст написан почти без знаков препинания, с многочисленными ошибками, опусканием некоторых глаголов, так что иногда очень трудно однозначно провести синтаксическое членение предложения и определить окончание одной мысли и начало другой. Для удобства чтения мы приняли решение ввести подстановки в квадратных скобках. В русском переводе они, естественно, не воспроизводятся, поэтому русский текст звучит более связно и гладко, нежели оригинал.

Приписки, сделанные в документе его автором, вносятся в строку и обозначаются фигурными скобками {}. Авторские скобки передаются круглыми скобками (), квадратными скобками [] обозначается текст, вносимый публикатором. Угловые скобки <…> обозначают пропуск текста, <?> – датировку писем или предположительное чтение.

Пропущенные в документе и восстановленные по смыслу слова воспроизводятся в квадратных скобках. Авторские подчеркивания передаются курсивом. Подписи приводятся после текста документа справа, на том языке, на котором они были сделаны. Указанные в письмах даты и города воспроизводятся в строке справа, если стоят перед текстом письма, и в строке слева, если расположены после текста.

В ссылках на публикуемые письма цифры после номера письма указывают на страницы настоящего издания.

Письма на немецком и французском языках публикуются на языке оригинала и в русском переводе. Расшифровка и перевод немецких текстов выполнены Юлией Барсуковой, французских – Анастасией Новиковой (письма Эмилии Телье) и Франческой Лаццарин (письма Адели Батай, Марии Шолер и Сарры).

* * *

Перед тем как перейти к повествованию, считаю своим долгом выразить признательность коллегам, без которых эта книга не вышла бы. Прежде всего моя самая большая благодарность – сотрудникам Рукописного отдела ИРЛИ РАН «Пушкинский Дом» Т. С. Царьковой, М. М. Павловой и Е. С. Левшиной, которые помогали в работе с архивными рукописями, а Екатерина Сергеевна Левшина любезно согласилась сверить трудные места в письмах в период пандемии. Без самоотверженной помощи Татьяны Кузьминичны Шор, взявшей на себя расшифровку и перевод судебного дела Т. К. Грюнвальд из Национального архива Эстонии, я не смог бы опираться на него в реконструкции биографии этой женщины. Маргарита Вайсман в нужный момент дала исключительно полезную консультацию касательно новейшей историографии проституции в императорской России. Коллин Люси (Colleen Lucey) щедро поделилась со мной не только рукописью своей монографии, посвященной изображению проституции в русской литературе и прессе второй половины XIX в., но и цифровой копией редкого альбома художника А. И. Лебедева «Погибшие и милые созданья» (1862). Отдельная благодарность – Шивон Хирн (Siobhán Hearne), любезно предоставившей мне доступ к тексту своей книги о контроле за проституцией в России конца императорского периода, а также Павлу Успенскому и Андрею Федотову, прочитавшим рукопись книги и поделившимся полезными соображениями.

Еще раз не могу не выразить признательность коллегам, которые помогали с переводами и поиском источников на самых разных стадиях работы, – Юлии Барсуковой, Анастасии Новиковой, Франческе Лаццарин, Полине Варфоломеевой. Д. А. Кондаков оказал неоценимую помощь в редактировании перевода писем с французского языка.

Особая роль в придании этой книге ее итогового облика принадлежит рецензентам – Н. Л. Пушкаревой и М. М. Пироговской, благодаря советам, замечаниям и рекомендациям которых мне удалось восполнить некоторые существенные лакуны и уточнить многие формулировки и понятия.

Наконец (но, конечно, не в последнюю очередь) на протяжении всей работы над книгой рядом со мной был человек, с которым обсуждались наиболее трудные исследовательские, переводческие и логистические решения (от названия до элементов комментария), – это моя супруга Анастасия: степень моей благодарности едва ли поддается вербализации.

Разумеется, вся ответственность за возможные огрехи остается на мне.

А. Вдовин

Список сокращений

РО ИРЛИ – Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук (Санкт-Петербург).

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства (Москва).

Алексей Вдовин

Жизнь публичной женщины середины XIX века: биографии и повседневность

Кто они?

Жизнь маргинальных, безгласных и угнетенных социальных групп и субкультур давно сделалась самостоятельным объектом социологического, историко-культурного и антропологического изучения. Если говорить об истории и повседневности Российской империи, то объектом внимания историков и культурологов все чаще становятся такие представители социального дна, как воры, юродивые, нищие и, конечно же, проститутки[1]. В последнем случае, однако, произнесение самого слова «проститутки» немедленно влечет за собой вопрос: правомерно ли сегодня, в XXI в., использовать это понятие, вряд ли полностью нейтральное? Есть ли другие варианты?

Исследователи феномена проституции, которая, как легко догадаться, никуда не исчезла и принимает самые разные формы, различают сегодня как минимум четыре парадигмы или модели ее осмысления и концептуализации – как отклонения (deviation), как угнетения (oppression), как сексуального труда (sex work) и как транзакционного/тактического секса/«секса по расчету» (transactional/tactical sex)[2]. Хотя исторически эти парадигмы приходили на смену друг другу, некоторые из них могли сосуществовать параллельно и сосуществуют до сих пор. Наиболее устойчивая для Нового времени модель – отклонения/девиации, в рамках которой проституция и проститутки рассматриваются как явное отклонение от сексуальной и поведенческой нормы и, соответственно, криминализируются. Следуя именно этой модели, многие государства Европы и других регионов мира, в том числе и Россия, на протяжении XIX в. предпринимали попытки взять торговлю телом под государственный контроль и создавали для этого целую систему надзора и регистрации (ее можно назвать регуляционизмом), в рамках которой сексуальные услуги и стали именоваться проституцией и наделяться особым смыслом как ненормальное, нездоровое и подчас даже порочное поведение. В качестве реакции на эту модель и как способ противостоять ей уже в XIX в. возникла контрпарадигма, оправдывающая поведение публичных женщин и призывающая увидеть в них несчастных жертв обстоятельств – иными словами, проституируемых как бы помимо их собственной воли. Этот «искупающий» взгляд на «порочных» женщин складывался параллельно с развитием феминизма и зарождением движения за права женщин и остается тесно связан с ними и по сей день[3].

Наряду с указанными в XX в. возникли и иные модели осмысления проституции, вызванные к жизни как существенным расширением и усложнением самого спектра коммерческих услуг и форм сексуальной торговли и обмена, так и включением в дискуссию самих продавщиц и продавцов своих тел. Отсюда у исследователей возникла необходимость различать насильственное/вынужденное занятие проституцией (включая крайнюю и наиболее бесчеловечную форму склонения к проституции – торговлю людьми и сексуальное рабство) и добровольный, транзакционный, или «тактический секс», который может принимать самые разные формы – от интернет-услуг до сексуального туризма и эскорта. Последние, как полагают некоторые исследователи и активисты, должны рассматриваться в рамках изучения рынка труда (а этот его сегмент, включая теневой, огромен), защиты трудовых прав, экономического и правового регулирования и т. д. Навешивание устарелых и глубоко укорененных в российской культуре ярлыков «проституция» и «проститутка» на современные и многообразные формы сексуальной торговли вряд ли продуктивно и едва ли приближает нас к пониманию причин устойчивости этого феномена.

Одним словом, понятия, которыми мы пользуемся для обозначения сферы обмена сексуальными услугами, отнюдь не нейтральны: они идеологически нагружены, и за каждым понятием стоит определенная система ценностей, а то и особая политика. Именно поэтому, прежде чем перейти к рассмотрению уникальных документов, которые лежат в основе предлагаемой читателю книги, важно оговорить, какие понятия в ней будут использоваться и почему.

Поскольку книга эта вовсе не о современной проституции, а о том, как жили и продавали сексуальные услуги женщины в Петербурге и Париже конца 1850-х – начала 1860-х годов, вполне исторически правомерно применять именно понятие «проституция» в качестве базового для обозначения сферы сексуального торга, подлежавшего регулированию и в России, и во Франции[4]. Однако когда речь пойдет о конкретных женщинах – героинях повествования, понятие «проститутка» не будет нами использоваться как чрезмерно нагруженное дополнительными негативными (морализирующими) коннотациями, указывающими на нравственные качества субъекта[5]. Вместо него я обращаюсь к «эмическому» (т. е. данному изнутри самого описываемого сообщества) и компромиссному словосочетанию «публичная женщина» и другим более или менее нейтральным синонимам, акцентирующим внимание на предоставлении сексуальных услуг, а не на моральных качествах женщин. Насколько это возможно, я стараюсь минимизировать осуждающий или оценивающий тон в повествовании и избегать распространенных в XIX в. мифов о публичных женщинах как якобы врожденно ущербных в нравственном плане, хотя подобные мифы и окажутся в зоне нашего внимания. При этом выбор такой стратегии отнюдь не означает, что я снимаю с героинь книги всякую ответственность за их поведение и возвращаюсь к дискурсу оправдания и искупления («падшие», «Магдалины XIX века», «погибшие, но милые созданья», «грешницы» – вот далеко не полный перечень выражений, бывших в ходу в XIX столетии как в России, так и в других странах Европы[6]). Напротив, попытка придерживаться нейтрального словоупотребления расчищает путь к более взвешенному и непредвзятому анализу решений и поступков женщин, вовлеченных в сексуальный обмен, их саморепрезентации и эмоционального мира. Более того, ниже речь пойдет об их агентности (agency) – социологически понимаемой способности совершать выбор в предлагаемых обстоятельствах и действовать самостоятельно[7]. Публикуемые в книге письма предоставляют историку, социологу и культурологу богатый материал для описания и объяснения механизмов вовлечения в проституцию и ее потребления клиентами, которые, разумеется, являются не менее важным элементом системы торговли сексуальными услугами.

Итак, героини этой книги – жительницы Петербурга и Парижа, двух крупнейших мегаполисов Европы середины XIX столетия. В архиве известного русского критика Н. А. Добролюбова (ИРЛИ «Пушкинский Дом» РАН) сохранились письма от публичных женщин, с которыми у него были отношения разной степени длительности и серьезности[8]. Больше всего писем принадлежит перу двух женщин – Терезы Карловны Грюнвальд (Therese Grünwaldt) и Эмилии Телье (Émilie Tellier), оставивших заметный след в биографии Добролюбова. Во второй части книги эти письма впервые публикуются в оригиналах и русских переводах без каких бы то ни было купюр. В дополнение к ним помещены несколько писем других, подчас безымянных женщин, которые оказывали критику услуги сексуального характера (парижанок Сарры, Адель и Марии, а также двух петербурженок – Клеманс и неизвестной женщины). Кроме того, для полноты картины в книгу включены также письма Т. К. Грюнвальд Н. Г. Чернышевскому и Е.Н. и А. Н. Пыпиным (его кузине и кузену)[9]. К сожалению, за исключением одного письма Чернышевского к Грюнвальд, вся переписка – односторонняя. Письма Добролюбова к женщинам не сохранились (часть его писем и вовсе погибла в пожаре на съемной квартире Грюнвальд еще при его жизни).

Культурная история проституции

Героинь нашей книги Терезу Грюнвальд, Эмилию Телье, Клеманс и других связывает между собой мужчина – Николай Александрович Добролюбов. Его личность традиционно была окружена в истории русской культуры ореолом святости. Многим еще со школы памятны знаменитые строки из хрестоматийного стихотворения Н. А. Некрасова «Памяти Добролюбова» (1864):

Суров ты был, ты в молодые годы

Умел рассудку страсти подчинять.

Учил ты жить для славы, для свободы,

Но более учил ты умирать.

Сознательно мирские наслажденья

Ты отвергал, ты чистоту хранил,

Ты жажде сердца не дал утоленья;

Как женщину, ты родину любил…

Некрасов не стеснялся манипулировать биографическим материалом в угоду своему стремлению создать цельный образ аскетичного юноши-гения, отрешившегося от всего плотского и принесшего личную жизнь в жертву общественному служению[10]. Логика разночинского мифа о «новых людях» диктовала именно такие рамки. Однако обстоятельства реальной жизни одного из ведущих русских критиков, как и многих других разночинцев середины XIX в., лишь в весьма ограниченной степени соответствовали этому культурному мифу. В реальности же Добролюбов начал посещать бордели еще в конце 1856 г., во время обучения на последнем курсе петербургского Главного педагогического института (а возможно, и раньше) и продолжал это делать, с некоторыми перерывами, вплоть до 1861 г., пока тяжело не заболел[11]. Контакты Добролюбова с публичными женщинами не ограничивались, однако, разовыми посещениями: с некоторыми из них он стремился выстроить устойчивые отношения. Наиболее длительной оказалась связь критика с уже упомянутой Терезой Карловной Грюнвальд, которая сначала принимала его в борделе, а затем стала его сожительницей. По мере охлаждения отношений между ними Добролюбов начинает прибегать к услугам некой Клеманс (ее письмо к критику также публикуется в настоящем томе). Можно предполагать, что у него были случайные связи и с другими публичными женщинами, но они не отразились в доступных нам источниках. Оказавшись в Париже, Добролюбов вступил в связь с публичной женщиной Эмилией Телье. Их отношения продолжались примерно полтора месяца, а переписка – почти полгода. Только в Италии автор статьи «Что такое обломовщина?» нашел женщину, судя во всему, из добропорядочной семьи и даже сделал ей предложение, из которого, правда, ничего не вышло[12].

В контексте мужской сексуальной морали XIX в. в таком поведении Добролюбова не было ничего необычного. Несмотря на официально декларируемое церковью и светской властью осуждение и публичных женщин, и тех, кто пользовался их услугами, рынок сексуальных услуг процветал. Более того, характерный для XIX в. так называемый двойной стандарт предписывал женщинам хранить целомудрие, а мужчинам – для поддержания физического здоровья до женитьбы (как минимум) пользоваться услугами публичных женщин. Подобные представления отразились в многочисленных мемуарах и художественных текстах той эпохи, в частности, в хрестоматийном анекдоте из пушкинского «Tabletalk»: «Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. “Я женат”, – отвечал Рылеев. “Так что же, – сказал Дельвиг, – разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома есть кухня?”»[13]. Дневник известного критика и беллетриста А. В. Дружинина пестрит упоминаниями о «разврате» (или «чернокнижии», как он его называл) и поездках по борделям. Наконец, Л. Н. Толстой, до свадьбы сам охотно и часто прибегавший к услугам публичных женщин и крестьянок Ясной Поляны, устами Позднышева дал в «Крейцеровой сонате» впечатляющий обзор наиболее типичных моделей сексуального поведения того времени, характерных для дворянской молодежи.

Похождения Добролюбова невозможно поэтому воспринимать как нечто уникальное. Если что и может поразить читателя, так это именно контраст между хрестоматийным образом сухого критика-демократа и реалиями жизни страстного юноши (напомним, он прожил всего 25 лет), искавшего не только сдельной, но и настоящей любви и семейного счастья. Противопоставление двух ипостасей Добролюбова – результат посмертной мифологизации его личности и побочный продукт его культа, насаждавшегося с легкой руки Чернышевского и Некрасова[14]. При жизни критик, хотя и был буквально раздираем противоречиями между духом и плотью, разумом и страстями, все же пытался их примирить между собой с помощью напряженной рефлексии, хотя и безуспешно.

Расспрашивая несчастных обитательниц публичных домов об их жизни, Добролюбов мучительно размышлял над тем, как уйти от однозначно осуждающего и криминализирующего разговора о проституции и разработать более гибкий подход к ее описанию. Здесь необходимо привести обширную выдержку из дневника критика:

Признаюсь, мне грустно смотреть на них, грустно, потому что они не заслуживают обыкновенно того презрения, которому подвергаются. Собственно говоря, их торг чем же подлее и ниже… ну хоть нашего учительского торга, когда мы нанимаемся у правительства учить тому, чего сами не знаем, и проповедовать мысли, которым сами решительно не верим? Чем выше этих женщин кормилицы, оставляющие собственных детей и продающие свое молоко чужим, писцы, продающие свой ум, внимание, руки, глаза в распоряжение своего секретаря или столоначальника, фокусники, ходящие на голове и на руках и обедающие ногами, певцы, продающие свой голос, то есть жертвующие горлом и грудью для наслаждения зрителей, заплативших за вход в театр, и т. п.? И здесь, как там, вред физиологический, лишение себя свободы, унижение разумной природы своей… Разница только в членах, которые продаются… Но там торговля идет самыми священными чувствами, дело идет о супружеской любви!.. А материнская любовь кормилицы разве меньше значит?.. А чувство живого, непосредственного наслаждения искусством – разве не так же бессовестно продавать? Певец, который тянет всегда одинаково, всегда одну заученную ноту, с одним и тем же изгибом голоса и выражением лица – и притом не тогда, когда ему самому хочется, а когда требует публика, актер, против своей воли обязанный смешить других, когда у него кошки скребут на сердце, – разве они вольны в своих чувствах, разве они не так же и даже еще не более жалки, чем какая-нибудь Аспазия Мещанской улицы или Щербакова переулка? Эти по крайней мере не притворяются влюбленными в тех, с кого берут деньги, а просто и честно торгуют… Разумеется, жаль, что может существовать подобная торговля, но надобно же быть справедливым… Можно жалеть их, но обвинять их – никогда![15]

В этой дневниковой записи многое примечательно. Держа в уме основные парадигмы осмысления проституции, нельзя не заметить здесь мотивы, характерные для сразу двух из них – для парадигмы угнетения и парадигмы сексуального труда. Добролюбов, который, как и следовало ожидать, ни разу не пользуется в своих дневниках и письмах словами «проституция» или «проститутка», сначала выводит торговлю телом из зоны заведомо осуждаемого, а затем вводит ее в круг других видов трудовых отношений (по аналогии с трудом артистов, критиков, репетиторов и т. п.). Кроме этого, критик, не понаслышке знавший о том, в каких реальных условиях работают эти женщины, затронул в своих записях широкий спектр острых проблем, которые в полной мере были осознаны только в XX и XXI вв.[16] Осознание это стало возможным в первую очередь благодаря развитию гендерной теории и истории, а также истории повседневности, которые начиная с середины XX в. постепенно сделали женское письмо и женскую субъектность полноправным предметом антропологических, социологических, исторических, культурологических, литературоведческих и других исследований[17]. Когда речь идет о повседневности и жизненных практиках публичных женщин середины XIX в., задача усложняется вдвойне, поскольку на традиционную для гендерных исследований проблематику накладывается специфика именно этой депривированной и вдвойне маргинализованной социальной группы. Разумеется, серьезное исследование, непротиворечиво и методологически корректно объединяющее эти две оптики, сложно развернуть на материале писем лишь двух женщин, причем женщин, принадлежащих географически и социокультурно удаленным друг от друга пространствам (Петербурга и Парижа)[18]. Основное внимание при подготовке этого тома было решено поэтому сосредоточить все-таки на практиках, связанных с проституцией; тем не менее, по мере возможности, гендерная оптика также будет так или иначе «включаться», когда речь пойдет о телесности и эмоциональности героинь книги.

Говоря о проституции, исследователи сегодня настаивают на разработке в первую очередь ее «культурной истории» как совокупности повседневных практик сексуального обмена, в который вовлечено множество акторов (клиенты, посредники, торговцы, хозяева публичных домов, полиция, поставщики разного рода, арендодатели и многие другие), а отнюдь не только женщины. Более того, понимание проституции как культурно и социально обусловленного явления закономерно предполагает ее рассмотрение в увязке с целым спектром смежных областей и дисциплин – истории искусства, этики, потребления, изучения семьи, индустрии развлечений, туризма, спорта, гендерных истории и теории, городских исследований, истории сексуальности, преступности, гражданства, идентичности и др.[19]

Данная книга, конечно же, не может претендовать на роль такого рода истории проституции в России. Моя задача гораздо скромнее – в первую очередь ввести в оборот полезные для исследователей и интересные для широкого читателя эго-документы середины XIX столетия и предложить, под каким углом зрения на них можно смотреть и как именно их стоит использовать для изучения обозначенной выше проблематики.

В первую очередь эти письма – яркий исторический источник, доносящий до нас из прошлого голоса представителей низших сословий, которые крайне редко доходят до будущих поколений. В русской историографии найдется очень мало опубликованных документов личного происхождения – писем, дневников и мемуаров[20], – позволяющих расслышать эти голоса и выстроить на их основе какой бы то ни было связный биографический рассказ о повседневной жизни женщин, торговавших собой в Российской империи. Обычно историкам приходится опираться не на автобиографические, а на косвенные свидетельства – полицейские и медицинские отчеты (в том числе специальных больниц для проституток)[21], протоколы врачебных освидетельствований, материалы судебных процессов, мемуары, мнения публицистов-современников, феминисток, художественные (так называемые физиологические) и этнографические очерки и даже романы – например, знаменитые «Петербургские трущобы» В. В. Крестовского или повесть «Яма» А. И. Куприна. Более того, даже если в распоряжении исследователей и оказываются какие-либо документы (официальные или личные) публичных женщин, в большинстве случаев они связаны с зарегистрированными («билетными») и с камелиями-содержанками. Именно эти две категории больше всего «видимы» и различимы на карте проституции XIX столетия, поскольку первые с 1843 г. подлежали официальному контролю и были объектом статистической отчетности, а вторые, как правило, были грамотными и часто жили на содержании у известных и/или обеспеченных людей, в архивах которых и могли откладываться письма этих дам полусвета[22]. Другие же категории женщин, оказывавших сексуальные услуги, но не регистрировавшихся органами врачебно-полицейского надзора (как в России, так и во Франции), т. е. фактически свободных, почти не оставили после себя письменных свидетельств и нам сегодня практически не видны. Более того, многими врачами и администраторами XIX в. эти «тайные проститутки» могли рассматриваться вовсе не как публичные женщины, а как «торгующие телом», или, говоря современным языком, предоставляющие сексуальные услуги по собственному желанию, и тем самым как бы выпадать из зоны того, что считалось проституцией в узком смысле слова.

В этом смысле письма, публикуемые в предлагаемом читателю томе, воскрешают быт, повседневность и эмоции той части женского населения Петербурга и Парижа, которая сложнее всего поддается описанию и изучению. Ниже я попытаюсь проанализировать, хотя бы в первом приближении, повседневную жизнь Т. К. Грюнвальд и Э. Телье, их эмоциональный мир, стратегии саморепрезентации и, насколько возможно, проявления их женской телесности. Меняется угол зрения – и источник начинает говорить, сообщая нам то, что не было очевидно ранее. В этом смысле письма потенциально богаты содержанием, которое может быть по-разному интересно специалистам, представляющим самые разные области знания. При этом письма, разумеется, интересны и сами по себе – как личные документы, свидетельства исторически конкретного частного опыта во всем многообразии его проявлений.

Наконец, кратко обозначенные современные подходы к изучению феномена проституции позволяют дать более логичное и непредвзятое объяснение поведению Терезы Карловны Грюнвальд и Эмилии Телье. Обе женщины, скорее всего, не были зарегистрированы в системе надзора, а Тереза с момента ее ухода из дома терпимости благодаря помощи Добролюбова и вовсе изменила статус, по крайней мере на какое-то время, и стала жить на содержании у возлюбленного, поэтому вряд ли к ней применим один и тот же ярлык на всем протяжении ее жизни. Поведенческие, мировоззренческие, риторические и эмоциональные модели, проявляющиеся в публикуемых письмах, могли меняться во времени и, в случае Терезы, явно эволюционировали, что побуждает нас отрешиться от готовых формулировок и увидеть сложный и противоречивый человеческий опыт. Однако прежде чем говорить о сложных и не поддающихся однозначной трактовке аспектах их жизни, нужно познакомить читателя с биографиями двух главных героинь этой книги.

Биография Терезы Карловны Грюнвальд

«Разговорить» источники и документы и рассказать как можно более полную историю жизни Терезы Карловны Грюнвальд оказалось непросто[23]. Благодаря ее письмам к Добролюбову можно хотя бы в общих чертах восстановить фактическую канву ее биографии, а также представить себе речевую стилистику, интонацию, уровень образования этой женщины. Другим важным источником для биографической реконструкции являются дневники Добролюбова и его переписка с Чернышевским и другими близкими друзьями, которые были знакомы с Грюнвальд[24].

Тереза Карловна родилась 19 февраля[25] в конце 1830-х годов: точный год ее рождения установить не удалось, но из дневника Добролюбова нам известно, что в начале 1857 г. ей не было и 20 лет. Родным языком Грюнвальд был немецкий, на котором она изъяснялась гораздо свободнее и правильнее, чем на русском. Можно предположить, что вероисповедания она была лютеранского. Вероятность того, что Грюнвальд происходила из остзейских немцев Эстляндии или Лифляндии, совсем небольшая – никаких подтверждений этому ни в ее письмах, ни в архивных источниках не находится. Возможно, она происходила из петербургских немцев. Ценнейшее свидетельство о ранних годах Грюнвальд оставил Н. Г. Чернышевский: из его письма следует, что торговать собственным телом она была вынуждена в силу резкого перелома в положении ее семьи:

Он (Добролюбов) отзывался мне о ней так: она слишком простодушна; ее могут обирать всякие плутовки, и несколько раз выманивали у ней деньги. Очень возможно и вероятно, что дело в этом. Ее история (кстати) романична: до 12 лет она хорошо воспитывалась, изобильно жило ее семейство, потом стало [sic][26]. Расспрашивать ее об этом не годится – это больно ей: родные мерзко поступали с ней, – очень, очень[27]. Это я знаю не по ее только рассказам, а также и от Добролюбова, который мне никогда не лгал (письмо Е. Н. Пыпиной 9 августа 1863 г.)[28].

Не будет большим преувеличением предположить, что в силу каких-то обстоятельств семья Грюнвальд потерпела финансовый крах. Глухой намек Чернышевского – «родные мерзко поступали с ней» – заставляет думать о худшем сценарии: возможно, родители сами вынудили дочь идти на заработки наиболее простым, как им казалось, способом – проституцией. Однако до 12 лет, если верить старшему товарищу Добролюбова, Тереза успела получить какое-то, вероятно, домашнее образование, причем довольно неплохое. Помимо родного немецкого, она овладела русским и изъяснялась на нем вполне свободно, хотя и с незначительными грамматическими ошибками, как это видно из ее писем. Уже сам факт, что девушка умела свободно писать, т. е. владела двумя письменными языками, в самом деле говорит о том, что в ее семье понимали значение грамоты и чтения. С большой вероятностью можно утверждать, что привычка читать у Терезы могла быть сформирована еще в детстве. Занятие проституцией выбило ее из привычного быта, но после знакомства с Добролюбовым она возобновила чтение: уже в первый год их знакомства начинающий критик стал приносить ей на квартиру книги[29], а с конца 1859 г. в ее письмах к Добролюбову все чаще появляются просьбы прислать какие-либо русские книги и учебники («пришли мне русских книг почитать», письмо № 15). В 1860 г., сокрушаясь о том, что постепенно забывает русский, Тереза писала ему из Дерпта: «Здесь совсем не говорят по-русс[ки], и невозможно достать русс[ких] книг, я бы с удовольствием почитала K[олокол], Совр[еменник] или От[ечественные] Зап[иски]» (письмо № 25, с. 136). Не исключено, конечно, что сказано это было для того, чтобы польстить Добролюбову, от которого женщина продолжала финансово зависеть, но вряд ли подлежит сомнению тот факт, что три года в каком-то смысле совместной жизни с критиком, разговоры и общение с ним подталкивали Грюнвальд и к чтению ведущих русских «толстых» журналов того времени.

О семье Грюнвальд нам почти ничего не известно. Единственный раз она упоминает об отце в письме к Добролюбову, где рассказывает о своей тяжелой болезни, во время которой решила просить отца о помощи (письмо № 4):

Отец мне ответил только тем, что сейчас мне помощи нет, что слишком скоро нужно, я к нему посылала 2 раза. 1ый раз он сказал, что скоро будет сам или письмом ответит мне. А 2ой раз он сказал, чтобы я подождала, что ему самому много нужно (с. 101).

Трудное финансовое положение семьи не способствовало укреплению родственных связей. Поддерживала общение Грюнвальд только с двоюродной сестрой, которую, возможно, звали Ольгой Александровной (см. примеч. 49 на с. 105). Накануне отъезда в Дерпт Тереза оставила ей какие-то предметы мебели, купленные, предположительно, при финансовом участии Добролюбова (письмо № 44). В письме Чернышевскому 1863 г. (№ 48) Грюнвальд утверждала, что в Петербурге у нее есть и «тетушка», однако никаких других подтверждений этому у нас нет.

Все эти детали складываются в общую картину одиночества и оставленности: как можно предполагать, Тереза Карловна чувствовала себя в каком-то смысле сиротой в таком мегаполисе, как Петербург, и ощущение это должно было быть особенно острым до встречи с привязавшимся к ней студентом Добролюбовым (тоже, к слову сказать, сиротой). Неудивительно, что когда к 1860 г. их отношения исчерпали себя, Грюнвальд решилась уехать на поиски лучшей доли из Петербурга в Дерпт: в столице ее больше ничто не держало.

Сложно сказать, как Тереза Карловна оказалась на «квартире» у «тетки», как называли хозяек помещений, где девушки принимали клиентов. Русская литература 1860-х и медико-статистические отчеты врачей 1870-х годов описывают множество путей, приводивших девушек и женщин к необходимости оказывать сексуальные услуги. Все, что известно о жизни Терезы в 1856–1857 гг., до того, как Добролюбов помог ей выбраться из «бардака» (так в его дневнике и в просторечии того времени именовались бордели или квартиры, на которых жили и торговали собой женщины), сводится к нескольким пространным записям Добролюбова в дневнике 1857 года. В них он описывал черты характера Грюнвальд, ее внешность, особенности быта и свои к ней визиты. Публичная женщина предлагала свои услуги на частной квартире в доме купца Никитина (судя по всему, это здание, хотя и перестроенное в 1882 г., сохранилось на пересечении Садовой и набережной Крюкова канала на Покровском острове[30]), где жила вместе с Юлией и Наташей. В глазах начинающего критика Тереза предстала особой, приятной и внешностью, и характером – «с ней можно бы жить и ужиться»[31].

Каждый визит к Терезе стоил Добролюбову 2–3 рубля, что было немало по ценам того времени: для сравнения, поездка на извозчике обходилась ему в 45 копеек, булка (т. е. хлеб) – 6 копеек, фотография – 4 рубля[32]. Цена, которую за ночь просила Грюнвальд, указывает на ее принадлежность к средней категории публичных женщин, не очень дорогих, но и не дешевых[33]. Пока Тереза принимала на частной квартире, она, возможно, относилась к разряду одиночек, т. е. «свободных» проституток, принимавших клиентов в домах свиданий, частных квартирах, а не в борделях, тем самым, возможно, уклоняясь от обязательного врачебного контроля и постановки на учет (точного статуса Грюнвальд мы не знаем)[34]. Визиты Добролюбова могли быть кратковременными (несколько часов), но чаще он приезжал к вечеру, чтобы остаться на ночь, и тогда мог наблюдать и нередкие стычки между обитательницами квартиры, и быстрые примирения[35]. Напившись утром кофе, Добролюбов уезжал в институт или по другим делам. В начале февраля 1857 г., когда студент в очередной раз приехал в дом Никитина и не обнаружил там Грюнвальд, он воспользовался услугами Оли, жившей на той же квартире[36].

Стоит отметить, что в первые полгода Добролюбов и Грюнвальд скорее всего не знали подлинных имен и фамилий друг друга: по широко распространенной традиции посетители домов терпимости представлялись вымышленными именами, равно как и женщины выдумывали себе новые, подчас более экзотические, чтобы они лучше запоминались клиентам. Считается, что Тереза представлялась Машенькой, поскольку обозначена в дневнике Добролюбова 1857 года литерой «М»[37]. Сам критик упоминает в дневнике и другие примеры такой практики. Так, например, Грюнвальд принимала двух «молодых людей», ходивших к ней, «по обыкновению скрывая свое имя»[38]. Жившая вместе с Терезой Саша на поверку оказалась вовсе не Сашей: «Хотя она называется Александра Васильевна, но у нее тоже немецкий тип, отчасти немецкий акцент в произношении некоторых слов, и она, должно быть, немка»[39]. Женщина, с которой Добролюбов утешался после разрыва с Грюнвальд, звалась на французский манер Клеманс, хотя она тоже была немкой (см. ее письмо Добролюбову № 51), а Тереза, судя по всему, знавшая ее лично, в письмах Добролюбову именовала ее вдобавок еще и Катериной (см. с. 130).

Клиентов на квартиру, где принимали Грюнвальд, Юлия и Наташа, по свидетельству Добролюбова, ходило немало – студенты, офицеры, петербургские немцы, статские:

С некоторого времени к ней ходит больше знакомых, чем прежде. Это мне почему-то не нравится, хоть я и знаю, что мне, собственно, до нее никакого дела нет, пока я не прихожу к ней. А при мне, разумеется, она прогоняет от себя своих гостей. Она очень добра и не слишком падка на деньги. От лишнего рубля она не увеличивает своих любезностей, а остается мила по-прежнему, как обыкновенно. Со мной она внимательна до того, что замечает самую легкую мою задумчивость. Каждый раз она передо мной оправдывается в своей жизни, грустит и мечтает…[40]

Воспитанность и какое-то внутреннее благородство, очевидно, и привлекали к Грюнвальд клиентов вроде Добролюбова – молодых и прогрессивно мыслящих студентов, которые, помимо удовлетворения физиологических потребностей, всегда были не прочь поговорить и порассуждать. Будущий критик так описывал в дневнике разговоры с Терезой и другими подобными ей публичными женщинами:

И всего ужаснее в этом то, что женский инстинкт понимает свое положение, и чувство грусти, даже негодования, нередко пробуждается в них. Сколько ни встречал я до сих пор этих несчастных девушек, всегда старался я вызвать их на это чувство, и всегда мне удавалось. Искренние отношения установлялись с первой минуты, и бедная, презренная обществом девушка говорила мне иногда такие вещи, которых напрасно стал бы добиваться я от женщин образованных. Большею частью встречаешь в них горькое сознание, что иначе нельзя, что так их судьба хочет и переменить ее невозможно. Иногда же встречается что-то вроде раскаяния, заканчивающегося каким-то мучительным вопросом: что же делать?[41]

Однако далеко не все клиенты оказывались способными на сочувственное отношение к публичным женщинам. Разумеется, чем больше посетителей разных сословий и статусов было у женщины, тем больше был риск подвергнуться насилию. Случалось это и с Грюнвальд. Добролюбов с ее слов описал, как однажды два молодых человека, поочередно ходившие к ней, обнаружили друг друга и оказались родными братьями. Пострадавшей от этого открытия вышла Тереза: они побили ее, отчего на ногах остались синяки[42].

Образ жизни даже «свободных» бланковых публичных женщин был не только опасен, но и нестабилен. Над женщинами всегда висела угроза заболеть и войти в долги к хозяйке квартиры, еще больше запутаться. Нечто похожее произошло и в жизни Грюнвальд спустя полтора-два месяца после знакомства с Добролюбовым. Придя, как обычно, на ее квартиру в доме Никитина 2 февраля 1857 г., он не нашел там своей «М[ашеньки]». Узнав у «тетки» (т. е. хозяйки) новый адрес Терезы, Добролюбов отправился по нему на Екатерингофский проспект (сейчас пр. Римского-Корсакова) в дом Михайлова, что было совсем недалеко от Крюкова канала, не более 20–30 минут пешим ходом[43]. Здесь на одной из квартир у мадам Битнер тогда располагался «бардак» – настоящий бордель, в котором царили более строгие порядки, нежели на предыдущей квартире Терезы. Девушки должны были «идти с тем, с кем мадам прикажет»[44]. Добролюбов подробно описывает, как был устроен бордель и комната Грюнвальд в нем:

Вход довольно сносно устроен. Из него видна прямо зала, не очень обширная, даже довольно тесная, занятая с одной стороны огромным роялем, – а направо и налево узенькие, простенькие двери… В одной из них, налево, я увидел М[ашеньку][45]. Она вскрикнула и просияла, увидевши меня, и тотчас бросилась мне на шею, а потом побежала в другую комнату и закричала: «Мари!.. вот, смотри, студент, о котором я тебе говорила…» – «Так ты обо мне говорила?..» <…> Мы пробыли в зале минуты две: в ней обычные в таких домах кисейные занавески на окнах, большие зеркала по стенам, мебель в чехлах, рояль, а за ним старик в сюртуке – музыкант… Я было хотел идти в следующую комнату, которая идет назад из залы, но М[ашенька] меня не пустила, сказавши, что это нельзя, и утащила в свою спальню. Спальня эта занимает аршина три квадратных; в ней стоит кровать с пологом, напротив ее комод с зеркалом, а между ними окно, и у окна единственный стул…[46]

Именно в этом борделе с февраля по начало июня 1857 г. жила и работала Тереза, и все это время Добролюбов ездил к ней 2–3 раза в месяц. Их взаимная привязанность постепенно росла и выражалась с обеих сторон: у него – рефлексией по поводу своих чувств к ней и перспективы их отношений; у нее – скорее всего, тягостными размышлениями о невозможности вырваться из замкнутого круга. Растущая симпатия, а возможно, и любовь Грюнвальд к Добролюбову проявилась, в частности, в страстном желании иметь у себя его фотографию[47]. Их встречи, судя по плохо сохранившимся дневниковым записям Добролюбова, были мелодраматичными:

«Здесь ты должна идти с тем, с кем мадам прикажет…». Сказавши это, я отвернулся к окну и стал разглядывать занавеску… Вдруг слышу – мне на руку падает горячая слеза, потом другая, третья… Я взглянул М[ашеньке] в лицо – она неподвижно смотрит на дверь и плачет… Этому уж я, конечно, не в состоянии противиться, хотя и знаю очень хорошо, что на эти слезы смотреть нечего, что это так только – одна минута… Я принялся утешать М[ашеньку] словами и поцелуями и наконец начал упрашивать, чтобы она не сердилась на меня, на что она отвечала мольбами ходить к ней… «А то я совсем опущусь, – говорила она каким-то сосредоточенно-грустным тоном, – пить стану…»[48]

26 мая 1857 г. Добролюбов даже оставил Грюнвальд записку со своим адресом, чтобы она могла писать ему. Это был первый момент в их отношениях, когда он пересек черту, за которой молодой человек переставал быть просто покупателем сексуальных услуг. Однако на протяжении нескольких последующих недель писем от Грюнвальд почему-то не было. Обеспокоенный этим обстоятельством, Добролюбов поспешил в дом Михайлова, но Терезы там не нашел: оказалось, что, задолжав мадам Битнер 25 рублей за квартиру, она вынужденно поступила в другой публичный дом мадам Бреварт, известный Добролюбову под именем «деревянного»[49]. По косвенным данным можно предполагать, что худшие условия у Бреварт и все большая взаимная привязанность привели к тому, что в середине июня 1857 г., скорее всего, произошло никак не документированное «спасение» Грюнвальд: Добролюбов оплатил за нее 25 рублей долга и снял для нее комнату: «Дошло до того, что я решился с сентября месяца жить вместе с ней и находил, что это будет превосходно. Я даже сказал ей об этом, и она согласилась с охотой…»[50]. В письме приятелю Александру Златовратскому в июне 1857-го Добролюбов намекал, что ему крайне нужны деньги, поскольку от них зависит теперь его «прочное счастие, которого достанет, может быть на несколько лет моей жизни»[51]. Первый публикатор и комментатор переписки критика Н. Г. Чернышевский не без основания полагал, что речь в этих строках идет об уплате долга Терезы. Надо сказать, что у Добролюбова перед глазами (а не только умозрительно – из книг) были аналогичные примеры спасения «падших»: его знакомый студент Евлампий Лебедев на рубеже 1856–1857 гг. спас таким образом некую Екатерину Ясунову[52]. Получив место домашнего репетитора у князя Куракина и рассчитывая на постоянную занятость с осени 1857 г. в журнале «Современник», Добролюбов, очевидно, не боялся роста расходов и необходимости теперь содержать не только себя самого, но и Терезу. Возможно, он надеялся, что она сможет зарабатывать какой-либо ручной работой, вести его хозяйство, готовить, чинить белье (позже так и вышло). Осмыслить принятое им решение «спасти» Грюнвальд Добролюбов пытался в стихах: в период с января по июль 1857 г. он написал семь стихотворений, образующих своего рода «грюнвальдский цикл», в котором нестандартно для поэзии того времени развивается тема отношений между лирическим героем и «падшей»[53].

Хотя единичные случаи «спасения» девушек из борделей и были описаны в медико-статистических работах XIX в., а в публицистике и романах 1860-х годов спасение падших женщин стало символом демократической идеологии, возможность покинуть публичный дом в то время была крайне редкой[54]. Так, за 1853–1858 гг. лишь 0,62 процента проституток из домов терпимости вышли замуж, а совсем оставили «профессию» только 1,66 процента[55]. По сведениям доктора В. М. Тарновского (1879), в среднем только одна из каждых десяти женщин, ушедших из домов терпимости и устроившихся на другую работу, осталась на новом месте, еще одна умерла, а остальные вернулись к привычному делу[56]. Таким образом, спасение Терезы Добролюбовым – факт скорее экстраординарный. Если верить признаниям самой Грюнвальд и сохранившимся документам, о которых речь еще впереди, по крайней мере до 1863 г. Тереза не возвращалась к прежнему занятию. Вот как она сама оценивала свое «спасение» в письмах Добролюбову 28 марта и 18 октября 1860 г.:

Я все думаю, мой ангел, о прошлом, о беспокойстве и заботе, которые я к тебе проявляла, со времени нашего знакомства, но поверь, мой дорогой ангельчик, что я временами была очень-очень счастлива, только мое счастье и радость моя были тихими, ты не мог их замечать. Да и как могла я не быть счастлива – ты дал мне, мой дорогой Колинька, новую жизнь. Что бы я была без тебя. Ты был мне как отец, как хороший отец, когда все меня оттолкнули, ты принял меня и сделал счастливой (письмо № 26, с. 139).

Ах, Колинька! ведь это так печально, я же всю жизнь страдала, пока не узнала тебя. Но до того как с тобой познакомилась, с того времени я сделалась совершено другим человеком. Ты был моим благодетелем, моим спасителем, а сейчас, когда мне в последний раз нужна твоя помощь, именно сейчас ты мне отказываешь, тебе же легче взять в долг, чем мне (письмо № 37, с. 170).

Важно отметить, что эти письма не только написаны уже после окончательного расставания Грюнвальд с Добролюбовым, но и по-немецки – на родном языке, который позволял Терезе во всей полноте выразить волнующие ее чувства и мысли. Благодарность Николаю Александровичу – лейтмотив почти всех ее сохранившихся писем, что не исключало, однако, и других, негативных, эмоций, которым Грюнвальд тем не менее никогда не давала волю и первенство.

Поскольку в нашем распоряжении нет никаких документов о повседневности и отношениях Грюнвальд и Добролюбова в период с середины июля 1857 г. и по июнь 1858 г., можно только гадать, как прошли те одиннадцать месяцев. Однако отсутствие переписки с большой долей вероятности указывает на простое бытовое обстоятельство: они жили вместе, на одной квартире или, по крайней мере, совсем рядом друг с другом, что позволяло не пользоваться городской почтой, иначе хотя бы какие-то письма Терезы могли бы сохраниться в архиве. Возможным указанием на место проживания Грюнвальд весной 1858 г. является упоминание в ее письме двухкомнатной квартиры в одном из домов, построенных архитектором Л. В. Глама (см. письмо № 2 и комментарий к нему, с. 93). Очевидно также, что Добролюбов в тот период вел себя крайне скрытно и не афишировал свои отношения с бывшей публичной женщиной в кругу своих однокашников и коллег по «Современнику». Чернышевский позже вспоминал, что, когда Добролюбов летом 1858 г. объявил ему о своем намерении жениться на Грюнвальд, он буквально «разинул рот: ничего подобного в жизни Добролюбова я не предполагал»[57].

Лето 1858 г. стало переломным в жизни Грюнвальд и Добролюбова. После года напряженной работы в «Современнике» и дополнительных занятий репетиторством Добролюбов нуждался в отдыхе и около 25 июня 1858 г. отправился в Старую Руссу – тогда уже довольно известный курорт. Почему он не взял с собой Грюнвальд, остается только гадать – то ли боялся огласки их связи, то ли из-за банального недостатка средств для отдыха на двоих, то ли потому что к тому времени уже начал тяготиться их совместной жизнью. Накануне отъезда они провели вместе две недели на съемной квартире Дмитрия Долинского в Петербургской части города, что ближе к Малой Невке (возможно даже, что это был одноэтажный домик, см. примеч. 14 к письму № 2). Наверное, этот период был едва ли не самым счастливым для обоих. Дальше случилось непоправимое.

Центральным событием июля 1858 г. для Грюнвальд (да и для Добролюбова) стал аборт. Она, по понятным причинам, несколько раз возвращается к нему, под разным углом зрения, в своих письмах к Добролюбову. Приведем самое первое, наиболее развернутое описание того, как это происходило, в письме (№ 1), написанном между 16 и 20 июля 1858 г.:

Милый Количка, я очень была больна, два дни я все думала, что я помру. Я просила Доктору, чтобы он мне дал капель ты знаешь, для чего, – он говорит, зачем вы хотите так делать, а вы бы от этого были здоровы и полные, вы сами вредите себя. Так я послала за Бабушкой, она, слава Богу, помогла мне и сделала так, что уж бояться нечего, но только я очень кричала, мне было очень больно, и теперь я вся сбинтова[на]. Теперь я, слава Богу, поправляюсь, не могу только много писать (с. 91).

Фактическая сторона произошедшего не оставляет сомнений: Грюнвальд сначала просила доктора дать ей неких капель для вытравливания плода, а когда тот отказался, прибегла к помощи «бабушки» – повивальной бабки, которая за 20 рублей серебром (немалая сумма по тем временам) провела всю процедуру – вероятно, как тогда было принято, путем тугого бинтования, перетягивания живота или при помощи спиц[58]. Вопросы остаются только относительно того, от кого был этот ребенок, на какой неделе была совершено прерывание и по какой причине. Из другого письма (№ 4) Грюнвальд становится ясно, что беременность началась незадолго до отъезда Добролюбова, т. е. в середине июня, но она получила подтверждение только спустя две недели после 25 июня, т. е. около 9 июля 1858 г.:

Тогда я сходила к Шарлотт[е] Кар[ловне], т. е. просила у Софии К[арлов н]ы, чтобы она достала мне этих капель, откуда хотела. Она меня не поверила, да и я сама думала, что я уж была в таком положении. Я все думала, что так живот болит, а месячное у меня не было до твоего отъезда 6 недель, а потом еще 2 недели. Когда я получила твое сердитое письмо, тут уж я окончательно просила Софью К[арловну] сходить к Шарлотте К[арловне], и чтобы Шар[лотта] К[арловна] освидетельствовала меня. А София К[арловна] и после этого не поверила мне, а позвала другую Бабушку, и тут уж я узнала, отчего я больна (с. 98–99).

Из другого письма Терезы выясняется, что Добролюбов был осведомлен о свершившейся процедуре, по крайней мере, постфактум: Грюнвальд не скрывала от него, что именно она решилась сделать:

Тебе ведь надо более жалеть, потому что ты бы об этом бы ужасно беспо[ко]ился, а может быть, ты и этого не веришь. Ты все подробности можешь узнать от Софии К[арловны] и от Бабушки. София К[арловна] ничего не говорила Шарлотте К[арловне], она и не скажет ей, а только она хочет тебе жаловаться, что я сделала. Она думает, что ты ничего не знаешь, она говорит мне: какие же вы глупые, как бы он-то обрадовался, а вы делаете так скверно. Теперь он будет думать, что вы его не любите. Это-то и заставило мне [в]спомнить твои слова. Я и сделала и то насильно: обманула Бабушку, да, впрочем, ты узнаешь об этом сам (с. 92).

Эти строки почти не оставляют сомнений, что отцом ребенка был Добролюбов: по крайней мере, Тереза неоднократно намекала на это, да и сам Николай Александрович позже высказывался об этом в письмах к самым близким приятелям («…у нас был бы теперь ребеночек»[59]). Почему же Тереза решила сделать аборт? Такой шаг, подсказывают ее письма, был сделан, скорее всего, под давлением со стороны Добролюбова (речь об этом еще пойдет ниже). Каких-либо высказываний самого критика на этот счет в нашем распоряжении нет, но легко предположить, что он, едва твердо вставший на ноги как журналист, не был готов содержать ребенка. Кроме того, имелась еще одна причина, которая могла заставить Добролюбова настаивать на аборте, а Терезу – ускорить его исполнение. Критик был весьма подозрителен и ревнив: в письмах он упрекал Грюнвальд, что «она занята своим кавалером» (с. 99), т. е. всерьез полагал, что после отъезда из Петербурга она быстро нашла ему замену и забеременела. Письма Грюнвальд за июль-август 1858 г., когда Добролюбова не было в столице, наполнены ответами на его придирчивые вопросы и обидные упреки. Особенное раздражение должны были вызывать у него простодушные рассказы Терезы о том, как она, якобы только недавно оправившаяся после аборта, бывает на вечерах у знакомой Софии Карловны, выезжает на какие-то «балы» и Смоленские гулянья (см. письмо № 3, с. 96). Несмотря на недоверие Добролюбова, надо признать, что описания произошедшего в письмах Грюнвальд и ее уверения в собственной верности критику звучат вполне правдоподобно, не говоря уже о том, что сообщаемые ею детали своей беременности, физиологические подробности и окружающий их эмоциональный фон представляют собой уникальный эго-документ, позволяющий нам судить о том, как женщина середины XIX в. переживала нежелательную беременность и решалась на ее прерывание. К этой проблематике мы еще вернемся ниже. Пока же необходимо сказать несколько слов о позиции Добролюбова и его точке зрения на происходящее, поскольку инициатива в дальнейших событиях принадлежала ему.

Ревность и подозрительность критика часто сменялись серьезной рефлексией, предметом которой становились поступки не только Грюнвальд, но и свои собственные. Известие об аборте и о потере ребенка вызвало у него лавину переживаний и привело к творческому всплеску – написанию трех исповедальных стихотворений конца июля – начала августа 1858 г., которые образуют как бы второй раздел в «грюнвальдском цикле», начатом еще в 1857 г., на волне первых встреч с Терезой. Наибольший интерес с точки зрения ее биографии представляет стихотворение «Ты меня полюбила так нежно», созданное 31 июля 1858 г. – в тот самый день, когда Добролюбов, надо полагать, получил в Старой Руссе отправленное 28 июля из Петербурга письмо возлюбленной с подробным описанием аборта.

Вначале героиня предстает безусловной жертвой, причем не только и не столько уродливых социальных отношений, но и своего спасителя:

Но не знала меня ты в то время.

Ты подумать тогда не могла,

Чтобы тот отягчил твое бремя,

В ком ты миг облегченья нашла;

Чтобы тот, кто тебя от паденья

Спас в горячих объятьях своих,

Чтоб тебя он привел к преступленью

Против чувств твоих самых святых.

Ты ошиблась, ошиблась жестоко…

Много слез ты со мной пролила,

Ты во мне ту же бездну порока,

От которой бежала, нашла.

<…>

«Отчего ж ты меня не целуешь?

Не голубишь, не нежишь меня?

Что ты бледен? О чем ты тоскуешь?

Что ты хочешь? – всё сделаю я…»

Нет, любовью твоей умоляю,

Нет, не делай, мой друг, ничего…

Я и то уж давно проклинаю

Час рожденья на свет моего…[60]

В этом, самом трагическом из стихотворений «грюнвальдского цикла» спасающий оказывается порочнее спасаемой. Такая трактовка идет вразрез со сценарием, освященным влиятельной литературной традицией. В знаменитом стихотворении Некрасова «Когда из мрака заблужденья…» (1847) героиня «освятилась и спаслась», войдя «хозяйкой полною» в дом лирического героя, нравственность которого не подвергается никакому сомнению. Добролюбов же в этом автобиографическом стихотворении отвергает счастливый и бесконфликтный исход отношений, описанный у Некрасова, пытаясь зафиксировать в тексте и сублимировать собственные мучительные переживания, связанные с драматическим поворотом в их с Терезой отношениях. Его стихотворение повествует о том, как героиня, ради любви к своему спасителю, пошла у него на поводу и совершила «преступление» против самых святых чувств – материнских, т. е. аборт. Размышления Добролюбова на эту тему были, судя по всему, настолько мучительны, что спровоцировали сильнейший приступ раскаяния в собственном недавнем раздражении и тех упреках, которые он бросал возлюбленной. «Несколько дней уже я хожу как помешанный… Недавно случилось одно обстоятельство, в котором я оказался таким серьезным мерзавцем, что все литературные мерзости, которые на меня возводят, ничто уже перед этим», – 1 августа писал Добролюбов близкому институтскому приятелю А. П. Златовратскому, очевидно, имея в виду то давление, которое он оказал на Терезу[61]. Угрызения совести в итоге привели Добролюбова в начале августа 1858 г. к непростому решению – жениться на Грюнвальд. Сообщил он об этом только самому близкому человеку – старшему товарищу по «Современнику» Чернышевскому, который в начале августа несколько раз ездил в Новую Деревню разговаривать с Терезой Карловной (упоминания об этом см. в ее письме № 4, с. 99), после чего 11 августа 1858 г. написал Добролюбову следующее письмо:

В самом деле, трудно будет Вам жить спокойно, если Вы женитесь. Не будет, по всей вероятности, счастлива и она с Вами. <…> С другой стороны, против благоразумия восстают и собственные мои романические бредни, которыми я всегда был заражен. Всё это приводит к тому, что я совершенно не знаю, как думать и говорить относительно Вашего проекта женитьбы, если Вы сами не бросили его. Не советую ничего. Как Вы поступите, так одобрит мой нерешительный и неопытный в подобных делах ум. Об одном только мог бы я просить Вас: дайте себе время обдумать то или другое решение по возможности хладнокровно. Еще вот о чем прошу Вас: когда воротитесь сюда, прежде всего заезжайте ко мне, и мы потолкуем[62].

Чернышевский действовал прагматично, отговаривая друга связывать свою жизнь с девушкой, которая была, по его мнению, «добрая, честная, но совершенно необразованная, не умевшая даже и держать себя хоть бы так, как умели держать себя горничные, жившие в услужении у семейств не то что светского, а хоть бы невысокого чиновничьего круга»: «…жениться на ней значило бы убить себя и ее»[63]. Якутский прокурор Дмитрий Иванович Меликов, общавшийся с Чернышевским в его вилюйской ссылке, припоминал еще более резкое его мнение о любви Добролюбова и Грюнвальд: «Отзываясь с большим почтением о Добролюбове во всех отношениях, Николай Гаврилович считал его глубоко несчастным человеком. Его погубила любовная связь с горничной[64], женщиной ничтожной, не соответствующей Добролюбову и не любившей его. Добролюбов, несмотря на все свои обеты друзьям, не мог найти в себе настолько воли, чтобы отделаться от нее, расходился с нею и снова сходился»[65]. Более адекватной реальному положению дел следует, вероятно, считать более раннюю из этих двух оценок, высказанную Чернышевским еще в 1858 г. под непосредственным впечатлением от общения с Терезой; именно эту оценку он старался навязать другу и, надо полагать, вполне успешно.

Тереза Карловна наверняка так и не узнала о благородном замысле Добролюбова, который, вернувшись в Петербург в конце августа 1858 г., сразу поехал к Чернышевскому, где и было окончательно принято решение не только не жениться, но и вовсе взять курс на расставание. С конца августа бывшие возлюбленные начали жить раздельно. Расходы на оплату ее квартиры взял на себя, конечно же, Добролюбов. Как можно думать, судя по письму № 5 (с. 103), съемная двухкомнатная квартира была найдена в доходном доме Логинова на Невском проспекте (сейчас дом № 61, рядом с метро «Маяковская» и кинотеатром «Художественный»). Сам же Добролюбов поселился, по приглашению Некрасова, в доме Краевского на Литейном проспекте (сейчас дом № 36). Расстояние между этими двумя домами составляет около 1,3 км, т. е. его можно довольно быстро пройти пешком. В письме к закадычному институтскому другу И. И. Бордюгову 29 августа 1858 г. Добролюбов сообщал, что «Тереза живет отдельно», «занимает теперь две очень миленькие комнаты»[66]. На этой квартире в течение нескольких недель в сентябре 1858 г. жил и брат Добролюбова Владимир, приехавший из Нижнего Новгорода и ожидавший обустройства для себя комнаты в доме Краевского[67].

Решимости совсем порвать с Терезой у Добролюбова не было, и они продолжали встречаться – в основном на ее квартире, так как это было удобнее. Тереза посылала Добролюбову через некоего Антона (возможно, дворника) краткие, без даты, записочки с просьбами прийти на чай или заглянуть на более долгий срок (письма № 6–8). Наверняка встреч было гораздо больше, чем сохранилось записок. Можно думать, что в сентябре – ноябре 1858 г. у Грюнвальд еще сохранялась некоторая надежда на продолжение отношений, пусть и не в виде совместной жизни, но хотя бы в форме регулярных встреч. Добролюбов, однако, чувствовал и думал иначе. Он постепенно приходил к выводу, что их отношения не только исчерпаны, но и не были похожи на подлинную любовь:

Мои отношения с Терезой все более и более принимают какой-то похоронно-унылый характер, особенно с тех пор, как прекратилась их внешняя сторона. Я понял, что никогда не любил этой девушки, а просто увлечен был сожалением, которое принял за любовь. Мне и теперь жаль ее, мое сердце болит об ней, но я уже умею назвать свое чувство настоящим его именем. Любви к ней я не могу чувствовать, потому что нельзя любить женщину, над которой сознаешь свое превосходство во всех отношениях[68].

Идеальную спутницу жизни он представлял иной – духовно близкой, стоящей на его интеллектуальном уровне:

Если б у меня была женщина, с которой я мог бы делить свои чувства и мысли до такой степени, чтоб она читала даже вместе со мною мои (или, положим, всё равно – твои) произведения, я был бы счастлив и ничего не хотел бы более. Любовь к такой женщине и ее сочувствие – вот мое единственное желание теперь. В нем сосредоточиваются все мои внутренние силы, вся жизнь моя[69].

Так подошел к концу 1858 г., который Тереза и Добролюбов провожали, возможно, еще вместе (см. письмо № 8). Однако начиная с декабря 1858 г. критик втайне от Грюнвальд ездил к некой Бетти[70], а затем на несколько месяцев увлекся сестрой Ольги Сократовны Чернышевской Анной Сократовной Васильевой[71]. В такой ситуации Тереза, конечно же, чувствовала, что возлюбленный скоро оставит ее, и использовала самые разные доводы и ухищрения для того, чтобы продлить уже обреченные отношения:

Видишь, милый Колинька, ты говорил, что я на тебе надеюсь. Я даже не надеюсь, буду ли я с тобой иметь возможность хоть говорить в будущем году? Ведь я не знаю, что ты думаешь и что ты хочешь делать. Все-таки мне кажется, что ты или уедешь, или оставишь меня вдруг, тогда это для [меня] было бы ужасно (письмо № 8, с. 107).

Именно в этот период в посланиях Терезы все чаще начинает появляться мотив преодоления своих недостатков и саморазвития:

Прости, милый мой Количка, право, я так искренно желаю исправиться и быть умной, что если бы я могла найти такую добрую маменьку как твоя была, то я, кажется, сделалась бы совсем другим человеком. Если же ты оставишь меня без внимания, то кто же поддержит меня, и чтобы я могла наконец сделаться умным, а не быть [такой] глупой и бессмысленной, как я есть теперь (там же).

Легко догадаться, что с помощью подобных аргументов Грюнвальд рассчитывала затронуть самые тонкие струны добролюбовской души, апеллируя к его сокровенным чаяниям о более развитой спутнице жизни. Чувствуя настоящие потребности критика и, возможно, даже выслушивая его упреки в свой адрес, Тереза все чаще стала просить его присылать ей книги и учебники, которые она старалась читать и тем самым показать «милому Колиньке», что она не такая глупая, как он о ней думал. Иногда она пытается разыграть роль «бедной и глупенькой» женщины, просветить и образовать которую может только Добролюбов (об этой теме речь еще пойдет далее). Одновременно Тереза взяла на себя обязанности домохозяйки критика: неоднократное упоминание пересылаемых простыней, рубашек и чулок в письмах Терезы указывает на то, что она организовывала стирку белья[72] и частично обшивала любимого человека.

