Джордж Оруэлл

1984

Перевод с английского Ирины Мизининой

© Издательство «Яуза», 2020

© ООО «Яуза-каталог», 2020

Часть I

Глава 1

Был солнечный холодный апрельский день; часы пробили тринадцать. Уинстон Смит, прижав подбородок к груди, чтобы спастись от мерзкого ветра, хотя и быстро проскользнул через стеклянные двери жилого комплекса «Победа», но все же впустил внутрь вихрь острых пылинок.

Вестибюль встретил его запахами вареной капусты и старых половиков. На стене висел яркий плакат, слишком большой для помещения. На нем – огромное лицо, больше метра в ширину, лицо мужчины лет сорока пяти, с густыми черными усами и грубыми, но по-мужски привлекательными чертами. Уинстон направился к лестнице. К лифту идти смысла не было. Даже в лучшие времена он работал редко, а сейчас электричество в дневные часы и вовсе отключали в рамках режима экономии при подготовке к Неделе ненависти. Уинстону предстояло преодолеть семь лестничных пролетов. Ему было тридцать девять лет, он имел варикозную язву над правой лодыжкой, а потому поднимался медленно, часто останавливаясь передохнуть. На каждой площадке, со стены напротив лифта, на него глядело все то же огромное лицо. Один из таких портретов, глаза на которых, кажется, преследуют тебя, куда бы ты ни отправился. «БОЛЬШОЙ БРАТ СЛЕДИТ ЗА ТОБОЙ», – предупреждала надпись под изображением.

В квартире приторный голос зачитывал доклад о производстве чугуна в болванках. Голос исходил из вделанного в правую стену продолговатого металлического диска, напоминающего мутное зеркало. Уинстон покрутил выключатель, и голос немного затих, но слова все равно звучали отчетливо. Устройство (его называли «телеэкран») можно было приглушить, но полностью выключить – никак. Он подошел к окну – маленький, щуплый человек, чью худобу подчеркивал синий форменный комбинезон партийца. У него были очень светлые волосы, а его румяное от природы лицо шелушилось от плохого мыла, тупых бритвенных лезвий и холода только что закончившейся зимы.

Мир снаружи – и это чувствовалось даже через закрытое окно – веял холодом. Ветер закручивал спиралями пыль и гнал по улице обрывки бумаги; несмотря на то, что ярко светило солнце и резко голубело небо, город казался каким-то бесцветным, за исключением плакатов, развешенных повсюду. Лицо черноусого мужчины смотрело на тебя с каждого заметного угла. И из дома напротив тоже. «БОЛЬШОЙ БРАТ СЛЕДИТ ЗА ТОБОЙ», гласила надпись, а темные глаза настойчиво глядели прямо в глаза Уинстона. Внизу, над тротуаром, еще один плакат, оторвавшийся с одной стороны, судорожно хлопал на ветру, то открывая, то закрывая одно-единственное слово: «АНГСОЦ». Где-то далеко, между крышами, скользнул вниз вертолет, завис на мгновение, словно синяя падальная муха, затем снова взмыл вверх и унесся вдаль. Это полицейский патруль, заглядывающий в окна домов. Но патруль не имел особого значения. Значение имела только полиция мыслей.

Голос за спиной Уинстона, исходивший от телеэкрана, все еще бормотал что-то о чугунных болванках и перевыполнении плана Девятой трехлетки. Устройство работало одновременно и на передачу, и на прием. Оно улавливало любой звук, произведенный Уинстоном, кроме очень тихого шепота; более того, оставаясь в поле зрения пластины мутного металла, человек был не только слышим, но и виден. Узнать, следят ли за тобой в данный момент, было совершенно невозможно. Оставалось лишь гадать, как часто и по какому графику полиция мыслей подключалась к тому или иному индивидууму. Быть может, она постоянно следила за каждым. В любом случае за тобой наблюдали всякий раз, когда хотели. Приходилось жить – и ты жил по привычке, ставшей инстинктом, предполагая, что каждое твое слово слышат, а каждое движение (когда ты не в полной темноте) видят.

Уинстон держался к экрану спиной. Вроде бы так безопаснее, хотя он хорошо знал, что и спина может выдавать мысли. В километре отсюда располагалось Министерство правды, где он работал. Огромное белое здание доминировало на фоне мрачного пейзажа. Вот он, Лондон, подумал Уинстон с неким смутным отвращением, главный город Взлетной Полосы Один – третьей по численности населения провинции Океании. Он попытался вспомнить, был ли Лондон таким всегда, например, во времена его детства. Всегда ли вдоль его улиц тянулись вереницы ветхих домишек постройки девятнадцатого века – подпертых бревнами, с окнами, закрытыми картоном, с проржавевшими крышами, с будто пьяными, качающимися во все стороны оградами вокруг садиков? А эти пустыри после бомбежек, где до сих пор кружит алебастровая пыль и кипрей взбирается по грудам мусора; а большие пустоши, которые бомбы словно расчистили для убогих колоний деревянных домишек, похожих на курятники? Все тщетно, он не мог вспомнить: от его детства не осталось ничего, кроме каких-то ярких вспышек, лишенных фона и по большей части неразборчивых.

Министерство правды – Минправ на новодиалекте[1] – разительно отличалось от других сооружений, находящихся в поле зрения. Оно представляло собой громадную пирамидальную конструкцию из сверкающего белого бетона, террасы которого поднимались вверх на триста метров и будто парили в воздухе. С того места, где стоял Уинстон, на белом фасаде были видны элегантные буквы, складывающиеся в три лозунга Партии:

Война – это мир

Свобода – это рабство

Незнание – сила

Говорили, что Министерство правды заключает в себе три тысячи кабинетов над землей и примерно столько же под ней. В разных частях Лондона было всего еще три здания, подобных этому по внешнему виду и размерам. Они так значительно доминировали над другими архитектурными объектами, что с крыши жилого комплекса «Победа» можно было видеть все четыре сооружения разом. В них помещались четыре министерства, которые и составляли весь правительственный аппарат. Министерство правды занималось информацией, досугом, образованием и искусствами. Министерство мира занималось войной. Министерство любви поддерживало общественный порядок. А Министерство изобилия отвечало за экономические вопросы. На новодиалекте их называли Минправ, Минмир, Минлюб и Минизо.

Министерство любви на самом деле внушало страх. Уинстон никогда там не был, даже на расстояние в полкилометра не приближался. В это здание нельзя было попасть иначе как по официальному делу, да и в этом случае приходилось преодолевать лабиринты сплетений колючей проволоки, стальных дверей и замаскированных пулеметных расчетов. Даже улицы, ведущие к внешнему кольцу ограждения Министерства, патрулировались охранниками в черной форме, с лицами горилл и вооруженными складными дубинками.

Уинстон резко обернулся. Он придал своему лицу выражение спокойного оптимизма, которое более всего подходило для того, чтобы смотреть на телеэкран. Пройдя через комнату, он вошел в крохотную кухоньку. Покинув Министерство в это время дня, он пожертвовал обедом в столовой, зная, что никакой еды в кухне не было, за исключением куска черного хлеба, который нужно было приберечь на завтрашнее утро. Он взял с полки бутылку бесцветной жидкости с простенькой белой этикеткой, на которой было написано: «Джин Победа». Напиток издавал противный маслянистый запах, как китайская рисовая водка. Уинстон налил почти полную чашку, собрался с силами и выпил залпом, словно лекарство.

Лицо его тут же сделалось красным, а из глаз потекли слезы. Содержимое бутылки по вкусу напоминало азотную кислоту; более того, проглотив жидкость, ты чувствовал себя так, будто тебя треснули по затылку резиновой дубинкой. Однако уже через секунду ощущение жжения в желудке стихло, а окружающий мир стал казаться чуточку ярче. Из мятой пачки с надписью «Сигареты Победа» он достал одну сигарету, но по рассеянности держал ее вертикально, и табак высыпался на пол. Со следующей ему повезло больше. Он вернулся в гостиную и сел за маленький столик, стоявший слева от телеэкрана. Из ящика стола он вытащил ручку, бутылку чернил и толстый, в четверть листа, чистый блокнот с красным переплетом и мраморной обложкой.

По какой-то причине телеэкран в гостиной был установлен не совсем стандартно. Вместо того чтобы, как это было принято, помещаться на торцевой стене, откуда просматривалась вся комната, он находился на длинной стене, напротив окна. Сбоку от него располагалась небольшая ниша, где сейчас сидел Уинстон и которая, видимо, по замыслу строителей, предназначалась для книжных полок. Сидя в этой нише и отклонившись назад, Уинстон был практически за пределами поля зрения телеэкрана, то есть невидимым. Конечно, его слышали, но, оставаясь в таком положении, он становился незаметным. Возможно, необычная планировка комнаты натолкнула его на мысль заняться тем, чем он сейчас собирался заняться.

Но этому также способствовала и книга с мраморной обложкой, которую он вытащил из ящика стола. Она отличалась невероятной красотой. Ее гладкие, кремового цвета страницы, чуть пожелтевшие от времени, были сделаны по меньшей мере сорок лет назад. Однако он догадывался, что книга намного древнее. Он увидел ее в витрине убогой лавчонки старьевщика где-то в трущобном квартале города (он уже и не помнил, где именно), и его сразу же охватило неодолимое желание обладать этой вещью. Вообще-то членам Партии не полагалось ходить в обычные магазины (работающие, как это называлось, «на свободном рынке»), но правило соблюдалось не особенно строго, потому что иначе было бы невозможно достать целый ряд необходимых вещей, таких как шнурки или бритвенные лезвия. Он тогда быстро огляделся по сторонам, затем проскользнул внутрь магазина и купил книгу за два доллара пятьдесят. Тогда он не знал, для чего именно хотел иметь ее. Он воровато принес ее домой в портфеле. Обладание такой вещью, пусть даже с пустыми страницами, компрометировало его.

Сейчас он собирался начать вести дневник. Это не было противозаконным (ничто не считалось противозаконным, так как больше не существовало самих законов), но если бы дневник обнаружили, то его владельца наверняка ожидала бы смерть или не менее двадцати пяти лет принудительных работ в трудовом лагере. Уинстон приладил к ручке перо и облизнул его, чтобы удалить смазку. Ручка была архаичным инструментом, ее редко использовали даже для подписей, и Уинстону пришлось потрудиться, чтобы раздобыть эту: прекрасная кремовая бумага, как он думал, заслуживает того, чтобы на ней писали настоящим пером, а не карябали каким-то чернильным карандашом. На самом деле он не привык писать рукой. Все, кроме коротеньких заметок, он обычно наговаривал на диктопис, но для этой цели прибор совершенно не годился. Уинстон окунул ручку в чернила и замешкался на секунду. Где-то внутри все задрожало. Коснуться пером бумаги – уже смелый поступок. Он вывел маленькими корявыми буквами:

4 апреля 1984 года.

Он уселся еще поглубже. Его охватило чувство абсолютной беспомощности. Начнем с того, что он точно не знал, был ли сейчас 1984 год. Должно быть, около того, поскольку он совершенно уверен, что ему тридцать девять, и он считал, что родился в 1944-м или в 1945. Но сегодня установить дату с точностью более чем один-два года не представлялось возможным.

Ему вдруг пришло в голову, что он не знает, для кого пишет дневник. Для будущих поколений, для тех, кто еще не родился? Его мысли немного покружили над сомнительной датой, написанной на странице, а затем вдруг уперлись в новодиалектное слово двоемыслие. Он впервые осознал размах поставленной перед собой задачи. Способен ли он общаться с будущим? Невозможность этого заключена в самой природе. Будь завтра похожим на сегодня, его не станут слушать; а если оно будет другим, то нынешние проблемы покажутся там бессмысленными.

В течение некоторого времени он сидел, тупо уставившись на лист бумаги. Между тем телеэкран переключился на резкую военную музыку. Странно, но, похоже, он не просто утратил способность выражать свои мысли, а к тому же забыл, что же именно намеревается сказать. Многие недели он готовился к этому моменту, и ему ни разу не пришло в голову, что здесь ему может потребоваться что-то еще помимо смелости. Сам по себе процесс написания казался легким. Нужно было только перенести на бумагу тот бесконечный тревожный монолог, который годами звучал в голове. А сейчас он вдруг прекратился. Кроме того, варикозная язва начала невыносимо зудеть. Он не решался почесать ногу, потому что это всегда вело к воспалению. Тикали секунды. Он не ощущал ничего, кроме пустоты листа бумаги перед ним, зуда кожи над лодыжкой, орущей музыки и легкого опьянения после выпитого джина.

Вдруг он начал панически писать, едва ли понимая, что выводит перо. Строки мелкого детского почерка ползли то вверх, то вниз по странице, теряя сначала заглавные буквы, а потом и точки:

4 апреля 1984 года. Вчера вечером в кино. Только военные фильмы. Один очень хороший о том, как пароход, набитый беженцами, бомбят где-то в Средиземном море. Публику очень развлекли сцены с высоким толстым мужчиной, он плывет, а над ним кружит вертолет, сначала он бултыхается в воде, как бурый дельфин, а затем мы видим его сквозь прицел вертолетного орудия, он весь продырявлен, а море вокруг него окрасилось в розовый цвет, и вдруг он камнем идет на дно, будто набрал воды через дыры, публика взрывается хохотом, когда он тонет. потом вы видите спасательную шлюпку с детьми, и над ней кружит вертолет. там была женщина средних лет, быть может, еврейка, с маленьким мальчиком лет трех на руках. мальчик кричит от страха и прячет голову у нее на груди точно хочет зарыться в нее и женщина обнимает его руками и утешает его хотя сама уже посинела от ужаса, она все время старается закрыть его собой получше, будто руками можно защитить от пуль. потом вертолет сбрасывает на них двадцатикилограммовую бомбу ужасный взрыв и лодка разлетается в щепки. потом прекрасный кадр детская рука летит вверх все выше и выше прямо в небо должно быть снимали камерой на носу вертолета и из партийных рядов раздались аплодисменты но какая-то женщина оттуда где сидели пролы вдруг подняла шум и начала кричать что это нельзя показывать детям что никуда не годится показывать это детям но появилась полиция и вывела ее и я не думаю что ей что-то будет никто не обращает внимания на то что говорят пролы типичная реакция пролов они никогда…

Уинстон остановился, отчасти потому, что затекла рука. Он не знал, зачем он выплеснул на бумагу всю эту ерунду. Но интересно, что пока он занимался этим, в его памяти вдруг всплыло нечто совсем иное, причем так ясно, что хотелось записать это прямо сейчас. Он понял, что именно из-за этого происшествия он и принял внезапное решение уйти домой и приступить к дневнику сегодня.

Это случилось утром в Министерстве, если слово «случилось» можно употребить в отношении такой неясной ситуации.

Было почти одиннадцать ноль-ноль, и работники Департамента документации, где трудился Уинстон, выносили стулья из секций-кабинетиков и ставили их в центре перед большим телеэкраном, готовясь к Двухминутке ненависти. Уинстон как раз собирался занять свое место в средних рядах, когда в помещение неожиданно вошли еще два человека, которые внешне были ему знакомы, хотя он никогда с ними не разговаривал. Одним из них была девушка, он часто встречал ее в коридорах. Имени ее он не знал, но знал, что она работает в Департаменте художественной литературы. Поскольку он, как правило, видел ее с замасленными руками и гаечным ключом, она, видно, занималась техническим обслуживанием одной из машин для написания романов. Девице самоуверенного вида было лет двадцать семь, она имела густые волосы, веснушчатое лицо и двигалась по-спортивному быстро. Узкий алый пояс – эмблема Молодежной Антисекс-лиги – несколько раз туго обернутый вокруг талии поверх рабочей одежды, подчеркивал стройные бедра. Уинстон невзлюбил ее с того самого момента, как они впервые встретились. И он знал, почему. Из-за того, что от нее исходил дух хоккейных полей, купаний в холодной воде, туристских походов и некой общей незамутненности сознания. Он не любил почти всех женщин, особенно молоденьких и хорошеньких. Именно женщины, а более всего молодые, являлись фанатичными сторонниками Партии, глотателями лозунгов, добровольными шпионами и теми, кто вынюхивал ересь. А эта конкретная девица, по его ощущениям, была еще опаснее других. Однажды проходя мимо по коридору, она бросила на него быстрый косой взгляд, который будто пронзил его насквозь – и его на мгновенье наполнил черный страх. Он подумал вдруг, что она, наверное, агент полиции мыслей. Да нет, на самом деле маловероятно. Однако всякий раз, когда она оказывалась рядом, он продолжал испытывать странную неловкость, смешанную со страхом и враждебностью.

Другим человеком был мужчина по имени О’Брайен, член Внутренней партии, занимавший такой важный и удаленный пост, что Уинстон мог иметь лишь смутные догадки о его сути. Увидев черный комбинезон представителя Внутренней партии, группа людей, сидевших на стульях, затихла. О’Брайен был крупным, сильным мужчиной с толстой шеей и грубым насмешливым лицом. Несмотря на устрашающую внешность, в его манерах чувствовалось и некоторое обаяние. Он имел привычку поправлять очки на носу, и в этом жесте было что-то странным образом обезоруживающее, что-то вроде указания на хорошее воспитание. Этот жест напоминал (если кто-то мог бы мыслить такими категориями) дворянина восемнадцатого века, который предлагает свою табакерку. За почти десять лет Уинстон видел О’Брайена, наверное, дюжину раз. Тот неизменно притягивал его – и не только потому, что Уинстона озадачивал контраст между хорошими манерами О’Брайена и телосложением профессионального боксера. Более всего это шло от веры в глубине души – может, даже и не веры, а просто надежды, – что политическая ортодоксальность О’Брайена не является безупречной. Что-то в его лице неумолимо говорило об этом. Но, может быть, на его лице отражались не сомнения в догмах, а просто ум. Однако в любом случае у него был вид человека, с которым можно поговорить, спрятавшись от телеэкрана, наедине. Уинстон никогда не предпринимал даже малейшей попытки проверить свою догадку: да у него и не было возможности сделать это. Сейчас О’Брайен взглянул на наручные часы и, увидев, что уже почти одиннадцать, решил остаться на Двухминутку ненависти в Департаменте документации. Он занял место в том же ряду, где сидел Уинстон – через два стула от него. Между ними расположилась невысокая рыжеволосая женщина, работавшая в соседней с Уинстоном секции. Девица с темными волосами сидела прямо за ним.

Буквально через секунду из большого телеэкрана, висевшего в торце комнаты, раздался отвратительный резкий скрежет, будто начала работать какая-то чудовищная машина без смазки. От этого звука ломило зубы, а волосы вставали дыбом. Ненависть началась.

На экране, как обычно, появилось лицо Эммануэля Гольдштейна – врага народа. Публика зашевелилась и зашикала. Маленькая рыжеволосая женщина завизжала от страха и отвращения. Гольдштейн являлся ренегатом и отступником, который когда-то, давным-давно (так давно, что об этом уже никто и не помнил), был одним из высших руководителей Партии, почти равным самому Большому Брату, а затем он начал контрреволюционную деятельность и, будучи приговоренным к смертной казни, таинственным образом бежал и исчез. Программы Двухминуток ненависти каждый день менялись, но Гольдштейн неизменно оставался в них главным действующим лицом. Он считался первым предателем, тем, кто раньше других осмелился осквернить чистоту Партии. Все последующие преступления против Партии, все измены, акты саботажа, проявления ереси и отклонений уходили своими корнями исключительно в его учение. Так или иначе, но он все еще был жив и вынашивал заговоры: возможно, где-то за морем, находясь под защитой своих иностранных хозяев, а может быть, даже – иной раз возникали и такие слухи – в подполье в самой Океании.

Уинстон начал задыхаться. Вид Гольдштейна всегда вызывал у него болезненную смесь эмоций. Худое еврейское лицо в пушистом ореоле седых волос, небольшая козлиная бородка – умное лицо, в котором в то же время чувствовалось что-то необъяснимо отталкивающее, а длинный тонкий нос с очками, съехавшими на самый кончик, вызывал мысли о старости и дряхлости. Внешний вид его напоминал овцу, и в голосе его тоже слышалось овечье блеяние. Гольдштейн, как обычно, злобно нападал на доктрины Партии; и речь его была столь несуразная и вздорная, что ей не поверил бы и ребенок, однако она не была совсем лишена правдоподобия и вызывала у слушателя тревогу, что другие люди, менее рассудительные, чем он сам, могут поддаться ее воздействию. Он оскорблял Большого Брата, он обличал диктатуру Партии, он требовал немедленного заключения мира с Евразией, он защищал свободу слова, свободу печати, свободу собраний, свободу мыслей, он истерично кричал, что революцию предали – и все это сложной скороговоркой, напоминавшей пародию на привычный стиль партийных ораторов и даже содержавшей слова новодиалекта, которые в действительности встречались в его речи чаще, чем у любого партийца в обычной жизни. И во время его речи, чтобы не было ни малейших сомнений в лицемерном вздоре Гольдштейна, за его спиной маршировали бесчисленные колонны евразийских солдат – шеренга за шеренгой крепкие мужчины с бесстрастными азиатскими лицами появлялись на экране и исчезали, сменяясь другими, в точности похожими на них. Ритмичный топот солдатских сапог сопровождал блеяние Гольдштейна.

Прошло не более тридцати секунд Ненависти, а добрую половину людей в помещении уже охватил гнев. Самоуверенное овечье лицо на экране, устрашающая сила евразийской армии за ним – все это было уже слишком; а кроме того, один вид Гольдштейна непроизвольно вызывал страх и ярость. Этого человека ненавидели больше, чем Евразию или Истазию, поскольку, когда Океания находилась в состоянии войны с одной из этих держав, с другой она обычно заключала мир. Но вот что удивительно: несмотря на то, что Гольдштейна ненавидели и презирали, несмотря на то, что каждодневно и тысячу раз на дню на платформах, телеэкранах, в газетах и книгах опровергали, громили и высмеивали его жалкие теории, несмотря на все это, его влияние, казалось, никогда не ослабевало. Все новые и новые простофили будто ожидали, чтобы он их одурачил. И дня не проходило без того, чтобы полиция мыслей не разоблачала действующих по его указке шпионов и вредителей. Он командовал большой теневой армией и подпольной сетью заговорщиков, поставивших себе целью свержение государственного строя. Вроде бы они именовали себя Братством. Шептались также о страшной книге – собрании всех ересей, автором которой считался Гольдштейн и которая нелегально появлялась то здесь, то там. Названия у нее не было. А если люди вдруг и говорили о ней, то называли ее просто КНИГА. Но все это было известно только благодаря неясным слухам. Простые члены Партии старались, если это было возможным, не упоминать ни о Братстве, ни о Книге.

На второй минуте Ненависть достигла бешенства. Люди раскачивались на стульях и кричали изо всех сил, пытаясь заглушить ненавистный блеющий голос, доносящийся из телеэкрана. Маленькая рыжеволосая женщина, раскрасневшись, открывала и закрывала рот, словно рыба, вытащенная из воды. Даже грубое лицо О’Брайена побагровело. Он, выпрямившись, сидел на стуле, а его мощная грудная клетка вздымалась и содрогалась, словно в нее били волны прибоя. Темноволосая девица за спиной Уинстона начала выкрикивать: «Свинья! Свинья! Свинья!» – а затем вдруг схватила тяжелый словарь новодиалекта и швырнула его в экран. Угодив в нос Гольдштейна, книга отскочила от телеустройства; голос же продолжал вещать. В момент просветления Уинстон обнаружил, что кричит вместе со всеми и яростно пинает пяткой перекладину стула. Самое ужасное в Двухминутке ненависти заключалось в том, что тебе не нужно было играть роль, напротив, ты просто не мог остаться в стороне. Проходило всего лишь тридцать секунд – и притворство теряло смысл. Невероятный экстаз страха и жажда мести, желание убивать, мучить, плющить лица кувалдой, казалось, распространялись в группе людей, словно электрический ток, превращая каждого, даже против его воли, в визжащего безумца, стоящего гримасы. Ярость, ощущаемая человеком, носила абстрактный характер, а не имевшие цели чувства можно было обратить на любой нужный объект, как пламя паяльной лампы. Так, в какой-то момент получалось, что ненависть Уинстона направлена не на Гольдштейна, а, наоборот, на Большого Брата, на Партию и полицию мыслей; в такие минуты его сердце тянулось к одинокому, осмеянному еретику на экране, единственному защитнику правды и здравомыслия в мире лжи. Однако через секунду он был уже заодно с окружавшими его людьми и видел правду в том, что говорят о Гольдштейне. Тогда мгновенья тайного отвращения к Большому Брату сменялись обожанием, и тот, казалось, возносился над ним – непобедимый, бесстрашный защитник, стоявший, как скала, на пути азиатских орд, а Гольдштейн, несмотря на его изоляцию, беспомощность и сомнения в самом его существовании становился каким-то злодеем-волшебником, способным просто силой своего голоса сокрушить здание цивилизации.

Иной раз было даже возможно усилием воли переключить свою ненависть на тот или иной предмет. Внезапно с помощью невероятного напряжения, подобного тому, когда тебе удается во время ночного кошмара оторвать голову от подушки, Уинстону удалось перенести свою ненависть с лица на экране на темноволосую девицу за спиной. И в его голове замелькали живые и прекрасные картины. Вот он насмерть забивает ее резиновой дубинкой. Вот он привязывает ее, голую, к столбу, и почти сразу все тело ее истыкано стрелами, как у святого Себастьяна. Вот он насилует ее и перерезает ей горло в тот самый момент. Сейчас яснее, чем прежде, он понимал, ПОЧЕМУ так ненавидит ее. Потому что она молодая, красивая и бесполая, потому что он хочет спать с ней, а этого никогда не случится, потому что на ее прекрасной гибкой талии, словно созданной для объятий, не его рука, а этот мерзкий алый пояс – агрессивный символ девственности.

Ненависть достигла своего апогея. Голос Гольдштейна теперь уже превратился в самое настоящее блеяние, а лицо его на мгновенье сменилось мордой овцы. Затем морда трансформировалась в фигуру евразийского солдата, который, громадный и страшный, шел прямо на публику, стреляя из автомата. Казалось, он сейчас выпрыгнет из экрана, а потому некоторые из сидящих на передних рядах на самом деле отпрянули назад. Но тут же последовал вздох облегчения: вражеский солдат растворился, и его заслонило изображение Большого Брата – черноволосого, с темными же усами, человека, от которого исходили сила и таинственное спокойствие; лицо его заполнило почти весь экран. Никто не слышал, о чем именно говорил Большой Брат. Просто несколько слов ободрения, вроде тех, что говорят во время битвы – неважно, что смысла не разобрать, уверенность вселяет сам факт их произнесения. Затем лицо Большого Брата потускнело, и выступили три лозунга Партии, написанных четкими заглавными буквами:

Война – это мир

Свобода – это рабство

Незнание – сила

Однако Большой Брат еще несколько секунд оставался на экране, словно воздействие его на глаза зрителей было столь ярким, что он не мог исчезнуть сразу же, немедленно. Маленькая рыжеволосая женщина упала на спинку стула, стоявшего перед ней. Она простерла свои руки к экрану и робко пробормотала что-то вроде: «Спаситель мой!» Затем она закрыла лицо руками. Видимо, читала молитву.