Еще осенью 1858 г. Добролюбов познакомил Терезу с более широким кругом близких институтских товарищей – Иваном Бордюговым, Михаилом Шемановским и Борисом Сциборским. Когда Бордюгов поздней осенью приезжал в Петербург лечиться, они собирались вместе. В 1859-м в Светлое Христово Воскресение, как вспоминала Тереза об этом гораздо позже (см. письмо № 25), товарищи опять встретились, веселились и разговлялись «шоколадной пасхой». В тот же период Добролюбов представил Терезу также и жене Чернышевского Ольге Сократовне, которая, судя по некоторым фразам, ей очень понравилась; девушка советовала своему «Колиньке» чаще ходить к Чернышевским: «Там тебя умеют ценить и уважать» (письмо № 22, с. 127). Одним словом, жизнь Грюнвальд стала напоминать нормальную жизнь бедной городской мещанки. Не хватало только источников дохода: нужно было искать способы зарабатывать себе на хлеб честным трудом. В письмах Терезы ближе к концу 1859 г. мы находим как минимум два упоминания о взятой на дом работе – скорее всего, шитье или починке белья (письмо № 16, с. 118). Под самый новый, 1860-й, год она сообщала Добролюбову: «Я хочу заняться чем-нибудь в праздники. Я получила 12 р[ублей] с[еребром] за работу. На это я сшила миленькое платье и сделала еще пару мелочей» (письмо № 18, с. 120). Иных свидетельств о каких-либо других заработках у нас нет, и Добролюбову приходилось по-прежнему материально помогать Терезе.

Начиная со второй половины 1859 г. Грюнвальд (надо думать, ради экономии), съехала из квартиры в доме Логинова на Невском и стала жить в каком-то неизвестном нам доме вместе с как минимум одной подругой – тоже немкой, некоей Амалией. Возможно, она-то и надоумила Терезу решиться на смелый шаг – надолго, если не навсегда расстаться с Добролюбовым и уехать из Петербурга в Дерпт в поисках лучшей жизни. Скорее всего, именно об этом замысле она хотела поговорить с Николаем Александровичем, когда писала: «Любимый Колинька, приходи же ко мне сегодня вечером, я совсем одна, и хотела бы поговорить о кое-какой поездке» (письмо № 18, с. 120).

Непосредственной причиной, возможно, побудившей Грюнвальд оставить Петербург, было чрезвычайно неприятное и обидное для ее женского самолюбия обстоятельство: в январе 1860 г. Добролюбов начал пользоваться платными услугами некой Клеманс (ее письмо к Добролюбову печатается под № 51). Отношения с ней начались у Добролюбова еще до отъезда Грюнвальд в январе 1860 г. и продолжались до 14 мая, пока критик не уехал лечиться в Европу. О начале их отношений нам известно из письма Грюнвальд к Добролюбову 26 февраля 1860 г., из которого и выясняется, что Клеманс – имя, возможно, вымышленное, а на самом деле ее звали Катериной:

Одно только больно: если бы не Катерина Кл[еманс], я бы, кажется, ни за что не уехала. Я ведь только уступила свое место и думала, что ты ее очень полюбил, и притом она ведь сказала, что она ни за что не уступит тебе. И даже хотела мне самой сказать это, и слава Богу, что не пришлось слышать (письмо № 23, с. 130).

Добролюбов между тем сам сообщал Грюнвальд о визите к нему Клеманс, но подчеркнул, что он якобы не стал ее «принимать». Тереза на слово ему не поверила и писала 11 февраля 1860 г.:

насчет Кл[еманс]: ты, верно, нарочно мне пишешь, что ты не принял ее. Ты думаешь меня этим успокоить, а мне так думается, что ты ее принял даже слишком ласково – я ведь не могу на тебя за то сердиться – одно бы мне хотелось, чтобы ты лучше другую нашел, только порядочную, а не такую, которая тебя обманывала, так же, как и я, впрочем, гораздо хуже (письмо № 22, с. 127).

Чрезвычайно показательно, что Грюнвальд сама вскрывает карты, указывая на искусство обманывать клиентов – типичную черту поведения, которая приписывалась публичным женщинам в дискурсе XIX в. вообще и в письмах Добролюбова в частности. Это то самое недоверие и подозрительность, которые заставляли мужчин, завязавших отношения с камелиями и другими типами публичных женщин, сомневаться в их верности и представлять их мотивы как исключительно меркантильные. Разумеется, в реальности подобные отношения могли принимать разный характер, включая и искреннюю привязанность, однако доминирующий в публицистике дискурс о специфике характера публичных женщин был именно таков.

Когда Грюнвальд решилась, наконец, уехать, нужно было решить – куда. Дерпт был выбран подругами не случайно: в Лифляндии они бы чувствовали себя комфортнее в родной для них немецкоязычной среде. К тому же у Амалии в Нарве жили родители. Быть может, Амалия что-то рассказала Терезе и о том, что в Дерпте легче найти работу – например, стать акушеркой, отучившись на кратких акушерских курсах при тамошней университетской клинике. (В начале 1860-х годов в России как раз начали массово открываться акушерские и фельдшерские курсы для женщин[73].)

22 января 1860 г. или около того Грюнвальд вместе с Амалией прибыли в Дерпт, сняли квартиру в доме Соболева около немецкой церкви – скорее всего, лютеранской церкви Св. Иоанна (St. Johanniskirche zu Dorpat), которая располагается в пределах старого города, недалеко от университета (сейчас Jaani kirik). Квартира была маленькая – «в 2 комнаты, и платим 6 р[ублей] с[еребром], с дровами и с водой, так что мне обходится квар[тира] с кушаньем в месяц 8 р[ублей] с[еребром]» (письмо № 21, с. 124). Первым делом подруги отнесли сбережения (250 рублей) в Рентерею – местное отделение казначейства, которое, помимо прочего, принимало вклады от населения под проценты на несколько месяцев (там же). При такой дешевизне жизни в Дерпте, по сравнению с Петербургом, неудивительно, что, имея в распоряжении 250 рублей и возможность дополнительно просить и получать от Добролюбова, а позже Чернышевского денежные переводы, Грюнвальд могла жить, не работая, довольно долго. Первые месяцы жизни в Лифляндии она и не могла работать, поскольку долго, с конца января по начало марта 1860-го года хворала, если верить ее постоянным жалобам (письма № 22–25). Первые упоминания о поиске занятий встречаются лишь в письме от 8 марта (№ 25): «За обучение и экзамены здесь нужно платить 60 р[ублей] с[еребром], а врач считает, что я не могу учиться, пока не поправлюсь, но все же дома учиться можно» (с. 135). Речь идет об акушерских курсах при клинике Дерптского университета, на которые Грюнвальд планировала записаться. Из этой затеи той весной ничего не вышло – то ли потому что поступать Тереза была еще не в состоянии из-за болезни, то ли потому что она и не хотела учиться, то ли потому, как она писала Добролюбову 28 апреля 1860 г., «в Дерпте до августа не учат» (№ 27, с. 141). В итоге Тереза на лето поехала во Псков, где у ее подруги Амалии якобы жила «больная тетя» («Что мне было делать одной в Дерпте»). Здесь она прожила с 26 апреля и до 22 августа. Если доверять письмам Грюнвальд, именно во Пскове она каким-то образом, не имея специальной подготовки, впервые исполнила роль повивальной бабки и принимала роды:

Добрый Количка, в Дерпт я не могу раньше 25 сентября ехать, потому что тогда я могу взять денег 250 р[ублей] с[еребром], а надо бы ехать раньше, потому что женские лекции в клинике начнутся 22го августа, и лучше гораздо, если я могла быть в начале да притом надо внести 60 р[ублей] с[еребром], иначе там не примут. Не знаю, как мне делать, если я внесу эти деньги, то я могу заняться практикой, и это будет гораздо выгоднее. Тогда я могу и по домам ходить, на то дают право и такую бумагу. Отчего ж ты, милый Количька, не поздравил меня. Я тебе писала, что принимала мальчика у моей хозяйки. Мне не трудно было, потому что я обошлась без Доктора и без Бабки, только тем было трудно, что она мучилась 3 дня родами, а перед тем была 3 недели больна, и я должна была за ней ухаживать день и ночь, за что они мне много благодарили. Хозяйка дала мне 15 р[ублей] с[еребром], подарила 2 кольца, а муж подарил хорошенькие серьги руб[лей] 18 сер[ебром] (письмо № 29, с. 147–148).

Это был первый заработок Грюнвальд; в дополнение к нему она получала деньги от Чернышевского, пересылавшего ей, по просьбе Добролюбова, часть жалованья последнего из кассы «Современника». На эти деньги Тереза смогла за лето 1860 г. обеспечить себя одеждой и новым гардеробом, пригодившимся ей в следующие, гораздо более тяжелые годы:

Видишь, милый Количка, распорядилась я так, получивши от Ник[олая] Г[авриловича] 120 р[ублей][74] (два раза по 60 р[ублей] с[еребром]). Я дала хозяйке 40 р[ублей], на 25 шила я себе белье, на 20 юпок, простынь и наволок, да сделала себе 2 ситцевые платье да одно шерстяное. Это будет вместе 16 р[ублей] с[еребром]. И еще сапоги и чулки 5 р[ублей]. И еще тальму 8 р[ублей] с[еребром]. Здесь дешевле гораздо, чем [в] Пет[ербурге], а когда я поеду в Дерпт, тогда я сделаю себе форменное коричневое платье и теплое пальто. – Еще жаль, милый Количка, шубу. Только ползимы я в ней щеголяла, и дешево она обошлась ведь, 28 р[ублей] с[еребром], а здесь нет такие меха (письмо № 29, с. 148–149).

22 августа 1860 г., вернувшись в Дерпт по Псковскому и Чудскому озерам, Тереза какое-то время снова проболела, однако все же внесла 60 рублей серебром в клинику и в сентябре начала посещать акушерские курсы. Известный биограф Добролюбова Б. Ф. Егоров не обнаружил в архиве акушерских курсов клиники Дерптского университета никаких документов, в которых упоминалась бы Грюнвальд, что заставило его сомневаться в том, что она вообще училась на курсах, и считать всю эту историю выдумкой для вытягивания денег у Добролюбова с Чернышевским[75]. Но, хотя подтверждающие ее обучение документы не были обнаружены, исключать их существование полностью все же нельзя, равно как и самого факта хотя бы кратковременного обучения Грюнвальд при клинике, поскольку архив акушерских курсов, судя по всему, плохо сохранился. На это указывает историк Дерптского университета Г. В. Левицкий, который не нашел в университетском архиве вообще никаких документов о повивальной школе при клинике за период ранее 1883 г.[76]

Однако, по воспоминаниям профессора Рунге, такая школа все-таки существовала и ранее, в 1860–1870-е годы[77]. Сама Грюнвальд сообщает столько мелких и вполне правдоподобных деталей (фамилии профессоров, названия учебных предметов, экзаменов, стоимость обучения и проч.), что вполне можно предположить ее хотя бы кратковременное посещение акушерских курсов, а, возможно, и успешное их окончание с последующим получением разрешения принимать роды. Начиная с этого момента письма Грюнвальд разительно отличаются по тону от прежних: у нее появляется уверенность в себе, удовлетворение от собственной жизни и того положения, в каком она находится. Вот как она описывала первые недели занятий 17 сентября 1860 г.:

Я, как приехала, сейчас просила Доктора внести в клинику 60 р[ублей] с[еребром], которые он и внес. После 2х недель я поправилась и теперь совсем здорова, только имею мало времени: постоянно у больных и больше у больных, нежели на лекции. Теперь если бы ты меня увидел, мой друг, я думаю, ты бы лучше полюбил, потому что я стала больше на себя обращать внимание. Одеваюсь гораздо опрятнее и хожу в чепчике, что другие находят, что мне идет чепчик, поэтому мои волосы постоянно гладки. Ведь ты не любил, когда я была растрепанная, и ручки всегда чистенькие. Здесь все удивляются, что у меня маленькие руки и ноги, и потому называют die kleine gnädige Frau. Устроилась я здесь очень хорошо. У меня три высокие комнаты с парадной и грязный коридор. И с порядочной мебели за 8 р[ублей] с[еребром], и с дровами, и водой за стол плачу 6 р[ублей] с[еребром], за прислугу 2 р[убля] с[еребром]. Только мне ее не надо кормить. Значит, 25 р[ублей] с[еребром] в месяц мне очень довольно, и даже живу на 25 р[ублей] с[еребром] роскошно. Одно только неприятно: если мне шитьем заняться, то я не могу заниматься. Так как мне нужно ходить часто, то я делаю себе шубу, и она обходится в 42 р[убля] с[еребром]. Дорого, да что же делать. Надо будет хоть заработать. Впрочем, я буду скоро доставать своим занятием, только не шитьем (письмо № 30, с. 151–152).

Любопытно наблюдать, как поднимаются самооценка и самоуважение Грюнвальд, когда окружающие начинают обращаться к ней почтительно «милостивая сударыня». Поскольку она начала посещать курсы, которые предполагали общение с докторами и пациентками клиники, вполне естественно, что у Терезы стали завязываться какие-то знакомства. Так, в октябре отпраздновать день ее ангела собрались 22 человека, большинство из которых были люди семейные (письмо № 31) и, очевидно, доктора и медицинский персонал клиники:

Ты спрашиваешь, в каком обществе я нахожусь. Я знакома только с докторами и их женами. У меня сейчас два больных, в настоящее время одна прелестная молодая госпожа 17ти лет, но другая еще прелестнее, но она старше, ей 28 лет. Она меня щедро одарила. Я уже приняла достаточно много детей. А еще я имею право без экзамена принимать детей, только не могу выписывать лекарства.

Больные меня очень любят за мои руки. В Дерпте не было акушерок с такими маленькими руками как у меня, и еще говорят, что у меня очень маленькие ноги. Видишь, Колинька, я становлюсь заносчивой (письмо № 32, с. 158–159).

Это письмо датировано 6 января 1861 г.; из него следует, что обучение на курсах шло рука об руку с практикой – принятием родов. Возможно, Грюнвальд оказывала услуги и частным образом. Тогда же Грюнвальд попросила Добролюбова прислать ей из Парижа в подарок маленькие наручные часы: «Здесь все акушерки ходят с часами, и мне тоже нужно их иметь, потому что я постоянно опаздываю, ведь у меня нет часов, но прошу тебя, мой ангельчик, не сердись мне они не для щегольства, а только чтобы я знала свое время» (письмо № 31, с. 155). Какова же была радость Терезы, когда к Новому, 1861 г., она получила желаемый подарок (письмо № 32). Появление у Грюнвальд часов может быть косвенным свидетельством того, что она действительно ходила в каком-то статусе на лекции или в клинику, поскольку у нее возникает другое ощущение рабочего времени, отсчитываемого не от процесса или задачи, а от расписания лекций и распорядка работы клиники.

Однако благополучный период в жизни Терезы длился недолго: где-то в ноябре 1860 г. с ней случилась «неприятная история», опять же, если верить ее признаниям[78]:

мне нужно было принять роды у тяжелой больной, и она умерла, и ребенок пострадал. За это мне нужно было предстать перед судом. Но я заплатила, и сейчас на свободе – но мне это стоило очень много денег, не было бы у меня денег, меня бы сослали, но, слава Богу, сейчас все позади, и за это я должна тебя благодарить, мой добрый Колинька (письмо № 32, с. 159).

В письме Чернышевскому (№ 38) она упоминает 200 рублей, которые ей пришлось уплатить, видимо, как штраф за неудачно проведенные роды, повлекшие смерть матери и ущерб здоровью ребенка. Сложно сказать, насколько правдив и точен этот рассказ, поскольку никаких подтверждающих его полицейских или судебных документов в Эстонском национальном архиве мне обнаружить не удалось. Возможно, никакого следствия и не было, если Грюнвальд в самом деле удалось откупиться от неприятностей. Во всяком случае, в XIX в. в Российской империи действительно существовала практика особого рассмотрения во врачебных управах всех смертельных случаев при родах для выяснения ошибок в действиях повивальных бабок[79].

Несмотря на этот инцидент, Грюнвальд, если доверять ее письмам, в конце апреля – мае 1861 г. смогла получить в Дерпте казенное место так называемой «свободной» повивальной бабки, за которое якобы нужно было внести 700 рублей серебром, чтобы получить казенную квартиру в три комнаты и разрешение «держать у себя больных» (письмо № 40, с. 175). Здесь сразу два обстоятельства вызывают подозрение. Во-первых, в тогдашней практике в России роды проходили на дому у роженицы или в клинике, но не на дому у акушерки. Во-вторых, факт взимания такой гигантской суммы за казенное место должен был смутить Чернышевского (да и Добролюбова), поскольку законодательство и обычная практика того времени предполагали, что «при трудоустройстве повивальных бабок местные власти обязаны были оказывать всяческое содействие»[80], т. е. предоставлять квартирные и прогонные деньги и другие льготы. В остзейских губерниях, конечно, могла быть в этом отношении своя локальная специфика, но из дальнейших пояснений Терезы становится ясно, что 700 рублей – это что-то вроде взятки, которую с нее потребовали, чтобы она получила казенное место акушерки, или же, возможно, она сама решила «подсуетиться»:

Этот раз я прошу Вас, мне после не нужно будет присылать денег, потому что я буду сама заслуживать себе денег, здесь ведь очень много значит новая Бабка, особенно здесь все такие старые, так я через это много могу выиграть, срок мне дали до 10го июня, тогда я 14го поступлю на службу. Эти деньги для того нужно внести, потому что многие хотят это место, ведь и правда без денег ничего нельзя сделать, да кроме того я буду до смерти своей обеспечена (письмо № 40, с. 175).

Правда, полтора года спустя, в феврале 1862 г., Грюнвальд будет снова писать об этой сумме все тому же Чернышевскому: «Не думайте, добрый Николай Гаврилович, что дорого стоит место, после 12ти лет мои 575 с процентами отдадут мне обратно, здесь в Дерпте уж так заведено, что плотят вперед» (№ 43, с. 179). Это новое объяснение вызывает большие сомнения: вряд ли в Дерпте существовал такой порядок[81].

За этой суммой Грюнвальд обратилась к Чернышевскому, а не к Добролюбову, и была весьма настойчива в своих просьбах – писала в Петербург и в июне, и в июле 1861 г., причем во второй раз в ее сведениях появились дополнительные и, надо признать, еще более странные штрихи:

Не знаю, как мне теперь сделать, мне уже дали место, потому что я крепко надеялась, что получу денег. Я теперь просто боюсь идти туда, потому что меня посадят, скажут, что я обманула, если я не внесу штрафу 200 р[ублей] с[еребром], тогда меня посадят через неделю, да и место потеряю, которое бы всю мою жизнь обеспечило и для Ник[олая] Ал[ександровича] было бы хорошо, потому что я могла бы много и ему помогать, если бы я могла остаться на месте, я бы получала слишком 150 р[ублей] с[еребром] в месяц, да кроме того квартира (письмо № 41, с. 177).

Из этого письма выяснялось, что Грюнвальд каким-то образом все же получила место и или уже уплатила кому-то часть суммы, или только обещала уплатить, оттягивая срок. С этого момента показания Терезы в письмах к Чернышевскому и Добролюбову становятся крайне путаными и подчас разнятся: сложно установить, что происходило в Дерпте на самом деле. Например, откуда в процитированном выше фрагменте появляется какой-то штраф в 200 рублей за невнесенный платеж, если это не официальная плата, а что-то типа взятки? Возможно, в этот момент Грюнвальд уже перестала держаться фактов и начала наводить тень на плетень, лишь бы получить от Чернышевского искомую сумму. Тот прислал только 40 рублей (см. примеч. 148 к письму № 34) и, наконец, предупредил Добролюбова, что с Терезой происходит нечто подозрительное. Критик и сам, похоже, об этом догадывался и где-то в начале августа 1861 г. прислал Грюнвальд раздраженное письмо, полное упреков в обмане и вероломстве. Ее планы грозили полностью разрушиться. Отвечая Добролюбову 18 августа 1861 г., Тереза, видимо, все больше запутываясь, на сей раз ссылалась на новую беду – якобы на новую смерть своей роженицы:

Теперь померла другая больная, и ребенок также помер [в] самое то время, когда я должна была делать эксамен. Я сама не очень виновата, что они померли, за мной поздно прислали. Прихожу, она уже измучилась. После этого приходит Профессор и говорит мне, что я виновата. В полиции теперь это дело разбирают. Были бы у меня эти деньги, которые я просила взаймы у Николая Гав[риловича], я бы могла получить хорошее место, могла заниматься частными и могла бы в год заслуживать до 1000 руб[лей] с[еребром] в год да кроме того, казенная квартира. А теперь страшно заниматься, потому что меня испытывают со всех сторон и дают больных самых опасных. Милый, добрый Количка, опять прошу тебе: не думай, что я вру или хочу выманивать деньги, но я тебе говорю, положа руку на сердце, я хотела тебе облегчить [жизнь], я думала, что если Н[иколай] Г[аврилович] пришлет 675 р[ублей] с[еребром], я уже внесла 50 р[ублей] с[еребром], то думала, что тебе вовсе не придется мне присылать денег (письмо № 35, с. 163–164).

Бросается в глаза, что судебное разбирательство здесь соседствует с необходимостью внести теперь уже не 700, а 675 рублей за искомое место (остальную часть она уже якобы уплатила). Такое нагромождение злоключений должно было выглядеть совсем уж неправдоподобным, даже если в реальности имело место что-то близкое к этому (например, обещавший ей место чиновник готов был ждать взятки довольно долгое время, довольствуясь задатками). Одновременно Тереза сообщала в том же письме, что 28 августа или 19 сентября ей предстоит экзамен по акушерству и детским болезням, т. е. ее учеба на курсах продолжалась.

В сентябре 1861 г. Грюнвальд отправила Добролюбову следующее жалобное письмо, в котором продолжала просить о 675 рублях, которые нужно было внести за место (№ 36). При этом на этот раз она задействовала новые аргументы – обещала прислать в подтверждение своих слов какие-то документы, как только она их получит. Добролюбов в те тяжелые недели конца октября уже не вставал с постели и к крайнему для Терезы сроку 25 сентября ничего не прислал. От отчаяния в конце сентября, как следует из ее писем, она заняла 350 рублей, а на недостающую сумму в 325 рублей заложила свои вещи:

Я просила до 25 сентября, так крепко я надеялась получить, теперь я должна непременно заплатить до 10 октября, т. е. выкупить свои вещи, в случае, [если] я не выкуплю, тогда продадут, и мне не в чем будет ходить в холодное время. 350 р[ублей] с[еребром] я заняла деньгами, а 325 я заложила вещи. Место это будет на 12 лет, ведь в 12 лет я могу много накопить. Ради Бога, добрый Николай Гаврилович, не думайте, что я обманываю Вас. Эксамен я выдержала, потому и стоило мне так много, ведь много стоит место, а за то ничего не стоит прожить, потому что все дают из казны на все 12 лет, и кроме того я могу уе[з]жать в отпуск на две недели (письмо № 42, с. 178).

Порадуйся же немного за меня, я сдала 3 экзамена, по акушерскому делу, детским болезням и по воспалениям, это разные болезни. Еще я хочу, и уже начала, изучать болезни глаз, потому что, мой любимый Колинька, мне очень нравится медицина, и еще изучаю, как самому можно сделать порошки и разные пластыри и напитки. Самое сложное – болезни глаз, но я все же хочу попытаться (письмо № 37, с. 171).

Грустные новости о больших долгах соседствуют здесь с радостью от сданного экзамена (очевидно, это были финальные испытания на акушерских курсах) и желание продолжать заниматься медициной. Вряд ли она была способна лгать настолько искусно, что придумывала даже пластыри и названия учебных предметов. Скорее, Тереза немного «корректировала» действительно имевшие место обстоятельства, подавая их в выгодном для нее свете.

Примерно в то самое время, когда Грюнвальд начала устраиваться в Дерпте на казенное место на должность акушерки, в Петербурге в ночь на 17 ноября 1861 г. умер Добролюбов, успев за три дня до смерти отправить ей 200 рублей. Поначалу Грюнвальд не знала о его кончине и думала, что бывший возлюбленный просто перестал реагировать на ее просьбы. Единственной надеждой на помощь теперь для нее оставался Чернышевский. 3 февраля 1862 г. она писала ему в очередной раз с просьбой помочь с деньгами для уплаты 700 рублей долга:

Теперь я получила хорошее место. Я не знаю, как сказать по-русски за Kondition[82] [?] я заплатила 575 р[ублей] с[еребром] на 12 лет да бумаги и приписка к городу стоит почти 100 р[ублей]. Притом у меня казенная квартира, но мебели не было, я должна была купить и инструментов, которых нужно дома. Денег я взяла в долг 700 р[ублей], половину по векселю, а другую половину я заложила вещи, срок давно уже прошел, долг я заплатила только 200 р[уб лей], которые Николай А[лександрович] мне прислал (письмо № 43, с. 179).

В ответ она получила от Чернышевского сообщение о смерти ее «Колиньки» и чаемые 500 рублей:

Эти деньги – от Николая Александровича, но письма от него нет при них… да и не будет никогда… Когда увидимся с Вами, поцелуемся и поплачем вместе о нашем друге… Вот уже редкий день проходит у меня без слез… Я тоже полезный человек, но лучше бы я умер, чем он… Лучшего своего защитника потерял в нем русский народ[83].

Что могла ответить Тереза на скорбное известие? Она жалела, что «потеряла в нем благодетеля», горевала, что будет жить дальше без его помощи, и сообщила, что

Долги свои я заплатила и теперь слава Богу спокойнее стала, пока буду на месте, у меня свое хозяйство и мне дадут побольше квартиру куда бы можно уложить больных. Устроиваться была чрезвычайно трудно, всего нужно много, зато и лучше будет, хорошее карьера т. е. по-нашему (письмо № 44, с. 181).

Благодаря помощи Чернышевского 1862 г. прошел у Грюнвальд благополучно. Она впервые отправила два письма в Петербург, не прося денег и лишь аккуратно интересуясь, почему Чернышевский ничего не отвечает, и делясь с ним новостями своей жизни:

Грустно думать мне что и Вами я оставлена, и не могу ничем утешить себя, теперь такое скучное время, нет никаких занятий, у нас теперь каникулы, даже в клинику не принимают больных, а прочие уехавши по поместьям, и это будет продолжаться до сентября месяца. Простите, добрый Николай Гаврилович, что я беспокою Вас, я кажется, надоела Вам своими письмами, но если Вы хотя настолько были бы добры и написали мне пару строчек, Вы тогда, добрый Николай Гаврилович, очень успокоите меня. Если бы я могла написать все что я чувствую, и как горестно я провожу свое время, мне все кажется, что Ник[олай] А[лександрович] жив, он постоянно стоит перед глазами, я не умею по-русски так описать свое положение (письмо № 46, с. 184).

Возможно, это был второй из наиболее благополучных периодов дерптской жизни Грюнвальд, поскольку по ее не совсем внятным обмолвкам можно заключить, что она могла теперь работать при клинике не только в роли акушерки, но и в какой-то другой (ведь у акушерок не бывает каникул, только отпуск). И конечно же, Тереза вспоминала добрым словом покойного Добролюбова, благодаря которому она могла теперь жить новой жизнью.

На этом жизнеописание Грюнвальд могло бы прерваться за отсутствием материалов о ее дальнейшей судьбе, однако 1863 г. принес ей новые неприятности. 18 июля 1863 г. дерптский фохтейский суд[84] возбудил против нее дело по иску пяти кредиторов (домовладелица Анна Кидов, домовладелец Гедт, домовладелец Карл Зольберг, Лиза Саар, фрау София Шульц), которым она задолжала в совокупности 228 рублей. В протоколе разбирательства Грюнвальд описывалась следующим образом:

Живя в Дерпте в крайне стесненных обстоятельствах, не имея вида [на жительство, т. е. паспорта], пока фрау Шульц присматривала за ней, подолгу истощенная, оставалась на месте до выздоровления; предлагается: если кредиторы разрешат, она должна покинуть Дерпт в ближайшие недели, чтобы могла попасть в Ст. Петербург под присмотр, чтобы не укрыться от всех кредиторов (оригинал по-немецки, перевод Т. К. Шор)[85].

Примечательно, что в протоколе никак не назван статус или род занятий Грюнвальд – ни как акушерки, ни какой бы то ни было другой. Также подозрительно, что за почти три года жизни в Дерпте она не смогла получить никакого «вида», т. е. паспорта или какой-то иной бумаги.

В итоге заимодавцы согласились отпустить должницу в Петербург в надежде, что она сможет раздобыть там денег, и 19 июля полицейское управление выдало Грюнвальд специальный проездной билет, прикрепленный к паспорту, который она должна была предъявить по возвращении в Дерпт[86].

В конце июля – начале августа 1863 г. Грюнвальд появилась в Петербурге, остановившись на Гороховой улице в доме купца Гребнева (см. письмо № 48, с. 188). Здесь она попыталась обратиться к единственному в Петербурге человеку, который мог бы ссудить ее 228 рублями, – Чернышевскому. Написав ему, Тереза не получила ответа: адресат в тот момент был арестован и находился в Петропавловской крепости. Зато Тереза смогла попасть на съемную дачу к его кузенам – Александру Николаевичу и Евгении Николаевне Пыпиным, которые дали ей всего 5 рублей (см. письма № 47 и 48, с. 187), но посоветовали все-таки написать Чернышевскому и, видимо, помогли передать ее письма в тюремную почту. В письме от 23 августа 1863 г. (№ 48) она снова пересказывает всю свою дерптскую эпопею, присовокупив, однако, новый любопытный штрих:

Приехавши в Дерпт, я сейчас же начала учиться и внесла за полгода 62 р[убля] с[еребром] и когда держала экзамен, опять внесла 62 р[убля] с[еребром]. Что же было там делать без места, а я хотела поступить в Клинику, потому что частное место там не стоит заниматься, поэтому я обратилась с просьбой в Клинику, а мне место не давали, потому что там есть Дерптские акушерки, поэтому я заняла денег 800 р[ублей] с[еребром], и только потому что Н[иколай] А[лександрович] писал мне, чтобы я подождала, он хотел прислать. Тут же случилось несчастье[: ] он помер. Потом Вы были так добры и прислали мне 500 р[ублей] с[еребром]. Я сейчас отдала их и осталась 300 р[ублей] с[еребром] должна (с. 186–187).

Нюанс заключался в том, что годом ранее в письме тому же Чернышевскому от 12 марта 1862 г. (№ 44) Грюнвальд радостно, с облегчением и благодарностью сообщала, что погасила все долги (с. 181). Легко догадаться, что невесть откуда взявшийся долг 1862 г. в 300 рублей был не что иное, как текущий ее долг в 228 рублей, только слегка округленный. Это, пожалуй, первая настолько вопиющая нестыковка в письмах Грюнвальд, что Чернышевский мог начать серьезно подозревать ее в обмане. Начиная с момента подачи против Терезы судебного иска летом 1863 г. она была вынуждена действовать еще более прагматично и решать более серьезные проблемы (изыскивать необходимую сумму и расплачиваться с долгами). Для этого ей приходилось балансировать на грани правдоподобия и в то же время сохранять лицо в переписке с Чернышевским и Добролюбовым. Очевидно, что делать это ей удавалось все хуже и хуже.

В том же письме (№ 48) Тереза давала волю своей фантазии и уверяла адресата, что стоит только ей оплатить дерптские долги, как она сможет вернуться в Петербург и практиковать там акушерство, поскольку платят в столице больше, а «в Дерпте платят подарками» (хотя ранее она утверждала обратное). И далее:

Мне здесь есть 2 случаи, где я надеюсь получить и более 300 р[убля] с[еребром], но это только нужно еще дожидаться. 2 или немного так 3 недели, а до этой поры я не знаю, что мне делать <…> Здесь я могу занят[ь]ся и моя тетушка мне будет рекомендовать больных, потому что сама стара и не имеет силы (с. 187).

Все, что мог Чернышевский сделать для нее из каземата, – переадресовать ее просьбу Пыпиным. Те не были богаты и в ответ на настойчивые письма Грюнвальд (№ 49–50) всего лишь посочувствовали ее благим намерениям, поскольку Чернышевский предупредил их в письме: «Всё это очень может быть не больше, как обманом каких-нибудь плутов или плутовок, водящих ее разными пустыми обещаниями и выманивающих у нее деньги»[87].

Из протокола заседания фохтейского суда 12 сентября 1863 г. следует, что Тереза вернулась в Дерпт, так и не сумев собрать необходимую для полного погашения долга сумму. Представлявший Грюнвальд хозяин гостиницы г-н Эйхенберг ходатайствовал в суде о предоставлении ей новой отсрочки. Сама Тереза появиться в суде не смогла: когда она ночевала в гостинице г-на Эйхенберга, на нее напал подмастерье Александр Кидов[88] – видимо, муж ее кредиторши Анны, которой Тереза должна была 54 рубля. Суд постановил предоставить Грюнвальд отсрочку и снова дать ей возможность выехать в Петербург, а против Кидова возбудить дело об избиении. Через три месяца, 2 декабря 1863 г., поручитель Грюнвальд г-н Эйхенберг снова ходатайствовал о продлении еще на три месяца разрешения подсудимой оставаться в Петербурге и Пскове[89]. Помня о том, что во Пскове проживала тетка ее подруги Амалии, можно предполагать, что Тереза могла попытать счастья и поехать туда в надежде раздобыть необходимую сумму. К декабрю 1863 г. в протоколе в качестве кредитора упоминается лишь Карл Зольберг. По-видимому, с остальными Грюнвальд каким-то образом расплатилась. 6 февраля 1864 г. ее паспорт был продлен еще на три месяца[90].

Все, что произошло с Терезой дальше, с трудом поддается реконструкции. Судебное дело затянулось вплоть до 10 ноября 1873 г.: этим числом датируется последний протокол. Вместо Грюнвальд в суде по ее делу выступали Яан Зольберг и Александр Кидов. Последний был оштрафован за нападение на Терезу на 80 рублей, которые его обязали выплатить Зольбергу, что и покрыло ее исходный долг перед ним[91]. Вернулась ли она в Дерпт, осталась ли в Петербурге или во Пскове, неизвестно: дальше следы ее окончательно теряются.

Эпизод из жизни парижанки Эмилии Телье

На другом конце Европы одновременно с Терезой Грюнвальд жила Эмилия Телье (Émilie Tellier) – еще одна женщина, тоже вовлеченная в торговлю своим телом, с которой судьба свела Добролюбова осенью 1860 г. Благодаря этой встрече ее письма, публикуемые в этом томе, сохранились до наших дней и донесли до нас ее голос. Если смотреть на эту связь с точки зрения русского критика, то роман с Телье до известной степени повторял историю с Грюнвальд, однако судьба Эмилии похожа на нее только в одном – обе дамы продавали любовь и были несчастны. В отличие от Терезы, чья биография документирована гораздо лучше, о жизни Эмилии мы можем судить только на протяжении тех восьми месяцев с октября 1860 г. по май 1861 г., когда продолжалась их переписка с Добролюбовым. Все остальное, включая происхождение, предысторию и последующую жизненную траекторию Эмилии, к сожалению, остается за кадром. Тем не менее благодаря многочисленным исследованиям парижской проституции середины XIX в. у нас есть возможность хотя бы отчасти увидеть эти месяцы в более широком и подробном контексте ночной жизни французской столицы.

Франция первой половины XIX столетия была для России и для других стран Европы образцом с точки зрения государственного контроля над коммерческим сексом. Еще в 1804 г., раньше других европейских стран, правительство Наполеона встало на путь регуляционизма – целенаправленного построения модели ограничения проституции, надзора за ней и управления ею через систему обязательной регистрации публичных женщин и создания так называемых домов терпимости (maison de tolérance, отсюда русское выражение – калька с французского), которые появились во всех городах империи[92]. С того момента женщины, предоставляющие сексуальные услуги, должны были регистрироваться и поступать в такие дома; при определенных условиях они имели право работать вне их (например, на собственных квартирах), но все равно подлежали регистрации[93]. Хотя в 1820–1840-е годы во Франции преобладающим локусом оказания и сексуальных услуг, и контроля за ними были дома терпимости, они не могли полностью вытеснить более традиционные форматы оказания сексуальных услуг женщинами, уклонявшимися от регистрации или совмещавшими этот приработок с каким-либо другим занятием (официантки, торговки, цветочницы, модистки, прислуга и представительницы прочих рабочих профессий, часто объединяемых под зонтичным понятием «гризетка» – grisette).

По наблюдениям известного исследователя проституции Алена Корбена, во времена Второй империи (начиная с 1851 г.) число и популярность домов терпимости в Париже и по всей Франции начинает постепенно снижаться, достигая минимального за 100 лет (с 1804 г.) значения к началу 1900-х годов. Спад был связан с кризисом традиционной модели регуляционизма, ростом городского населения и миграции, перестройкой Парижа, перераспределением потоков сексуального обмена между разными слоями населения и другими факторами[94]. Одновременно расширяются число, сети и типы так называемых «тайных» проституток, само именование которых чем дальше, тем больше становится оксюмороном. В 1850–1860-е годы, т. е. как раз в период пребывания в Париже Добролюбова, прорубленные Жоржем Эженом Османом бульвары и перестраиваемые районы наполняются множеством лореток, кокоток, femmes galantes, lionnes и другими типами публичных женщин, четко разграничить которых не могли подчас даже их современники. Хотя специальные полицейские отряды время от времени проводили рейды на бульварах в поисках незарегистрированных публичных женщин, контролировать свободную продажу любви было невозможно и рынок сексуальных услуг в Париже и других крупных городах позволял мужчинам очень разного достатка найти предложение по своему кошельку[95]. Верхний, наиболее фешенебельный этаж этой новой пирамиды свободной проституции представляли femme galantes – наиболее дорогие дамы, ведущие вполне «благопристойный» образ жизни и обитающие за счет своих любовников в частных апартаментах. Ниже в иерархии располагались лоретки (lorete – от названия района вокруг церкви Notre-Dame-de-Lorete), которые могли работать при ночных ресторанах и кафе. Лоретки, как правило, искали обеспеченных иностранцев, увозили их в съемные комнаты на ночь, перед этим могли сходить с мужчинами в театр посмотреть водевиль. Смежный тип был представлен femmes de café. Они искали клиентов с помощью официантов, в том числе в заведениях на внешних бульварах, и снимали меблированные комнаты, часто на одну ночь[96].

В архиве Добролюбова отложилось как минимум три письма от женщин, как кажется, ведущих похожий образ жизни. Это Адель Батай, некая Сарра и Мари Шолер (возможно, немка по происхождению). Судя по упоминанию игры в театре, Адель была артисткой в одном из многочисленных парижских театров, кабаре или кафешантанов:

Вчера я ходила в театр и должна там бывать каждый день со следующей недели. У меня к Вам еще маленькая просьба к понедельнику: полагаю, Вы столь добросердечны, что не откажете мне. Я прошу Вас одолжить мне 49 франков для того, чтобы купить платье, которое мне нужно для театра. В понедельник я Вам верну эту сумму.

Я прошу Вас передать эту сумму человеку, которого я посылаю к Вам, и отправлю билеты, чтобы показать, как я играю.

Целую Вас и жду во второй половине дня. Ваша любовница, которая Вас любит и всегда будет любить (письмо № 67, c. 227).

Добролюбов мог познакомиться с ней в одном из театров, куда он «бегал» каждый вечер, как только обосновался на съемной квартире своего приятеля, офицера Генерального штаба Н. Н. Обручева, в Латинском квартале на улице Вожирар (Vaugirard), дом 30[97]. Другая женщина по имении Сарра лаконично сообщала неуклюжему русскому, что, хотя и не смогла его «принять», все равно ждет его в следующий раз – очевидно, на съемной или в собственной квартире (№ 68, с. 228). Третья дама – Мари Шолер – оставила любопытное описание классического места встречи публичных женщин с клиентами: около парадной своего дома на улице Мазарин (Mazarine), дом 72 (примерно между Ситэ и Люксембургским садом, буквально в 10 минутах ходьбы от съемной квартиры Добролюбова), но вне поля зрения консьержа:

Вероятно, Вы приходили напомнить о себе. Мой нежный, спасибо, я не забыла о Вас, и в доказательство тому я бы очень сильно хотела пригласить Вас прийти сегодня вечером, в пятницу в 9 часов вечера, к моей парадной, где я буду стоять, но чтобы консьерж Вас не увидел (письмо № 69, с. 230).

Из этих писем ясно, что Добролюбов интенсивно знакомился с женщинами в театрах, кафе и, возможно, прямо на бульварах, оплачивал визит или целую ночь, оставлял свой адрес, а потом получал письма – приглашения прийти снова и стать постоянным клиентом, а иногда и кредитором. Такова была типичная тактика гостей столицы, молодых и зрелых, свободных и женатых мужчин, приезжающих в Париж в том числе ради развлечения, что отразилось во множестве документальных и литературных текстов середины века. Так, например, через год после Добролюбова в 1861 г. другой молодой сотрудник некрасовского «Современника», прозаик Николай Успенский будет так же наслаждаться прогулками по бульварам в поисках легкой добычи, сообщая в письме поэту Константину Случевскому:

Париж великолепен!.. Я влюблен в Париж!.. Цирк здесь отличный – гризетки все в свеженьких юпочках… В Париже вам одна снежной белизны юпочка швейки много скажет… В Париже надо непременно обзавестись девочкой… да хорошенькой, а это здесь так легко… нигде в свете вы не найдете ничего подобного… Гризетки ходят, как мокрые куры… я иногда примусь бегать за какой-нибудь, да и брошу…[98]

В начале октября 1860 г. Добролюбов, вероятно, на бульварах познакомился с Эмилией Телье. Парижанка принимала клиентов на съемной квартире (арендная плата составляла 250–260 франков в месяц[99]), где жила с горничной Мари, которая оказалась ее матерью. Если верить этому признанию (письмо № 62, с. 215), перед нами вполне трагическая история маленькой семьи, в которой дочь вынуждена продавать собственное тело, чтобы содержать себя и свою престарелую и больную мать. Были ли они парижанками или приезжими, по сохранившимся письмам неясно. Обилие разного рода грамматических и орфографических ошибок в письмах Эмилии заставляет предполагать, что образование у нее было лишь самое начальное, а происхождения она была низкого. Эмилия, невысокая блондинка (№ 52, с. 195), «выходила» на бульвары, как она это называла, и там-то и познакомилась с молодым русским, который очень быстро оказался на ее квартире, где видел и ее «горничную» Мари. После нескольких встреч Телье убедилась, что Добролюбов испытывает к ней сильную симпатию. В первом письме она откровенно признавалась, что не любит его, но почему-то несколько ночей подряд не может заснуть и скучает без него. Желая сделать свидания более частыми, Эмилия начиная с 19 октября 1860 г. слала Добролюбову письма с просьбами прийти или сходить с ней в театр (письмо № 52).

По рефренам в ее записках можно понять, что, видя интерес к ней мужчины, она надеялась, что их связь будет продолжительной, а это, в свою очередь, сделает ее жизнь более стабильной и, возможно, даже вовсе избавит от необходимости выходить на улицы:

Я-то сдержу свое обещание, потому что уверена в одном: что ты сделаешь меня счастливой, а я в ответ не перестану тебя любить. Полагаю, что это сделает тебя счастливым (письмо № 54, с. 197).

Наиболее интенсивное общение Телье с Добролюбовым пришлось на середину ноября 1860 г.: на протяжении по крайней мере двух недель до отъезда критика в Женеву и потом в Италию они, скорее всего, виделись регулярно. Он приходил к ней на квартиру, где мог подолгу работать:

…ты мне сказал, что будешь вести себя примерно. Я совершенно этому не верю, но завтра можешь прийти после того, как пообедаешь. Ты поработаешь весь день при мне, а ночью я лягу спать под кроватью, а ты сверху. Наверное, эта идея тебе не кажется хороша, ну, там видно будет (письмо № 57, с. 202–203).

При этом по письмам парижанки ясно, что Добролюбов сомневался в искренности ее чувств, подозревал ее в «лицемерии» и предполагал, что она продолжает «подрабатывать».

«Пишу тебе, чтобы поблагодарить за то, что вновь оказал мне любезность, судя по твоему письму, которое ты мне отправил накануне, – сообщала Телье Добролюбову 11 ноября 1860 г. – Я прочла его, оно причинило мне много боли сначала, но конец был лучше. Не хочу ссориться с тобой, несмотря на твои слова обо мне, какова я» (письмо № 56, с. 200).

В середине ноября Добролюбов принял решение ехать в Италию и около 27–28 ноября отбыл в Женеву. Сложно сказать, как происходило их расставание, что они обещали или чего не обещали друг другу. Судя по дальнейшей переписке, Добролюбов наверняка просил Эмилию больше не «выходить» на бульвары и оставил ей какую-то небольшую сумму на первое время. Телье, однако, нужно было платить за квартиру и за еду, так что она была вынуждена заложить вещи в ломбард или внести деньги за какой-то прежний залог, сумма которого достигала 1000 франков:

Не знаю, как быть, у меня совершенно нет денег. Моя закладная заканчивается завтра, в конце месяца с меня спросят денег. Как быть? Обращаюсь к тебе, мой друг, поскольку не могу обратиться ни к кому другому. Если бы ты пришел ко мне, я могла бы тебя попросить. Теперь я с сожалением узнаю, что ты болен. Прошу тебя, мой друг, если ты можешь помочь мне, сделай это. Мне действительно очень жаль, тем более что я знаю, в каком ты положении. Я потратила то, что ты мне дал, и буду нуждаться. Можешь ли ты выдать мне вперед 1080 франков? (письмо № 58, с. 204).

Ты ошибаешься, мой друг, твои сны – неправда. В четверг ночью я не была в объятиях другого, потому что провела ночь в довольно грустном одиночестве, думая о тебе, хотя и выходила из дому. Я написала тебе сегодня утром, ты получишь мое письмо сразу же по приезде в Женеву. Ты спрашиваешь, были ли у меня трудности с закладной, да, немного. Мне опять пришлось пойти в ломбард, не могла поступить иначе (письмо № 59, с. 206–207).

Добролюбовские деньги кончились, и в начале декабря Телье была вынуждена вернуться к своему прежнему занятию – снова «выходить» на бульвары в поисках клиентов:

В четверг я выходила из дому поневоле, но вид у меня был такой болезненный, что никто со мной не заговорил. И вчера я тоже выходила и выглядела уже счастливее, так что ты должен знать, чтобы лучше себя чувствовать. Я в добром здравии и всем сердцем желаю, чтобы и ты был здоров. Мари много думает о тебе, мы с ней часто о тебе говорим (письмо № 60, с. 209).

8 декабря Эмилия написала Добролюбову очень откровенное письмо, из которого виден поворот в ее настроении и мыслях, вызванный рефлексией над ее собственными чувствами к Добролюбову: она писала ему о любви, решении распродать мебель и выехать к нему в Италию:

Ты не прав, друг мой, когда говоришь, что солнце больше не светит. Мы вместе увидим его свет, он покажется нам еще нежнее, потому что мы будем наслаждаться им вдвоем! Ты не можешь представить, как я рада, когда пишу тебе. Знаешь ли, мне от этого легче. Когда я читала твое письмо Мари, она плакала, и я тоже. Знаешь ли, милый, сердца у нас не каменные. Я приняла решение и выполню его, потому что я поняла, что не могу жить без тебя, и Мари мне советует. И все-таки я его исполню. Я настолько пала духом после твоего отъезда, что больше не жива. В конце концов, друг мой, я решила продать всю свою мебель и последовать за тобой, как только завершу дела. Так что же, друг мой, ты снова скажешь, что я не люблю тебя? Неблагодарный, ведь я еще не разучилась чувствовать, и у меня есть гордость. Я не хочу влачить подобное существование, когда мне уже является иное (письмо № 61, с. 211).

Однако уже через неделю, 16 декабря, Эмилия написала совсем другое по тональности письмо, в котором вынуждена была признать, что все ее планы и мечты о воссоединении с возлюбленным в Италии оказались призрачными и рухнули в одночасье. В каком-то смысле она даже признавалась во «лжи» – обещаниях распродать всю мебель и приехать к Добролюбову, – так как все это абсолютно невозможно. Телье писала о том, что, помимо долга в 1000 франков, у нее были заложены все украшения (включая подаренный критиком браслет), она должна была за три месяца арендной квартирной платы 800 франков, а за всю ее скромную мебель оценщик предложил ей всего 1800 франков (письмо № 62, с. 215). В довершение всего Эмилия открыла Добролюбову тайну: горничная Мари оказалась ее престарелой матерью, которую она никогда не оставит одну, поэтому покинуть Париж и соединиться с возлюбленным – не более чем безрассудная и неосуществимая мечта с ее стороны.

Вероятнее всего, Добролюбов еще перед своим отъездом или уже в письмах из Италии намекал Телье на возможность совместной жизни с ней и даже женитьбы, но с условием, что женщина навсегда бросит прежнюю «профессию» и согласится следовать за ним. Он даже говорил одному из своих парижских знакомых Карлу Доманевскому, что предполагает «прожить с ней счастливо года два»[100]. Косвенным доказательством этому служит признание Добролюбова в письме дяде 13 (25) октября 1860 г., что он «здесь жениться хотел»[101]. Намерениям этим не суждено было осуществиться, хотя критик, скорее всего, понимал, что его жизнь может в любой момент оборваться из-за прогрессирующей чахотки. Добролюбов явно не собирался возвращаться в Париж и звал Эмилию к себе в более теплую и благоприятную для его здоровья Италию, но полностью оплатить дорогу Эмилии из Парижа в Италию и совместные перемещения из одного отеля в другой был не готов.

В те самые первые недели декабря, когда Эмилия еще колебалась, не поехать ли ей вслед за Добролюбовым, сам он обменивался письмами с оставшимся в Париже Обручевым, изливая ему душу и, очевидно, ожидая в ответ сочувствия и одобрения своих поступков. 7 декабря Обручев хвалил Добролюбова за то, что тот «удрал из Парижа». По мнению Обручева, его друг вкладывал в эти отношения гораздо больше, чем Эмилия, которая принадлежит к известному типу падших натур, из эгоизма не готовых ничего отдавать взамен, тогда как истинная любовь должна быть «равномерна с обеих сторон»[102].

Подогреваемое письмами Обручева самолюбие Добролюбова, надо думать, было уязвлено, когда он получил от Эмилии письмо, раскрывающее ранее утаенные женщиной подробности ее жизни, включая невозможность оставить ее, как оказалось, родную мать. Очередной план критика найти себе спутницу хоть на несколько лет рухнул. Видимо, поэтому в конце декабря он отправил ей резкое письмо, где не стеснялся высказать все, что он думал о Телье и ее профессии в тот момент. Эхо этого письма отчетливо слышно в ответе Эмилии, написанном 24 декабря 1860 г., в аккурат на Рождество:

Любезный друг мой, твое последнее письмо меня огорчило до смерти. Ты мне говоришь в своем последнем письме, что женщина должна торговать, потому что она сама и есть товар. Зачем же ты так несправедлив ко мне, я и без того уж настрадалась. Мой любезный друг, моя любовь к тебе была ошибкой, потому что раньше я была спокойна, а теперь я словно страждущая душа.

В конце концов, я не хочу надоедать тебе своими жалобами, я сделаю все возможное, чтобы забыть тебя. Больше всего я хочу, чтобы ты изо всех сил постарался вылечиться. Мама не злится на тебя. Наоборот, она искренне жалеет тебя (письмо № 63, с. 217).

В концовке письма просматривается намек на прощание и разрыв отношений. Эмилия писала о том, что собирается «окунуться в водоворот балов-маскарадов», где можно было найти платежеспособных клиентов. На этом отношения Телье с русским клиентом должны были бы, по-видимому, прерваться навсегда, однако Добролюбов по каким-то причинам продолжал – из Италии – надеяться на их возобновление и попросил своего парижского приятеля и поверенного Карла Доманевского в самом начале января 1861 г. нанести несколько визитов Эмилии на ее квартире, чтобы выяснить, что на самом деле происходит с ней и ее матерью и настолько ли в бедственном положении они находятся. Докладывая Добролюбову в письме 12/24 января о том, что он увидел на ее квартире, Доманевский «включил» «мужской взгляд» и свой парижский опыт, чтобы описать тип лоретки, к которому, по его мнению, однозначно принадлежала Эмилия. Здесь уместно привести развернутую цитату из его письма, чтобы во всей полноте увидеть, какую оптику Доманевский предлагал Добролюбову, и вернуться к ней в более широком контексте:

Еще в первый день моего посещения Эмилии, по Вашему приглашению, я заметил, что она капризна, а ведь это самый важный недостаток для спокойной семейной жизни, и поэтому скажу, Вы очень большой срок назначили, предполагая прожить с ней счастливо года два, а я так думаю, судя по ее характеру и по ее любви, она Вас оставит чрез 2 месяца – каково то тогда будет? Ведь я уверен, что у Вас пройдет эта вспышка чувств и потом будете сами же над собой смеяться; – так не лучше ли прекратить все это вовремя, чтоб не навлечь себе, чрез свою неопытность, больших страданий, – а еще у Вас есть это время. […] Видя Вашу ошибку и неопытность в любви, зная же ее последствия, я хотел с Вами переговорить серьезно насчет Эмилии, но Вы так поспешили своим отъездом, что уже не до того было… я радовался мысленно, предполагая всему конец. Во второй раз посещения ее, с одеялом, я убедился из ее расспросов о Петербурге, что лишь расчет, но далеко не любовь туда ее влечет. […]

Вы мне говорили, она никогда у Вас не просила денег, а чем докажете, что это происходило от ее любви, а не от хитрости. Ведь она лоретка, а все они только и рассчитывают на иностранцев, в особенности на русских, что считают за большую честь, и этим хвастаются… Так как не всякий день им приходится иметь добычу, то они и стараются привязать каждого посетителя подольше, и они очень хорошо знают, что лаской и деликатностью всегда можно вытянуть больше, и уже сразу видят от кого что можно ожидать. Вы же своею предубежденностью никогда не подавали к тому повода. На все ее поцелуи и нежности надо смотреть как на дело всего ее ремесла[103].

Так кем же была Эмилия – несчастной простушкой, искренне полюбившей молодого русского, или расчетливой лореткой, тянувшей из него деньги? Такая постановка вопроса заведомо неверна и бьет мимо цели, поскольку исходит из упрощенных представлений о человеческой личности и коммуникации между публичной женщиной и ее клиентами. Один и тот же человек, в том числе и публичная женщина, в разных ситуациях может носить различные маски и – осознанно или нет – прибегать к разным риторическим стратегиям самооправдания и убеждения. Кроме того, живущий в Париже Доманевский воспроизводил влиятельный в то время дискурс о лоретках как о женщинах, опасных для нравственных основ французского общества. Такое представление сложилось в первой половине 1850-х годов под влиянием физиологического очерка молодых братьев Гонкуров «Лоретка» (1853) и одноименной новеллы Эжена Сю 1854 г. Оба текста стигматизировали лореток, проецируя на них общественные страхи по поводу моральной деградации французского общества и стремительных экономических изменений. Лоретки обвинялись чуть ли не во всех возможных грехах – лицемерии, беспринципности, хитрости, циничном манипулировании любовью мужчин исключительно ради денег[104].

Явно разделяя подобные представления, Доманевский интерпретировал свои разговоры с Эмилией не в ее пользу, очевидно, подверстывая ее поведение под уже готовый типаж. Все разговоры Карла с Телье вращались вокруг проблемы женской верности – так разведчик рассчитывал «прощупать» готовность женщины последовать за Добролюбовым не только в Италию, но и, возможно, в Петербург, и стать его супругой. Доманевский умышленно напугал Эмилию и «старуху» (т. е. ее мать) рассказом о суровом обычае русских убивать неверных жен (сам он якобы убил уже двух). После этих слов мать Эмилии побледнела и, оставив рукоделие, заявила, что не поедет в Россию и дочь не пустит[105]. Эта сцена дала Доманевскому лишний повод убеждать Добролюбова решительно порвать с парижской «лореткой».

Визиты Доманевского заставили Эмилию думать, что Добролюбов все еще ей интересуется и потому 14 января 1861 г. она, не дожидаясь, пока он сам напишет, отправила ему большое письмо с описанием своей текущей жизни. Прежде всего она признавалась в «любви» и заверяла, что это довольно стойкое чувство, которое «не забывается» (письмо № 64, с. 219). Невозможно рассматривать эти строки в категориях «правда-ложь», потому что они не были ни тем, ни другим. Скорее всего, они были очень ситуативным изъявлением какого-то чувства или воспоминания о нем, обусловленным материальной нуждой Телье и надеждой на помощь от Добролюбова. Женщина сокрушалась о своих несчастьях, описывая свои долги за квартиру и болезнь матери. Наиболее примечательно, что Эмилия констатировала невозможность работать как прежде, поскольку что-то в ней безвозвратно изменилось: она больше не может с прежней самообладанием и легкостью общаться с мужчинами и принимать клиентов:

Ты ведь знаешь, как я была осмотрительна раньше. Нынче уж все не так. Как мне сказать, чтобы ты понял, что со мною сталось? Раз ты просишь рассказать что-нибудь о моей жизни, вот скажу тебе. Вообрази, хожу я в поисках кавалера, и смотрит на меня пристально какой-то американец, потом просит адрес. Дала я ему адрес, и назавтра является он ко мне. Говорит, вид-де у меня был печальный. А я отвечаю, мол, нет. Он у меня три дня оставался, я с ним в театр ходила, но как вид мой был слишком весел, он и не возвращался (письмо № 64, с. 220–221).

Хотя сложно судить, насколько Эмилия в самом деле чувствовала все то, о чем писала, ее слова можно прочитывать и как риторический маневр, призванный внушить Добролюбову мысль о том, что после отношений с ним она уже не может работать как прежде. Ей было выгодно внушать Добролюбову идею о том, что она по-прежнему находится с ним в уникальной эмоциональной связи и рассчитывает на его материальную помощь. Через некоторое время положение Телье, как следует из писем, ухудшилось: мать Эмилии якобы опасно заболела, требовались деньги, которых она и попросила у Добролюбова (письмо № 65, с. 222). Тот долго не отвечал и вряд ли прислал денег. Переписка возобновилась в мае 1861 г., когда Эмилия сообщила Добролюбову, что ее жизнь вошла в прежнюю колею:

У меня не ночуют сто человек, но друзья есть. Словом, я все та же, но по-прежнему храню любовь к тебе, она еще не угасла. Весна мне очень пошла на пользу, у меня очень белый и свежий цвет лица, мне это все говорят.

Я желаю теперь, чтобы зима наступила как можно скорее, чтобы увидеть тебя (письмо № 66, с. 225).

Из этого текста следует, что финансовое положение женщины стабилизировалось, возможно, потому, что начался новый весенне-летний сезон и в Париж нахлынула волна иностранцев; жизнь на бульварах вновь закипела. Эмилия больше не просила у Добролюбова денег, надеясь лишь на его возможный приезд. Но его не случилось, а переписка на этом оборвалась. О дальнейшей жизни Эмилии Телье мы ничего не знаем.

Женщина у себя: быт и повседневность

На первый взгляд публикуемые письма Грюнвальд и Телье к Добролюбову – источник весьма фрагментарный: это не дневник, где автор может подробно фиксировать все произошедшее с ним за день, не воспоминания, а другой жанр, прагматика которого подчиняется в первую очередь конкретным целям – сообщить о чем-либо адресату, попросить и добиться чего-либо (например, свидания), убедить в чем-либо и только изредка – подробно рассказать о произошедшем. Среди писем Грюнвальд и Телье в настоящем издании представлены документы, созданные с самыми разными целями, в том числе такие, где адресанты рассказывают о бытовых нуждах, делятся новостями о происшествиях и эмоциями, просят помощи. Именно благодаря этим фрагментам у нас есть возможность судить о повседневности такого типа женщин. При этом следует иметь в виду, что между собственно рутиной и тем, как она может быть представлена в дискурсивной форме (письмах), существует очевидный разрыв.