В этот момент все присутствующие начали громко и ритмично скандировать: «Бэ-бэ!.. Бэ-бэ!», снова и снова, очень медленно, делая долгую паузу между первым «бэ» и вторым; это был рокочущий, какой-то странный первобытный звук, в котором слышался топот босых ног и бой тамтамов. Песнопение длилось, наверное, с полминуты. Его часто можно было услышать в те моменты, когда людей переполняли эмоции. Отчасти оно представляло собой гимн мудрости и величию Большого Брата, а еще более оно напоминало некий самогипноз – намеренное отключение сознания посредством ритмичного звука. Уинстон ощутил холодок в животе. Во время Двухминутки ненависти он не мог не поддаться общему исступлению, но это дикарское песнопение: «Бэ-бэ!.. Бэ-бэ!» – всегда леденило его душу. Конечно, он скандировал с остальными – иначе никак. Скрывать свои чувства, контролировать выражение лица, делать то же, что и другие – все это давно стало для него инстинктом. Однако существовал и небольшой промежуток – пара секунд, – во время которого глаза могли выдать его. И вот именно в этот момент случилось нечто значительное, если, конечно, оно случилось.

Он вдруг посмотрел на О’Брайена. О’Брайен встал. Он снимал очки и сейчас надел их обратно, поправив характерным движением. Их взгляды встретились всего лишь на долю секунды, но Уинстону было достаточно этого времени, чтобы узнать (да, узнать!): О’Брайен думает о том же, что и он сам. Безошибочное послание. Будто два разума раскрылись, и мысли невидимым потоком перетекли из одной головы в другую через глаза. Казалось, О’Брайен говорит ему: «Я с тобой. Я точно знаю, что ты чувствуешь. Я знаю о твоем презрении, ненависти, отвращении. Не тревожься. Я на твоей стороне!» Затем вспышка разума погасла, и О’Брайен придал своему лицу такое же непроницаемое выражение, как у всех.

Вот и все, он уже и не знал, было ли это. Такие случаи никогда не имели продолжения. Они давали лишь одно: поддерживали в нем веру или надежду, что у Партии есть еще другие враги – кроме него. Возможно, слухи о крупных подпольных заговорах все же были верны, быть может, Братство на самом деле существует! Несмотря на бесконечные аресты, признания и казни, нельзя было с уверенностью утверждать, что Братство – это не просто миф. Иной раз он верил в него, а иной раз – нет. Доказательства отсутствовали, были только быстрые взгляды, которые равным образом могли что-то значить или не значить ничего, обрывки подслушанных разговоров, едва заметные надписи на стенах туалета; а однажды он видел, как при встрече двое сделали слабое движение рукой – быть может, какой-то приветственный жест узнавания. Только догадки: возможно, он просто все это придумал. Возвращаясь в свою секцию-кабинет, он больше не смотрел на О’Брайена. Ему даже в голову не приходило как-то закрепить мимолетный контакт. Даже если бы он знал, как к этому подойти, это было бы невероятно опасно. За одну-две секунды они успели обменяться красноречивыми взглядами, но на этом история закончилась. Но она все равно была запоминающимся событием для того, кто принужден жить в пустоте одиночества.

Уинстон очнулся и выпрямился. Он рыгнул. Это джин поднимался из глубины желудка.

Он снова сфокусировал взгляд на бумаге. Оказывается, пока он предавался невольным размышлениям, его рука продолжала писать – автоматически. И уже не прежние неуклюжие каракули. Сладострастно скользя по гладкой бумаге, перо выводило аккуратными печатными заглавными буквами:

ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА —

снова и снова, заполнив уже половину страницы.

Он испытал приступ паники. Бессмысленной, конечно: написать эти слова ничуть не опаснее, чем просто начать вести дневник, тем не менее, на мгновенье ему захотелось вырвать испорченные страницы и вообще отказаться от своей затеи.

Однако он этого не сделал, потому что знал: бесполезно. Написал он «ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА» или сдержал себя и не стал писать, ровно ничего не меняло. Будет он продолжать вести дневник или нет, ровно ничего не меняет. полиция мыслей все равно достанет его. Он совершил – и совершил бы, даже если бы не коснулся пером бумаги, – серьезнейшее преступление, заключавшее в себе все остальное. Его называют «мыслепреступление». Мыслепреступление не скроешь навечно. Возможно, тебе удастся делать это в течение некоторого времени, даже нескольких лет, но рано или поздно до тебя доберутся.

Это всегда происходило ночью – аресты неизбежно случались по ночам. Тебя вдруг вытаскивают из постели, грубая рука трясет тебя за плечи, лампой святят тебе в глаза, над твоей кроватью склоняются суровые лица. В большинстве случаев суда не было, а об аресте не сообщалось. Люди просто исчезали, всегда ночью. Твое имя вымарывали из регистров, уничтожали записи обо всем, что ты делал, само твое существование отрицалось, и вскоре о тебе забывали. Тебя отменяли, стирали, как обычно говорили, распыляли.

Он поддался минутной истерике. Торопливыми корявыми буквами начал писать:

меня расстреляют пусть мне выстрелят в затылок мне все равно долой большого брата они всегда стреляют тебе в затылок мне все равно долой большого брата…

Он откинулся на стуле, ему было немного стыдно перед самим собой, и он отложил ручку в сторону. И тут же он содрогнулся. Раздался стук в дверь.

Уже! Он сидел тихо, как мышка, тщетно надеясь на то, что вдруг посетитель уйдет, не достучавшись с первого раза. Но нет, стук повторился. Нет ничего хуже промедления. Сердце стучало, как барабан, но лицо благодаря многолетней привычке оставалось бесстрастным. Он встал и тяжелыми шагами двинулся к двери.

Глава 2

Взявшись за дверную ручку, Уинстон увидел, что оставил открытый дневник на столе. Через весь лист шла надпись: «ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА», и буквы были, наверное, достаточно большими, чтобы разобрать написанное с порога. Как он мог сделать такую невероятную глупость? Однако он понял: даже в состоянии паники он не захотел испачкать кремовую бумагу, захлопнув книгу, пока чернила еще не просохли.

Он глубоко вздохнул и открыл дверь. И сразу же по его телу прокатилась теплая волна облегчения. Снаружи стояла бесцветная, забитая женщина с жиденькими растрепанными волосами и морщинистым лицом.

– Ой, товарищ, – завела она тоскливым, скулящим голосом, – я верно услышала, что вы уже пришли. Не могли бы вы пойти и посмотреть нашу раковину на кухне? Она совершенно засорилась…

Это была миссис Парсонс, жена соседа по этажу. (Партия не одобряла слово «миссис», всех нужно было называть «товарищ», но с некоторыми женщинами это непостижимым образом не получалось.) Ей скорее всего исполнилось тридцать, но она выглядела намного старше. Возникало впечатление, будто в морщины ее лица набилась пыль.

Уинстон последовал за ней по коридору. Мелкие любительские ремонтные работы стали почти ежедневным его раздражителем. Комплекс «Победа» был старым – его построили в 1930 году или около того, – а потому он пришел в полный упадок. С потолка и стен постоянно сыпалась штукатурка, трубы лопались всякий раз, когда ударял мороз, крыша протекала, как только начинал идти снег, а система отопления обычно давала лишь половину давления, если из соображений экономии ее не отключали совсем. Для ремонтных работ, которые ты не мог сделать самостоятельно, требовалось разрешение неких отдаленных комитетов, которые даже вопрос о починке окна рассматривали два года.

– Конечно, это все потому что Тома нет дома, – неопределенно сказала миссис Парсонс.

Квартира у Парсонсов была больше, чем у Уинстона, и отличалась убогостью иного рода. Все было потрепано и потоптано, словно здесь только что побывал какой-то крупный дикий зверь. Спортивный инвентарь: хоккейные клюшки, боксерские перчатки, сдутый футбольный мяч, потные шорты, вывернутые наизнанку – все разбросано по полу, а на столе – грязная посуда вперемешку с тетрадками, у которых загнулись уголки. На стенах развешаны алые вымпелы Молодежной лиги и Союза разведчиков, а также полноразмерный плакат с изображением Большого Брата. В помещении стоял привычный дух вареной капусты, присущий всему зданию, но здесь его перебивал еще более резкий запах пота, который (это было понятно с первой секунды, правда, трудно сказать, почему именно) оставил тот самый человек, который в настоящий момент отсутствовал. В другой комнате кто-то, используя расческу и кусок туалетной бумаги, пытался подыграть военному маршу, все еще доносившемуся из телеэкрана.

– Это дети, – сказала миссис Парсонс, с некоторой опаской глянув на дверь. – Они сегодня дома. И конечно…

Она имела привычку обрывать фразы на половине. Грязная зеленоватая вода заполняла кухонную раковину почти до краев, а запах от нее исходил покруче, чем от капусты. Уинстон опустился на колени и проверил угловое соединение на трубе. Он терпеть не мог работать руками и не любил наклоняться, потому что это всегда вызывало у него кашель. Миссис Парсонс беспомощно смотрела на него.

– Конечно, если бы Том был дома, он бы в момент все сделал, – произнесла она. – Он любит заниматься такими вещами. Так-то у него золотые руки, у Тома.

Парсонс работал в Министерстве правды вместе с Уинстоном. Это был полноватый, но деятельный мужчина, отличающийся потрясающей тупостью и идиотским энтузиазмом, один из тех работяг, кто никогда ни о чем не спрашивает и поддерживает стабильность Партии лучше, чем даже полиция мыслей. В свои тридцать пять он с неохотой вышел из Молодежной лиги, а перед тем, как вступить в нее, ухитрился пробыть в Разведчиках на год больше положенного возраста. В Министерстве правды он занимал незначительную должность, для которой не требовалось ума, однако при этом он являлся заметной фигурой в Спортивном комитете, равно как и во всех других комитетах, занимающихся организацией туристских походов, стихийных демонстраций, кампаний по экономии и прочей добровольной деятельностью. Покуривая трубочку, он со скромной гордостью говорил о себе, что за последние четыре года не пропустил ни одного вечера в Общественном центре. Неистребимый запах пота, что-то вроде невольного свидетельства его насыщенной движением жизни, следовал за ним повсюду и даже оставался в помещении, когда он выходил оттуда.

– У вас есть гаечный ключ? – спросил Уинстон, вертя гайку в угловом соединении.

– Гаечный ключ? – переспросила миссис Парсонс, вдруг поникнув. – Не знаю. Я не уверена. Может, дети…

Раздался топот ботинок, снова визгнула гребенка – и дети ворвались в гостиную. Миссис Парсонс принесла гаечный ключ. Уинстон спустил воду и с отвращением достал из трубы клок волос, который и стал причиной засора. Он постарался как можно тщательнее отмыть пальцы холодной водой из крана, а затем пошел в комнату.

– Руки вверх! – закричал кто-то диким голосом.

Симпатичный мальчишка девяти лет выпрыгнул откуда-то из-за стола, наставив на Уинстона игрушечный автомат, в то время как маленькая сестренка, года на два младше его, нацелила на гостя кусок деревянной палки. Оба были одеты в форму Разведчиков: синие шорты, серые рубашки, красные галстуки. Уинстон поднял руки, но ощутил при этом неловкость: поведение детей было весьма агрессивным и не походило на игру.

– Ты предатель, – визжал мальчуган. – Ты мыслепреступник! Ты евразийский шпион! Я тебя убью, я тебя распылю, я отправлю тебя на соляные шахты!

И они оба принялись скакать вокруг него, выкрикивая «Предатель!» и «Мыслепреступник!», а девчонка при этом повторяла каждое движение брата. Все это выглядело несколько пугающе: резвящиеся тигрята скоро вырастут и превратятся в тигров-людоедов. В глазах мальчишки сквозила намеренная жестокость, а также совершенно явное желание ударить или пнуть Уинстона; парень знал, что скоро ему хватит сил сделать это. Уинстон подумал: хорошо хоть, что у того в руках пистолет не настоящий.

Миссис Парсонс нервно смотрела то на Уинстона, то на детей. В свете лампы гостиной он с интересом отметил, что у нее действительно была пыль в морщинах.

– Они так расшумелись, – сказала она. – Огорчились, что не смогли пойти посмотреть на повешение. Вот в чем дело. Я занята, не могу их отвести, а Том сегодня поздно вернется с работы.

– Почему мы не пойдем смотреть, как вешают? – громогласно взревел мальчишка.

– Хочу посмотреть, как вешают! Хочу посмотреть, как вешают! – канючила девчушка, продолжая прыгать по комнате.

Уинстон вспомнил, что сегодня вечером в Парке будут вешать евразийских заключенных, виновных в военных преступлениях. Обычно казнь проводили раз в месяц, и это было популярное зрелище. Дети всегда просились посмотреть ее.

Он вышел из квартиры миссис Парсонс и направился к себе. Но не успел он сделать и шести шагов по коридору, как что-то невыносимо больно треснуло его по затылку. Будто в него ткнули раскаленным докрасна металлическим прутом. Он обернулся как раз во время, чтобы увидеть, как миссис Парсонс затаскивает сына домой, а тот убирает в карман рогатку.

– Гольдштейн! – взревел мальчишка перед тем, как дверь захлопнулась за ним. Но более всего Уинстона поразило выражение отчаянного страха на сероватом лице женщины.

У себя в квартире он быстро прошел мимо телеэкрана и, все еще потирая шею, снова сел за стол. Музыка из телеэкрана уже прекратилась. Вместо нее отрывистый голос военного с некоторым жестоким удовольствием описывал вооружение новой плавучей крепости, которая бросила якорь между Исландией и Фарерскими островами.

Бедная женщина, подумал он, с такими детьми живет в постоянном страхе за свою жизнь. Еще годик-другой, и они начнут следить за ней день и ночь, чтобы выявить признаки отступления от догм. В наши дни почти все дети ужасны. А что самое плохое, так это то, что с помощью таких организаций, как «Разведчики», их целенаправленно превращают в неуправляемых маленьких дикарей, которые, однако, не имеют никакой склонности бунтовать против партийной дисциплины. Напротив, они обожают Партию и все с ней связанное. Песни, шествия, флаги, походы, тренировки с учебными винтовками, выкрикивание лозунгов, поклонение Большому Брату – все это кажется им какой-то восхитительной игрой. Их свирепость обращают вовне – на врагов государства, иностранцев, предателей, вредителей, мыслепреступников. Почти никого не удивляет тот факт, что люди старше тридцати лет боятся своих же собственных детей. А потому не проходит и недели, как в «Таймс» появляется заметка, где говорится о том, как какой-нибудь маленький соглядатай и ябедник – таких обычно называют «юный герой» – подслушал компрометирующее замечание и донес на своих родителей в полицию мыслей.

Боль от пульки, пущенной из рогатки, прошла. Он нерешительно снова взял ручку, думая, о чем бы еще написать в дневнике. И вдруг он снова начал думать об О’Брайене.

Несколько лет назад (когда это было? должно быть, лет семь прошло) ему приснилось, будто он движется по темной-темной комнате. Кто-то сидит сбоку от него и говорит, когда он проходит мимо: «Мы встретимся там, где нет темноты». Слова прозвучали очень тихо, словно мимоходом – констатация факта, а не приказ. Он не остановился. Любопытно, но тогда, во сне, эти слова не произвели на него особого впечатления. Лишь позже и не сразу, а постепенно они начали казаться важными. Он не мог вспомнить, было это до или после его первой встречи с О’Брайеном и когда он понял, что это голос О’Брайена. Но, как бы там ни было, он его узнал. Именно О’Брайен говорил с ним в темноте.

Уинстон никогда не был уверен в том – даже после встречи взглядами сегодня утром у него не возникло полной уверенности, – друг О’Брайен или враг. Да это, казалось, не имеет такого уж значения. Между ними протянулась ниточка взаимопонимания, что мыслилось ему более важным, чем теплые чувства или горячая поддержка. «Мы встретимся там, где нет темноты», – когда-то сказал О’Брайен. Уинстон не знал, что значат эти слова, он лишь чувствовал, что они так или иначе сбудутся.

Голос в телеэкране ненадолго прервался. В спертом воздухе комнаты раздался звук фанфар – чистый и прекрасный. Голос снова заскрипел:

Внимание! Пожалуйста, внимание! Экстренный выпуск последних новостей с Малабарского фронта. Наши войска в Южной Индии одержали блистательную победу. Я уполномочен заявить, что в результате этого сражения война может окончиться в обозримом будущем. Вот последние сводки…

Грядут неприятности, подумал Уинстон. И точно: вслед за кровавым описанием разгрома евразийской армии и колоссальными цифрами убитых и взятых в плен объявили о том, что норма распределения шоколада снижается с тридцати граммов до двадцати.

Уинстон опять рыгнул. Джин уже выветрился, оставив после себя лишь ощущение разбитости. Телеэкран – то ли в ознаменование победы, то ли заставляя забыть об урезанном шоколаде – грянул «Для тебя, Океания». В такой ситуации нужно было встать по стойке смирно. Но, сидя в углу, он был невидим.

Гимн «Для тебя, Океания» сменился более легкой музыкой. Уинстон, держась спиной к телеэкрану, пошел к окну. День по-прежнему был холодным и ясным. Где-то вдалеке с глухим раскатистым грохотом взорвалась управляемая ракета. Сейчас их на Лондон по двадцать-тридцать штук в неделю падало.

Ветер на улице хлопал разорванным плакатом, на котором то исчезало, то появлялось слово «АНГСОЦ». Ангсоц. Священные принципы Ангсоца. Новодиалект, двоемыслие, туманное прошлое. Ему казалось, будто он бродит в лесу на дне моря, заблудившись в мире чудовищ, где и он сам чудовище. Он одинок. Прошлое мертво, а будущее невозможно представить. Можно ли сказать с уверенностью, что хоть одно человеческое существо на его стороне? Как узнать, что власть Партии не продлится ВЕЧНО? И словно в ответ на его мысли он увидел три лозунга на белом фасаде Министерства правды:

Война – это мир

Свобода – это рабство

Незнание – сила

Он вытащил из кармана монетку в двадцать пять центов. И на ней тоже выгравированы крошечными четкими буквами эти же лозунги, а на другой стороне – голова Большого Брата. Даже с монеты тебя преследует его взгляд. С монет, с марок, с обложек, с флагов, с плакатов, с упаковки от пачки сигарет – отовсюду. Его глаза все время следят за тобой, а его голос звучит в твоих ушах. Спишь ты или бодрствуешь, работаешь или ешь, находишься в помещении или на улице, в ванной или в постели – тебе не спрятаться. У тебя нет ничего твоего, за исключением нескольких кубических сантиметров в черепе.

Солнце закатилось, и свет его больше не играл на мириадах окон в здании Министерства правды, которые теперь выглядели угрюмо, как бойницы крепости. При виде огромной пирамиды у него сжалось сердце. Она слишком крепка, и штурмом ее не взять. Ее не уничтожить и тысячей ракет. Он снова задал себе вопрос, для кого он пишет дневник. Для будущего, для прошлого – для времени, которое он даже не может представить. Его ожидает не просто смерть, а уничтожение. Дневник сожгут дотла, а его самого распылят. Только полиция мыслей прочитает то, что он написал, прежде чем стереть его из жизни и из памяти. Как тогда обратиться к будущему, если не останется и следа от тебя, не останется даже безымянного слова, начертанного на кусочке бумаги?

Телеэкран пробил четырнадцать. Через десять минут он должен уйти. В четырнадцать тридцать ему нужно снова быть на работе.

Странно, но бой часов будто опять вдохнул в него мужество. Он одинокий призрак, говорящий правду, которую никто никогда не услышит. Но пока он говорит ее, непонятно почему, но мир не обрушится. И пусть тебя не услышат, главное, что ты сохраняешь разум и хранишь наследие человечества. Он вернулся к столу, обмакнул в чернила перо и написал:

Будущему или прошлому, тому времени, когда мысль свободна, когда люди отличаются друг от друга и не живут в одиночестве, тому времени, когда правда существует и прошлое не превращается в небытие. От эпохи униформы, от эпохи одиночества, от эпохи Большого Брата, от эпохи двоемыслия – привет!

Он подумал, что уже мертв. Ему казалось, что только сейчас, начав формулировать свои мысли, он сделал решительный шаг. Последствия каждого поступка – составная часть самого поступка. Он написал:

Мыслепреступление не ведет к смерти: мыслепреступление ЕСТЬ смерть.

Сейчас, когда он понял, что он мертв, ему стало важно оставаться живым как можно дольше. Он испачкал два пальца чернилами. Именно такие мелочи могут выдать тебя. Какой-нибудь рьяный фанатик с длинным носом в Министерстве (скорее всего женщина: например, маленькая рыжеволосая или черноволосая из Департамента художественной литературы) может вдруг заинтересоваться, почему он писал во время обеденного перерыва, почему он использовал для этого старомодную перьевую ручку, ЧТО он писал, а затем намекнет кому следует. Он пошел в ванную и тщательно смыл чернила с помощью зернистого темно-коричневого мыла, которое скребло по коже, будто наждачная бумага, а значит, подходило для этой цели.

Он убрал дневник в ящик стола. Глупо было прятать его, но надо хотя бы знать, известно им о существовании дневника или нет. Волос, положенный поперек обреза уж слишком заметен. Кончиком пальца он взял крупинку беловатой пыли и поместил ее на уголок обложки: она упадет, если книгу возьмут.

Глава 3

Уинстону снилась мать.

Он подумал, что ему, наверное, исполнилось лет десять-одиннадцать, когда его мать исчезла. Она была высокой, статной, довольно молчаливой женщиной, медлительной в движениях, с роскошными светлыми волосами. Его отец, которого он смутно помнил как темноволосого и худого мужчину, всегда носил строгую черную одежду (Уинстону почему-то больше всего запомнились очень тонкие подошвы его туфель) и очки. Оба они, видимо, попали под одну из великих чисток пятидесятых.

Сейчас, во сне, его мать сидела где-то в глубине, под ним, и держала на руках младшую сестру. Он вообще ничего не помнил о сестре, кроме того, что она была крохотной, слабой малышкой, – тихой, с большими, внимательными глазами. Они обе смотрели на него снизу, откуда-то из-под земли – быть может, со дна колодца или из глубокой могилы, – из какого-то места, расположенного значительно ниже, чем находился он, причем оно опускалось все глубже и глубже. Они находились в каюте тонущего корабля и глядели на него через темнеющую толщу воды. В каюте все еще был воздух, а потому они продолжали смотреть на него, а он на них, но судно уходило все ниже в зеленую воду, и они должны были вот-вот навсегда скрыться из виду. Он снаружи – на свету и на воздухе, – в то время как они движутся навстречу смерти; и они там, внизу, потому что он здесь, наверху. Он знал это, и они знали, он видел это по их лицам. Никакого упрека не было ни на их лицах, ни в их сердцах, только понимание: они должны умереть, чтобы он остался в живых – это часть неизбежного порядка вещей.

Он не мог вспомнить, что произошло, но во сне откуда-то знал, что жизни его матери и сестренки принесены в жертву ради его жизни. Это был один из тех снов, когда в рамках характерного для сновидения окружения продолжается работа мысли, когда спящий начинает понимать факты и идеи, которые кажутся новыми и важными даже после пробуждения. Уинстона вдруг осенило, что смерть его матери, случившаяся почти тридцать лет назад, была трагедией и горем такого рода, какие сейчас уже невозможны. Он мыслил трагедию принадлежностью древних времен, когда еще существовали личная жизнь, любовь и дружба, когда члены семьи стояли друг за друга горой, не думая почему. Воспоминания о матери надрывали ему сердце, потому что она умерла с любовью к нему, а он был слишком молод и эгоистичен, чтобы дарить ей ответную любовь. А еще потому (хотя он не помнил, как именно), что она принесла себя в жертву идее верности, которая была личной и непреложной. Он понимал, что такое сейчас невозможно. Сегодня кругом страх, ненависть и боль, но нет ни достоинства чувств, ни глубокого и всеобъемлющего горя. Ему казалось, что он все это видит в огромных глазах матери и сестры, глядящих на него из толщи зеленой воды, куда они обе все еще продолжали погружаться.

Вдруг его ступни коснулись короткой пружинящей травы; стоял летний вечер, когда косые лучи солнца золотят землю. Он так часто видел этот пейзаж во снах, что никогда не мог точно решить, бывал ли он здесь когда-нибудь наяву. Мысленно Уинстон называл место Золотой страной. Это было старое, изрядно пощипанное кроликами пастбище, через которое вилась тропинка и где повсюду виднелись кротовые кочки. На дальнем конце поля ветерок легонько шуршал ветвями вязов, образующих неровную живую изгородь, а шапочки листьев качались в ответ, словно женские прически. Где-то совсем рядом лениво катился скрытый от глаз ручей, в заводях которого под нависшими ивами шныряла плотва.

Девушка с темными волосами шла к нему через поле. Она одним движением сорвала с себя одежду и с презрением отбросила ее прочь. У нее было белое гладкое тело, но оно не вызвало в нем желания, более того, он и не смотрел на него. А вот что восхитило его, так это тот жест, которым она отшвырнула одежду. Ее грация и небрежность, казалось, уничтожили всю культуру, всю систему понятий, будто и Большой Брат, и Партия, и полиция мыслей были сметены в небытие одним великолепным движением руки. И этот жест тоже принадлежал древним временам. Уинстон проснулся со словом «Шекспир» на устах.

Телеэкран издавал оглушительный свист, длящийся на одной и то же ноте тридцать секунд. 07:15 – время подъема для офисных работников. Уинстон с трудом вылез из постели – голый, поскольку член Внешней партии получал ежегодно лишь три тысячи купонов на одежду, а пижама стоила шестьсот. Он поспешно схватил выцветшую майку и шорты, лежащие на стуле. Через три минуты начиналась зарядка. Но буквально через секунду он согнулся пополам в страшном приступе кашля, который почти всегда случался с ним сразу после пробуждения. Он так сильно опустошал легкие, что Уинстон мог восстановить дыхание, только лежа на спине и делая глубокие вдохи. От напряжения вены надулись и варикозная язва начала чесаться.

– Группа от тридцати до сорока! – громко пролаял пронзительный женский голос. – Группа от тридцати до сорока! Пожалуйста, займите исходное положение. От тридцати до сорока!

Уинстон встал по стойке «смирно» перед телеэкраном, где уже появилось изображение моложавой женщины – худощавой, но мускулистой, одетой в тунику и гимнастические туфли.

– Сгибаем руки и тянемся! – выкрикнула она. – Повторяем за мной. РАЗ, два, три, четыре! РАЗ, два, три, четыре! Активнее, товарищи, больше жизни! РАЗ, два, три, четыре! РАЗ, два, три, четыре!..

Боль от кашля не перебила в сознании Уинстона впечатления от сна, а ритмичные движения упражнений почему-то способствовали удержанию их в памяти. Он механически выбрасывал руки взад и вперед, сохраняя при этом выражение радости на лице, которое надлежало иметь при выполнении Физзарядки; мысли же его крутились вокруг смутного периода раннего детства. Было невероятно трудно. Все происходившее ранее пятидесятых годов затерялось в глубинах памяти. Даже очертания собственной жизни расплываются, если нет никаких внешних свидетельств, к которым ты мог бы обратиться. Ты помнишь крупные события, которых, быть может, и не было, ты помнишь детали происшествий, но тебе не удается восстановить их атмосферу, а еще есть длинные пустые периоды, о которых ты ничего не можешь сказать. Все тогда было иным. Даже названия стран и их очертания на карте были иными. Взлетная Полоса Один, например, тогда называлась по-другому: она называлась Англией или Британией, а вот Лондон, он помнил это определенно, всегда назывался Лондоном.

Уинстон не помнил в точности то время, когда его страна не вела войну, но у него имелось доказательство того, что в детстве они довольно долгое время жили в мире, потому что одним из его ранних воспоминаний был авианалет, который всех поверг в удивление. Возможно, это именно в тот раз атомная бомба упала на Колчестер. Самой бомбардировки он не помнил, но зато помнил, как крепко держал отец его руку, когда они торопливо спускались в какое-то место глубоко под землей – круг за кругом по винтовой лестнице, дрожащей под ногами, а потом его ноги так устали, что он начал хныкать, и они решили остановиться и отдохнуть. Мать шла, далеко отстав от них: она всегда ходила медленно, будто во сне. Она несла маленькую сестренку, или это была просто стопка одеял: он точно не помнил, родилась ли уже тогда его сестра. Наконец они прибыли в шумное помещение, заполненное людьми, и он понял, что это станция лондонского метро.

Одни люди здесь сидели на выложенном камнем полу, другие теснились на металлических нарах, расположенных одни над другими. Уинстон с матерью и отцом нашли местечко на полу, рядом с ними на нарах, прижавшись друг к другу, расположились старик и старуха. На старике был приличный темный костюм, а сдвинутая на затылок черная кепка открывала совершенно седые волосы; лицо его покраснело, а голубые глаза наполнились слезами. От него исходил сильный запах джина. Казалось, спиртное выступает на его коже вместо пота, можно было подумать, что и слезы, текущие из его глаз, представляли собой чистый джин. Но и в легком подпитии старик страдал от какого-то горя – неподдельного и невыносимого. Своим детским умом Уинстон все же понял, что произошло нечто ужасное, нечто такое, чего нельзя ни простить, ни исправить. И, похоже, он услышал в чем дело. Убили того, кого старик очень любил – возможно, маленькую внучку. Пожилой мужчина постоянно повторял: «Не надо было им доверять. Ведь говорил я, мать, говорил? Не надо было доверять этим мерзавцам». А вот что это были за мерзавцы, которым не стоило доверять, – этого Уинстон вспомнить не мог.

С тех пор война в буквальном смысле слова не прекращалась, хотя, строго говоря, это была не одна и та же война. Во времена его детства в течение нескольких месяцев шли непонятные уличные бои в самом Лондоне, и некоторые из них он помнил довольно живо. Но проследить историю всего того времени, сказать, кто с кем сражался в тот или иной момент, не представлялось возможным, так как не сохранилось ни письменных свидетельств, ни устных рассказов; не найти даже упоминаний о том, что когда-то существовал иной порядок расстановки сил, чем в настоящее время. Сегодня, например, в 1984 году (если, конечно, сейчас шел 1984-й) Океания находилась в состоянии войны с Евразией и заключила союз с Истазией. Однако никогда – ни публично, ни в частных разговорах – не говорили о том, что в иные исторические периоды эти три державы находились в других отношениях. На самом деле Уинстон отлично знал, что всего четыре года назад Океания воевала с Истазией и являлась союзником Евразии. Но это была просто частичка тайной информации, которой ему случилось обладать, потому что его память недостаточно хорошо контролировали. Согласно официальным данным, никакой смены союзников не было. Океания сейчас находилась в состоянии войны с Евразией: значит, Океания всегда воевала с Евразией. Враг на данный момент неизменно воплощал в себе абсолютное зло, а, следовательно, соглашение с ним в прошлом ли, в будущем ли невозможно.

Пугает то, подумал он в десятитысячный раз, пока, преодолевая боль, отводил плечи назад (держа руки на бедрах, они вращали корпусом – упражнение считалось полезным для мышц спины), пугает то, что, возможно, все это правда. Если Партия способна запустить свою руку в прошлое и сказать о том или ином событии, что ЕГО НИКОГДА НЕ БЫЛО, – разве это не страшнее, чем просто пытки и смерть?

Партия утверждает, что Океания никогда не была союзником Евразии. Он, Уинстон Смит, знает, что четыре года назад Океания в течение короткого времени входила в альянс с Евразией. Но где существует эта информация? Только в его собственном сознании, которое наверняка скоро уничтожат. И если все остальные принимают ту ложь, которую навязывает им Партия, и если все официальные документы талдычат все ту же сказку, то ложь проникает в историю и становится правдой. «Кто контролирует прошлое, – гласит партийный лозунг, – тот контролирует будущее; кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое». Но ведь само прошлое неизменно благодаря своей неизменяемой природе. То, что является правдой сейчас, было правдой во веки веков. Это так просто. Нужно лишь одержать множество побед над своей собственной памятью. Они называют это «контроль над действительностью», «двоемыслие» на новодиалекте.

– Вольно! – гаркнула интрукторша уже добродушно.

Уинстон убрал руки с пояса и медленно впустил воздух в легкие. Ум его заскользил в лабиринте двоемыслия. Знать и не знать; понимать всю правду, хотя тебе говорят детально выстроенную ложь; держать два мнения в голове, сознавая, что одно противоречит другому, и верить в оба; использовать логику против логики, дабы отречься от морали, в то же время защищая ее; считать, что демократия невозможна; забыть то, что необходимо забыть, а затем в нужный момент вызвать это в памяти и потом немедленно снова забыть – и более того, применять этот процесс к самому процессу. В этом и заключается особая тонкость: сознательно убеждать подсознание – снова и снова, раз за разом, с помощью бессознательного самогипноза. Даже для понимания слова «двоемыслие» необходимо использовать это самое двоемыслие.

Инструкторша снова привлекла их внимание.

– А сейчас давайте посмотрим, кто из нас достанет носочки! – сказала она с энтузиазмом. – Пожалуйста, прямо от бедер, товарищи. РАЗ-два! РАЗ-два!..

Уинстон терпеть не мог это упражнение: оно вызывало стреляющие боли по всей нижней части тела – от пяток до ягодиц – и часто вело к очередному приступу кашля. Если и было что-то приятное в его раздумьях, то сейчас оно исчезло. Он понял, что прошлое не просто изменили, на самом деле его уничтожили. Потому что как ты можешь установить даже самый очевидный факт, если он не существует в письменном виде, а есть лишь в твоей памяти? Уинстон попытался вспомнить, в каком году он впервые услышал упоминание о Большом Брате. Наверное, где-то в шестидесятых – точнее не определить. Конечно, в истории Партии Большой Брат позиционировался как лидер и вождь революции с самого ее начала. Его деяния постепенно сдвигались все в более ранние времена, пока не распространились на сказочный мир сороковых и тридцатых годов, когда капиталисты в странных цилиндрах на голове катались по улицам Лондона в великолепных блестящих машинах или в конных каретах со стеклянными боковинами. Сколько правды содержалось в этих легендах, а сколько было придумано – неизвестно. Уинстон не мог даже припомнить дату возникновения самой Партии. Вряд ли он слышал слово Ангсоц до 1960 года, но, возможно, на старом языке словосочетание «английский социализм» было в ходу и раньше. Все тонет в туманной дымке. В действительности иногда можно распознать явную ложь. Например, неправда содержится в партийных книгах по истории, которые утверждают, будто Партия изобрела самолеты. Он помнил их с самого раннего детства. Но никаких доказательств этому нет. Лишь один раз за всю свою жизнь ему довелось держать в руках несомненное документальное доказательство фальсификации исторического факта. Да и в этом случае…

– Смит! – злобно выкрикнул голос из телеэкрана. – Шестьдесят-семьдесят девять Смит У.! Да, ВЫ! Нагнитесь ниже, пожалуйста. Вы можете лучше. Вы не стараетесь. Ниже, пожалуйста! ВОТ ТАК лучше, товарищ. А сейчас, группа, вольно, все смотрим на меня.

Внезапно струйки горячего пота побежали по телу Уинстона. Но его лицо оставалось непроницаемым. Никогда не показывай страха! Никогда не показывай обиды! Ты можешь себя выдать, просто моргнув глазом. Он стоял и смотрел, как интрукторша поднимает руки над головой и – нельзя сказать, чтобы очень грациозно, но с нарочитой аккуратностью и старанием – наклоняется и засовывает кончики пальцев рук под носки спортивной обуви.

– ТРИ, товарищи! Вот ТАК вы должны делать это. Смотрите на меня. Мне тридцать девять и у меня четверо детей. И снова смотрите. – Она опять наклонилась. – Вы видите, МОИ колени не сгибаются. И вы так можете, надо только постараться, – добавила она, выпрямляясь. – Любой, кому нет еще сорока пяти, в состоянии выполнить идеальное касание. Если у нас нет привилегии сражаться на передовой, наш долг – хотя бы держать себя в форме. Вспомните о наших парнях на Малабарском фронте! И о моряках на плавучих крепостях! Только представьте, с чем ИМ приходится мириться. Давайте еще раз. Вот сейчас лучше, товарищ, НАМНОГО лучше, – бодро говорила она, в то время как Уинстон, совершив неимоверное усилие, сумел коснуться носков, не сгибая коленей – впервые за несколько лет.

Глава 4

Уинстон начал рабочий день, как обычно, с глубоким бессознательным вздохом, от которого его не могла удержать даже близость телеэкрана; он подвинул к себе диктопис, сдул пыль с микрофона и надел очки. Затем он развернул и соединил скрепкой четыре маленьких рулона бумаги, которые только что выскочили из пневматической трубки, расположенной справа от рабочего стола.

На стенах секции-кабинки было три отверстия. Справа от диктописа – небольшая пневматическая трубка для письменных сообщений; слева – трубка побольше, для газет; и на боковой стене, в пределах досягаемости руки Уинстона, – большая продолговатая щель, защищенная проволочной решеткой. Последняя предназначалась для утилизации использованной бумаги. Тысячи, а может быть и десятки тысяч подобных отверстий, пронизывали все здание: они находились не только в каждой комнате, ими были испещрено все свободное место в коридорах. Почему-то их прозвали каналами памяти. Если кто-то знал, что тот или иной документ нужно уничтожить, или даже просто замечал валяющийся кусок ненужной бумаги, он просто машинально поднимал решетку ближайшего канала памяти и бросал туда лист, а поток теплого воздуха уносил бумагу к огромным печам, которые прятались где-то в недрах здания.

Уинстон изучил четыре документа, которые он только что развернул. Каждый из них содержал сообщение из одной-двух строк, написанных на сокращенном профессиональном жаргоне, который на самом деле не являлся новодиалектом, но состоял по большей части из слов последнего и использовался в Министерстве для внутренних целей.

Там в частности было написано:

таймс 17.3.84. бб речь невернсообщение африка исправить

таймс 19.12.83 прогнозы 3 на 4 квартал 83 опечатки сверить сегодняшний номер

таймс 12.2.84 минизо невернцитата шоколад исправить

таймс 3.12.83 статья бб дневнприказ двойнплюс упом нелица переписать целиком сверхувниз до подшивки

С чувством легкого удовлетворения Уинстон отложил в сторону четвертое сообщение. Эту сложную и ответственную работу лучше оставить напоследок. Другие три задания – обычные дела, хотя второе, скорее всего, предполагает нудное изучение колонок цифр.

Уинстон набрал на телеэкране «старые номера» и затребовал соответствующие выпуски «Таймс», которые через несколько минут выскочили из пневматической трубки. Полученные им сообщения касались статей или новостных сводок, которые по той или иной причине полагалось изменить, или, как гласил официальный язык, исправить. Например, в газете «Таймс» от 17 марта Большой Брат в своей речи днем раньше предсказал, что на Южно-Индийском фронте будет затишье, а евразийцы вот-вот перейдут в наступление в Северной Африке. А получилось, что Высшее командование Евразии начало наступление в Южной Индии, а Северную Африку, напротив, оставили в покое. Следовательно, нужно было переписать параграф из речи Большого Брата так, что он будто бы предсказал то, что на самом деле и случилось. Или вот опять же в «Таймс» от 19 декабря опубликовали официальные прогнозы по выпуску различных видов товаров народного потребления в четвертом квартале 1983 года, который является шестым кварталом Девятой трехлетки. Сегодняшний номер содержал данные по реальному выпуску, из которых явствовало: каждый пункт совершенно неверен. Работа Уинстона состояла в том, чтобы исправить первоначальные цифры, приведя их в соответствие с реальными. Что касается третьего сообщения, то оно относилось к простой ошибке, исправить которую было делом пары минут. Не так давно, а именно в феврале, Министерство изобилия выпустило заявление, где обещалось («категорически утверждалось» – именно так гласила официальная фраза), что в течение 1984 года снижения норм шоколадного рациона не будет. В действительности же Уинстон знал, что нормы выдачи шоколада снизят с тридцати граммов до двадцати на текущей неделе. Требовалось просто заменить первоначальное обещание на предупреждение о том, что, возможно, возникнет необходимость уменьшить рацион в какой-то момент в апреле.

Сделав все, что нужно, Уинстон приколол исправления, сделанные на диктописе, к соответствующему номеру «Таймс» и затолкнул их в пневматическую трубку. Затем почти машинальным движением он скомкал полученные сообщения и все заметки, которые делал сам, и бросил их в канал памяти, дабы их поглотило пламя.

Он в точности не знал, что происходит в невидимом лабиринте, по которому идут пневматические трубки, но общее преставление об этом он имел. Как только необходимые исправления в конкретном номере «Таймс» были собраны и сверены, номер перепечатывали, первоначальный вариант уничтожали, а исправленную газету подшивали на его место в папку. Этот процесс непрекращающихся изменений применяли не только к газетам, но и к книгам, периодическим изданиям, проспектам, плакатам, брошюрам, фильмам, фонограммам, мультфильмам, фотографиям – к любому виду литературы или документации, которые могли иметь какое-либо политическое или идеологическое значение. День за днем и даже минута за минутой прошлое обновлялось. Таким образом, каждое предсказание, сделанное Партией, можно было подтвердить документами – не существовало ни новостной информации, ни какого-либо высказанного мнения, которые бы входили в противоречие с нуждами настоящего момента, ничего не оставалось в записи. Вся история представляла собой палимпсест – текст, написанный на месте прежнего, который зачищали и царапали заново всякий раз, когда это было необходимо. И как только дело сделано, никогда не доказать, что здесь имела место быть фальсификация. В самом большом подразделении Департамента документации – гораздо большем, чем то, в котором он сам работал, – трудились люди, которые должны были лишь отслеживать и собирать все экземпляры книг, газет и других документов, которые устаревали и подлежали уничтожению. Номер «Таймс», который, наверное, из-за изменений в политическом союзничестве или ошибочных предсказаний, сделанных Большим Братом, перепечатывался не меньше дюжины раз, по-прежнему стоял в папках под первоначальной датой, и не существовало никакого другого экземпляра, противоречащего ему. Книги тоже отзывались и перепечатывались снова и снова, а затем выпускались заново без какого-либо упоминания о сделанных в них изменениях. Даже письменные инструкции, которые получал Уинстон и от которых ему следовало избавляться сразу же по выполнении задания, никогда не содержали ни малейших указаний на необходимость подделки; вместо этого в них всегда говорилось об описках, ошибках, опечатках или неверных цитатах, которые следовало исправить в интересах точности.

На самом деле он считал, что, переписывая данные Министерства изобилия, он не занимается подделкой. Просто заменяет одну ерунду другой. Большая часть материала, с которым ты имеешь дело, никак не связана с реальным миром, у этих данных нет и такой связи с действительностью, какую имеет с ней даже явная ложь. Статистика в исходной версии – это такая же фантастика, как и в исправленном варианте. Добрую часть времени ты, как от тебя и ожидается, просто берешь цифры от фонаря. Например, в прогнозе Министерства изобилия говорилось, что в четвертом квартале будет выпущено 145 миллионов пар ботинок. А реальное количество составило шестьдесят два миллиона. Однако Уинстон, переписывая прогноз, опустил цифру до пятидесяти семи миллионов, дабы показать перевыполнение плана. В любом случае шестьдесят два миллиона не ближе к истине, чем пятьдесят семь или 145 миллионов. И есть очень высокая вероятность, что никаких ботинок вообще не производили. А еще более вероятно, что никто не знает, сколько именно было произведено, да и не хочет знать. Все, что полагалось знать, так это то, каждый квартал на бумаге выпускается огромное количество обуви, в то время как, быть может, половина населения Океании ходит босым. И вот так обстояло дело почти с каждой группой зафиксированных на бумаге фактов – будь она маленькая или большая. Все расплывалось в тумане этого мира теней, в котором даже даты становились неопределенными.

Уинстон бросил взгляд в холл. В кабинке напротив сидел аккуратный человек по имени Тиллотсон – маленького роста, с выбритым до синевы подбородком. Он усердно работал, держа на коленях сложенную газету и буквально приникнув ртом к микрофону диктописа. Создавалось впечатление, будто он говорит нечто такое, что должно остаться секретом между ним и телеэкраном. Он поднял голову и злобно сверкнул очками в сторону Уинстона.

Уинстон практически не знал Тиллотсона и понятия не имел, какую работу тот выполняет. Служащие Департамента документации обычно не обсуждали свои рабочие обязанности. В длинном, без единого окна холле, вдоль которого тянулись секции-кабинки, кругом высились бесконечные кипы бумаг и слышались голоса, бормочущие что-то в диктописы, работала добрая дюжина человек, коих Уинстон не знал даже по имени, хотя каждый день видел, как они торопливо перемещаются туда-сюда по коридорам и жестикулируют на Двухминутке ненависти. Он знал, что в кабинке рядом с ним маленькая женщина с рыжими волосами день за днем непосильно трудится над тем, чтобы просто отследить и изъять из прессы имена людей, которые были распылены, и, следовательно, теперь считаются никогда не существовавшими. Для этого требовалась определенная закалка, так как ее собственного мужа распылили пару лет назад. А еще через несколько кабинок располагалось нежное, слабое и мечтательное существо по имени Амплфорт, с заросшими волосами ушами и удивительным талантом к рифмам и стихотворным размерам; он занимался созданием искаженных вариантов – так называемых окончательных текстов – стихотворений, которые сделались оскорбительными с точки зрения идеологии, но по той или иной причине оставались в антологиях. И в этом холле, где находилось пятьдесят служащих или около того, размещалось лишь одно подразделение, одна клеточка огромного организма Департамента документации. За пределами этого помещения, выше и ниже его множественные пчелиные рои других работников выполняли несусветное количество разнообразных заданий. Здесь были огромные типографии со своими редакторами, экспертами по печати, со своими технически оснащенными студиями для фальсификации фотографий. Имелась и секция телепрограмм со своими инженерами, продюсерами и группами актеров, получивших работу благодаря умению имитировать голоса. А еще были армии клерков-референтов, чьи функции заключались только в том, чтобы составлять списки книг и периодических изданий, подлежащих отозванию. В здании находились и обширные хранилища, куда отправлялись исправленные документы, а также скрытые где-то печи, где уничтожались оригиналы. Кроме того, в каком-то месте, совершенно анонимно, существовал руководящий мозг, который координировал все усилия и намечал политическую линию, согласно которой этот фрагмент прошлого необходимо было сохранить, тот – фальсифицировать, а еще один вымарать из существования.

И, наконец, сам Департамент документации являлся лишь одним подразделением Министерства правды, чьей первоначальной работой было не пересоздавать заново прошлое, а обеспечивать жителей Океании газетами, фильмами, учебниками, телепрограммами, пьесами, романами – всеми мыслимыми и немыслимыми видами информации, инструкций, развлечений: от статуи до лозунга, от лирического стихотворения до трактата по биологии, от школьных прописей до словаря новодиалекта. Министерство не только удовлетворяло различные нужды Партии, но и дублировало все произведенное на более низком уровне – для потребностей пролетариата. Существовала целая цепочка отдельных департаментов, работающих с пролетарской литературой, музыкой, драматургией и прочими развлечениями. Здесь выпускались мусорные газеты, не содержащие почти никакой иной информации, кроме как о спорте, преступлениях и астрологии; сенсационные книжонки по пять центов; фильмы, перенасыщенные сексом; и сентиментальные песенки, написанные исключительно механическим способом на специальном калейдоскопе под названием версификатор. Была даже целая подсекция – Порносек, как она именовалась на новодиалекте, – которая занималась производством самой низкопробной порнографии; продукция эта рассылалась в запечатанных пакетах, и ни одному члену Партии, за исключением тех, кто непосредственно ею занимался, не разрешалось ее смотреть.

Еще три сообщения выпали из пневматической трубки, но они никакой сложности не представляли, и потому он успел справиться до того, как все прервались на Двухминутку ненависти. Когда Ненависть закончилась, он вернулся в свою кабинку, взял с полки словарь новодиалекта, отодвинул диктопис, протер очки и приступил к главному заданию этого утра.

Работа была самым большим удовольствием в жизни Уинстона. Большая часть ее представляла собой ежедневную рутину, но случалось решать и по-настоящему трудные и сложные проблемы, заставляющие погрузиться в дебри математических задач – особо тонкие вопросы фальсификаций, когда тебе было не на что опереться, кроме как на свои знания принципов Ангсоца и собственное понимание того, что хочет от тебя Партия. Уинстон был силен в вещах подобного рода. Иной раз он даже занимался исправлениями передовиц в «Таймс», которые писались полностью на новодиалекте. Он развернул сообщение, полученное раньше. Оно гласило:

таймс 3.12.83 статья бб дневнприказ двойнплюс упом нелица переписать целиком сверхувниз до подшивки

Со старого языка (или со стандартного английского) его можно было перевести так:

В статье Большого Брата в номере «Таймс» от 3 декабря 1983 года Приказ дня изложен крайне неудовлетворительно, в нем упоминаются несуществующие лица. Полностью переписать и перед подшивкой отправить черновик на утверждение руководству.

Уинстон внимательно прочитал неверную статью. Похоже, Приказ Большого Брата на тот день, был посвящен в основном похвалам организации под названием ПКПТ, занимающейся поставками сигарет и других потребительских товаров матросам на плавучих крепостях. Некий товарищ Уизерз, выдающийся член Внутренней партии, удостоился особого упоминания и получил знак отличия – Орден «За выдающиеся заслуги», второй степени.

Три месяца спустя ПКПТ неожиданно расформировали, не сообщая никаких на то причин. Можно было предположить, что Уизерз и его коллеги сейчас находились в опале, однако ни в прессе, ни по телевидению об этом не упоминалось. Обычная ситуация, ведь политические преступники не удостаивались суда или даже публичного объявления. Великие чистки, охватывающие тысячи человек, с открытыми судебными процессами над предателями и мыслепреступниками, отчаянно признающимися в своих преступлениях, и последующими казнями, представляли собой настоящие шоу, которые устраивались примерно раз в два года. Чаще всего люди, вызвавшие недовольство Партии, просто исчезали, и о них больше не слышали. Никто и малейшего понятия не имел, что с ними случилось. Возможно, что в некоторых случаях они даже не умирали. Уинстон лично знал человек тридцать, которые исчезли в тот или иной промежуток времени, и это не считая родителей.

Уинстон легонько постукивал по носу скрепкой. В кабинке напротив товарищ Тиллотсон все так же тайно сообщал что-то диктопису. На секунду он поднял голову – и опять то же злобное сверкание очков. Уиснтону стало интересно, а не занят ли товарищ Тиллотсон той же работой, что и он сам. Вполне возможно. Такие замысловатые задания никогда не доверяли одному человеку; с другой стороны, привлечь к этому делу комитет – значит, открыто признать, что имеет место быть акт фальсификации. С большой долей вероятности можно предположить, что целая дюжина сотрудников создает различные версии того, что на самом деле сказал Большой Брат. И некий умник во Внутренней партии выберет тот или иной вариант, заново отредактирует его и запустит сложный процесс создания необходимых перекрестных ссылок, а затем сфабрикованная ложь займет свое место в записях постоянной регистрации и станет правдой.

Уинстон не знал, чем не угодил Уизерз. Возможно, дело было в коррупции или в некомпетентности. А может быть, Большой Брат просто избавился от слишком популярного подчиненного. Или Уизерза либо кого-то из его близких заподозрили в еретических настроениях. Или, к примеру, – что наиболее вероятно – так вышло исключительно потому, что чистки и распыления являлись важнейшей частью правительственного механизма. Единственная более или менее достоверная отгадка заключалась в словах «упом нелица», что ясно указывало: Уизерз уже мертв. Когда людей арестовывали, это не всегда вело к смерти. Иногда их выпускали и позволяли пожить на свободе годик-другой до казни. Очень редко, но все же бывало, что тот, кого давным-давно считали мертвым, вдруг снова появлялся, как привидение, на каком-нибудь публичном процессе, где свидетельствовал против сотен других обвиняемых, а затем исчезал, на сей раз уже навсегда. Однако Уизерз уже числился как НЕЧЕЛОВЕК. Он не существовал: значит, он вообще никогда не существовал. Уинстон решил, что недостаточно просто исправить речь Большого Брата. Лучше будет написать речь, совершенно не связанную с первоначальным предметом.

Он мог превратить речь в обычное обличение предателей и мыслепреступников, но это было бы слишком банально; а если придумать какую-нибудь победу на фронте или триумфальное перевыполнение плана Девятой Трехлетки, это, скорее всего, потребует большого исправления в документах. Нужно создать нечто совершенно фантастическое. Вдруг в голове у него возник готовый к употреблению образ некоего товарища Оджилви, недавно павшего в битве при героических обстоятельствах. Случалось, что Большой Брат посвящал свой Приказ дня чествованию какого-нибудь скромного рядового члена Партии, жизнь и смерть которого могла служить примером для подражания. Сегодня он скажет слово о товарище Оджилви. И ничего, что не было такого человека – товарища Оджилви: несколько напечатанных строк и парочка поддельных фотоснимков скоро вызовут его к жизни.

Уинстон немного подумал, затем притянул к себе диктопис и начал диктовать в привычном стиле Большого Брата, стиле одновременно военном и педантичном, который было легко имитировать благодаря привычке задавать вопросы и самому тут же отвечать на них. («Какой урок мы извлечем из этого факта, товарищи? – Урок, являющийся одним из фундаментальных принципов Ангсоца, что…» и т. д., и т. д.)