В российской историографии принято считать, что в России почти на протяжении всего XIX века женский быт, воспитание и репродуктивное поведение, особенно среди привилегированных сословий, контролировались и регулировались патриархальными нормами и традиционными представлениями, которые только к концу века, благодаря постепенной эмансипации и демократизации, начали сдавать свои позиции[106]. Однако существование феномена проституции с его различными типами публичных женщин, а также более широких и часто теневых сетей сексуальных услуг (включающих содержанок, театральных артисток, представительниц других свободных профессий) позволяет осторожно утверждать, что «патриархальные нормы» были скорее идеологическим конструктом и издавна сосуществовали с гораздо более свободными и очень плохо документированными практиками сексуального поведения. Начиная с 1840-х годов представители демократически настроенной интеллигенции, частью аристократического (кружок Герцена и Огарева), частью разночинного происхождения (кружок Белинского, а позже – «новые люди»), оспаривали официальные представления о брачной жизни и сексуальной морали, пытаясь перекроить и перестроить их на новых основаниях – равноправия, этизации любви, свободы выбора[107].

Поскольку до нас не дошли письма Грюнвальд, относящиеся к тому периоду, когда она жила в доме терпимости, имеет смысл сосредоточиться уже на следующем этапе ее биографии, когда она поселилась в двухкомнатной квартире, где могла ждать в гости возлюбленного, который как раз и принадлежал к «новым людям». Во всяком случае, на несомненной принадлежности Добролюбова к этой когорте настаивал после его смерти Чернышевский, объявив критика цельной личностью и образцом для подражания. В логике автора «Что делать?» интимное органично сочеталось в Добролюбове с его политической программой. Используя дневники и письма покойного критика, Чернышевский сделал героев своих произведений «Алферьев» и «Повести в повести» якобы похожими на Добролюбова в том, что касается свободной сексуальной жизни, которую они ведут, и высоких общественных идеалов, которых они придерживаются[108]. Однако сам Добролюбов в переписке с Грюнвальд и Телье и в своих дневниках не выглядит той безусловно цельной личностью, какой его изображает Чернышевский. Тем не менее, когда обе женщины начали поддерживать с ним постоянные отношения, перед ними был не офицер, не просто студент или «купчик», а молодой публицист, исповедующий демократические и даже респуб ликанские идеалы. Можно с осторожностью предположить поэтому, что личность Добролюбова, его слова и убеждения могли влиять на поддерживавших с ним отношения женщин, по крайней мере на Грюнвальд, которая постепенно начала открывать толстые журналы типа «Современника». В то же время повседневная жизнь Терезы и «Колички» состояла, как это видно по письмам, не только и даже не столько из разговоров на отвлеченные темы. Добролюбов часто проявлял упрямство и подозрительность, был негибким, поддавался вспышкам гнева и мелочности, не готов был идти до конца в проведении в жизнь высоких гуманных теорий.

В целом жизнь и поведение Грюнвальд после «спасения» из дома терпимости явно не вписывались в модель жизни замужней женщины середины века и больше были похожи на жизнь содержанки или же женщины низкого происхождения (простолюдинки), живущей собственным трудом, часто вместе с товарками. Когда летом 1858 г. Добролюбов уехал на лечение в Старую Руссу, Грюнвальд выезжала на так называемые Смоленские гулянья в Санкт-Петербурге[109], на небольшие вечеринки в доме знакомой ей Софии Карловны, на прогулки вместе с другом Добролюбова Н. М. Михайловским:

Бываю и на вечерах Софии К[арловн]ы. Я уж 2ой раз была на балу 26го и 28го были мы и на Смоленском гулянье и других гуляньях. Также и с Мих[айловским] бываем часто, но теперь он очень занят эти числы, да и при том он хочет ехать (письмо № 3, с. 96).

Городские гулянья в XIX в. были значимым для простонародья и широко распространенным типом досуга[110]. Негласные нормы этикета предполагали, однако, что добропорядочная женщина не может посещать их в одиночку, поэтому Грюнвальд, судя по ее словам, появлялась там в компании знакомых. Сложно сказать, продолжала ли она ездить на подобные увеселительные прогулки позднее – на протяжении второй половины 1858 г. и первой половины 1859 г., когда она стала жить на съемной квартире, лишь время от времени встречаясь с Добролюбовым. В письмах информации об этом мы не находим, но надо думать, что если Грюнвальд и посещала подобные увеселения, то только вместе с Добролюбовым, который был подозрителен, беспокоился о том, не завела ли Тереза новых кавалеров, а потому, скорее всего, воспрещал ей развлекаться в одиночку. Вместо этого письма Терезы доносят до нас частые упоминания о домашнем времяпрепровождении – в первую очередь за чтением, шитьем и сдачей в стирку белья. Хлопоты по хозяйству сочетались у Грюнвальд с простейшим интеллектуальным досугом. Судя по многочисленным воспоминаниям, шитье в то время было подчеркнуто женским (не девичьим) занятием, массово распространенным среди средних и низших сословий[111].

Начиная с 1859 г. Тереза обшивала Добролюбова и устраивала сдачу его белья прачке (скорее всего, приходящей): упоминания о пересылке его простыней, рубашек и чулок встречаются сразу в нескольких письмах (№ 10, 11, 15). Возможно, она начала заниматься этим уже с сентября 1858 г. в рамках их раздельного, но симбиотического проживания, которое предполагало обмен услугами и чувствами (см. об этом обмене ниже). Добролюбову это позволяло экономить, а Терезе ощущать себя полезной. Другим, более серьезным повседневным ее занятием было шитье и вышивание на заказ, т. е. создание новых вещей и украшение уже существующих. Сразу после отъезда Добролюбова в Старую Руссу Грюнвальд обзавелась канвой и шерстяной пряжей и начала вышивать (письмо № 4). Позднее упоминание о том, что она получила за «работу» 12 рублей серебром (письмо № 18), возможно, подразумевает именно шитье на заказ. На вырученные деньги женщина сама сшила себе «миленькое платье». После переезда в Дерпт шитье составляло главный источник дохода Грюнвальд, который она, впрочем, мечтала сменить на акушерскую практику:

Одно только неприятно: если мне шитьем заняться, то я не могу заниматься. Так как мне нужно ходить часто, то я делаю себе шубу, и она обходится в 42 р[убля] с[еребром]. Дорого, да что же делать. Надо будет хоть заработать. Впрочем, я буду скоро доставать своим занятием, только не шитьем (письмо № 30, с. 152).

Я нашила длинный ковер 3 аршина длиной, и 2½ аршина шириной. Нужно сшить еще примерно 1 аршин, но выглядит уже прекрасно (письмо № 33, с. 161).

Позже этот ковер, достигавший 2,8 м в длину, Тереза планировала переслать в знак благодарности Чернышевскому.

Свободное от шитья и другой работы время Грюнвальд могла проводить за чтением, поскольку, как уже говорилось, она умела читать и получила некоторое домашнее образование. В нескольких письмах 1859–1860 гг. мы встречаем ее обращенные к Добролюбову просьбы снабжать ее русскими книгами, учебниками и даже толстыми журналами (№ 9, 11, 15, 16, 17, 18):

Но, милый Колинька, я совершенно забуду русский. Здесь совсем не говорят по-русс[ки], и невозможно достать русс[ких] книг, я бы с удовольствием почитала K[олокол], Совр[еменник] или От[ечественные] Зап[иски] (письмо № 25, с. 136, оригинал по-немецки).

Любопытно, что книги упоминаются в письмах Грюнвальд обычно вместе с простынями и бельем в контексте обмена услугами: Добролюбов поставляет Терезе книги, а она в ответ обстирывает его. При этом закономерно встает вопрос: насколько серьезно Грюнвальд могла интересоваться чтением таких журналов, как «Колокол», наполненных в основном публицистикой? Это пример единичный, поэтому допустимо предположить два равновероятных объяснения – как реальный интерес к чтению такого рода литературы с ее стороны, так и имитацию интереса с тем, чтобы польстить адресату письма и вызвать его одобрение.

На более широком фоне повседневной жизни среднего и нижнего слоя публичных женщин регулярное, да еще и самостоятельное чтение выглядело совершенно нестандартно. Исследователи XIX в. приводят единичные примеры интереса таких женщин к чтению, поскольку процент грамотных среди них был чрезвычайно низок[112]. Если обитательницы домов терпимости и читали, то наибольшим спросом у них пользовались сентиментальные романы (не «клубничка») и песни (например, Беранже в переводе Курочкина). Дело могло доходить, очевидно, и до курьезов. Доктор В. М. Тарновский рассказывает об одном богатом клиенте, который, влюбившись в проститутку, выкупил ее, однако той быстро наскучила свободная жизнь. За границей ее интересовали лишь развлечения, наряды и другие мужчины. После того как женщина заразила своего избавителя венерической болезнью, они навсегда расстались. Позже, оказавшись в Калинкинской больнице, она рассказывала доктору, что главное, чем возлюбленный ей надоедал, – это занятия различными науками и чтение[113]. Понятно, что данный анекдот и случай Грюнвальд принадлежат к разным сегментам широкого спектра возможных траекторий.

Обладавшая устойчивыми навыками чтения и письма, Грюнвальд имела хотя бы минимальный культурный капитал, дающий ей больше возможностей, по сравнению с коллегами по ремеслу. Можно с уверенностью предполагать, что, как только Тереза была освобождена из дома терпимости и начала жить с Добролюбовым, темой регулярных разговоров между ними стало приискание для нее подходящего занятия, приносившего бы пусть и небольшой, но доход. Отголосками этих разговоров можно считать рассказ Грюнвальд (его правдоподобие трудно проверить) о визите в некий театр и беседу с директором:

В театр я тоже ходила, но мне Директор сказал, чтобы я постаралась вылечить свои уши. Еще он сказал, что поступить можно ведь во всякое время. Если бы в другие Актрисы, то трудно, потому что долго учиться, а для танцы очень легко, и что у него теперь мало хороших танцо[в]щиц, и желал мне очень, чтобы я поступила, и даже когда я поступлю, то велит с меня снять портрет. Ему нравилось, когда я надела балетных платьев. Он говорит, что я буду очень ловка и что у [меня] мягкие члены, что я могу гнуться хорошо, и велел скорее вылечиться. Поступить можно хоть зимою (письмо № 1, с. 91).

Неожиданный интерес Терезы к карьере актрисы с трудом поддается объяснению. Возможно, Грюнвальд задумалась об этом с подачи Добролюбова, который часто посещал театры, оперетту и оперу и рассматривал эту стезю для возлюбленной как вполне достойную. Возможно, Тереза считала профессию танцовщицы простой и, как следует из письма, не требующей долгого обучения. Так или иначе, но Грюнвальд, как мы уже знаем, была суждена в итоге совсем другая судьба, которая привела ее в Дерпт на акушерские курсы при тамошней университетской клинике. Тогда, в начале 1860-х годов, профессия акушерки считалась новым веянием – символом движения женщин за свои права, однако Грюнвальд, судя по ее многочисленным уверениям в письмах, привлекала в первую очередь возможностью самостоятельно зарабатывать и начать независимую от Добролюбова жизнь. Стоит добавить, что именно среди повивальных бабок и акушерок был высок процент одиноких, без родственников и семьи, женщин[114].

После переезда в Дерпт быт и повседневные занятия Терезы, как следует из ее писем, существенно изменились: она совмещала учебу на курсах, постепенное вхождение в ремесло акушерки, посещения рожениц, ведение домашнего хозяйства, а иногда и устраивала праздники:

Мой день ангела я провела очень весело, праздновали мое выздоровление, немного потанцевали, мне это обошлось только 4 р[убля] с[еребром] и из 22 человек большинство были семейные, и это был единственный день за 10 месяцев, когда я была немного весела. Шитьем я сейчас совсем не занимаюсь, потому что много работы с больными и должна часто сутками сидеть, но это меня не утомляет, сейчас я, слава богу, совершенно здорова (письмо № 31, с. 154).

Вопрос о достоверности сообщений Грюнвальд из Дерпта об учебе мы уже рассмотрели выше. Здесь же, говоря о повседневной стороне ее жизни, остается добавить, что, судя по сохранившимся источникам, в 1860–1862 гг. она вела вполне благопристойный образ жизни и вплоть до лета 1863 г. свидетельств о ее проступках в архивах обнаружить не удалось. Благодаря постоянной финансовой помощи Добролюбова, а потом Чернышевского, женщине удавалось поддерживать средний уровень жизни, какой вели тогда многие мещанки, горожанки, гувернантки, акушерки.

На этом фоне быт парижанки Телье предстает гораздо более однообразным, но если сделать поправку на краткость их переписки и гораздо менее близкие отношения между ней и Добролюбовым, то становится понятно, что ее письма вряд ли могли содержать описание ее быта. Цель их была в другом – поддерживать интерес и эмоциональную привязанность критика, надеясь на его возвращение и присылку денег. Поэтому все упоминания быта у Телье вращаются вокруг постоянной нужды, долгов, походов в ломбард, необходимости снова выходить в поисках клиентов, посещать балы-маскарады. Скучная повседневность, увы, остается за кадром. Только единожды Эмилия обмолвилась, что прочла какие-то три книги, рекомендованные Добролюбовым, и они ее «очень развлекли» (письмо № 60, с. 209).

Телесность

Важным мотивом, общим для писем Грюнвальд и Телье, являются отсылки к сфере телесности и женской физиологии, открытое обсуждение которой в XIX в. было табуировано, особенно среди высших сословий. Сегодня исследователям приходится искать дневники, переписку и мемуары, сохранившие переживания людьми той эпохи собственного тела, воплощенности, сексуальности. И если мотивы, связанные с телом и телесностью, многократно возникают в публикуемых текстах Грюнвальд и Телье, то с сексуальностью дело обстоит сложнее. Описаний каких-либо открытых проявлений полового влечения или переживаний собственной сексуальности в узком смысле слова в публикуемых письмах нет, но, возможно, сверхтонкая настройка оптики последующих исследователей и сможет в них это обнаружить.

Мы не слишком ошибемся, сказав, что, помимо финансовой нужды, Грюнвальд чаще всего жаловалась на здоровье. Боль, недомогание, слабость – все подобные телесные проявления беспокоили ее и вызывали желание поделиться этим беспокойством с адресатом, чтобы получить в ответ слова сочувствия. Сложно сказать, что было причиной недомоганий – плохое питание, наследственность, образ жизни, аборты[115] или все вместе. Судя по письму Н. М. Михайловского Добролюбову, Грюнвальд страдала золотухой[116], болезнью ушей, простудами с лихорадкой – и это лишь те заболевания, которые прямо названы в письмах (лейтмотив «я очень больна» – письма № 20, 21). Вполне возможно, что они – лишь надводная часть айсберга, поскольку в петербургский период жизни большая часть общения между возлюбленными протекала очно, вживую, а не посредством корреспонденции. В дерптский же период упоминания о болезнях у Грюнвальд претерпевают своего рода рационализацию – становятся более развернутыми и, как правило, перетекают в описание способов лечения и медицинских мер, предпринимаемых в том числе после обращения к докторам. Более уверенное владение медицинским языком было связана и с близостью клиники Дерптского университета, одного из ведущих центров медицины в Российской империи того времени: по-видимому, посещение акушерских курсов и некоторые знакомства в медицинской среде (женщина упоминает об этом) сделали медицинскую помощь более доступной для Терезы. Вот, например, как описание болезни в ее изложении соседствует теперь с описанием лечения:

Милый, Добрый Количка, спешу уведомить тебя, что я получила твое письмо, т. е. первое в ф[еврале], но читала его через два дня, потому что я еще была очень больна. Сегодня получила 2е письмо и спешу отвечать. Об своей болезни я ничего не могу сказать. У меня была лихорадка, потом сильная слабость. Мне делали ванны по два раза в день (письмо № 22, с. 126).

Сейчас я, слава богу, здорова, но снова была больна, оттого что испугалась пожара.

Уши мои стали было лучше, но из-за этого ужаса снова стало хуже, но мне обещают их вылечить, я принимаю травяные ванны (письмо № 28, с. 146).

Порадуйся, милый, добрый Колинька, за мои уши, им сейчас намного лучше, но профессор Детинген все равно будет делать мне продувания через нос и рот, потому что ухо воспалено (письмо № 32, с. 158).

Можно допустить, что с какого-то момента Тереза смогла более последовательно описывать собственные недомогания благодаря тому, что начала посещать акушерские курсы, на которых слушательницам рассказывали о широком наборе болезней и об основах медицины. В конце лета – осенью 1860 г., в этот наиболее благоприятный период жизни, Грюнвальд стала больше заботиться о себе, своем теле и внешнем виде. Похудевшая после весенней болезни, она старалась пить парное молоко, чтобы восстановить вес и силы (письмо № 29): это был широко распространенный в то время способ лечения чахотки. Благодаря некоторой финансовой стабильности, а также в силу необходимости постоянно появляться на публике Грюнвальд начала больше следить за собой, ходить с покрытой головой – «в чепчике» (как благовоспитанная порядочная женщина):

Теперь если бы ты меня видел, мой друг, я думаю, ты бы лучше полюбил, потому что я стала больше на себя обращать внимание. Одеваюсь гораздо опрятнее и хожу в чепчике, что другие находят, что мне идет чепчик, поэтому мои волосы постоянно гладки. Ведь ты не любил, когда я была растрепанная, и ручки всегда чистенькие. Здесь все удивляются, что у меня маленькие руки и ноги, и потому называют die kleine gnädige Frau (письмо № 30, с. 151).

В этом признании отчетливо проявляется мужской взгляд Добролюбова, которым Тереза пытается посмотреть на себя со стороны.

Если обсуждение болезней, внешнего облика и гигиены еще напрямую не указывает на какой-то особый образ жизни, свойственный публичным женщинам, содержанкам или любовницам, то два других сюжета, упоминаемых в письмах, имеют непосредственное отношение к сексуальным услугам. Письма Грюнвальд и Телье не содержат какого-либо особенно откровенного и интимного описания чувств или ласк. Все они происходили за кадром и, очевидно, не проговаривались в корреспонденции. Письма использовались в первую очередь, чтобы нечто сообщить, к чему-либо побудить, вызвать жалость у адресата. Однако, будучи средством коммуникации, письма хранят упоминания о такой важной стороне сексуальной жизни, как невозможность по каким-либо причинам вступить в интимную связь. Именно в этой связи в письмах, наряду с частыми болезнями, упоминаются и менструации. Как подчеркивает историк медицины и сексуальной культуры прошлого Н. А. Мицюк, «эта область девичьей повседневности, очевидно, была настолько табуированной для переписки, что в источниках личного происхождения не удалось обнаружить ни одного указания на начало регул. Исключительным источником информации явилась медицинская литература»[117]. Конечно, речь здесь в первую очередь о девушках и женщинах из дворянского сословия, однако источников личного происхождения (писем и дневников) представительниц более низких сословий до нас дошло на порядок меньше, поэтому каждое такое описание оказывается исключительно информативным.

Как следует из переписки Добролюбова, клиенты домов терпимости и посетители частных квартир часто сталкивались с ситуацией, когда женщина не могла принять мужчину из-за месячных («ей нельзя»), и он уходил разочарованным[118]. Отсюда следует, что проговаривание этой стороны сексуальной повседневности довольно быстро становилось рутинным и постепенно выходило из серой зоны умолчаний и недомолвок, поскольку только прямое упоминание позволяло обеим сторонам экономно распорядиться деньгами, силами, временем и собственным телом. Тем самым поведение начинало регулироваться не этикетом, а договоренностями экономического характера. Показательно, что Телье свободно пишет Добролюбову о своем менструальном цикле, который помешал ей выйти на улицу в поисках клиентов:

Ainsi j’ai engagé mes deux chaînes, ma montre, mes bagues, ton bracelet – tout ce que j’avais! Et j’ai eu mes règles qui m’ont empêché de sortir (И вот я заложила две свои цепочки, часы, кольца, твой браслет – все, что у меня было! У меня начались месячные, и я не могла выйти из дому (письмо № 62, с. 213, 215)).

Грюнвальд же упоминает о менструациях в другом контексте, связанном с историей беременности и аборта: указание на отсутствие менструаций должно было дать Добролюбову понять, от кого ребенок:

Я все думала, что так живот болит, а месячное у меня не было до твоего отъезда 6 недель, а потом еще 2 недели (письмо № 4, с. 98).

Указание на неспособность отличить «болезнь живота» и беременность в данном случае подтверждает, что отсутствие надежной диагностики последней в середине XIX в. влияло на то, как женщина переживала этот опыт потенциально неопределенного состояния, растянутый во времени от момента аменореи до первых движений плода[119]. Из письма Грюнвальд следует также, что она могла увязывать беременность и аменорею, хотя известны и такие обывательницы того времени, которые, несмотря на развитие медицинского просвещения, не понимали, что менструации каким-то образом связаны с «репродуктивными функциями организма»[120].

В письме, написанном уже из Дерпта, Грюнвальд избегает прямого называния менструации и замещает его подчеркнутым в рукописи глаголом «не было»:

Слабость, я думаю оттого, что у меня до сих пор не было. Но только я ничего не чувствую, кроме тяжести. Доктор говорит, что я сильно простудилась. 2 недели я не вставала с постели, но теперь мне лучше и хожу, только еще со двора не хожу (письмо № 22, с. 126).

В такой интерпретации причин слабости проступает широко распространенное в XIX в. представление, что смысл месячных заключается в регулярном очищении крови и избавлении от излишнего ее количества. Поэтому Грюнвальд и полагала, что их задержка пагубно сказывается на ее общем самочувствии.

Наконец, наиболее значимый с точки зрения телесности и физиологии эпизод в письмах Грюнвальд – это, без сомнения, уникальное для источников личного происхождения описание аборта и связанных с ним медицинских процедур. Как показывают современные исследования, аборты, запрещенные в России XIX в. и преследуемые по закону, тем не менее были широко распространенной практикой теневой медицины. Информация о том, кто, где и за какую плату может сделать аборт, распространялась по «женским каналам» через повивальных бабок, опытных женщин, прислугу. В зависимости от уровня и квалификации исполнительницы для абортирования прибегали к механическим, химическим и даже ритуально-символическим действиям[121]. Драматический эпизод из жизни Грюнвальд лета 1858 г. позволяет увидеть многие из описанных методов аборта в действии – так, как они практиковались в Петербурге середины XIX в. Выше мы уже говорили о возможных причинах, по которым Тереза решила прервать беременность, и здесь не место снова распространяться о психологической стороне дела, поскольку на первый план выходят другие, инфраструктурные и чисто практические аспекты этого события в ее жизни. Какое-то время после отъезда Добролюбова Грюнвальд не осознавала, что беременна. Возможно, это объясняется тем, что беременность была для нее первой, а социализация замужней женщины у нее отсутствовала (подсказать, что значат ее ощущения, было некому). Именно поэтому Тереза описывает боль в животе, недомогание, тягостное ощущение, для правильной интерпретации которых потребовались услуги сначала некоей Шарлотты Карловны, знакомой Грюнвальд. Та, в свою очередь, вызвала для освидетельствования «Бабушку», т. е. повивальную бабку, которая подтвердила начало беременности («и тут уж я узнала, отчего я больна», письмо № 4). После этого, скорее всего, под нажимом Добролюбова, Тереза Карловна приняла судьбоносное решение и посчитала нужным сделать это, возможно, по совету того же Добролюбова, через доктора – попросила специальных капель («я просила Доктору, чтобы он мне дал капель ты знаешь, для чего»). Капли в то время обычно бывали растительного происхождения. Однако доктор оказался законопослушным и уклонился. Тогда женщине пришлось вызывать «Бабушку», которой в общей сложности было уплачено 20 рублей серебром (письма № 1, 2). Процедура была весьма болезненной, так как повитуха, скорее всего, прибегла к механическому абортированию (с помощью спиц или других подручных инструментов) или к тугому перебинтовыванию – самым надежным, но в то же время наиболее травматическим и опасным средствам того времени. Об этом свидетельствуют слова Грюнвальд о сильной боли во время процедуры:

Она [повивальная бабка], слава Богу, помогла мне и сделала так, что уж бояться нечего, но только я очень кричала, мне было очень больно, и теперь я вся сбинтова[на]. Теперь я, слава Богу, поправляюсь, не могу только много писать (письмо № 1, с. 91).

После абортирования Грюнвальд, на самом деле, стало так плохо, что она вызвала лютеранского пастора и причастилась (письмо № 2). Хотя в итоге все обошлось, эта история едва не закончилась летальным исходом. Среди решившихся на аборт женщин в середине XIX в. смертность была очень высока, поскольку уровень родовспомогательной медицины оставался низким (отсутствовали представления о необходимости асептики и обезболивания), а сами женщины старались всеми силами скрыть от окружающих причину своего тяжелого состояния[122]. Грюнвальд тоже пыталась утаить от пастора истинную картину произошедшего, однако он выведал у нее причины недомогания и читал ей наставления. Знакомая Грюнвальд София Карловна хотела даже жаловаться самому Добролюбову на то, что якобы в тайне от него совершила его возлюбленная. Она не знала, что Тереза с самого начала была с ним в сговоре и сделала «то насильно», «обману[в] Бабушку» (письмо № 2, с. 92).

Даже нескольких кратких упоминаний об этих событиях в письмах Грюнвальд, как кажется, вполне достаточно, чтобы увидеть, насколько травмирующим оказались они для ее психики и материнского чувства. Уступив Добролюбову и пойдя у него на поводу, она решилась на аборт, скорее всего, потому что он потребовал его сделать, – лишь бы не волновать и не беспокоить его, что прочитывается в письме № 2 («Тебе ведь надо более жалеть, потому что ты бы об этом бы ужасно беспо[ко]ился»). По прошествии месяца после опасной процедуры Грюнвальд еще больше сожалела о свершившемся и даже в какой-то момент очень раздраженно отвечала на очередные упреки мнительного Добролюбова:

Была я еще перевязана, а ты пишешь Бог знает что, чтобы утешить хоть сколько-нибудь меня, хоть именно за то, что я через тебя потеряла. Ты сам, кажется, знаешь, как я всегда желала иметь то, что ты заставил потерять, и это для меня большое несчастие (письмо № 4, с. 99).

Дорогая, хорошая моя деточка, ты ведь сейчас моя единственная деточка, которая одна приносит мне радость. Ты не должен меня печалить, одного я уже потеряла, и ты должен меня радовать и не держать зла? (письмо № 4, с. 102).

Именно в этих строках, наконец, раскрывается сокровенные чувства Грюнвальд: она проецирует на Добролюбова свое нереализованное материнство. Полтора года спустя она будет писать ему из Дерпта о том, что в ее жизни был не один, а два аборта, о чем она очень сожалеет («а я два раза теряла», письмо № 31, с. 155).

Приведенными примерами и эпизодами как будто бы исчерпывается проблематика телесности и женской физиологии в публикуемых письмах, однако небольшое смещение ракурса с описания тела на язык и риторику писем даст дополнительный материал для разговора о такой важной стороне сексуальных услуг, как обмен эмоциями, или, как его называют современные исследователи проституции, «аффективный обмен»[123].

Аффективный обмен

Поведение и саморепрезентация публичных женщин в общении с клиентами всегда были и до сих пор остаются одними из самых сложных для изучения, и особенно для изучения исторического, явлений сексуальной сферы. В зависимости от угла зрения, выбранной парадигмы или идеологических предпочтений наблюдателя трактовка может разниться в диапазоне от приписывания женщинам каких-либо врожденных качеств до полного игнорирования социального контекста. Главный камень преткновения во многих работах по истории проституции связан с проблемой верификации чувств женщины, оказывающей сексуальные услуги, поскольку, в отличие от других типов труда, здесь интимная сфера совпадает (по крайней мере, частично) с «профессиональной». Если в других случаях участники и наблюдатели в состоянии разграничивать интимные чувства (в различных формах вплоть до домогательств на рабочем месте), сексуальный обмен создает как будто бы уникальную ситуацию, в которой интимное и деловое могут оказываться неразличимыми. Это наложение порождает целый комплекс проблем, в частности, проблему искренности или притворности эмоций, которые женщина выражает по поводу того или иного клиента[124]. Ситуации, когда чувства сведены к минимальным проявлениям, трактуются как рыночные (услуги в чистом виде), однако если между женщиной и ее клиентом возникает эмоциональная привязанность, это создает широкий спектр ситуаций, с очень богатым набором аффективных проявлений, поддающихся разным интерпретациям.

Для того чтобы снять проблему искренности/истинности эмоций, можно обратиться к методам культурной антропологии и теории эмоций, которая разработала богатый инструментарий для анализа так называемых эмоциональных перформативов, или эмотивов (понятие, введенное У. Редди). Это такие заявления о своих эмоциях и состояниях, которые не являются ни истинными, ни ложными, делаются субъектом в первом лице, как правило, обращены к другому субъекту и акцентируют изменение эмоционального состояния (и даже, как показывают нейропсихологические исследования, способны менять эти состояния на физиологическом уровне)[125]. Как подчеркивает Редди, эмоциональные перформативы инструментальны: с их помощью люди не столько выражают искренние эмоции, сколько воздействуют на собеседников, в рамках принятых социальных конвенций или нарушая их, чтобы достичь нужного им эффекта[126]. Как представляется, такое понимание эмоций позволяет увидеть в эмоциональности, сбивчивости и аффектированности писем Грюнвальд и Телье скорее не признак женского письма как такового[127], а, возможно, особый социально детерминированный способ эмоциональной перформативности, характерный для женщин данной профессии. Конечно, эта гипотеза потребует проверки на более обширном текстуальном материале. Пока же вернемся к проблеме разграничения рыночного и нерыночного в отношениях публичных женщин с клиентами, тем более что она оказывается тесно связанной с практиками эмоционального и аффективного обмена. Уже дореволюционные эксперты и мемуаристы, посещавшие дома терпимости, обратили внимание на коллизию с взаимным наложением интимного и делового, рыночного и нерыночного в практиках публичных женщин. Так, один из первых в России очерков проституции (анонимный) фиксировал, что работницы домов терпимости, как правило, четко разделяют любовь к мужчине и выполнение своей работы. При этом у многих из них часто появляются возлюбленные, которым они оказывают приоритетное внимание и готовы даже пожертвовать ради них всем[128]. В те же годы в знаменитом романе «Петербургские трущобы» В. В. Крестовский предложил классификацию двух эмоциональных типов публичных женщин – почти бездушных, выполняющих свою работу «на автомате» женщин и сохранивших способность искренне любить (при этом писатель, следуя национальным стереотипам своего времени, считал, что ко второй категории принадлежат преимущественно русские девушки):

Несмотря на весь цинизм своего бытия, на всю глубокую грязь своего падения, они еще не утратили в душе своей нескольких искорок чего-то человеческого, даже чего-то женственного. Эта человечность и женственность проявляется у них именно в способности любить. Хотя это чувство высказывается вполне своеобразно, но пока оно не угасло в душе, надежда на возврат к лучшему еще не потеряна. <…> В натуре их есть нечто собачье. Попробуй посторонний человек обидеть такую женщину словом или делом, она сумеет отгрызнуться или подымет такой гам и вой на весь дом, что хоть святых выноси. Тут будет вволю и злости, и слез, и ругани. Но пусть самым оскорбительным образом обидит ее тот, кого она любит и кого называет своим душенькой, – она перенесет всё, даже самые жестокие побои, и перенесет с безропотной покорностью привязчивой собаки. Для душеньки в ее душе существует одно только чувство, одно побуждение, которое мы называем всепрощением. У каждой почти девушки этой последней категории неизбежно есть свой собственный душенька. К самому роду своей жизни относится она почти индифферентно, понимая его как ремесло, иногда очень тяжелое и печальное, которому, отдавшись однажды, уже надо покоряться всегда, ибо оно дает возможность к существованию, и, стало быть, ничего тут больше не поделаешь. Эти женщины умеют как-то отделить в себе внутреннюю, нравственную сторону своей женственности от внешнего рода жизни. Зачастую встречаешь в них странную двойственность; в одном и том же существе соединяются: женщина в хорошем смысле этого слова, и публичная развратница. Шесть дней в неделю ведет она свой подневольно разгульный образ жизни, питаясь нравственно и мечтая о тех пяти – шести часах дня седьмого, которые останутся в ее полном распоряжении и которые она не замедлит отдать своему душеньке. Каждая женщина известного промысла на несколько часов пользуется правом безотчетной отлучки один раз в неделю из дома своей содержательницы. Это составляет для нее истинный праздник, потому что тут ощущается хотя ничтожный, хотя обманчивый призрак воли и самостоятельности. Посидеть в квартире у душеньки, напиться с ним чаю или проехаться на пароходе на какое-нибудь загородное гулянье средней руки – это истинное наслаждение для такой девушки. Она забирает с собой все скудные деньжонки, которые успела сколотить в течение недели, чтобы отдать их в полное распоряжение друга своего сердца; между тем в роль такого друга зачастую попадает большой руки негодяй, который обращает беззаветное чувство девушки в предмет постоянной эксплуатации. <…> Чем объясните вы себе такое поведение, как не самою настоятельною потребностью любви, потребностью хорошего человеческого чувства, которое само по себе составляет потребность хорошей женской натуры? И эта любовь, при всей странной своеобразности, есть любовь довольно-таки сильная, способная доходить до жертвы последним куском и последней копейкой, до полного самоотвержения[129].

Наблюдения Крестовского, равно как и рассуждения этнографов и врачей того времени, могут быть использованы сегодня с осторожностью как своего рода этнографический материал, фиксирующий повседневные эмоциональные практики публичных женщин того времени. При этом Крестовский стремится свести ситуативные отношения и эмоциональные реакции всего лишь к двум типам, да еще и соотнесенным с этнической и национальной принадлежностью. Врачи и статистики 1870–1890-х годов пойдут еще дальше в попытке объяснить поведение публичных женщин и подведут под эту классификацию доказательную базу наследственности[130]. Например, доктор Тарновский считал, что «проститутки могут быть чрезвычайно сострадательны, добры, привязчивы, способны на самопожертвование и т. п. Но не эти хорошие качества отличают их от честных женщин, а именно их порочность, слагающаяся из тех нравственных недостатков <…>, которые образуют в совокупности нравственный облик, свойственный порочному типу, означаемому именем проститутки»[131]. Совершенно очевидно, что в этих словах звучит презумпция врожденной порочности, характерная для медицинского дискурса о проституции 1880–1890-х годов[132]. Кроме того, рассмотрение только лишь женской стороны по определению двухсторонних отношений приводит к полному исключению клиента и стигматизации женщины. Между тем, если мы желаем понять, как нам самом деле были устроены тогда (да и сейчас) подобного типа отношения и особенно их эмоциональное измерение, нужно изменить ракурс, вернув публичным женщинам и всем, кто вовлечен в сексуальный труд, их агентность (agency), понимаемую не как полная свобода воли, а как конкретный социально обусловленный выбор между различными жизненными траекториями в конкретных обстоятельствах (подобный выбору других видов занятости)[133]. При таком взгляде становится просто необходимым рассматривать природу отношений между конкретным типом клиентов и работниц, а главное – те формы обмена, которые между ними возникают помимо секса, в том числе в форме различных аффектов и обмена подарками. Именно поэтому на первый план выдвигается понятие «аффективного обмена», позволяющее учитывать и фиксировать множество тончайших эмоциональных движений и паттернов, которые связывают мужчину и женщину, если их отношения уже простираются дальше просто удовлетворения сексуальных потребностей. Наконец, такая оптика дает возможность отказаться от слишком прямолинейной антитезы «искренние vs лживые намерения» и позволяет выйти на качественно более продуктивный уровень обсуждения поступков, их мотивации и эмоциональных перформативов.

Письма Грюнвальд и Телье дают богатейший материал для анализа поведения публичных женщин именно под таким углом зрения. Прежде всего можно говорить о смене социальной идентичности и статуса в случае Грюнвальд и кратковременных колебаниях в случае Телье. Речь идет о том, что после выхода из дома терпимости Тереза начинает жить и встречаться с Добролюбовым уже не в положении публичной женщины, а скорее содержанки, хотя и это название после ее отъезда в Дерпт тоже перестает в полной мере определять ее статус и идентичность. Эмилия уверяла в письмах, что из-за связи с Добролюбовым некоторое время (около месяца) не принимала клиентов, однако затем все же была вынуждена вернуться к прежнему роду занятий. В обоих случаях ключевую роль в изменении социального статуса играл клиент. Добролюбов в этом смысле был типичным представителем студенчества, составлявшего львиную долю посетителей домов терпимости и частных квартир. После того как он начал работать в редакции «Современника», он продолжал пользоваться платными сексуальными услугами. Среди литераторов и журналистов подобное поведение было очень широко распространено[134]. Однако в случае с Добролюбовым было и дополнительное объяснение – специфика его личности, особый разночинский этос и идеология, для которых были характерны многочисленные разночинские комплексы и интернализованные убеждения[135]. Именно со стороны Добролюбова исходила инициатива длительных отношений, потому что по разным психологическим и социальным причинам он нуждался не только в удовлетворении сексуальных потребностей, но и обязательно в эмоциональной и духовной близости (обмене) с женщиной. Демократизм и прогрессивность взглядов критика сочетались со стеснительностью и болезненностью, а щедрость и готовность платить – с тем важным для некоторых публичных женщин обстоятельством, что он был сиротой, вынужденным самому зарабатывать себе на жизнь упорным интеллектуальным трудом. Все это, очевидно, и располагало и влекло к нему женщин, которых он посещал. Пока они не вступали с ним в длительные отношения, они не могли знать о негативных сторонах его натуры (подозрительности, мнительности, ревнивости, самолюбии и эгоизме), которые проявлялись позже.

Такая психологическая конфигурация предопределяла сближение клиента с публичной женщиной, а затем интимные услуги обрастали целой сетью разговоров, бесед (в том числе интеллектуальных), посещений, чаепитий: Тереза несколько раз упоминает, что ждет милого «на чай» с «конфектами» (письмо № 10). Аффективный обмен предполагал двусторонность и множественность ролей (не только любовники, но и близкие – подобно отцу или матери, брату и сестре, мужу и жене), поэтому, повторимся, Грюнвальд и в меньшей степени Телье платили Добролюбову не только телом, но и мелкими услугами – организацией стирки и штопаньем белья, заботой, ласками, эмоциональной привязанностью (в конце концов, в случае Грюнвальд это могла быть и любовь – что бы ни подразумевалось под этим понятием), наконец, благодарностью за доверие и «выкуп». Скорее всего, такие двусторонность и взаимность были асимметричными, т. е. не предполагали одинаковых чувств и аффектов с обеих сторон, но это была широко распространенная жизненная ситуация, когда забота позволяла создать эффект взаимности хрупких отношений.

Одним из ярких проявлений асимметричности аффективного обмена может служить степень свободы в выборе тона и регистра переписки. Бросается в глаза часто заискивающий и нежный тон Грюнвальд и Телье в их письмах к Добролюбову: они редко могли позволять себе упреки, обиды, критику, в то время как их адресат, судя по их реакции, очень часто позволял себе именно это. Конечно, он был гораздо более свободен в выборе тактики и стиля письма, поскольку был социально и финансово независим, в отличие от женщин, которые буквально зависели от него. Именно поэтому многие письма Грюнвальд реактивны и доносят до нас голос мужчины, с которым она все время ведет сложную в тактическом плане полемику – успокаивает его, пытается переубедить в чем-либо, развеять его подозрения относительно своей неверности, оправдывается. Вот характерные примеры:

Посылаю тебе письмо, т. е. ответ на твое 12го числа письмо, только ты, Количка, не сердись на меня. Я бы его не послала, но мне думается, что ты бы хотел знать, что я тебе ответила. Особенно на твой вопрос, сколько мне нужно денег, чтобы оставить в покое. Ай, ай, Количька, как же [ты] мог это писать. И еще чтобы я отдала твой потрет. Милочка, разве ты не знаешь, что я скорее отдам свою глупую голову, нежели твой потрет, но довольно об этом. Я тебе, милочка, с радостию прощаю, но только и ты меня прости за ответ и за это письмо (№ 1, с. 91).

Добрый мой Количка, ты опять меня не понял. Ты пишешь, что я тебе подозреваю. Зачем мне это делать. Ведь я тебе писала, что делай, что хочешь, только пиши мне все, как будто ты пишешь своему товари[щу]. Не думай, что я буду огорчаться или скучать. Напротив, я буду ценить и любить еще больше тебя, впрочем, больше любить невозможно. Только для того, мой добрый, дорогой дружочик, я и уехала, чтобы дать тебе вволю и спокойствие, и чтобы ты не тяготился мной (письмо № 23, с. 130).

Ты спрашиваешь, люблю ли я тебя, милый, добрый друг. Если я тебе опять буду уверять, что люблю тебя, то ты назовешь опять пустыми словами и не поверишь мне. А лучше всего чем-нибудь доказать тебе, как сильно и горячо я тебе люблю. Может быть, время настанет скоро, тогда ты увидишь, правду ли твоя Тереза тебе говорила. Одним я тебе доказала. Ты и этому не поверил мне (письмо № 4, с. 100).

Последняя цитата возвращает нас к разговору в духе бинарных оппозиций искренности vs фальшивости или же истинной любви vs притворных ласк и свидетельствует о том, что именно в таких категориях воспринимал происходящее сам клиент – Добролюбов, все время терзавшийся по этому поводу сомнениями. Этот пример еще раз напоминает, что использовать подобные («эмические») категории для анализа нельзя: они автоматически ставят нас на точку зрения одного из участников той или иной любовной истории.

Похожие примеры обнаруживаются и в письмах Телье, но поскольку ее отношения с критиком были не такими долгими и сложными, как в случае с Грюнвальд, Эмилия довольно быстро оскорбилась словами Добролюбова, которые настолько унизили ее, что она на месяц прекратила ему писать:

Любезный друг мой, твое последнее письмо меня огорчило до смерти. Ты мне говоришь в своем последнем письме, что женщина должна торговать, потому что она сама и есть товар. Зачем же ты так несправедлив ко мне, я и без того уж настрадалась. Мой любезный друг, моя любовь к тебе была ошибкой, потому что раньше я была спокойна, а теперь я словно страждущая душа (письмо № 63, с. 217).

Очень многое в коммуникации между Грюнвальд и клиентом зависело от выбора языка. Хотя она и была билингвой и хорошо владела русским, многие, наиболее важные для себя письма она целенаправленно писала по-немецки, поскольку на родном языке могла выразиться полнее и точнее. Соответственно, использование немецкого Добролюбовым было знаком его хорошего и нежного настроения. Тереза неоднократно повторяла, что если «Колинька» пишет ей по-немецки, то он «не сердится». Добролюбов, судя по всему, тяготился написанием текстов на немецком: ему казалось, что он выражается на нем неуклюже. Это видно в письме Грюнвальд из Дерпта:

Но, дорогой Колинька, я буду на тебя сердиться, потому что ты пишешь, что смешно пишешь по-немецки – нет это не правда, ты пишешь очень хорошо, я тебя очень хорошо понимаю (письмо № 32, с. 158).

В свою очередь, ухудшение отношений влекло за собой переход Добролюбова на русский язык, на котором он не щадил свою корреспондентку и высказывал все, что думал. Соответственно, даже по одному такому параметру, как язык переписки, можно сказать многое о «температуре» настроений и отношений между участниками переписки в тот или иной момент.

Градус отношений – важнейший аспект аффективного обмена, и по стилю писем иногда вполне можно его замерить. Если сравнить письма трех публичных женщин (№ 67–69) и Эмилии Телье к Добролюбову, бросается в глаза разница в стиле и тональности писем. Записки Адель Батай и Марии Шолер, с которыми у Добролюбова были очень краткие, возможно, единичные, контакты, тяготеют к более формульному, клишированному языку этикетной коммуникации первых встреч, когда важнее установить контакт, нежели высказать что-то искреннее. Поэтому такие фразы, как «я соскучилась по Вам и в сей миг осознаю, что люблю Вас, потому что Вы так добры и милосердны» (письмо № 67), или «Ваша любовница, которая Вас любит и всегда будет любить» (там же), или «рассчитываю навек быть вашей подругой» (письмо № 69) для участников переписки не значили ничего, кроме трафаретных формул, которыми было принято обмениваться в таких ситуациях. Письма же Эмилии Телье и тем более Терезы Грюнвальд содержат гораздо больше нешаблонных фраз, рассказов о чувствах и мечтах и могут быть свидетельствами более искренних отношений. При этом важно подчеркнуть, что эти письма не содержат открыто проговоренных эротических переживаний. Они остаются в рамках вполне целомудренного стиля той эпохи, когда сфера сексуального была скорее вытесненной и табуированной и язык любви и нежности очень сильно зависел от этикета и конвенций.

Это хорошо видно на примере многочисленных коротких посланий Грюнвальд к Добролюбову с приглашением прийти к ней с очевидными целями, но призывающих к этому с помощью апелляции к скуке, грусти, тревоге, которые могут быть устранены только явлением Добролюбова:

Приди, ангел Колинька, успокой меня. У меня есть конфекты, и я дожидаюсь тебя (письмо № 10, с. 111).

Милый, добрый Колинька, неужели ты совершенно забыл свою Терезу или ты злишься на меня, так что не хочешь приходить. Любимый Колинька, приходи сегодня вечером, но и завтра я буду тебя ждать, иначе, если ты не придёшь, то я совсем сойду с ума, мне так грустно, что я не знаю, что мне делать. Приходи же, мой ангельчик, сделай свою Терезу снова счастливой и радостной (письмо № 11, с. 112).

Такой режим переписки может, к слову, объясняться еще и тем, что отношения между адресатом и адресантом в этот момент находились отнюдь не в первой фазе после знакомства, а длились уже два года, и наиболее романтичная и страстная стадия была давно позади. Связь с Телье, напротив, находилась в ранней фазе развития, отчего письма и записочки Эмилии носят более раскованный и игривый характер, впрочем, также не выходящий за рамки эпистолярных приличий:

…ты мне сказал, что будешь вести себя примерно. Я совершенно этому не верю, но завтра можешь прийти после того, как пообедаешь. Ты поработаешь весь день при мне, а ночью я лягу спать под кроватью, а ты сверху. Наверное, эта идея тебе не кажется хороша, ну, там видно будет. Так до свидания, до скорого! Целую тебя в губы дважды (письмо № 57, с. 202–203).

Разлука корреспондентов заставила их по-новому взглянуть на роль каждого в аффективном обмене и в каком-то смысле подвести итоги, поскольку герои понимали: вероятность новой встречи и воссоединения стремится к нулю. Выше уже цитировались два письма Грюнвальд с благодарностью Добролюбову за все, что он для нее сделал. Позволим себе еще раз их процитировать, обращая внимание читателя не столько на чувство собственного достоинства, проступающее в этих строках, сколько на осознание важности тех услуг и помощи, которые Добролюбов оказывал Терезе, и материальных благ, какими он ее одаривал:

Я все думаю, мой ангел, о прошлом, о беспокойстве и заботе, которые я к тебе проявляла, со времени нашего знакомства, но поверь, мой дорогой ангельчик, что я временами была очень-очень счастлива, только мое счастье и радость моя были тихими, ты не мог их замечать. Да и как могла я не быть счастлива – ты дал мне, мой дорогой Колинька, новую жизнь. Что бы я была без тебя. Ты был мне как отец, как хороший отец, когда все меня оттолкнули, ты принял меня и сделал счастливой (письмо № 26, с. 139).

Ах, Колинька! ведь это так печально, я же всю жизнь страдала, пока не узнала тебя. Но до того как с тобой познакомилась, с того времени я сделалась совершено другим человеком. Ты был моим благодетелем, моим спасителем, а сейчас, когда мне в последний раз нужна твоя помощь, именно сейчас ты мне отказываешь, тебе же легче взять в долг, чем мне (письмо № 37, с. 170).

Речь здесь идет, конечно, не только о материальной, но и о духовной стороне транзакций. Добролюбов, действовавший, с одной стороны, под влиянием представлений о необходимости спасения падших женщин, а с другой, мечтавший найти идейную спутницу жизни, требовал в ответ полной и самоотверженной отдачи от спасенной им Грюнвальд, чего в итоге он не дождался: эта была не ее роль и не ее идентичность. В этом смысле ситуация аффективного обмена не является, конечно, в полной мере эквивалентной чисто экономическому обмену благами и услугами. Она может задействовать и задействует эмоциональную и интеллектуальную сферы личности.

* * *

Культурная история проституции в России XIX – начала XX в. еще не написана. Начиная с середины 2010-х годов, однако, набирает силу новая волна исторических, культурологических и гендерных исследований этой темы, внушающая осторожный оптимизм. Круг привлекаемых исследователями источников теперь включает не только врачебно-статистические работы конца XIX столетия, но широкий корпус архивных документов, причем из разных уголков обширной империи[136]. Применение современных подходов к анализу проституции и коммерческого секса, можно надеяться, будет постепенно вытеснять богатую культурную мифологию, сложившуюся вокруг этого феномена в русской и других литературах. Современный русскоязычный читатель судит о проституции в основном по таким известным текстам, как «Невский проспект» Н. В. Гоголя, «Преступление и наказание» и «Записки из подполья» Ф. М. Достоевского, очерки И. И. Панаева, «Что делать?»

Н. Г. Чернышевского[137], рассказам В. М. Гаршина, А. П. Чехова, «Яме» А. И. Куприна и роману А. В. Амфитеатрова «Марья Лусьева». Между тем начиная с 1860 г. российский книжный и журнальный рынок был наполнен многочисленными художественными, публицистическими и даже полурекламными текстами о проституции и сексуальных услугах. Такая массовость свидетельствовала о стремительной коммерциализации образов «падших женщин», в том числе средствами литературного, театрального и изобразительного искусств. Словесность, театр, опера, графика и живопись задавали влиятельные образцы и дискурсивные модели проституции, широко расходившиеся по читательской аудитории[138]. Между протоколами врачебно-полицейского надзора за проституцией и литературным вымыслом пролегает поле крайне фрагментарно сохранившихся личных документов. Остается надеяться, что предлагаемое читателю издание хотя бы отчасти восполнит эту лакуну.

Письма петербургских и парижских публичных женщин середины XIX века

Письма Т. К. Грюнвальд Н. А. Добролюбову

№ 1[139]

<между 16 и 20 июля 1858 г., Петербург[140]>

Милый добрый друг Количка!

Благодарю тебя за письмо, я его получила 1бго июля, меня много утешило твое письмо, а я думала, что ты больше совсем не хочешь знать меня. Да, правда, мало и я радости тебе делаю, но что же делать, я и сама не знаю.

Мих[айловский] приходил ко мне[141] в штатском платье, какой он хорошенький в таком одежде. Боже мой, как он меня обрадовал, когда говорил о тебе, и что ты писал. Еще раз, милый Количка, благодарю тебе за твои заботы. Хоть ты и вдали, ты все-таки не забываешь моих болезни, милый Количка. Я уж давно, т. е. до твоего письма, показывала Доктору Соколовскому Немерта лекарства[142], а он не велел его принимать. Он говорит, что это хорошо принимать, но только у кого золотушные нарывы, а у меня их нет.

Милый, добрый мой Количка, пиши мне, хочешь ли ты жить вместе с Мих[айловским] у Шарлотты Кар[ловны]. Так я велю приготовить большую комнату, очень хорошенькую[143], и там ты можешь узнать все подробности обо мне, что же мне писать, много я даже не помню.

Милый Количка, я очень была больна, два дни я все думала, что я помру. Я просила Доктору, чтобы он мне дал капель ты знаешь, для чего, – он говорит, зачем вы хотите так делать, а вы бы от этого были здоровы и полные, вы сами вредите себя. Так я послала за Бабушкой, она, слава Богу, помогла мне и сделала так, что уж бояться нечего, но только я очень кричала, мне было очень больно, и теперь я вся сбинтова[на]. Теперь я, слава Богу, поправляюсь, не могу только много писать[144]. В театр я тоже ходила, но мне Директор сказал, чтобы я постаралась вылечить свои уши. Еще он сказал, что поступить можно ведь во всякое время. Если бы в другие Актрисы, то трудно, потому что долго учиться, а для танцы очень легко, и что у него теперь мало хороших танцо[в]щиц, и желал мне очень, чтобы я поступила, и даже когда я поступлю, то велит с меня снять портрет. Ему нравилось, когда я надела балетных платьев. Он говорит, что я буду очень ловка и что у [меня] мягкие члены, что я могу гнуться хорошо, и велел скорее вылечиться. Поступить можно хоть зимою[145].

Миленький Количка, напиши мне, как прислать медальон, или, если можно будет, то я передам Мих[айловскому]. Он скорее перешлет и твое пальто. С будущим письмом пришлю тебе медальон, а когда ты пришлешь свой?

Посылаю тебе письмо, т. е. ответ на твое 12го числа письмо, только ты, Количка, не сердись на меня. Я бы его не послала, но мне думается, что ты бы хотел знать, что я тебе ответила. Особенно на твой вопрос, сколько мне нужно денег, чтобы оставить в покое. Ай, ай, Количька, как же [ты] мог это писать. И еще чтобы я отдала твой потрет. Милочка, разве ты не знаешь, что я скорее отдам свою глупую голову, нежели твой потрет, но довольно об этом. Я тебе, милочка, с радостию прощаю, но только и ты меня прости за ответ и за это письмо.

{Оно так дурно писано, но я право не могу лучше}.

Therese.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 7–7 об., 8–8 об.

№ 2

28 июля <1858 г., Петербург>

28 июля

Милый Количка, ты напрасно так беспо[ко]ишься об моем здоровье. Я теперь поправилась совершенно, только Доктор мне много кое-что запрещает. Он все думает, что я ничего не пила. А Бабушка ко мне все еще ходит. А ведь было бы очень худо, я думала, что умру, и без тебе! Это было бы ужасно! Шарлотта Карловна тогда ездила за Пастором, и я причащалась[146]. Только она ничего этого не знает. Она думает, что я еще этим больна, только она догадывается и бранит, спрашивает, не делала ли я что-нибудь. Говорит что мне: посмотрю я, сколько ты времени будешь так ходить, и отчего тебе Пастор такие наставления и упреки делал. А ему нельзя было не сказать. Потом он спрашивал кто, а я ему сказала, что я не знаю кто, и что я не нарочно это сделала[147]. Да ну что об этом говорить, я бы не хотела об этом думать, хоть и жалко, что же делать. Тебе ведь надо более жалеть, потому что ты бы об этом бы ужасно беспо[ко]ился, а может быть, ты и этого не веришь. Ты все подробности можешь узнать от Софии К[арловны] и от Бабушки. София К[арловна] ничего не говорила Шарлотте К[арловне], она и не скажет ей, а только она хочет тебе жаловаться, что я сделала. Она думает, что ты ничего не знаешь, она говорит мне: какие же вы глупые, как бы он-то обрадовался, а вы делаете так скверно. Теперь он будет думать, что вы его не любите. Это-то и заставило мне [в]спомнить твои слова. Я и сделала и то насильно: обманула Бабушку, да, впрочем, ты узнаешь об этом сам. Я, значит, на это истратила 20 руб[лей] сер[ебром]. Ты только не сердись, что много тратила. Многое тут потребовалось, и теперь я еще лечусь, только, слава Богу, будь только покоен, я почти совсем здорова. Покаместь ты уехавши, я истратила с леченьем до 25 июля 58 руб[лей] сер[ебром]. Осталось значит 6 руб[лей] сер[ебром]. У Миха[й]лов[ского] я просила 25 руб[лей] сер[ебром], а он мне дал 50 руб[лей] сер[ебром], потому что Вульф дал так ему[148]. Я ему другие 25 руб[лей] сер[ебром] спрятать отдам.

Милый мой, дорогой Количка, ты не сердись за портрет[149], он еще, кажется, серьезнее будет, потому я в то время снимала, когда ты прислал мне свое письмо[150]. Ну как же мне было улыбнуться, когда я только и думала, что мне делать остается. Я оттого и не хотела посылать тебе, потому что тут снят еще сердитее. Все-таки посылаю тебе, но только не медальон, потому что стоит гораздо дороже. А так как я этот футлярчик достала с уступкою, и тогда я еще думала, когда ты пришлешь мне мой потрет, так я тебе пошлю теперешний, но так как ты называешь своим Kindchen und Liebchen[151], так я все с радостию забыла.

Ты пишешь, чтобы прислать тебе твой шарф, я его нигде не нашла, а у меня ведь ты не оставлял. Если хочешь, я куплю тебе, который будет теплее. Насчет Шарлотты К[арловны]: квартиры я не знаю, как тебе сказать, есть у ней и дорогие и дешевые комнаты. Ты бы мог вместе с Миха[йловским] взять одну большую комнату, которая будет на улице окны, а маленькие комнаты – на дворе окошки, немного побольше, чем твоя комната у Дм[итрия] Д[олинского][152]. И стоит 10 рублей сер[ебром] [с] мебелью. Там две комнаты точно так же, как у Глама [153], только оба одинаковы и третья. Можно Мих[айловского], а если ты хочешь, можете оба вместе быть в одной комнате.

Милый Количка, я забыла тебе поблагодарить, я получила все три твои письма. Я так и ждала, и теперь я совершенно спокойна. Не думай меня встретить печальной. Напротив, буду весела и счастлива. Будь только ты спокоен и здоров. Посылаем тебе твое пальто[154]. Не простудись только, береги свое здоровье, хоть для меня или для своей Liebchen Therese[155] и приезжай поскорее, милый ангельчик. Прости меня за скверный почерк и за глупый смысл, а я право не могу писать много. С Мих[айловским] и с Дми[трием] Д[олинским] мы часто втроем гуляли. Теперь только нельзя еще, а будь самой на почте, а то, пожалуй, позабудут послать, милый

{[1 сл. по-немецки нрзб.]} deine Therese.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 13–13 об., 14–14 об.

№ 3

28 июля[156] <1858 г., Петербург>

28 июля

Милый Количка, я получила твое [письмо], именно тогда, когда Шарлотта К[арловна] у меня была, и мы вместе с ней отвечаем тебе. Она очень рада тебе услужить, ты можешь прямо к ней адресоваться. А с Драницыным[157] мне незачем видеться, это я и без твоего письма бы знала, что с ним мне не нужно видеться. Этим ты мне очень обрадовал, что передаешь ко мне Володиньку[158]. Как же я смею не любить брата моего голубчика Колички. Еще я его, поверь, более буду любить, нежели ты. Ты знаешь, что детей очень люблю, только не балую.

Мих[айловский] тебе писал и, как говорит, довольно длинное письмо[159], а я с Дми[трием] Д[олинским] послали твое пальто, и ты найдешь еще кое-что, только ты не сердись на меня, что так нехорошо сделано, я была в то время больна. Да и притом это было после твоего первого письма. Я ведь не хотела его посылать и нарочно задерживала. Потом после этого портрета и после твоих ласковых и милых писем я еще заказала, но там какая-то дама купила, я тебе писала об этом. Только ты, милочка, не сердись за те беспокойства, которые я тебе делаю. Если бы я это знала, то я бы, право, не писала, что было бы гораздо лучше, и ты бы ничего не знал. Я сама теперь досадую, на что я тебе писала, гораздо лучше молчать, по крайней мере, ты был бы спокоен, и тем более я почти совсем здорова. Будь покоен, не встретишь меня больною. Не могу же знать, что вперед, а только обещаюсь быть веселой и счастливой. Теперь я чаще хожу гулять и веселюсь, потому что ты уж [не] сердитый Количка, а милый, ласковый Колинька. Только, милый Количка, ты не сердись за трату денег, на хозяйство у меня очень мало идет, только на удовольствия. Бываю и на вечерах Софии К[арловн]ы. Я уж 2ой раз была на балу 2бго и 28го были мы и на Смоленском гулянье и других гуляньях[160]. Также и с Мих[айловским] бываем часто, но теперь он очень занят эти числы, да и при том он хочет ехать.