В возрасте трех лет товарищ Оджилви отказался от всех игрушек, за исключением барабана, автомата и модельки вертолета. В шесть – на год раньше в качестве исключения из правил – он поступил в Разведчики, а в девять уже стал командиром отряда. Когда парню исполнилось одиннадцать лет, он, подслушав подозрительный разговор, донес на дядю в полицию мыслей. В семнадцатилетнем возрасте он сделался районным организатором Молодежной Антисекс-лиги. В девятнадцать лет он разработал ручную гранату, которую Министерство мира приняло на вооружение и которая в момент первого испытания убила одним махом тридцать одного заключенного из евразийцев. Перешагнув двадцатитрехлетний рубеж, он погиб во время боя. Преследуемый вражескими реактивными самолетами, он летел над Индийским океаном с важными депешами, для веса привязал к себе пулемет, выпрыгнул из вертолета прямо в воду и утонул вместе с документами и всем прочим – такому концу, как сказал Большой Брат, нельзя не позавидовать. Большой Брат добавил еще несколько замечаний о чистоте и целеустремленности жизни товарища Оджилви. Он совершенно не употреблял спиртных напитков, не курил, не отдыхал, кроме как во время ежедневных часовых занятий в спортзале, а также хранил обет безбрачия, считая, что женитьба и заботы о семье несовместимы с круглосуточным служением делу. Он не обсуждал ничего, кроме принципов Ангсоца, и у него не было иной цели в жизни помимо сражения с врагами евразийцами и вылавливания шпионов, вредителей, мыслепреступников и предателей любого рода.

Уинстон обсудил сам с собой, не стоит ли наградить товарища Оджилви орденом «За выдающиеся заслуги». Но в конце концов решил не награждать из-за необходимости делать затем работу по перекрестным ссылкам.

Он еще раз взглянул на своего соперника, сидящего в противоположной кабинке. Что-то определенно подсказывало ему, что Тиллотсон занят той же работой, что и он сам. Узнать, чей вариант предпочтут, было совершенно невозможно, но он чувствовал твердую уверенность, что это будет его статья. Товарищ Оджилви, придуманный час назад, сейчас уже стал фактом. Уинстону вдруг пришла в голову любопытная мысль о том, что он способен создавать мертвых, но не живых. Товарищ Оджилви, который никогда не существовал в настоящем, сейчас получил жизнь в прошлом, и, когда акт фальсификации забудется, его существование будет столь же достоверным и подкреплено такими же доказательствами, как существование Карла Великого или Юлия Цезаря.

Глава 5

В находящейся глубоко под землей столовой с низким потолком медленными толчками продвигалась очередь на обед. Помещение уже было переполнено людьми, которые производили оглушительный шум. Гриль на прилавке, где находилось жаркое, испускал пар с кислым металлическим духом, который все же не мог перебить крепкий запах джина «Победа». В одном конце комнаты расположился небольшой бар – просто ниша в стене, где за десять центов можно было купить большую порцию джина.

– Вот вас-то я и ищу! – произнес голос за спиной Уинстона.

Он обернулся. Это его друг Сайм, который трудился в Департаменте исследований. Наверное, слово «друг» было не совсем точным. Сегодня нет друзей, есть только товарищи, однако общество одних товарищей казалось более приятным, чем компания других. Сайм был филологом, специалистом по новодиалекту. На самом деле он входил в огромную команду экспертов, работающих над составлением одиннадцатого издания словаря новодиалекта. Сам он был крошечным человечком, ниже, чем Уинстон, с темными волосами и большими, немного навыкате глазами – одновременно печальными и насмешливыми, которые, казалось, внимательно осматривают твое лицо, пока он говорит с тобой.

– Я хочу спросить, нет ли у вас бритвенных лезвий, – начал он.

– Ни одного! – поспешно сказал Уинстон, будто чувствуя свою вину. – Я повсюду искал. Их просто больше нет.

Все спрашивают тебя о бритвенных лезвиях. В действительности у него имелось два неиспользованных, которые он пока что держал в запасе. Лезвия пропали несколько месяцев назад. В каждый конкретный момент партийные магазины не могли справиться с поставками того или иного необходимого товара. Как-то раз это были пуговицы, в другой раз – нитки для штопки, иногда – шнурки, а сейчас вот – бритвенные лезвия. Их можно было достать, если, конечно, получится, тайно обратившись к «свободному» рынку.

– Сам бреюсь одним уже шесть недель, – соврал он.

Очередь снова продвинулась вперед толчком. Остановившись, он оказался лицом к лицу с Саймом. Они оба взяли засаленные металлические подносы из стопки на краю прилавка.

– Видели, как вчера вешали заключенных? – спросил Сайм.

– Я работал, – равнодушно ответил Уинстон. – Надеюсь в кино посмотреть.

– Неравноценная замена, – заметил Сайм.

Его насмешливый взгляд ввинчивался в лицо Уинстона. «Я знаю тебя, – казалось, говорили его глаза. – Я тебя насквозь вижу. Я отлично знаю, почему ты не ходил посмотреть на казнь заключенных». В интеллектуальном смысле слова Сайм был язвительным ортодоксом. С нескрываемым чувством глубокого удовлетворения он говорил о вертолетных налетах на вражеские деревни, о судах над мыслепреступниками и об их признаниях, о казнях в подвалах Министерства любви. Беседуя с ним, все время приходилось отвлекать его от такого рода тем и переводить разговор, если было возможно, на характеристики и особенности новодиалекта, в котором он разбирался и которым искренне интересовался. Уинстон немного отклонил голову в сторону, чтобы избежать пронзительного взгляда больших темных глаз.

– Очень понравилось, как вешали, – вспоминая, произнес Сайм. – Только вот испортили дело, когда связали ступни. Мне нравится смотреть, как они брыкаются. А в довершение всего, в конце, вывалился язык – такой ярко синий. Вот это прямо меня заводит.

– След-щий, пжалста! – выкрикнула пролка в белом фартуке и с черпаком в руках.

Уинстон и Сайм протолкнули подносы под решетку. На каждый из них быстро плюхнулся стандартный обед – металлическая плошка, в которой находилось розовато-серое жаркое, ломоть хлеба, кусок сыра, кружка кофе «Победа» без молока и одна таблетка сахарина.

– Вон там есть свободный столик, под телеэкраном, – сказал Сайм. – Возьмем джин по дороге.

Джин им подали в фарфоровых пиалах. Они пробрались через заполненное людьми помещение и пристроили свои подносы на металлический столик, на одном углу которого кто-то пролил соус – отвратительная жидкая масса напоминала блевотину. Уинстон поднял емкость с джином, помедлил немного и, собравшись с духом, залпом выпил маслянистый на вкус напиток. Когда он наконец проморгался от слез, то вдруг обнаружил, что очень голоден. Зачерпнув полную ложку, он начал глотать жаркое, в котором (и без того неприглядном на вид) попадались похожие на губку кусочки – возможно, приготовленное мясо. Они не разговаривали, пока не опустошили миски. Уинстон слышал, что слева от него и немного сзади кто-то быстро и безостановочно говорил, и это отрывистое бормотание отчасти напоминало утиное кряканье, буквально пронзающее все помещение.

– Как идет словарь? – спросил Уинстон, повышая голос, чтобы перекричать шум.

– Потихоньку, – ответил Сайм. – Я сейчас на прилагательных. Они очаровательны.

При упоминании о новодиалекте он сразу же весь расцвел. Он отодвинул миску в сторону, взял ломоть хлеба в одну тонкую ручку и кусок сыра в другую, а затем перегнулся через стол, чтобы говорить, а не кричать.

– Одиннадцатое издание особенное, – заметил он. – Формирование диалекта вступило в окончательную фазу: он сохранится именно в этой форме, и никто не будет использовать в речи никакой другой язык. Когда мы закончим работу, таким людям, как вы, придется заново учить его. Думаете, я хочу сказать, что наша главная работа – это новое словотворчество. А вот и нет! Мы уничтожаем слова каждый день – десятками, сотнями. Мы очищаем язык до скелета. Одиннадцатое издание не будет содержать ни единого слова, которое устареет до 2050 года.

Он жадно откусил кусок хлеба и, набив полный рот, продолжал возбужденно говорить. Его худое темное лицо оживилось, а глаза, утратив обычное насмешливое выражение, сделались мечтательными.

– Как здорово уничтожать слова. Конечно, самые большие мусорные залежи находятся среди глаголов и прилагательных, но есть и сотни существительных, от которых тоже следует избавиться. Это не только синонимы, я имею в виду и антонимы. Ну, скажите на милость, разве оправдано существование слова, которое просто противоположно другом? Слово уже содержит противоположность в себе самом. Возьмем, к примеру, «хороший». Если у вас есть слово типа «хороший», то зачем вам слово типа «плохой»? «Нехороший» подходит как нельзя лучше – лучше, потому что это точный антоним, в то время как все остальные таковыми не являются. Или опять же вам нужен более сильный вариант «хорошего», какой смысл в этом случае иметь целую связку неясных бесполезных слов вроде «отличный» или «великолепный» и им подобных? «Плюс-хороший» вполне отвечает этой потребности, а если вам нужно еще больше усилить это качество, то скажите: «два-плюс-хороший». Безусловно, мы уже используем такие формы. Но в окончательном варианте новодиалекта других и не останется. В конце концов, целое понятие хорошего и плохого будет охватываться всего шестью словами – а в реальной жизни даже одним. Вы понимаете, как это прекрасно, Уинстон? Первоначально идея принадлежала Б.Б., – благоразумно добавил он.

При упоминании Большого Брата по лицу Уинстона скользнула тень вялой заинтересованности. Тем не менее, Сайм тут же заметил некоторую нехватку энтузиазма.

– На самом деле вас не восхищает новодиалект, Уинстон? – произнес он почти печально. – Даже когда вы пишете на нем, вы думаете о старом языке. Я читал некоторые образчики того, что вы время от времени даете в «Таймс». Они неплохи, но являются переводами. В глубине души вы держитесь за старый язык со всеми его туманностями и бесполезными значениями. Вы не понимаете красоты уничтожения слов. Вам известно, что новодиалект – это единственный язык в мире, чей лексический запас уменьшается год от года?

Конечно, Уинстон этого не знал. Он улыбнулся, как он надеялся, добродушно, но не решился заговорить. Сайм откусил очередной кусок черного хлеба, быстро прожевал его и продолжил:

– Вы не понимаете, что цель новодиалекта – сузить широту мысли? В конечном итоге мыслепреступления станут невозможными в буквальном смысле этого слова, потому что не будет слов, чтобы выразить их. Каждое понятие, будь оно необходимым, будет точно описываться одним словом с совершенно четким значением, а все второстепенные значения сотрутся или забудутся. Здесь, в одиннадцатом издании, мы уже недалеки от цели. Но процесс будет еще долго продолжаться и после того, как мы с вами умрем. Каждый год все меньше слов – каждый год немного меньше широты сознания. И сегодня, конечно, для мыслепреступлений нет ни причин, ни оправданий. Это просто вопрос самодисциплины, самоконтроля. Но впоследствии даже в этом надобность отпадет. Революция завершится, когда язык приобретет идеальный вид. Новодиалект есть Ангсоц, а Ангсоц есть новодиалект, – прибавил он с каким-то мистическим удовлетворением. – Разве вы не думали, Уинстон, что к 2050 году, а то и раньше, не будет жить ни одного человеческого существа, которое сможет понять нашу с вами сегодняшнюю беседу?

– За исключением… – начал было Уинстон и замолчал.

На языке у него вертелось: «За исключением пролов». Однако он оборвал себя, не чувствуя полной уверенности в том, что его замечание не является в каком-то смысле проявлением уклонения от ортодоксальности. Между тем Сайм угадал, что его собеседник хотел сказать.

– Пролы – не человеческие существа, – беспечно отмахнулся он. – К 2050 году, а может, и раньше, все реальное знание старого языка исчезнет. Литература прошлого подвергнется уничтожению. Чосер, Шекспир, Мильтон, Байрон – все они будут существовать лишь в версии новодиалекта, не просто изменившись, а действительно трансформировавшись в нечто совершенно противоположное, чем то, чем они были когда-то. Даже партийная литература изменится. Даже лозунги изменятся. Разве сможет существовать лозунг вроде «свобода – это рабство», если отменят само понятие свободы? Весь строй мыслей станет другим. Да на самом деле не будет мыслей в теперешнем понимании этого слова. Ортодоксальность означает отсутствие мыслительного процесса – отсутствие необходимости мыслить. Ортодоксальность по природе своей бессознательна.

Уинстону вдруг пришла в голову мысль, что однажды Сайма распылят. Он слишком умен. Он слишком хорошо все понимает и слишком прямо высказывается. Однажды он исчезнет. Это читается на его лице.

Уинстон покончил с хлебом и сыром. Потягивая кофе, он немного сместился на стуле. Слева от его стола, в отдалении, все еще вещал мужчина со скрипучим голосом. Молодая женщина, видимо, его секретарь, сидевшая спиной к Уинстону, слушала его и, казалось, соглашалась с каждым его словом. Время от времени Уинстон улавливал ее замечания, вроде: «Думаю, вы правы. Я с вами совершенно согласна», – произносил молодой и глупенький женский голосок. А тот, другой, голос не прерывался ни на секунду, даже когда говорила девушка. Уинстону мужчина был внешне знаком, хотя он ничего не знал о нем, кроме того, что тот занимал какой-то важный пост в Департаменте художественной литературы. Он был человеком лет тридцати, с мускулистой шеей и большим, подвижным ртом. Он слегка откидывал голову назад, а поскольку он сидел под определенным углом, очки его отражали свет таким образом, что Уинстону казалось, будто у мужчины два черных диска вместо глаз. Становилось страшновато от того, что в потоке льющейся изо рта речи было невозможно разобрать ни единого слова. Только однажды Уинстону удалось расслышать фразу: «Полное и окончательное уничтожение гольдштейнизма», – причем, мужчина проговорил ее очень быстро, она будто вывалилась целым куском, как строка в типографском линотипе. А все остальное потонуло в шуме кря-кря-кряканья. Но и не слыша, что в действительности говорил этот человек, ты все равно не сомневался в общем смысле его слов. Он, скорее всего, обрушивался на Гольдштейна и требовал более жестких мер в отношении мыслепреступников и саботажников; он, вероятно, обличал злодеяния евразийской армии; он наверняка восхвалял Большого Брата или героев Малабарского фронта – впрочем, это неважно. Можете не сомневаться: о чем бы он ни говорил, каждое слово в его речи представляло собой чистейшую ортодоксальность, чистейший Ангсоц. Наблюдая за безглазым лицом с энергично движущейся челюстью, Уинстон испытал странное чувство, будто перед ним не человеческое существо, а кукла. Не человеческий мозг порождал такие слова, они выходили из глотки. То, что выплескивалось из нее, состояло из слов, но на самом деле не было речью: какой-то шум, производимый бессознательно, как кряканье утки.

Сайм на секунду замолчал и начал ручкой ложки рисовать в соусе узоры. Голос, доносившийся от другого стола, все так же быстро крякал и отчетливо выделялся в окружающем гаме.

– В новодиалекте есть такое слово, – произнес Сайм. – Не знаю, известно ли оно вам: уткоречь, то есть утиное кряканье. Одно из весьма интересных слов, имеющее два противоположных значения. В применении к оппоненту это оскорбление, а к тому, с кем ты согласен, – похвала.

Уинстон вдруг снова подумал, что Сайма точно распылят. И ему стало от этого грустно, хотя он хорошо знал: Сайм презирает его и слегка недолюбливает, а кроме того, вполне способен донести на него как на мыслепреступника, если увидит какую-либо причину для этого. С Саймом что-то было не так. Будто ему чего-то недоставало: благоразумия, холодности, своего рода спасительной тупости. Нельзя сказать, чтобы он отходил от ортодоксальности. Он верил в принципы Ангсоца, он благоговел перед Большим Братом, он радовался нашим победам, он ненавидел отступников, причем, делал это все не просто искренне, а с явным и неустанным рвением, располагая при этом свежей информацией, к которой рядовой член Партии не имел доступа. Однако его неизменно сопровождал легкий душок непорядочности. Он говорил такие вещи, о которых лучше бы было не говорить, он слишком много читал, он часто посещал кафе «Каштановое дерево», где обитали художники и музыканты. Нет, никаких законов, запрещающих ходить в «Каштановое дерево» не было, даже неписаных, однако само место это считалось зловещим. Раньше там собирались старые, потерявшие доверие лидеры Партии – до тех пор, пока их не подвергли окончательной чистке. Утверждали, якобы сам Гольдштейн иной раз захаживал туда – давно: годы, даже десятилетия назад. Судьбу Сайма нетрудно предсказать. А ведь если бы Сайму вдруг открылась – пусть даже на три секунды, – суть тайных соображений Уинстона, он тут же бы донес на него в полицию мыслей. Это мог бы сделать кто угодно, но Сайм обязательно. Дело здесь не в рвении. Ортодоксальность – вещь бессознательная.

Сайм поднял голову.

– К нам Парсонс идет, – сказал он.

Тон его голоса, казалось, говорил, что он хочет добавить: «Этот дурак набитый». Парсонс, сосед Уинстона по жилому комплексу «Победа», действительно, пробирался между столиками – мужчина среднего роста, с фигурой, напоминающей бочку, со светлыми волосами и лягушачьим лицом. В свои тридцать пять он уже обзавелся жирком на шее и животе, но движения его были бодрыми, мальчишескими. Да и весь его внешний вид сильно напоминал мальчика, только довольно большого, так что, хотя он и носил стандартный комбинезон, его можно было легко представить в синих шортах, серой рубашке и с красным галстуком на шее – в форме Разведчиков. Глядя на него, ты невольно рисовал в воображении содранные коленки и закатанные до локтей рукава. Парсонс и на самом деле постоянно надевал шорты во время пеших походов или какой-либо другой физической деятельности, которая служила оправданием для одежды такого рода. Он поздоровался с ними: «Привет, привет!» – и присел за столик, испуская сильный запах пота. Влажные бусинки рассыпались по всему его розовому лицу. Крепость пота у Парсонса была просто невероятной. Зайдя в Общественный центр, ты по влажности ручки ракетки всегда мог определить, играл ли здесь только что Парсонс. Сайм достал полоску бумаги с длинным столбом слов, написанных на ней, и начал водить по ней чернильным карандашом, зажатым между пальцами.

– Только посмотрите, он и в обед работает, – заметил Парсонс, подтолкнув локтем Уинстона. – Интересно, ага? Что там у вас, старина? Наверное, слишком заумно для меня. Смит, старина, я ведь за вами бегаю. Вы тут забыли у меня подписаться.

– Что за подписка? – спросил Уинстон, машинально нащупывая в кармане деньги. Около четверти зарплаты ему приходилось тратить на добровольные подписки – столь многочисленные, что в них невозможно было и разобраться.

– На Неделю ненависти. Ну, вы знаете – домовой фонд. Я казначей нашего дома. Мы столько сил кладем – будет грандиозное шоу. Я вам вот что скажу: если у нашего комплекса «Победа» не будет больше всех флагов на улице, то это не моя вина. Вы мне два доллара обещали.

Уинстон нашел и протянул ему две мятые грязные банкноты, а Парсонс тут же аккуратным почерком малограмотного человека сделал в маленьком блокноте пометку о взносе.

– Кстати, старина, мне тут сказали, что мой маленький разбойник стрельнул в вас вчера из рогатки. Я задал ему хорошую взбучку. Сказал, что если это повторится, то вообще отберу рогатку.

– Думаю, он немного расстроился, что не пошел на казнь.

– Да уж… Вот что я хочу вам сказать: сразу видно, что воспитан в правильном духе, ведь так? Озорные ребята – оба, зато какие у них интересы! Все мысли о Разведчиках, и о войне, конечно. Слышь, что выкинула моя девчушка в прошлое воскресенье, когда у ее отряда был поход в Беркхэмстед? Она подбила еще двух девчонок, они ускользнули от остальных и весь день следили за каким-то человеком. Шли за ним два часа прямо по лесу, а затем, оказавшись в Амершеме, сдали его на руки патрулю.

– А зачем они это сделали? – озадаченно спросил Уинстон.

Парсонс с триумфом в голосе продолжал:

– Моя дочурка думала, что это вражеский агент – может, его, к примеру, сбросили с парашютом. Но вот в чем суть, старина. Как вы думаете, почему она сразу же заподозрила его? Она заметила, что у него забавные туфли; говорит: никогда такие не видела. Значит, он может оказаться иностранцем. Правда, умно для семилетней девчушки, да?

– И что с этим мужчиной? – поинтересовался Уинстон.

– Да, кто его знает. Не удивлюсь, если… – Парсонс сделал вид, будто прицеливается из винтовки, и щелкнул языком, намекая на выстрел.

– Хорошо, – рассеянно произнес Сайм, не отрывая взгляда от полоски бумаги.

– Конечно, нельзя ничего упускать, – покорно согласился Уинстон.

– Я хочу сказать, что идет война, – заметил Парсонс.

И словно в подтверждение его слов телеэкран, расположенный прямо над их головами, издал звук фанфар. Однако на сей раз не говорили о военных победах – транслировали заявление министра изобилия.

– Товарищи! – выкрикнул бодрый моложавый голос. – Внимание, товарищи! Отличные новости! Мы выиграли битву на производстве! Показатели выпуска всех потребительских товаров говорят о том, что уровень жизни поднялся не менее чем на двадцать процентов по сравнению с прошлым годом. Сегодня утром во всей Океании прошли неудержимые стихийные митинги. Рабочие вышли из фабрик и учреждений с флагами в руках и маршем прошли по улицам, выражая огромную благодарность Большому Брату за новую счастливую жизнь, которую дарует нам его мудрое руководство. Приведу некоторые цифры. Производство продовольственных товаров…

Слова о «новой счастливой жизни» повторялись несколько раз. В последнее время любимая фраза Министерства изобилия. Парсонс, чье внимание привлекли фанфары, сидел и внимал, важно приоткрыв рот, что свидетельствовало одновременно о крепкой вере и скуке. Цифры не укладывались в его голове, но он понимал, что они должны вызывать удовлетворение. Он достал огромную закопченную трубку, до середины заполненную искуренным табаком. Выдача табака составляла сто граммов в неделю, а потому набить трубку до краев удавалось очень редко. Уинстон курил сигарету «Победа», которую старался держать горизонтально. Новый срок выдачи только завтра, а у него осталось всего четыре сигареты. На секунду он отключился от посторонних шумов и послушал то, что передавали по телеэкрану. Получается, демонстранты выражали благодарность Большому Брату за увеличение нормы выдачи шоколада до двадцати граммов в неделю. А только вчера, вспомнил он, объявили о том, что норма УМЕНЬШАЕТСЯ до двадцати граммов в неделю. Разве могли люди проглотить это всего лишь за сутки? Да, проглотили. Парсонс проглотил без всяких проблем, с животной тупостью. Безглазое существо за соседним столиком проглотило эту новость фанатично, страстно, с безумным желанием выследить любого, кто посмеет предположить, что норма прошлой недели составляла тридцать граммов – донести на него, пусть его распылят. Сайм тоже проглотил – только более сложным путем, с привлечением двоемыслия. Неужели он, Уинстон, ОДИН обладает памятью?

С телеэкрана продолжала литься потрясающая статистика. По сравнению с прошлым годом произвели больше продуктов питания, больше одежды, построили больше домов, сделали больше мебели, больше кастрюль, больше топлива, больше пароходов, больше вертолетов, больше книг, больше детей – словом, стало больше всего, за исключением болезней, преступности и безумия. Год за годом, минута за минутой вся и всё быстро двигалось вверх. Уинстон, как ранее Сайм, взял свою ложку и начал водить ею по белесому соусу, пролитому по столу, вычерчивая на нем какие-то узоры. Он с досадой размышлял над физической сущностью жизни. Всегда ли она была такой? Всегда ли пища так пахла? Он окинул взглядом столовую. Комната с низким потолком, под завязку заполненная людьми, со стенами, замасленными от бесконечного контакта с множеством тел; потрепанные металлические столики и стулья, поставленные так близко, что, сидя, вы задеваете друг друга локтями; гнутые ложки, выщербленные подносы, ужасные белые кружки; все поверхности покрыты слоем жира, грязь в каждой трещине; кисловатый запах – смесь плохого джина, помойного кофе, металлической на вкус подливки и грязной одежды. Твой желудок, твоя кожа постоянно протестуют от того, что ты пытаешься их обмануть, подсунуть что-то неправильное. Да, он не сохранил воспоминаний о чем-то совершенно ином. В то же время он точно помнил, что никогда не ел досыта, что никогда не носил носки и белье без дыр, что мебель всегда была старой и шаткой, комнаты плохо обогревались, в вагонах метро толкались люди, дома разваливались, хлеб имел темный цвет, чай был жидким, а кофе – ужасным на вкус, сигарет не хватало; только синтетический джин, отличающийся дешевизной, поставлялся в избытке. И хотя понятно, что тело стареет с возрастом, разве это не признак неправильного порядка вещей, если тебя тошнит от дискомфорта, грязи и дефицита, от бесконечной зимы, от заношенных носков, от неработающих лифтов, от холодной воды, зернистого мыла, высыпающихся сигарет и пищи со скверным привкусом? Что делает все это таким невыносимым, если не память предков о том, что раньше все было иначе?

Он снова оглядел столовую. Почти все сидевшие в ней были уродливы, даже если снять с них синие форменные комбинезоны и переодеть их обладателей во что-то более что-то более симпатичное. В дальнем конце зала за столом в одиночестве ел мужчина – маленького роста, странным образом напоминавший жука; он пил кофе, а его маленькие глазки с подозрением бегали по сторонам. Как же легко, подумал Уинстон, если ты не оглядываешься, поверить, что существует и даже преобладает провозглашаемый Партией идеальный физический тип – высокие мускулистые молодые люди и пышногрудые девушки, светловолосые, полные жизни, загорелые, беззаботные.

На самом же деле, он видел: люди на территории Взлетной Полосы Один были по большей части низкорослыми, темноволосыми, невзрачными. Любопытно, как процветал в министерствах жукоподобный типаж: низенькие, коренастые мужички, рано набирающие вес, коротконогие, с быстрыми суетливыми движениями и одутловатыми непроницаемыми лицами, на которых гнездились маленькие глазки. Тот самый типаж, что, похоже, размножился в период правления Партии.

Конец заявления Министерства изобилия вновь ознаменовали фанфары, звук которых сменился резкой музыкой. Парсонс, у которого цифровая бомбардировка вызвала рассеянный энтузиазм, вытащил трубку изо рта.

– Да уж, Министерство изобилия отлично поработало в этом году, – сказал он, со знанием дела покачав головой. – Кстати, Смит, старина, не одолжите ли вы мне лишнее бритвенное лезвие, если у вас есть?

– Нет ни одного, – ответил Уинстон. – Сам бреюсь старым уже шесть недель.

– А, ладно, старина, на всякий случай спросил.

– Извините, – сказал Уинстон.

Голос за соседним столом, молчавший во время заявления Министерства, снова закрякал – так же громко, как прежде. Уинстон поймал себя на том, что почему-то думает о миссис Парсонс – о женщине с редкими растрепанными волосами и пылью в морщинах лица. И двух лет не пройдет, как эти детки донесут на нее в полицию мыслей. Миссис Парсонс распылят. И Сайма распылят. И Уинстона распылят. О’Брайена распылят. А вот Парсонса никогда не распылят. Безглазое существо с крякающим голосом никогда не распылят. Маленьких мужчин-жучков, которые рассыпаются словно тараканы по лабиринтам коридоров Министерства, тоже никогда не распылят. И темноволосую девицу из Департамента художественной литературы – ее тоже никогда не распылят. Ему показалось, будто он инстинктивно чувствует, кому суждено выжить, а кому – погибнуть, хотя он не мог объяснить, что именно гарантирует выживание.

В этот момент будто сильный толчок прервал его размышления. Девушка за соседним столом, немного развернувшись, смотрела на него. Это была та, темноволосая. Она смотрела на него искоса, со странной напряженностью. Но, заметив ответный взгляд, она тут же отвернулась.

Уинстона прошиб холодный пот. Нахлынул страшный ужас. Он прошел почти сразу, оставив, однако, ощущение мучительной неловкости. Почему она смотрела на него? Почему она преследует его? К сожалению, он не мог вспомнить, сидела ли она уже за столом, когда он пришел, или явилась позже. Но в любом случае вчера, во время Двухминутки Ненависти она села на место прямо за его спиной, а ведь никакой необходимости в этом не было. Весьма вероятно, что она хотела послушать, будет ли он кричать достаточно громко.

И прежние подозрения снова нахлынули на него: возможно, она и не служит в полиции мысли, но совершенно точно является их добровольным шпионом, а это еще опаснее. Он не знал, долго ли она смотрела на него, но, может быть, минут пять, в течение которых, он, вероятно, не всегда полностью контролировал выражение лица. Крайне опасно позволять мыслям так вольно блуждать, когда ты находишься в общественном месте или в зоне видимости телеэкрана. Малейшее движение способно выдать тебя. Нервный тик, бессознательное выражение беспокойства, привычка что-то бормотать – все, что дает возможность предположить отклонение, наличие в голове того, что следует прятать. В любом случае, иметь неподобающее выражение лица (выглядеть скептически при объявлении очередной победы, например) само по себе уже считается правонарушением, подлежащим наказанию. Для этого явления в новодиалекте и слово есть – лицепреступление.

Девица опять повернулась к нему спиной. А может, она на самом деле и не следит за ним, может, это просто совпадение, что она в последние два дня находится рядом. Его сигарета потухла, и он осторожно положил ее на край стола. Докурит после работы, если ухитрится не высыпать из нее табак. Весьма вероятно, что девушка за соседним столом – шпион полиции мыслей, и весьма вероятно, что не пройдет и трех дней, как он, Уинстон, окажется в подвалах Министерства любви, но окурок все равно нужно сохранить. Сайм сложил свою полоску бумаги и убрал ее в карман. Парсонс снова завел разговор.

– А я рассказывал вам, парни, – спросил он, посмеиваясь и не выпуская трубки изо рта, – как однажды мои ребятишки подожгли юбку торговки на рынке, потому что увидели, как она заворачивает колбасу в плакат с Б.Б.? Подкрались сзади и подожгли целым коробком спичек. Думаю, у нее ожоги неслабые были. Маленькие разбойники, ага? Но какие увлеченные! Сейчас в Разведчиках круто тренируют – лучше даже, чем в мое время. Как вы думаете, чем их снабдили недавно? Слуховыми трубками, чтобы подслушивать сквозь замочные скважины! Моя девчонка принесла вчера вечером одну домой, проверила ее в нашей гостиной и утверждает, что слышно в два раза лучше, чем если просто приложить ухо к замку. Конечно, игрушка, замечу я вам. Но дает им правильное направление, а?

В этот момент телеэкран испустил пронзительный свист. Сигнал возвращаться к работе. Все трое вскочили на ноги, дабы присоединиться к столпившимся у лифтов, и табак, остававшийся в сигарете Уинстона, просыпался.

Глава 6

Уинстон писал в дневнике:

Это было три года назад. Темным вечером в переулке, радом с одним из больших вокзалов. Она стояла у калитки в стене, под уличным фонарем, который почти не давал света. Ее молодое лицо было покрыто толстым слоем косметики. Меня и привлекло то, что она так сильно накрашена – белое-пребелое лицо, словно маска, и ярко-красные губы. Женщины из Партии никогда не красились. На улице больше никого, и телеэкранов нет. Она сказала: «Два доллара». Я…

Вдруг ему стало трудно продолжать. Он закрыл глаза и нажал пальцами на веки, будто пытаясь выдавить картинку, крутящуюся у него в голове. Ему отчаянно захотелось громко выкрикнуть ругательные слова. Или удариться головой о стену, пнуть стол, а может быть, швырнуть в окно чернильницей – сделать что-то неправильное, шумное или болезненное, что заставило бы его память померкнуть и перестать мучить его.

Нервная система, подумал он, – худший из твоих врагов. В любой момент напряжение, скрывающееся внутри, способно прорваться и дать о себе знать внешним симптомом. Он подумал о человеке, мимо которого прошел по улице несколько недель назад – просто мужчина с заурядной внешностью, член Партии, лет тридцати пяти – сорока, выше среднего роста, худой. Он нес портфель. Они были в нескольких метрах друг от друга, когда левую часть лица прохожего вдруг исказил спазм. А затем еще один, когда они поравнялись: всего лишь подергивание, мелкая судорога, быстрая, как щелчок фотокамеры, и явно привычная. Он помнил промелькнувшую тогда мысль: с беднягой все кончено. И особенно пугало то, что этот тик у него, скорее всего, был бессознательным. Нет ничего страшнее, чем говорить во сне. Он понимал, что это не поддается контролю.

Он вздохнул и продолжил писать:

Я последовал за ней в дверь, и мы прошли через задний двор в подвальную кухню. Там у стены стояла кровать, а над столом висела керосиновая лампа, которая еле-еле светила. Она…

Он скрипнул зубами. Очень хотелось плюнуть. Он думал сейчас не только о той женщине в кухне, но и о своей жене Катарине. Уинстон был женат – когда-то давно – скорее всего, он и сейчас не является холостым: насколько он знал, жена его не умерла. Ему показалось, что он снова вдохнул теплый спертый дух подвальной кухни, перемешанный с запахами клопов, грязной одежды и мерзких дешевых духов; последний все равно возбуждал, потому что ни одна женщина из партийцев не пользовалась духами – невозможно было даже это вообразить. Только пролки душились. В его представлении этот запах неизменно ассоциировался с блудом.

Тот случай, когда он пошел с женщиной, – его первый проступок года за два. Общение с проститутками конечно, запрещалось, но это было одним из тех правил, которые время от времени ты мог осмелиться нарушить. Опасно, но не вопрос жизни и смерти. Поймают с проституткой – отправят на пять лет в трудовой лагерь, не больше, если за тобой нет других правонарушений. К этому относились легко, если тебя не застукали во время самого полового акта. Бедные кварталы изобиловали продажными женщинами. Некоторые отдавались за бутылку джина, ведь пролам джин не полагался. Негласно Партия даже была склонна поощрять проституцию, так как она представляла собой выход для инстинктов, которые невозможно все время подавлять. К разврату как таковому относились спокойно, если он был тайным и безрадостным и если касался женщин из низшего, презираемого класса. А вот неразборчивость в связях среди членов Партии каралась. Однако, несмотря на то, что в этом преступлении во время великих чисток обвиняемые признавались чаще всего, трудно было представить, что такое может случиться на самом деле.

Цель Партии состояла не просто в том, чтобы не дать мужчинам и женщинам связать себя союзом, в основе которого лежит преданность и который было бы трудно контролировать. Реальной задачей, о коей не говорилось вслух, было еще и изъятие всякого удовольствия из полового акта. Врага видели не в любви, а в эротике, проявляющейся как в семье, так и вне ее. Все браки между членами Партии должны были получать одобрение особого комитета, созданного для этой надобности, и, хотя принцип этот никогда открыто не провозглашался, разрешения не давали, если возникало впечатление, что пару физически влечет друг к другу. Только одна цель признавалась в браке – производить детей для служения Партии. На половой акт смотрели как на слегка противную небольшую процедуру, что-то вроде клизмы. И опять же об этом прямо не говорилось, но окольными путями вбивалось в голову каждого члена Партии с самого раннего детства. Существовали даже специальные организации, такие, как Молодежная Антисекс-лига, которые отстаивали абсолютное целомудрие для обоих полов. Все дети должны были рождаться с помощью искусственного осеменения (искос – на новодиалекте) и затем воспитываться общественными организациями. К этому, по мнению Уинстона, не относились слишком серьезно, но сама концепция соответствовала общему духу идеологии Партии. Партия стремилась уничтожить половой инстинкт или, если это невозможно, извратить его и вымазать грязью. Уинстон понятия не имел, зачем это нужно, но такая политика казалась вполне естественной. И в отношении женщин усилия Партии увенчались большим успехом.

Он снова подумал о Катарине. Должно быть, со времени их расставания прошло девять или десять лет. Интересно, почему он так редко вспоминает ее. Иногда на несколько дней подряд забудет, что был когда-то женат. Они прожили вместе около пятнадцати месяцев. Партия не разрешала разводы, а раздельное проживание даже поощряла в тех случаях, когда в семье не имелось детей.

Катарина была высокой блондинкой, очень стройной; ее движения очаровывали. Она имела самоуверенное и гордое лицо – лицо, в котором виделось благородство до тех пор, пока ты не обнаруживал, что за орлиным профилем практически ничего нет. Уже в самом начале их совместной жизни он понял (хотя, быть может, просто потому, что он знал ее лучше, чем остальных людей), что она отличалась такой степенью непревзойденной тупости, вульгарности и отсутствия всяческого ума, какую он никогда ни в ком не встречал. Ни единой мысли, кроме лозунгов, не гуляло в ее голове, и не существовало ни одной глупости – абсолютно ни одной, – которую она не могла бы проглотить, если та исходила от Партии. Про себя он называл ее «женщина-фонограмма». Однако он бы терпел ее всю жизнь, если бы не единственная проблема – секс.

Едва он прикасался к ней, как она вздрагивала и каменела. Обнимать ее было все равно что деревянную статую. И еще вот что странно: даже когда она прижимала его к себе, у него складывалось впечатление, будто она одновременно изо всех сил отталкивает его. А окаменевшие мышцы лишь усиливали это ощущение. Зажмурив глаза, она лежала, не сопротивляясь и не участвуя в процессе, а лишь ПОДЧИНЯЯСЬ. Сначала было стыдно и неловко, а потом и просто ужасно. Но и это он все равно бы терпел, если бы они решили хранить целомудрие. К его удивлению, Катарина не пошла на такой шаг. Она сказала, что они должны родить ребенка, если получится. А потому действо продолжало происходить – раз в неделю, довольно регулярно, всякий раз, как было возможно. Иногда она напоминала ему утром, что вечером у них кое-что будет, о чем никак нельзя забыть. Для обозначения процесса она использовала два названия. Одним из них было «делать ребенка», а другим – «наш долг перед Партией» (да-да, она именно так и говорила). Довольно скоро у него развилось чувство откровенного ужаса, которое охватывало его в назначенный день. К счастью, ребенка они не зачали, и в конечном итоге она согласилась прекратить попытки, а вскоре они разошлись.

Уинстон беззвучно вздохнул. Он снова взял ручку и написал:

Она бросилась на кровать и сразу же без лишних слов, так бесстыдно и грубо, что трудно представить, подняла юбку. Я…

Он увидел себя стоящим там в тусклом свете лампы; в ноздри ввинчивался запах клопов и дешевых духов, и в глубине души он чувствовал бессилие и возмущение, которые даже в эти минуты смешивались с мыслями о белом теле Катарины, замороженной гипнотической властью Партии. Почему всегда только так? Почему вместо этих грязных сношений, случающихся раз в несколько лет, он не может спать со своей женщиной? Но настоящий любовный роман был почти немыслимым событием. Женщины из Партии все похожи одна на другую. Воздержание навязывалось им как преданность Партии. С самого раннего детства естественное чувство изгоняли из них с помощью продуманной системы, игр, обливаний холодной водой, посредством всякой ерунды, которой их пичкали в школе, в Разведчиках, в Молодежной лиге, а также через лекции, парады, песни, лозунги и музыкальные марши. Разум говорил ему, что исключения должны быть, но сердце этому не верило. Все они становились неприступными, когда Партия требовала этого. А он лишь хотел (даже больше, чем быть любимым) пробить эту стену добродетели – пусть хотя бы раз за целую жизнь. Успешно выполненный половой акт был своего рода бунтом. Само желание его – мыслепреступно. Если бы ему удалось пробудить Катарину, это стало бы чем-то вроде совращения, хотя она являлась его женой.

Однако нужно дописать историю. И он продолжил:

Я подкрутил фитиль лампы. Когда я увидел ее при свете…

После темноты тусклый свет керосиновой лампы казался очень ярким. В первую секунду он не разглядел женщину. Он сделал к ней шаг и замер от отвращения и ужаса. Он с болью осознавал риск своего прихода сюда. Вполне вероятно, что на выходе его схватит патруль: может, его уже поджидают у двери. Даже если он уйдет и не сделает то, зачем пришел!..

Надо дописать, это исповедь. В свете лампы он вдруг увидел, что женщина СТАРА. Косметика лежала на ее лице таким густым слоем, что казалось, он вот-вот треснет, как картонная маска. В голове виднелись пряди седых волос; но самым отвратительным был ее слегка приоткрытый рот – пещера, где зияла чернеющая пустота. У нее не осталось ни одного зуба.

Он поспешно нацарапал корявыми буквами:

Когда я увидел ее при свете, я понял, что передо мной старуха, лет пятидесяти, не меньше. Но я подошел к ней и закончил дело.

Он снова прижал пальцы к векам. Он все написал наконец, но это не помогло. Терапия не сработала. Желание громко выкрикнуть ругательства было еще сильнее, чем раньше.

Глава 7

«Если и есть надежда, – написал Уинстон, – то она связана с пролами».

Если и есть надежда, то она ДОЛЖНА быть связана с пролами, потому что только в этом рое неучтенных масс, составляющих 85 процентов населения Океании, может появиться сила, способная уничтожить Партию. Ведь Партию не опрокинуть изнутри. Враги, если они есть у нее, не могут объединиться или просто узнать друг о друге. Даже если мифическое Братство существует, а это вполне вероятно, невозможно представить, чтобы его члены когда-либо собирались в группы больше, чем по два или три человека. Бунт заключается чаще всего лишь во взглядах, в интонации голоса, и редко – в слове, произнесенном шепотом. Но пролам – сумей они когда-нибудь осознать свою силу – не понадобится плести заговор. Им нужно только подняться и отряхнуться, как это делает лошадь, сбрасывая с себя назойливых мух. Реши они так – завтра же Партия развалится. Дойдет ли это до них рано или поздно? Однако!..

Он вспомнил, как однажды шел по оживленной улице, когда вдруг раздался крик сотен женских голосов – словно взрыв из переулка чуть впереди. Громкий и грозный рев, выражающий злость и отчаяние – мощное «О-о-о-о-о-о!», которое гудело точно удары колокола. У него сердце ухнуло вниз. «Началось!» – подумал он. Мятеж! Пролы наконец-то восстали! Когда он достиг нужного места, то увидел толпу из двух или трех сотен женщин, обступивших прилавки уличного рынка; лица их выглядели трагически, будто они были обреченными на смерть пассажирами тонущего корабля. Но в этот момент всеобщее отчаяние распалось на маленькие группы. Видимо, один из прилавков торговал жестяными кастрюлями. Помятые и непрочные, они все равно считались дефицитом, который трудно достать. И вдруг кастрюли неожиданно кончились. Те, кому повезло, уклоняясь от толчков и тычков, пытались выбраться из толпы вместе с покупками, в то время как оставшиеся ни с чем неудачницы напирали на ларек, обвиняя его владельца в том, что тот продает товары по блату и имеет запас под прилавком. Крики усилились. Две толстухи, одна из которых была с распущенными волосами, ухватились за кастрюлю, пытаясь вырвать ее из рук соперницы. Каждая тянула посудину к себе до тех пор, пока не отвалилась ручка. Уинстон с отвращением наблюдал за этой сценой. Но какая же устрашающая мощь звучала в том крике, что издавали всего несколько сотен глоток! Почему они не кричат чего-то важного?

Он написал:

Пока они не станут сознательными, они не восстанут, а пока они не восстанут, они не станут сознательными.

Ну вот, подумал он, получилась фраза из партийного учебника. Партия, заявляла, конечно, будто освободила пролов от оков. До революции их тайно угнетали капиталисты, они голодали, им устраивали порки; женщин заставляли работать на угольных шахтах (на самом деле, они и сейчас продолжали работать на угольных шахтах), детей с шести лет продавали на фабрики. Но одновременно Партия учила – в соответствии с принципом двоемыслия, что пролы по природе своей являются низшими существами, которых с помощью нескольких простых правил нужно держать в подчинении, как животных. В действительности, о пролах знали очень мало. Да и не было необходимости в особых знаниях. По крайней мере до тех пор, пока они продолжают работать и размножаться – неважно, чем они заняты. Они предоставлены сами себе, как скот, вольно пасущийся на аргентинских равнинах; они вернулись к тому образу жизни, который кажется естественным для них, к образу жизни предков. Они рождаются и растут в хижинах, в двенадцать лет начинают работать, переживают краткий период расцвета красоты и сексуального желания, в двадцать лет женятся, в тридцать считаются немолодыми людьми, и в шестьдесят лет бóльшая часть их уже умирает. Тяжелый физический труд, забота о доме и детях, ничтожные ссоры с соседями, футбол, пиво, а более всего азартные игры – вот что занимает их разум. Держать их в повиновении нетрудно. Немногочисленные агенты полиции мысли, всегда толкающиеся среди них, распространяют слухи и сплетни, выявляют и устраняют тех немногих, которые, как им кажется, представляют опасность; но никогда не делалось и попытки приобщить их к идеологии Партии. Наличие твердых политических взглядов у пролов нежелательно. Все, что от них требуется, – это примитивный патриотизм, к которому обращаются всякий раз, когда нужно заставить их работать больше или смириться с урезанным пайком. И даже если вдруг они проявляют недовольство, как иногда они все же делают, они все равно не могут сосредоточить свои усилия на конкретных обидах, ведь общей идеи у них опять-таки нет. Серьезные проблемы неизбежно ускользают от их внимания. Подавляющее большинство пролов даже не имеет телеэкранов в домах. Гражданская полиция крайне редко вмешивается в их дела. В Лондоне процветает преступность – целый мир внутри обычного мира: воры, бандиты, проститутки, наркодилеры, рэкетиры всех мастей; но все это существует в среде самих пролов, а потому не имеет значения. Что касается вопросов морали, то им разрешено соблюдать традиции их предков. Сексуальное пуританство партийцев считается к ним неприменимым. Разврат у них не подлежит наказанию, а разводы не возбраняются. Пролам бы и религию разрешили, прояви они к ней хоть какой-нибудь интерес. Они находятся ниже подозрений. Как гласит лозунг Партии: «Пролы и животные свободны».

Уинстон дотянулся до варикозной язвы и осторожно почесал ее. Опять начала зудеть. Как ни крути, а неизбежно возвращаешься к вопросу о том, что на самом деле было до революции. Он вытащил из ящика детский учебник по истории, который позаимствовал у миссис Парсонс, и занялся переписыванием одного из параграфов в дневник:

В старые времена (они уже миновали), до славной Революции, Лондон не был тем прекрасным городом, который мы знаем сегодня. Он представлял собой мрачное, грязное, жалкое место, где никто не ел вдоволь и где сотни и тысячи бедняков ходили босиком и не имели крыши над головой. Детям вашего возраста приходилось трудиться по двенадцать часов в день на жестоких хозяев, которые пороли их кнутом, если они медленно работали, и не давали им иной пищи, кроме черствой корки хлеба и воды. Но среди всей этой страшной нищеты возвышалось несколько больших прекрасных домов, где жили богатые люди, а слуги в количестве не менее тридцати человек заботились о них. Этих богачей называли капиталистами. Они были толстыми, уродливыми людьми с порочными лицами, как, например, человек на картинке на следующей странице. Посмотрите, он одет в длинный черный пиджак, называемый фраком, и странную блестящую шляпу, по форме напоминающую печную трубу; такую шляпу называют цилиндр. Этот наряд представлял собой униформу капиталистов, и никому больше не разрешали его носить. Капиталисты владели всем в мире, а другие люди были их рабами. Капиталистам принадлежала вся земля, все дома, все фабрики и все деньги. Если кто-то не подчинялся им, его бросали в тюрьму или отнимали у него работу, и он умирал от голода. Разговаривая с капиталистом, простой человек должен был унижаться, кланяться, снимать шляпу и обращаться к нему «сэр». Глава всех капиталистов назывался король, и…

Дальше он знал. Сейчас упомянут о епископах с батистовыми рукавами, судьях в мантиях, отделанных горностаем, о позорном столбе, колодках, однообразном труде, о плетке-девятихвостке, о банкете у лорда-мэра и об обычае целовать носок туфли папы римского. А еще было то, что называли правом первой ночи, но о нем вряд ли говорится в детском учебнике. Существовал закон, по которому каждый капиталист имел право спать с любой женщиной, работающей на одной из его фабрик.

Как понять, много ли здесь лжи? А что ЕСЛИ и вправду средний человек живет сейчас лучше, чем до Революции. Единственным, что опровергало это, был безмолвный протест его плоти, инстинктивное ощущение того, что условия, в которых ты живешь, невыносимы, и что наверняка они должны были быть другими когда-то. Его осенило вдруг, что современную жизнь в действительности характеризовали не жестокость и отсутствие безопасности, а просто скудость, убожество и вялость. Жизнь, если оглядеться вокруг, не имеет ничего общего не только с ложью, льющейся с телеэкранов, но и с идеалами, к которым стремится Партия. Большая часть жизни, даже для члена Партии, проходила нейтрально, вне политики: пашешь на скучной работе, борешься за место в вагоне метро, штопаешь прохудившийся носок, дорожишь таблеткой сахарина, бережешь окурки. Партийный идеал есть нечто громадное, ужасное и блестящее – мир из бетона и стали, мир чудовищных машин и устрашающего оружия, нация воинов и фанатиков, маршем идущих вперед в едином строю, думающих об одном и том же, выкрикивающих одни и те же лозунги, постоянно работающих, сражающихся, побеждающих, карающих – триста миллионов человек, все на одно лицо. А в реальности – приходящие в упадок мрачные города, в которых вечно недоедающие люди ходят туда и сюда в дырявых башмаках, живут в разваливающихся зданиях постройки девятнадцатого века, неизменно пахших капустой и грязными туалетами. Ему казалось, что он видит Лондон наяву – огромный, в руинах, город, где находится миллион мусорных ящиков; и это видение смешивалось с образом миссис Парсонс – женщины с морщинистым лицом и жидкими волосенками, безнадежно борющейся с засором в канализационной трубе.

Он потянулся к лодыжке и снова почесал ее. День и ночь телеэкран насилует твои уши статистикой, доказывающей, что у людей сегодня больше пищи, больше одежды, лучше дома, лучше отдых, что они живут дольше, работают меньше, что они стали крупнее, здоровее, крепче, сильнее, счастливее, умнее, образованнее, чем пятьдесят лет назад. И здесь невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть ни единого слова. Партия, к примеру, утверждала, что сегодня 40 процентов взрослых пролов обучены грамоте – до Революции, согласно данным, это количество составляло лишь 15 процентов. Партия утверждала, что уровень детской смертности сегодня только 160 человек на тысячу, в то время как до Революции он был 300, и так далее. Напоминает одно уравнение с двумя неизвестными. Весьма вероятно, что буквально каждое слово в учебниках по истории является вымыслом чистой воды. Он знал лишь, что, быть может, никогда и не было такого закона, как право первой ночи, или таких существ, как капиталисты, или головных уборов вроде цилиндра.

Все таяло в туманной дымке. Прошлое стерто, о подчистке забыто, ложь стала правдой. Лишь один раз в жизни он владел доказательством ПОСЛЕ произошедшего события: это было явное, недвусмысленное свидетельство совершения фальсификации. Он держал его в руках аж тридцать секунд. В 1973 году, должно быть, в любом случае – примерно в то время, когда они расстались с Катариной. Но само событие случилось на семь или восемь лет раньше.

История началась в середине шестидесятых, в период больших чисток, в ходе которых уничтожили настоящих вождей Революции – всех сразу. К 1970 году никого из них не осталось, за исключением самого Большого Брата. Все остальные к тому времени были обличены как предатели и контрреволюционеры. Гольдштейн бежал и скрывался неведомо где, немногие его соратники просто исчезли, а большинство казнили после проведения показательных публичных процессов, на которых все они признались в своих преступлениях. Среди последних выживших оставалось трое по имени Джонс, Ааронсон и Резерфорд. Этих троих, скорее всего, арестовали в 1965. И, как это часто случалось, они исчезли на год или чуть большее время, так что никто не знал, живы они или мертвы, а затем вдруг их достали из небытия, чтобы они оговорили себя, как обычно делалось. Они признались в работе на вражескую разведку (в тот момент врагом тоже была Евразия), в растрате общественных фондов, в убийстве многих честных членов Партии, в интригах против руководства Большого Брата, которые начались еще задолго до Революции, а также в актах саботажа, ставших причиной гибели сотен тысяч людей. После признания во всех этих вещах их помиловали, восстановили в Партии и наградили постами, которые на самом деле являлись теплыми местечками с солидно звучащими названиями. Все трое написали длинные покаянные статьи в «Таймс», где анализировали причины своих проступков и обещали искупить вину.

Через некоторое время после их освобождения Уинстон лично сам видел всех троих в кафе «Каштановое дерево». Он помнил, как исподтишка, с ужасом смотрел на них, не в силах оторвать глаз. Мужчины были намного старше, чем он, реликты древнего мира, возможно, последние из тех, кто помнил героические дни Партии. Слава подпольной борьбы и гражданской войны все еще слабо, но сияла над ними. У него возникло такое чувство (хотя уже в то время факты и даты становились все призрачней и призрачней), что он слышал о них раньше, чем о Большом Брате. Но они все равно были париями, отверженными, неизбежно обреченными на то, чтобы сгинуть через год или два. Единожды попав в руки полиции мыслей, никто не мог ускользнуть от нее. Они были мертвецами, ожидавшими, что их вот-вот отправят обратно в могилу.