Как ты меня, милый, дорогой Количка, радуешь своими письмами. Я почти каждый день получаю твои письмы, особенно [в] воскресенье 28го числа я так неожиданно получила, приехала я домой поздно с бала, и вдруг мне подают твое письмо, так я и, не снимая даже шляпку, стала читать. Милый Количка, Шарлотта К[арловна] кланится и велит сказать, что ты мне можешь писать и вложить записку к ней. Моими ушами все еще нет пользы, теперь я думаю лучше обратиться к Арешникову, как Мих[айловский] говорил[161]. Я с ним советовалась, он берет 15 рублей месяц, и теперь, милый Количка, если ты советуешь мне лечиться у него, так я буду. Прощай, мой милочка, не скучай и не думай ничего. Я ведь вовсе и не думаю сердиться, давно простила тебе, моего доброго Количку, и ты право напра[сно] беспо[ко]ишься. После этого мне хуже нужно беспокоиться. Прощай же, мой Ангельчик. Будь здоров и весел, не забывай свой счастливую и покойную

Therese.

Адрес Шарлотты К[арловны].

На Невском проспекте углу Грязной улице в доме Зайцева квар[тира] № 8ой. Шарлотта К[арловна] Финк[162].

Грязная улица называется по-новому Николаевская[163].

P.S. А где же обещанный твой медальон? Прошу так же прислать его? Пиши, мой ангел, скорее. Весело получать твои письма. А что же ты не пишешь свое «Черт знает что такое», ты все прежде это писал.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 5–5 об., 6–6 об.

№ 4

<между 9 и 16/17 августа 1858 г., Петербург[164]>

Милый, добрый друг мой, я решилась совсем не отвечать на твое письмо, потому что ты решительно хочешь меня убить своими подозрениями[165]. Так слушай же, что я теперь буду писать с начало до конца. Когда ты уехал[166], первые дни я была очень скучна. Шарлотта К[арловна] купила мне канвы и гарусы[167]. Тут я начала вышивать и покаместь никуда не выходила, думала все, что скоро получу твое письмо. Если уж говорить правду, так ты только, милый друг, не огорчайся и не сердись. Мне было такая тоска, что я даже не верила, что ты уехавши. Утешала себя тем, что думала, что ты сейчас приедешь, а на место того вышло, что я с 25го до 15 не получала твоих писем[168]. Я знаю, что ты был занят, но все-таки ты бы мог писать мне хоть записку тогда, когда писал Дмитрию Д[олинскому][169]. Приезжаю я туда. Говорят, что получили 3 письма, а вам нет. Тогда я хотела идти просить Мих[айловского], но его не было дома, а нашла я твои письма. Уж я тебе говорила, мне стало так скучно, что я думала, что ты меня рад был оставить. Тогда я сходила к Шарлотт[е] Кар[ловне], т. е. просила у Софии К[арловн]ы, чтобы она достала мне этих капель, откуда хотела. Она меня не поверила, да и я сама думала, что я уж была в таком положении[170]. Я все думала, что так живот болит, а месячное у меня не было до твоего отъезда 6 недель, а потом еще 2 недели. Когда я получила твое сердитое письмо, тут уж я окончательно просила Софью К[арловну] сходить к Шарлотте К[арловне], и чтобы Шар[лотта] К[арловна] освидетельствовала меня. А София К[арловна] и после этого не поверила мне, а позвала другую Бабушку, и тут уж я узнала, отчего я больна. Прежде я просила капель, сама не зная, что нужно мне принимать или нет, но когда мне сказали, что себя беречь, тем более, когда я получила твое 2рое письмо, в то время я уже лежала и все боялась распечатать, думала, что ты опять то же пишешь. На третий день я встала и все еще не читавши твое 2 письмо. И хотя мне не велели выходить со двора, но я думала: что будет, то будет. Оделась потеплее, отправилась в город и велела с себя снимать[171], так больна, как я была. Милый Количка, ты все пишешь, почему я тебе не пишу как я была нездорова. Неужели тебе не довольно того, что я тебе писала, что была очень нездорова. Когда Пастор не хотел давать мне причастия[172], только Шар[лотта] К[арловна] выпросила у него. После этого ты можешь себе представить, каково мне было. И как же мне описывать свои мучения, ведь только этим я могу тебя огорчить. Милый Количка, ты пишешь, что я тебе забыла и что я занята своим кавалером. Во-первых, это все неправда. Ездила я на бал с Екатериной Петровной и Надинькой и их братья[ми][173]. Зачем же ты так горько упрекаешь меня. Только один Мих[айловский] у меня бывал, потом Доктор и Чернышевский[174]. Милый, добрый голубчик Количка, ну скажи сам, хорошо ли делаешь теперь, ты упрекаешь меня, сам, наконец, не знаешь за что. Я бы и на бал не поехала бы, если бы Шарлотта К[арловна] не затащила меня, чтобы только развлечь хоть сколько-нибудь меня. Впрочем, я совсем не танцовала, да и не смела, потому что я еще не совсем здорова. Была я еще перевязана, а ты пишешь Бог знает что, чтобы утешить хоть сколько-нибудь меня, хоть именно за то, что я через тебя потеряла. Ты сам, кажется, знаешь, как я всегда желала иметь то, что ты заставил потерять, и это для меня большое несчастие[175]. Может быть, по словам Доктора, я бы была совершенно здорова, и через это я много перетерпела, а ты и этим не доволен. Ты пишешь, отчего я тебе не пишу. Я тебе каждый понедельник и субботу посылаю письмы, а ты пишешь, что это моя леность. Сначала я не могла писать. Это видел твой Мих[айловский]. Милый Количка, я очень сержусь на Мих[айловского]. Я не понимаю, отчего он не показывает твои письмы[176]. Ты, верно, пишешь об этой даме[177], которая тебя так заинтересовала. Иначе я никак не могу думать. А я всегда его так ласково принимала, а он приходит и еще говорит: получил от Н[иколая] А[лександровича] письмо, не велел вам скучать. А если ему скажешь «покажите», он говорит, что нельзя. Так значит, мой Количка с Мих[айловским] откровеннее, нежели со мной. Не понимаю и то, про какие ты говоришь подарки я получала, а мне думается, что ты гораздо более моего понимаешь, и я тебе говорила, что я никогда не буду того делать, что было прежде. Ты спрашиваешь, люблю ли я тебя, милый, добрый друг. Если я тебе опять буду уверять, что люблю тебя, то ты назовешь опять пустыми словами и не поверишь мне. А лучше всего чем-нибудь доказать тебе, как сильно и горячо я тебе люблю. Может быть, время настанет скоро, тогда ты увидишь, правду ли твоя Тереза тебе говорила. Одним я тебе доказала. Ты и этому не поверил мне.

Я тебе, милый голубчик, писала два раза, что ты можешь приехать на дачу[178]. Ты решительно никого не застанешь тут, т. е. у меня. Живут со мною кухарка и маленькая девочка 9ти лет. Я совсем и забыла об ней написать. Она тебе в каждом письме поклон посылает. За ней мать платит 5 руб[лей] сер[ебром] месяц, и только пока ты уехавши. Ты должен, милый друг, меня простить, если это тебе неприятно. Но, добрый Количка, мне слишком грустно одной быть и особенно после всего этого, да еще после подозрений и упреков, которых вовсе не заслужила, которых ты мне напрасно говоришь. Во время моей болезни Шарлотта К[арловна] ходила за мной целую неделю. Отец мне ответил только тем, что сейчас мне помощи нет, что слишком скоро нужно, я к нему посылала 2 раза. 1ый раз он сказал, что скоро будет сам или письмом ответит мне. А 2ой раз он сказал, чтобы я подождала, что ему самому много нужно[179].

Милый, добрый мой ангел Количка, с чего ты взял меня вдруг подозревать и говорить, что я тебя не люблю. Я тебе по-немецки напишу, может, лучше поверишь.

Прости, мой друг, за все.

Mein lieber Herzchen, ich liebe dich sehr, aber auch mit größten Schmerzen, die du mich nicht glauben willst, und darüber bin ich schreklich entrückt, es thut mich bis in der Seele leid, dass du mich liebst und nicht willst glauben? Mit was eigentlich soll ich mich trösten, du mein Engelchen pochts mich und machst mir Vorwürfe, ich weiß aber nicht für was habe ich es verdient. Wen du hierher komst so kannst du alles erfahren von Charlotte K[arlowna]: sie wird dir alles erzählen, den mir wirst du doch nicht glauben, möchtest du doch schneller komen, ich bin wirklich so traurig, das du so unruhig bist. Du magst mein Engelchen deine arme Theresa ganz unruhig, da du schreibst, das du nicht willst hierher komen, was soll ich aber ohne meinen lieben Kolinka machen? Ich glaube du willst mich eher verlassen, als ich dich. Lieber einziger vielgeliebter Kolinka, denke nicht schlechter von mich, und sei nicht bös auf mich, den ich habe es nicht verdient.

Lieber guter Kindchen, du bist doch jetzt mein einziges Kindchen am welchen allein Freude habe, du must doch nicht mich traurig machen, den ich habe doch einen verloren, so must du doch mir Freude machen und nicht bös seyn?

Adjo mein Herzchen, ich eile auf Kost, verzeihe mich das ich so schlecht geschrieben habe. Verbleibe deine inniggeliebte arme

Theresa.

P.S. Du hast geschrieben das ich den 6-ten werde dein Brief erhalten, ich habe aber den 8-ten bekommen.

Hier liegt auch Charlotte K[arlowna] zettel ein.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 9–9 об., 10–10 об., 11–11 об., 12–12 об.

Перевод немецкой части письма:

Дорогой мой, я тебя очень люблю, что мне очень больно, хотя ты в это и не поверишь, и я вынуждена все глубже погружаться в свои мысли, у меня болит душа потому, что ты меня любишь и не хочешь верить? Чем, собственно, должна я себя утешать, когда ты, мой ангельчик, мучаешь меня и упрекаешь, но я не знаю, чем я это заслужила. Если ты придешь сюда, то сможешь все узнать от Шарлоты К[арловны]: она все тебе расскажет, потому что мне ты не поверишь. Но постарайся прийти поскорее, мне очень грустно, что ты так беспокоишься. Мой ангельчик, ты так тревожишь свою бедную Терезу тем, что пишешь, что ты не хочешь сюда приходить. Но как мне быть без моего любимого Колиньки? Думается, скорее ты меня оставишь, чем я тебя. Дорогой единственный возлюбленный Колинька, не думай обо мне плохо и не злись на меня, ибо я этого не заслужила.

Дорогая, хорошая моя деточка, ты ведь сейчас моя единственная деточка, которая одна приносит мне радость. Ты не должен меня печалить, одного я уже потеряла, и ты должен меня радовать и не держать зла?[180]

Прощай, мой дорогой, я спешу к столу. Прости, что так скверно написала.

Остаюсь твоя глубоко любимая несчастная

Тереза.

P.S. Ты писал, что я получу письмо твое 6-го, но я получила 8-го.

Прилагаю записку от Шарлоты К[арловны].

№ 5

<между 25 и 28 августа 1858 г., Петербург[181]>

Колинька!

Потрудись придти ко мне. Я переехала. Кажется, квартирка довольно миленькая. Я бы и сама пришла, но я очень устала. На одну минуточку зайди. Я знаю, что тебе некогда.

Твоя Т[ереза].

{[Адрес: ] На Невском проспекте в доме Логинова, квар[тира] № 36.}

Только не думай, что дорого[182].

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 1.

№ 6

<между сентябрем и декабрем 1858 г., Петербург[183]>

Милый Колинька!

Я не хотела положить все твои деньги в портмене. Потому что она, т. е. П., отходит, и я думала, что она не прямо домой пойдет[184]. Если можешь, то приди вечером, а то, право, так скучно.

Прощай, будь здоров и береги свои глазки.

Твоя Тереза.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 2.

№ 7

<между сентябрем и декабрем 1858 г., Петербург[185]>

Mein herzallerlieber Kolinka!

Verzeihe das ich nicht komen kann, denn ich will dir kein Schande machen, weil ich habe einen schwarzen fleken gekriegt von Lapis, so sieht es schlecht aus. Es wird bald vergehen, denn werde ich zu dir komen. Morgen werde ich zu Olinka gegen [gehen] und komm zu hause um 8t Uhr, wen du zeit hast so kom um 9 Uhr zu deine gute Mamachen zu Thee.

T[herese] G[rünwaldt].

P.S. Mein guter Engelchen, wenn du dür mich willst eine Freude machen? So komm Sonntag zu Olinka um – 8 Uhr nach mir, und wir werde zusamen zu hause gehen.

Adieu leb wohl – ich warte dich.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 75.

Перевод:

Мой самый дорогой сердцу Колинька!

Прости, что не могу прийти, потому как не хочу тебя позорить, потому что у меня осталось черное пятно от ляписа, оно скверно выглядит[186]. Это скоро пройдет, тогда я к тебе приду. Завтра я пойду к Олиньке[187] и приду домой в 8 часов. Если у тебя будет время, приходи в 9 к твоей доброй Маменьке[188] на чай.

Т[ереза] Г[рюнвальд].

P.S. Добрый мой ангел, если хочешь доставить мне радость, то приходи в воскресенье к Олиньке в 8 часов после меня, и мы вместе пойдем домой.

Прощай, будь здоров – я тебя жду.

№ 8

28 декабря <1858 г., Петербург>[189]

Милый друг Колинька!

Кажется, ты, Колинька, не вправе был мне сказать, чтобы я до пятницы не приходила бы к тебе. Вспомни, что проходит старый год, и нам же надо хоть последний день провести вместе, и, Бог знает! проведем ли мы[190] новый год до конца так несчастно[191], как нынешний, и притом мне предчувствуется, что ты меня скоро оставишь.

Видишь, милый Колинька, ты говорил, что я на тебе надеюсь. Я даже не надеюсь, буду ли я с тобой иметь возможность хоть говорить в будущем году? Ведь я не знаю, что ты думаешь и что ты хочешь делать. Все-таки мне кажется, что ты или уедешь, или оставишь меня вдруг, тогда это для [меня] было бы ужасно.

Милый, добрый голубчик Колинька, прости меня за все те несчастии, что я тебе наделала в этом году, за все те огорчении, что ты перенес от меня и от моих глупостей.

Прости, милый мой Количка, право, я так искренно желаю исправиться и быть умной, что если бы я могла найти такую добрую маменьку как твоя была, то я, кажется, сделалась бы совсем другим человеком. Если же ты оставишь меня без внимания, то кто же поддержит меня, и чтобы я могла наконец сделаться умным, а не быть [такой] глупой и бессмысленной, как я есть теперь.

Голубчик Колинька, ты не сердись, что я тебе теперь вздумала писать, но я вспомнила, что ты сказал, что мы не увидимся до пятницы. Нет, Колинька, это ты не сделаешь, потому что ты должен придти и простить свою глупую дурочку. Вперед разбранить хорошенько и все высказать, а потом простить.

Прощай, милый Колинька, цалую тебе и прошу тебе не сердиться. Уж лучше смейся над этим письмом, только не огорчайся. Желаю тебе, чтобы мое письмо застало тебе в добром здоровье и веселом расположение духа. Тогда, я знаю, ты не будешь сердиться.

Остаюсь твоя глупенькая

Т[ереза] Г[рюнвальд].

28 декабря

P.S. Мне стало так грустно, но вспомнила, что проходит год. Так хотела пред тобой извиниться.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 15–15 об., 16.

№ 9[192]

<первая неделя января 1859 г.,

Петербург>[193]

Mein Theurer Engelchen!

Sey nicht bös, das ich nicht gekommen bin, den, auf mein Auge die blase ist geplatzt, so will ich es nicht erkälten. Alles was du mich gebeten hast werde ich Montag besorgen.

Drei Bücher schike ich zu dir, wen du kannst, so schike für mich ein Buch morgen zu lesen. Adjo mein Engelchen, bleib hübsch, gesund und denke, wen du Zeit hast an deine

Theresa.

P.S. Küße dich viel tausendmal dich und deine Brüder.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 29–30.

Перевод:

Мой верный ангельчик!

Не сердись, что я не пришла, потому что волдырь на моем глазу лопнул, и я не хочу простудиться. Всё, о чем ты меня попросил, я куплю в понедельник.

Посылаю тебе три книги. Если можешь, то пришли мне завтра книгу почитать. Прощай, мой ангельчик. Оставайся прелестным, здоровым и, когда будет время, думай о твоей

Терезе.

P.S. Тысячу раз целую тебя и твоих братьев[194].

№ 10

<первая половина 1859 г., Петербург>

Милый добрый Колинька!

Ты опять мне присылаешь такое письмо, как прежде, опять ты хочешь, чтобы я какую-нибудь глупость сделала. Милый Количька, мы в [тот] же вечер помирились, она меня просто ревнует к Алек[сандр]е Б.[195]. Я была очень рассержена, потому она и сказала мне, т. е. начала со мной ссориться.

Ангел мой Количька, приди и расспроси хорошенько. Ты увидишь сам, что я нисколько не желала ссоры. Ты даже можешь расспросить Антона[196]. Даже он тебе может сказать, из-за каких пустяков вышли у нас неприятности. Милый добрый Колинька, если ты не придешь, я просто не знаю, что мне делать, я с ума сойду. Пожалей же, добрый Колинька, свою бедную Те р е [з у] . Вот видишь ли, как я только начну поправляться, тогда непременно ты стараешься расстроить меня, чтобы я была такая же гадкая, как была прежде.

Приди, ангел Колинька, успокой меня. У меня есть конфекты, и я дожидаюсь тебя. Простыни пришлю завтра.

Если можешь, пришли мне почитать что-нибудь и позволь придти завтра, если можно, то потрудись написать мне.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 27–27 об., 28.

№ 11[197]

<первая половина 1859 г., Петербург>

Lieber guter Kolinka, hast du denn ganz vergessen deine Theresa oder bist du bös auf mich das du nicht komen willst. Lieber Kolinka, kom doch heute Abend aber morgen ich werde dich warten, sonst wen du nicht kommst, so werde ich ganz verrückt, ich habe so traurig das ich nicht weiß was ich machen soll. Kom doch, mein Engelchen, mag doch deine Theresa wieder glüklich und froh.

T[herese] G[rünwaldt].

Hier schike ich dein Hemd und Laken. Sey so gut und schike für mich Bücher. Adieu leb wohl.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 25–26 об.

Перевод:

Милый, добрый Колинька, неужели ты совершенно забыл свою Терезу или ты злишься на меня, так что не хочешь приходить. Любимый Колинька, приходи же сегодня вечером, но и завтра я буду тебя ждать, иначе, если ты не придешь, то я совсем сойду с ума, мне так грустно, что я не знаю, что мне делать. Приходи же, мой ангельчик, сделай свою Терезу снова счастливой и радостной.

Т[ереза] Г[рюнвальд].

С этим посылаю тебе твою рубашку и простыни[198]. Будь так добр, пришли мне книги. Прощай, будь здоров.

№ 12

<29 июля 1859 г., Петербург[199]>

Lieber guter Kolinka!

Ich weiß gar nicht was ich denken soll, warum du nicht kömst, sey doch so gut lieber Kolinka, komm heute wen du kannst, ich habe es so traurig. Kom lieber guter Engelchen, sey darüber nicht bös das ich schreibe.

Deine T[herese] G[rünwaldt].

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 48.

Перевод:

Милый, дорогой Колинька!

Я совершенно не знаю, что мне думать, почему ты не приходишь. Будь так добр, любимый Колинька, приди сегодня, если можешь. Мне так грустно. Приходи, любимый, добрый ангельчик, не сердись, что пишу.

Твоя Т[ереза] Г[рюнвальд].

№ 13

<лето 1859 г., Петербург>

Милый мой ангел!

Я не знаю, что мне делать, посоветуй мне? Хозяйка сегодня едет в Новгород и пробудет до будущей недели[200]. Я ей еще ничего не говорила на счет квартиры. Когда найду[201], тогда я хотела ей сказать, как же мне теперь сделать. Она меня просит остаться посмотреть за хозяйством, потому что переехали новые жильцы.

Милый Количька, будь так добр и напиши мне, могу ли я придти сегодня к тебе обедать. Тогда мы поговорим, а если нельзя, то дай ответ Антону[202].

Прощай и не сердись на свою глупую

Т[ерезу] Г[рюнвальд].

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 4–4 об.

№ 14[203]

<конец лета – начало осени 1859 г., Петербург>[204]

Mein guter Engelchen! Du wirst gewiß nicht auf mich bös seyn, das ich nicht komme denn ich habe, für mich ein Mantel selbst gemacht, so hätte ich keine Zeit.

Lieber Engelchen, wenn es dir möglich wird, und du ein wenig Zeit hast, so komm auf einen Augenblick zu mir. Ich habe mich so hübsch eingerichtet und bin so zufrieden. Ich glaube das du auch zufrieden wirst.

Lieber Kolinka wen du nicht kannst kommen? So schreibe für mich, aber auf Deutsch du weißt das wie wird es freuen.

Ob ich morgen kann komen zu Mittag, wen du Arbeit hast so werde ich dich nicht stören und werde lustig und fomm seyn.

Deine T[herese] G[rünwaldt].

P.S. Schreibe auf Deutsch Antwort.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 31–32.

Перевод:

Добрый мой ангельчик! Ты, верно, не сердишься на меня, что я не прихожу, потому что я сама шила для себя пальто, мне было некогда.

Любимый ангельчик, если у тебя будет возможность и немного времени, то загляни ненадолго ко мне. Я так хорошо устроилась и так довольна[205]. Думаю, что и ты будешь доволен. Любимый Колинька, если не можешь прийти, то напиши мне, но на немецком. Ты знаешь, как это меня порадует.

Могу ли я прийти завтра обедать? Если тебе нужно работать, то я не буду мешать и буду веселой и кроткой.

Твоя Т[ереза] Г[рюнвальд].

P.S. Пиши ответ на немецком.

№ 15[206]

<осень – начало зимы 1859 г., Петербург>

Danke, danke, und noch einmal danke das du für mich, das Vergnügen gethan hast, und hast erlaubt dich zu bezuchen – ich habe schon so lange das gewünscht, und bin jetzt so zufrieden und glüklich das ich doch einmal bei dir gewesen bin.

Ich schike dir Bücher und 2 Laken und 3 paar Strümpfe. Lieber Engelchen, wenn es dir möglich wird, so kom doch zu mir, das ich könnte dich danken für das Vergnügen, das du mir gemacht hast. Lieber Kolinka, sey auf mich nicht bös – anderes mal werde ich hübsch, glatt seyn das du nicht bös sollst seyn. Deine kleine

T[herese] G[rünwaldt].

Wenn du kannst, und zeit hast so schike für mich Russischer Bücher zu lesen.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 17–18.

Перевод:

Благодарю, благодарю и еще раз благодарю за ту радость, что ты мне доставил, и разрешил тебя посетить[207]. Я так давно этого хотела, и теперь я так довольна и счастлива, что я все-таки однажды была у тебя.

Посылаю тебе книги и 2 простыни и 3 пары чулок. Любимый ангельчик, если сможешь, то приди ко мне, чтобы я могла отблагодарить тебя за радость, которую ты мне доставил. Дорогой Колинька, не сердись на меня – в следующий раз я буду милой, покорной, чтобы тебе не пришлось злиться. Твоя маленькая

Т[ереза] Г[рюнвальд].

Если ты можешь и у тебя есть время, то пришли мне русских книг почитать.

№ 16[208]

<осень – начало зимы 1859 г., Петербург>

Lieber guter Kolinka! Möchtest du doch so gut seyn und schiken ein Buch zu lesen, und du hast das Lehrbuch auch. Lieber Engelchen, willst du mich gar nicht besuchen? Das ist doch gar nicht gut von dir.

Wenn du mich etwas liebst und zu mich denkst, so wirst so gut seyn und morgen komen d[as] h[eißt] montag ich werde ganz allein sein! Amalie geht auf ganzen Tag und Nacht aus. Ich wollte selbst zu dir komen aber du bist immer auf mich bös, und das macht mich traurig. Lieber guter Engelchen, kom doch morgen, mach mir diese Freude.

Schreibe auf Deutsch eine Antwort, das sehe ich das du nicht bös bist.

Komm mein Engelchen, mach mich wieder glüklich – schike mir die Bücher den ich habe bis Dienstag keine Arbeit.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 19–20.

Перевод:

Дорогой, любимый Колинька! Будь, пожалуйста, так добр, пришли книгу почитать. У тебя ведь есть также учебник. Дорогой ангельчик, ты совсем не хочешь навестить меня? Это совсем не хорошо с твоей стороны.

Если ты меня хоть немного любишь и думаешь обо мне, то будь так добр, приди завтра, то есть в понедельник, я буду совершенно одна! Амалия[209] уйдет из дому на целые сутки. Я хотела сама к тебе прийти, но ты все еще злишься на меня, и это меня огорчает. Дорогой, любимый ангельчик, приходи же завтра, порадуй меня.

Пиши ответ на немецком, тогда я пойму, что ты не сердишься.

Приходи, мой ангельчик, сделай меня снова счастливой. Пошли мне книги, потому что у меня до вторника нет работы.

№ 17[210]

<осень – начало зимы 1859 г., Петербург>

Mein Engelchen!

Verzeihe mich mein guter Kolinka, das ich dich geä[…]get[211] habe den ich war so dumm.

Ich schike dir das Buch, wen du kannst so schike für mich etwas zum Lesen. Ich habe mein Ohrgehang bei dir vergessen, sey so gut schike es mir.

Heute werde ich um 8 Uhr zu Charl[otte] Karl[owna] gehen. Adieu mein Engelchen, sey so gut, und wen du nicht bös bist, so schreibe mir ein paar Zeilen.

Deine T[herese] G[rünwaldt].

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 21‒22.

Перевод:

Мой ангельчик!

Прости мне, мой дорогой Колинька, что я тебя разоз[лила?] своей глупостью. Посылаю тебе книгу. Если можешь, пришли для меня что-нибудь почитать. Я забыла у тебя свою серьгу, будь добр, пришли мне ее.

Сегодня в 8 часов я пойду к Шарл[отте] Карл[ловне]. Прощай, мой ангельчик, веди себя хорошо, и если ты не сердишься, то напиши мне пару строк.

Твоя Т[ереза] Г[рюнвальд].

№ 18[212]

<декабрь (до 28-го) 1859 г., Петербург[213]>

Lieber guter Kolinka! sey doch so gut und schike für mich wenn du kannst 12 r[ubel].

Ich will für die Feyertagen etwas machen. Ich habe bekommen 20 r[ubel] s[ilber] für meine Arbeit. Dafür habe ich ein hübsches Kleid, und noch Kleinigkeiten gemacht. A.M. kann mir das Geld nicht geben bis den 28 Dezember.

Lieber Kolinka, kom doch zu mir heute Abend, ich bin allein, und möchte wegen eine Reise sprechen.

Deine T[herese].

P.S. bitte um eine deutsche Antwort, den ich sehe daraus das du nicht bös bist. Wen du kannst so schike eine Buch.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 23.

Перевод:

Милый, добрый Колинька!

Будь все же так добр и пошли мне, если можешь, 12 р[ублей].

Я хочу заняться чем-нибудь в праздники. Я получила 12 р[ублей] с[еребром] за работу. На это я сшила миленькое платье и сделала еще пару мелочей. А.М.[214] не может дать мне денег до 28 декабря.

Любимый Колинька, приходи же ко мне сегодня вечером, я совсем одна и хотела бы поговорить о кое-какой поездке[215].

Твоя Т[ереза].

P.S. Прошу об ответе на немецком, потому что по нему я увижу, что ты не сердишься. Если можешь, пришли какую-нибудь книгу.

№ 19[216]

<4 января 1860 г., Петербург>[217]

Lieber guter Kolinka, komm doch heute Abend ganz bestimmt, denn ich habe sehr viel mit Dir zu sprechen.

Deine T[herese].

P.S. Komm bestimt. Ich habe nothwendig nothig dir zu sehen, um 6. Uhr warte ich dich.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 35–35 об., 36.

Перевод:

Любимый, добрый Колинька, сегодня вечером приходи обязательно, потому что мне о многом нужно с тобой поговорить.

Твоя Т[ереза].

P.S. Приходи уж наверняка. Мне необходимо, нужно тебя увидеть, в 6 часов я тебя жду.

№ 20

22 января <1860 г.>, Дерпт

Dorpat den 22-ten Januar

Lieber guter Kolinka, verzeige [verzeihe] das ich nicht könnte schreiben, denn ich bin ganz krank. In Narwa sind wir angefallen nur eine halbe Stunde und dort konnte ich gar nicht schreiben. Ich möchte dir alles beschreiben, wie ich angekomen bin es ist mir aber nicht möglich, den ich schreibe dies Brief mit Gewalt.

Mein Portrait brauchst du nicht für Olinka geben, schik es für mich, wenn ich gesund werde, so werde ich von hier schiken. Sag Lieber guter Engelchen, ob du jetzt zufrieden bist und gesund bist. Adresse werde ich Montag schiken.

Sey nur lieber Kolinka auf mich nicht bös das nicht habe geschrieben. Ich werde dir Montag ein freundliches Brief schiken. Adjo mein Engelchen, leb wohl und vergesse nicht deine

T[herese] G[rünwaldt].

P.S. Gratulire dich mit dein Geburtstag und wünsche dich viel glük und gesund zu seyn.

Wen du mich noch etwas liebst, so schreibe mir ein Antwort.

Schreibe Adresse in Dorpat in Post-Kontor, von dort werde ich den Brief erhalten.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 67–67 об.

Перевод:

Дерпт, 22 января

Милый, добрый Колинька, прости, что не могла писать, потому как я очень больна. В Нарве[218] мы были только полчаса, и там я совсем не могла писать. Я хотела бы все тебе описать, как только приеду, но это невозможно, потому что это письмо я пишу с усилием.

Мой портрет тебе не нужно отдавать Олиньке[219], пошли его мне, когда я буду здорова, пошлю отсюда. Скажи, любимый, добрый ангел, доволен ли и здоров ли ты сейчас. Адрес пошлю в понедельник.

Только не сердись на меня, любимый Колинька, что не писала. В понедельник пошлю тебе приятное письмо. Прощай, мой ангельчик, всего хорошего и не забудь свою

Т[ерезу] Г[рюнвальд].

P.S. Поздравляю тебя с днем рождения[220] и желаю счастья и здоровья. Если ты меня еще немного любишь, напиши ответ.

Пиши на адрес почты в Дерпте, там я получу письмо.

№ 21

<между 22 января и 11 февраля 1860 г., Дерпт>

Милый, добрый Количка, не правду ли я тебе сказала, что ты скоро меня позабудешь, как только я уеду. Я тебе писала письмо, а ты даже не мог мне ответить, отчего же это? Может быть, ты не получал[221], потому что я не сама отдала письмо на почту, а просила Кондуктору[222]. Милый Количка, ты не сердись на меня, потому что, во-первых, в Нарве я не могла писать тебе. Мы только на полчаса остановились, и я не выходила из кареты. Я была очень больна. В таком случае мы не остановились у Амалии родители, потому что ее мать и отец также очень больны. Мы остановились на станции и пробыли там 2 дня, потом взяли маленькую квар[тиру], в 2 комнаты, и платим 6 р[ублей] с[еребром], с дровами и с водой, так что мне обходится квар[тира] с кушаньем в месяц 8 р[ублей] с[еребром].

Милый, добрый Количка, мне все не хочется верить, что ты меня забыл, а может быть, ты не получал письмо, потому что Кондук[тор] попался самый скверный. У него пропало маленький узелок с грязным бельем. Мы стали у него требовать, а он нам наговорил грубости, и потому, может быть, он не отдал письмо.

Милый мой ангел Количка, хотелось бы мне описать нашу поездку. Впрочем, нечего описывать, потому что я до сих пор не выхожу из комнаты, и теперь только Доктор позволил заняться на полчаса письмом, и то только с условием, чтобы я не плакала.

Денег, милый мой ангел, я отдала в Рентерей[223]. Амалий[я] отнесла 250 р[ублей] с[еребром] на три месяца. Там на меньшее время не берут, и дали оттуда квитанцию и расписку.

Скоро, мой милый дружочик, я буду писать тебе веселые письмы, если ты только, мой милый друг, меня еще не забыл и по-прежнему любишь свою

Т[ерезу] Г[рюнвальд].

P.S. Милый ангел, голубчик Количка, успокой меня скорым ответом, ведь это для меня будет самым лучшим лекарством. Ты знаешь, как дороги мне твои письмы и как буду я рада. Мне все не верится, что я здесь. Я все думаю, что ты придешь сейчас такой сердитый, снимешь очки и скажешь свое – ну что, ну was willst du, du weisst <?>, dass ich kein Zeit habe[224]. – А все-таки лучше видеть тебе сердитым, нежели вовсе не видеть. Теперь только чувствуешь, какую глупость сделала. Впрочем, тебе легче будет: не будет надоедать тебе твоя Т[ереза].

Портрет, верно, не удался. Лучше брось его, только не смейся над ним.

Мой адрес только надо писать по-немецки. Можно и по-русски.

Близ немецкой Церкви[225], в доме Соболева.

Цалую тебе несчетно раз, если позволишь. Береги свое здоровье и пиши скорей ответ жду с нетерпением.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 33–34 об.

№ 22

11 февраля 1860 г., Дерпт

Дерпт, 11 февраля 1860 года

Милый, Добрый Количка, спешу уведомить тебя, что я получила твое письмо, т. е. первое в ф[еврале], но читала его через два дня, потому что я еще была очень больна. Сегодня получила 2е письмо и спешу отвечать. Об своей болезни я ничего не могу сказать. У меня была лихорадка, потом сильная слабость. Мне делали ванны по два раза в день. Слабость, я думаю оттого, что у меня до сих пор не было[226]. Но только я ничего не чувствую, кроме тяжести. Доктор говорит, что я сильно простудилась. 2 недели я не вставала с постели, но теперь мне лучше и хожу, только еще со двора не хожу. Лучший Доктор, милый мой Количка, ты, потому что твои письма меня много утешают и веселят, и мне как будто легче делается, если я их читаю.

Добрый мой дружочек, одно только я понять не могу, почему ты ходил в Поварс[кой] пер[еулок] искать Олю[227], когда мы с тобой ходили в Гончарную – верно ты позабыл? Потом я удивляюсь, что ты не едешь за границу раньше весны и верно вовсе не поедешь, так как я сказала вперед[228].

Почему я у Амалий родителей не живу, об этом я тебе писала. Я с ней вместе живу у одной Пасторши. Только у нас совсем особенный домик и очень хорошо. Здесь все очень дешево, кроме чай и свечи. Если бы добрый Количка мог попросить, чтобы Олинька прислала мне 1 ф[унт] чаю и 10 ф[унтов] пальмовых свечей, я ей пришлю денег отсюда. Кажется, я писала тебе, что отдала в Рентерий 250 р[ублей] с[еребром] на три месяца. Только тем гадко, что нельзя раньше взять хоть немного, а иначе там не берут, как на 3 или на 6 мес[яцев] и также на год и больше.

Добрый ангел мой, Количка, если мой портрет вышел такой скучный, так лучше брось его, чем напоминать какая я бы[ла] скверная, и не умела ценить моего доброго и милого Количку.

Не смейся, голубчик Количка, и не сердись, что я так скверно писала, но я очень тороплюсь, на почту нужно отдать сегодня же. Тогда ты получишь [в] воскресенье. У меня руки очень трясутся, не могу лучше писать, да и не умею. Голубчик Количка, постарайся прислать мне твой портрет к 19 числу[229]. Я буду так радоваться, как будто ты сам приехал. Кланяйся всем и особенно Ник[олаю] Гав[риловичу][230] и Ива[ну] Мак[-симовичу][231] и ходи чаще к Черн[ышевским][232], там тебя умеют ценить и уважать. Милый Количка, насчет Кл[еманс][233]: ты, верно, нарочно мне пишешь, что ты не принял ее. Ты думаешь меня этим успокоить, а мне так думается, что ты ее принял даже слишком ласково – я ведь не могу на тебя за то сердиться – одно бы мне хотелось, чтобы ты лучше другую нашел, только порядочную, а не такую, которая тебя обманывала, так же, как и я, впрочем, гораздо хуже. Ангел мой Количка, прости меня, что я тебе поминаю, и не сердись на меня. Пиши мне все, все, как будьто ты бы писал своей матери, а не мне. Даже пиши, если ты и познакомишься с другой, не думай, что это будет меня огорчать. Нет, мой милый Друг, я тогда еще больше буду любить и думать, что ты все-таки любишь свою несносную Т[ерезу].

Адрес я неверно писала, письмо мне принес Доктор с почты, у нас видна из окошко церковь нем[ецкая]. Так я и думала, что близко.

Теперь пиши та[к]: Против Ботанического сада в доме Пасторши Шютце (Schuetze)[234].

Пиши, мой друг, поскорей. Письмо [от] тебе не могу раньше получать, как по пятницам и по вторникам. Из Петер[бурга] почта ходит только один раз, кажется, что так. Прощай, ангел мой. Прости, прости, за все, что тебя так огорчала.

Т[ереза] Г[рюнвальд].

{Если ты можешь понять по-немецки, то скажи, я буду писать}

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 37–37 об., 38–38 об.

№ 23

26 февраля 1860 г., Дерпт

Дерпт, 26 февраля 1860

Добрый мой Количка! Не знаю, как тебе писать, потому что я была немножко на тебя сердита.

Неужели, милый Количка, ты не мог так постараться, чтобы портрет твой принесли мне бы в пятницу 19[235]. Количка, это было мне очень обидно. Ты, кажется, можешь себе представить, как я ждала и как я надеялась получить в тот день! И на место 19 ч[исла] я получила 22 ф[евраля].

Я было совсем поправилась здоровьем, только еще со двора не могла ходить, а потом с 19 числа опять захворала. В 6 часов вечера мне принесли твое письмо, оно немного меня обрадовало. Ах, добрый мой ангел, как было мне грустно и как плакала, думала я, что ты меня так скоро забыл. До 22го я была как полоумная, и только в тот [день], т. е. 22, когда мне принесли твой порт[рет], я успокоилась. Когда я только открыла ящик и увидала тебя, я так и думала, что ты сам стоишь, и потом так заплакала, но все-таки успокоилась.

Доктор также удивлялся, отчего мне то хуже, а потом, когда он пришел во вторник, он спрашивал меня, отчего я сегодня такая веселая, верно хорошие вести из Пет[ербурга], а Ам[алия] сказала, что я получила твой порт[рет]. Док[тор] на это и говорит: Давно бы надо было прислать, и Т[ереза] К[арловна] наша не была бы больна.

6го марта будет Док[тора] свадьба, и он хочет непре[ме]нно, чтобы я пришла к ним. Он несколько раз был с невестой у меня. Она очень похожа на Ольгу Сок[ратовну][236]. Такие черные волосы и добрые глаза как у О[льги] С[ократовны]. Прости, мой милый Колинька, что я тебе такое скучное письмо пишу и так скверно. И прости, что я не отвечала на первое письмо, которое я получила 19, но теперь ты знаешь, отчего я не отвечала. Потом я получила сегодня в 12 часов другое письмо и сейчас же отвечаю тебе. Одно только скверно, что у меня рука трясется, я еще немного слаба. Ванны я до сих пор делаю, потому что у меня еще все не было[237].

Добрый мой Количка, ты опять меня не понял. Ты пишешь, что я тебе подозреваю. Зачем мне это делать. Ведь я тебе писала, что делай, что хочешь, только пиши мне все, как будто ты пишешь своему товари[щу]. Не думай, что я буду огорчаться или скучать. Напротив, я буду ценить и любить еще больше тебя, впрочем, больше любить невозможно. Только для того, мой добрый, дорогой дружочик, я и уехала, чтобы дать тебе вволю и спокойствие, и чтобы ты не тяготился мной. Многое я предпоследнее время видела от тебе, как ты тяготился мной и не мог избавиться от меня. Разумеется, я верю, что ты мог легко сделать конец, но ты, мой ангел, слишком добр, чтобы обидеть меня или свою бедную Т[ерезу]. Теперь, милый Количка, я вижу, что ты хоть немножко любишь меня, когда я так далеко от тебя, и Бог знает, сойдемся ли когда опять. Ну да что об этом говорить. Только ты, мой ангел, ради Бога, не сердись за это письмо, не думай, что я хочу тебе поминать, что было.

Я сама не знаю, что делаю и что пишу.

Одно только я могу сказать, что я довольно спокойна, и бывают минуты, когда я бываю счастлива, вспоминая прошедшее. Одно только больно: если бы не Катерина Кл[еманс][238], я бы, кажется, ни за что не уеха ла. Я ведь только уступила свое место и думала, что ты ее очень полюбил, и притом она ведь сказала, что она ни за что не уступит тебе. И даже хотела мне самой сказать это, и слава Богу, что не пришлось слышать. Не всякий найдется такой честный и добрый, как ты. Другие смеются, а [ты] жалеешь. Вот поэтому она и говорит так.

Еще раз прошу тебе, мой Ангел, прости и не думай, что я тебе упрекаю, я же теперь верю, что ты любишь меня. Ведь если бы ты не любил меня, ты не стал бы писать своей несносной Т[ерезе]. На счет адреса, мой друг, я тебе потому писала неверно, потому что здесь говорят по-естлян[дски], а я не понимаю. Церковь почти что рядом, а Бот[анический] сад против. А вокруг церкви нужно ходить так, потому и пишут против Сада, а дом бывше[го] Соболева, а теперь Шютце и притом в нашей улице 3 дома Собол[ева], а Шютце один. Так поэтому и верно. Милый ангел, я ничего не поняла, что ты мне писал на счет страховое письмо. Я ничего не знаю и ничего не писала целую неделю и не посылала никакого страх[ового] письма. Ты, верно, ошибся.

Милый, дорогой Количка, прости и не сердись, и не смейся на это письмо, что так скверно писано. Но, право, мой Друг, у меня рука очень трясется, и Доктор не велит ничего делать. Доктор знакомый Ам[алии]. Он целый месяц лечил и ходил 2 и 3 раза в день и даже по ночам приходил, я ведь была очень больна. Доктор рассказывает, что, когда я бредила, тогда я брала Доктора за руку и целовала его руку и называла «милый Количка» и просила, чтобы ты тут остался и не ехал бы назад в П[етербург].

Вот видишь ли, какая я глупая и какие пустяки пишу, но я знаю, что ты не осудишь меня, потому что любишь немножко свою

Т[ерезу].

{Доктор за лечение ничего не берет.}

P.S. Клани[й]ся Иван Мак[симовичу] и Николай Гавр[иловичу][239] и Володиньку[240] поцалуй от меня и постарайся, чтобы я получила ответ в пятницу. Если ты во вторник напишешь, тогда я получу в пятницу, а если тебе нельзя написать в тот день, тогда я не раньше получу, как через неделю во вторник. Будь здоров и не беспокойся обо мне – мне теперь лучше и веселей и спокойнее, скоро буду ходить со двора.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 39–39 об., 40–40 об., 41–41 об.

№ 24

8 марта 1860 г., <Дерпт>

Den 8-ten März 1860

Mein guter Engelchen, bist du denn bös auf mich das du nicht schreibst? Es ist schon zwei Wochen das ich kein Antwort bekome von dich. Mein guter lieber Kolinka, was soll ich von dich denken – ob du bös bist, oder du liebst mich nicht mehr oder hast du vielleicht viel Arbeit, und doch könntest du ein paar Zeilen schreiben. Mein lieber Engelchen, du mußt für mich schreiben – du mußt dich doch vorstellen wie ich hier in fremde Stadt traurig habe, und denn dabei bin ich sehr krank gewesen, ich kann ja meinen Theuren, theuren Kolinka nicht sehen und nicht hören, und bin doch so weit von dich. Du willst nicht schreiben. Siehst du mein Engelchen, ich habe von dich Brief bekomen den 19 und den 26. Den 19-ten konnte ich nicht antworten, weil ich sehr schwach war, aber den 26-ten habe ich gleich geantworten, und von 26– bis heutigen Tag bekam ich kein Brief von Dich. Das ist doch schreklich, oder bist du auf mein letzten Brief bös? Lieber guter Kolinka, ich möchte auch jetzt was schreiben, aber ich weiß das du bös wirst, was soll ich von dich denken, das du so lange nicht schreibst. Mein guter theurer Kolinka, bist du auch vielleicht krank, den verzeihe mich das ich vorwürfe mache.

Ich möchte wieder für dich schreiben mein Engelchen, aber ich warte erst von dich ein lieben Brief zu bekomen, dann mein guter böser Kolinka, werde ich für dich alles schreiben. Ich werde jetzt balde können ausgehen, den jetzt besser mit meiner Gesundheit, aber mit mein Magen ist es noch sehr schlecht.

Lieber guter Kolinka, sey doch auf mich nicht bös, verzeihe mich wen ich was geschrieben habe, was dich bös macht. Schreibe für mich bald einen lieben Antwort. Schreibe alles was bei dich vorfällt damit wirst du mich sehr trösten.

Adieu mein theurer guter Engelchen, bleib gesund und froh, so wie ich es werde, wenn ich dein Brief bekome.

Es grüßt und küßt viel tausendmal deine

T[herese] G[rünwaldt].

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 42–42 об.

Перевод:

8 марта 1860

Мой добрый ангельчик, ты все же сердишься на меня, раз не пишешь? Я уже 2 недели не получаю от тебя ответа. Добрый мой, милый Колинька, что мне о тебе думать – сердишься ли ты, или ты не любишь меня более или, может быть, у тебя много работы, но всё же ты мог бы написать пару строк. Милый мой ангельчик, ты должен написать мне – ты же должен представлять себе, как мне грустно здесь в чужом городе, и потому еще что я была больна. Я же не могла ни видеть, ни слышать моего дорогого Колиньку, и я же так далеко от тебя. Ты не хочешь писать. Видишь ли, мой ангельчик, я получала от тебя письма 19го и 2бго. 19го я не могла ответить, потому как была очень слаба, но 2бго я ответила сразу, и с 2бго по сегодняшний день я не получала писем от тебя. Это, право, ужасно, или ты сердишься на мое последнее письмо? Милый, дорогой Колинька, я желала бы и дальше писать, но я знаю, что ты рассердишься. Как мне еще о тебе думать, если ты так долго не пишешь. Мой милый, добрый Колинька, может быть, ты тоже болен, тогда прости, что я попрекаю.

Я бы хотела и дальше писать тебе, мой ангел, но подожду сначала твоего дорогого письма, тогда, мой хороший, рассерженный Колинька, и напишу тебе обо всем. Мне скоро можно будет выходить из дому, потому что здоровье мое улучшилось, но с желудком все равно еще плохо.

Любимый, дорогой Колинька, не сердись же на меня, прости меня, если я написала что-то, что тебя рассердило. Пиши мне скорее ответ. Пиши обо всем, что с тобой происходит. Этим ты меня очень утешишь.

Прощай, мой дорогой, хороший Колинька, будь здоров и весел, какой и я буду, если получу письмо от тебя.

Целую тысячу раз твоя

Т[ереза] Г[рюнвальд].

№ 25

8 марта <1860 г.>[241], Дерпт

8 März Dorpat

Lieber guter Kolinka. Ich bin doch etwas bös auf dich, warum schikst du für mich so viel Geld, und mußt dadurch so viel arbeiten, du wirst ja mein Engelchen selbst krank, nimm dich doch etwas in Acht und schone deine Gesundheit. Wegen meine Gesundheit kann ich so viel sagen, das mir viel besser ist nur ausgehen kann ich noch nicht. Mit Arzt habe ich gesprochen, er sagt mir gar nichts, weil er mich schont. Ich denke aber entweder habe ich mich sehr stark erkältet das ich bis jetzt nicht habe – oder bin mit ein Todtes – weil ich mich fühle sehr schwer, es ist mir wie ein Stein im Leibe. Doch genug davon.

Wegen lernen und Eksamen muß man hier 60 r[ubel] s[ilber] zahlen, und der Arzt meint das ich kann nicht lernen, bis ich ganz gesund bin, und denoch kann ich zu hause lernen. Ich bin sehr traurig das dein Brüderchen krank ist, nim ihm dafür doch in acht das er sich nicht erkältet. Mein guter Engelchen, wie möchte ich dich doch gerne sehen, wenn auch nur ein Tag mit dir zusamen seyn, ich kann bis jetzt nicht glauben, das ich so weit von dich bin, und wie schmerzt es mein Engelchen das man dich nicht sieht.

Sey du nur ruhig und gesund so wird alles gut seyn, gege [gehe] öfters zu Черныш[евским] und schreibe an Anna Sok[ratowna]. Aber hast du auch bedankt für den Kissen was Sie geschikt hat[?] Du mußt mein Engelchen für Anna Sok[ratowna] auch ein hübsches geschenk schiken. Sie wird sich doch auch freuen, wen Sie was von dich bekömt.

Du hast geschrieben das ich nichts von dem Portrait geschrieben habe. Ich habe doch gesagt das: wen ich sah dein Port[rait], so dachte ich das du selbst bist gekomen, du bist sehr gut abgenomen und sehr ähnlich. Schik doch für Anna Sok[ratovna] auch dein Port[rait], wen du noch nicht Ihr gegeben hast. Sie wird sich doch sehr freuen. Gib nur für keine andere dein Port[rait] überhaupt die es nicht verdient hat. Lieber Kolinka, du wirst doch auf mich nicht bös seyn das ich dir solche Dumheiten schreibe.

Aber lieber Kolinka, ich werde das Russische ganz vergessen, hier spricht man gar nicht Russ[isch] und man kann keine Russ[ische] Bücher kriegen, ich möchte doch gerne lesen К[олокол], Совр[еменник] oder От[ечественные] Зап[иски]. – Jetzt werden bald Ostern komen, wie werde ich die Feyertagen traurig haben – du mußt bestellen zu Ostern Schokolaten Paska, weißt du wie voriges Jahr das war auf Борд[югов]. Wie war uns lustig, und wie wird es jetzt traurig seyn. Sey du nur vergnügt, den werde ich es auch seyn.

Lieber guter Kolinka, sey auf mich nicht bös wen ich dich bitten werde, möchtest du so gut seyn und kaufen ein Sonnenschirm, hier kosten sie sehr theuer. Ein ganz einfaches schwarzes Schirm kostet 7 und 8 r[ubel], aber bei euch diesen Preis kann man ein schönes kriegen, aber mein Engelchen, wen es dir zu schwer wird seyn, und du viel zu thuen hast, so laß das seyn. Wen du nur so viel Zeit wirst haben, um für mich eine Antwort schreiben. Grüße herzlich Iwan Maks[imowitsch] und küße den Wolodinka.

Ich glaube das Sabinin wird reiten durch Dorpat nach Peters[burg]. Möchte er doch komen zu mir, wie möchte ich doch freuen ich könnte mit ihm schprechen von meinem theuren Engelchen. Bleibe nur gesund und vergnügt und denke an deine

T[herese] G[rünwaldt].

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 70–71.

Перевод:

8 марта, Дерпт

Милый, добрый Колинька. Я все же немного сержусь на тебя, почему ты посылаешь мне так много денег, а тебе приходится из-за этого так много работать, ты так, мой ангельчик, сам заболеешь, следи за собой и береги свое здоровье. О моем здоровье пока могу сказать, что мне лучше, только выходить пока не могу. Я говорила с врачом, он мне ничего не рассказывает, потому как он меня бережет. Но я думаю, я или очень сильно простужена, что у меня до сих пор не было, – или близка к смерти, – потому что чувствую себя очень плохо, у меня как будто камень в теле. Ну да довольно об этом.

За обучение и экзамены здесь нужно платить 60 р[ублей] с[еребром], а врач считает, что я не могу учиться, пока не поправлюсь, но все же дома учиться можно[242]. Мне очень печально, что твой братик болен. Заботься о нем, чтобы он не простудился. Мой добрый ангельчик, как бы я хотела тебя увидеть, даже если побыть с тобой только денек, я до сих пор не могу поверить, что я так далеко от тебя, и как же больно, мой ангельчик, оттого, что я тебя не вижу.

Будь только спокоен и здоров и все будет хорошо, ходи чаще к Черныш[ев]скому и пиши Анне Сок[ратовне][243]. Поблагодарил ли ты за подушки, которые она прислала[?] Ты тоже должен, мой ангельчик, послать Анне Сок[ратовне] милый подарок. Она ведь тоже обрадуется, когда что-нибудь от тебя получит.

Ты писал, что я ничего не написала о том портрете. Я же говорила: когда я увидела твой порт[рет], то подумала, что пришел ты сам, ты очень хорошо вышел и очень похож. Пошли Анне Сок[ратовне] тоже твой портрет, если ты ей еще не давал. Она очень обрадуется. Только не отдавай твоего портрета никакой другой, которая его не заслужила. Милый Колинька, не злись на меня, что я такие глупости пишу.

Но, милый Колинька, я совершенно забуду русский. Здесь совсем не говорят по-русс[ки], и невозможно достать русс[ких] книг, я бы с удовольствием почитала K[олокол], Совр[еменник] или От[ечественные] Зап[иски]. – Скоро Пасха, как я буду печальна в праздники – ты должен заказать к Пасхе шоколадную пасху, знаешь, как в прошлом году это было у Борд[югова][244]. Как нам тогда было весело и как сейчас будет грустно. Ты только развлекайся, и я тогда буду тоже.

Милый, добрый Колинька, не сердись на меня, если я попрошу, будь так добр, купи зонтик от солнца, здесь они очень дороги. Совсем простой черный зонт стоит 7 и 8 р[ублей], но у вас по этой цене можно купить прекрасный зонт. Но, мой ангельчик, если тебе это будет слишком в тягость и у тебя много дел, то оставь, если у тебя хотя бы будет время, чтобы написать мне ответ. Передавай привет Ивану Макс[имовичу][245] и поцелуй Володиньку.

Думаю, Сабинин[246] поедет верхом через Дерпт в Петерб[ург]. Если бы он заехал ко мне, как я была бы рада, я могла бы поговорить с ним о моем дорогом ангельчике. Оставайся только здоров и весел и думай о твоей

Т[ерезе] Г[рюнвальд].

№ 26

28 марта <1860 г.>, Дерпт

Dorpat den 28 März

Mein guter guter Kolinka. Ich schreibe wieder an dich einen 3 Brief, und bekome keinen Antwort. Du mußt nur nicht denken das ich bös bin, weil du nicht schreibst. Nein, nur mir ist diesen Augenblick sehr schwer und traurig, darum schreibe ich zu dir, vielleicht wird es mir leichter. Ich denke immer mein Engelchen an die Vergangenheit, und an die Unruge und Sorge die ich für dich gemacht habe, seit unsere Bekanntschaft, aber glaube gewiß mein theurer Engelchen das ich auch zuweilen sehr sehr glüklich war, nur mein glük und Freude war still, und das konntest du nicht sehen. Wie sollte ich nicht glüklich gewesen – du hast ja mein theurer Kolinka ein neues Leben gegeben, was wäre ich ohne dich geworden. Du bist wie ein Vater, das heißt wie ein guter Vater gegen mich gewesen, wo alle mich verstoßen haben, so hast du mein Engelchen mich aufgenommen, und hast mich glüklich gemacht.

Verzeihe das ich so lange nicht geschrieben habe. Ich habe für dich paar Tufeln ausgenäht, ich denke aber das es dir nicht gefallen wird. Wen die aber zu schlecht sind so schmeiß sie weg oder schenk an jemand. Es möchte für mich eine große Freude machen wen du die Tufeln doch behalten wirst. Ich bin noch im[m]er krank, hab doch ausgenäht, und bei jedem Stich an dich gedacht.

Den 11ten April werde ich auf lande ausziehen. Der Doktor meint es wird für mich besser seyn und gesünder, es kostet sehr billig zu wohnen 2 r[ubel] s[ilber] monatlich mit Möbeln und Bedienung. Ich werde ein anderes mal mehr schreiben sonst versäume ich auf das Kost.

Ich gratulire dich mit Feyertagen und wünsche gesund, vergnüngt und glüklich zu seyn und zuweilen an mich denken oder an deine

arme T[herese] G[rünwaldt].

P.S. Grüß Iwan M[aksimowitsch] und Nikolai G[awrilowitsch] und küß den Wolodinka, nim ihn doch in Acht wen er krank ist.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 44–44 об.

Перевод:

Дерпт, 28 марта

Мой дорогой Колинька. Пишу тебе третье письмо и не получаю ответа. Ты только не должен думать, что я сержусь, потому что ты не пишешь. Нет, мне сейчас только очень тяжело и грустно, поэтому и пишу тебе, может быть, мне станет легче. Я все думаю, мой ангел, о прошлом, о беспокойстве и заботе, которые я к тебе проявляла, со времени нашего знакомства, но поверь, мой дорогой ангельчик, что я временами была очень-очень счастлива, только мое счастье и радость моя были тихими, ты не мог их замечать. Да и как могла я не быть счастлива – ты дал мне, мой дорогой Колинька, новую жизнь. Что бы я была без тебя. Ты был мне как отец, как хороший отец, когда все меня оттолкнули, ты принял меня и сделал счастливой[247].

Прости, что я так долго не писала. Я вышила тебе пару туфель, но думаю, тебе это не понравится. Если они очень плохи, выброси их или подари кому-нибудь. Мне будет очень радостно, если ты все же оставишь эти туфли. Я все еще больна, но все равно вышила их, думая о тебе при каждом стежке.

11го апреля я перееду в деревню[248]. Доктор считает, так будет мне лучше и полезнее для здоровья, стоит очень дешево 2 р[убля] с[еребром] в месяц с мебелью и обслугой. В следующий раз напишу подробнее, а то пропущу стол.

Поздравляю тебя с праздниками и желаю быть здоровым, веселым и счастливым и по временам думать обо мне или о твоей бедной

Т[ерезе] Г[рюнвальд].

P.S. Приветствуй от меня Ивана М[аксимовича] и Николая Г[авриловича] и поцелуй Володиньку, следи за ним, если заболеет.

№ 27

28 апреля <1860 г., Псков>

den 28-ten April

Endlich kan ich für dich mein guter Kolinka schreiben aber ein sehr traurigen Brief. Ich war im Klinik – 3 Wochen krank. Ich habe dorten abodirt mit T.D.R. und habe ein Schein bekomen, ich möchte es dir gerne schiken, damit du glauben möchtest.

Ach Lieber guter Kolinka, wie ist mir jetz[t] so traurig das ich doch letzte Hoffnung verloren habe. Ich habe immer gedacht, das ich mit dir nie mehr werde zusamen kommen, so hätte ich doch eine andere Sorge, was für mich viel werther und lieber wär dan konntest du heirathen oder andere nehmen, so möchte ich gar nicht traurig seyn. Lieber guter Kolinka, du wirst doch nicht für übel nehmen, das ich nicht mehr in Dorpat bin. Ich konnte nicht mehr aushalten dort, darum fuhr ich fort.

In Dorpat wird bis August Monat nicht gelernt. – Nach Ple[skoi] bin ich gekomen, weil Amalie hat eine Tante hier die krank ist also bin ich mitgekomen, was sollte ich in Dorpat machen ganz allein. Sogar du mein Engelchen willst von mir gar nichts wissen, willst nicht schreiben, da ich doch so viel leiden gehabt habe. Jetzt Gott sey dank bin ich gesund. Von Dorpat bis [Papierstück fehlt; vielleicht: Pleskoi] habe ich sehr gut gereist und denoch freie Reise gehabt.

Ich danke dir mein Engelchen für Sonnenschirm ich habe es bekomen im Krankenhaus, aber das du kein Brief geschrieben hast das ist sehr schlecht von dich, ich habe alle Tage von dich ein Brief erwartet, so viel wirst du doch Zeit gehabt haben, um ein paar Zeilen zu schreiben.

Vielleicht warst du mit andere zusamen, den natürlich hast du keine Zeit gehabt, aber ich müsste doch so viel leiden, kein Brief kein Trost, kein freundliches Wort von dich damit was es schreklich traurig.

Schnell, sehr schnell mein guter Kolinka hast du mich vergessen, ich habe es damals schon gesagt das du glüklich wirst seyn, wen ich fort bin. Wünsche dich sehr froh und glüklich und gesund zu seyn, nur schreibe für mich das du es bist, damit ich mich auch freuen kann, denn dein Glük wird für mich auch eine freude seyn. Ich möchte gerne schreiben alles, aber ich kann nicht, denn mein Kopf ist so schwer, das geht alles herum.

Ich bitte dich sehr, schreibe mir doch bald eine Antwort, denn wenn ich deinen lieben Brief werde bekomen, so wird es schon besser werden, werde ich nicht so traurig seyn.

Amalie läßt dich grüßen.

Lieber guter Engelchen schreibe recht bald, laß mich nicht in Angst seyn.