Столики вокруг них пустовали. Неразумно было бы не чураться такого соседства. Мужчины сидели молча, пока им не подали бокалы с джином, посыпанным гвоздикой – фирменный напиток в кафе. Уинстона более остальных впечатлил внешний вид Резерфорда. Тот когда-то был известным карикатуристом, чьи грубые рисунки помогали воспламенить народ до и во время революции. Даже сейчас, по происшествии долгого времени, его карикатуры печатали в «Таймс». Но они являлись лишь слабой имитацией его раннего стиля и, как ни странно, отличались безжизненностью и неубедительностью. И всегда это были перепевы старых тем: дома в трущобах, голодающиедети, уличные стычки, капиталисты в цилиндрах, даже на баррикадах капиталисты, видимо, не расставались с цилиндрами – все это бесчисленные и безуспешные попытки вернуть былую славу. Он был огромным мужчиной с гривой сальных седых волос, с одутловатым морщинистым лицом, с толстыми африканскими губами. В прежние времена он, должно быть, отличался невероятной силой; а сейчас его крупное тело обвисло, сгорбилось, вздулось и свисало из-под одежды. Создавалось ощущение, что он вот-вот развалится прямо у тебя на глазах – как осыпающаяся гора.

Было пятнадцать часов – время затишья. Уинстон сейчас не мог припомнить, как он оказался в кафе в такой час. Зал практически пуст. Резкая музыка доносилась из телеэкранов. Трое мужчин сидели в углу почти без движенья и молчали. Официанта никто не просил, но он принес очередные бокалы с джином. На столе перед ними раскинулась шахматная доска со стоящими на ней фигурами, но игра все не начиналась. И потом что-то произошло с телеэкранами, это длилась всего с полминуты. Передаваемая им музыка изменилась, сама тональность ее изменилась. Что-то в ней появилось иное – такое, чего и не описать. Вторглась какая-то странная, надтреснутая, кричащая, глумливая нота; Уинстон назвал ее про себя желтой нотой. А потом из телеэкрана раздался голос, поющий песенку:

Как в тени, в тени каштана,

Все лежали, как друзья,

Как в тени, в тени каштана

Я продал тебя, а ты меня.

Никто из троицы не пошевелился. Но когда Уинстон бросил взгляд на разваливающееся лицо Резерфорда, то увидел, что его глаза полны слез. И только тут впервые он заметил – с внутренним содроганием, не зная, ОТЧЕГО он содрогнулся, – что и у Ааронсона, и у Резерфорда были сломаны носы.

Чуть позже всех троих снова арестовали. Оказалось, как только их выпустили, они начали плести новый заговор. На втором судебном разбирательстве они снова признались во всех старых преступлениях и в целой серии новых. Их казнили, и в официальной партийной истории говорилось об их судьбе – в назидание потомкам. Спустя примерно пять лет, в 1973 году, Уинстон развернул сверток с документами, вывалившийся из пневматической трубки на его стол, и вдруг заметил кусок газеты, который каким-то образом проскользнул между других листов и затерялся там. Распрямив его, он осознал его значение. Это был полустраничный обрывок газеты «Таймс» примерно десятилетней давности – верхняя половина страницы, на которой имелась и дата, – с фотографией делегатов какого-то партийного мероприятия в Нью-Йорке. В самом центре находились Джонс, Ааронсон и Резерфорд. Ошибиться невозможно, да и их имена значились под снимком.

Суть заключалась в том, что во время обоих судов все трое признались, что в этот день они пребывали на земле Евразии. Вылетев из тайного аэропорта в Канаде, они отправились на рандеву куда-то в Сибирь, где встретились с членами евразийского генерального штаба, которым они и раскрыли важные военные секреты. Дата запала в память Уинстона, поскольку дело было в день летнего солнцестояния, но эта история записана в бессчетном количестве учебников. Можно было сделать лишь один вывод: эти трое дали ложные показания.

Конечно, само по себе это и не открытие. Даже в тот момент Уинстон не мог представить, чтобы люди, попавшие под чистку, на самом деле совершили преступления, в которых их обвиняли. Но сейчас перед ним лежало железобетонное доказательство, фрагмент отмененного прошлого, который был подобен ископаемой кости, извлеченной из не соответствующего ей слоя и разрушающей тем самым геологическую теорию. Вполне достаточно, чтобы разнести Партию в клочья, если можно было бы обнародовать этот документ и объяснить его значение.

Он сразу же приступил к работе. Увидев фотографию и осознав, на что она указывает, он прикрыл снимок другим листом бумаги. К счастью, когда он разворачивал рулон с бумагами, текст находился вверх ногами по отношению к телеэкрану.

Он положил блокнот для заметок на колени и отодвинулся на стуле как можно дальше от телеэкрана. Сохранять невозмутимое выражение лица нетрудно, и даже дыхание при некотором усилии поддается контролю, но как контролировать биение сердца, ведь телеэкран достаточно чувствителен, чтобы регистрировать пульс. Он подождал, по своим расчетам, минут десять, мучаясь страхом, как бы нечаянное происшествие – случайный сквозняк, поднявший бумаги со стола, например, – не выдало его. Затем, больше не открывая снимок, он бросил его в канал памяти вместе с другими ненужными бумагами. И, вероятно, уже через минуту фотография превратилась в пепел.

Это было лет десять-одиннадцать назад. Сегодня он, скорее всего, сохранил бы ее. Любопытно, но сам факт того, что он держал ее в руках, тогда воспринимался по-другому, чем сейчас, когда и само фото, и зафиксированное на бумаге событие остались лишь как воспоминание. Интересно, подумал он, действительно ли, власть Партии над прошлым стала менее сильной, потому что одно уже не существующее доказательство КОГДА-ТО существовало?

Представим: если бы сегодня удалось каким-то образом воскресить снимок из пепла, он даже не являлся бы доказательством. Тогда, когда он сделал открытие, Океания больше не находилась в состоянии войны с Евразией, и наверное, трое мертвецов предавали свою страну, сотрудничая с агентами Истазии. С тех пор все менялось несколько раз: два, три – он точно не помнил. Весьма вероятно, что признания переписывались и переписывались, пока исходные факты и даты не перестали иметь ни малейшего значения. Прошлое не просто изменялось, оно изменялось постоянно. И что более всего угнетало его, словно ночной кошмар, так это то, что он никогда не мог ясно понять, какой смысл в этом грандиозном обмане. Сиюминутные выгоды от фальсификации прошлого очевидны, но долговременные мотивы скрыты во мраке. Он снова взял ручку и написал:

Я понимаю КАК. Я не понимаю ЗАЧЕМ.

Он задумался, как делал много раз до этого, не сумасшедший ли он сам. Может быть, сумасшедший – это просто тот, кто находится в меньшинстве. Когда-то признаком безумия считалось думать, будто Земля вращается вокруг Солнца; сегодня – верить в то, что прошлое нельзя изменить. А что если он ОДИН верит в это, тогда он и есть сумасшедший? Но мысль о том, что он сумасшедший, не так уж сильно тревожила его: ужаснее всего было думать, что он мог ошибаться.

Он взял детский учебник по истории и вгляделся в портрет Большого Брата, красовавшийся на фронтисписе. Гипнотизирующий взгляд ввинчивался в твои глаза. Казалось, словно огромная сила давит на тебя – что-то проникающее под череп, топчущее твой мозг, борющееся с твоими принципами и убеждающее тебя отрицать то, о чем говорят твои органы чувств. Так Партия объявит, что дважды два – пять, и тебе придется в это поверить. В том, что она рано или поздно сделает это, сомневаться не стоило: сама логика ее власти требовала такого заявления. Ее философия подразумевала отрицание не только ценности опыта, но и само существование внешней реальности. Самое глупое мракобесие подавалось как здравый смысл. И более всего ужасало не то, что тебя убьют за инакомыслие, а то, что они могут быть правы. К примеру, откуда нам знать, что дважды два – четыре? Или о том, как работает сила притяжения? Или о том, что прошлое неизменно? А если и прошлое, и внешний мир существуют лишь в нашем мозгу, и если мозгом можно управлять, то что тогда?

Нет! Откуда-то изнутри поднялось мужество. Непонятно, по какой ассоциации, но в его памяти всплыло лицо О’Брайена.

С большей определенностью, чем раньше, он знал: О’Брайен на его стороне. Он писал свой дневник для О’Брайена – да, ДЛЯ О’Брайена: словно нескончаемое письмо, которое никто не прочитает, но которое предназначено конкретному человеку и поэтому обретает особую окраску.

Партия велит тебе не верить своим глазам и ушам. Ее окончательный и самый важный приказ. Сердце его ушло в пятки при мысли об огромной силе, противостоящей ему, о том, с какой легкостью любой партийный умник разобьет его в споре, выдвинув тонкие аргументы, которые он и понять-то не сможет, не то что ответить на них. И все же он был прав! Они не правы, а он прав. Очевидное, наивное и правдивое нужно защищать. Прописные истины являются правдой, держись за это! Реальный мир существует, и его законы неизменны. Камни твердые, вода мокрая, и оставшиеся без опоры предметы падают на землю. Ему казалось, будто он говорит все это О’Брайену, выдвигая при этом важную аксиому. И поэтому он написал:

Свобода – это свобода говорить, что два плюс два в сумме дает четыре. Если это принять, то отсюда следует все остальное.

Глава 8

Где-то в дальнем конце прохода возник запах густого кофе – настоящего, не кофе «Победа» – и выплыл на улицу. Уинстон невольно замедлил шаг. На две секунды он вернулся в полузабытый мир детства. Затем захлопнулась дверь, которая словно отсекла запах – резко, как звук.

Он прошел несколько километров по тротуарам, и его варикозная язва запульсировала. Второй раз за три недели он пропускал вечер в Общественном центре: опрометчивый поступок, поскольку всем известно, что там ведется строгий подсчет количества посещений. В принципе у члена Партии нет свободного времени, и он никогда не остается один, кроме как в постели. Предполагалось, что в нерабочее время или когда он не ест и не спит, он принимает участие в каком-нибудь совместном отдыхе: делать такие вещи, которые могли расценить как стремление к одиночеству, даже гулять одному, было немного опасно. В новодиалекте имелось и слово для этого – инджизнь, означавшее индивидуализм и чудачество. Но вечером, выйдя из Министерства, он не мог не поддаться искушению пьянящего апрельского воздуха. В этом году он еще не видел такого нежно-голубого неба, и оттого вдруг длинный шумный вечер в Центре, скучные, изматывающие игры, лекции, скрипящее товарищество, смазанное джином – все это показалось ему невыносимым. Поддавшись импульсу, он пошел прочь от автобусной остановки и побрел по лабиринтам Лондона – сначала на юг, затем восток, затем снова на север, – теряясь среди неизвестных улиц и едва понимая, в каком направлении идет.

«Если и есть надежда, – написал он в дневнике, – то она связана с пролами». Он снова и снова возвращался к этим словам, к этой фразе, заключающей в себе и мистическую истину, и явную нелепость. Он зашел в какие-то непонятные трущобы с постройками грязно-коричневого цвета, где-то к северо-востоку от места, которое когда-то было вокзалом Сент-Панкрас. Он брел по вымощенной булыжником улице с маленькими двухэтажными домишками, чьи разбитые двери открывались прямо на тротуар и которые почему-то напоминали крысиные норы. Повсюду, среди булыжников мостовой, виднелись лужи грязной воды. А в дверных проемах и рядом с ними, в узких переулках, расходящихся от обеих сторон улицы, в невероятном количестве роились люди: девушки в полном расцвете лет с грубо накрашенными помадой губами, за которыми гонялись молодые парни; переваливающиеся, словно утки, толстые бабы, глядя на которых легко представить, какими станут девушки через десять лет; дряхлые сгорбленные создания, шаркающие растоптанными ступнями; босоногие дети, играющие прямо в лужах и бросающиеся врассыпную, услышав сердитые крики матерей. Не меньше четверти окон на улице были выбиты и закрыты картоном. Почти никто не обращал внимания на Уинстона, лишь некоторые смотрели на него с настороженным любопытством. У двери стояли две уродливые тетки с кирпично-красными руками, сложенными поверх фартуков. Подойдя поближе, Уинстону удалось расслышать обрывки их разговора:

– Да, грю ей, все очень хорошо, грю. Была б ты на моем месте, сделала б, что и я. Легко критиковать, я грю, тебе бы мои заботы.

– А, – отозвалась другая, – вот именно, им все шуточки. Все бы шуточки.

Их крики резко оборвались. Он проходил мимо – женщины изучающе смотрели на него и враждебно молчали. Хотя, наверное, нет, не враждебно – просто с некоторой настороженностью, минутной заминкой, словно заметили какое-то незнакомое животное. Голубые комбинезоны партийцев не часто увидишь на улицах вроде этой. Действительно, неразумно показываться в таких местах без особой на то надобности. Наткнешься на патруль – тебя могут остановить. «Могу я посмотреть ваши документы, товарищ? А что вы здесь делаете? В какое время ушли с работы? Вы обычно ходите домой этой дорогой?» – и так далее, и тому подобное. Не то чтобы существовали какие-либо правила, запрещавшие ходить домой непривычным маршрутом, но дойди это до полиции мыслей, и самого факта будет достаточно для привлечения внимания.

Внезапно улица пришла в движение. Со всех сторон неслись предупреждающие крики. Люди влетали в дверные проемы, как кролики в нору. Молоденькая женщина выпрыгнула из двери прямо перед носом Уинстона, схватила крошечного малыша, игравшего в луже, обернула его фартуком и снова прыжком скрылась в доме – и все это отработанным движением, за секунду. В то же мгновение появился мужчина в черном костюме, походившем на концертную гармонь; он показался из переулка и бежал по направлению к Уинстону, взволнованно указывая на небо.

– Пароход! – закричал он. – Берегись, начальник! Бахнет по башке! Быстро ложись!

Пароходом пролы почему-то называли ракету. Уинстон мгновенно упал на землю лицом вниз. Пролы, предупреждая о таких вещах, почти никогда не ошибались. Видимо, они обладали инстинктивным чувством, которое говорило им, что через несколько секунд упадет ракета, а ведь ракеты, как известно, движутся быстрее звука. Уинстон зажал голову руками. Мостовая будто поднялась с грохотом – и по спине застучали какие-то предметы. Встав, он обнаружил, что весь покрыт осколками разбившегося поблизости окна.

Он снова отправился в путь. Бомба уничтожила несколько домов в двухстах метрах дальше по улице. В небе висело черное облако дыма, а под ним – клубы гипсовой пыли, в которой виднелась толпа людей, собравшихся у развалин. Небольшая куча гипса лежала прямо на тротуаре, в середине ее он увидел ярко-красную полосу. Подойдя поближе, он понял, что перед ним человеческая кисть. Сама рука, кроме кровавого края, была совершенно белой и напоминала гипсовый слепок.

Он отпихнул ногой находку в канаву и затем, дабы обойти толпу, свернул в переулок направо. Уже через три или четыре минуты он вышел из зоны бомбового поражения и очутился в гуще гудящей уличной жизни, где все вели себя так, будто ничего не случилось. Было почти двадцать часов, и в винных лавках, куда пролы часто ходили (они называли их «пабы»), буквально не протолкнуться. Закопченные двери беспрестанно открывались и закрывались, выпуская запах мочи, опилок и скисшего пива. В углу, образованном выступом дома, очень близко друг к другу стояли трое мужчин, и тот, что посередине, держал сложенную газету, которую двое других читали через его плечо. Уинстон, даже еще не приблизившись к ним и не различая выражения их лиц, увидел по позе мужчин, что они чем-то крайне увлечены. Наверняка читали важное сообщение в газете. До них оставалось всего несколько шагов, как вдруг группа разделилась, и двое затеяли нешуточное препирательство. Казалось, они вот-вот бросятся в драку.

– Ты что, мать твою, не можешь послушать, что я говорю? Говорю тебе, ни один номер на семерку в конце не выиграл за четырнадцать месяцев!

– Выиграл, было!

– Нет, не было! У меня дома все записано за два года, на листке бумаги. Каждый раз пишу, как часы. Говорю же: ни один номер на семерку…

– Да на семерку и выиграл! Я могу тебе почти весь этот чертов номер назвать. Четыре ноль семь в конце. Было в феврале, на второй неделе февраля.

– Какой февраль, твою бабушку! У меня все черным по белому. Говорю же тебе: ни один номер…

– Да заткнитесь вы! – сказал третий мужчина.

Они говорили о Лотерее. Удалившись от них метров на тридцать, Уинстон обернулся. Они все еще спорили – живо и страстно. Лотерея с ее еженедельными выплатами огромных выигрышей была важным общественным событием, к которому пролы проявляли самый что ни на есть серьезный интерес. Быть может, для нескольких миллионов пролов лотерея представляла собой самый важный, если не единственный, смысл жизни. Она стала их радостью, их безумием, их утешением, их интеллектуальным стимулом. Там, где дело касалось Лотереи, даже те, кто едва ли умел читать и писать, оказывались способными на сложные подсчеты и проявляли поразительную память. Целое племя людей жило исключительно за счет продажи систем, прогнозов и счастливых амулетов. Уинстон никакого отношения к Лотерее не имел: она находилась в ведении Министерства изобилия, но он понимал (на самом деле, каждый в Партии понимал), что призы существовали главным образом в воображении. В действительности выплачивались только мелкие суммы, а большие призы выигрывали лишь несуществующие персоны. В отсутствии хорошего сообщения между частями Океании организовать обман не составляло труда.

Однако если и есть надежда, то она связана с пролами. Надо держаться за эту мысль. Когда ты выражаешь ее словами, она звучит разумно; когда, проходя по тротуару, ты видишь этих человеческих существ, то в нее остается только верить. Улица, по которой он двигался, шла под горку. У него возникло ощущение, будто он бывал уже здесь когда-то и что недалеко расположен большой оживленный квартал. Откуда-то спереди доносился неясный гул голосов. Улица резко повернула вправо и привела к ступенькам, спускавшимся в переулок, где несколько лоточников торговали сморщенными овощами. В этот момент Уинстон понял, где он находится. Переулок выходил на главную улицу, а дальше еще один поворот – и не более, чем в пяти минутах ходьбы отсюда будет лавка старьевщика, где он купил чистый блокнот, сейчас ставший его дневником. А в магазине канцтоваров неподалеку он приобрел ручку и бутылек чернил.

Оказавшись на лестнице, он остановился на секунду. На противоположной стороне переулка виднелся грязный маленький паб, окна которого были будто запорошены инеем, на самом деле – обычной пылью. Очень старый мужчина, сгорбленный, но бодрый, с седыми усами, ощетинившимися в разные стороны, как у креветки, толкнул крутящуюся дверь и вошел внутрь. Уинстон стоял и наблюдал за ним, и тут ему вдруг пришло в голову, что старику должно быть не меньше восьмидесяти и он встретил Революцию, будучи взрослым человеком. Он и немногие ему подобные являлись последними осколками исчезнувшего мира капитализма. В самой Партии осталось очень мало людей, чье мировоззрение сформировалось до Революции. Великие чистки пятидесятых и шестидесятых почти без остатка уничтожили старшее поколение, а немногие выжившие запуганы до полной умственной капитуляции. Если и остался еще кто-то в живых, кто способен правдиво описать жизнь в начале столетия, то им мог быть только прол. Вдруг в памяти Уинстона всплыл параграф, который он переписал в дневник из учебника истории, и он ощутил безумный порыв. Он зайдет в паб, завяжет знакомство со стариком и расспросит его. Он скажет ему: «Расскажи мне о том времени, когда ты был мальчиком. В те дни все было, как и сейчас? Было лучше, чем сейчас, или хуже?»

Торопливо, чтобы не оставалось времени на испуг, он спустился по лестнице и пересек узкую улочку. Безумное поведение. Как водится, определенных правил, запрещающих разговоры с пролами и посещение пабов, не было, но вряд ли такое странное действие останется незамеченным. Если наткнется на патруль, скажет о том, что голова закружилась, но едва ли ему поверят. Он распахнул дверь – в лицо ударил отвратительный запах скисшего пива. Когда он вошел внутрь, уровень громкости голосов упал не меньше, чем наполовину. Он спиной чувствовал, что все смотрят на его голубой комбинезон. В другом конце зала шла игра в дартс, но и ее прервали на целых тридцать секунд. Старик, за которым он пришел сюда, стоял у стойки и препирался с барменом – крупным, толстым парнем с крючковатым носом и огромными руками. Остальные, со стаканами в руках, столпившись вокруг, наблюдали за сценой.

– Я тебя вежливо прошу, а? – напирал старик, воинственно вскинув плечи. – Ты говоришь мне, что во всем вашем чертовом кабаке нет пинтовой кружки?

– Что это, черт возьми, за название – пинта? – спросил бармен, наклоняясь и упираясь пальцами в прилавок.

– Глянь на него! Называет себя барменом, а не знает, что такое пинта! Да пинта – это полкварты, а в галлоне четыре кварты. Может, алфавиту тебя еще поучить?

– Никогда не слышал о них, – оборвал старика бармен. – Литр и пол-литра – вот как мы подаем. Перед вами стаканы на полке.

– А я хочу пинту, – упорствовал старик. – Тебе что, трудно мне пинту налить. В мое время никаких этих чертовых литров в помине не было.

– В ваше время люди еще по деревьям скакали, – ответил бармен, оглянувшись на других посетителей.

Раздался взрыв смеха, и неловкость, образовавшаяся после прихода Уинстона, вроде бы улетучилась. Бледное щетинистое лицо старика покраснело. Он отвернулся, бормоча что-то себе под нос, и наткнулся на Уинстона. Тот легонько придержал его за руку.

– Позвольте, я предложу вам выпить? – сказал он.

– Да вы джентльмен, – отозвался старик и снова расправил плечи. Похоже, он и не заметил синего комбинезона Уинстона. – Пинту! – с нажимом он крикнул бармену. – Пинту шлепка!

Бармен плеснул два раза по пол-литра темного пива в кружки из толстого стекла, которые предварительно ополоснул в ведерке, стоявшем под прилавком. В пабах для пролов ничего кроме пива не подавали. Считалось, что джин не для них, хотя в действительности они его достаточно легко доставали. Игра в дартс снова была в полном разгаре, а группа мужчин у бара принялась за обсуждение лотерейных билетов. О присутствии Уинстона на какое-то время забыли. У окна стоял стол из сосновой доски, где они со стариком могли поговорить без опаски, что их услышат. Безумная затея, но в зале хотя бы не было телеэкрана – он убедился в этом первым делом, как вошел сюда.

– Пинту не мог налить, – ворчал старик, ставя перед собой кружку. Пол-литра мало. Не хватает. А литр – много. У меня тогда мочевой не выдерживает. И это уже о цене не говоря.

– Вы, должно быть, много перемен видели со времен вашей молодости, – забросил удочку Уинстон.

Выцветшими голубыми глазами старик посмотрел на мишень для дартса, потом на бар, затем он перевел взгляд с бара на дверь мужского туалета, будто именно здесь, в зале пивной, он хотел найти эти самые перемены.

– Пиво лучше было, – заключил он. И дешевле! В моей молодости некрепкое пиво (мы называли его шлепок) стоило четыре пенса за пинту. Это до войны, конечно.

– До какой войны? – спросил Уинстон.

– Да кто их эти войны разберет, – уклончиво ответил старик. Он поднял кружку и снова расправил плечи. – Ну, ваше здоровье!

Кадык, резко выпирающий на его тощей шее, удивительно быстро скользнул вверх и вниз – и пиво исчезло. Уинстон сходил к стойке бара и вернулся с еще двумя пол-литровыми кружками. Старик вроде бы как и забыл о своем предубеждении против целого литра.

– Вы намного старше меня, – произнес Уинстон. – Вы наверняка уже были взрослым, когда я еще не родился. Наверное, помните старые времена, до Революции. Люди моего возраста на самом деле ничего не знают о том, что было тогда. Можем только в книгах прочитать, а книги не всегда говорят правду. Мне бы ваше мнение хотелось услышать. В учебниках истории сказано, что жизнь до Революции была совершенно другой по сравнению с нынешней. Людей страшно угнетали, кругом несправедливость, нищета – да такие, что и не вообразить. Здесь, в Лондоне, огромные массы людей никогда не ели досыта – с рождения и до самой смерти. Половина из них ходили босиком. Они работали по двенадцать часов в день, в девять лет бросали школу, спали вдесятером в одной комнате. И в то же время очень немногие, лишь несколько тысяч – капиталисты, как их называли, – были богаты и влиятельны. Им принадлежало абсолютно все, чем только можно владеть. Они жили в великолепных роскошных домах с тридцатью слугами, они ездили на автомобилях и в каретах, запряженных четверкой лошадей, они пили шампанское, они носили цилиндры…

Старик вдруг оживился.

– Цилиндры! – сказал он. – Забавно, что вы их упомянули. Только вчера я вдруг вспомнил о них, сам не знаю почему. Как раз думал, что сто лет не встречал цилиндра. Видать, совсем вышли из моды. В последний раз надевал я цилиндр на похороны свояченицы. А было это – ну, точно не скажу, должно быть, лет пятьдесят назад. Конечно, специально брал напрокат, как вы понимаете.

– Цилиндры – это не так уж важно, – терпеливо заметил Уинстон. – Суть в том, что эти капиталисты – они, некоторые адвокаты, священники и так далее – были хозяевами земли. Все существовало лишь для их выгоды. Вы – простые люди, рабочие – находились в рабстве у них. И они могли делать с вами, что им вздумается. Могли вас отправить на корабле в Канаду, как скот. Могли спать с вашими дочерьми, если те им приглянутся. Могли приказать, чтобы вас выпороли такой штукой под названием плетка-девятихвостка. И вы должны были снимать шляпу, когда проходили мимо них. Каждый капиталист разъезжал с кучей лакеев, которые…

– Лакеев! – воскликнул он. – Как давно я не слыхал этого слова. Лакеи! Будто в молодость возвращаешься, о как. Помню, ох, много-много лет назад я, бывалоча, в воскресенье после обеда ходил в Гайд-парк послушать, как чуваки говорят разные речи. Армия спасения, римские католики, евреи, индусы – кого там только не было. И был один парень – ну, имени я его тебе не назову, однако, правда, сильный оратор. Задал всем перцу! «Лакеи! – говорит. – Лакеи буржуазии! Прислужники правящего класса!» Паразиты – о, еще как называл. И гиены, точно помню: называл их гиены. Конечно, это все о лейбористах, да ты знаешь.

Уинстону казалось, что каждый из них говорит о своем.

– Я на самом деле вот что хотел узнать, – сказал он. Как вы думаете, сейчас у вас больше свободы, чем тогда, в прежние времена? И с вами лучше обращаются как с человеческими существами? Тогда богатые люди, те, которые в цилиндрах…

– Палата лордов… – погрузился в воспоминания старик.

– Палата лордов, если хотите. Я вот о чем спрашиваю: действительно эти люди обращались с вами как с низшими просто потому, что они были богатыми, а вы бедными? Правда ли, например, что вы должны были обращаться к ним «сэр» и снимать шляпу при встрече с ними?

Старик, похоже, крепко задумался. Он осушил около четверти кружки и лишь потом приступил к ответу.

– Да, – произнес он. – Любили они, чтобы ты коснулся шапки при встрече. Показал уважение. Лично мне это было противно, но и я подчинялся. Должен был, как ты говоришь.

– И было принято – я сейчас только цитирую то, что прочел в учебниках по истории, – чтобы эти люди и их слуги сталкивали тебя с тротуара в канаву?

– Один как-то раз столкнул меня, – ответил старик. – Помню, будто было вчера. Ввечеру после гребных гонок – после гребных гонок страшно гуляли, шумели – налетел я на одного малого на Шафтсбери-авеню. Такой, из джентльменов, одет в рубашку, цилиндр на нем и черное пальто. Мотался по тротуару зигзагом, и я налетел на него случайно. Говорит мне: «Смотри, куда прешь», – говорит. А я ему: «Ты че, купил тротуар, мать твою?» А он мне: «Я тебе, мать твою, голову сейчас сверну, не борзей». А я ему: «Да ты пьян. Я тебя полиции сдам сей минут», – говорю. И ты веришь мне, он хватает меня за грудки и толкает так, что я едва под колеса автобуса не угодил. Так-то я молодой был тогда, ну, и чуть было не навалял ему, только…

Уинстона охватило чувство отчаяния. Память старика сплошь состояла из кучи мелких и ничего не значащих подробностей. Спрашивай его хоть целый день – ничего толкового не узнаешь. Может, история Партии некоторым образом верна, а может, она и есть чистая правда. И он предпринял последнюю попытку.

– Возможно, я не ясно выразился, – сказал он. – Я вот что пытаюсь сказать. Вы прожили очень долго и жили за много лет до того, как произошла Революция. В 1925 году, например, вы были уже взрослым. Из того, что вы помните, вы бы могли утверждать, что жизнь в 1925 была лучше или хуже, чем сейчас? Если бы вы выбирали, то вы предпочли бы жить в те времена или теперь?

Задумавшись, старик смотрел на мишень для дартса. Он допил пиво – медленнее, чем раньше. И затем произнес с отстраненным видом философа, будто пиво его смягчило.

– Знаю, что ты хочешь услышать, – сказал он. – Ты ждешь, что скажу: я бы лучше снова стал молодым. Большинство людей скажут, что хотели бы снова стать молодыми, если спросить у них. Ведь когда ты молод, ты здоров и силен. А в мои годы никто не чувствует себя хорошо. У меня ужасно ступни болят, а с мочевым и просто беда. Шесть-семь раз за ночь встаю и бегу в туалет. А с другой стороны, в старости есть свои преимущества. Не о чем беспокоиться. Никакой суеты с женщинами – большое дело. У меня женщины лет тридцать не было, поверь мне. И не хочу я их, вот ведь что.

Уинстон оперся спиной о подоконник. Какой смысл продолжать. Он уже собирался взять еще пива, как вдруг старик встал и шаркающей походкой быстро засеменил к воняющему мочой закутку в конце зала. Лишние пол-литра сделали свое дело. Минуту-другую Уинстон поглазел на пустую кружку, а потом как-то неожиданно ноги вынесли его снова на улицу. Не более чем через двадцать лет, думал он, серьезный и простой вопрос, была ли жизнь до Революции лучше или хуже, чем сейчас, станет неразрешимым: на него просто нельзя будет дать ответ. А на самом деле уже и сейчас на него не ответить, так как жалкая горстка представителей старого мира не способна сравнить одну эпоху с другой. Их память хранит миллион бесполезных вещей: ссору с коллегой, поиски пропавшего велосипедного насоса, выражение лица давно умершей сестры, вихри пыли, поднятые ветреным утром семьдесят лет назад. А все важные факты они давно забыли. Они, словно муравьи, которые видят лишь маленькие предметы, а большие не могут. А если память подводит и письменные свидетельства сфальсифицированы, то утверждение Партии о том, что она улучшила условия жизни людей, надо принять за истину, потому что никогда не существовало и не могло существовать каких-либо стандартов, от которых можно было бы оттолкнуться.

В эту минуту течение его мыслей резко оборвалось. Он остановился и осмотрелся. Он находился на узкой улочке, где располагалось несколько маленьких темных магазинчиков, втиснутых между жилыми домами. Прямо над его головой висели три облупившихся металлических шара, когда-то, видимо, позолоченных. Похоже, он узнал это место. Конечно! Он стоял у лавки старьевщика, где однажды купил свой дневник.

Дрожь ужаса пробежала по телу. С самого начала было непростительной глупостью делать эту покупку, и ведь он поклялся никогда больше сюда не приходить. Однако стоило задуматься – ноги сами принесли его на это место. А ведь он надеялся, что ведение дневника оградит его от столь самоубийственных порывов. Между тем он заметил: несмотря на то, что уже почти двадцать один час, магазинчик еще открыт. Он решил, что будет менее подозрительным войти внутрь, чем околачиваться на тротуаре, и потому шагнул в дверь. Если спросят, то можно сказать, будто зашел поинтересоваться, нет ли у них бритвенных лезвий.

Хозяин как раз зажигал подвесную керосиновую лампу, которая испускала чадящий, но при этом уютный запах. Это был человек лет шестидесяти, болезненного вида, сгорбленный, с длинным добродушным носом и приветливыми глазами, плохо видными за толстыми стеклами очков. Волосы у него почти белые, а брови – пушные и еще черные. Очки, мягкие манеры, суетливые движения и то, что на нем был поношенный пиджак из черного вельвета, – все это придавало ему интеллигентный облик литератора или, быть может, музыканта. Голос его звучал тихо, будто он потускнел со временем, а акцент ощущался гораздо меньше, чем у большей части пролов.

– Я узнал вас еще там, на тротуаре, – сразу же сказал он. – Вы джентльмен, который приобрел альбом для молодой леди. Какая прекрасная бумага, скажу я вам. Раньше ее называли «кремовая верже». Такую уже, осмелюсь доложить, лет пятьдесят не делают. – Он посмотрел на Уинстона поверх очков. – Могу я предложить вам что-то конкретное? Или вы просто пришли посмотреть?

– Я мимо шел, – неопределенно ответил Уинстон. – Вот решил заглянуть. Мне ничего конкретного не нужно.

– Это и лучше, – ответил продавец, – потому что не думаю, что мог бы вам что-то продать. – Он сложил руки в знак извинения. – Сами видите: лавка, можно сказать, пуста. Между нами говоря, торговля антиквариатом вот-вот подойдет к концу. Нет уже ни спроса, ни предложения. Мебель, фарфоровая посуда, стекло – все уже в той или иной степени побито. А металлические вещи переплавлены. Я много лет не видел латунных подсвечников.

На самом деле крохотный магазинчик был забит товаром, но практически ничего не представляло ни малейшей ценности. Торговое пространство ограничивали бесчисленные пыльные рамы для картин, штабелями сложенные у стен. В витринах громоздились подносы с гайками и болтами, старые стамески, перочинные ножи со сломанными лезвиями, потускневшие часы, которые даже и не притворялись идущими, и прочая ерунда. Хоть какой-то интерес привлечь могли лишь разнообразные предметы на маленьком столике в углу: лакированные табакерки, агатовые броши и так далее. Направившись к столу, Уинстон заметил круглую гладкую вещицу, таинственно блестевшую в свете лампы, и взял ее.

Это был тяжелый кусок стекла, закругленный с одной стороны и плоский с другой – почти полушарие. В цвете и структуре стекла заключалась какая-то непонятная мягкость, наводившая на мысли о дождевой воде. В середине вещицы находился странный розовый завиток, увеличенный за счет выпуклости; он напоминал розу или морской анемон.

– Что это? – спросил очарованный предметом Уинстон.

– Коралл, это коралл, – ответил старик. – Скорее всего, из Индийского океана. Там такие обычно вставляли в стекло. Сделано не меньше сотни лет назад. Судя по его виду, даже больше.

– Прекрасная вещь, – произнес Уинстон.

– Прекрасная вещь, – с признательностью согласился его собеседник – Но сейчас не многие способны ее оценить. – Он кашлянул. – И если вы вдруг захотите ее купить, то она будет стоить вам четыре доллара. Помню времена, когда за вещи такого рода просили восемь фунтов, а восемь фунтов – ну, если честно, не подсчитаю, – но это большие деньги. Однако кому сейчас нужен настоящий антиквариат – даже та малость, которая еще уцелела?

Уинстон тут же выложил четыре доллара и опустил желанную стекляшку в карман. Его привлекла даже не сама красота, а мысль об обладании вещью, сделанной во времена, столь отличные от настоящего дня. Мягкое стекло дождевой воды не походило ни на одно когда-либо виденное им. Вещица была вдвойне привлекательна благодаря ее явной бесполезности, хотя он догадывался, что она, должно быть, использовалась как пресс-папье. Она тяжело скользнула в карман, но, к счастью, особенно не выпирала. Странная вещь; члена Партии компрометировал уже сам факт ее обладания. Любой старинный и потому красивый предмет всегда вызывал хотя бы легкое подозрение. Получив четыре доллара, старик заметно взбодрился. Уинстон понял, что можно было сбросить цену до трех или даже двух.

– Наверху тоже есть комната, можем посмотреть, если хотите, – предложил он. – Там ничего такого. Так, несколько вещичек. Только нужно лампу взять, если хотите подняться.

Он зажег еще одну лампу и, согнувшись, медленно, показывая дорогу, пошел по крутой старой лестнице, а затем по крошечному коридору в комнату, окна которой выходили не на улицу, а на мощенный булыжником двор и целый лес дымовых труб с колпаками. Уинстон заметил, что мебель в комнате стояла так, будто здесь все еще живут. Ковровая дорожка на полу, пара картин на стенах и глубокое закопченное кресло, придвинутое к камину. Старомодные стеклянные часы с двенадцатичасовым циферблатом тикали на каминной полке. У окна, занимая почти четверть комнаты, стояла огромная кровать со все еще находящимся на ней матрасом.

– Мы здесь жили, пока жена не умерла, – извиняющимся тоном сказал старик. – Постепенно продаю мебель. Прекрасная кровать красного дерева, лучше сказать: была бы прекрасной, если бы выгнать оттуда клопов. Но осмелюсь заметить, вы, верно, находите ее немного громоздкой.

Он поднял лампу так, чтобы осветить всю комнату – в теплом тусклом свете помещение почему-то стало выглядеть уютным. У Уинстона промелькнула мысль, что эту комнатку вполне можно было бы снять за несколько долларов в неделю, если только решишь рискнуть. Дикое, неисполнимое желание – оно сразу исчезло; и все же комната пробуждала в Уинстоне какую-то ностальгию, что-то вроде памяти предков. Ему казалось, будто он точно знает, что чувствует человек, сидя в таком помещении, в таком вот кресле у горящего огня, положив ноги на решетку и поставив чайник на огонь – в полном одиночестве, в полной безопасности, когда никто не следит за тобой и ничей голос не стучит тебе в уши, когда не слышно ни одного звука, кроме пения чайника и дружелюбного тиканья часов.

– Здесь нет телеэкрана! – не удержался он от замечания.

– Ах, – сказал старик, – сроду не имел ничего такого. Слишком дорого. Да и никогда не ощущал в этом надобности. Смотрите, вон в углу чудесный стол с откидной крышкой. Хотя в нем надо заменить петли, если вы хотите использовать боковины.

В другом углу стоял небольшой книжный шкаф, и Уинстона сразу же потянуло к нему. Там не было ничего, кроме хлама. В кварталах пролов, как и везде, принято активно охотиться на книги и уничтожать их. Весьма сомнительно, чтобы где-нибудь в Океании сохранились книги до 1960 года издания. Старик, продолжая держать лампу в руках, стоял перед картиной в раме из розового дерева, висевшей с другой стороны от камина, напротив кровати.

– Ну, вот, если вам интересны старинные гравюры… – начал он деликатно.

Уинстон подошел поближе к картине, чтобы рассмотреть ее. Это была гравюра на стали, на ней – овальной формы здание с прямоугольными окнами и маленькой башенкой впереди. Вокруг здания шла ограда, а сзади изображено нечто похожее на статую. Уинстон вгляделся в детали. Что-то смутно знакомое, хотя статуи он не помнил.

– Рамка прикреплена к стене, – сказал старик, – но, осмелюсь сказать, что, если вам нужно, я ее отвинчу.

– Мне знакомо это здание, – наконец произнес Уинстон. – Там сейчас руины. Это посередине улицы, за Дворцом правосудия.

– Верно. За зданием суда. Его разбомбили – о, много лет назад. Там когда-то была церковь Святого Клемента Датского. Вот как она называлась. Он улыбнулся, словно извиняясь, будто сказал что-то забавное, и добавил:

– Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны!

– Что это? – спросил Уинстон.

– О, «Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны!» Знал это стихотворение, когда маленьким был. Дальше не помню, только конец: «Вот свеча – иди в кровать, а это нож – тебе несдобровать». Что-то вроде танца. Они стояли, сцепив руки вверху, ты шел под ними, а когда говорили: «А это нож – тебе несдобровать», – то руки опускались, и тебя ловили. Там перечислялись названия церквей. Всех лондонских церквей – все главные точно там были.

Уинстон рассеянно задумался, к какому веку принадлежит эта церковь. Возраст лондонских зданий всегда трудно определять. Все большое и впечатляющее, если оно было более или менее новым на вид, автоматически относили к постройкам послереволюционного времени, в то время как все, явно датируемое более ранним сроком, считалось созданным в какой-то смутный период, который называли Средними веками. В эпоху капитализма же вроде бы ничего ценного сделано не было. Как и по книгам, по архитектуре ты тоже изучать историю не мог. Статуи, надписи, мемориальные доски, названия улиц – все, что могло бы пролить свет на прошлое, – систематически переделывалось.

– А я и не знал, что это церковь была, – произнес он.

– На самом деле их много осталось, – отозвался старик, – хотя теперь они иначе используются. Как там в стихотворении было? А! Вспомнил:

Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны,

Колокол Сент-Мартина требует три фартинга.

Вот что смог вспомнить только. Фартинг – это такая медная монетка, наподобие цента.

– А где находился Сент-Мартин? – спросил Уинстон.

– Сент-Мартин? Да он и сейчас там стоит. На площади Победы, рядом с картинной галереей. Здание с треугольным крыльцом, колоннами впереди и широкой лестницей.

Уинстон хорошо знал это место. Там располагался музей, который использовали для пропагандистских выставок разного рода: макеты управляемых ракет и плавучих крепостей, сценки из восковых фигур, иллюстрирующих зверства врага и прочее.

– Церковь называлась Сент-Мартин в полях, – продолжал старик, – хотя никаких полей в этой части города я не припомню.

Уинстон не стал покупать гравюру. Она была бы еще более несуразным приобретением, чем стеклянное пресс-папье; и как ее нести домой, разве что вытащить из рамы. Однако он задержался еще на несколько минут, чтобы поговорить со стариком, чье имя, как он обнаружил, было не Уикс (о чем можно было подумать, глядя на надпись на вывеске магазина), а Чаррингтон. Оказалось, что мистер Чаррингтон – вдовец, ему шестьдесят три года, и он живет при магазине уже тридцать лет. Все это время он собирается сменить имя на табличке, но никак руки не доходят. Между тем в голове Уинстона звучали обрывки детского стихотворения. «Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны, колокол Сент-Мартина требует три фартинга!» Интересно, когда ты эти строчки повторяешь про себя, кажется, словно и правда слышишь звон колоколов – колоколов пропавшего Лондона, который все еще где-то существует, невидимый и забытый. И ему чудилось, будто колокольни-призраки начинают звонить одна за другой. Однако, насколько он помнил, он никогда не слышал церковного колокольного звона в реальной жизни.

Он вышел от мистера Чаррингтона и спускался по ступенькам в одиночестве: не хотел, чтобы старик заметил, как он осматривает улицу прежде, чем шагнуть за дверь. Он уже решил, что через достаточный промежуток времени – скажем, через месяц – он рискнет снова посетить магазин. Скорее всего, это не более опасно, чем пропустить вечернее мероприятие в Центре. Какая невероятная глупость – вернуться опять сюда после покупки дневника, не зная при этом, можно ли доверять хозяину магазина. Однако!..

Да, снова подумалось, он придет сюда. Он купит очередную прекрасную безделушку. Он купит гравюру с Сент-Клементом Датским, вытащит ее из рамки и, спрятав под куртку комбинезона, унесет ее домой. Он вытащит забытые строки стишка из памяти мистера Чаррингтона. И в его голове на секунду опять промелькнул безумный проект аренды комнаты наверху. Восторженное состояние вселило в него беспечность секунд на пять, и он ступил на тротуар, бросив перед этим лишь беглый взгляд в окно. Он даже начал напевать про себя на придуманный мотивчик:

Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны,

Колокол Сент-Мартина требует…

Вдруг у него сердце в пятки ушло и все сжалось внутри. По тротуару двигалась фигура в голубом комбинезоне, не более чем в десяти метрах от него. Да это же девица из Департамента художественной литературы, девушка с темными волосами. Свет не горел, но он без труда узнал ее. Она посмотрела прямо ему в лицо, а затем резко ускорила шаг, будто не заметила его.

В течение нескольких секунд Уинстон даже пошевелиться не мог. Затем он повернул направо и, с трудом передвигая ноги, пошел прочь, не понимая в тот момент, что идет не в ту сторону. Как бы то ни было, а с одним вопросом покончено. Она наверняка шла за ним, потому что никак невозможно поверить в то, будто по чистой случайности она в тот же самый вечер забрела в тот же самый неприметный переулок, который находится на расстоянии нескольких километров от любого из кварталов, где обитают члены Партии. Невероятно для совпадения. Или она на самом деле агент полиции мыслей, или просто шпион-любитель, сующий нос в чужие дела, – какая разница? Достаточно того, что она следит за ним. Возможно, она видела и как он в паб заходил.

Идти было трудно. Кусок стекла в кармане на каждый шаг отвечал ударом по бедру, и Уинстону уже хотелось его вытащить и выбросить. А самое худшее – это боль в животе. В течение пары минут ему казалось, будто он умрет, если сейчас же не сходит в туалет. Но в районах вроде этого нет общественных туалетов. Спазм прошел, оставив тупую боль.

Улочка оказалась тупиком. Уинстон остановился, постоял несколько секунд, пытаясь сообразить, что делать, потом развернулся и двинулся обратно. Поворачивая, он вдруг подумал, что девица прошла мимо него три минуты назад и что, если побежать, то он, наверное, догонит ее. Он мог бы идти за ней, пока они не окажутся в каком-нибудь тихом местечке, а затем треснуть ее булыжником по черепушке. Кусок стекла в кармане тоже сгодится. Но он сразу же отбросил эту идею, потому что даже мысль о физическом усилии была ему сейчас невыносима. Он не мог бежать, не мог и удар нанести. Кроме того, она молодая и сильная – способна за себя постоять. Он подумал, что стоит поспешить в Общественный центр и побыть там до закрытия, так чтобы обеспечить себе хоть какое-то алиби на этот вечер. Однако и это не представлялось возможным. На него навалилась страшная усталость. Он хотел лишь быстрее попасть домой, сесть и молчать.

В квартире он оказался только после двадцати двух часов. Свет обычно выключали в двадцать три тридцать. На кухне он проглотил почти полную чашку джина «Победа». Затем он направился к столику в нише, сел и вытащил дневник из ящика. Но сразу его открывать не стал. Медный женский голос распевал патриотическую песню в телеэкране. Уинстон смотрел на мраморную обложку блокнота, безуспешно пытаясь вытеснить этот голос из головы.

Они приходят за тобой ночью, всегда ночью. Лучше всего убить себя до того, как тебя возьмут. Наверняка некоторые люди так и сделали. Многие из исчезнувших на самом деле совершили самоубийство. Но, чтобы убить себя в мире, где нет огнестрельного оружия или быстродействующих надежных ядов, нужна отчаянная храбрость. С каким-то удивлением он подумал о биологической бесполезности боли и страха, о вероломстве человеческого тела, которое всегда цепенеет и застывает как раз в тот момент, когда нужно приложить особые усилия. Если бы он действовал быстро, то темноволосая девица могла бы уже замолчать; но именно из-за крайней опасности он утратил способность к действию. Его осенило, что в моменты наступления кризиса тебе приходится сражаться не с внешним врагом, а с твоим собственным телом. Даже сейчас, несмотря на выпитый джин, тупая боль в животе не давала свободно течь мыслям. И так, понял Уинстон, видимо, бывает во всех героических или трагических ситуациях. На поле боя, в камере пыток, на тонущем судне ты всегда забываешь, за что ты сражаешься, потому что страх тела растет и растет, пока не заполняет собой вселенную; и даже если ты не парализован ужасом и не кричишь от боли, жизнь – это ежесекундная борьба с голодом, холодом или бессонницей, с резями в животе или больными зубами.

Он открыл дневник. Важно что-то в него записать. Женщина на телеэкране затянула новую песню. Ее голос, казалось, ввинчивается в мозг, словно острый осколок стекла. Он попытался думать об О’Брайене, ради которого или для которого писался сей дневник, но вместо этого он начал размышлять о том, что с ним будет, когда его возьмет полиция мыслей. И ничего, если бы сразу убили. Ты как раз и ожидаешь, что убьют. Но до смерти (никто об этом не говорил, однако все знали) тебе надлежало пройти процедуру признания: валяться на полу и молить о пощаде, кричать, когда трещат ломающиеся кости и вылетают разбитые зубы, когда волосы сбиваются в кровавые колтуны.

Почему ты должен это терпеть, если конец все равно один? Почему нельзя просто сократить твою жизнь на несколько дней или недель? Никто не избежал разоблачения, и все всегда признавались. Даже единожды совершив мыслепреступление, ты подписывал себе смертный приговор. Так к чему тогда весь этот ужас, раз ты ничего не изменишь и будущее предрешено?

Он попытался снова представить О’Брайена – теперь уже более успешно. «Мы встретимся там, где нет темноты», – сказал ему О’Брайен. Он знал, что это значит, или думал, что знает. Место, где нет темноты, – это воображаемое будущее, которое ты никогда не видел, но в котором, благодаря воображению, ты мистическим образом оказываешься. Голос, идущий из телеэкрана, лез в уши и не давал сосредоточиться на будущем. Он взял в рот сигарету. Половина табака просыпалась на язык – горькая пыль, от которой не отплеваться. Лицо Большого Брата вплыло в голову, вытеснив оттуда О’Брайена. И как несколько дней назад, он вытащил из кармана монету и посмотрел на нее. Лицо не отрывало от него взгляда – тяжелого, спокойного и как бы защищающего, но что это за улыбка спряталась в темных усах? Свинцом похоронного звона его настигли слова:

Война – это мир

Свобода – это рабство

Незнание – сила

Часть II

Глава 1

Была середина утра, когда Уинстон вышел из своей рабочей кабинки и направился в туалет.

Навстречу ему, с другого конца длинного, ярко-освещенного коридора двигалась одинокая фигура. Девица с темными волосами. Прошло четыре дня с того вечера, когда он столкнулся с ней у лавки старьевщика. Она приблизилась – и он увидел, что ее правая рука была на перевязи, незаметной на расстоянии, поскольку она не отличалась по цвету от рабочего комбинезона девушки. Может, она сломала руку, когда вертела один из тех больших калейдоскопов, на которых «вчерне набрасывались» сюжеты романов. Частая травма в Департаменте художественной литературы.

Их разделяло метров пять, когда девушка споткнулась и упала почти ничком, лицом вниз. Резкий крик боли вырвался из ее уст. Должно быть, снова ударила больную руку. Уинстон на секунду остановился. Девушка поднялась на колени. На фоне рта, еще более красного, чем обычно, ее лицо казалось молочно-желтым. Она не отрывала от него глаз, глядя на него скорее умоляюще, чем со страхом или болью.

В душе у Уинстона бушевали эмоции. Перед ним враг, который пытался убить его. Но он видел еще и человеческое существо, которому больно, – возможно, со сломанной костью. Он скорее инстинктивно наклонился помочь ей. Когда он заметил, что она упала на забинтованную руку, ему показалось, будто он сам почувствовал боль.

– Вы ушиблись? – спросил он.

– Ничего страшного. Это рука. Через секунду все будет в порядке.

Она говорила так, будто сердце выпрыгивало у нее из груди. И еще она сделалась ужасно бледной.

– Вы что-то сломали?

– Нет, я в порядке. Было немного больно, теперь уже все.

Она протянула ему здоровую руку, и он помог ей встать. Лицо ее начало приобретать обычный оттенок, похоже, ей действительно лучше.

– Ничего страшного, – коротко повторила она. – Просто снова ударила кисть. Спасибо, товарищ!

И с этими словами она продолжила идти туда, куда изначально и направлялась – так бодро, словно ничего не случилось. Все происшествие заняло не более чем полминуты.

Нельзя позволить своим чувствам показаться на лице – это правило стало почти инстинктом, особенно когда в момент инцидента ты находишься прямо перед телеэкраном. Тем не менее, ему было трудно на мгновенье скрыть удивление: за те две или три секунды, во время которых он помогал девушке подняться, она ухитрилась сунуть что-то в его ладонь. Не оставалось сомнений, что она сделала это намеренно. Что-то маленькое и плоское. Проходя в дверь туалета, он переместил вещь в карман и коснулся ее кончиками пальцев. Это был клочок бумаги, сложенный квадратиком.

Стоя у писсуара, он сумел, немного повозившись, пальцами, распрямить листок. На нем явно что-то написано – это послание. С минуту он мучился искушением зайти в одну из кабинок и прочитать записку. Но он хорошо понимал, что это было бы непростительной глупостью. Здесь нигде нельзя быть уверенным, что за тобой постоянно не следит телеэкран.

Он вернулся в свою секцию-кабинетик, сел за стол и небрежно бросил клочок бумаги к другим документам, лежавшим перед ним, затем он надел очки и придвинул к себе диктопис. «Пять минут, – сказал он себе, – хотя бы пять минут!» Сердце колотилось в груди с пугающим стуком. К счастью, он занимался рутинной работой – исправление длинных колонок цифр не требовало особого внимания.

Что бы ни было написано на листочке, его содержание наверняка имеет политическое значение. Он мог представить себе один из двух вариантов. Например, что более вероятно, девица – агент полиции мыслей, именно этого он и боялся. Он не знал, зачем полиция мыслей решила таким странным образом послать ему сообщение, но наверняка у нее имелись на то причины. А может быть, листочек содержит угрозу, вызов, приказ совершить самоубийство или еще какую ловушку. Но был и другой вариант – дикое предположение вдруг пришло ему в голову, и он тщетно пытался избавиться от него. А если эта записка не от полиции мыслей, а от какой-нибудь подпольной организации. Вдруг Братство все-таки существует! Может, девушка в нем состоит! Безусловно, абсурдная идея, но она вдруг возникла в голове в тот самый миг, когда он ощутил клочок бумаги в руке. Только через пару минут он подумал о более реальном варианте. И даже сейчас, несмотря на то, что разум твердил о смертном приговоре, наверняка содержащемся в записке, он не верил в плохое, напротив, в глубине души таилась необоснованная надежда, сердце громко стучало, и, наговаривая цифры в диктопис, он с трудом сдерживал дрожь в голосе.