P.S. Ich bin abgereist den 26-ten A[pril] von Dorpat und heute bin ich angekomen um 1 Uhr Mittag, so schreibe ich gleich zu dir.

Meine Adresse.

На Запскаве у церкви Илья Пророка в доме Гущина. So heißt Amalie Ihre Tante

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 46–47.

Перевод:

28го апреля

Наконец-то я могу написать письмо тебе, мой дорогой Колинька, но письмо очень грустное. Я была в клинике – болела 3 недели. Я там обжилась с Т.Д.Р.[249] и получила свидетельство. Я бы послала его тебе, чтобы ты поверил.

Ах, любимый, добрый Колинька, как мне сейчас печально, что я потеряла последнюю надежду. Я всегда думала, что я никогда более не буду с тобой, так что у меня была и другая более ценная и дорогая забота, что ты мог бы жениться или сойтись с другой, и мне совсем не было печально. Дорогой, любимый Колинька, ты не обижайся на меня, что я больше не в Дерпте. Я не выдержала и уехала.

В Дерпте до августа не учат. Я приехала в Пск[ов], потому что у Амалии здесь тетя, которая больна, и я поехала с ней. Что мне было делать одной в Дерпте. Даже ты, мой ангельчик, не хочешь совершенно ничего обо мне знать, не пишешь, хотя я так много выстрадала. Сейчас я, слава богу, здорова. От Дерпта до [повреждение бумаги. Скорее всего, «Пскова»] я доехала очень хорошо, и к тому же бесплатно.

Благодарю тебя, мой ангельчик, за зонт, я его получила в больнице, но очень скверно с твоей стороны было не написать письма, я каждый день ждала от тебя письма. Если все же у тебя будет время, напиши пару строк.

Может быть, ты был с другой, тогда, конечно, у тебя не было времени, но мне пришлось так страдать, ни письма, ни утешения, ни ласкового слова от тебя, и от этого еще тяжелее.

Быстро, очень быстро, мой дорогой Колинька, ты забыл меня, я еще тогда сказала, что ты будешь счастлив, если я уеду. Желаю тебе быть радостным и здоровым и счастливым, только пиши мне, что такой ты и есть, чтобы я тоже могла порадоваться, потому что твое счастье для меня тоже будет радостью. Я бы хотела написать обо всем, но не могу, голова такая тяжелая, все идет кругом.

Я тебя очень прошу, ответь скорее, потому что когда я получу твое письмо, мне будет лучше, не будет так грустно.

Приветы от Амалии.

Милый, дорогой ангельчик, пиши скорее, не держи меня в страхе.

P.S. Я уехала 2бго апреля из Дерпта и сегодня приехала в час дня, так сразу пишу тебе.

Мой адрес.

На Запскаве у церкви Илья Пророка в доме Гущина[250]. Так зовет Амалия свою тетю.

№ 28

7 июля 1860 г., Псков

Pleskoi den 7-ten Juli 1860

Mein lieber guter Kolinka, ich weiß nicht was soll ich von dich denken, den du schreibst ja gar nicht für deine arme Th[erese]. Du hast auf meine 2 Briefe nicht geantwortet, vielleicht hast du schon geheirathen oder eine neue Freundin gefunden darum hast du nicht mehr Zeit zu schreiben. Ach, wie ist es schreklich zu denken das du doch vergessen hast, und nicht mich allein, sondern auch deinen besten Freund den Nikolai G[awrilowitsch]. Er beklagt das du für ihn sehr wenig schreibst, das kan man sehen das du recht glüklich lebst, übrigens lebe recht glüklich und froh aber schreibe für mich, das ich doch kan mich freuen, den dein Glük ist für mich das beste Glük und Freude.

Lieber guter Kolinka, mir ist recht traurig für dich zu schreiben, den ich kan gar nicht frohe Briefe für dich schreiben. Jetzt ist wieder ein großes Unglük mit mir geschehen, hier bei uns war Feuerschade gewesen, und ich war gerade auf lande bei eine Kranke gewesen, kom zu Hause, ist alles verloren, so bin ich geblieben, was ich nur anhat[t]e, aber was noch trauriger ist das ich das Geld auch verloren habe, den 3 Juni habe ich dein Geld 100 [Rubel] bekomen, und ließ es zu Hause, nur nahm ich dein Portrait mit, so ist mir alles verloren, nur dein Portrait das einzige ist mir geblieben. Ich habe an N[ikolai] G[awrilowitsch] geschriebe davon und er hat für mich geschikt ein sehr lieben Brief und 60 r[ubel] Geld. Ich habe mich wegen das Geld nicht so gefreuet, wie seinen guten und freundlichen Brief. Danke auch dich mein guter Kolinka, du vergißt mich auch nicht, den obschon du so weit bist, so sorgst du doch für mich. Nur eins ist schlecht das du nicht scheibst in 6 Wochen habe ich nur einen Brief von dich, und doch dabei du antwortest gar nicht was ich in Briefe schreibe, vielleicht ließt du meine Briefe gar nicht, vielleicht bist du nicht mehr so gut wie früher. In August Monat denk ich nach Dorpat wieder zu reisen um weiter zu lernen, in Dorpat hate ich die 250 r[ubel] verwahrt. Ende August kom ich das Geld heraus nehmen, dan werde ich das Geschäft anfangen. Ich habe schon ein Kindchen empfangen bei meine Wirthin wo ich jetzt wohne. Das Geschäft ist sehr leicht, nur muß man großen Geduld haben und nächte aufsitzen.

Wen du mich noch etwas liebst und etwas gut bist, so schreibe für mich recht bald ein Antwort den ich bedarf jetzt sehr deinen Trost und deine Brief recht balde zu bekomen. Du kannst dir gar nicht vorstellen wie ist es traurig so allein im ganz fremden Stadt zu seyn ohne Rath und ohne ein freundlichen Wort zu hören.

Hat dir der Onkel geschrieben das er will ein Zimmer nehmen und den Diener ablassen, zu was soll er es thuen? Der Onkel ist auch gut und hat für mich 2 mal geschrieben ist, aber bös etwas auf mich, das ich habe für N[ikolai] G[awrilowitsch] geschrieben und Geld gefragt, und nicht bei ihm. Ich bin jetzt Gott sey dank gesund, war aber wieder sehr krank gewesen von Schrek durch Feuerschade.

Meine Ohren wahren wohl besser aber durch dieß Schrek sind mir die Ohren wieder schlechter, aber man verschpricht mir die Ohren auskuriren, den ich nehme Wannen aus Kräuter.

Guter Kolinka, schreibe doch bald wieder es wird ja für mich ein großes Glük seyn, und wie werde ich mit Ungeduld erwarten ein Antwort. Vergeß doch nicht

Deine arme T[herese] G[rünwaldt].

P.S. Du schreibst jetzt sehr gut Deutsch, es freut mich von Herzen.

Deinen lieben Portrait verware ich wie mein Augapfel, aber du siehst sehr mager aus. Warum hast du ohne Brille abgenomen, trägst du die Brille nicht mehr? Schreibe mit wem bist du gefahren nach Ausland und wie du lebst.

{Ich wohne sehr sehr einfach, zahle mit Kost und Quatir 10 r[ubel] s[ilber]}

Meine Adresse ist so: Близ Великой реки, Выползовой слободы, в доме прачке Настасьи Митрофановой.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 49–49 об., 50–50 об.

Перевод:

Псков, 7 июля 1860

Мой любимый, добрый Колинька, я не знаю, что мне о тебе думать, потому что ты совсем не пишешь своей бедной Т[ерезе]. Ты не ответил на 2 моих письма[251], может быть, ты уже женился или нашел новую подругу, поэтому у тебя нет времени писать. Ах, как ужасно думать, что ты все же забыл, и не меня одну, но и своего лучшего друга Николая Г[авриловича]. Он жалуется, что ты очень мало ему пишешь[252]. По этому можно судить, что ты довольно счастливо живешь, впрочем, так и живи и радуйся, но пиши мне, чтобы и я могла порадоваться, потому что твое счастье для меня лучшее счастье и радость.

Любимый, дорогой Колинька, мне очень печально писать тебе, потому что я совершенно не могу писать тебе веселые письма. Сейчас со мной вновь случилось большое несчастье, здесь у нас был пожар, а я как раз была в деревне у одной больной, вернулась домой, все потеряно и вот я осталась в том, в чем была, но еще более печально то, что я и деньги потеряла, 3 июня я получила твои деньги 100 [рублей], и оставила их дома, взяла только портрет, и вот все утрачено, единственное, что мне осталось, – твой портрет. Я писала Н[иколаю] Г[авриловичу] об этом, и он мне прислал очень приятное письмо и 60 р[ублей] денег[253]. Я не столько радовалась деньгам, сколько его доброму и ласковому письму. Благодарю и тебя, Колинька, ты не забываешь меня, хотя ты так далеко, заботишься обо мне. Одно только плохо, что ты не пишешь, за 6 недель я только одно письмо от тебя получила, и притом ты совершенно не отвечаешь на то, что я пишу, верно, ты совсем мои письма не читаешь, может быть, ты не так добр, как раньше. В августе месяце я думаю снова по ехать в Дерпт, чтобы дальше учиться, в Дерпте я сберегла те 250 р[ублей]. В конце августа я заберу деньги, потом начну заниматься практикой. Я уже приняла одного малыша у моей хозяйки, где я сейчас живу. Это занятие не тягостное, только нужно иметь большое терпение и сидеть ночами.

Если ты меня еще немного любишь и в тебе осталось хоть сколько-нибудь доброты, напиши мне скорее, потому что я нуждаюсь сейчас в твоем утешении и в твоих скорых ответах. Ты себе не можешь даже вообразить, как грустно быть одной в совершенно чужом городе без совета и без единого дружеского слова.

Написал ли тебе дядя, что он хочет снять комнату и отпустить слугу[254], для чего ему это делать? Дядя тоже добр и дважды писал мне, но немного сердится на меня, что я просила денег у Н[иколая] Г[авриловича], а не у него. Сейчас я, слава богу, здорова, но снова была больна, оттого что испугалась пожара.

Уши мои стали было лучше, но из-за этого ужаса снова стало хуже, но мне обещают их вылечить, я принимаю травяные ванны.

Добрый Колинька, ответь поскорее. Я буду очень счастлива, буду с нетерпением ждать ответа. Не забывай свою бедную

Т[ерезу] Г[рюнвальд].

P.S. Ты уже очень хорошо пишешь на немецком, это меня очень радует.

Твой портрет берегу как зеницу ока, но ты очень похудел. Почему ты снял очки, ты их больше не носишь? Напиши, с кем ты поехал за границу и как живешь[255].

Я живу очень-очень просто и плачу за стол и проживание 10 р[ублей] с[еребром].

Мой адрес такой: Близ Великой реки, Выползовой слободы, в доме прачке Настасьи Митрофановой.

№ 29

12 августа <1860 г.>, Псков

Псков 12го августа

Милый, добрый Количка, пишу я тебе теперь по-русски, потому что ты мне ничего не отвечаешь, что я тебе спрашивала, а может, не понял. Во-первых, я хотела знать, что будет с Ваничкой[256]. Я думаю, его лучше привезти в Пет[ербург], потому что там он будет лучше учиться, нежели в Нижнем. Милый Количка, мне очень совестно, что Николай Г[аврилович] так часто пишет, и что его мы очень беспокоим насчет денег[257]. Я думаю, ему мало времени заниматься беганьем по почтам. Особенно он теперь так далеко живет[258], да и притом мне очень совестно ему посылать свои скверные и глупые письма, хоть бы ты так был добр и извинился насчет меня.

Добрый Количка, в Дерпт я не могу раньше 25 сентября ехать, потому что тогда я могу взять денег 250 р[ублей] с[еребром], а надо бы ехать раньше, потому что женские лекции в клинике[259] начнутся 22го августа, и лучше гораздо, если я могла быть в начале да притом надо внести 60 р[уб лей] с[еребром], иначе там не примут. Не знаю, как мне делать, если я внесу эти деньги, то я могу заняться практикой, и это будет гораздо выгоднее. Тогда я могу и по домам ходить, на то дают право и такую бумагу. Отчего ж ты, милый Количька, не поздравил меня. Я тебе писала, что принимала мальчика у моей хозяйки. Мне не трудно было, потому что я обошлась без Доктора и без Бабки, только тем было трудно, что она мучилась 3 дня родами, а перед тем была 3 недели больна, и я должна была за ней ухаживать день и ночь, за что они мне много благодарили. Хозяйка дала мне 15 р[ублей] с[еребром], подарила 2 кольца, а муж подарил хорошенькие серьги руб[лей] 18 сер[ебром]. Когда я у них была, тогда и был пожар в первые дни, как хозяйка была больна, потому они мне дали 15 р[ублей]. Милый голубчик Колинька, жалко мне того портрета, которого ты присылал мне [в] Дерпт, да еще те серьги и брожку. Как я берегла, а все-таки потеряла. Твой студенческий портрет цел, я приносила показать хозяйке или сравнить с тем портретом, который ты прислал недавно, так вот только два памяти от прежних. Да мне очень жаль твои письма[260]. Они мне были дороже всего, и как много они меня утешали, как, бывало, я радовалась и успокоивалась, прочитавши их. А теперь их нет и нечем утешиться. Ник[олай] Г[аврилович] прислал мне опять 60 р[ублей] с[еребром]. Из этих денег я отдала хозяйке за 2 месяца, т. е. за июль и авг[уст], 40 за стол и за квар[тиру], стирку, свечи, кофе, чай, сахар, сливок, и молоко, я сама пью парное молоко, я ведь была очень худа, ты бы верно не узнал, но теперь я, слава Богу, поправляюсь.

Милый Количка, я тебе расскажу, как я себе сделала весь гардероп. У меня теперь опять есть все новое и хорошее, и все, милый голубчик, через тебе. Много, много я тебе стою, и чем заслуживаю я от тебе, и только навязываюсь да не даю тебе покою.

Видишь, милый Количка, распорядилась я так, получивши от Ник[олая] Г[авриловича] 120 р[ублей][261] (два раза по 60 р[ублей] с[еребром]). Я дала хозяйке 40 р[ублей], на 25 шила я себе белье, на 20 юпок, простынь и наволок, да сделала себе 2 ситцевые платье да одно шерстяное. Это будет вместе 16 р[ублей] с[еребром]. И еще сапоги и чулки 5 р[ублей]. И еще тальму 8 р[ублей] с[еребром]. Здесь дешевле гораздо, чем [в] Пет[ербурге], а когда я поеду в Дерпт, тогда я сделаю себе форменное коричневое платье и теплое пальто. – Еще жаль, милый Количка, шубу.

Только ползимы я в ней щеголяла, и дешево она обошлась ведь, 28 р[ублей] с[еребром], а здесь нет такие меха.

Разве, Количка, ты зиму останешься в Париже[262], так как я читала, то в Париже жить очень дорого, зато я думаю, очень весело. Не сделайся только французом.

Милый Количка, прежние 2 письма я по-русски адресовала верно, ты их не получал[263]. Я здесь живу на веселом месте, против наших окошек видна Великая река, потом лес и роща, очень приятно. Только в Дерпте мне лучше нравится. Там все большие горы, а на горы гулянье и музыка, и воздух гораздо здоровее, и дешево очень жить, а за стол в Дерпте платят 6 р[ублей] с[еребром] и кормят отлично, а в Пет[ербурге] так не накормят и за 15 р[ублей].

Письмо твое я получила. Благодарю тебя, милый Количка. Пиши только почаще, так и я буду [конец письма написан на первой его странице вверху вверх ногами] поправляться, а то, когда не пишешь, буду скучать, худеть. Будь сам здоров и веселись и [3 сл. нрзб. по-немецки]

T[herese] G[rünwaldt].

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 51–51 об., 52–52 об.

№ 30

17 сентября <1860 г.>, Дерпт

Дерпт, 17го сентября

Добрый Количька, не знаю, право, с чего мне начать писать; так мне много хочется тебе писать. Во-первых, я получила от Ник[олая] Гав[риловича] 15го сентября твое письмо. Но если б ты знал, как смешно и странно. Иду я в прекрасную погоду в клинику. Только ты не можешь себе представить, через какую прекрасную гору и сад нужно туда идти[264]. Когда же кончились лекции, подходит ко мне Профессор и говорит: позвольте на пару слов, gnädige Frau[265]. Мы пошли в сад. Он мне говорит: что дадите мне, если я вас обрадую (помнишь, как Ник[олай] Гав[рилович] в Новой Деревне[266]). Я даже затряслась, сама не знаю от чего бледнею и краснею. Потом он сказал «Nun ich will Sie nicht erschreken ich habe für Sie eine große Freude, da haben Sie einen Brief Komen Sie nur nicht morgen wieder so ernst und seyn freundlicher liebe kleine gnädige Frau»[267]. А я у него как глупая вырвала письмо и побежала прочь. И правда, что радость большую принес от Ник[олая] Гав[риловича] и от тебе, мой милый, добрый друг[268].

18 августа я получила от Ник[олая] Гав[риловича] 190 руб[лей] сер[ебром]. Ведь это шутка сказать, а каково тебе их заработать[269]. 22го авг[уста] я выехала из Пскова, а вечером того же дня приехала в Дерпт, только опять вышло скверно. Я никогда морем не ехала, и, хотя нам немного было морем ехать[270], все-таки я сильно захворала и была 2 недели почти при смерти. Я, как приехала, сейчас просила Доктора внести в клинику 60 р[ублей] с[еребром], которые он и внес. После 2х недель я поправилась и теперь совсем здорова, только имею мало времени: постоянно у больных и больше у больных, нежели на лекции[271]. Теперь если бы ты меня увидел, мой друг, я думаю, ты бы лучше полюбил, потому что я стала больше на себя обращать внимание. Одеваюсь гораздо опрятнее и хожу в чепчике, что другие находят, что мне идет чепчик, поэтому мои волосы постоянно гладки. Ведь ты не любил, когда я была растрепанная, и ручки всегда чистенькие. Здесь все удивляются, что у меня маленькие руки и ноги, и потому называют die kleine gnädige Frau[272]. Устроилась я здесь очень хорошо. У меня три высокие комнаты с парадной и грязный коридор. И с порядочной мебели за 8 р[ублей] с[еребром], и с дровами, и водой за стол плачу 6 р[ублей] с[еребром], за прислугу 2 р[убля] с[еребром]. Только мне ее не надо кормить. Значит, 25 р[ублей] с[еребром] в месяц мне очень довольно, и даже живу на 25 р[ублей] с[еребром] роскошно. Одно только неприятно: если мне шитьем заняться, то я не могу заниматься. Так как мне нужно ходить часто, то я делаю себе шубу, и она обходится в 42 р[убля] с[еребром]. Дорого, да что же делать. Надо будет хоть заработать. Впрочем, я буду скоро доставать своим занятием, только не шитьем.

Милый Количька, мне мое занятие очень нравится, только тогда неприятно, когда посылают к старым дамам. Они такие сердитые и нетерпеливые. Мне ухо лечат, только не знаю, как сказать, когда бывает лучше, а когда и хуже, ведь кабы спокойно лечить, а мне нужно ходить. Доктор не велит в ветреную погоду ходить, а мне нельзя дома сидеть, нужно к больным. Насчет Ванички я очень-очень радуюсь[273]. Я и прежде говорила, что Ваничка будет умнее Володеньки. Только ты, мой друг, не обижайся и не сердись, что я предпочитаю Ваничку. Мне думается, что Ваничка будет ученым, т. е. писателем, и пойдет твоей дорогой, а Володенька попадет в должность. Не знаю, отчего мое сердце лежит к Ваничке, ведь оба милые дети, хотя я Володю любила, а все-таки, если бы я увидала Ваню, я думаю, я его полюблю очень-очень. Он мне так и кажется перед глазам[и].

Милый, добрый Количка, исполни мою просьбу и попроси Ник[олая] Гав[риловича], чтобы он снял с Володи и с Ванички портреты, оба вместе, и прислал мне[274]. Вот бы обрадовалась и была бы счастлива. Милый Количка, ты постарайся так отвечать мне, чтобы твое письмо пришло бы именно к 15го октябрю. Тогда у меня будет настоящий праздник. Я теперь не могу больше писать, некогда. Будь здоров, мой Ангел, и счастлив, не забудь свою бедную

Т[ерезу] Г[рюнвальд].

Прости, что скверно и глупо писала. Утешь ответом к 15му окт[ября]. Мой адрес. В Петербургской улице в доме Бернер (Berner).

P.S. Попроси Ник[олая] Гав[риловича] извинить меня за мои глупые письмы.

Благодарю тебя за то очень, что ты пишешь об Н[иколае] Гав[риловиче]. Я очень счастлива его мнением. Никогда я этого не забуду.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 56–56 об., 57–57 об., 58.

№ 31

9 ноября <1860 г.>, Дерпт

Dorpat, den 9-ten November

Mein guter Kolinka, dein Brief habe ich den 2. Nov[ember] bekomen, es thut mir sehr leid das du nicht früher geschrieben hast. Mein Namenstag habe ich sehr lustig zugebracht, es wurde auf meine Genesung gefeiert, wir haben etwas getanzt, es hat mir nur 4 r[ubel] s[ilber] gekostet und doch waren 22 Personen meistens verheirathe Leute, und das war der einzige Tag seit 10 Monate das ich etwas vergnügt war. Mit Nähen beschäftige ich mich gar nicht, weil ich zu thun habe mit die Kranken und muß sehr oft Tag und Nächte sitzen, aber es greift mich nicht an, ich bin jetzt Gott lob ganz gesund, nur weiß ich nicht was wird mit mein Ohr weiter seyn, bis jetzt scheint es besser zu seyn.

Lieber Kolinka, es thut mir selber herzlich leid das ich nicht kann den armen kleinen Bruder pflegen, ich habe großen Geduld mit Kranken. Ich habe hier ganz gut, habe ein sehr warmes und troknes Wohnung. Hier ist mit alles sehr gut, nur damit schlecht das man muß nur für halbes Jahr voraus zahlen.

Lieber guter Kolinka, wen du mir nicht bös wirst über meine Bitten, und wen es dir keine große umstände macht, so mögte ich dich herzlich bitten, das du mir eine kleine Uhre schiken mögtest, den hier kosten sie furchtbar theuer, und in Paris sollen sie ganz billig kosten. Hier gehen alle Hebame mit eine Uhr, und ich müßte auch haben, den ich muß immer die Zeit versäumen, da ich keine habe, aber ich bitte mein Engelchen, sey mir darüber nicht bös, ich will ja kein Staat damit machen, nur das ich meine Zeit soll wissen.

Danke dich herzlich für dein Portrait, es hat mich sehr sehr gefreut, du konntest gar nicht besser gethan haben, als du dein liebes Bildchen geschikt hast. Dafür verzeihe ich dich gerne, das du mich so lange auf ein Brief warten läßt. Schreibe mir jetzt recht balde, den ich bin sehr traurig, mögte gerne deine lieben Augen küßen, ich habe sie doch so lange nicht gesehen. Weiß der liebe Gott, ob ich jemals dich sehen werde, es ist wirklich sehr traurig, wen man daran denkt, den oft, sehr oft habe ich schwere und traurige Stunden gehabt, habe sehr, sehr viel gelitten, seitdem wir uns nicht gesehen haben. Konnte kein Trost finden, kein gutes Wörtchen hören, und deine Briefe komen so selten. Sag mein lieber Engelchen, ist das alles nicht recht traurig? Und zuweilen was für einen großen Schmerzen muß man empfinden, und denn wenn nach langer Zeit endlich dein guter Brief ankömt, wie thut das den wohl und wie bin ich den froh und vergnügt.

Weißt du mein guter Kolinka, wen doch einmal die Zeit kömt, wan ich dich sehen sollte, ich glaube das ich vor Freude verrückt werde, aber vielleicht komt mein guter Kolinka nie zu mir, den was bin ich den? Da du die schönen Pariser Damen gesehen hast, den ich bin viel zu gering, und zu häßlich und dum[m], übrigens ich habe auch gar keine Hoffnung dich mal zu sehen, nur zu deine Briefe hoffe, ich den die sind für mich mein Hoffnung und meine Freude.

Schreibe mein guter Kolinka recht balde, und mache doch mir diese einzige Freude, das ich nicht so lange warten muß, und wen du kanst, so schike was ich dich gebeten habe, sey nur nicht bös darüber. Verbleiben deine

T[herese] G[rünwaldt].

P.S. von Olinka habe ich auch ein Brief bekomen, sie hat ein Sohnchen bekomen, und ist jetzt in Moskoi [Moskau]. Siehst du mein Engelchen, ist den nicht glüklich und ich habe zweimal verloren, nein davon ist zu traurig zu schreiben. Sey nur recht glüklich und vergnügt, den werde ich es auch seyn.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 62–62 об., 63–63 об.

Перевод:

Дерпт, 9 ноября

Мой дорогой Колинька, твое письмо я получила 2го нояб[ря], очень жаль, что ты не написал раньше. Мой день ангела я провела очень весело, праздновали мое выздоровление, немного потанцевали, мне это обошлось только 4 р[убля] с[еребром] и из 22 человек большинство были семейные, и это был единственный день за 10 месяцев, когда я была немного весела. Шитьем я сейчас совсем не занимаюсь, потому что много работы с больными и должна часто сутками сидеть, но это меня не утомляет, сейчас я, слава богу, совершенно здорова, только не знаю, что будет с моим ухом, пока, кажется, лучше.

Любимый Колинька, мне очень мучительно, что я не могу ухаживать за бедным маленьким братом, больные сделали меня терпеливее. Мне здесь хорошо, у меня очень теплая и сухая квартира. Здесь меня все устраивает, только что платить нужно за полгода вперед.

Милый, добрый Колинька, если ты не сердишься на меня за мои просьбы, и если тебя это не очень затрудняет, то я бы тебя очень просила прислать мне маленькие часы, здесь они ужасно дороги, а в Париже они, верно, дешевые. Здесь все акушерки ходят с часами, и мне тоже нужно их иметь, потому что я постоянно опаздываю, ведь у меня нет часов, но прошу тебя, мой ангельчик, не сердись, мне они не для щегольства, а только чтобы я знала свое время.

Благодарю тебя от всего сердца за твой портрет, это меня очень-очень порадовало, ты не мог сделать ничего лучше, чем прислать свою маленькую карточку[275]. За это я прощаю тебе, что ты заставил меня так долго ждать письма. Отвечай мне теперь скорее, мне очень грустно, я бы хотела целовать твои дорогие глаза, я их так долго не видала. Одному Богу известно, увижу ли я тебя еще когда-нибудь[276]. Правда, очень грустно, когда об этом думаешь, потому что часто, очень часто мне было тяжело и грустно, я очень много страдала, с тех пор как мы не виделись. Не могла найти утешения, не слышала ласкового слова, и твои письма приходили так редко. Скажи, мой дорогой ангельчик, разве это все не печально? А временами приходилось даже испытывать такую сильную боль, а потом, когда после долгого ожидания, наконец, приходит твое письмо, как становится хорошо, и как я рада и весела.

Знаешь, мой хороший Колинька, если еще наступит время, когда я тебя увижу, думаю, я сойду с ума от радости. Но, возможно, мой хороший Колинька никогда ко мне не приедет, что же будет тогда со мной? Ведь ты видел прекрасных парижских дам, а я слишком проста, и некрасива, и глупа, впрочем, я не надеюсь на встречу с тобой, надеюсь только на твои письма, они для меня надежда и радость.

Пиши, мой добрый Колинька, скорее, доставь же мне эту единственную радость, чтобы мне не пришлось долго ожидать, и, если можешь, пошли мне то, о чем я просила. Не сердись. Остаюсь твоя

Т[ереза] Г[рюнвальд].

P.S. От Олиньки[277] я также получила письмо, она родила сыночка и сейчас в Москве. Видишь, мой ангельчик, разве она не счастлива, а я два раза теряла[278], нет, об этом слишком грустно писать. Будь только счастлив и весел, и тогда и я буду.

№ 32

6 января 1861 г., <Дерпт>

Den 6-ten Januar 1861

Gratulire dich mit neuem Jahr, wünsche für dich viel recht, viel glük und Freude und Gesundheit. Dank, dank mein guter Kolinka für dein hübsches Geschenk! Es ist zu hübsch und zu theuer für mich, und ich habe eine große Freude es anzusehen, und den war ich so glüklich die Uhr grade den neuen Jahr zu bekomen, aber nur schade das du kein Briefchen eingelegt hast. Und den danke ich dich herzens Kolinka für deine Güte. Ich habe von den guten Nicolai G[awrilowitsch] bekomen 300 r[ubel] s[ilber]. Ich weiß gar nicht womit ich diese Güte von euch beiden verdient habe. Er ist auch so gut eben so wie du herzens gut bist. Und du armer Kolinka mußt wahrscheinlich wieder arbeiten. Ich hätte nicht so viel gebeten, aber da ich hätte so viel zu zahlen. Freue dich lieber guter Kolinka über meine Ohren, die sind jetzt viel besser und denoch will der Proffessor Detingen durch die Nase und Mund mir Luft machen, den ich habe die Entzündung im Ohr.

Es ist wahr mein lieber Kolinka das nur ein mal die Woche gehen die Ausländischen Briefe. Und dein Portrait habe ich sehr schön gefinden viel besser als den ersten, und du scheinst recht gesund zu seyn. Aber guter Kolinka, ich werde recht bös auf dich, da du schreibst das du recht lächerlich auf Deutsch schreibst – nein ist nicht wahr, du schreibst sehr gut, und ich verstehe dich ganz gut. Du frägst mich in welchen Gesellschaft ich gehöre. Ich bin mit lauter Doktoren bekannt und mit dessen Frauen. Ich habe jetzt zwei Kranken bei mich, zu heute eine ist eine hübsche junge Frau 17 Jahr und die andere ist aber noch hübscher ist aber älter sie 28 Jahr. Sie hat mich reichlich beschenkt. Ich habe schon recht viele Kinder empfangen. Und den habe ich das recht ohne Eksamen die Kinder zu empfangen, nur darf ich keine Medicin verschreiben.

Die Kranken lieben mich sehr wegen meine Hände, es haben in Dorpat keine Hebamen solche kleine Hände wie ich und noch sagt man das ich sehr kleine Füße habe. Siehst du Kolinka, ich werde recht eitel werden.

Lieber guter Kolinka, verzeihe das ich nicht früher geschrieben habe, den ich habe mein linken Arm verrenkt, und es war ganz aufgeschwollen, aber jetzt ist es ganz gesund.

Hier wird jetzt Jahrmarkt seyn von den 7 Januar bis zur 2. Februar, es wird sehr lustig seyn, und ich werde erste Jahrmarkt sehen. Im Mai oder August werde ich Eksamen machen. Ich habe noch viel zu lernen. Jetzt mein guter Kolinka muß ich auch sagen das ich wenig Zeit habe darf aber nicht ausgehen wegen die Ohren, meine Ohren darfen nicht Zug und Wind bekomen. Ich habe hier recht still und einsam. Habe aber doch die Feyertagen recht lustig zugebracht. Da mein Arm krank war, so besuchten mich ein paar Ärzte mit Frauen. Vor Feyertagen habe ich eine schlechte Geschichte gehabt, ich habe eine schwere Kranke zu empfangen gehabt, und sie ist gestorben und das Kind auch verunglükt. Dafür müßte ich unter Gericht komen. Aber nun habe ich bezahlt, und bin von Gericht jetzt frei – es hat aber mich sehr viel Geld gekostet, und hätte ich kein Geld gehabt, so wäre ich verschikt gewesen, aber Gott sey Dank jetzt bin ich los und das habe ich dich zu bedanken, mein guter, guter Kolinka. Du bist wirklich zu gut gegen mich, womit werde ich dich das alles bedanken, diese Güte habe ich wirklich nicht verdient. Ich mög[ch]te dich bitten bedanke und bitte um Verzeihung bei Nicolai G[awrilowitsch] – wegen mein dumes Schreiben, er ist ein sehr guter Mann das er mich so beachtet und schreibt solche liebe Briefe. Ich bin so glüklich wen ich von dich und von ihm Briefe bekome, mögtest du wissen wie er schreibt, als ob ich eine Fürstin bin so fein und freundschaftlich schreibt er.

Schreibe mir recht balde, aber besorge das ich ein Brief zu 19-ten Februar. Mag mich doch so glüklich das ich den Tag ein Brief bekome. Den 24 wird ja dein Geburtstag, seyn wünsche recht froh und glüklich zu seyn, denke doch es ist schon ein Jahr das ich von dir weg bin. Wer weiß was noch weiter wird.

Deine T[herese] G[rünwaldt].

Schreibe bald.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 65–66 об.

Перевод:

6 января 1861

Поздравляю тебя с Новым Годом, желаю много счастья и радости и здоровья. Спасибо, спасибо, мой добрый Колинька, за милый подарок! Он мне очень мил и дорог, я радуюсь, когда смотрю на него. Я была так счастлива получить часы именно в новом году, жаль только, что ты не приложил письма. Благодарю тебя, Колинька, от всего сердца за твою доброту[279]. От доброго Николая Г[авриловича] я получила 300 р[ублей] с[еребром][280]. Я совершенно не знаю, чем я заслужила эту доброту от вас обоих. Он так же добр, как и ты. А тебе, бедный Колинька, наверно, снова нужно работать. Я бы не просила так много, но мне так много нужно платить. Порадуйся, милый, добрый Колинька, за мои уши, им сейчас намного лучше, но профессор Детинген[281] все равно будет делать мне продувания через нос и рот, потому что ухо воспалено.

Правда, мой дорогой Колинька, заграничные письма приходят только раз в неделю. А этот твой портрет мне очень понравился, намного больше, чем первый, и ты кажешься довольно здоровым. Но, дорогой Колинька, я буду на тебя сердиться, потому что ты пишешь, что смешно пишешь по-немецки, – нет, это неправда, ты пишешь очень хорошо, я тебя очень хорошо понимаю. Ты спрашиваешь, в каком обществе я нахожусь. Я знакома только с докторами и их женами. У меня сейчас два больных, в настоящее время одна прелестная молодая госпожа 17ти лет, но другая еще прелестнее, но она старше, ей 28 лет. Она меня щедро одарила. Я уже приняла достаточно много детей. А еще я имею право без экзамена принимать детей, только не могу выписывать лекарства.

Больные меня очень любят за мои руки. В Дерпте не было акушерок с такими маленькими руками, как у меня, и еще говорят, что у меня очень маленькие ноги. Видишь, Колинька, я становлюсь заносчивой.

Милый, добрый Колинька, прости, что я раньше не написала, я вывихнула левую руку, она очень отекла, но сейчас все в порядке[282].

Здесь сейчас будет ярмарка с 7 января по 2 февраля, будет очень весело, я увижу ярмарку впервые. В мае или августе я буду сдавать экзамены. Мне еще много нужно выучить. Сейчас, мой добрый Колинька, я должна сказать, что у меня мало времени и мне нельзя выходить из-за ушей, нельзя на сквозняк и на ветер. Мне здесь довольно спокойно и одиноко. Но праздники я весело провела. Так как у меня болела рука, меня навестили только несколько врачей с женами. Перед праздниками со мной случилась неприятная история, мне нужно было принять роды у тяжелой больной, и она умерла, и ребенок пострадал. За это мне нужно было предстать перед судом. Но я заплатила, и сейчас на свободе – но мне это стоило очень много денег, не было бы у меня денег, меня бы сослали, но, слава Богу, сейчас все позади, и за это я должна тебя благодарить, мой добрый Колинька[283]. Ты, действительно, добр ко мне, чем мне тебя отблагодарить, этой доброты я не заслужила. Я хотела бы тебя попросить: поблагодари и попроси прощения у Николая Г[авриловича] – из-за моего глупого письма, он очень хороший человек, он столько внимания мне уделяет и пишет такие милые письма. Я так бываю счастлива, когда получаю письма от тебя и от него, если бы ты знал, как он пишет, как будто я княгиня, так тонко и любезно он пишет.

Отвечай скорее, но позаботься о письме к 19му февраля. Я буду так счастлива получить письмо в этот день. 24го будет твой день рождения, желаю быть веселым и счастливым, представь, уже год, как я уехала от тебя. Кто знает, что будет дальше.

Твоя Т[ереза] Г[рюнвальд].

Пиши скорей.

№ 33

8 марта 1861 г., <Дерпт>

Den 8 März 1861

Lieber guter herzens Kolinka, verzeihe mich das ich nicht früher schreiben könnte. Es ist mir auch jetzt ni[c]ht möglich, viel zu schreiben, den ich darf mein Kopf nicht bücken, den man hat die erste Operation gemacht, man wird noch 2 mal machen. Deinen lieben Brief habe ich erhalten den 19 F[ebruar]. Ich habe mich sehr, sehr gefreut.

Lieber Kolinka, wie komst du darauf von Freundschaft zu schreiben? Glaube gewiß, das ich wirklich nur die Wahrheit dir schreiben werde, ich habe keinen besonderen Freund, ich bin hier sehr bekannt, alle wundern sich das ich so allein bin, den ich wohne ganz alleine. Alle denken das ich eine Frau bin und ich werde auch genannt gnädige Frau. Von meiner unangenehme Geschichte werde ich dir nächsten mals schreiben, da ich doch nicht viel darf schreiben.

Ich habe einen großen Teppich von 3. Arschin lang, und 2½ Arschin breit ausgenaht, es ist noch beinah 1 Arschin zu nähen, aber es sieht sehr schön aus, ich mög[ch]te doch gerne ein Andenken dir geben, es wird sehr schön aussehen vor Sofa.

Wen du es wünschst, so werde ich dir es schenken, aber wen nicht, so an Nikolai G[awrilowitsch]. Er wird sich sehr freuen und seine Frau auch, den der Teppich sieht sehr nobel aus, man hat mir dafür 900 r[ubel] s[ilber] angeboten, aber ich will es durchaus nicht verkaufen. Schreibe mein Herzens guter Kolinka recht balde. Denke nicht mein guter Engelchen das ich bei das nähen mich anschtreng[t]. Ich habe jetzt seit 6 Wochen nicht genäht und darf auch nicht arbeiten nicht schreiben, und nicht ausgehen.

Adieu mein einziger lieber Kolinka, bleibe gesund und froh.

Deine Th[erese].

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 68–68 об.

Перевод:

8 марта 1861

Любимый, дорогой сердцу Колинька, прости, что не могла написать раньше. Я и сейчас не могу много писать, мне нельзя наклонять голову, потому что сделали первую операцию, будут делать еще 2. Твое милое письмо я получила 19 ф[евраля]. Я очень, очень радовалась.

Дорогой Колинька, как тебе пришло в голову писать о дружбе? Поверь, я пишу тебе только правду, у меня нет никакого особого поклонника[284], меня здесь все знают и удивляются, что я так одинока, потому что я живу совсем одна. Все думают, что я женщина, и называют сударыней. О моей неприятной истории я тебе напишу в следующий раз, потому как мне еще нельзя много писать.

Я нашила длинный ковер 3 аршина длиной, и 2½ аршина шириной, нужно сшить еще примерно 1 аршин, но выглядит уже прекрасно, я все же хотела бы, чтобы у тебя была какая-нибудь память, он будет прекрасно смотреться перед софой.

Если ты пожелаешь, я подарю его тебе. Если нет, то Николаю Г[авриловичу] – он будет очень рад и его жена тоже, потому что ковер выглядит очень благородно. Мне предлагали за него 900 р[ублей] с[еребром], но я отнюдь не хочу его продавать. Ответь мне, сердце мое, добрый Колинька, скорее. Не думай, мой добрый ангельчик, что шитье меня утомляет. Я уже 6 недель ничего не шила, и мне вообще нельзя ни работать, ни писать, ни выходить из дому.

Прощай, мой единственный, любимый Колинька, оставайся здоров и весел.

Твоя Т[ереза].

№ 34

<между 3 и 18 августа 1861 г., Дерпт>[285]

Н[иколая] Г[авриловича] я хотела благодарить за его внимание, за деньги 40 р[ублей] с[еребром], которые я получила 2го августа[286], но он, кажется, уехал[287]. Эти деньги я внесла в клинику и еще прибавила 10 р[ублей] с[еребром].

Добрый Количка, за ковер[288] напрасно ты сердишься, он мне ничего не стоил, кроме трудов.

Я там лечила Мадам, она мне подарила, т. е. сказала, я могу выбрать, что мне нравится из ее магазина. Я и взяла узор для ковра, а она дала и шерсти, мне предлагали это, правда. А я уже назначила для Н[иколая] Г[авриловича], ведь ковер хорошо вышел. Прощай, Количька, не сердись теперь на меня. Придет время, где ты обрадуешься моим успехам.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 53–53 об.

№ 35

18 августа 1861 г., <Дерпт>

18го августа 1861

Милый добрый Колинька! Наконец я собралась тебе ответить на твое сердитое письмо. Не сердись, добрый друг Количка, что я не сейчас тебе ответила, я так была поражена твоим письмом, что не знала, что мне писать. Я даже не понимаю, об каких ты мне друзей пишешь[289].

Во-первых, милый Колинька, подумай об том, что я тебе дала слово, что я ни в каком случае не стану тебе обманывать. Во-вторых, у меня здесь нет никаких господинов или подруги, которые бы мне могли советовать. Я, по совету Доктора, хотела ехать на водах, чтобы вылечить ухо. Мое ухо теперь, кажется, стало хуже, потому что здесь все Доктора летом уезжают, и я летом не могла лечить.

Насчет денег, добрый Колинька, ради Бога, не сердись и не думай, что я обманываю. Мне случилось несчастие, как ты знаешь, что из безделицы случается и большое несчастие. У меня было двое больных, одна померла перед Рождеством. Я была должна заплатить штрафу слишком 200 р[ублей] с[еребром], которые Н[иколай] Г[аврилович] мне прислал[290]. Теперь померла другая больная, и ребенок также помер [в] самое то время, когда я должна была делать эксамен. Я сама не очень виновата, что они померли, за мной поздно прислали. Прихожу, она уже измучилась. После этого приходит Профессор и говорит мне, что я виновата.

В полиции теперь это дело разбирают. Были бы у меня эти деньги, которые я просила взаймы у Николая Гав[риловича], я бы могла получить хорошее место, могла заниматься частными и могла бы в год заслуживать до 1000 руб[лей] с[еребром] в год да кроме того, казенная квартира. А теперь страшно заниматься, потому что меня испытывают со всех сторон и дают больных самых опасных. Милый, добрый Количка, опять прошу тебе: не думай, что я вру или хочу выманивать деньги, но я тебе говорю, положа руку на сердце, я хотела тебе облегчить [жизнь], я думала, что если Н[иколай] Г[аврилович] пришлет 675 р[ублей] с[еребром], я уже внесла 50 р[ублей] с[еребром][291], то думала, что тебе вовсе не придется мне присылать денег. Тогда я буду обеспечена на всю жизнь, и притом я просила ведь в долг. Я хотела через 6 месяцев отдать их обратно, я хотела тебя только обрадовать. Я думала, что тогда тебе не нужно [будет] беспокоиться обо мне. Два раза позволяют в год ехать на две недели гостить к родным. Хорошо было мне, никаких заботов нет, кроме больных. И у меня завелись бы хорошие деньги.

Милый Голубчик Колинька, если бы ты мог где занять только на полгода, как бы я счастлива была, и для тебе было бы гораздо легче. Лучше разом пособить, нежели более истратить.

Милый Количька, добрый друг мой, помоги мне теперь, ты увидишь, как это будет хорошо. Если ты не можешь вдруг, так хоть половину в этом месяце, а другую половину мне нужно будет [к] 22 сентябрю.

Милый ангел Количька, доставь мне это место, ведь, Количька, я прошу у тебя эти деньги взаймы. В апреле 1862 я тебе отдам их, и тогда, милый Количька, тебе не нужно ни одной копейки присылать. В 28 августа или 10 сентября я буду делать эксамен Акушерству и детских болезней.

Если будешь скоро писать, до 5 сентября тогда пиши

Адрес: In der Alleestrasse im Hause № 126, а если позже, то In der Marktstrasse im Hause An[na] Kindow № 274[292].

Пиши, добрый Количка, как ты доехал до Петербурга и как твое здоровье[293].

Не сердись, добрый Колинька, что так худо писала, я по-русски совсем забыла. Поверь мне, Количька, что я тебе всю правду писала, я не стану тебе обманывать. Пиши, если можешь, в скором времени.

Твоя Т[ереза] Г[рюнвальд].

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 72–72 об., 73–73 об.

№ 36

11 сентября <1861 г.>, Дерпт

Дерпт 11го сентября

Прости меня, добрый Количька, что я опять тебе пишу. Ожидая каждую минуту от тебе письмо, так я, не дождавшись ответа, опять беспокою тебе. Милый, добрый Колинька, если ты сердишься на то, я тебе прошу убедительно, прости меня. Я ведь принуждена была просить помощи. Мне теперь будут большие неприятности. С 25го сен[тября] я обещалась доставить эти деньги. 50 р[ублей] с[еребром] я дала задаток, а еще нужно внести 675 до 25го сен[тября]. Милый Количька, ты, кажется, не веришь мне, я ведь могу во всем доказать тебе. Еще раз прошу тебя, милый, добрый Количька, займи, ради Бога, у кого-нибудь эту сумму, ведь я отдам через 6 мес[яцев]. Я буду обеспечена всю жизнь и буду счастлива, а главное, избавлю тебе от хлопот и заботов. Добрый Количька, доставь мне этот раз, ведь это будет последний раз, тебе не нужно будет никогда больше присылать.

Прошу и умоляю тебе, друг мой Количька, помоги мне теперь, ведь я скоро тебе отдам назад, а то я буду очень несчастна и буду иметь больших неприятностей. Избавь меня, добрый Количька, от них, тогда я на всю жизнь мою буду счастлива. Ради Бога, Количка, не думай, что я тебе обманываю, я могу тебе доставить верные доказательства. Когда я внесу эти деньги и получу это место, тогда я тебе пришлю бумаги, из которых ты увидишь, что я не обманываю тебе. Если Ник[олай] Г[аврилович] приехал[294], то напиши мне, я должна его благодарить за 40 р[ублей] с[еребром], которые я получила 2 августа.

Напиши мне, добрый Колинька, получил ли ты мое письмо? Которое я тебе писала в августе. Я так убедительно просила тебе, чтобы ты мне ответил. Ты, верно, забыл свою бедную

Th[erese] G[rünwaldt].

P.S. Еще раз прошу тебе, добрый Колинька, успокой меня скорей. В скором времени и я тебе обрадую. Коля, Коля, прошу тебе со слезами, помоги скорей, я ведь прошу в долг, а не подарить. Я ведь, как ты, бедный, должен мучиться, я только прошу на полгода, а может, и раньше отдам.

Мой Адрес: In der Marktstrasse im Hause Kindow № 274.

P.S. Schreib mir, ob du das Deutsch noch erinnert? Ich habe des Russisch recht schwer; weil ich verpasse die Sprache[295].

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 54–54 об., 55.

№ 37

18 октября <1861 г.>, Дерпт

Dorpat, den 18 Oktober

Mein Lieber guter Kolinka. Ich danke dich sehr das du so gut warst, und mir das Geld geschikt hast. Ich habe bekomen 100 r[ubel] s[ilber].

Aber mein Herzens guter Kolinka, dein Brief klang recht traurig, und dabei war es sehr kurz. Ich will wohl gerne glauben das du nicht schreiben kontest, weil du krank bist, und so viel war schlecht, das du nicht mehr solche liebe Worte schreibst, wie du früher schriebst.

Es macht mich sehr traurig und unglüklich das du nicht dieses Geld besorgen kannst, was ich doch so nothwendig habe. Ich bin jetzt angestellt, weil ich bezahlt habe, aber sehr schwer, denn ich habe alles versetzt, was ich hatte. Jetzt komt kalte Zeit, ich habe nichts umzunehmen, weil ich doch versetz habe. Dieses Geld was du geschikt hast, habe ich den Augenblik weggegeben habe nicht ein heller behalten. Ich verdiene jetzt selbst Geld, aber das ich frei Wohnung und frei holz habe, so ist doch nur nöthig in der Wirthschaft, dazu schaffe ich selbst und sogar Meubels schaff ich; nur das ich nicht kan meine Schulden ehr bezahlen bis ich halbes Jahr gedient habe, dann kann ich reichlich bezahlen, aber die Leute wollen nicht warten, eben deshalb habe ich dich so gebeten, das du mein lieber Kolinka so gut mög[ch] test sein, und besorgen für mich das Geld. Ich bitte doch nicht, das du sollst mir schenken, ich wollte doch abgeben, und würde das auch herzlich gerne thuen, wen ich doch von dieser Schande los würde. Es schämt mich mein guter Kolinka das du mich nicht glauben willst, sonst hättest du bestimmt besorgt. Du wirst ja den gar nicht mehr brauchen so sorgen für mich, den ich werde zeitlebens versorgt sein, werde nie noth haben, und dieses Glük willst du mir nicht gönnen. Ach, Kolinka! es ist doch so traurig, ich habe doch zeitlebens immer unglük gehabt, bis ich dir kannte aber bis ich mit dir bekannt geworden bin, von der Zeit an, bin ich ein ganz ander[e] Mensch geworden, du bist ja mein Wolthäter, mein Erretter gewesen, und jetzt wo du das lezte mal helfen solltest, jetzt grade sagst du für mich ab, du kanst ja leichter bekomen auf Schuld als ich. Ich hatte doch so große Hoffnung mit dich gehabt, das ich so dreist war und nahm 175 r[ubel] s[ilber] das heißt baares Geld und dabei sind auch helfte Sachen, helfte auf Wechsel. Die Zeit ist schon im Se[p]tember um gewesen, und jetz[t] wollen die nicht mehr warten, und würden die warten, so hätte ich gewiß nicht dich oder H[иколай] Г[аврилович] so gebeten, ich hätte könen um halbes Jahr selbst bezahlt, aber die wollen nicht warten – was soll ich nun machen? Du hatst [sic] mir im[m]er früher gesagt das du mich nicht verlassen wirst. Ich sage dir mein Herzens guter Kolinka das ich aufrichtich [sic] dir Wahrheit sage.

Hier ist ja so ein kleine Stadt das man gleich alles erfährt, wie man lebt und wie man wohnt. – Vielleicht glaubst du, das ich einen Freund habe oder Freundin – nein mein guter Kolinka, glaube das nicht, ich meine Hand aufs Herz und sage dir aufrichtig Wahrheit, den ich bin nicht so leichtsinnig wie ich früher war, und glaube mir gewiß das ich dich nicht belüge. Ich bin wohl sehr traurig das du so große Schulden hast, aber deshalb bist du doch in fremde Länder gewesen und hast mich auch viel geholfen. Bitte guter Kolinka, sey auf mich nicht bös, den ich mög[ch]te dich dringend bitten, besorg doch das letzte mal für mich das Geld, ich will es ja wieder recht bald abgeben; den wen ich nicht dieses Monat bekomen werde, so werden die Leute mich verklagen, es ist doch sehr unangenehm, da ich doch kaum auf die neue Stelle bin. Dadurch verliere ich Patienten. Es thut mich sehr leid das ich solche traurige Briefe soll schreiben. Ach Gott, lieber Kolinka würde ich von Schulden los seyn, wie würde ich wieder glüklich seyn, und wieder frohe Briefe schreiben. Ich bitte dich sehr, sehr guter Kolinka, hilf mich doch das letzte mal aus Verlegenheit den ich werde ja nicht mehr bitter, du brauchst ja dan gar nicht mehr zu sorgen, und nicht einen Heller mehr schiken. Ich bitte doch nicht, das du sollst schenken für mich das Geld, du bekömst es wieder. Ich bitte dich noch ein mal, sag doch meiner bitte nicht ab. Ich weiß wohl das ich schon zu viel von dir verlange, und das es dir nicht leicht zu besorgen ist, aber doch kannst du ehr bekommen, als ich, den würden die Leute warten so hätte ich dich mein guter Kolinka nicht so gebeten. Freue dich doch etwas über mich, den ich habe doch 3 Eksamen gemacht, in Hebamenkunst, Kinderkrankheiten und von Entzündungen, den das sind verschiedene Krankheiten. Nun will ich, und hab schon angefangen, von die Augenkrankheit zu studiren, den mein lieber Kolinka ich habe große Lust zu Medizin und lerne noch wie man selbst kann Pulfer und verschiedene Plaster und Getränke machen. Das schwerste ist die Augenkrankheit, ich will es doch versuchen. Lieber guter Kolinka, schreibe mir doch recht balde, und tröste doch mich den ich werde sehr warten.

P.S. Ich hoff doch im[m]er das du meiner bitte nicht absagen wirst.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 59–59 об., 60–61.

Перевод:

Дерпт, 18 октября

Дорогой мой, добрый Колинька. Я очень тебе благодарна, что ты был так добр и послал мне деньги. Я получила 100 р[ублей] с[еребром].

Но, сердце мое, добрый Колинька, твое письмо какое-то очень уж грустное, да к тому очень короткое. Я бы хотела думать, что ты не мог писать, потому что болен, и тебе было настолько плохо, что ты не смог написать даже тех милых мне слов, которые писал ранее[296].

Меня очень тревожит и печалит, что ты не можешь достать тех денег, которые мне так необходимы. Я сейчас устроена, ведь я заплатила, но тяжело тем, что заложила все, что у меня было. Скоро наступит холодная пора, мне нечего надеть, потому что я все заложила[297]. Те деньги, что ты прислал, я в один миг раздала, не осталось ни геллера[298]. Я сейчас и сама зарабатываю, но не плачу за квартиру и дрова, нужно только на хозяйство, на это мне хватает и на мебель хватает; только не могу оплачивать свои долги раньше, чем год проработаю, вот тогда смогу с легкостью заплатить, но люди не хотят ждать, именно поэтому я тебя так просила, чтобы ты, мой любимый Колинька, был так добр и достал бы эти деньги. Но я не прошу, чтобы ты посылал, я же хотела вернуть и сделаю это от всего сердца, как только освобожусь от этого стыда. Мне стыдно, мой дорогой Колинька, что ты мне не хочешь верить, иначе ты бы определенно раздобыл денег. Тебе больше не нужно будет так заботиться обо мне, потому что я до конца жизни буду обеспечена, никогда не испытаю нужду, и этого счастья ты не хочешь мне пожелать. Ах, Колинька! ведь это так печально, я же всю жизнь страдала, пока не узнала тебя. Но до того как с тобой познакомилась, с того времени я сделалась совершено другим человеком. Ты был моим благодетелем, моим спасителем, а сейчас, когда мне в последний раз нужна твоя помощь, именно сейчас ты мне отказываешь, тебе же легче взять в долг, чем мне. Я так на тебя надеялась, что мне хватило смелости взять 175 р[ублей] с[еребром] наличными и притом половину вещей, половину под вексель[299]. Время истекло еще в сентябре, и сейчас они не хотят более ждать, а если бы они подождали, то я бы непременно не стала так просить ни тебя, ни Н[иколая] Г[авриловича], я бы заплатила за полгода сама, но они не желают ждать – что мне делать? Ты мне всегда раньше говорил, что ты меня не оставишь. Я скажу тебе, сердце мое, добрый Колинька, что я искренне говорю правду.

Здесь такой маленький город, что сразу все узнают, кто как живет. Возможно, ты думаешь, что у меня есть поклонник или подруга, – нет, мой добрый Колинька, это не так. Говорю тебе правду положа руку на сердце, потому что я уже не такая легкомысленная, что была раньше, поверь, я тебя не обманываю. Меня очень огорчает, что у тебя так много долгов, но ты был в других странах и много мне помогал. Пожалуйста, милый Колинька, не сердись на меня, потому что я тебя прошу срочно в последний раз достать для меня денег, я вскоре отдам; потому что, если я не получу в этом месяце, люди подадут на меня жалобу, а это очень неприятно, ведь я только устроилась на новое место. Из-за этого я потеряю пациентов. Мне очень жаль, что приходится писать такие грустные письма. Ах, боже, любимый Колинька, вот бы мне освободиться от долгов, и я снова буду счастливой, и буду писать радостные письма. Я тебя очень прошу, добрый мой Колинька, помоги же мне в последний раз выйти из затруднительного положения, ведь я не буду более просить, тебе более не нужно будет заботиться и не придется посылать ни геллера. Я же не прошу, чтобы ты мне дарил эти деньги, ты получишь их обратно. Прошу тебя еще раз, не отказывай мне. Я хорошо понимаю, что слишком многого от тебя требую, и что тебе непросто раздобыть эти деньги, но ты скорей их раздобудешь, чем я, потому что если бы люди подождали, то я бы тебя, мой добрый Колинька, так не просила. Порадуйся же немного за меня, я сдала 3 экзамена, по акушерскому делу, детским болезням и по воспалениям, это разные болезни. Еще я хочу, и уже начала, изучать болезни глаз, потому что, мой любимый Колинька, мне очень нравится медицина, и еще изучаю, как самому можно сделать порошки и разные пластыри и напитки. Самое сложное – болезни глаз, но я все же хочу попытаться. Милый, дорогой Колинька, пиши скорее и утешь меня, я буду очень ждать.

P.S. Все еще надеюсь, что ты не откажешь в моей просьбе[300].

Письма Т. К. Грюнвальд Н. Г. Чернышевскому, Е.Н. и А. Н. Пыпиным

№ 38

18 ноября 1860 г., Дерпт

Дерпт, 18го ноября. 1860

Добрый Николай Гаврилович! Простите меня, что я вас так беспокою, мне, право, так совестно, и не умею Вас благодарить. Благодарю Вас очень, добрый Николай Гаврилович, за Ваше беспокойство. Деньги 200 р[ублей] с[еребром] и письмо ваше я получила 18го ноября[301]. Они меня избавили от больших неприятностей. По своей неопытности я испортила одну больную, через мою глупость [«мою глупость» написано дважды] она повредила себя, а я должна было попаться под суд, но здесь есть один Доктор, который помог мне выпытаться из-под суда, но главное, что мне стоит это дело больших денег, и то я боюсь, чтобы меня не посадили, если не внесу еще денег[302]. И все выходят неприятности, моя болезнь мне также много денег стоит, так что я к рождеству опять буду нуждаться. Если вы, добрый Николай Гаврилович, не будете сердиться и простите моей просьбы, пришлете еще раз мне 300 р[ублей] с[еребром], тогда я Вас уже не буду больше беспокоить и то уж боюсь, чтобы вы меня назовете бессовестной[303]. Проживаю я здесь в месяц 25 р[ублей] с[еребром], с квар[тирой], кушаньем, и прислугой, т. е. совсем вместе 25 р[ублей] с[еребром].

Теперь я слава Богу, совсем поправилась, кабы мое дело поскорей кончилось, так бы я совсем успокоилась. Очень приятно слышать насчет успехов Ник[олая] Алекс[андровича] и от души делаю ему еще больше успеха. А Вас, добрый Николай Гаврилович, благодарю за Ваше доброе письмо, мне так деньги не радовали, как ваше письмо и Ваше уважение, и поверьте, что я очень чувствую, что я такое внимание не заслужила и даже не надеюсь заслужить и особенно от Вас. Вы так добры, добрый Николай Гаврилович, что забываете, кто я, что пишете с таким вниманием ко мне.

Еще раз благодарю Вас и прошу Вас не сердитесь на меня за мою просьбу. Остаюсь преданная Вам

Th[erese] G[rünwaldt].

P.S. Об себе вы ничего не пишете. Я даже не знаю, здоровы ли Вы?

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 1. Ед. хр. 188. Л. 1–1 об.

№ 39

14 мая 1861 г., <Дерпт>

14го мая 1861

Спешу уведомить Вас, добрый Николай Гаврилович, что я получила от Николая Ал[ександровича] письмо, в котором он мне пишет, что я, верно, по советов каких-то друзей прошу таких денег. [В]о-первых, у меня здесь нет никаких друзей, кроме своих больных[304], прежде я действительно просила для леченья, и меня бы вылечили бы, а теперь здесь большой частию уехали, и двое, которые хотели это место[305], теперь прозевали, а так как я осталась в городе, поэтому я выхлопотала это место для себе. Теперь, добрый Николай Гаврилович, я у вас просила эти деньги для того, чтобы обеспечить себя, и я у Вас прошу с тем, что я возвращу их в 6 месяцев, и вам, добрый Николай Гаврилович, более вовсе не нужно будет посылать денег и тех 25 оставьте, мне тогда не нужно будет, потому что у меня есть хорошие дома, в котором я могу заслуживать хорошие деньги. Вы верно не верите меня, ведь Вам очень легко удостовериться. Тем только скверно, что я взяла это место, и просила сроку до 20 мая, я крепко надеялась на Вас, добрый Николай Гаврилович, я не желаю из Николая Ал[ександровича] денег, потому что ему негде взять такую сумму. Если бы мне можно только к 20-му внести, я бы в скором времени их сполна возвратила бы, и это доставит на всю мою жизнь до смерти моей пропитание и могу лечить себе, мне тогда не нужно будет от Нико[лая] Ал[ександровича] помощь, тогда, когда я вам возвращу эти деньги, я могу и Ник[олаю] Ал[ександровичу] помощь [sic]. Только бы теперь я Вас прошу, добрый Николай Гаврилович, не оставьте меня, исполните мою просьбу последний раз, и это будет на всю мою жизнь[306].

Остаюсь преданная Вам

Т[ереза] Гринвальд.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 1. Ед. хр. 188. Л. 2–3.

№ 40

2 июня 1861 г., <Дерпт>

2го июня 1861

Добрый Николай Гаврилович!

Благодарю Вас за ваше внимание, я получила 19го мая 100 р[ублей] с[еребром]. Добрый Николай Гаврилович, я теперь с большой просьбой к вам, только не знаю, как начать, я, кажется, слишком дерзка своими просьбами. Но если вы хотите мне сделать благодеяние этот раз, так оно останется на всю мою жизнь. Во-первых, я выдержала эксамен, и мне дают казенное место, только туда нужно внести 700 р[ублей] с[еребром], для того, чтобы я могла быть также свободной Бабка. В казне я уже получила казенную квартиру в 3 комнаты и могу держать у себя больных[307]. Добрый Николай Гаврилович, простите меня, если я буду так дерзка и буду просить эти деньги у вас в долг, через год я надеюсь их вам отдать. Этот раз я прошу Вас, мне после не нужно будет присылать денег, потому что я буду сама заслуживать себе денег, здесь ведь очень много значит новая Бабка, особенно здесь все такие старые, так я через это много могу выиграть, срок мне дали до 10го июня, тогда я 14го поступлю на службу. Эти деньги для того нужно внести, потому что многие хотят это место, ведь и правда без денег ничего нельзя сделать, да кроме того я буду до смерти своей обеспечена, ведь это много значит, и для меня тем выгодно, что я могу лечить ухо, мне ничего не стоит лекарство, и инструменты я могу даром достать. Добрый Николай Гаврилович, прибегаю в последний раз с просьбой, не оставьте меня, я может в полгода возвращу Вам эту сумму, только было бы теперь к сроку эти деньги. Только прошу Вас, добрый Николай Гаврилович, не сердитесь на меня, что я Вас беспокою, но я право не знаю, кто бы мне помог, по крайней мере, я буду иметь средства навсегда и на старости лет. Еще раз прошу Вас – простите меня, что я прибегаю к вам, если бы не вдруг нужно внести, то я бы как-нибудь [могла] достать эти деньги, но главно[е], тут нужно все вдруг внести, у меня просто сердце болит, не знаю, как помочь себе.

Остаюсь преданная Вам

Th[erese] Grünwaldt.

P.S. In der Alleestrase im Hause 126. Dorn (Дорн).

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 1. Ед. хр. 188. Л. 5–6.

№ 41

8 июля 1861 г., <Дерпт>

Простите меня, добрый Николай Гаврилович! Что я так много беспокоила Вас. Сильно огорчает меня то, что я не могу достать такую сумму, мне бы это место многого доставило. Вы может быть думаете, добрый Николай Гаврилович, что я прошу этих денег для пустяков или по совету других.

Я эту сумму просила только на короткое время, я бы скоро возвратила этих денег. Не знаю, как мне теперь сделать, мне уже дали место, потому что я крепко надеялась, что получу денег. Я теперь просто боюсь идти туда, потому что меня посадят, скажут, что я обманула, если я не внесу штрафу 200 р[ублей] с[еребром], тогда меня посадят через неделю, да и место потеряю, которое бы всю мою жизнь обеспечило и для Ник[олая] Ал[ександровича] было бы хорошо, потому что я могла бы много и ему помогать, если бы я могла остаться на месте, я бы получала слишком 150 р[ублей] с[еребром] в месяц, да кроме того квартира. В таком случае я хотела возвратить вам чрез 3 или 6 месяцев этих денег. Добрый Николай Гаврилович, позвольте Вас еще раз просить и беспокоить хоть 250 р[ублей] с[еребром]. Я прошу с тем, чтобы отдать их обратно Вам, поверьте мне, что я буду очень несчастна, если не доставлю. Моя жизнь и без того полна несчастий, и теперь как нашелся случай быть счастливым всю жизнь, я не могу найти средств – и для Ник[олая] А[лександровича] хотелось бы мне облегчить. Он мне многого сделал добра, что мне делать, когда я не могу отблагодарить его. Ради Бога, не сердитесь на меня, что я так дерзко опять прошу Вас. Еще раз прошу Вас, добрейший Николай Гаврилович, не сердитесь на меня, но я право в большом несчастии, помогите мне только этот раз[308], только ради Бога в скором времени, я просто не знаю, что мне делать, в такой горе я теперь.

Остаюсь преданная Вам

Т[ереза] Гринвалд.

P.S. Ожидаю скорого ответа и прошу – простите меня.

8го июля 1861

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 1. Ед. хр. 188. Л. 7–8.

№ 42

1 октября <1861 г.>, Дерпт

Дерпт, 1 октября

Добрый Николай Гаврилович! Простите меня, что я так долго не благодарила за ваше внимание, но так как Вы мне сказали в письме, что вы уедите, поэтому я не смела Вас беспокоить. Зго августа я получила 40 р[уб лей] с[еребром][309]. Простите, что я Вас так рассердила. Поверьте мне, добрый Николай Гаврилович, что я все правду писала Вам, ведь я могу во всем доказать. Я все-таки заплатила, но только очень трудно, потому что я заложила все свои вещи, чтобы только получить это место.

Я писала Николай Ал[ександровичу] и просила его, чтобы он прислал мне такую сумму, но он еще не отвечал мне[310]. Я ведь просила в долг, я бы в скором времени отдала, я буду по крайней мере обеспечена на всю жизнь. Простите меня, добрый Николай Гаврилович, Вы, кажется, очень на меня сердитесь.

Я просила до 25 сентября, так крепко я надеялась получить, теперь я должна непременно заплатить до 10 октября, т. е. выкупить свои вещи, в случае, [если] я не выкуплю, тогда продадут, и мне не в чем будет ходить в холодное время. 350 р[ублей] с[еребром] я заняла деньгами, а 325 я заложила вещи. Место это будет на 12 лет, ведь в 12 лет я могу много накопить. Ради Бога, добрый Николай Гаврилович, не думайте, что я обманываю Вас. Эксамен я выдержала, потому и стоило мне так много, ведь много стоит место, а за то ничего не стоит прожить, потому что все дают из казны на все 12 лет, и кроме того, я могу уе[з]жать в отпуск на две недели. Если бы вы были так добры, Николай Гаврилович, и просили бы Николай Ал[ександровича], чтобы он был так добр и прислал бы или занял на короткое время у кого-нибудь, я ведь скоро отдам обратно, так как я у здешних заняла, а сама не здешняя, поэтому мне дают покоя и дали срок до 10 окт[ября]. Я, право, не знаю, что мне делать. Теперь есть случай, что я могла хорошо заняться и быть обеспечена на всю жизнь. Кабы Николай Ал[ександрович] помог бы теперь. Еще раз прошу не сердитесь, что я вас так беспокою.

Остаюсь в ожидании скорого ответа

Т[ереза] Г[рюнвальд].

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 1. Ед. хр. 188. Л. 10–11.

№ 43

3 февраля 1862 г., Дерпт

Дерпт, Зго февраля 1862

Добрейший Николай Гаврилович!

Простите меня, что я опять беспокою Вас, но так как я принуждена и помнивши Вашу доброту, я надеюсь, что вы простите меня, и я право не знаю, что мне делать и к кому мне обратиться. Теперь я получила хорошее место. Я не знаю как сказать по-русски, за Kondition[311] я заплатила 575 р[ублей] с[еребром] на 12 лет, да бумаги и приписка к городу стоит почти 100 р[ублей]. Притом у меня казенная квартира, но мебели не было, я должна была купить и инструментов, которых нужно дома. Денег я взяла в долг 700 р[ублей], половину по векселю, а другую половину я заложила вещи, срок давно уже прошел, долг я заплатила только 200 р[ублей], которые Николай А[лександрович] мне прислал.

Должники мои хотят жаловаться в Клинику, тогда я потеряю свое место, и буду вести опять такую грустную жизнь. Не думайте, добрый Николай Гаврилович, что дорого стоит место, после 12ти лет мои 575 с процентами отдадут мне обратно, здесь в Дерпте уж так заведено, что плотят вперед.

Я просила Николая А[лександровича], чтобы он помог мне, ведь я просила в долг и верю, что и ему трудно достать, но все-таки ему легче достать, нежели мне, у кого я прошу, тотчас же спрашивают, заплатила ли я. Теперь такое холодное время, и я должна ходить без шубы, не могу выкупить. Да, главное, я боюсь потерять место, я уже много раз просила сроку, теперь мне дали до 15го февраля последний срок.

Придет и этот срок, тогда мне откажут от места, что же я буду делать. Служить я не могу, да и притом меня не примут в услужение, потому что я имею долгов и мои 575 пропадут, ведь мне не отдадут их раньше как служивши 12 лет, и стыдно будет мне, потому что никто не будет иметь ко мне доверия. Добрейший Николай Гаврилович, простите меня, я прошу Вас убедительно, хоть только скорого ответа от Ник[олая] А[лександровича]. Неужели он меня оставит теперь, когда мне не от кого иметь помощи. Грустно, грустно думать, что если я потеряю место, что же я буду делать тогда. Теперь так хорошо мне, я имею много больных, все уважают меня, кроме беспокойство от должников.

Прошу Вас очень, добрый Николай Гаврилович, будьте так добры и уговорите Николая А[лександровича], чтобы он мне помог 500 р[ублями] с[еребром]. Я в скором [времени] возвращу ему обратно, тогда, по крайней мере, я буду счастлива и обеспечена. Я думаю, что Ник[олай] А[лександрович], знавши мою прежнюю жизнь, как тяжело и грустно бывает тогда, когда все оставляют меня, я так надеялась на доброту его, думала, что он последний раз пособит меня. Я даже не знаю, как мне просить Вас, чтобы Вы сжалились и исполнили бы мою просьбу.

Еще раз простите мою дерзость и глупость, что я так смею Вас беспокоить. Прошу убедительно хоть скорого ответа[312]; я сама себя не могу успокоить, я хожу как больная, каждую минуту ожидаю, что мне будет.

Остаюсь много уважающая Вас

Т[ереза] Гринвальд.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 1. Ед. хр. 188. Л. 12–13 об.

№ 44[313]

12 марта 1862 г., Дерпт[314]

Дерпт, 12го марта 1862

Благодарю Вас, добрейшей Николай Гаврилович, за ваше безпокойство, я получила 500 р[ублей] с[еребром], но только простите меня, что я не тотчас ответила Вам. Письмо ваше и деньги застали меня в постели больной, теперь я слава Богу получше, поэтому спешу благодарить Вас. Не знаю как описать горе свое, я так поражена смертию Ник[олая] Алек[сандровича] и я в нём потеряла Благоде[те]ля; теперь и последний друг потерян, мне не к кому будет обратиться, грустно, грустно подумать об всей моей жизни. Если бы не Ник[олай] Алекс[андрович], не знаю, что бы со мной теперь было. Последний раз Ник[олай] Алек[сандрович] писал мне 14 ноября[315], и писал, что также имеет долгов, поэтому я не понимаю, откуда эти деньги? Верно Вы, добрейший Николай Гаврилович, помогли мне, но только не хотите, чтоб я благодарила Вас.

Долги свои я заплатила и теперь слава Богу спокойнее стала, пока буду на месте, у меня свое хозяйство и мне дадут побольше квартиру куда бы можно уложить больных. Устроиваться была чрезвычайно трудно, всего нужно много, зато и лучше будет, хорошее карьера т. е. по-нашему. За все я должна Вас благодарить, добрейший Николай Гаврилович, и буду вас просить, если только смею просить, хоть изредка получать от Вас известие. И еще прошу Вас очень, не говорил ли Ник[олай] Алек[сандрович] насчёт моих мебели, он оставил {мой двоюр[одной]} сестре на время, но она уехала и отдала обратно Ник[олаю] Алек[сандровичу][316].

Простите меня, что я так беспокою Вас такими глупостями. Ещё раз благодарю Вас за Ваше внимание.

Остаюсь предан[н]ейшая Вам

Т[ереза] Гринвальд.

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 440. Л. 1–2 об.

№ 45[317]

19 июня 1862 г., Дерпт[318]

Дерпт, 19 июня 1862

Добрейший Николай Гаврилович!

Простите меня, что я Вас опять беспокою моими письмами, но так как я не получаю никакого ответа, поэтому я решилась писать Вам. Не знаю, получили ли Вы мое письмо, в котором я Вас благодарила за ваше внимание и Ваших трудов, позвольте еще благодарить Вас, добрейший Николай Гаврилович. Не знаю, с чего начать мне писать, так много мне грустно и тяжело писать; я даже не понимаю, каких слов нужно употребить, чтобы описать мое положение, и не понимаю, отчего я не помираю, зачем помер мой добрый Ник[олай] А[лександрович], который всем был полезен. Может быть я виновата, что Ник[олай] А[лександрович] помер, ведь он уж слишком много трудился, он нисколько не берег себя. Грустно вспомнить, сколько я горя и неприятностей ему делала; может он бы гораздо счастливее был без моего знакомства, но что же делать, что я так была глупа и не умела лучше беречь его; бедный, бедный К[олинька], мало же радостей было ему, только и было что за границей. Простите, Добрейший Николай Гаврилов[ич], что я напоминаю Вам, но если бы Вы знали, как тяжело мне вынести потерю доброго Н[иколая] А[лександровича], Вы бы верно простили меня. Добрейший Николай Гаврилович, Вы об себе ничего не пишете, как вы здоровы? Простите за этот вопрос, может я слишком дерзко беспокою Вас, я даже не знаю, имею ли право теперь писать Вам. Еще раз прошу Вас, добрейший Николай Гаврилович, не сердитесь на меня, если я только смею просить Вас, и если Вам возможно будет хоть только пару слов написать мне ответ, так Вы меня очень осчастливите и успокоите. Остаюсь много уважающая Вас

Т[ереза] Гринвальд.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 1. Ед. хр. 188. Л. 14–14 об.

№ 46[319]

24 июля 1862 г., Дерпт

Дерпт, 24 июля 1862 г.

Добрейший Николай Гаврилович! Опять я беспокою Вас, и не знаю, смею ли беспокоить Вас? Но так как я не получаю никакого известия от Вас, потому осмелюсь опять писать Вам. Ради бога уведомите меня хоть только пару слов, что получили ли Вы мои 2 письма, в которых я Вас благодарила за Ваши благодеяния[320]. Грустно думать мне что и Вами я оставлена, и не могу ничем утешить себя, теперь такое скучное время, нет никаких занятий, у нас теперь каникулы, даже в клинику не принимают больных, а прочие уехавши по поместьям, и это будет продолжаться до сентября месяца. Простите, добрый Николай Гаврилович, что я беспокою Вас, я кажется, надоела Вам своими письмами, но если Вы хотя настолько были бы добры и написали мне пару строчек, Вы тогда, добрый Николай Гаврилович, очень успокоите меня. Если бы я могла написать все что я чувствую, и как горестно я провожу свое время, мне все кажется что Ник[олай] А[лександрович] жив, он постоянно стоит перед глазами, я не умею по русски так описать свое положение. Не знаю смею ли Вас еще раз беспокоить и просить скорого ответа. Остаюсь в надежде получить от Вас известия. Побраните меня хорошенько что я так дерзко беспокою Вас. Многоуважающая Вас

Т[ереза] Гринвальд.

№ 47[321]

Письмо Т. К. Грюнвальд Е. Н. Пыпиной,

<между 9 и 19 августа 1863 г., Петербург>[322]

Простите меня, Евгения Николаевна, что я опять безпокою Вас, но если бы Вы знали, какой тяжелой день я вчера провела, и сегодня может будет еще хуже. Прошу Вас ради Бога помогите только этот раз, ведь не прошу дарить мне, я хочу с полной благодарностию возвратить всю сумму, но только прошу сегодня помочь мне, я сижу без куска хлеба. Это Вам невероятным покажется, но Вы сможете спросить этого Господина[323], а как поступают мои хозяева, это и сказать нельзя. Ради бога, добрая Евгения Николаевна, будьте Вы столь добры, и если можно будет, хоть сколько-нибудь прислать с этим Господином и если Вы позволите, то приду Вас благодарить завтра, еще раз прошу Вас не откажите моей просьбы, я в таком горестном положении, что не знаю как бы улететь отсюда, тысячу раз лучше терпеть труд, нежели голодать и иметь такую нужду.

Остаюсь многоуважающая Вас

Т[ереза] Гринвальд.

P.S. Ник[олаю] Гав[риловичу] я еще не писала и напишу сегодня. Ради Бога, не откажите моей просьбы.

РГАЛИ. Ф. 395. Оп. 2. Ед. хр. 28. Л. 1–2.

№ 48

Письмо Т. К. Грюнвальд Н. Г. Чернышевскому

<23 августа 1863 г., Петербург>[324]

Добрейший Николай Гаврилович! Грустно все беспокоить своей нуждой и своими жалобами, но я теперь так стеснена, что не знаю, что мне и делать и за что хвататься. Благодарю Вас за Ваше письмо, которое я получила 20 авг[уста][325]. Я очень обрадовалась и также сходила на дачу г. Пыпина. Говорила я с Евгении Николаевны. Они правда очень пожалеют. Я Вам передам свой разговор. Приехавши в Дерпт, я сейчас же начала учиться и внесла за полгода 62 р[убля] с[еребром] и когда держала экзамен, опять внесла 62 р[убля] с[серебром]. Что же было там делать без места, а я хотела поступить в Клинику, потому что частное место там не стоит заниматься, поэтому я обратилась с просьбой в Клинику, а мне место не давали, потому что там есть Дерптские акушерки, поэтому я заняла денег 800 р[ублей] с[еребром], и только потому что Н[иколай] А[лександрович] писал мне, чтобы я подождала, он хотел прислать. Тут же случилось несчастье: он помер. Потом Вы были так добры и прислали мне 500 р[ублей] с[еребром]. Я сейчас отдала их и осталась 300 р[ублей] с[еребром] должна[326].

Добрейший Николай Гаврилович, вы не поверите, как я в эти 2 года измучилась, ведь нужно день и ночь работать, потому что я занимаю первое место, оттого и стоило мне столько денег, а маленькой место не стоит начинать. Хотелось бы мне лучше здесь начать, потому что здесь лучше платят, а в Д[ерпте] платят подарками.

Мне здесь есть 2 случаи, где я надеюсь получить и более 300 р[убля] с[еребром], но это только нужно еще дожидаться. 2 или немного так 3 недели, а до этой поры я не знаю, что мне делать. Во вторник 27 срок моей квар[тиры]. Я плачу 16 р[ублей] со столом, а тут главное нужно вперед платить, и главное, мои хозяева очень бедные люди, они сегодня меня уж притеснили, что нужно им их крестины. Моя хозяйка была больна, я же ей помогала.

Г. Пыпины[327] дали мне 5 р[ублей] с[серебром]. Мне было так совестно им рассказывать свою нужду, но что же мне делать. Теперь еще скоро срок моей свидетельства, нужно опять денег и просить отсрочки. Так я и просила хоть 25 р[ублей] с[еребром], но они не могли дать. Естьли я могла достать 50 р[ублей] с[еребром], так я решительно буду поможена до той поры. А отсрочки мне потому нужно, что мне паспорт не выдадут из Д[ерпта], пока не заплачу 300 р[ублей] с[серебром][328].

Добрейший Николай Гаврилович, прошу Вас очень, простите меня, что я вечно беспокою вас грустными просьбами, но я теперь в таком бедственном положении, что не знаю, что делать, и время не терпит, чтобы хотя немного подождать.

Здесь я могу занят[ь]ся и моя тетушка[329] мне будет рекомендовать больных, потому что сама стара и не имеет силы. Если смею Вас просить, добрейший Николай Гаврилович, потрудитесь мне хоть сегодня ответить, по крайней мере, я буду видеть, что Вы простили меня.

P.S. Я сегодня в 4 часа после обеда пришлю за ответом, если Вы не рассердитесь, за мою смелость. А если нельзя, то мой адрес

В Гороховой между Каменным мостом и Садовой улице в доме Гребнева[330], квар[тира] 18.

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 440. Л. 3–3 об.

№ 49[331]

Письмо Т. К. Грюнвальд А. Н. Пыпину

27 августа <1863, Петербург>

Г. Пыпин! Будьте столь добры и придите ко мне сегодня до 2 часов обеда. Мне бы хотелось с Вами поговорить, естли только простите мою глупость, что я так просто обращаюсь к Вам. Нет ли у Вас письма от Н. Г. Чернышевского ко мне? И еще прошу Вас, если придете, то потрудитесь написать мне. Остаюсь многоуважающая Вас

Т[ереза] Гринвальд.

27 августа

РГАЛИ. Ф. 395. Оп. 1. Ед. хр. 278. Л. 1–2.

№ 50

Письмо Т. К. Грюнвальд А. Н. Пыпину

27 августа, <1863 г., Петербург>[332]

27 августа

Добрейший г. Пыпин! Нет ли у Вас письма от Н. Г. Чернышевского[?] Я им 2Зго писала, но по сих пор не получала ответа[333]. Я право не знаю, что мне делать, так грустно, что никто не хочет мне помочь в каких-нибудь 50ти р[ублях]. Я бы их с большим удовольствие[м] доставила назад. Мне бы только начать, а там уже я даже и очень обезпечена. Теперь нужно просить отсрочки и нужно многое, а негде взять их. Простите г. Пыпин, что я так глупо безпокою Вас своими просьбами, но я не знаю, отчего я так надеюсь, что Вы будете так добры и исполните мою просьбу. У меня теперь есть хорошие случаи, и это не так скоро, 2 или 3 недели тогда я могу выручить по крайней мере более 300 р[ублей]. Это уж бедно считая, тогда бы и я могла возвратить эти деньги. Главное, если бы только до того времени пробиться и главное я хочу переменить квартиру, у меня есть в виду кварт[тира]. Будет и дешевле и в лучшем месте, эту квар[тиру] я могу получить только до 28 авг[уста], а если я не возьму ее сейчас, то после 28го отдадут, а будет очень жаль, и многое я чрез то потеряю. Поэтому я и обращаюсь к Вам, прошу Вас, простите мою дерзость и не осудите мою глупость. Если Вы только простили меня и не браните меня за безпокойство, то прошу Вас ответ, или придти завтра в среду до 2 часов, я буду ожидать с большим нетерпением, естли опять только простите за глупое выражение. Остаюсь многоуважающая

Т[ереза] Гринвальд.

В Гороховой улице между Каменным мостом и Садовой улице[й] в доме Гребнева, квар[тира] № 18.

РГАЛИ. Ф. 395. Оп. 1. Ед. хр. 278. Л. 3–4.

Письмо Клеманс Н. А. Добролюбову

№ 51

<между 26 февраля и 14 марта 1860 г.[334]>

Mein herzinnig geliebter Colla!!!

Mit tiefbetrübtem Tagen und schaamerfüllter Stimme wage ich es – schriftlich deine Verzeihung zu erflehen!

Mündlich darum dies zu bitten, konnte ich unmöglich, – indem ich mich selbst zu sehr vergangen habe um eine solche Dreistigkeit zu wagen. – Lieber, guter Colla! gieb mir deshalb Nachweiß [?] welche Strafe du über mich verhängt hast; – selbst die schwerste will ich mit Geduld ertragen, – nur nicht deine Liebe! – Ich würde danach, jede Schaam beseitigend zu dir gekomen sein, doch dein Onkel ist’s, welchen ich als zürnenden Geist zwischen uns erblicke.

Lieber Colla! du weißt es, dass ich innig, nur dich – allein – herzinnig habe!

Guter Colla! vergieb mir!

Da ich auf deine Verzeihung hoffe, rechne ich mit Bestimmtheit darauf – doch nein – ich bite – mich Montag zu besuchen, um eine mündliche Vergebung deiner unartigen Clemence mitzubringen.

Nochmals bittet dich darum, die Bitte zu erfüllen deiner, dich tiefbetäubten jedoch herzlich liebenden

Clemence.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 76–77.

Перевод:

Мой горячо любимый Коля!!!

В глубоко печальные дни полным стыда голосом я отваживаюсь на это – письменно умолять тебя о прощении![335]

Просить об этом устно мне невозможно – потому как я сама себя слишком извела, чтобы осмелиться на такую дерзость. – Милый, добрый Коля! поэтому укажи мне, какое наказание ты на меня наложишь; – даже самое тяжелое я терпеливо вынесу, – только не твою любовь! – После этого я бы пришла к тебе, поборов любой стыд, но твой дядя – тот злой дух, которого я вижу между нами[336].

Любимый Коля! ты знаешь, что внутри я только тебя – одного – люблю!

Милый Коля! прости меня!

Потому как я надеюсь на прощение, я определенно рассчитываю на то – все же нет – я прошу – навестить меня в понедельник, чтобы устно сказать о прощении твоей непослушной Клеманс.

Еще раз просит тебя выполнить просьбу твоя одурманившая тебя и все же горячо тебя любящая

Клеманс.

Письма Эмилии Телье Н. А. Добролюбову

№ 52

С 19 на 20 октября <1860 г.>, Париж

Nicolas,

puisque tu m’a donné la permission de te tutoyer, je prends donc la liberté de le faire pour t’écrire quelques mots. Je ne sais que penser, que fait [faire]. Tu dis-le mai [moi][337]. Viens me voir, écris-moi, en fait, fais quelque choses [chose] qui puisse me rassurer à ton égard. Je ne t’aime pas, cela est putêtre [peut-être] vrai – je ne sais pas, mais ce que je sais c’est que je m’ennuie baucoup [beaucoup] de ton absence. Je pense une choses [chose], je [et] la pire plus encore d’avantage, c’est que je ne te crois pas assez malade pour ne pas pouvoir écrire un petit mot si tu ne peux pas venir chez moi. Je ne sais pas ce que j’ai: si c’est le mauvais temps qui fait cela, mais voilà trois nuits que je ne dors pas, je ne sais pas à quoi cela faut. Toi, tu pourrais peut-être me le dire. Figure-toi, mon ami, que je tecrit [t’écris] dans la nuit du vendredi au samedi. Tu vas trouvé [trouver] cela très drôle, nesce pas [n’est-ce pas]? Que veux-tu: c’est mon caractère vif qui fait cela. Je ne dormais pas, je t’ai écrit, cela m’a aucupé [occupée]. Tu ne sais pas: la seule crainte qui me vient en t’écrivant c’est celle de te compromettre dans ta maison si l’on aperçoit qui [que] c’est une lette [lettre] de femme. Tem [tant] pire: c’est toi qui l’auras voulu. Mon dieu, que je suis dont [donc] bètte [bête] si tu es malade! Je n’y pensais plus. Dabort [d’abord] je veux une réponse ou bien que tu vienn [viennes], moi qui voulait aller au téatre [théâtre] avec toi. Je n’ai pas de chance, mais avec ton bon caractère, excelent [excellent] ceour [cœur] tu sauras réparer cela. Je pense que mon vilain papier brulain [brulant] de fautes d’orthographe te parvienda [parviendra] dans les mains. Ainsi tu vois commes [comme] j’écris mal. Juge ma lette [lettre]: à chaque mot il y a une faute, et je suis undulgente [indulgente] quand il n’y en a pas deux.

Tu vois que j’ai le temps: j’en écris long. Je pense que cela te fera plaisir, et cependant je n’aime pas écrire. J’ai retrouvé ma voix, je pense je parle très bien, je me porte bien malgré le mauvais temps. Je voudrais qu’il en soit demain pour toi, enfai [en fait] peut être que cette lette [lettre] te fera un peu de bien. Rien autre choses [chose] à te marquer, la crainte seulement que tu ne reçoives pas ma lette [lettre] si semple [simple] parce que je ne sais pas bien ton adresse. Enfin, à la grâce. Je t’embrasse de tout mon ceour [cœur], ta peutite [petite] blondinette

Émilie.

de Paris, le 19 et 20 octobre

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 1–2.

Перевод:

Николай,

поскольку ты разрешил мне обращаться на ты, позволю себе написать несколько слов[338]. Я не знаю, что думать, что делать. Скажи мне об этом сам. Приходи ко мне, напиши мне, сделай хоть что-нибудь, чтобы я была спокойна за тебя. Я тебя не люблю, это правда – а может, и нет, не знаю, знаю только, что очень скучаю без тебя. Думается мне, и это еще худшая мысль, что ты настолько болен, что не способен написать хоть словечко, если не можешь прийти. Не знаю, что со мной, в плохой ли погоде дело, но вот уж три ночи я не сплю, не знаю, в чем причина. Может быть, ты мог бы мне объяснить. Вообрази себе, мой друг, я пишу тебе ночью с пятницы на субботу. Тебе это покажется очень забавным, не правда ли, но что ты хочешь, таков уж мой живой характер. Я не спала, написала тебе, тем и занялась. Ты ведь не знаешь, что единственное, чего я боюсь, когда пишу тебе, так это скомпрометировать тебя в твоем доме[339], если кто-то заметит, что это письмо от женщины. Тем хуже – ведь ты сам этого хотел. Господи, но как же я глупа, если ты болен. А я уж и позабыла об этом. Сперва я хочу ответа, или чтобы ты пришел, ведь я хотела пойти с тобой в театр. Не везет мне, но твой добрый характер и отзывчивое сердце смогут все исправить. Полагаю, моя кишащая орфографическими ошибками бумажонка попадет тебе в руки. Ты видишь, как плохо я пишу. Посуди о моем письме: в каждом слове ошибка, коли я не чересчур снисходительна и их не две.

Ты видишь, у меня есть время, пишу много. Думаю, что тебе будет приятно, и в то же время я не люблю писать. Ко мне вернулся голос, я думаю, что говорю очень хорошо, чувствую себя хорошо, несмотря на плохую погоду. Я хотела бы, чтобы и тебе завтра стало тоже лучше, может, и впрямь это письмо тебя взбодрит. Нечего тебе больше добавить, разве что боюсь, что ты не получишь мое простоватое письмо, потому что я плохо знаю твой адрес. Ну, с божьей помощью, целую тебя от всего сердца. Твоя маленькая блондиночка

Эмилия.

Париж, 19 и 20 октября

№ 53

27 октября <1860 г.>, Париж

Paris, le 27 octobre

Cher ami,

je m’empresse de te répondre. J’ai reçu ta lette [lettre] qui m’a fait baucoup [beaucoup] de peine en apprenant que tu as été malade. Mais je suis très heureuse que tu vas mieux. Viens chez moi aussitôt ma lettre [sera] reçu. Je t’attendrai chez moi. Au revoir,

Émilie.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 3.

Перевод:

Париж, 27 октября

Дорогой друг,

тороплюсь ответить тебе. Получила твое письмо, которое меня очень огорчило тем, что узнала, что ты был болен, но счастлива, что тебе лучше[340]. Приходи ко мне, как только получишь письмо. Я буду ждать тебя у себя дома. До свидания,

Эмилия.

№ 54

1 ноября 1860 г., Париж

Cher ami,

aujourd’hui [est le] jour de fête. Je suis chez moi à ne rien faire. J’ai pensé que le mieux que j’avais à faire c’était de t’écrire. Comment te portes-tu? Moi, mes douleurs de ventre sont passées. Je désire que toi, tu te trouves de même. Je suis sûre d’une choses [chose]: au moment où je t’écris tu penses à moi, je le crois. As-tu pensé à nos [notre] petit projait [projet] d’hier près du feu? Je t’aime, mon ami. Que [quant à] moi, je tiendrais [tiendrai] ma promesse parce que je suis sûre d’une choses [chose]: c’est que tu me rendras heureuses [heureuse] et que moi, en retour, je [ne] finirai pas t’aimer. Je crois que cela te rendra bien heureux. Je pense que ma petit[e] lette [lettre] te fera plaisir en l’écrivant ce que je pense, et j’en suis très contente parce que je voudrais toujours te faire plaisir, parce que tu es vraiment trop bon, et que tu n’auras pas à faire à une ingrate. Tu le dois bien penser. Tâche, mon ami, de venir demain de bonheur [de bonne heure], je serais très contente. Cependant, si tu n’es pas malade. Au revoir, cher ami, ton Emilie qui t’embrasse.

Paris, le 1 novembre 1860

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 4–5.

Перевод:

Дорогой друг,

сегодня праздничный день[341], я дома бездельничаю. Подумала, что лучшее, что могла бы сделать, – написать тебе. Как ты себя чувствуешь? У меня боли в животе прошли, желаю, чтобы и тебе стало лучше. Уверена в одном: пока я пишу тебе, ты думаешь обо мне. Я в это верю. Думал ли ты о нашем маленьком плане, составленном вчера у очага? Люблю тебя, мой друг. Я-то сдержу свое обещание, потому что уверена в одном: что ты сделаешь меня счастливой, а я в ответ не перестану тебя любить. Полагаю, что это сделает тебя счастливым. Думаю, мое письмецо порадует тебя, ибо я написала, как думаю, и этим очень довольна, потому что хотела бы всегда радовать тебя, потому что ты действительно очень добрый и не получишь в ответ женскую неблагодарность. Ты, верно, так и думаешь. Мой друг, постарайся завтра прийти пораньше, я буду очень счастлива. Но только если ты не болен. До свидания, дорогой мой.

Твоя Эмилия целует тебя.

Париж, 1 ноября 1860

№ 55

10 ноября <1860 г.>, Париж

Paris, le 10 novembre

Mon cher ami, je crois que tu me garde[s] rancune ou que tu es fâché contre moi, parce que tu ne viens pas. Je ne te comprends pas. Que tu te fâche contre moi? Tu dois savoir comme je suis capricieuse, mais je t’en prie n’y fait pas atention [attention]. Viens ou écris-moi si tu es malade, mais j’aime[rais] mieux que tu viennes me voir car je m’ennuie beaucoup de toi. Viens demain, dimanche, passer la presdiné [l’après-diner] avec moi. Je crois que cela te fera plaisir. Je crois que ma lette [lettre] te parviendra car j’espère que tu n’es pas parti sans me dire adieu. Je t’embrasse,

Emilie.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 6–6 об.

Перевод:

Париж, 10 ноября

Мой дорогой друг, думаю, ты на меня обижен или злишься, раз не приходишь. Не понимаю тебя. Отчего ты злишься на меня? Ты должен знать, какая я капризная, но прошу, не обращай на это внимания. Приходи или напиши, если ты болен, но лучше бы ты пришел, потому что я очень по тебе скучаю. Приходи завтра в воскресенье после полудня побыть со мной. Думаю, это доставит тебе удовольствие. Полагаю, ты получишь мое письмо, потому что, надеюсь, ты не уехал, не попрощавшись[342]. Целую тебя,

Эмилия.

№ 56

11 ноября <1860 г.>, Париж

Mon cher ami,

je t’écris pour te remercier de la bonté que tu as encore eue à mon égard. D’après la lette [lettre] que tu m’avais envoyée la veille: je l’ai lue, elle m’a fait beaucoup [beaucoup] de mal au commencement, mais la fin était meilleure. Je ne veux pas me fâcher avec toi, malgré ce que tu as pu dire comme je suis à peu près.

Bien que le froid [ne] m’empêche pas de sortir moi veux-tu que demain je vais te voir? C’était mon intention aujourd’hui. Je serais allée te voir avec Marie, mais dans la position où je me trouvais encore j’ai une peur que le froid me saisise [saisisse]. J’ai eue [eu] envie d’aller te voir sans t’écrire mais d’abord j’ai crainte de [te] compromettre; ensuite, maurai [m’aurais-] tu bien reçu? Enfin, j’en ai l’espoir que si tu veux me voir tu me recevais bien, tu es trop bon pour cela. Ecris-moi aussitôt la lette [lettre] reçu[e]. J’irai te voir si tu le veux. Si au contraire – viens me voir. Tu ne peux pas refuser cela puisque tu dis m’aimer et je le sais. Et au revoir donc, je n’ose pas dire que je t’embrasse. Tu dirais encore que c’est [de la] pur[e] ipocrisie [hypocrisie]. Je te serre selement [seulement] les mains.

Émilie.

Paris, le 11 novembre

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 8–9 об.

Перевод:

Мой дорогой друг,

пишу тебе, чтобы поблагодарить за то, что вновь оказал мне любезность, судя по твоему письму, которое ты мне отправил накануне. Я прочла его, оно причинило мне много боли сначала, но конец был лучше. Не хочу ссориться с тобой, несмотря на твои слова обо мне, какова я.

Хоть холод и мешает мне выходить из дому, хочешь, я завтра приду к тебе? Я хотела это сделать сегодня, пошла бы к тебе с Мари[343], но в том положении, в котором я по-прежнему находилась, я побоялась замерзнуть.

Я хотела прийти к тебе, не предупредив о том запиской, но прежде всего мне боязно тебя скомпрометировать, да и потом, принял бы ты меня? Словом, если ты хочешь видеть меня, ты бы меня принял, ты ведь такой добрый. Напиши мне, как только получишь письмо, я приду к тебе, если ты этого хочешь. Если нет, то приходи ко мне. Ты не можешь отказаться, раз говоришь, что любишь меня, и я это знаю. Так что до свидания, не осмеливаюсь сказать, что целую тебя. Ты снова сказал бы, что это лицемерие. Только жму тебе руку,

Эмилия.

Париж, 11 ноября

№ 57

19 ноября <1860 г.>, Париж

Paris, le 19 novembre

Mon cher ami,

j’ai reçu ta lette [lettre]. Tu ne saurai[s] croire comme elle m’a fait plaisir en la lisant! Mais tu es trop exigent. Enfin je sais que c’est l’amour que tu éprouves pour moi qui fait cela, et je suis très heureuse. Quand j’ai reçu ta lette [lettre] il était 11 heure[s] et demi, je t’écris donc de suite. Je ne sais pas dans combien de temps il faudra pour que tu aies ma réponse.

Tu ne peux donc pas venir aujourd’hui puisque tu recevras ma lette [lettre] très tard et qu’il serait soir. Et tu sais ce que je t’ai dit, tu me dis que tu serai[s] sage. Je n’y crois pas du tout, mais demain tu peux venir après ton déjeuner. Tu travailleras toute la journée avec moi et la nuit je coucherai sous mon lit, et toi dessus. Tu trouve[s] peut-être pas mon idé [idée] bonne, enfin nous verrons.

Au revoir donc, à bientôt! Je t’embrasse deux fois sur la bouche,

Émilie.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 10–11.

Перевод:

Париж, 19 ноября

Мой дорогой друг,

я получила твое письмо. Ты не можешь представить, как оно меня обрадовало, когда я прочитала его. Но ты слишком требователен. Я ведь, в конце концов, знаю, что причиной тому любовь, которую ты испытываешь ко мне, и я очень счастлива. Когда я получила твое письмо, было 11 с половиной часов, так что отвечаю тебе сразу. Не знаю, сколько времени понадобится, чтобы ты получил мой ответ.

Получается, ты не можешь прийти сегодня, потому что получишь мое письмо очень поздно и уже будет вечер. Помнишь, что я тебе сказала, а ты мне сказал, что будешь вести себя примерно. Я совершенно этому не верю, но завтра можешь прийти после того, как пообедаешь.

Ты поработаешь весь день при мне[344], а ночью я лягу спать под кроватью, а ты сверху. Наверное, эта идея тебе не кажется хороша, ну, там видно будет.

Так до свидания, до скорого! Целую тебя в губы дважды,

Эмилия.

№ 58

<между 19 и 29 ноября 1860 г., Париж>[345]

Mon cher ami, j’ai vraiment beaucoup de malheur. Dimanche je me suis trouvée indisposée. Je suis restée chez moi, je n’ai pas pu sortir. Je ne sais pas comment faire, je n’ai pas d’argent du tout. Mon billet échut demain. La fin du mois on va me faire des frais. Comment faire? Je m’adresse à toi, mon ami, ne pouvant pas m’adresser à un autre. Si tu étais venu chez moi je te pourrais demand[er], maintenant j’apprends avec chagrin que tu es malade. Je t’en prie, mon ami: si tu peux me venir en aide, fais-le. Je suis vraiment désolée, vu que je connais ta position. J’ai dépensé ce que tu m’as donné. J’aurai besoin: si tu peux m’avancer 1080 francs? Tu sais ce que j’ai engagé. Je veux garder ton bracelet, je n’ai plus que cela. Je suis fâchée que tu sois malade, et moi aussi. Viens me voir si tu le peux. Je ne garde pas le lit mais cela ne vas [va] pas bien peut-être que demain cela ira mieux. Mon ami, ne sois pas fâché contre moi, je ne peux pas faire autrement. Je voudrais avoir une autre vie. Je le désire de tout mon cœur. Je t’embrasse, à bientôt,

Émilie.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 26 об–27 об.

Перевод:

Мой дорогой друг, у меня случилась большая беда. В воскресенье я была нездорова, осталась дома, не могла выйти. Не знаю, как быть, у меня совершенно нет денег. Моя закладная[346] заканчивается завтра, в конце месяца с меня спросят денег. Как быть? Обращаюсь к тебе, мой друг, поскольку не могу обратиться ни к кому другому. Если бы ты пришел ко мне, я могла бы тебя попросить. Теперь я с сожалением узнаю, что ты болен. Прошу тебя, мой друг, если ты можешь помочь мне, сделай это. Мне действительно очень жаль, тем более что я знаю, в каком ты положении. Я потратила то, что ты мне дал, и буду нуждаться. Можешь ли ты выдать мне вперед 1080 франков? Ты же знаешь, чтό я заложила. Я хочу сохранить твой браслет[347], больше у меня ничего нет. Мне досадно, что ты болен, и я тоже. Приходи ко мне, если можешь. Я не лежу в постели, но чувствую себя дурно, быть может, завтра будет лучше. Не обижайся на меня, мой друг, я не могу поступить иначе. Я хотела бы жить по-другому, желаю этого всем сердцем. Целую тебя, до скорого,

Эмилия.

№ 59

<Между 27 и 29 ноября 1860 г.>, Париж[348]

Paris, 3 heures après midi

Mon cher ami,

je viens de recevoir ta lettre et je m’empresse de te répondre à ta bonne petite lettre qui m’a fait plaisir de recevoir de tes nouvelles, malgré qu’elles étaient bien tristes. Tu te trompes, mon ami, tes rêves n’étaient pas vrais. Jeudi la nuit je n’étais pas dans les bras d’un autre car j’ai passé ma nuit bien triste seule à penser à toi malgré que j’ai sortie le soir. Je t’ai écrit ce matin, tu recevras ma lettre aussitôt ton arrivée à Genève. Tu me demande[s] si j’ai eu quelques difficultés pour mon billet. Oui, un peu. J’ai encore été obligé d’aller au mont-de-piété. Je ne pouvais pas faire autrement. Que veux-tu? Cela ne sera pas toujours la même chose, je l’espère. Et toi, mon ami, ne te chagrines pas trop! Je pense beaucoup à toi. Ainsi ne pense plus à ses vilains rêves. Tu sais bien que je suis incapable de prodiguer mes caresses à un autre quand je pense à toi. Si je les ferai [faisais] elles ne ser[aie]nt pas vraies. Ainsi, mon ami, ne te désespère pas, pense toujours à ton Emilie qui t’aime et ne t’oubliera pas. Marie se joint à moi pour te le dire. Ne t’inquiète pas pour ma santé, je me porte bien, et fait [fais] en sortes qu’il en soit de même pour toi. C’est ton Emilie qui te le demande.

Ainsi, mon ami ai [aie] confiance[,] toujours et surtout courage, ami. Milles bons baisers! Toute à toi, ton Émilie qui t’aime.

Une chose: je te prie, ne te fâche pas: affranchie tes lettes [lettres], mon ami, parce que à Paris c’est le double.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 24–25 об.

Перевод:

Париж, 3 часа дня

Мой дорогой друг,

я только что получила твое письмо и хотела бы ответить на твое милое письмецо. Было приятно получить от тебя новости, хотя они довольно грустные. Ты ошибаешься, мой друг, твои сны – неправда. В четверг ночью я не была в объятиях другого, потому что провела ночь в довольно грустном одиночестве, думая о тебе, хотя и выходила из дому. Я написала тебе сегодня утром, ты получишь мое письмо сразу же по приезде в Женеву[349]. Ты спрашиваешь, были ли у меня трудности с закладной[350], да, немного. Мне опять пришлось пойти в ломбард, не могла поступить иначе. Что ж делать, так будет не всегда, надеюсь. А ты, мой друг, не грусти слишком сильно. Я много думаю о тебе. И не думай больше об этих дурных снах, ты же знаешь, что я не могу ласкать другого, когда думаю о тебе. Если бы я и могла, эти ласки были бы ненастоящими, поэтому, мой друг, не отчаивайся, всегда думай о своей Эмилии, которая любит тебя и не забудет. Мари присоединяется к моим словам. Не волнуйся за мое здоровье, я чувствую себя хорошо, и ты веди себя так, чтобы и ты себя так же чувствовал. Тебя об этом просит твоя

Эмилия.

Так будь покоен, мой друг, и главное никогда не падай духом, милый. Целую нежно тысячу раз! Любящая и всецело преданная тебе Эмилия.

И еще одно: пожалуйста, не обижайся, оплачивай марки, потому что в Париже это вдвое дороже.

№ 60

1 декабря <1860 г.>, Париж

Paris, le 1er décembre

Mon cher ami,

je m’empresse de t’écrire comme je t’ai promis. Je pense de toi beaucoup. Du reste – tu dois bien le savoir. Et toi, mon ami, comment vas-tu? Te trouvestu bien à Genève en un bau [beau] payis [pays]? Fait-il bau [beau] temps? Ecris-moi tout cela, ça me fera toujours plaisir. Je suis sortie jeudi bien forcément, mais j’avais la figure si triste, personne ne m’a plus parlé. Je suis sortie hier aussi, j’ai été plus heureuse, au point que tu dois savoir pour bien me porter. Je vais assez bien. Je voudrais de tout mon ceour [cœur] qu’il en fut de même de toi. Mari[e] pense baucoup [beaucoup] de toi, mon sujet de conversation. Tu te trouves toujours mal? J’attends avec impatience une lette [lettre] de toi, mon pauvre ami! Je te recommande de ne pas trop t’ennuyer – je t’en prie. Tu le diras si cela t’est possible. Je pense que toi [tu] le feras pour moi car moi je suis encore plus à plaindre que toi sous tous les rapports. Et je suis femme, je suis aubligé [obligée] de tout surporter [supporter], mais j’espère que dieu sera juste. Tu le trouves aussi, nespas [n’est-ce pas], mon beau [bel] ami? Mais cela sera que quand je changerai de vie. Enfin, mon ami, tâche de te guérir bien vite. Je serais bien heureuse quand tu me le marqueras dans tes lettes [lettres]. J’ai lu cest [ces] trois livres, il mon [m’ont] beaucoup amusée.

Je finis ma lette [lettre] car il y’a énormément de fautes d’orthographe. Mon ami, je t’embrasse beaucoup et je pense à toi! A ma prochaine lettre et courage!

Ton Émilie qui t’aime.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 12–13 об.

Перевод:

Париж, 1 декабря

Мой дорогой друг,

тороплюсь написать тебе, как обещала. Я много думаю о тебе, впрочем, ты и так это знаешь. А как поживаешь ты, мой друг? Уютно ли тебе в Женеве и в прекрасной стране? Хороша ли там погода? Напиши мне обо всем, мне все-таки будет приятно. В четверг я выходила из дому поневоле, но вид у меня был такой болезненный, что никто со мной не заговорил. И вчера я тоже выходила и выглядела уже счастливее, да настолько, что и тебе следует знать, чтобы лучше себя чувствовать. Я в добром здравии и всем сердцем желаю, чтобы и ты был здоров. Мари много думает о тебе, мы с ней часто о тебе говорим. Все ли еще тебе нездоровится? Я с нетерпением жду твоего письма, мой бедный друг! Советую тебе, пожалуйста, не скучай слишком сильно. Напиши мне, получается ли это у тебя. Полагаю, что ты это сделаешь для меня, потому что мое положение во всех отношениях еще хуже твоего. Да еще я женщина, я вынуждена все терпеть, но надеюсь, что господь будет справедлив. Ты тоже так думаешь, не правда ли, мой друг? Но так будет, когда я изменю свою жизнь. Ты же, мой друг, постарайся вылечиться поскорее, я буду очень рада, когда ты об этом напишешь в своих письмах. Я прочла эти три книги[351], они меня очень развлекли.

Заканчиваю свое письмо, потому что в нем слишком много орфографических ошибок. Крепко целую тебя, мой друг, и не забываю. До следующего письма, не падай духом. Любящая тебя

Эмилия.

№ 61[352]

8 декабря <1860 г., Париж>

Chez moi, 8 décembre

Mon cher ami, je viens de recevoir ta lettre. Tu ne serais croire comme elle m’a fait mal en apprenant que tu étais aussi désespéré! Mon ami, réjouis-toi, tu seras heureux et moi aussi car, vois-tu, mon ami, je t’aime beaucoup. Je ne le croyais pas mais depuis ton départ et que je te suis loin de moi tu ne peux pas croire l’ennui que j’ai supporté! Cest mainteent [Sache maintenant], mon ami, combien je t’aime! Tu as tort, mon ami, de croire que le soleil n’a pas sa lumière, nous le regarderons en sembles [ensemble], elle nous semblera plus douce car nous en profiterons tous les deux! Tu ne peux pas croire comme je suis contente en t’écrivant! Tu comprends, cela soulage. Quand j’ai lu ta lettre devant Marie, elle a pleuré, et moi aussi. Tu comprends, mon cher, que nous avons pas des ceour de pière [cœurs de pierre]. La résolution que j’ai prise, moi, et que je serai tenir car je maqursi <?> que je ne peux pas vivre sans toi et Marie me le commande. Et quand même, moi, je le ferai. Je suis tellement démoralisée depuis ton départ que je ne vis plus. Enfin, mon ami, je [me] suis décidée à vendre tout mon mobilier et à te suivre de suite aussitôt mes affaires terminées. Quand dis-tu, mon ami, diras-tu encore que je ne t’aime pas? Ingrat, parce que moi, je n’ai pas encore perdu tout sentiment et que je suis fière. Je [ne] veux pas mener une telle extence [existence] quand il représente à moi une autre maintenant. Mon ami, veux-tu revenir à Paris pour me donner conseil? Ou écris-moi. Tu ne m’en vaudras pas, mon ami, que je t’ai laissé partir et que je n’aurais pas me décider à cela quant [quand] tu étais encore à Paris. Mais c’est peut-être un bonheur, je ne serais peut-être pas décidé sansela [sans cela]. Ainsi si tu veux revenir à Paris je sais que tout cest voyage <?> des frais mais pour avoir du bonheur on doit sacrifier tout ce que l’on peut. Je pense que tu seras de mon avis.

Ecris-moi ta résolution que je meure d’envie de savoir! Je préfère que tu viennes à Paris parce que tu comprends que mes affaires ne sont pas terminées. J’ai peur que cela suit [soit] long et je veux que tu sois près de moi parce que je ne peux pas surpoter [supporter] l’ennui. Ainsi tu veux venir? Je pense que cela te fera plaisir. Tu descendras chez moi, tu suras [sauras] pas à latrautel [l’autre hôtel] si toutefois cela te plait. Rends-moi réponse de suite si tu m’aimes toujours. Je te donne mille baisers, et Marie se joint à moi pour te serrer les mains. J’ai reçu ta couverture mais je te parlerai de tout cela quand tu seras près de moi. Au revoir!

Ton Emilie qui t’aime toujours.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 14–15 об.

Перевод:

Из дому, 8 декабря

Любезный мой друг, только что получила твое письмо. Ты не можешь представить, сколько боли оно мне причинило, когда я узнала, что ты тоже в отчаянии. Друг мой, радуйся, ты будешь счастлив, и я тоже, потому что, друг мой, ты знаешь, я очень тебя люблю. Я тому не верила, но после твоего отъезда, когда ты далеко от меня, ты не можешь вообразить, как я тоскую. Знай же, друг мой, я тебя люблю! Ты не прав, друг мой, когда говоришь, что солнце больше не светит. Мы вместе увидим его свет, он покажется нам еще нежнее, потому что мы будем наслаждаться им вдвоем! Ты не можешь представить, как я рада, когда пишу тебе. Знаешь ли, мне от этого легче. Когда я читала твое письмо Мари, она плакала, и я тоже. Знаешь ли, милый, сердца у нас не каменные. Я приняла решение и выполню его, потому что я поняла, что не могу жить без тебя, и Мари мне советует. И все-таки я его исполню. Я настолько пала духом после твоего отъезда, что больше не жива. В конце концов, друг мой, я решила продать всю свою мебель и последовать за тобой, как только завершу дела[353]. Так что же, друг мой, ты снова скажешь, что я не люблю тебя? Неблагодарный, ведь я еще не разучилась чувствовать и у меня есть гордость. Я не хочу влачить подобное существование, когда мне уже является иное. Друг мой, не вернешься ли ты в Париж, чтобы дать мне совет? Или напиши мне. Не злись на меня, мой друг, что я отпустила тебя и не смогла решиться, когда ты был еще в Париже. Ну и пусть, это, должно быть, к счастью, а иначе я, должно быть, не решилась. Я же знаю, что коли ты захочешь вернуться в Париж, эта поездка [будет стоить тебе больших] расходов, но если хочешь стать счастливым, нужно жертвовать всем возможным. Думаю, ты согласишься со мной.

Напиши мне о своем решении, умираю, как хочу его узнать. Я бы предпочла, чтобы ты приехал в Париж, ведь ты же понимаешь, что дела мои еще не окончены. Мне страшно, что они затянутся, а я хочу, чтобы ты был рядом со мной, потому что не могу выносить эту тоску. Так приедешь ли ты? Думаю, тебя этот приезд порадует. Можешь остановиться у меня, если тебе угодно, и не нужно будет жить в другом отеле. Дай мне ответ сей же час, любишь ли ты меня по-прежнему. Целую тебя тысячу раз, и Мари присоединяется ко мне, чтобы пожать тебе руку. Получила твое одеяло[354], но поговорю с тобой обо всем том, когда ты будешь рядом. До свидания.

Твоя вечно любящая тебя

Эмилия.

№ 62

16 декабря <1860 г., Париж>

Chez moi, dimanche soir, 16 décembre

Mon bon Nicolas, nous sommes à plaindre, et moi, encore plus que toi! J’ai reçu ta lettre hier matin. Tu ne saurais croire la peine qu’elle me [m’a] fait sous tous les rapports. Mon dieu, que je suis ma leureuse [malheureuse]! Mon pauvre ami, comment veux-tu que je fasse? J’ai fait venir un commissaire-priseur. Tu ne sais pas combien il mofffe [m’offre] de tout mon mobilier. 1800 cents francs! Comment veux-tu que je puisse accomplir ce que tu me pries de faire? Cela m’est tout à fait impossible! Je ne trouverai pas mon appartement à louer pour le 18 janvier. Je suis obligée de payer 8 cents francs pour les trois mois que je n’ai pas prévenu la consierge [concierge]. Et mon terme! Tu vois que cela fait bien 8 cent francs. Après cela, tout bien conté [compté] comme dettes, en tout bien conté [compté], j’en ai encore pour mille francs parce que j’en devait [devais] encore un jou [?] à mon tapissier que je ne t’avais pas dit et un [?] à droit à gauche. Tout cela forme mille francs. Cela fait dans 18 cent francs le prix de la vente de mon mobillier [mobilier]. Après cela, je ne t’ai [sais?] pas que dire pour payer mon billet du 30. J’ai été au mont de piété et pour celui du 12 aussi. Ainsi j’ai engagé mes deux chaînes, ma montre, mes bagues, ton bracelet – tout ce que j’avais! Et j’ai eu mes règles qui m’ont empêché de sortir. Ensi [ainsi] tu dois voir mon bienaimé [bien-aimé] si je suis heureuse. Au contraire, avec tout cela je me trouve beaucoup dans la jaine [gêne] plains moi, mon ami, car je suis à plaindre! Mais ce qui me console c’est que tu vas bien au mieux, d’après ce que j’ai veu [vu] dans ta lettre. Mais surtout, mon ami, ce que je te demande et que je te supplie de faire pour moi c’est de ne te pas trop te chagriner. Tu vois, moi, qui suis encore <?> femme et je veux supporter mon mal, mais mon ami, je ne veux pas croire que nous sommes séparés pour toujours! Mon ami, comme ta lettre était bonne elle m’a fait du bien malgré beaucoup de peine. Je suis triste en t’écrivent [t’écrivant] et je pleure beaucoup, et mou autant que je te dise tout[,] j’ai une consolation car je te l’aurais dit si tu était [étais] venu à Paris. Après, Marie n’est pas ma bonne, mon ami, elle est ma mère. Tu dois comprendre que je n’ai pas dû te le dire quand tu es venu pour la première fois chez moi. Je ne te connaissais pas comme maintenant, je n’aurais jamais ausé [osé] te dire, je reste avec ma mère, je ne t’ai dit [te dis] pas davantage. Avec ton bon cœur et ton esprit tu comprendras tout ce que je dois souffrir. Je t’aime, je t’aime beaucoup, mais je dois aimer ma mère et ne pas la quitter sur les vieux jours. Mon ami, je t’en supplie, pardonne-moi, mes mensonges que j’ai été forcé de te faire. Je n’y vois plus en te fesant [faisant] cet aveu. Je ne voudrais pas être devant toi, mon ami, car je ne pourrais pas te le dire, et si tu étais venu à Paris j’aurais été forcée de te le faire car je ne me serai jamais séparée de ma mère. Jamais je [ne] le ferai! J’aimerais mieux mourir. Ainsi tu vois quelle grave empaichement [empêchement] il y a pour accomplir ce que nous voulons. C’est à toi maintenant de me dire ce que j’ai à faire. Comment sais-tu que je voyage avec toi? Deux personnes – tu ne pourrais suffire au frais du voyage, et surtout d’aller d’hôtel en hautel [hôtel].

Que faire? Envoie-moi une consolation car je suis désespérée. Resterastu seul tout l’hiver en Italie et moi à venir <?> à Paris? Et peut-être nous [ne] pourrons pas faire autrement, c’est affreux tout ce que j’ai à payer. Je crois que je serais forcé de maintenir à mon premier engagement pour le printemps. C’est à toi de décider autrement si tu peux. Ainsi, mon cher ami, je t’aime, je suis à plaindre comme il n’y a pas de femmes dans Paris qui le soit [soient] plus que moi. Je t’aime et je suis forcée de contuiner [continuer] ma malheureuse position. Mes yeux n’y vois [voient] plus. Je finis. Les larmes m’empêchent d’en dire d’avantage. Je t’embrasse, mon ami, en attendant que tu lises cette malheureuse lettre. Adieu. Mamen [maman] se joint pour te serrer les mains.

Émilie Tellier.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 16–17 об.

Перевод:

Из дому, вечером воскресенья 16 декабря

Милый мой Николай, мы оба в незавидном положении, и мое еще даже хуже твоего. Получила твое письмо вчера утром. Ты не можешь представить, насколько оно меня огорчило во всех отношениях. Господи, как же я несчастна! И как же мне было поступить, бедный друг мой? Я вызвала оценщика, и знаешь ли ты, сколько он мне предлагает за всю мою мебель? 1800 франков. Как же мне, по-твоему, выполнить то, о чем ты меня просишь?[355] Это для меня совершенно невозможно. Я не найду жильца в квартиру до 18 января, мне придется заплатить 800 франков за три месяца, о которых я не предупредила консьержку. А мой очередной платеж! Так что, как видишь, выходит именно 800 франков. И потом, считая все остальное, у меня долгов на тысячу франков, потому что я еще должна была немного мебельщику, о чем я тебе не сказала, и немного там и сям, вот и выходит тысяча франков. Получается 1800 франков – столько получится от продажи моей мебели. И потом, я не знаю, как быть, чтобы заплатить по закладной от 30го[356]. Я снова еще была в ломбарде из-за закладной от 12го числа. И вот я заложила две свои цепочки, часы, кольца, твой браслет – все, что у меня было! У меня начались месячные, и я не могла выйти из дому. Сам видишь, возлюбленный мой, счастлива ли я. Напротив, все это доставляет мне неудобства, пожалей меня, друг мой, ибо положение мое незавидное! Но я утешаюсь тем, что тебе стало много лучше, как я поняла из твоего письма. Главное, друг мой, о чем я прошу тебя и умоляю сделать ради меня, – не слишком печалиться. Видишь, я всего лишь женщина и хочу справиться со своим горем, но, друг мой, я не хочу думать, что мы расстались навсегда. Друг мой, ты был так добр в своем письме, и оно порадовало меня, хоть и причинило боль. Мне грустно, когда я тебе пишу, и много плачу, такая размазня, так уж тебе и сознаюсь во всем, утешаюсь тем, что и так тебе все рассказала, если бы ты приехал в Париж. Мари мне не служанка, друг мой, она мне мать. Ты ведь понимаешь, что я не могла тебе признаться, когда ты впервые пришел ко мне. Я тебя не знала так, как знаю сейчас, и никогда не осмелилась бы тебе признаться. Я остаюсь с матерью, вот и все, что я скажу. При своих доброте и уме ты понимаешь, что мне приходится выносить. Я тебя люблю, очень люблю, но должна любить и свою мать и не оставлять ее на старости лет. Друг мой, умоляю тебя, прости меня за вынужденную ложь. Я уже сама ничего не понимаю, когда пишу тебе это признание. Я не хотела бы быть сейчас рядом с тобой, мой друг, потому что не смогла бы тебе признаться, и если бы ты приехал в Париж, я была бы вынуждена признаться, потому что ни за что не оставила бы мать. Никогда я этого не сделаю, уж лучше умру! Так что ты видишь, какое огромное препятствие стоит на пути нашего замысла. Теперь слово за тобой – что мне делать. С чего ты решил, что я смогу путешествовать с тобой? Тебе не хватит денег платить за двоих, особенно переселяясь из гостиницы в гостиницу. Что делать? Утешь меня письмом, ибо я отчаялась. Ты всю зиму будешь один в Италии[357], а я <?> в Париже? Должно быть, иначе у нас и не выйдет, мне ужас как много нужно заплатить. Полагаю, мне придется продолжать платить по первой закладной до весны. От тебя зависит, может ли быть иначе. Вот, милый друг мой, я люблю тебя, пожалей меня, ибо нет в Париже женщины несчастнее меня. Люблю тебя и вынуждена оставаться в своем печальном положении. Мои глаза больше ничего не видят, заканчиваю. Слезы мешают мне сказать что-нибудь еще. Целую тебя, друг мой, и жду, что ты получишь это печальное письмо. Прощай. Мама тоже жмет тебе руку.

Эмилия Телье.

№ 63

24 декабря <1860 г.>, Париж

Paris, le 24 décembre

Mon cher ami, ta dernière lettre était triste à faire mourir. Tu me dis dans ta dernière lettre qu’une femme doit établir la marchandise parce qu’elle-même est une marchandise. Mais tu as ue [eu] tor [tort] de me dire cela. Au moi [moins] j’étais déjà assez malheureuse sans cela. Mon cher ami, j’ai eu tort de t’aimer car avant j’étais très tranquille, maintenant je suis comme une âme en peine.

Enfin, je ne veux pas te traiter davantage avec mes plaintes. Je vais faire tout mon possible pour t’oublier. Je désire avant toute chose que tu fasses tant [tout] ton possible pour te guérir. Maman n’est pas fâchée après toi. Au contraire, elle te plaint de tout son cœur. Moi, je vais me jeter dans le tourbillon des bals masqués. Peut-être c’est le meilleur moyen de t’oublier. Adieu, mon ami, peut-être pour toujours! Je t’embrasse du plus profond de mon cœur, maman te serre les mains.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 18–18 об.

Перевод:

Париж, 24 декабря

Любезный друг мой, твое последнее письмо меня огорчило до смерти. Ты мне говоришь в своем последнем письме, что женщина должна торговать, потому что она сама и есть товар. Зачем же ты так несправедлив ко мне, я и без того уж настрадалась. Мой любезный друг, моя любовь к тебе была ошибкой, потому что раньше я была спокойна, а теперь я словно страждущая душа.

В конце концов, я не хочу надоедать тебе своими жалобами, я сделаю все возможное, чтобы забыть тебя. Больше всего я хочу, чтобы ты изо всех сил постарался вылечиться. Мама не злится на тебя. Наоборот, она искренне жалеет тебя. Я же окунусь в водоворот балов-маскарадов. Может быть, это лучший способ тебя забыть. Прощай, мой друг, может быть, навсегда! Целую тебя от всего сердца, мама жмет тебе руку.

№ 64

14 января <1861 г., Париж>

Chez moi, le 14 janvier

Mon cher ami, tu ne saurais croire combien ta lettre me fait du bien. [Dans] la dernière lettre que tu as reçu de moi je te disais que je ne voulais plus t’écrire parce que tes lettres me faisaient trop souffrir. Mais après, moi, j’aurais bien voulu t’écrire de nouveau mais je n’avais plus ton adresse. Et ce matin quand je me suis levée maman m’a donné ta lettre. Tu ne saurais croire combien mon pauvre cœur sait [s’est] senti bat[t]re. Ainsi tu me dis que tu vas beaucoup mieux. Je suis très heureuse pour toi, et cela fait beaucoup de bien à moi. Ainsi ce que je demandais avant tout c’était ta guérison. Tu dis que tu m’aime[s] plus autant. Tant mieux, mon ami, ou tu me dis que tu m’aime[s] d’une grande amitié. Moi, je voudrais bien qu’il en soit de même pour moi. Je t’aime toujours. Autant l’amour que j’ai pour toi ne s’oublie pas. Et je crois que tu m’aimeras toujours autant. Tant pires [pis] pour moi car je suis très malheureuse. Dans ma dernière lettre je te disais que les bals masqués me distraire [distraient] mais pas du tout. Au contraire, quand je suis aux bals je m’assois sur ma banquette et je regarde la foule presque sans voir. Je ne suis plus du tout la même femme puisque jusqace [jusqu’à ce que] femmes qui me demandent ce que j’ai, mais tu comprends bien que je ne leurs [leur] dis pas. Elles se moqueraient de moi.

Ton ami est venu me voir en disant qu’il était très fâché qu’il n’avait pas de tes nouvelles. Il m’a beaucoup effrayé. J’ai cru que tu étais beaucoup plus malade et je l’ai prié quand on aurait de tes nouvelles qu’il vienne me le dire parce que j’aurais eu ton adresse et comme cela je t’aurais écrit. Et tu [dois] penser ce matin comme j’ai été contente. Ainsi tu dois penser avec l’humeur triste comme je l’ai si je me trouve contente de la vie que je mène. Ainsi je suis tellement abrutie que quand j’ai un louis je reste chez moi sans sortir jusqu’à je n’ai plus un sou. Alors tu ne sais pas ce que j’ai fait: j’ai tout engagé ce que j’avais pour vivre. Ne crois pas que cela a été pour paiyé [payer] mes dettes – non, puisque je me suis laissé faire des frais. Quand maman a vu cela elle a été tellement furieuse après moi. Elle a pris mon châle et la [l’a] engagé[e] et elle a payé avec. Et maintenant quand il faut que je sorte c’est elle qui est obligé de me dire. Tu vois bien qu’il n’y a rien à la maison. Mon pauvre ami, ma pauvre mère n’est pas reconsable [responsable], et moi, je n’ai pas de cœur ou j’en ai trop… Tu sais, avant, comme j’étais vigilante. Mais au présent plus rien. Mais que te diraige [dirais-je] pour te donner une idée de ce que je suis devenue? Puisque tu me demande[s] un détail de ma vie, je pense bien de dire cela. Figure-toi je suis celle à l’opérer, et bien un Américain m’a beaucoup regardé et m’a demandé mon adresse. Je le lui ai donné et il est venu me voir le lendemain. Il m’a dit que j’avais l’air bien triste. J’ai dis que non. Il est resté trois jours avec moi. J’allais au théâtre avec lui, mais comme j’avais l’air si gai il n’est pas revenu.

Mais il faut bien que je prenne une résolution si je ne veux pas voir tomber malade ma mère qui l’est déjà. Ainsi c’est demain le 18 janvier il faut que je paie mon terme. Je ne sais pas où est le premier sou. Il faut que je vive, moi, et ma mère, et mes dettes… Je ne sais plus où donner de la tête. Tu vois que le plus heureux des deux ce n’est pas moi. Tu es dans un bon climat chaud mais si tu saurais, à Paris comme il fait froid. Ce n’est pas tenable pour ma santé. Je me porte bien du corps mais de l’âme non. Mon pauvre ami, voilà où j’en suis réduite, moi, qui ne pensait à rien auparavant. Maman me dit de te dire bien des choses de la part, et moi je me jette dans tes bras ou [où] je voudrais rester. Mais ce n’est pas possible. Au revoir, mon ami, écris-moi, cela me fera du bien. Je te serre les mains et je t’embrasse.

Ton Emilie qui t’aime.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 20–21 об.

Перевод:

Из дому, 14 января

Любезный друг мой, ты не можешь представить, как твое письмо меня обрадовало. В последнем полученном тобою от меня письме я говорила, что не хочу больше тебе писать, потому что твои письма причиняют мне слишком много страданий. А потом мне самой захотелось написать тебе вновь, но у меня больше не было твоего адреса. И вот, когда я проснулась сегодня утром, мама принесла мне твое письмо. Ты не представляешь, как забилось мое бедное сердце. Так ты говоришь, что тебе гораздо лучше. Я очень счастлива за тебя, и мне от этого тоже много лучше. Ведь я больше всего желала твоего выздоровления. Ты говоришь, что больше не любишь меня, как раньше. Тем лучше, мой друг. Или хочешь сказать, что любишь меня как настоящего друга? Хотела бы и чувствовать то же самое. Люблю тебя по-прежнему. Такая любовь, которую я испытываю к тебе, не забывается, думаю, что и ты всегда будешь меня любить. И поделом мне, потому что я совсем несчастна. В последнем письме я говорила тебе, что балы-маскарады меня развлекают, так вот это вовсе неправда.

Напротив, на балу я сажусь на диванчик и смотрю на толпу, почти ее не замечая. Я уже не та, что раньше, потому как другие женщины спрашивают, что со мной, но ты же понимаешь, что я им не рассказываю. Они посмеялись бы надо мной.

Приходил ко мне твой друг и сильно сетовал, что не получает от тебя вестей[358]. Он меня очень напугал. Я подумала, что ты совсем занемог, и попросила его, чтобы он, когда получит от тебя вести, пришел ко мне сказать и так бы я получила твой адрес и смогла тебе написать. Можешь вообразить, как я была рада сегодня утром. При моем-то грустном настроении, можешь себе вообразить, довольна ли я жизнью, которую веду. Дурость моя до того дошла, что когда заводится у меня луидор, я сижу дома и не выхожу, пока у меня не останется ни гроша. А вот слушай-ка, что еще я сделала: я всё заложила, что было у меня на жизнь. Не думай, что это мне понадобилось, чтоб оплатить долги, – нет, я позволила себе кое-что потратить. Когда мама увидала, как она разозлилась на меня. Она взяла мою шаль, заложила ее, и заплатила этими деньгами. А теперь, когда мне нужно выйти из дому, я должна у нее спрашиваться. Так что, как видишь, в доме нет ничего. Бедный друг мой, моя бедная мать не виновата, а у меня недостает смелости или наоборот ее чересчур… Ты ведь знаешь, как я была осмотрительна раньше. Нынче уж все не так. Как мне сказать, чтобы ты понял, что со мною сталось? Раз ты просишь рассказать что-нибудь о моей жизни, вот скажу тебе. Вообрази, хожу я в поисках кавалера, и смотрит на меня пристально какой-то американец, потом просит адрес. Дала я ему адрес, и назавтра является он ко мне. Говорит, вид-де у меня был печальный. А я отвечаю, мол, нет. Он у меня три дня оставался, я с ним в театр ходила, но как вид мой был слишком весел, он и не возвращался.

Однако надо мне решиться, если не хочу, чтобы мама разболелась, она и так уж нездорова. Так вот завтра 18 января, и мне нужно уплатить в срок, а как быть, не знаю. Как жить мне и маме с такими-то долгами… Растерялась я совсем. Вот видишь, что из нас двоих счастливее точно не я. Ты греешься на солнышке, а знал бы, как холодно в Париже. Для моего здоровья невыносимо. Телом я крепка, а на душе тяжко. Вот, бедный друг мой, до чего я дошла, а раньше-то и забот не знала. Мама меня просит передать тебе привет, а я бросаюсь в твои объятия и хотела бы в них остаться, только это невозможно. До свидания, мой друг, пиши, мне от этого легче будет. Жму тебе руку и целую. Любящая тебя

Эмилия.

№ 65

<между 14 января и началом мая 1861 г.>[359]

Mon cher ami, mon pauvre ami! Je suis la plus malheureuse de toutes les femmes, j’ai reçu ta lettre, mon ami, qui m’a fait beaucoup de bien en la lisant. Mais mon pauvre ami, il m’est tout à fait impossible de faire ce que tu me dis, vu que dans ma dernière lettre je te disais bien que maman était un peu malade. Et bien, mon ami, j’ai aussi de malheur: ma mère est très dangereusement malade. Le médecin me dit qu’il y a espoir, mais ma pauvre mère est bien basse. Tu comprends, à son âge il lui faut beaucoup de soins. Si j’allais la perdre… Ah, plains-moi, mon ami, car je souffre beaucoup. Que te diraige [dirais-je], mon pauvre ami, que si tu peux faire encore quelque chose pour moi – fais-le, mon ami, si tu le peux, car je ne sais plus que devenir de moi si n’est. Que je suis triste, malheureuse, désespérée. Mon pauvrami [pauvre ami], voici ma lettre qui te fera bien de la peine, mais je n’ai rien à dire autre chose, si ce n’est que mon amour est toujours aussi profond. Je ne peux donc pas faire réponse à ta lettre puisque ma mère est malade. Tu dois comprendre combien je suis fâchée. Ma mère te dit bien des choses, et moi, je t’embrasse comme je t’aime.

Emilie Tellier.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 28–28 об.

Перевод:

Мой любезный, мой бедный друг! Я несчастнейшая из женщин, я получила твое письмо, любезный друг, которое очень меня порадовало, когда я его прочитала. Но, мой бедный друг, я никак не могу сделать то, о чем ты меня просишь, тем более что в последнем письме я говорила тебе, что мама немного больна. И вот, любезный друг, сколь я несчастна: моя мать очень тяжело больна. Врач мне говорит, что надежда есть, но моя бедная мать в плохом состоянии. Ты понимаешь, в ее возрасте требуется много ухода. Если я ее потеряю… Ах, пожалей меня, любезный друг, ибо я сильно страдаю. Что мне сказать тебе, мой бедный друг? Если ты можешь сделать еще что-то для меня, то сделай, мой любезный, коли возможно, потому что я не знаю, что будет со мной в противном случае. Как грустна, несчастна я, нет мне надежды. Мой бедный друг, что же, письмо мое доставит тебе огорчение, но я не могу сказать ничего иного, разве что моя любовь по-прежнему так же глубока. Так что я не могу ответить на твое письмо, ибо моя мать больна, ты должен понимать, как мне досадно. Матушка тебе желает всего наилучшего, а я тебя целую и крепко люблю.

Эмилия Телье.

№ 66

18 мая <1861 г.>, Париж

Chez moi, Paris

Mon bon chéri, tu ne saurais croire comme ta lettre m’a fait plaisir! Je croyais bien que tu m’avais complétement oublié avec quelque belle Italienne bien brune. Mais, mon cher, je suis toujours la même. Je me porte très bien, maman aussi. Je regrette bien vivement que tu ne peux pas venir à Paris comme tu m’a [me] l’avait promis au mois de mai. Mais maintenant j’ai une très grande force de caractère, je sais me résigner à tout. Mon bon ami, je pense bien quelque fois à toi. J’en parle bien souvent avec maman. Tu sais qu’elle t’aimait bien aussi. Quesque [qu’est-ce que] je te dirais… Qu’il fait bien beau temps à Paris, mais cependant un peu froid encore maintenant, mon ami. Que les bals d’hiver sont fermés, ceux d’été sont ouverts, ils sont bien plus jolis. Je n’ai pas cent dormants mais j’ai des amis. Enfin, je suis toujours la même mais je te réserve toujours, mon amour, qui n’est pas encore éteint. Le printemps m’a fait beaucoup de bien. J’ai le tin [teint] très blanc et très frais – c’est tout ce que le monde me dit. Je désire maintenant que l’hiver arrive le plutôt possible pour te voir. Ecris-moi quelque fois, tu sais que je serai très heureuse de recevoir de tes nouvelles. Je finis, mon ami, et je t’embrasse du plus profond de mon cœur. Maman se joint à moi pour te serrer les mains.

Toute à toi, Émilie.

Le 18 mai, Paris

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 123. Л. 22–23 об.

Перевод:

Из дому, в Париже

Мой милый и дорогой, ты не можешь представить, как мне было приятно твое письмо. Я уже думала, что ты меня совершенно забыл с какой-нибудь красивой итальянкой, наверняка брюнеткой. Милый мой, я все та же, чувствую себя хорошо, мама тоже. Я искренне сожалею, что ты не сможешь приехать в Париж, как обещал, в мае[360]. Но сейчас у меня очень сильный характер, я все могу стерпеть. Мой дорогой друг, я иногда думаю о тебе, часто говорю об этом с мамой. Ты знаешь, она тебя тоже любила. Что тебе еще сказать? Что в Париже довольно хорошая погода, но пока еще прохладно, друг мой, зимние балы закрылись, а летние открылись, они гораздо очаровательнее. У меня не ночуют сто человек, но друзья есть. Словом, я все та же, но по-прежнему храню любовь к тебе, она еще не угасла. Весна мне очень пошла на пользу, у меня очень белый и свежий цвет лица, мне это все говорят. Я желаю теперь, чтобы зима наступила как можно скорее, чтобы увидеть тебя. Пиши мне иногда. Ты знаешь, что я буду очень счастлива получить от тебя весточку. Заканчиваю, друг мой, и целую тебя от всего сердца. Мама присоединяется ко мне, чтобы пожать тебе руку.

Твоя Эмилия.

18 мая, Париж

Письма трех парижанок Н. А. Добролюбову

№ 67[361]

Письмо Адель Батай Н. А. Добролюбову

<Между серединой сентября и 27 ноября 1860 г.,

Париж>[362]

Mon ami,

J’ai eté un peu plus fachée de ne pas être chez moi lorsque vous êtes venu. Je me suis bien ennuyeé après vous et je m’aperçois en ce moment que je vous aime, car vous êtes si bon et si charitable, alors le motif de tout cela se mette ensemble pour m’atacher à vous.

Je suis allée hier au theatre et dois tous les jours à partir de la semaine prochaine. J’aurai encore encore un petit service jusqu’à lundi à vous demander et je pense que vous avez assez bon Coeur pour ne pas me refuser. Je vous prie de me prêter 49 francs pour une robe qu’il faut j’ai pour le théatre et lundi je vous remettrai cette somme.

Je vous prie de les remettre à la personne que je vous envoie et je vous [enverrai?] des places pour me voir jouer.

Je vous embrasse et vous attend dans l’après-midi. Votre maitresse qui vous aime et vous aimera toujours

Adele Bataille.

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 34. Л. 1–2 об.

Перевод:

Любезный друг,

Я немножко огорчилась тем, что отсутствовала, когда Вы пришли. Я соску чилась по Вам и в сей миг осознаю, что люблю Вас, потому что

Вы так добры и милосердны, и вот все это вместе сложилось, и я привязалась к Вам.

Вчера я ходила в театр и должна там бывать каждый день со следующей недели. У меня к Вам еще маленькая просьба к понедельнику: полагаю, Вы столь добросердечны, что не откажете мне. Я прошу Вас одолжить мне 49 франков для того, чтобы купить платье, которое мне нужно для театра. В понедельник я Вам верну эту сумму.

Я прошу Вас передать эту сумму человеку, которого я посылаю к Вам, и отправлю билеты, чтобы показать, как я играю.

Целую Вас и жду во второй половине дня. Ваша любовница, которая Вас любит и всегда будет любить

Адель Батай.

№ 68[363]

Письмо Сарры Н. А. Добролюбову

<осень 1860 г.>, Париж[364]

Paris, le 10 courant

Monsieur,

Vous voyant venir aujourd’hui chez moi, j’ai pensé que vous aviez à me parler. Je regrette vraiment de n‘avoir pas pu vous recevoir. Peut-etre l’avez-vous interpreté en mal, mais detrompez-vous, si vous voulez venir je vous attends, Votre toute devouée

Sarrah.

{Donnez une réponse}

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 113. Л. 1–1 об.

Перевод:

Париж, 10 сего месяца

Сударь,

Узнав сегодня о Вашем приходе, я подумала, что вы хотите со мной поговорить. Я вправду сожалею, что не смогла Вас принять. Может, вы это дурно истолковали, но оставьте ваши сомнения, если хотите прийти, я вас жду. Преданная Вам,

Сара.

{Пришлите ответ}

№ 69[365]

Письмо Мари Шолер Н. А. Добролюбову

19 октября 1860 г.

Paris, le 19 Octobre (1860)

Monsieur,

Excusez-moi si je ne vous ai pas écrit plus tôt. C’est que les affaires de famille m’ont tellement occupé que je n’ai pas eut [eu] plus tôt terminer ce que je vous ai écrit. J’ai su que vous êtes venu pour me voire [voir] et je n’étais pas là.

Vous venez probablement pour me réfraichir [rafraîchir] la mémoire. Mon Doux, merci, je ne vous ai pas oublié et la preuve c’est que je désirerais fortement que vous vous pouviez ce soir, vendredi soir à 9 heures devant ma porte d’allée où je reste sans que le concierge vous voit [voie].

Mais sans doute je desсendrai et nous causerons ensemble car j’ai beaucoup de choses à vous dire.

Je vous salue d’amitié et pense être pour la vie votre amie

Marie Schauler.

Ce soir 9 heures précises

Ce soir vendredi

Paris le 17 Octobre à dix heures du soir, bonsoir je vais me coucher car j’ai sommeille.

Rue Mazarine 72

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 134. Л. 1–2 об.

Перевод:

Париж, 19[366] октября 1860 г.

Сударь,

извините, что не писала раньше. Дела семейные меня так сильно заняли, что я не дописала начатое. Я узнала, что Вы приходили повидаться со мной в мое отсутствие.

Вероятно, Вы приходили напомнить о себе. Мой нежный, спасибо, я не забыла о Вас, и в доказательство тому я бы очень сильно хотела пригласить Вас прийти сегодня вечером, в пятницу в 9 часов вечера, к моей парадной, где я буду стоять, но чтобы консьерж Вас не увидел.

Несомненно, я спущусь, и мы с Вами поболтаем, поскольку мне надо с Вами о многом поговорить.

Я Вам шлю дружеские приветы, и я рассчитываю навек быть вашей подругой

Мари Шолер.

Сегодня вечером точно в 9 часов

Сегодня вечером, в пятницу

Париж, 17 октября в 10 часов вечера, хорошего вечера, я ложусь, потому что мне хочется спать.

Улица Мазарин 72

Письмо неизвестной женщины Н. А. Добролюбову

№ 70.

<1860 или 1861 г., Петербург>

Друг мой Н[иколай] А[лександрович],

Извините, что я без вашего приглашения осмелилась быть у вас. Не думайте, что у меня цель другая была. Клянусь, одна цель узнать об вашем здоровье. Вы остались больны после меня. Ето целый день меня беспокоила, но раньше не могла быть у вас. Я так глупа, что не могла подумать, что могу быть для вас в тягость, извените. Н[иколай] А[лександрович], мне сердце не позволяет вас забыть.

Клянусь, я вас пламенно люблю. Не верите мне – поверьте Богу.

Я как громом поражена, но надеюсь выдержать свое слова и не быть у вас, хоть мне чрезвычайно трудна вас не видать. Расстаться ли забыть, я не забуду. Не может изгладица в душе моей. Любить вас буду до гроба.

Свидетель будет тому Бог.

Зачем же было превлекать

И от страданье не избавить

Вперед надеждою любовью

Ласкать, потом без жалости оставить[367].

Милой мой, Н[иколай] А[лександрович], есть ли бы я знаю лучше бы вас не встретила, мое сердце было бы спокойно, не слыхала б никаких замечаний от посторонних. Мои абстоятельства чрезвычайно без того неприятны, кляну свою судьбу.

Остаюсь любить до гроба.

Прошу у вас ответ.

[Подпись нрзб.]

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 144. Л. 1–2.

Аннотированный именной указатель

А.М. – неустановленное лицо.

Амалия – знакомая Т. К. Грюнвальд.

Амфитеатров Александр Валентинович (1862–1938) – русский писатель, критик и мемуарист.

Антон – неустановленное лицо, возможно, дворник.

Арешников – петербургский врач.

Батай Адель (Bataille Adele) – парижская публичная женщина.

Белинский Виссарион Григорьевич (1811–1848) – русский критик и публицист.

Беранже Пьер-Жан, де (1780–1857) – французский поэт, сатирик.

Бетти – публичная женщина.

Битнер, мадам – хозяйка борделя.

Бланшетт Таддеуш Грегори (Blanchete Taddeus Gregory) – бразильский исследователь проституции.

Бордюгов Иван Иванович (1834–1888) – товарищ Н. А. Добролюбова по Главному педагогическому институту, учитель химии и технологии в 3-й Московской гимназии.

Боткин Василий Петрович (1811–1869) – критик, журналист, член кружка некрасовского «Современника».

Бреварт, мадам – хозяйка публичного дома.

Васильева Анна Сократовна (1842–1866) – сестра О. С. Чернышевской.

Введенская А. И. – знакомая Н. Г. Чернышевского, с которой он предлагал познакомиться Н. А. Добролюбову в Старой Руссе.

Венар Элизабета (графиня де Шабрилан, псевд. Селеста Могадор, 1824–1909) – французская танцовщица и мемуаристка.

Вульф Карл Иванович (? —1860-е годы?) – заведующий конторой журнала «Современник», владелец типографии в Петербурге.

Гаршин Всеволод Михайлович (1855–1888) – русский писатель и поэт.

Гедт (Gaedt) – домовладелец в Дерпте, кредитор Т. К. Грюнвальд.

Герцен Александр Иванович (1812–1870) – русский писатель, публицист, политический эмигрант.

Глама Леонтий (Леонард) Васильевич (1803–1876) – петербургский архитектор.

Гоголь Николай Васильевич (1809–1852) – русский писатель.

Гонкуры Жюль (1830–1870) и Эдмонд (1822–1896), де – французские писатели.

Григорович Дмитрий Васильевич (1822–1899) – русский писатель и художественный критик.

Грюнвальд Тереза Карловна (Grünwaldt Terese) – публичная женщина, возлюбленная Н. А. Добролюбова.

Дельвиг Антон Иванович (1798–1831) – русский поэт, издатель.

Добролюбов Василий Иванович (1831–1880) – дядя Н. А. Добролюбова.

Добролюбов Владимир Александрович (1849–1913) – брат Н. А. Добролюбова.

Добролюбов Иван Александрович (1851–1880) – брат Н. А. Добролюбова.

Добролюбов Николай Александрович (1836–1861) – русский критик и публицист.

Добролюбова (в замуж. Кострова) Антонина Александровна (1841–?) – сестра Н. А. Добролюбова.

Долинский Дмитрий – хозяин дома, где Н. А. Добролюбов снимал комнаты в 1858 г.

Доманевский Карл – парижский знакомый Н. А. Добролюбова.

Достоевский Федор Михайлович (1821–1881) – русский писатель.

Драницын Арсений Григорьевич – нижегородский протоиерей, настоятель Всехсвятской церкви.

Драницын Александр Арсеньевич – сын А. Г. Драницына, с 1856 г. Студент Медико-Хирургической академии.

Драницын Василий Арсеньевич (1837–?) – сын А. Г. Драницына, настоятель Трехсвятительской церкви.

Дружинин Александр Васильевич (1824–1864) – русский писатель, критик, журналист.

Егор – слуга Н. А. Добролюбова.

Егоров Борис Федорович (1926–2020) – литературовед, исследователь творчества Н. А. Добролюбова.

Екатерина Петровна – неустановленное лицо, знакомая Т. К. Грюнвальд.

Златовратский Александр Петрович (?–1863) – однокурсник Н. А. Добролюбова, учитель Рязанской семинарии.

Зольберг Карл (Sollberg Carl) – домовладелец в г. Дерпт, кредитор Т. К. Грюнвальд.

Зольберг Яан (Sollberg Jaan) – возможно, сын или родственник К. Зольберга, кредитор Т. К. Грюнвальд.

Кавелина Антонина Федоровна (1823–1879) – супруга К. Д. Кавелина, корреспондентка Н. А. Добролюбова.

Кидов Александр (Kidow Alexander) – супруг Анны Кидов.

Кидов Анна (Kidow Anna) – домовладелица в Дерпте, кредитор Т. К. Грюнвальд.

Клеманс Катерина (Clemence) – публичная женщина, знакомая Н. А. Добролюбова.

Корбен Ален (Corbin Alain, р. 1936) – французский историк.

Крестовский Всеволод Владимирович (1839–1895) – русский писатель и журналист.

Куприн Александр Иванович (1870–1938) – русский писатель и журналист.

Куракин Александр Борисович, князь (1813–1870) – генерал-майор.

Курочкин Василий Степанович (1831–1875) – поэт, сатирик, переводчик.

Лебедев Александр Игнатьевич (1826–1898) – русский художник-карикатурист.

Лебедев Евлампий – студент, знакомый Н. А. Добролюбова.

Левицкий Григорий Васильевич (1852–1917) – российский астроном, профессор, ректор и историк Юрьевского университета.

Лонгинов Михаил Николаевич (1823–1875) – литератор, библиограф, крупный чиновник, в начале 1850-х годов близкий редакции журнала «Современник».

Мари – горничная и, возможно, мать Эмилии Телье.

Меликов Дмитрий Иванович (1851 – не ранее 1932) – чиновник органов судебной власти Якутской области; в 1880-е годы – якутский прокурор.

Михайловский Николай Михайлович (?–1860) – журналист, переводчик, однокурсник Н. А. Добролюбова по Главному педагогическому институту.

Мицюк Наталья Александровна (р. 1982) – историк.

Надинька – неустановленное лицо, знакомая Т. К. Грюнвальд.

Наполеон Бонапарт (1769–1821) – французский политический деятель, император.

Наташа – публичная женщина, знакомая Т. К. Грюнвальд и Н. А. Добролюбова.

Некрасов Николай Алексеевич (1821–1877) – русский поэт и издатель.

Немерт – скорее всего, Неммерт Петр Юльевич (1819–1858) – петербургский врач, профессор Петербургской Военно-Медицинской академии.

Обручев Николай Николаевич (1830–1904) – русский военный и государственный деятель, приятель Н. А. Добролюбова.

Огарев Николай Платонович (1813–1877) – русский поэт, публицист, политический эмигрант.

Олинька, Ольга Александровна – близкая знакомая (возможно, сестра) Т. К. Грюнвальд.

Оля – публичная женщина, знакомая Т. К. Грюнвальд и Н. А. Добролюбова.

Осман Жорж Эжен (1809–1891) – французский государственный деятель.

Панаев Иван Иванович (1812–1862) – русский писатель, журналист, издатель.

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837) – русский поэт и писатель.

Пыпин Александр Николаевич (1833–1904) – русский историк литературы, критик, журналист, двоюродный брат Н. Г. Чернышевского.

Пыпина Евгения Николаевна (1835–1909) – врач, сестра А. Н. Пыпина и двоюродная сестра Н. Г. Чернышевского.

Редди Уильям (Reddy W. M.) – историк.

Ролдугина Ирина Александровна – историк.

Рунге Макс (Runge Max, 1849–1909) – ординарный профессор кафедры акушерства Дерптского университета с 1883 по 1888 г.

Рылеев Кондратий Федорович (1795–1826) – русский поэт, декабрист.

Саар Лиза (Saar Lisa) – домовладелец в Дерпте, кредитор Т. К. Грюнвальд.

Сабинин Василий – переводчик, однокашник Н. А. Добролюбова по Главному педагогическому институту.

Сарра (Sarrah) – парижская публичная женщина, знакомая Н. А. Добролюбова.

Саша (Александра Васильевна) – публичная женщина, знакомая Т. К. Грюнвальд и Н. А. Добролюбова.

Скафтымов Александр Павлович (1890–1968) – советский литературовед.

Случевский Константин Константинович (1837–1904) – русский поэт.

Соковнин – знакомый Н. А. Добролюбова.

Соколовский – петербургский врач.

Сорокин Иван Максимович (1833–1917) – врач, выпускник Военно-Медицинской академии, профессор судебной медицины.

Стахевич Сергей Григорьевич (1843–1918) – русский революционер, член организации «Земля и воля».

Сциборский Борис Иванович (1832–1896) – однокашник Н. А. Добролюбова по Главному педагогическому институту; педагог, директор гимназий и семинарий.

Сю Эжен (1804–1857) – французский писатель-беллетрист.

Т.Д.Р. – неустановленное лицо, знакомое Т. К. Грюнвальд.

Тарновский Вениамин Михайлович (1837–1906) – русский врач, венеролог, профессор Петербургской медико-хирургической академии.

Телье Эмилия (Émilie Tellier) – парижская публичная женщина, возлюбленная Н. А. Добролюбова.

Толстой Лев Николаевич (1828–1910) – русский писатель.

Успенский Николай Васильевич (1837–1889) – русский прозаик.

Фадеев – неустановленное лицо.

Финк София Карловна – знакомая Т. К. Грюнвальд.

Финк Шарлотта Карловна – знакомая Т. К. Грюнвальд.

Чернышевская Ольга Сократовна (1833–1918) – супруга Н. Г. Чернышевского.

Чернышевский Николай Гаврилович (1828–1889) – русский критик, публицист и писатель.

Чехов Антон Павлович (1860–1904) – русский писатель.

Шемановский Михаил Иванович (1836–1865) – однокурсник Н. А. Добролюбова по Главному педагогическому институту, учитель Вятской гимназии

Шолер Мари (Schauler Marie) – парижская публичная женщина, знакомая Н. А. Добролюбова.

Шор Татьяна Кузьминична (р. 1948) – историк.

Шульц София (Schultz Sophie) – домовладелица в Дерпте, кредитор Т. К. Грюнвальд.

Шютце, пасторша – домовладелица в Дерпте.

Эйхенберг Х. (Eichenberg Heinrich) – хозяин гостиницы в Дерпте

Эттинген Георг, фон (Oetingen Georg, von, 1824–1916) – ординарный профессор хирургии, офтальмологии и клиники Дерптского университета.

Юлия – публичная женщина, знакомая Т. К. Грюнвальд и Н. А. Добролюбова.

Ясунова Екатерина – публичная женщина

Примечания

1

См. наиболее значительные исследования: Лебина Н. Б., Шкаровский М. В. Проституция в Петербурге (40-е годы XIX в. – 40-е годы XX в.). М.: Прогресс-академия, 1994; Bernstein L. Sonia’s Daughters: Prostitutes and their Regulation in Imperial Russia. Berkeley: University of California Press, 1995; Акельев Е. В. Повседневная жизнь воровского мира Москвы во времена Ваньки Каина. М.: Молодая гвардия, 2012; Gerasimov I. Plebeian Modernity: Social Practices, Illegality and the Urban Poor in Russia, 1906–1916. Rochester, NY: University of Rochester Press, 2018.

2

Rodrίguez Garcίa M., van Nederveen Meerkerk E., van Voss L.H. Selling Sex in World Cities, 1600s–2000s: An Introduction // Selling Sex in the City: A Global History of Prostitution, 1600s–2000s / M. Rodríguez García, E. van Nederveen Meerkerk, L. Heerma van Voss (eds). Leiden: Brill, 2017. P. 4–10. Здесь и далее история социальной регуляции проституции описывается с опорой на эту коллективную монографию.

3

В 2020 г. на Youtube-канале «Домашний» вышел документальный мини-сериал «Ночная смена» о жизни современных проституток и секс-работниц в различных городах России. Создатели попытались уйти от трактовки сексуальных услуг как проституции и предложили гораздо более сложную картину, предоставив слово самим героиням, а также представительницам движения секс-работниц «Серебряная роза». В том же 2020-м на канале more.tv состоялась премьера сериала «Чики», снятого в жанре комедийной драмы.

4

Как показывают источники (НКРЯ, google.books и медицинская литература), это понятие входит в широкое употребление в русском языке только начиная с 1860-х годов и распространяется из научной медицинской литературы в публицистику.

5

Ф. Г. Бланшетт напоминает, что понятие «проституция», «сутенер» и подобные им являются эмическими (emic) категориями, т. е. используемыми самими участниками изучаемых процессов. Именно это обстоятельство делает их нагруженными этическими и другими ценностными коннотациями. См.: Blanchete T. G. Seeing Beyond Prostitution: Agency and the Organization of Sex Work // Selling Sex in the City… P. 751.

6

И. А. Ролдугина обратила внимание, что в материалах допросов публичных женщин в петербургском Калинкинском доме в 1750-е годы они ни разу не именовались «грешницами» или «падшими» (Ролдугина И. А. «Бляцкие домы и непотребные женки и девки»: возникновение субкультуры проституции в Санкт-Петербурге в середине XVIII в. // Гендерные аспекты социогуманитарного знания-II. Материалы Второй Всероссийской научной конференции. Пермь, 2013. С. 228). Скорее всего, окрашенные христианскими коннотациями определения, объявляющие женщину, продающую тело, падшей и совершающей тяжкий грех, распространились в публичном дискурсе только в 1840– 1850-е годы. О культурной мифологии падших женщин и моде на их спасение в середине XIX в. см.: Вдовин А.В. Добролюбов: разночинец между духом и плотью. (Жизнь замечательных людей). М.: Молодая гвардия, 2017. С. 99–101. Характерно, что уже в 1860-е годы в России начали появляться тексты, ставившие под сомнение идеологию спасения и перевоспитания публичных женщин. Так, в романе «Петербургские трущобы» В. В. Крестовский высмеял учреждение нравственных приютов-лечебниц, устраиваемых актрисой Лицедеевой. Попавшая в приют Маша Поветина отказывается признать себя «падшей» и ежедневно выслушивать проповеди о своей греховности (Крестовский В. В. Петербургские трущобы. Т. 2. Л.: Худлит, 1990. С. 525).

7

См., например: Гидденс Э., Саттон Ф. Основные понятия в социологии / пер. с англ. Е. Рождественской, С. Гавриленко. Изд. 2-е. М.: Изд. дом ВШЭ, 2019. С. 43–48.

8

Письма сохранились благодаря ближайшему другу и душеприказчику Добролюбова – Н. Г. Чернышевскому, разобравшему архив после смерти критика.

9

Биографы Добролюбова давно знали об этих письмах. См. подробнее: Вдовин А. В. Добролюбов… С. 95–99.

10

О роли Некрасова в создании посмертного культа Добролюбова см. подробнее: Вдовин А. В. Добролюбов… С. 235–245.

11

Чернышевский так характеризовал Добролюбова в разговоре с отбывавшем вместе с ним каторгу Сергеем Стахевичем: «Добролюбов был очень влюбчив. Пассий у него было много» (Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников: в 2 т. Т. 2 / под общ. ред. Ю. Г. Оксмана. Саратов: Сарат. кн. изд-во, 1959. С. 87).

12

См. Вдовин А. В. Добролюбов… С. 220–221.

13

Пушкин А. С. Собрание сочинений: в 10 т. М.: ГИХЛ, 1962. Т. 7. С. 209.

14

См. подробнее: Вдовин А. В. Добролюбов… С. 239–264.

15

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений: в 9 т. / под общ. ред. Б.И. Бурсова и др. Т. 8. М.; Л.: Гослитиздат, 1964. С. 510–511.

16

Об эмансипаторных проектах и идеологии разночинцев 1850–1860-х годов см.: Стайтс Р. Женское освободительное движение в России. М.: РОССПЭН, 2004; Айвазова С. Г. Русские женщины в лабиринте равноправия (Очерки политической теории и истории. Документальные материалы). М.: РИК Русанова, 1998. С. 39–65; Пушкарева Н. Л. «Мы не удовлетворены, потому что мы идеалисты…»: отношение к теме сексуального в среде революционеров-демократов XIX века // Пушкарева Н., Белова А., Мицюк Н. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 270–280.

17

Очерк истории западной гендерной теории и ее российской адаптации см.: Пушкарева Н. Л. Гендерная теория и историческое знание. СПб.: Алетейя, 2007; Белова А. В. «Четыре возраста женщины»: Повседневная жизнь русской провинциальной дворянки XVIII – середины XIX века. СПб.: Алетейя, 2014. С. 17–64. Больше всего исследований женской повседневности представительниц разных сословий России XIX в. написано о представительницах дворянского и крестьянского сословий, хотя за последние десятилетия появились работы и о других сословиях и стратах. См.: Пушкарева Н. Л. Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница (X – нач. XIX в.). М.: Ладомир, 1997; Пушкарева Н. Л. Русская женщина: история и современность. История изучения «женской темы» русской и зарубежной наукой. 1800–2000: Материалы к библиографии. М.: Ладомир, 2002; Российская повседневность в зеркале гендерных отношений: сб. ст. / отв. ред. и сост. Н. Л. Пушкарева. М.: Новое литературное обозрение, 2013; и др.

18

Особую сложность представляла бы попытка расширить описываемую нами картину, чтобы учесть также малочисленные свидетельства о различных формах мужской проституции в России XIX в.

19

См. программную статью: Agustin L. New Research Directions: Te Cultural Study of Commercial Sex // Sexualities. 2005. Vol. 8. P. 618–631.

20

Для сравнения, историки французской проституции обращаются к мемуарам Элизабеты-Селесты Венар, графини де Шабрилан, более известной по сценическому псевдониму Селеста Могадор, которая в юности некоторое время была вынуждена зарабатывать проституцией.

21

См., например: Ролдугина И. Открытие сексуальности: Трансгрессия социальной стихии в середине XVIII в. в Санкт-Петербурге: по материалам Калинкинской комиссии (1750–1759) // Ab Imperio. 2016. № 2. С. 29–69; Fedyukin I. Sex in the City that Peter Built: Te Demimonde and Sociability in Mid-Eighteenth Century St. Petersburg // Slavic Review. 2017. Vol. 76. No. 4. P. 907–930; Connor S. P. Te Paradoxes and Contradictions of Prostitution in Paris // Selling Sex in the City… P. 1 74.

22

Пример работы с первым типом источников (прошениями зарегистрированных публичных женщин) представлен в книге: Hearne S. Policing Prostitution. Regulating the Lower Classes in Late Imperial Russia. Oxford: Oxford University Press, 2021 (глава 1). Благодарю автора за возможность познакомиться с рукописью книги до ее выхода. Пример второго подхода см.: Письма Селины Поттше-Лефрен к Николаю Некрасову / публ. и коммент. М. Ю. Степиной // Карабиха: Ист. – лит. сборник. Вып. V. Ярославль, 2006. С. 187–195.

23

В частности, я не предпринимал поисков метрических записей о рождении Грюнвальд в архивах Санкт-Петербурга. С одной стороны, такая работа чрезвычайно трудоемка, а с другой – ее результат с самого начала совершенно непредсказуем (например, легко допустить, что Грюнвальд родилась не в Петербурге).

24

Должен признать, что реконструкция биографии Т. К. Грюнвальд оказалась для меня нетривиальной задачей. Если в биографии Добролюбова (Вдовин А. В. Добролюбов…) истории Грюнвальд и Телье были рассказаны преимущественно с точки зрения Добролюбова (по крайней мере, в перспективе его биографии), то здесь мне пришлось полностью перестроить оптику, изменить фокус, встав на их точку зрения, отрешиться от некоторых привычных представлений. В связи с этим одни и те же эпизоды в книге о Добролюбове и здесь могут оцениваться и трактоваться диаметрально противоположным образом. Сначала этот факт привел меня в замешательство, но по мере написания книги я утвердился в мысли, что это нормальная ситуация, которая и позволяет нам учитывать и познавать чужой опыт, неочевидный для нас и требующий усилий для того, чтобы быть прочувствованным.

25

См. письмо № 22 на с. 127, в котором Грюнвальд упоминает свой день рождения.

26

Сверено по подлиннику в РГАЛИ – так.

27

Над строкой приписано мелко-мелко: «Говорить о Добролюбове с ней конечно можно». РГАЛИ. Ф. 395. Оп. 1. Ед. хр. 567. Л. 5 об.

28

Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений: в 16 т. Т. 14. М.: Гос лит-издат, 1939–1953. С. 486. Важно добавить, что в данном случае мы имеем дело со сложным феноменом: прошлая жизнь Грюнвальд известна нам только в ее рассказе, дошедшем до нас в передаче Добролюбова и Чернышевского.

29

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 8. С. 568.

30

Современный адрес: Набережная Крюкова канала, 21/ул. Садовая, 64. Этот район назывался тогда Коломной и был сформирован в основном типовой застройкой, где селились представители средних и низших классов.

31

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 8. С. 510.

32

Если с января по апрель 1857 г. он ездил к ней два-три раза в месяц, то в мае посещал ее уже каждую неделю (Ямпольский И. Бюджет Н. А. Добролюбова // Литературное наследство. Т. 25–26. М.: Жур. – газ. объединение, 1936. С. 347–352).

33

О стандартных ценах 1860-х – начала 1880-х годов см.: Hetherington P. L. Prostitution in Moscow and St. Petersburg, Russia // Selling Sex in the City… P. 146.

34

Лебина Н.Б, Шкаровский М. В. Проституция в Петербурге. Гл. 1; Stites R. Prostitute and Society in Pre-Revolutionary Russia // Jahrbucher für Geschichte Osteuropas. 1983. Bd. 31. Hf. 3. P. 23–24.

35

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 8. С. 553–554.

36

Добролюбов Н. А. Дневники. М.: Всесоюз. о-во полит. каторжан и ссыль-но-поселенцев, 1931. С. 175.

37

В 1936 г. А. П. Скафтымов, сопоставив все известные сведения, убедительно доказал, что «М.» – это Т. К. Грюнвальд (Чернышевский Н. Г. Пролог / подг. текста и коммент. А. П. Скафтымова. М.; Л.: Academia, 1936. С. 504–514). Однако важно отметить, что публикаторы дневника Добролюбова и в 1931 г., и позднее в Собрании сочинений не привели никаких аргументов, почему «М» следует расшифровывать именно как «Машенька», а не как-то иначе – например, как «Mamachen» («Мамочка»), как сама Тереза именует себя в одном из немецких писем.

38

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 8. С. 533.

39

Там же. С. 554.

40

Там же. С. 511.

41

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 8. С. 510.

42

Там же. С. 533.

43

Там же. С. 557. Эта часть Екатерингофского проспекта была в то время известным местом на карте петербургской проституции. См.: Князькин И. История петербургской проституции. СПб.: Балтика, 2003. С. 424.

44

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 8. С. 557.

45

Квадратные скобки здесь и далее добавлены мной. – А. В.

46

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 8. С. 557.

47

Там же. С. 567.

48

Там же. С. 557.

49

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 8. С. 569.

50

Там же. С. 567.

51

Там же. С. 278.

52

Добролюбов Н. А. Дневники. С. 176.

53

См. подробнее: Вдовин А. В. Добролюбов… С. 106–110.

54

См.: Очерк проституции в Петербурге. СПб., 1868. С. 74; Тарновский В. М. Проституция и аболиционизм. СПб., 1888. С. 164–165; Бентовин Б. И. Торгующие телом // Русское богатство. 1904. № 12. С. 165; Шашков С. С. Исторические судьбы женщин, детоубийство и проституция. СПб., 1872. С. 553.

55

См.: Кузнецов М. Г. Проституция и сифилис в России: Историко-статистические исследования. СПб., 1871. С. 104.

56

См.: Тарновский В. М. Указ. соч. С. 149.

57

Н. А. Добролюбов в воспоминаниях современников. М.: Худлит, 1986. С. 146–147.

58

Наряду с другими способами, перетягивание и тугое бинтование были широко распространены. См.: Пушкарева Н., Белова А., Мицюк Н. Указ. соч. С. 354–361.

59

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. С. 384.

60

Там же. Т. 8. С. 68–69.

61

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 311.

62

Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 360, 361.

63

Цит. по: Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 335. Следует отметить, что невысокое мнение Чернышевского о Грюнвальд, высказанное здесь, противоречило другим его высказываниям о женщине и имело целью оправдать решение Добролюбова разойтись с ней.

64

Чернышевский здесь называет Грюнвальд горничной (если это только не ошибка памяти мемуариста), вероятно, чтобы сохранить высокую репутацию Добролюбова в глазах сокаторжников.

65

Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников: в 2 т. Т. 2. Саратов: Сарат. кн. изд-во, 1959. С. 251.

66

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 320, 321.

67

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 327.

68

Там же. С. 341 (письмо И. Бордюгову).

69

Там же. С. 340. Примечательно, что в воображении Добролюбова интеллектуальное равенство его потенциальной спутницы ограничено пассивным чтением его (или чужих) текстов. Он, очевидно, не может представить ситуацию, при которой возлюбленная сама бы писала тексты.

70

Там же. С. 341.

71

См. об этом подробнее: Вдовин А. В. Добролюбов… С. 201–205.

72

Предположение об этом основано на упоминании пересылаемых простыней и одежды Добролюбова. При этом есть небольшая вероятность, что если в письме № 6 под литерой «П» имеется в виду прачка, то Грюнвальд пользовалась ее услугами и не стирала сама. В одном из писем из Дерпта далее речь идет о том, что стирка была включена в стоимость квартиры.

73

См.: Петров-Энкер Б. «Новые люди России»: Развитие женского движения от истоков до Октябрьской революции. М.: Издательский центр РГГУ, 2005. С. 204.

74

Всего в период до 1861 г. Чернышевский послал Грюнвальд не менее 510 руб. (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 401, 405, 416).

75

См.: Егоров Б. Ф. Очерки по истории русской культуры XIX века // Из истории русской культуры. Т. 5. М.: Языки русской культуры, 1996. С. 262.

76

См.: Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Юрьевского, бывшего Дерптского, университета. Т. II. Юрьев, 1903. С. 54.

77

Биографический словарь…

78

Нужно признать, что Грюнвальд вряд ли допустили бы принимать тяжелые роды без прохождения полного курса обучения.

79

См.: Пушкарева Н. Л., Мицюк Н. А. Повивальные бабки в истории медицины России (XVIII – сер. XIX в.) // Вестник Смоленской государственной медицинской академии. 2018. Т. 17. № 1. С. 186.

80

Там же.

81

Для подтверждения или опровержения этой версии необходимы дальнейшие поиски документов о работе повитух и акушерок в архиве г. Тарту.

82

Условия договора (нем.).

83

Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 449.

84

То есть местный суд, подчинявшийся магистрату и до 1889 г. функционировавший в рамках особой правовой системы прибалтийских губерний.

85

Eesti Rahvusarhiiv. 996.3.403. Folio 1 («Da sie hier in Dorpat in den drückendsten Verhältnißen lebe, auch keine Aussicht habe, die Fr[au] Schults zu besichtigen, so lange sie herab [?] bleibe: so trage sie gesund an: ist ihr an den Gläubigern gestatet wurde Dorpat auf seie die Woche verlassen zu dürfen, um sich nach St. Petersburg zu begeben an Pfege sie Sehers werden austreiben können, um allen ihren Gläubigern zunichte zu werden»).

86

«Теперь, когда Императорское полицейское управление предоставит ей необходимое разрешение и ее в должное время уведомят, Тереза Грюнвальд на несколько недель должна будет ехать по прикрепленному [к паспорту] проездному билету и в дальнейшем обязана этот паспорт [в оригинале – Pass] здесь предъявить» (Ibid. Folio 2).

87

Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 486.

88

Eesti Rahvusarhiiv. 996.3.403. Folio 3.

89

Ibid. Folio 4.

90

Ibid. Folio 5.

91

Ibid. Folio 6.

92

Обзорный очерк истории парижской проституции на протяжении нескольких столетий см.: Connor S. P. Te Paradoxes and Contradictions of Prostitution in Paris // Selling Sex in the City… P. 171–200.

93

Corbin A. Women for Hire: Prostitution and Sexuality in France afer 1850. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990. P. 30–31.

94

Ibid. P. 115–118.

95

Ibid. P. 128–131.

96

Ibid. P. 133–137.

97

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 452.

98

Цит. по: Чуковский К. И. Жизнь и творчество Николая Успенского // Чуковский К. И. Собрание сочинений: в 15 т. Т. 9. М.: Терра, 2004. С. 130.

99

Сумма рассчитана на основании информации, упоминаемой Телье в письме № 62.

100

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 64. Л. 1 (письма Доманевского Добролюбову).

101

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 453.

102

Добролюбовский архив / публ. В. Княжнина // Заветы. 1913. № 2. С. 91.

103

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 64. Л. 1–2 об. (письма Доманевского Добролюбову).

104

См.: Sullivan C. ‘Cautériser la plaie:’ Te Lorete As Social Ill in the Goncourts and Eugène Sue // Nineteenth-Century French Studies. 2009. Vol. 37. No. 3–4 (Spring-Summer). P. 247–261.

105

РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 64. Л. 3 об. – 4.

106

Пушкарева Н., Белова А., Мицюк Н. Указ. соч. С. 85, 215. См. также недавние исследования разрыва между сложившимися в историографии представлениями о правах женщин и реальными практиками, как, например, в случае дворянок: Маррезе М. Бабье царство: Дворянки и владение имуществом в России (1700–1861). М.: Новое литературное обозрение, 2009.

107

См.: Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М.: Новое литературное обозрение, 1996. С. 103–107, 113–130.

108

См. подробнее: Вдовин А. В. Добролюбов… С. 239–245.

109

См. о них комментарий на с. 96 (примеч. 22).

110

Cм.: Конечный А. М. Петербургские народные гулянья на Масленой и Пасхальной неделях // Конечный А. М. Былой Петербург. Проза будней и поэзия праздника. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 58–115.

111

Пушкарева Н., Белова А., Мицюк Н. Указ. соч. С. 110.

112

Кузнецов М. Г. Указ. соч. С. 30; Очерк проституции в Петербурге. СПб., 1868. С. 76.

113

Тарновский В. М. Указ. соч. С. 164–165.

114

Пушкарева Н., Белова А., Мицюк Н. Указ. соч. С. 316.

115

В письме 9 ноября 1860 г. Грюнвальд сообщала Добролюбову, что «два раза теряла», что может означать аборт или выкидыш.

116

Золотуха, или скрофулез, – устаревшее название для широкого класса заболеваний, при которых воспаляются подкожные лимфатические узлы, а на коже образуются язвы. Золотуха упоминается в письме Н. М. Михайловского: «Она была тогда очень больна. Теперь несколько поправилась. Я советовал ей обратиться к доктору Сорокину и предлагал свои услуги, но она сказала мне, что ее лечит уже Соколовский, знакомый Сорокина <…>, и что обращаться к Сорокину уже не приходится. Советовал я ей еще обратиться к Арешникову, специально занимающемуся золотушными болезнями и вылечивающему в какие-нибудь 3 месяца самую закоренелую золотуху. Она не прочь от этого. Разумеется, ей нужны будут деньги. Арешников берет по 30 рублей в месяц с богатых и по 15 р. с не совсем бедных» (см. примеч. 23 к письму № 3, с. 96). Ср. также письмо Грюнвальд № 1: «Хоть ты и вдали, ты все-таки не забываешь моих болезни, милый Количка. Я уж давно, т. е. до твоего письма, показывала Доктору Соколовскому Немерта лекарства, а он не велел его принимать. Он говорит, что это хорошо принимать, но только у кого золотушные нарывы, а у меня их нет» (с. 90).

117

Мицюк Н. А. Сексуальная социализация и половое воспитание девочек в дворянских семьях во второй половине XIX – начале XX века // Пушкарева Н., Белова А., Мицюк Н. Указ. соч. С. 204.

118

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 341.

119

См.: Белова А. В. «Четыре возраста женщины»… С. 377–380.

120

Мицюк Н. А. Сексуальная социализация и половое воспитание девочек… С. 204.

121

Там же. С. 355–356.

122

Мицюк Н. А. Сексуальная социализация и половое воспитание девочек… С. 364.

123

Я заимствую этот термин из работы: Blanchete T. G. Seeing Beyond Prostitution: Agency and the Organization of Sex Work // Selling Sex in the City… P. 748– 7 74.

124

См. об этом подробнее: Ibid. P. 751–753.

125

Reddy W. M. Emotional Liberty: Politics and History in the Anthropology of Emotions // Cultural Anthropology. 1999. Vol. 14. № 2 (May). P. 270.

126

Reddy W. M. Emotional Liberty…

127

Повышенная эмоциальность традиционно приписывается женским текстам, в отличие от мужских, однако гендерная теория и история пересмотрели такой мужской взгляд и трактуют повышенную эмоциональность как иной тип нарративной связности. См.: Пушкарева Н. Л. Гендерная теория и историческое знание. С. 328.

128

Очерк проституции в Петербурге. С. 74.

129

Крестовский В. В. Петербургские трущобы. Т. 2. С. 624–625.

130

Cм. об этом: Могильнер М. Homo imperii: История физической антропологии в России (конец XIX – начало XX в.). М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 380–388.

131

Тарновский В. М. Указ. соч. С. 187.

132

См. об этом дискурсе: Engelstein L. Te Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-siècle Russia. Ithaca; London: Cornell University Press, 1992. P. 130–144.

133

Blanchete T. G. Op. cit. P. 757–759.

134

См.: Ранчин А. Чертовские срамословцы // Стихи не для дам. Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века / сост. А. М. Ранчин, Н. С. Сапов. М.: Ладомир, 1994. С. 3–26. Многие литераторы кружка «Современника» (А. В. Дружинин, Н. А. Некрасов, М. Н. Лонгинов, И. И. Панаев, Д. В. Григорович, В. П. Боткин и другие) на рубеже 1840–1850-х годов постоянно проводили время в компании публичных женщин.

135

О Добролюбове см.: Вдовин А. В. Добролюбов… С. 9–10; о разночинском этосе и идеологии: Манчестер Л. Поповичи в миру: Духовенство, интеллигенция и становление современного самосознания в России. М.: Новое литературное обозрение, 2015; Печерская Т. И. Разночинцы шестидесятых годов XIX века: феномен самосознания в аспекте филологической герменевтики. Новосибирск: Нонпарель, 1999.

136

Так, например, уже упомянутая книга Шивон Хирн (2021) основана на архивных материалах Эстонии, Латвии, Литвы, а также Архангельска, Москвы и Петербурга. См. также: Малышева С. «Профессионалки», «арфистки», «любительницы»: публичные дома и проститутки в Казани во второй половине XIX – начале XX века. Казань: Казанский ун-т, 2014.

137

Прочитанные Чернышевским письма Грюнвальд и Телье отразились в его творчестве и стали материалом для изображения судьбы Жюли ля Телье и Насти Крюковой в «Что делать?», а также Анюты в его позднем романе «Пролог» (см. Вдовин А. В. Добролюбов… С. 245–256).

138

Большой пласт такого рода текстов освещен в статьях: Lucey C. Fallen but Charming Creatures: Te Demimondaine in Russian Literature and Visual Culture of the 1860s // Te Russian Review. Jan. 2019. Vol. 78. No. 1. P. 103–121; Lucey C. Violence, Murder, and Fallen Women: Prostitution in the Works of Vsevolod Garshin // Canadian Slavonic Papers. 2016. Vol. 58. No. 4. P. 362–385, а также в ее монографии: Lucey C. Love for Sale: Representing Prostitution in Imperial Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2021. Об отдельных авторах и текстах русской литературы см.: Matich O. A Typology of Fallen Women in Nineteen Century Russian Literature // American Contributions to the Ninth International Congress of Slavists. Vol. II: Literature, Politics, History. Columbus: Slavica, 1983. P. 325–343; Жолковский А. К., Ямпольский М. Б. Бабель/Babel. М.: Carte blanche, 1994; и др.

139

Письма № 1–4 (июля-августа 1858 г.) написаны одними и теми же чернилами на одинаковой бумаге, что облегчает их датировку.

140

Датируется по содержанию и упомянутым в письме датам.

141

Николай Михайлович Михайловский, близкий товарищ Добролюбова по Педагогическому институту, весной-летом 1858 г. – соавтор по «Современнику». Уехав в Старую Руссу летом 1858 г., Добролюбов поручил Михайловскому вести дела. Его письма к Добролюбову (всего их 8, хранятся в РО ИРЛИ) не опубликованы. Как сообщает Михайловский в письме 2 июля 1858 г., «в воскресенье отправлюсь к Терезе Карловне уже партикулярным человеком» (РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 91. Л. 2. Далее цитируются как «Письма Михайловского Добролюбову» с указанием листа). Видимо, этот или другой визит Михайловского к ней и имеется в виду в письме Терезы.

142

Доктор Соколовский – знакомый доктора И. М. Сорокина, приятеля Добролюбова (Письмо Михайловского Добролюбову 27 июля 1858 г. Письма Михайловского Добролюбову. Л. 6 об. – 7). Немерт – очевидно, доктор Петр Юльевич Неммерт, профессор Петербургской Военно-медицинской академии, принимавший пациентов в Литейной части (Греч А. Н. Весь Петербург в кармане. СПб., 1851. С. 99).

143

Речь идет о квартире Шарлотты Карловны Финк в доме купца П. И. Зайцева на Невском проспекте № 71 (см. упоминание адреса в письме № 3). Как Грюнвальд познакомилась с Ш. К. Финк и ее сестрой Софией Карловной, установить не удалось. Из следующих писем ясно, что обе дамы ухаживали за Грюнвальд, пока она поправлялась после процедуры аборта.

144

Грюнвальд имеет в виду сделанный с помощью повивальной бабки аборт, который далее упоминается еще в нескольких письмах. Подробнее об этом см. в разделе «Телесность» вступительной статьи к наст. изд.

145

В какой именно театр ходила Тереза, установить не удалось.

146

Очевидно, Грюнвальд была лютеранкой, как и многие петербургские немцы.

147

Речь снова идет о прерывании беременности. Грюнвальд намекала, что ребенок был от Добролюбова (см. вступительную статью, с. 34).

148

В письме 27 июля 1858 г. Михайловский информировал Добролюбова, что взял у Карла Вульфа (владельца типографии, где печатался «Современник») «50 руб. из 150 твоих за июнь и передал Терезе Карловне» (Письма Михайловского Добролюбову. Л. 7).

149

То есть, скорее всего, фотокарточку, которую Грюнвальд сделала в это время (см. письмо № 3).

150

Очевидно, речь идет о наиболее резком письме Добролюбова к Грюнвальд, в котором он отказывался признавать ее будущего ребенка и, очевидно, требовал сделать аборт.

151

Деткой и милой (нем.).

152

Из неопубликованного письма Дм. Долинского Добролюбову 3 июля 1858 г. следует, что в течение 10 дней примерно с 15 по 25 июня Добролюбов снимал у него квартиру или дачу, за что уплатил 8 р. 83 коп. за 10 дней содержания и «за Терезу Карловну» 2 р. 25 коп., а также прачке 10 коп. (РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 63. Л. 1 об.). Возможно также, что речь идет об одноэтажном частном доме титулярного советника Д. П. Долинского, который находился в Петербургской части города на Малой Колтовской улице № 183 (Атлас тринадцати частей С.-Петербурга с подробным изображением набережных, улиц, переулков, казенных и обывательских домов / составил Н. Цылов. СПб., 1849. Л. 317).

153

Возможно, имеется в виду один из как минимум семи различных домов, построенный архитектором Л. В. Глама (1803–1876), в котором Добролюбов мог снимать комнаты для Грюнвальд во второй половине 1857-го или в начале 1858 г. Кроме того, это мог быть собственный дом Глама, которым он владел на 15-й линии Васильевского острова (письмо № 31) (Атлас тринадцати частей С.-Петербурга… Л. 256).

154

Пальто было приложено к письму Михайловского Добролюбову от 27 июля (Письма Михайловского Добролюбову. Л. 7 об.). Скорее всего, письмо Терезы доставил именно он.

155

Милой Терезы (нем.).

156

Причина написания 28 июля сразу двух писем видна из контекста: Грюнвальд начинает второе письмо с упоминания о том, что она получила новое письмо Добролюбова, очевидно, во второй половине дня, уже отправив предыдущее письмо, датированное 28 июля, до того. Кроме того, рядом была Шарлотта Карловна, что и побудило написать совместное с ней второе письмо.

157

Александр Драницын – сын нижегородского протоиерея А. Г. Драницына, с 1856 г. студент Медико-хирургической академии (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений: в 9 т. / под общ. ред. Б.И. Бурсова и др. Т. 9. М.; Л.: Гослитиздат, 1964. Т. 9. С. 271, 560). Упоминается также в качестве лица, передающего письма от Добролюбову к неизвестному адресату и обратно в письмах от 7.01.1857 и 20.07.1856 (Письма Добролюбову от неустановленного лица. РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 142). Его брат Василий сватался за сестру Добролюбова Антонину (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 271). В первой половине июля 1858 г. дядя Добролюбова Василий Иванович планировал послать младшего брата Володю Добролюбова из Нижнего в Петербург с Драницыным (Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, собранные в 1861–1862 годах. М.: К. Т. Солдатенков, 1890. С. 440).

158

Около 27 августа 1858 г. (Рейсер С. А. Летопись жизни и деятельности Н. А. Добролюбова. М.: ГИХЛ, 1953. С. 191) Володя прибыл в Петербург и какое-то время жил у Терезы Грюнвальд. В письме И. И. Бордюгову от 13 сентября 1858 г. Добролюбов сообщает, что Володя приехал и «до сих пор живет у Терезы» (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 327).

159

Речь идет об одном из двух писем Михайловского 10 или 27 июля 1858 г.

160

28 июля в честь дня Смоленской Божьей Матери во второй половине XIX в. проводились народные гулянья, в том числе на Смоленском кладбище Васильевского острова (Анна Сухорукова. История и легенды Смоленского кладбища. (дата обращения: 17.03.2021).

161

Михайловский сообщал Добролюбову в письме 27 июля 1858 г.: «В тот самый день, в которой получил от тебя последнее письмо, я был у Терезы Карловны. Она была тогда очень больна. Теперь несколько поправилась. Я советовал ей обратиться к доктору Сорокину и предлагал свои услуги, но она сказала мне, что ее лечит уже Соколовский, знакомый Сорокина <…>, и что обращаться к Сорокину уже не приходится. Советовал я ей еще обратиться к Арешникову, специально занимающемуся золотушными болезнями и вылечивающему в ка кие-нибудь 3 месяца самую закоренелую золотуху. Она не прочь от этого. Разумеется, ей нужны будут деньги. Арешников берет по 30 рублей в месяц с богатых и по 15 р. с не совсем бедных. Вероятно, Терезу Карловну он согласится лечить за последнюю цену» (Письмо Михайловского Добролюбову 27 июля 1858 г. Л. 7). Имя и адрес докторов Арешникова и Соколовского установить не удалось, так как они не упоминаются ни в каких справочных книгах о Петербурге с 1851 по 1863 г. (Греч А. Н. Весь Петербурге в кармане; и др.).

162

См. примеч. 5 к письму № 1.

163

С 1856 г. Грязная улица была переименована в Николаевскую (сейчас – ул. Марата).

164

Письмо датируется на основании сопоставления слов Грюнвальд о получении письма Добролюбова 8 августа 1858 г. и сведений об упомянутом визите Чернышевского к Грюнвальд в Новую Деревню (первый – до 5 августа, второй – 11 августа 1858 г.) и подробностей из письма Михайловского Добролюбову 5 августа (см. примеч. 32).

165

Очевидно, имеются в виду какие-то фразы из писем Добролюбова, в котором он подозревал Грюнвальд в измене и в том, что ребенок был не от него.

166

Речь об отъезде Добролюбова на лечение в Старую Руссу 25 июня 1858 г.

167

Шерстяной пряжи.

168

Первая дата совпадает с датой отъезда Добролюбова из Петербурга в Старую Руссу на лечение (Рейсер С. А. Указ. соч. С. 186) – 25 июня 1858 г. Первое письмо от Добролюбова Тереза получила 16 июля (см. письмо № 1). Добролюбов ничего не писал ей почти 3 недели.

169

Письмо Добролюбова с расчетами за съемную квартиру (или дачу) Долинский получил 2 июля 1858 г. (РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 63. Л. 1).

170

Речь снова идет о беременности Грюнвальд.

171

То есть сделать фото.

172

Судя по всему, пастор не хотел причащать Грюнвальд из-за сделанного ею аборта.

173

Кто они, установить не удалось.

174

Чернышевский был у Грюнвальд не позднее 5 августа, а затем 11 августа 1858 г., о чем сообщал Добролюбову в письме 12 августа 1858 г.: «Вчера был у Терезы Карловны, проболтал с нею часа два или три о разных, большею частью посторонних предметах, и под конец она, кажется, смотрела на меня как на человека, который желает ей добра. По крайней мере я сам желаю ей от души всего хорошего, потому что она, действительно, добрая девушка и, сколько могу судить, достойна уважения не менее других (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений: в 16 т. Т. 14. М.: Гослитиздат, 1939–1953. С. 361).

175

Речь снова идет о прерывании беременности.

176

В письме Добролюбову 5 августа 1858 г. Михайловский писал: «Кстати о Чернышевском. Недавно я встретился с ним в Новой Деревне у Терезы Карловны, к которой он приезжал от тебя с каким-то поручением. Чернышевский говорил, что ты и его супруга (?) участвуют в твоих секретах. Он рекомендовал еще одного доктора, но Тереза Карловна и слышать не хотела о докторе. Она сильно встревожена чем-то. Может быть, тем, что я ей не показывал твое письмо (из-за него я чуть было не поссорился с ней), а на меня и Чернышевского [1 сл. нрзб] смотрит как на лазутчиков. Вчера, ложась спать, я стал размышлять о ее положении. Мне стало жалко ее. Я желал бы, чтоб последнее мое письмо не дошло до тебя. Расписывая так беспощадно ее недостатки, я совсем забыл о ее достоинствах. А их, должно быть, довольно у ней. Пожалуйста, как можно меньше верь моим отзывам о ней. Они требуют еще долгой, вдумчивой проверки. Что, если я не понял ее. Она, как говорится, без вины виноватая. Легко тогда обвинять человека ни за что, ни про что» (Письма Михайловского Добролюбову. Л. 9 об).

177

Возможно, имеется в виду А. И. Введенская, с которой Чернышевский предлагал познакомиться Добролюбову, «чтобы не скучать в Старой Руссе» (Письмо Михайловского Добролюбову 10 июля 1858 г. Л. 3).

178

В августе 1858 г. Грюнвальд жила на даче в Новой Деревне. См. выше примеч. 38.

179

Это едва ли не единственное упоминание Грюнвальд о своей семье. В письме Чернышевского Е. Н. Пыпиной от 9 августа 1863 г. находим чуть больше подробностей: «Ее история (кстати) романична: до 12 лет она хорошо воспитывалась, изобильно жило ее семейство, потом стало [sic]. Расспрашивать ее об этом не годится – это больно ей: родные мерзко поступали с ней, – очень, очень. Это я знаю не по ее только рассказам, а также и от Добролюбова, который мне никогда не лгал» (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 485). Никакими дополнительными сведениями мы не располагаем, однако из этого письма ясно, что отец и, возможно, мать Грюнвальд жили в Петербурге, т. е. они были петербургскими немцами.

180

Снова намек на прерванную беременность.

181

Письмо датируется на основании фразы Грюнвальд «я переехала», которая, скорее всего, означает переезд с дачи из Новой Деревни на отдельную квартиру в доходном доме купца И. Л. Логинова на Невском проспекте № 60 (Атлас тринадцати частей С.-Петербурга… Л. 103; сейчас дом 61). После возвращения из Старой Руссы в Петербург около 25 августа 1858 г. Добролюбов поселился в доме Краевского на Литейном проспекте (сейчас дом 36), где жил Некрасов и Панаевы (Рейсер С. А. Указ. соч. С. 191). Расстояние между этими двумя домами составляет около 1,3 км, т. е. может быть легко преодолено пешком. В письме И. И. Бордюгову от 29 августа 1858 г. Добролюбов сообщает, что «Тереза живет отдельно», «занимает теперь две очень миленькие комнаты» (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 320, 321), что может быть соотнесено с фразой Грюнвальд «квартирка довольно миленькая». На этой квартире в течение нескольких недель в сентябре 1858 г. жил брат Добролюбова Владимир, приехавший из Нижнего Новгорода и ожидавший обустройства комнаты в доме Краевского (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 327).

182

На л. 1 об. приписано рукой Добролюбова (?): «Ст… говоря мол. слуш».

183

Датируется по содержанию и контексту: очень краткие записки были характерны для благополучного периода в отношениях Добролюбова и Грюнвальд в сентябре – ноябре 1858 г., когда она жила в отдельной квартире недалеко от Добролюбова и они, судя по всему, часто виделись.

184

О ком идет речь, установить не удалось. Один из возможных вариантов расшифровки «П» – прачка.

185

Год определяется по косвенным данным: поскольку Оля жила на Гончарной улице, то Грюнвальд, живущая осенью 1858 г. на Невском, 61, недалеко от Николаевского (Московского) вокзала, могла дойти до Гончарной улицы пешком менее чем за полчаса.

186

Ляпис, «адский камень», или нитрат серебра, использовался для прижигания мелких ран и обеззараживания, но оставлял темные пятна и даже небольшие ожоги.

187

Олинька – подруга и, возможно, двоюродная сестра Грюнвальд (см. письмо № 44, с. 181). В дневнике Добролюбова 1857 г. упоминается некая Оля, которая занималась проституцией вместе с Грюнвальд и другими, проживая в доме Никитина (Добролюбов Н. А. Дневники. М.: Всесоюз. о-во полит. каторжан и ссыльно-поселенцев, 1931. С. 176). Жила вместе с Машенькой (Грюнвальд) и Юлей. Из письма № 22 видно, что Оля жила на Гончарной улице и Добролюбов бывал у нее вместе с Грюнвальд. В 1860 г. Добролюбов упоминал некую «Ольгу Алекс.», живущую у некоего Фадеева, как женщину, у которой может сохраняться контакт с уехавшей в Дерпт Грюнвальд (Добролюбов Н. А. Собраниесочинений. Т. 9. С. 450). В 1860 г. Грюнвальд получила от Оли письмо о том, что она родила и переехала в Москву (см. письмо № 31).

188

Так Добролюбов, вероятно, интимно и ласково, называл Грюнвальд. О возможной связи этого прозвища с буквой «М», которой Тереза именуется в дневнике Добролюбова, см. вступительную статью, с. 27.

189

Год письма устанавливается по упоминанию в нем пятницы, которая в 1858 г. приходилась на 31 декабря. По контексту письма ясно, что Грюнвальд должна была прийти к Добролюбову на новый год. Кроме того, 17 декабря 1858 г. Добролюбов в письме И. И. Бордюгову писал о намерении разорвать отношения с Грюнвальд и о том, что их «внешняя сторона» к тому времени уже прекратилась (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 341).

190

Подчеркнуто черными чернилами.

191

Дважды подчеркнуто черными чернилами.

192

На этом и многих других следующих письмах имеются остатки сургуча. Это может указывать на пересылку писем по городской почте или через незнакомых людей (дворников). На внешней стороне л. 30 надпись: «Николаю Александровичу Г. Добролюбову». На л. 29 об. приписано рукой Добролюбова (в столбик): «зрелость обществ. среды / арена / горяч. сочувств. духовн. интересы / титаническая работа челов. мысли / преследовать / истор. могилы выдавали свои заветы / водрузили знамя / глашатай / литература / публицисты». Почти все эти фразы дословно совпадают с выражениями из пародийной цитаты-компиляции типичной статьи того времени в первой публикации Добролюбова «Литературные мелочи прошлого года». Она писалась в первых числах января 1859 г. и 10 января была отправлена цензору (Добролюбов Н. А. Русские классики. Избранные литературно-критические статьи. М.: Наука, 1970. С. 589).

193

Датируется на основании фраз, написанных рукой Добролюбова на обороте л. 29 (см. о них примеч. 54). Кроме этого, упоминание о боязни простудиться указывает на холодное время года.

194

Поскольку второй брат Добролюбова Иван переехал в Петербург только около 20 августа 1860 г. (Рейсер С. А. Указ. соч. С. 272), когда Грюнвальд жила уже в Дерпте (а из содержания письма ясно, что Тереза находится в Петербурге), это место нужно трактовать как описку и поцелуй адресуется брату Володе или как привет всем братьям, вне зависимости от того, где они находятся.

195

Кто здесь «она», неизвестно. Что касается Александры, то возможно, речь идет об одной из подруг Грюнвальд по дому терпимости – Саше (Александре Васильевне), которая упоминается в дневниках Добролюбова 1857 г. Фамилию установить не удалось.

196

Возможно, это дворник или иной обитатель дома Логинова, в котором Тереза жила с конца августа 1858 г. По контексту ясно, что он доставляет письма Грюнвальд Добролюбову, который мог его расспрашивать о том, что он наблюдает в доме.

197

На внешней стороне листа надпись: «Николаю Алекса[ндрови]чу Г. Добролюбову».

198

В предыдущем письме Грюнвальд обещает прислать простыни и просит прислать книг. Здесь просьба повторена.

199

Датируется на основании приписки карандашом рукой Н. Г. Чернышевского в верхнем углу письма «29 июля 59», т. е. 1859 г.

200

Очевидно, хозяйка квартиры в доме Логинова, где Грюнвальд жила с августа 1858 г.

201

Судя по контексту, Грюнвальд собиралась съезжать из квартиры в доме Логинова и искала себе новую.

202

См. примеч. 58 к письму № 10.

203

На листах остатки сургуча, на внешней стороне л. 32 надпись «Н. А. Добролюбову».

204

Датировка основана на том факте, что бумага и чернила этого письма идентичны бумаге и чернилам писем № 15–18. В свою очередь, эти письма написаны на той же бумаге и теми чернилами, что и первое письмо Грюнвальд из Дерпта (№ 19). Это позволяет с большой долей вероятности отнести письма № 14–18 к осени – началу зимы 1859 г. Такая датировка также косвенно подтверждается упоминанием шитья пальто – ввиду приближающихся холодов.

205

Это письмо дает основание предполагать, что летом или в начале осени 1859 г. Грюнвальд переехала из двухкомнатной квартиры в доме Логинова на какую-то другую квартиру, где жила уже с подругой Амалией (см. следующие письма).

206

На внешней стороне л. 18 следы сургуча и надпись: An Herr Dobrolubof.

207

Из-за охлаждения отношений между ними, наметившегося уже в декабре 1858 г., встречи Добролюбова и Грюнвальд в 1859 г. стали редкими, на что как раз и указывает выражаемая в письме благодарность Добролюбову за разрешение его посетить. Кроме того, частое использование Грюнвальд немецкого языка также отражает ее стремление описать свое состояние в письмах к Добролюбову, чтобы удержать его.

208

На листах остатки сургуча, на внешней стороне л. 20 надпись «Николаю Александровичу».

209

Можно предположить, что примерно с середины 1859 г. Грюнвальд начала жить на новой квартире вместе с подругой Амалией.

210

На письме остатки сургуча, на внешней стороне л. 22 надпись «Николаю Александровичу».

211

Бумага повреждена огнем.

212

На внешней стороне письма остатки сургуча.

213

Месяц написания письма устанавливается исходя из упоминания предстоящих праздников и 28 декабря, а год – по упоминанию замысла некоей поездки, т. е., очевидно, плана переехать в Дерпт, осуществленного в январе 1860 г. (см. следующие письма).

214

Лицо установить не удалось.

215

Скорее всего, речь идет о планируемом переселении в Дерпт (см. далее письмо № 20).

216

На конверте: «Его Высокоблагородию Николай Александровичу Г. Добролюбову. В Моховой улице близ Пантелеймананской в доме Гуткова». Штемпель городской почты: «С-Петербург город 8 Почта 4 янв. 1860».

217

Датируется по почтовому штемпелю «СПб почта 4 янв 1860». Добролюбов жил в доме Гутковой, 7 (кв. 1) на ул. Моховой близ Пантелеймоновского переулка примерно с июня 1859 г. до середины мая 1860 г. (Золина Н., Леонтьев Н. Добролюбов в Петербурге. Л., 1971. С. 194–195). В современных справочниках этот дом именуется домом О. П. Головкина.

218

Грюнвальд уехала из Петербурга в Дерпт примерно 18–20 января 1860 г.

219

См. примеч. 49 к письму № 7.

220

День рождения Добролюбова – 24 января (старого стиля).

221

По-видимому, это письмо (или то, о котором идет речь в этом письме) имеет в виду Добролюбов в письме И. Бордюгову 24 февраля 1860 г.: «По приезде я нашел письмо от Терезы. Она писала мне прямо с почтовой станции…» (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 402–403). Добролюбов ждал подробностей и, не дождавшись, хотел было ехать в Дерпт на поиски Терезы, но в первых числах февраля пришло ее письмо, и он успокоился.

222

Кондуктор – проводник на дилижансе (многоместной пассажирской карете).

223

Местное отделение Казначейства (нем.), которое, помимо прочего, принимало вклады от населения. О том, что отделение действительно существовало в Дерпте в эти годы, свидетельствует, например, объявление о нем в «Эстляндских губернских ведомостях» (1864. 10 декабря).

224

«Что ты хочешь, ты знаешь, что у меня нет времени» (нем.).

225

Скорее всего, речь идет о готической немецкой лютеранской церкви св. Иоанна (St. Johanniskirche zu Dorpat) в Дерпте, которая располагается в пределах старого города, недалеко от университета (сейчас Jaani kirik). Вторая лютеранская церковь св. Марии, существовавшая тогда в Дерпте, в 1860-е годы обычно использовалась эстоноязычной паствой.

226

Очевидно, менструации.

227

Оля – подруга Грюнвальд. См. примеч. 49 к письму № 7. Гончарная улица – до сих пор существует в Петербурге и начинается от Московского вокзала (от площади Восстания).

228

По-видимому, Добролюбов планировал ехать за границу еще в конце 1859 г., однако выехал только 14 мая 1860 г. (Рейсер С. А. Указ. соч. С. 258).

229

Как можно предположить из этого и следующего (№ 23) писем, 19 февраля был день рождения (или именины) Грюнвальд.

230

Имеется в виду Н. Г. Чернышевский. Грюнвальд регулярно передает привет Чернышевскому и отзывается о нем исключительно положительно. Это подтверждает слова Чернышевского в письме к Добролюбову от 12 августа 1858 г., что «под конец она, кажется, смотрела на меня как на человека, который желает ей добра» (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 361) и признания в более позднем письме А. Н. Пыпину 25 февраля 1878 г.: «Та девушка полюбила меня, как искреннего ее друга» (Там же. Т. 15. С. 140).

231

Иван Максимович Сорокин (1833–1917), врач, близкий знакомый Добролюбова, наблюдавший его и дававший советы (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 608). Судя по письму, Грюнвальд была с ним знакома. Четыре сохранившихся письма Сорокина Добролюбову не изданы (РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 119). В этих письмах Грюнвальд не упоминается.

232

Грюнвальд была знакома и с супругой Чернышевского Ольгой Сократов-ной, о которой упоминает в следующих письмах.

233

Клеманс, она же Катерина (как Грюнвальд именует ее в следующем письме № 23) – публичная женщина, общая знакомая Добролюбова и Грюнвальд. Сохранилось одно ее письмо Добролюбову (№ 51). Очевидно, «Клемансой» в письме Добролюбова дяде Василию Ивановичу 26 сентября 1860 г. именуется именно она (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 450, 612).

234

Пасторша с такой фамилией в Дерпте в те годы действительно проживала: Рижская газета «Лифляндские губернские ведомости» 10 августа 1860 г. сообщала, что из Лондона прибыла пасторша Шютце, жительница Дерпта (Лифляндские губернские ведомости. 1860. 10 августа. С. 356).

235

См. примеч. 91 к письму № 22.

236

Супруга Чернышевского. Грюнвальд познакомилась с ней, очевидно, летом 1858 г. Н. М. Михайловский в письме Добролюбову 5 августа 1858 г. сообщает: «Кстати, о Чернышевском. Недавно я встретился с ним в Новой Деревне у Терезы Карловны, к которой он приезжал от тебя с каким-то поручением. Чернышевский говорил, что ты и его супруга участ<вуют> в твоих секретах» (Письма Михайловского Добролюбову. Л. 9 об.). Сам Чернышевский в письме А. Н. Пыпину 25 февраля 1878 г. ошибочно утверждал, что «после все близкие к Добролюбову любили ее [Грюнвальд. – А. В.]; даже светские женщины. – Но Ольге Сократовне Добролюбов никогда, я полагаю, ни слова не сказал о ней. По крайней мере, от Ольги Сократовны я ничего не слышал» (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 15. С. 140).

237

Имеется в виду аменорея (длительное отсутствие месячных).

238

Cм. примеч. 95 к письму № 22.

239

И. М. Сорокину и Н. Г. Чернышевскому.

240

Младший брат Добролюбова. См. примеч. 20 к письму № 3.

241

Написание двух (этого и предыдущего) писем в один день 8 марта может объясняться либо ошибочным проставлением даты в одном из них, либо тем, что, отправив первое письмо, Грюнвальд получила в этот же день ожидаемое ею письмо от Добролюбова и написала ответ на него. Письмо отнесено к 1860, а не 1861 г. на основании содержания: Грюнвальд упоминает о ситуации с получением портрета Добролюбова в письме 26 февраля 1860 г.

242

Очевидно, это первое упоминание о акушерских курсах, которые позже якобы посещала Грюнвальд. См. письма далее.

243

Упоминание Анны Сократовны Васильевой (сестры жены Чернышевского) говорит о том, что Добролюбов информировал Грюнвальд о своем коротком романе с А. С. Васильевой, который начался зимой-весной 1859 г. В сентябре того же года Васильева уехала в Саратов (см. письма Бордюгову: Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 350–354; подробнее об этом см.: Вдовин А. В. Добролюбов: разночинец между духом и плотью. (Жизнь замечательных людей). М.: Молодая гвардия, 2017. С. 202–205). Советуя писать Васильевой, Грюнвальд, очевидно, имеет в виду письма именно туда.

244

Пасха в 1859 г. приходилась на 25 апреля. В середине апреля (в промежутке между 9-м и 22-м числом) институтский товарищ Добролюбова И. И. Бордюгов действительно приезжал в Петербург из Москвы (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 349, 350, 357).

245

И. М. Сорокин.

246

Возможно, Василий Сабинин – переводчик, приятель Добролюбова, упоминаемый им в дневнике (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 8. С. 566).

247

Вероятно, имеется в виду, что Добролюбов помог Грюнвальд выкупиться из дома терпимости мадам Бреварт в 1857 г. (Вдовин А. В. Добролюбов… С. 103–104; см. также вступительную статью, с. 30–31).

248

Очевидно, переезд под Дерпт не состоялся, и вместо этого 26 апреля Грюнвальд поехала во Псков.

249

Лицо установить не удалось.

250

Сохранился ли дом, установить не удалось. Церковь Ильи Пророка сохранилась.

251

Письма Добролюбова не доходили до Пскова по его вине: «На днях я сделал огромную глупость: послал письмо к Терезе Карловне, но надписал его только Russie, St. Petersbourg, а Псков-то позабыл прописать, хотя адрес дома и надписал» (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 423, письмо В. И. Добролюбову 30 июня/12 июля 1860 г.). Дядя критика В. И. Добролюбов писал племяннику 14 июня 1860 г.: «Деньги из Дерпта возвращены были; я писал к бывшей хозяйке Т.К. с приложением письма к ней. Т.К. откликнулась из Пскова, куда я и отослал ей 100 руб. с твоим портретом 31 мая» (Материалы для биографии Н. А. Добролюбова. С. 566).

252

Это письмо Чернышевского неизвестно. Слова Грюнвальд подтверждаются письмом В. И. Добролюбова племяннику от 9 июля 1860 г.: «У Т.К. сгорело, дескать, все имущество. Н.Г. послал ей по ея письму 60 руб.» (Материалы для биографии Н. А. Добролюбова С. 571). Ср. также письмо Чернышевского Добролюбову 23 июня 1860 г.: «Сейчас получил я письмо от Терезы Карловны. Она просит прислать Ваш адрес: тот, который был написан в Вашем письме, она не могла разобрать. В Дерпт она думает переехать в августе и продолжать учиться. Об остальном она, вероятно, напишет Вам сама, когда получит от меня Ваш адрес» (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 395). В письме Добролюбову 2/14 августа 1860 г. Чернышевский отчитывался об отправке денег и спрашивал, сколько ей посылать постоянно, исходя из того, что в Дерпте она расходовала в месяц «рублей по 50» (Там же. С. 401).

253

Это письмо Грюнвальд не отложилось в архиве Чернышевского. Первое из сохранившихся писем датируется 18 ноября 1860 г. (см. письмо № 38).

254

Дядя Добролюбова Василий Иванович (1831–1880), переселившийся из Нижнего в Петербург в 1860 г.; в отсутствие Добролюбова он жил на его квартире и вел все хозяйственные дела. Слуга Добролюбова – Егор (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 423–424).

255

Добролюбов выехал в Европу около 14 мая 1860 г. и посетил Германию, Швейцарию, Францию и Италию (Вдовин А. В. Добролюбов… С. 206–223).

256

Иван Добролюбов переехал к брату в Петербург около 20 августа 1860 г. (Рейсер С. А. Указ. соч. С. 272).

257

Эти письма Чернышевского до нас не дошли. Здесь речь идет о письме Грюнвальд Чернышевскому, которое он получил около 10 августа 1860 г., о чем сообщал Добролюбову: «Терезе Карловне я сначала посылал слишком мало денег, – два раза по 60 р.; она по излишней деликатности не требовала больше, а я по глупости воображал, что этого будет довольно ей до Дерпта. Но из письма, полученного от нее около 10 августа, я увидел, что ей нужно побольше денег, и послал тогда же 190 р., – судя по всему, этого будет достаточно ей для переезда. Жду от нее письма из Дерпта. Если с первого раза я оставлял ее с недостаточными средствами, предполагая в ней не больше деликатности, чем бывает в обыкновенных хороших людях, то теперь уже не повторю этой ошибки: я вижу, что ей надобно посылать денег больше, чем она сама станет требовать, потому что она слишком стесняется в этих вещах. Потому, мой друг, не беспокойтесь о ней с денежной стороны. При всей неаккуратности моей в других случаях с нею я не буду неаккуратен и забывчив. Когда она писала мне в последний раз (от 8/20 авг.), она была здорова и даже начала акушерскую практику во Пскове: ее пригласили принимать у какой-то госпожи» (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 405).

258

Возможно, Грюнвальд думала, что Чернышевский жил летом на даче, но тем августом он оставался на петербургской квартире (Там же. С. 400).

259

Клиника (Clinicum) при Дерптском университете, существовавшая с 1804 г.

260

Все письма Добролюбова к Грюнвальд за период до 1860 г. сгорели в этом пожаре. Остальные не сохранились.

261

Всего за период до 1861 г. Чернышевский послал Грюнвальд не менее 510 руб. (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 401, 405, 416).

262

В июле 1860 г. Добролюбов планировал пожить в Париже, о чем писал В. И. Добролюбову 12 июля 1860 г. из Интерлакена (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 423).

263

У Добролюбова за границей были проблемы с получением почты. В. И. Добролюбов пишет ему в письме 24 июля 1860 г.: «Я не виноват, что ты не получил из Берлина писем Некрасова, Т.К. и Соковнина» (Материалы для биографии Н. А. Добролюбова. С. 574).

264

Здание университетской клиники сохранилось и располагается на высоком городском холме Тоомемяги, напротив развалин Домского собора, сейчас в нем находится Эстонский верховный суд.

265

Милостивая сударыня (нем.).

266

См. примеч. № 38 к письму № 4.

267

«Ну, я не хочу Вас пугать. У меня для Вас радостная новость, вот Вам письмо. Только не приходите завтра снова такой серьезной, а будьте приветливее, милостивая маленькая сударыня» (нем.).

268

Речь идет о письме, высланном Чернышевским на адрес университетской клиники около 11–12 сентября 1860 г. Долгое отсутствие писем от Добролюбова имело причину. Пересылка писем между Грюнвальд и Добролюбовым шла через В. И. Добролюбова как посредника. Он писал племяннику 1 сентября 1860 г.: «Письмо твое Т.К. я не отправил тотчас по получении. Оно лежит у меня и доселе, потому что Т.К. писала Н.Г., что она около 25 августа переедет в Дерпт и тотчас же его уведомит об адресе; она не уведомляет – я и жду, чтобы письмо не погибло» (Материалы для биографии Н. А. Добролюбова. С. 596–597). Грюнвальд вернулась в Дерпт 22 августа 1860 г. В письме Добролюбову от 12/24 сентября 1860 г. Чернышевский писал об этой ситуации и планировал даже до выяснения адреса писать в акушерскую клинику при университете, чтобы письма не пропадали (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 408). Добролюбов переживал из-за отсутствия писем от Грюнвальд: «Что с нею, бедняжкой, делается? Хоть бы влюбилась она в кого да замуж вышла или так сошлась бы с хорошим человеком. Отлегло бы у меня, кажется, от сердца. А впрочем, и горько было бы немножко» (Добролюбов Н.А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 444; письмо В. И. Добролюбову 25 августа/6 сентября 1860 г.).

269

Чернышевский пересылал Грюнвальд деньги в счет жалованья Добролюбова по «Современнику» (Рейсер С. А. Указ. соч. С. 271).

270

Очевидно, речь идет о маршруте через Псковское и Чудское озера.

271

Б. Ф. Егоров, не обнаружив в архиве акушерских курсов клиники Тартуского университета никаких документов о Грюнвальд, сомневался в том, что она вообще училась на них, считая это выдумкой для вытягивания денег у Чернышевского и Добролюбова (Егоров Б. Ф. Очерки по истории русской культуры XIX века // Из истории русской культуры. Т. V (XIX век). М.: Языки славянских культур, 1996. С. 262). Несмотря на то что документы не были обнаружены, нельзя исключать их существования, равно как и самого факта хотя бы кратковременного обучения Грюнвальд при клинике, поскольку архив акушерских курсов, судя по всему, плохо сохранился. На это указывает Г. В. Левицкий, который не нашел в архиве Дерптского университета документов о повивальной школе при клинике за период до 1883 г. (Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Юрьевского, бывшего Дерптского, университета. Т. II. Юрьев, 1903. С. 54). Однако, по воспоминаниям профессора Рунге, такая школа существовала и ранее, в 1860–1870-е годы (Там же). Помимо этого, Грюнвальд сообщает столько мелких и вполне правдоподобных деталей, что вполне можно предположить ее хотя бы кратковременное посещение неких акушерских курсов.

272

Маленькая милостивая сударыня (нем.).

273

Младший брат Добролюбова Иван прибыл в Петербург из Нижнего Новгорода около 20 августа 1860 г.

274

В письме В. И. Добролюбову 5 (17) декабря 1860 г. из Генуи Добролюбов писал: «Снимите с Володи и Вани вместе портрет и пришлите мне, а другую копию – Терезе Карловне, она просила» (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 457).

275

Грюнвальд получила фотокарточку Добролюбова вместе с пересланным через В. И. Добролюбова письмом.

276

Они больше так никогда и не увиделись.

277

См. примеч. 49 к письму № 7.

278

Если это утверждение правда, то у него есть две интерпретации: Грюнвальд делала аборт более одного раза или в одном из случаев у нее был выкидыш. Об аборте см. письма № 1–3.

279

См. просьбу прислать ей в подарок часы в предыдущем письме. Очевидно, когда Чернышевский писал Добролюбову 14/26 декабря 1860 г. «посылку Вашу к Т[ерезе] К[арловне] я еще не получал» (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 419), имелась в виду посылка с часами для нее.

280

В письме Грюнвальд Чернышевскому 18 ноября 1860 г. (см. № 38), которое сохранилось, вероятно, потому, что Чернышевский переслал его Добролюбову вместе с письмом 28 ноября/10 декабря 1860 г. (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 416), упоминаются 200 рублей серебром. В письме 28 ноября/10 декабря г. Чернышевский упоминал, что планирует выслать Грюнвальд еще 300 рублей: «Тереза Карловна теперь здорова. Посылаю Вам ее письмо ко мне. Вы увидите, что она, бедняжка, была больна. Вероятно, причиною был все я же, послав ей денег меньше, чем было бы нужно. Вы увидите, что ей понадобится к рождеству еще 300 р. Для соображения, скажу, что после Вашего отъезда всего переслал я ей 510 р. Пишу на всякий случай, ожидая разумеется, что Вам не жаль будет, когда я пошлю ей еще 300 [р.], которые нужны ей. Едва ли успею получить Ваш ответ к 18/30 декабря, когда нужно будет послать деньги; если не получу, то пошлю, сколько она пишет; если получу, посмотрю, что Вы скажете» (Там же).

281

В университетской клинике Дерптского университета в 1860-е годы профессора с фамилией Дет(т)инген не числилось. Возможно, Грюнвальд перепутала и имела в виду проф. Георга фон Эттингена (Georg von Oetingen), ординарного профессора хирургии, офтальмологии и клиники, в будущем декана и ректора Дерптского университета (Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Юрьевского, бывшего Дерптского, университета. Т. II. Юрьев, 1903. С. 87–89).

282

Возможно, Грюнвальд была левшой.

283

Ранее Грюнвальд кратко обмолвилась об этой истории в письме Чернышевскому 18 ноября 1860 г. (№ 38). Никаких документов о судебном процессе в архиве обнаружить не удалось. Возможно, уплата денег, о которой пишет Грюнвальд, в самом деле позволила ей избежать судебного преследования.

284

17/29 апреля 1861 г. Добролюбов писал В. И. Добролюбову из Рима: «Не знаете ли, что Тереза Карловна – жива или нет, не вышла ли замуж или не посажена ли в тюрьму [за предполагаемые Николаем Александровичем долги, которых не было у нее: деньги высылались ей по первому слову, сколько нужно. – Примеч. Н. Г. Чернышевского]. Несколько месяцев уже не пишет мне. Верно, влюбилась в какого-нибудь дерптского немца» (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 466).

285

Датируется по содержанию – на основании упоминаний о денежном переводе от Чернышевского, полученном 2 августа 1861 г.; внесенных в клинику 50 рублях, о которых речь идет в следующем письме 18 августа; и упомянутого ковра, который фигурирует в предшествующем письме № 33.

286

Согласно сохранившейся расписке от 28 июля 1861 г., Чернышевский отправил Грюнвальд 40 рублей 28 июля 1861 г.: «В 2 Отд. СПб Почтамте для отправки принято и в книгу июля 28 дня 1861 года под № 3178 записано в Дерпт Терезе Гринвальд [sic] 40 р[ублей]» (РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 1. Ед. хр. 188. Л. 9). Сохранилась и более ранняя расписка от 1 февраля 1861 г.: «В СПб Почтамте для отправления принято и в книгу февраля 1 дня 1861 года под № 32 записано в Дерпт Терезии Гринвальд 25 рублей» (РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 74).

287

Около 17 августа 1861 г. Чернышевский выехал к родителям в Саратов (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 437).

288

Впервые этот ковер упомянут в предыдущем письме № 33.

289

На лечение на водах Грюнвальд просила у Чернышевского в апреле-мае 1861 г. 725 рублей. Чернышевский предлагал Добролюбову не посылать ей такую сумму, сославшись не дефицит средств (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 426). Добролюбов так отвечал на это Чернышевскому в первой половине мая 1861 г.: «О Терезе Карловне я не знаю почему Вы полагаете, что ей не нужно писать моего отказа. Я, напротив, прямо и откровенно написал ей мое мнение и думаю, что если она огорчится, то всего более отказом в деньгах, а не мотивами отказа. Она, видите ли, как умная женщина, должно быть, сообразила в Дерпте нелепость вольного аскетизма и нашла себе какого-нибудь немчика; но по неопытности и доброте – как раз попала на такого, который обирает ее и, пользуясь ее положением, вызывает на поступки, на которые она сама никогда бы не решилась… Так мне кажется, и я думаю, что мог бы решить с достоверностью, если б видел подлинное письмо ее к Вам с просьбою об этих 725 р. Впрочем, теперь это уж не бог знает как важно. По приезде я устрою что-нибудь определенное и по этой части» (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 470–471).

290

См. письмо № 38 (первое письмо Чернышевскому) и комментарий к нему.

291

О них Грюнвальд упоминает в предыдущем письме № 34.

292

В этом доме у Анны и Александра Кидовых (Anna und Alexander Kidow) Грюнвальд прожила какое-то время. 18 июля 1863 г. Фохтейский (т. е. местный, подчиняющийся только Магистрату) суд Дерпта возбудил против нее дело о неуплате долгов, в том числе 54 рублей серебром Анне Кидовой (Eesti Rahvusarhiiv (Tartu). 996.3.403. Л. 1).

293

Добролюбов вернулся в Петербург из-за границы 8–9 августа 1861 г. (Рей-сер С.А. Указ. соч. С. 297). Здоровье его резко пошатнулось: из-за туберкулеза ему оставалось жить всего два с половиной месяца. Из письма Грюнвальд Чернышевскому 10 февраля 1862 г. известно, что свое последнее письмо Грюнвальд Добролюбов написал 14 ноября, за несколько дней до кончины (см. упоминание о нем в письме Грюнвальд Чернышевскому № 44).

294

Чернышевский вернулся в Петербург из Саратова около 28 сентября 1861 г. (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 441). Грюнвальд написала ему 1 октября (см. № 42).

295

Напиши мне, если еще помнишь немецкий? У меня трудности с русским; потому что теряю язык (нем.).

296

В конце октября Добролюбов чувствовал себя уже очень плохо и не вставал с постели (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 490).

297

См. письмо № 42 Чернышевскому 1 октября 1861 г., в котором говорится о заложенных вещах, в том числе зимней одежде.

298

Разменная монета, имевшая хождение в некоторых немецких государствах и Австро-Венгрии.

299

Возможно, Грюнвальд имеет в виду заем, о котором она писала Чернышевскому 1 октября 1861 г. (№ 42), или какой-то другой.

300

Добролюбов ответил на это письмо Терезы 14 ноября 1861 г., буквально за три дня до смерти (см. письмо № 44), и, возможно, выслал ей 200 рублей, о которых она упоминает в письме № 43 Чернышевскому 3 февраля 1862 г. (с. 179).

301

Письмо до нас не дошло.

302

Рассказ об этой истории см. в письме Грюнвальд Добролюбову № 32.

303

В письме Добролюбову 6 января 1861 г. (№ 32) Грюнвальд упоминает о получении 300 рублей серебром (см. комментарий к письму, примеч. 142).

304

Об этих претензиях Добролюбова см. комментарий к письму № 33.

305

Речь идет о казенном месте акушерки (см. письмо № 40).

306

В ответ на эту просьбу Чернышевский выслал 100 рублей. В той же единице хранения, что и письма Грюнвальд Чернышевскому, отложилась расписка об этом: «В СПб Почтамте для отправления принято и в книгу мая 15 дня 1861 года под № 753 записано в Дерпт Терезе Гринвальд сто руб[лей]» (РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 1. Ед. хр. 188. Л. 4).

307

Документально подтвердить или опровергнуть эти сведения нам не удалось. Подробнее о жизни Грюнвальд в Дерпте см. во вступительной статье, с. 43–53.

308

В ответ на просьбу Чернышевский выслал Грюнвальд 40 рублей (см. примеч. 148 к письму № 34).

309

См. примеч. 170 к предыдущему письму № 41.

310

Речь идет о ее письме Добролюбову (№ 36) 11 сентября 1861 г.

311

Условия договора (нем.).

312

Чернышевский, после длительного перерыва в их переписке, ответил 10 февраля 1862 г. следующим письмом: «Добрый друг Тереза Карловна. Эти деньги – от Николая Александровича, но письма от него нет при них… да и не будет никогда… Когда увидимся с Вами, поцелуемся и поплачем вместе о нашем друге… Вот уже редкий день проходит у меня без слез… Я тоже полезный человек, но лучше бы я умер, чем он… Лучшего своего защитника потерял в нем русский народ. У Николая Александровича была чахотка. К ней прибавилась Брайтова болезнь, состоящая в упадке питания и столь же неизлечимая, как чахотка. Жизнь за границею не помогла ему. Он возвратился уже близкий к смерти. Он этого не замечал, он, приехав, считал себя почти здоровым, а когда слег в постель, все ждал выздоровления, ждал до последних дней, – ждал, когда уже началась агония; и когда стала уже меркнуть его светлая мысль в два-три последние дни, только разве в это время исчезла у него надежда на выздоровление. Он скончался в ночь с 16 на 17 ноября» (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 449). Вместе с письмом Чернышевский послал запрошенные 500 рублей серебром.

313

На конверте: «Его Высокоблагородию Николай Гавриловичу Г. Чернышевскому. На Васильевском между 2 линией и Большого Проспекта в доме Громова. В С. Петербурге» (адрес перечеркнут). На другой стороне конверта с сургучом: «У Владимирской Д[ом] Ессаулова, спр. [1 нрзб.] Жуков 15 марта». Штемпели городской почты: Дерпт 13 марта 1862; СП Почта 15 марта 1862.

314

Письмо было опубликовано: Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие Т. III. Письма / сост. Н. А. Алексеев, Н. М. Чернышевская-Быстрова. М.; Л.: ГИЗ, 1930. С. 666. Для настоящего издания письмо заново сверено по подлиннику, исправлены неточности, добавлены сведения об адресе с конверта.

315

Это письмо неизвестно.

316

Никаких сведений об этом в сохранившейся переписке Добролюбова и Грюнвальд нет.

317

На конверте: «Его Высокоблагородию Николай Гавриловичу Г. Чернышевскому. На Васильевском между 2 линией и Большого проспекта в доме Громова. В С. Петербурге» (адрес перечеркнут простым карандашом). Штемпели городской почты: Дерпт 19 июня 1862; С-Петербург 21 июня 1862, 6 часа (второй штемпель указывает на дату и время получения письма Чернышевским).

318

Письмо было опубликовано в: Шестидесятые годы. Материалы по истории литературы и общественного движения. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1940. С. 58. Для настоящего издания текст заново сверен с подлинником, исправлены мелкие неточности.

319

Письмо было опубликовано: Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие Т. III. Письма. С. 666–667. По указанию публикаторов, печатается по делу Следственной комиссии о Чернышевском, которое хранится в ГАРФ.

320

июля 1862 г. Чернышевский был арестован и заключен в Петропавловскую крепость, поэтому отвечать на письма Грюнвальд уже не мог. В следующем 1863 г. письма передавались через А.Н. и Е. Н. Пыпиных – кузенов Чернышевского.

321

На конверте: «Ее Высокоблагородию Евгения Николаевны Г. Пыпиной».

322

Датируется на основании письма Чернышевского Е. Н. Пыпиной 9 августа 1863 г., из которого следует, что Грюнвальд уже приходила к А. Н. Пыпину, а Чернышевский просил сестру Е. Н. Пыпину поговорить с Терезой Карловной: «Прилагаю письмо к Терезе Карловне Гринвальд, моей доброй знакомой и хорошей, доброй (хотя, по секрету сказать, и некрасивой лицом) девушке, а может быть, и даме, – но едва ли. Она, кажется, была у Сашеньки. Она прислала мне письмо, но не отмечая по недосмотру своего адреса, так я не знаю, куда ей адресовать письмо, – пожалуйста, передайте ей, – Сашенька, вероятно, знает. В письме нет ничего секретного; она хо чет мне сообщить какие-то, вероятно, свои личные дела и просить совета. Если бы просить Вас, то я бы попросил Вас лучше потолковать с нею самим, кому-нибудь, все равно. Если она хочет говорить, то Сашенька и она сама знают, что им обоим столь же известны ее отношения ко мне, как и к Н. А. Добролюбову» (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 485). Нижняя датировка (20 августа) определена на основании следующего письма Грюнвальд Чернышевскому (№ 48), в котором она упоминает, что получила его ответ 20 августа и что говорила с Евгенией Николаевной Пыпиной.

323

То есть тот, кто передал это письмо.

324

Датируется на основании того обстоятельства, что на его обороте написано письмо Чернышевского Е. Н. Пыпиной 26 августа 1863 г., а в письме Грюнвальд А. Н. Пыпину 27 августа 1863 г. (№ 50) она говорит, что писала Чернышевскому 23-го числа. Приводим значимый отрывок из письма Чернышевского Е. Н. Пыпиной, на обороте которого – оригинал письма Грюн-вальд: «Я утруждаю тебя своими просьбами о Терезе Карловне Гринвальд. Но что ж делать. Ты уж извини меня. Вот я получил от нее это письмо. Она пишет о разных местах и разных сотнях руб лей, – по понятию, какое я составил о ней, когда лично знал ее, все это очень может быть не больше, как обманом каких-нибудь плутов или плутовок, водящих ее разными пустыми обещаниями и выманивающих у нее деньги. Она честная и добрая девушка, но очень простодушна, хоть, сколько мне казалось, вовсе не глупа, только слишком доверчива. Очень может быть, что и какая-то тетушка, о которой она говорит, такая же тетка ей, как я дядя ей. Я написал ей, чтобы она посоветовалась с тобою. Если она сделает это, ты спроси у ней мое письмо к ней, – оно довольно длинно, переписывать здесь его мне не хочется, – скучно, да и некогда; а сама она может не совсем понять смысл моих советов ей. Посмотри, годятся ли они на что-нибудь. Секретов от тебя в этом письме моем к ней, разумеется, нет, – так ты и потребуй его у нее. И принимай с строгою критикою ее собственные надежды» (Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 14. С. 486).

325

Это письмо Чернышевского Грюнвальд, которое было написано 8–9 августа 1863 г. и через Е. Н. Пыпину передано ей (см. примеч. 184 к предыдущему письму).

326

Это заявление идет вразрез с письмом № 44, в котором Грюнвальд, благодаря Чернышевского, говорит, что все долги она вернула.

327

То есть Александр Николаевич и Евгения Николаевна.

328

Истинной причиной такого положения Грюнвальд был совокупный долг пяти домовладельцам (и, возможно, другим кредиторам) в Дерпте на общую сумму 228 рублей. 19 июля 1863 г. местный суд постановил выдать Грюнвальд проездные деньги и специальный проездной билет, чтобы она на две недели съездила в Петербург за деньгами (см. подробнее во вступительной статье, с. 51–53). Об этой стороне дерптской жизни, как видно из писем, Тереза Карловна умалчивала.

329

Была ли действительно у Грюнвальд тетя в Петербурге, выяснить не удалось.

330

Современный адрес: Гороховая, 37. Купец Гребнев владел этим домом с 1855 г.

331

На обороте письма: «Его Высокоблагородию Г. Пыпину в доме Тулякова, квар[тира] № 43».

332

Из содержания двух писем 27 августа очевидно, что Грюнвальд сначала послала на квартиру Пыпиных короткую записку, скорее всего, с нарочным, а потом, когда Пыпин, видимо, прислал ответ, отправила ему развернутое письмо № 50 с пояснением.

333

Как следует из предыдущего письма, Чернышевский некоторое время не отвечал и только 26 августа 1863 г. переслал Пыпиной письмо от Грюнвальд (см. примеч. 186 к письму № 48).

334

Письмо датировано на основании упоминания дяди Добролюбова Василия Ивановича, который переехал в Петербург и поселился у племянника в промежутке между 1 и 18 января 1860 г. 18 января 1860 г. в письме к Бордюгову племянник упоминал дядю как уже живущего с ним вместе (Рейсер С. А. Указ. соч. С. 208; Материалы для биографии Н. А. Добролюбова. С. 497). Более точная датировка возможна благодаря намеку Клеманс на «печальные дни» Страстной недели и Прощеное воскресенье (см. следующее примечание).

335

Скорее всего, Клеманс намекает на Прощеное воскресенье и Страстную неделю перед Пасхой, которая в 1860 г. приходилась на 15 апреля. Датировка письма высчитывается исходя из этой даты.

336

Дядя жил на квартире у Добролюбова, по крайней мере первое время, так что он мог препятствовать общению племянника с Клеманс. В письме В. И. Добролюбову 26 сентября 1860 г. из Парижа Добролюбов спрашивал: «Не видали ли Клемансы? Если встретите, поклонитесь, скажите, что я ее вспоминаю» (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 450). В ответном письме дядя ни словом о Клеманс даже не упомянул, что подтверждает его негативное к ней отношение. Подробнее о Клеманс см. во вступительной статье, с. 40–41.

337

Здесь в оригинале скорее всего описка: вместо mai должно читаться moi.

338

Добролюбов прибыл в Париж около 1 сентября 1860 г. (Рейсер С. А. Указ. соч. С. 273). Он познакомился с Телье, очевидно, на бульварах или балах, где, как следует из дальнейших писем, та бывала в поисках клиентов. «Вечерами же бегаю в театр и на балы», – сообщал Добролюбов А. Кавелиной о своем времяпрепровождении (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 452).

339

Добролюбов поселился вместе с Н. Н. Обручевым на Rue Vaugirard, 30 в одном из «скромнейших меблированных домов Латинского квартала, на полном пансионе и потому беспрестанно сходился с семейством хозяина, состоящим из жены его, сына-студента и дочери шестнадцати лет» (Рейсер С. А. Указ. соч. С. 273; Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 454).

340

12/25 октября 1860 г. Добролюбов сообщал дяде В. И. Добролюбову: «На прошлой неделе дня три зубы болели, но вообще я здоров; кашель почти совсем прекратился, желудок исправен» (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 9. С. 452).

341

Очевидно, День всех святых, отмечаемый 1 ноября.

342

Добролюбов в эти дни находился еще в Париже.

343

Телье выдавала Мари за свою прислугу, но в письме № 62 она открыла, что это ее мать. Так ли это было на самом деле, установить невозможно.

344

Очевидно, Добролюбов писал статьи или письма в присутствии Телье.

345

Датируется по содержанию в соотнесении с последующими письмами № 59 и 62, в которых Телье упоминает закладные от 12-го и 30-го числа. Скорее всего, имеются в виду 12 и 30 ноября. Благодаря наличию писем № 57 (от 19 ноября) и № 59 (от 27–29 ноября), датировка письма сужается до диапазона между 19 и 29 ноября.

346

Исходя из упоминания ломбарда здесь и в письмах № 59 и 62 слово «billet» переведено как «закладная». Из письма № 62 выясняется, что у Телье был долг на сумму около 1000 франков.

347

См. упоминание этого браслета в письме № 62.

348

Датируется по содержанию письма: Добролюбов уехал из Парижа около 27–28 ноября 1860 г.

349

Добролюбов выехал из Парижа в Италию (проездом через Женеву) не раньше 27 ноября и не позже 28–29 ноября 1860 г. (Рейсер С. А. Указ. соч. С. 277–278).

350

См. предыдущее письмо.

351

О каких книгах идет речь, неизвестно. Возможно, прочитанные по совету Добролюбова.

352

Наверху приписка рукой Н. Г. Чернышевского или В. И. Добролюбова: «Писано в Женеву, 30 ноя[бря]».

353

15 Речь идет о замысле Эмилии продать все вещи и выехать к Добролюбову в Италию.

354

Это одеяло Добролюбов послал через своего приятеля Карла Доманевского (см. его письмо с упоминанием одеяла в примеч. 220 к письму № 64).

355

Возможно, Добролюбов в тот момент предлагал Телье продать мебель, оставить Париж и приехать к нему в Италию.

356

См. выше в письме № 58 упоминание о закладной и браслете.

357

Добролюбов в самом деле провел зимние и весенние месяцы в разных городах Италии.

358

Имеется в виду парижский знакомый Добролюбова Карл Доманевский, который по его просьбе несколько раз посещал Телье в январе 1861 г., о чем сообщал ему письмом 12/24 января 1861 г.: «Еще в первый день моего посещения Эмилии, по Вашему приглашению, я заметил, что она капризна, а ведь это самый важный недостаток для спокойной семейной жизни, и поэтому скажу, Вы очень большой срок назначили, предполагая прожить с ней счастливо года два, а я так думаю, судя по ее характеру и по ее любви, она Вас оставит чрез 2 месяца – каково то тогда будет? Ведь я уверен, что у Вас пройдет эта вспышка чувств и потом будете сами же над собой смеяться; так не лучше ли прекратить все это вовремя <…> Во второй раз посещения ее, с одеялом, я убедился из ее расспросов о Петербурге, что лишь расчет, но далеко не любовь туда ее влечет. <…> В третий раз я был у Эмилии по собственному моему поручению, чтоб узнать у нее что-либо об Вас, т. к. я не получил от Николая Ни[колаеви]ча [Обручева] никакого известия, кроме его сомнений о Вашем долгом молчании. Она меня приняла чрезвычайно как ласково, и я услышал от нее и радость и горе, что уже между Вами все кончено, и она не получает от Вас писем более двух недель. Об этом она мне рассказывала совершенно спокойно, как будто всегда этого ожидала и смотрела на все это как на шутку (РО ИРЛИ. Ф. 97. Оп. 2. Ед. хр. 64. Л. 1–1 об.).

359

Датируется по содержанию: сообщая о болезни матери, Телье ссылается на предыдущее письмо, каковым является письмо 14 января 1861 г.

360

Возможно, Добролюбов писал из Италии, что сможет вернуться в Париж в мае 1861 г.

361

На обороте адрес: Monsieur Dobrolubof Rue de Vaugirard 30 Paris.

362

Датируется исходя из дат пребывания Добролюбова в Париже. Широкий диапазон, совпадающий с перепиской с Эмилией Телье (см. ее письма в наст. изд.), обусловлен тем, что Добролюбов мог параллельно встречаться с разными женщинами.

363

На обороте адрес: Monsieur Dobrulubof Rue de Vaugirard 30 Paris.

364

Однозначно определить, в каком месяце было написано письмо, невозможно, хотя более вероятно, что это было 10 сентября или 10 октября – до установления постоянных контактов Добролюбова с Эмилией Телье.

365

На обороте адрес: Monsieur Dobrolubo [sic] Rue de Vaugirard 30 En Ville. Штемпель городской почты Парижа: 19 oct 1860.

366

В дате в начале письма 17-е исправлено на 19-е. Во втором упоминании стоит 17-е.

367

Источник цитаты установить не удалось. Скорее всего, это какой-либо популярный городской романс тех лет.

Content

Дамы без камелий: письма публичных женщин Н. А. Добролюбову и Н. Г. Чернышевскому
Составитель и научный редактор Алексей Вдовин

От редактора

Алексей Вдовин Жизнь публичной женщины середины XIX века: биографии и повседневность

Кто они?

Культурная история проституции

Биография Терезы Карловны Грюнвальд

Эпизод из жизни парижанки Эмилии Телье

Женщина у себя: быт и повседневность

Телесность

Аффективный обмен

Письма петербургских и парижских публичных женщин середины XIX века

Письма Т. К. Грюнвальд Н. А. Добролюбову

Письма Т. К. Грюнвальд Н. Г. Чернышевскому, Е.Н. и А. Н. Пыпиным

Письмо Клеманс Н. А. Добролюбову

Письма Эмилии Телье Н. А. Добролюбову

Письма трех парижанок Н. А. Добролюбову

Письмо неизвестной женщины Н. А. Добролюбову

Аннотированный именной указатель

Примечания