Закончив работу, он свернул ворох листов в рулон и засунул его в пневматическую трубку. Прошло восемь минут. Он поправил очки на носу, вздохнул и подтянул в себе новую пачку бумаг, сверху которой лежал тот самый клочок. Он распрямил его. На нем крупными неровными буквами было написано:

Я вас люблю.

В течение нескольких секунд он находился под столь сильным впечатлением, что не мог выбросить компрометирующую бумажку в канал памяти. Даже прекрасно зная о том, как опасно проявлять слишком большую заинтересованность к чему-либо, он не смог удержаться и не прочитать записку еще раз – просто хотел убедиться: в ней написаны именно эти слова.

Оставшуюся часть утра работа шла очень тяжело. А еще хуже то, что, пытаясь сосредоточиться на целом ряде скучных заданий, он должен был скрывать свое возбуждение от телеэкрана. Ему казалось, будто в животе у него полыхает огонь. Обед в жаркой, полной людей и шума столовой превратился в настоящую пытку. Он надеялся побыть в одиночестве во время обеденного перерыва, но черт принес дебила Парсонса, который шлепнулся рядом с ним, распространяя сильный запах пота, перебивающего едва заметный аромат жаркого; к тому же Парсонс завел бесконечный разговор о Неделе ненависти. Особенный прилив энтузиазма у него вызывала модель головы Большого Брата из папье-маше – два метра в ширину, – изготовление которой на этот раз поручили отряду Разведчиков, где состояла его дочь. Более всего раздражало то, что из-за гула голосов Уинстон едва ли слышал, что говорит Парсонс, а потому он все время переспрашивал и выслушивал некоторые глупые фразы по два раза. Лишь однажды он поймал взгляд девушки; она сидела в дальнем конце комнаты с двумя другими сотрудницами. Похоже, она не заметила его, и он больше не смотрел в ее сторону.

Днем стало немного легче. Сразу же после обеда поступило трудное задание деликатного характера, потребовавшее нескольких часов работы, – все другие мысли пришлось отодвинуть. Ему нужно было так сфальсифицировать производственные отчеты, сделанные два года назад, чтобы дискредитировать одного видного члена Внутренней партии, который сейчас впал в немилость. Уинстон считался знатоком в делах подобного рода, и более чем на два часа он изгнал из головы все мысли о девушке. Затем в памяти снова всплыло ее лицо и накатило неистовое и невыносимое желание побыть одному. До тех пор, пока он не останется в одиночестве, он не сможет обдумать то, что случилось. Сегодня в Общественном центре устраивали очередной вечер. Дожевав еще один безвкусный кусок мяса в столовой, он поспешил в Центр, чтобы принять участие в проведении напыщенно глупой «дискуссионной группы», сыграть две партии в настольный теннис, проглотить несколько стаканов джина и посидеть полчаса на лекции под названием «Ангсоц и его отношение к шахматам». Душа его надрывалась от скуки. Но в этот раз он не хотел сокращать свое пребывание на вечере в Центре. Увидев слова «Я вас люблю», он ощутил растущее в нем желание жить, и даже небольшие риски стали казаться глупыми. Лишь к двадцати трем часам он пришел домой и отправился спать; в темноте, где ты остаешься незаметным для телеэкрана, пока молчишь, он мог думать и думать.

Перед ним стояла необходимость решить техническую проблему: как связаться с девушкой и договориться о встрече. Он больше не думал о том, что, возможно, она готовит ему ловушку. Он знал, что это не так, судя по тому явному волнению, с каким она передавала ему записку. Очевидно, что в тот момент она с трудом соображала от страха. Ему даже в голову не приходило отказаться от развития отношений с ней. Всего пять дней назад он был готов проломить ей голову булыжником, но теперь это неважно. Он представил ее юное тело обнаженным, как это виделось ему во сне. А ведь он думал, что она дура, как большинство таких, что ее голова забита ложью и ненавистью, а внутри – чистый лед. Его затрясло при одной мысли, что он может потерять ее и что молодое белое тело ускользнет от него! А еще больше он боялся, что она просто передумает, если он быстро не свяжется с ней. Но организовать встречу немыслимо трудно. Будто передвинуть фигуру в шахматах, когда тебе поставили мат. Куда ни повернись – на тебя смотрит экран. На самом деле все возможные пути общения с ней пришли ему в голову в течение тех пяти минут после прочтения записки; но сейчас, имея время подумать, он рассматривал их один за другим, словно ряд разложенных на столе инструментов.

Конечно, встречу вроде той, что случилась сегодня утром, повторить невозможно. Если бы она работала в Департаменте документации, это было бы сравнительно просто, но он весьма смутно представлял, где именно в здании находится Департамент художественной литературы, и никакого предлога пойти туда не было. Знать бы, где она живет и в какое время уходит с работы, он тогда бы встретил ее по дороге домой; но пытаться ждать ее – небезопасно, потому что тогда придется болтаться у Министерства, а это не останется незамеченным. Послать письмо по почте – нет смысла и думать. Никто даже не скрывал, что там читают все отправления. На самом деле лишь горстка людей писала письма. Для сообщений, которыми требовалось иной раз обменяться, существовали напечатанные открытки с длинным списком фраз, и ты просто вычеркивал ненужное. В любом случае он не знал имени девушки, не говоря уже о ее адресе. В конце концов он пришел к выводу, что самое безопасное место – это столовая. Если он сможет подсесть к ней за столик, когда она будет одна, где-нибудь посередине зала, подальше от телеэкранов, то там, в условиях непрекращающегося гула голосов, если им дадут побыть вдвоем, скажем, тридцать секунд, то они, возможно, сумеют обменяться парой слов.

Вся последующая неделя прошла словно в беспокойном сне. На следующий день она появилась в столовой, когда он уже уходил после свистка. Наверное, она перешла работать в более позднюю смену. Они прошли мимо друг друга, даже не обменявшись взглядами. Через день она пришла в столовую в обычное время, но с ней было еще три девицы, и они сидели непосредственно под телеэкраном. Затем прошли еще три ужасных дня, когда она не появлялась совсем. Весь его разум и все его тело, казалось, приобрели какую-то невыносимую чувствительность, что-то вроде проницаемости, которая ввергала его в агонию от каждого движения, каждого звука, любого контакта и любого слова, которое он произносил сам или которое слышал. Даже во сне его преследовал ее образ. Все эти дни он не притрагивался к дневнику. Если и было какое-то облегчение, то только в работе, когда он мог забыться минут на десять подряд. Он никакого понятия не имел, что сейчас происходит с ней. И не у кого было спросить. А вдруг ее распылили, или она совершила самоубийство, или ее отправили на другой конец Океании, или – худшее из всего и самое вероятное притом – она просто передумала и решила избегать его.

На следующий день она появилась снова. Перевязи на руке уже не было, только пластырь вокруг запястья. Увидев девушку, он испытал такое огромное облегчение, что не мог устоять перед искушением и секунд десять пристально смотрел на нее. Еще через день ему почти удалось поговорить с ней. Когда он вошел в столовую, она сидела за столиком довольно далеко от стены и совершенно одна. Было рано, и зал не совсем заполнен. Очередь двигалась вперед, и Уинстон уже приблизился к прилавку, как произошла двухминутная заминка: кто-то начал жаловаться, что ему не выдали таблетку сахарина. Но девушка все еще обедала одна, когда Уинстон, взяв поднос, начал продвигаться к ее столику. Он шел к ней как бы случайно, выискивая место за каким-нибудь столиком поблизости. Она уже была от него в каких-нибудь трех метрах. До цели оставалась пара секунд. И вдруг кто-то позвал его: «Смит!», он притворился, что не слышит. «Смит!» – повторил голос, теперь уже громче. Все бесполезно. Он обернулся. Светловолосый молодой человек, с глуповатым лицом, по имени Уилшер, которого он едва знал, улыбаясь, приглашал его на свободное место за своим столиком. Отказаться – небезопасно. Его узнали, а значит, он не мог пойти и сесть за стол рядом с одинокой девушкой. Было бы слишком заметно. И с дружелюбной улыбкой он подсел к знакомому. Глуповатое лицо блондина просияло. Уинстону же привиделось, будто он берет кирку и бьет прямо по этой физиономии. И еще через несколько минут за столиком девушки тоже сидели люди.

Но она наверняка видела, как он шел к ней, и, возможно, поняла намек. На следующий день он пришел пораньше. И правильно сделал: она сидела примерно на том же месте и опять одна. Сразу перед ним в очереди стоял низенький жукоподобный человечек, движения его были быстрыми и суетливыми, лицо – плоское, а крошечные глазки глядели с подозрением. Отвернув от прилавка с подносом, Уинстон увидел, что маленький человечек направляется прямо к столу девушки. Опять его надеждам не суждено сбыться. Чуть дальше было незанятое место, но что-то во внешнем облике низенького незнакомца подсказывало ему: тот крайне внимателен к своим удобствам и выберет самый свободный столик. Уинстон шел, а сердце его заледенело. Все бесполезно, если он не сможет остаться с ней один на один. В этот момент послышался ужасный грохот. Маленький человечек шлепнулся на четвереньки, поднос отлетел, и два ручья от разлившихся супа и кофе расползались по полу. Поднимаясь на ноги, незнакомец бросил злобный взгляд на Уинстона, явно подозревая, что он подставил ему подножку. Однако теперь все в порядке. Спустя пять секунд Уинстон с громыхающим в груди сердцем сидел за столом рядом с девушкой.

Он снял тарелки с подноса и сразу же начал есть. Нужно было немедленно заговорить, пока не подсел кто-нибудь еще, но им овладел дикий ужас. Прошла неделя с тех пор, как она впервые подошла к нему. Она передумала, она наверняка передумала! Глупо было надеяться, что их роман успешно продолжится: так не бывает в реальной жизни. Возможно, он вообще бы не произнес ни слова, если бы не увидел Амплфорта – поэта с мохнатыми ушами, безнадежно бродящего с подносом по залу в поисках свободного места. Амплфорт по-своему был, видимо, привязан к Уинстону, и он, конечно, сядет за столик рядом с ним, если заметит его. Настало время действовать. И Уинстон, и девушка непрерывно ели. Хлебали жаркое с жидкой подливкой, более похожее на фасолевый суп. Уинстон начал говорить – вернее, бормотать. Они не смотрели друг на друга; они продолжали черпать ложками водянистую жидкость и подносить ее ко рту, обмениваясь при этом несколькими словами, произнесенными тихими, лишенными всякого выражения голосами.

– В какое время вы уходите с работы?

– В восемнадцать тридцать.

– Где мы можем встретиться?

– Площадь Победы, около памятника.

– Там полно телеэкранов.

– Неважно, если кругом толпа.

– Подадите сигнал?

– Нет. Не подходите ко мне, пока не увидите меня в толпе людей. И не смотрите на меня. Просто держитесь рядом.

– В какое время?

– В девятнадцать часов.

– Хорошо.

Амплфорт так и не заметил Уинстона и присел за другой столик. Больше они не разговаривали и, насколько это возможно для двух людей, сидящих за одним столом напротив, не смотрели друг на друга. Девушка быстро покончила с обедом и ушла, в то время как Уинстон остался выкурить сигарету.

Уинстон явился на площадь Победы до условленного времени. Он бродил у основания огромной колонны с каннелюрами, на вершине которой возвышалась статуя Большого Брата, глядевшего в небо, на юг – туда, где он разгромил евразийскую авиацию (или истазийскую авиацию, как считалось несколько лет назад) в Битве при Взлетной Полосе Один. На улице, перед памятником, стояла статуя человека на коне – предположительно это был Оливер Кромвель. Прошло пять минут после назначенного часа, а девушка все не появлялась. Снова Уинстона охватил дикий ужас. Она не придет, она передумала! Он медленно побрел к северной стороне площади, и ситуацию немного скрасил тот факт, что он узнал церковь Сент-Мартина, чьи колокола, когда там были колокола, вызванивали: «Требуем три фартинга». И тут он увидел, что девушка стоит у памятника и изучает (или делает вид, что изучает) плакат, который спиралью обвивал колонну. Подходить к ней близко небезопасно, пока рядом не соберутся люди. Вокруг постамента располагались телеэкраны. Но в этот момент откуда-то слева послышались крики и гул тяжелых машин. Внезапно все рванули через площадь. Девушка быстро обежала львов у основания памятника и присоединилась к толпе. Уинстон последовал за ней. Уже на бегу он понял, что рядом проезжает конвой, везущий пленных евразийцев.

Южная сторона площади была полна народу. Уинстон, который принадлежал к той части людей, которые стремятся быть на краю любой давки, свалки или толчеи, сейчас пробирался в самую гущу. Вскоре он был уже на расстоянии руки от девушки, но на пути у него встал какой-то огромный прол и почти таких же исполинских размеров женщина, видимо, его жена, которые вместе образовали непреодолимую стену из человеческой плоти. Уинстон извернулся и с огромным усилием сумел втиснуть между ними плечо. На мгновенье ему показалось, будто два мускулистых бедра сейчас измельчат его внутренности в пюре, но затем ему удалось прорваться, хотя при этом он немного вспотел. Он оказался рядом с девушкой. Плечом к плечу они стояли и не отрывали взглядов от того, что происходит впереди.

По улице медленно ехала длинная колонна грузовиков, в кузове на каждом углу стояли охранники с деревянными лицами, сжимая в руках автоматы. А между ними толкались сидящие вплотную друг к другу маленькие человечки с желтой кожей, в потрепанной форме зеленоватого цвета. Их печальные монголоидные лица без всякого интереса взирали поверх бортов машин. Иной раз, когда грузовик подбрасывало, раздавалось звяканье металла: ноги всех заключенных были закованы в железные кандалы. Мелькали печальные лица – грузовик за грузовиком. Уинстон знал, что они там, но видел их лишь время от времени. Плечо девушки и ее рука выше локтя были прижаты к нему. Ее щека так близко, что он ощущает ее тепло. И она тут же взяла дело в свои руки, как это произошло и в столовой. Она начала говорить тем же безжизненным голосом, что и раньше, ее губы едва шевелились – просто тихое бормотание, пропадающее в гуле голосов и грохоте грузовиков.

– Слышите меня?

– Да.

– Сможете выйти в воскресенье после полудня?

– Да.

– Тогда слушайте внимательно. Вам нужно запомнить. Идите к Паддингтонскому вокзалу…

С удивившей Уинстона военной точностью она описала маршрут, по которому он должен следовать. Полчаса на поезде; повернуть налево у станции; пройти два километра по дороге; ворота с отсутствующей верхней перекладиной; тропинка, ведущая через поле; травянистая аллея; дорожка среди кустарников; засохшее дерево, поросшее мохом. Казалось, она хранит карту у себя в голове.

– Сможете все запомнить? – пробормотала она наконец.

– Да.

– Повернете налево, затем направо, снова налево. И ворота без верхней перекладины.

– Да. В какое время?

– Около пятнадцати. Возможно, вам придется подождать. Я отправлюсь туда другой дорогой. Вы уверены, что запомнили?

– Да.

– А теперь отходите от меня как можно быстрее.

Можно было ему этого и не говорить. Но в течение некоторого времени они не могли выбраться из толпы. Грузовики все еще ехали мимо, и люди все еще жадно смотрели на них. Вначале раздавались свист и шипение, но все это исходило исключительно от членов Партии, находившихся в толпе, и вскоре прекратилось. Преобладающим чувством было простое любопытство. Иностранцы, будь они из Евразии или Истазии, воспринимались как диковинные животные. Никто в буквальном смысле слова их никогда не видел, разве что в обличии заключенных; и даже на узников посмотреть можно было лишь мельком. Неизвестно, что дальше происходило с ними, кроме того, что немногих казнили через повешение как военных преступников. Другие же просто исчезали, предположительно, отправляясь на принудительные работы в трудовые лагеря. Округлые монголоидные физиономии начали сменяться лицами европейского типа – грязными, бородатыми и истощенными. Глаза над заросшими скулами смотрели на Уинстона – иной раз почему-то пристально – и снова пропадали из виду. Конвойная колонна подходила к концу. В последнем грузовике он разглядел пожилого мужчину с лицом, обрамленным копной седых волос; он стоял прямо, скрестив руки перед собой, будто уже привык, что они связаны. Уинстону и девушке пора расходиться. Но в последний момент, когда толпа все еще напирала на них, он почувствовал, как она тронула его руку, а затем сжала ее.

Это длилось не более десяти секунд, однако казалось, что они держатся за руки очень долго. Он успел изучить все особенности ее руки. Он касался длинных пальцев, аккуратных ногтей, натруженной ладони с цепочкой мозолей и гладкой кожи у запястья. Он теперь так хорошо представлял ее, что мог бы узнать по внешнему виду. И в тот же момент ему вдруг пришло в голову, что он не знает, какого цвета у девушки глаза. Наверное, карие, но у людей с темными волосами иногда бывают и голубые глаза. Повернуть голову и посмотреть на нее было бы невероятной глупостью. Незаметно сцепив руки в плотной толпе, они смотрели прямо перед собой, и вместо глаз девушки Уинстон видел глаза пожилого заключенного, печально смотревшего на него из-под копны волос.

Глава 2

Уинстон шел по пятнистой аллее, наступая в лужицы золота там, где кроны деревьев не соприкасались и свет проникал на землю. Под деревьями, слева от него, по земле растекался туман из голубых колокольчиков. Воздух словно целовал кожу. Было второе мая. Откуда-то из глубины леса слышалось монотонное пение вяхирей.

Он снова пришел немного раньше. Путешествие оказалось нетрудным, а девушка, очевидно, обладала опытом в таких делах, и потому он боялся меньше, чем обычно могло бы быть в такой ситуации. Наверняка он мог довериться ей в выборе надежного места. В целом не стоило предполагать, что за городом безопаснее, чем в Лондоне. Конечно, телеэкранов здесь нет, но всегда существует опасность нахождения поблизости спрятанного микрофона, который уловит твой голос и опознает его; кроме того, нелегко путешествовать одному, не привлекая при этом внимания. Для расстояний в пределах ста километров отметка в паспорте не требуется, но иногда у железнодорожных станций дежурят патрули, которые проверяют документы у каждого члена Партии, оказавшегося там, и задают неудобные вопросы. Однако ни одного патруля он не встретил, и по дороге от станции, бросив несколько беглых взглядов назад, убедился, что за ним никто не идет. Поезд был полон пролов, пребывавших в отличном настроении по причине хорошей летней погоды. Вагон с деревянными сиденьями, в котором он ехал, заняла одна огромная многообразная семья – от беззубой прабабушки до месячного ребенка; они собирались провести день в деревне у «свояков» и, как они без смущения объяснили Уинстону, прикупить немного сливочного масла на черном рынке.

Аллея стала шире, и через минуту он вышел на тропу, о которой она говорила ему, – обычную тропу для скота, плутавшую между кустами. Часов у него не было, но пятнадцать еще не пробило. Колокольчики под ногами росли так густо, что приходилось на них наступать. Он опустился на колени и начал рвать цветы – отчасти для того, чтобы убить время, но ему вдруг пришла в голову смутная идея сделать букет и отдать его девушке при встрече. Букет уже был довольно большим, он понюхал исходящий от него чуть сладковатый запах, и вдруг услышал какой-то звук за спиной: треск веток под чьими-то ступнями – ошибиться невозможно. Он продолжал собирать колокольчики. А что еще оставалось делать? Это могла быть девушка, а возможно, кто-то все-таки выследил его. Обернуться – значит, показать свою вину. Он рвал цветок за цветком. Чья-то рука легонько тронула его за плечо.

Он поднял голову. Это была девушка. Она покачала головой, как бы предупреждая его, что следует молчать, а затем раздвинула кусты и быстро пошла по узкой тропинке в лес. Она явно бывала здесь раньше, поскольку привычно обходила топкие места. Уинстон следовал за ней, сжимая в руках букет цветов. Сначала он испытал облегчение, но, глядя на стройную фигуру, движущуюся впереди, на алый пояс, который по-прежнему туго облегал ее крутые бедра, он начал ощущать свое ничтожество рядом с ней, и это чувство навалилось на него тяжелым грузом. Даже сейчас ему казалось, что, в очередной раз обернувшись и посмотрев на него, она может передумать. Сладость воздуха и зелень листьев еще больше сковывали его. Когда он шел от станции, то в лучах майского солнца он сам себе показался грязным и хилым городским затворником, в кожу которого въелись лондонская сажа и пыль. Он вдруг подумал, что она никогда не видела его на улице при свете дня. Они подошли к упавшему дереву, о котором она говорила. Девушка подскочила к нему и раздвинула кусты, которые казались очень густыми. Последовав за ней, он очутился на естественной полянке – крошечном, заросшем травой холмике, со всех сторон окруженном высокими молодыми деревьями, которые совершенно скрывали это место от чужих глаз. Девушка остановилась и повернулась к нему.

– Мы пришли, – сказала она.

Он смотрел на нее с расстояния в несколько шагов. Но не мог отважиться подойти поближе.

– Я не хотела ничего говорить на тропе, – продолжала она, – на случай, если там спрятаны микрофоны. Не думаю, что они там есть, но они могут быть. Всегда опасаешься, что кто-то из этих свиней узнает твой голос. Здесь мы в безопасности.

Он все еще не набрался смелости, чтобы к ней подойти.

– Здесь мы в безопасности? – тупо повторил он.

– Да, взгляните на эти деревья. Здесь росли молодые ясени, которые вырубили, а они снова дали побеги и превратились в целый лес поросли – деревца не толще запястья. Микрофон не спрячешь. Кроме того, я уже была здесь.

Они пока только разговаривали. Он сумел придвинуться к ней поближе. Она стояла перед ним прямо, как стрела, с улыбкой на лице, которая выглядела слегка иронично, будто она хотела спросить, почему он медлит. Колокольчики водопадом посыпались на землю. Казалось, они это сделали сами, по собственной воле. Он взял ее за руку.

– Верите, – произнес он, – до этой минуты я не знал, какого цвета ваши глаза? – Он заметил, что они карие – светло-карие, в обрамлении темных ресниц. – Теперь, когда вы видите, как я выгляжу на самом деле, вам не противно смотреть на меня?

– Нет, ничуть.

– Мне тридцать девять лет. У меня есть жена, от которой я не могу избавиться. У меня варикозное расширение вен. И еще пять вставных зубов.

– Меня это мало беспокоит, – ответила девушка.

В следующую минуту – трудно сказать, кто сделал первый шаг – она оказалась в его объятиях. Вначале, копна темных волос касалась его лица, и – да! – на самом деле повернулась к нему, и он целовал ее пухлые красные губы. Она обвила руками его шею, называла его дорогим, бесценным, любимым. Он потянул ее на землю, и она совершенно не сопротивлялась, он мог делать с ней все, что захочет. Но правда состояла в том, что у него не было никаких физических ощущений, за исключением того, что это просто контакт. Он не верил в происходящее и чувствовал лишь гордость. Он был рад тому, что происходит, но физического желания не возникало. Слишком все быстро, или ее молодость и привлекательность пугали его, или он так давно живет без женщины – он не знал настоящей причины. Она поднялась и вынула из волос колокольчик. Она села рядом, обняв его за талию.

– Ничего, дорогой. Нет смысла спешить. У нас еще почти целый день. Правда, отличное укрытие? Я нашла его во время одного из туристских походов. Если кто-то начнет приближаться, мы его за сто метров услышим.

– Как тебя зовут? – спросил Уинстон.

– Джулия. А я твое имя знаю. Уинстон. Уинстон Смит.

– Откуда тебе известно?

– Думаю, что я сильнее в разведке, чем ты, дорогой. Скажи мне, что ты думал обо мне до того дня, когда я передала тебе записку?

Он не чувствовал никакого желания лгать ей. Сказать самое худшее – это своего рода начало в любви.

– Один твой вид вызывал во мне ненависть, – произнес он. – Я хотел изнасиловать тебя, а затем убить. Две недели назад я серьезно подумывал о том, чтобы проломить тебе голову булыжником. Если ты и вправду хочешь знать, то мне казалось, что ты сотрудничаешь с полицией мыслей.

Девушка радостно рассмеялась, явно воспринимая его слова как доказательство ее умелой маскировки.

– Только не полиция мыслей! Не мог же ты на самом деле так думать?

– Ну, может, не совсем так. Но весь твой вид… Просто потому, что ты молода, свежа и красива, понимаешь… Я думал, вероятно…

– Ты думал, что я преданный член Партии. Чистый в помыслах и в делах. Флаги, процессии, лозунги, игры, туристские походы и все прочее. И ты думал, что имей я хоть малейший шанс, я донесу на тебя как на мыслепреступника, и тебя убьют?

– Да, что-то в этом роде. Ты же знаешь, огромное количество молодых девушек именно так бы и сделали.

– Все из-за этой проклятой вещицы, – сказала она, срывая алый пояс Молодежной Антисекс-Лиги и бросая его на какую-то ветку. Коснувшись талии, она будто вспомнила что-то, а потому залезла в карман комбинезона и достала оттуда маленькую плитку шоколада. Она разломила ее пополам и дала один кусочек Уинстону. Еще не попробовав угощенья, он понял по запаху, что это необычный шоколад. Он был темным и блестящим, завернут в серебристую бумагу. Обычный шоколад представлял собой крошащуюся массу тускло-коричневого цвета, которая на вкус была – как он мог это описать – словно дым горящего мусора. И все же когда-то он пробовал шоколад, вроде того, кусочек которого она дала ему. Как только до него донесся запах, в его памяти ожило неясное, но одновременно сильное и тревожное воспоминание.

– Где ты достала такой? – спросил он.

– На черном рынке, – беззаботно сказала она. – Знаешь, на вид я именно такая девушка. Я отлично играю. В Разведчиках командовала отрядом. Три вечера в неделю посвящаю добровольной работе в Молодежной Антисекс-Лиге. Часами хожу и расклеиваю их проклятые листки по всему Лондону. Я всегда держусь за один конец транспаранта во время шествий. Я всегда выгляжу бодрой и ни от чего никогда не увиливаю. Всегда кричи с толпой, вот что я скажу. И только так ты останешься в безопасности.

Первый квадратик шоколада растаял у Уинстона на языке. Вкус потрясающий. Но было еще что-то в его памяти, где-то на краю сознания, что-то очень сильное, но не принимающее определенную форму, как предмет, который ты видишь лишь краешком глаза. Он отогнал воспоминание, хотя понимал, что речь идет о каком-то поступке, который он предпочел бы не совершать.

– Ты очень молода, – произнес он. На десять-пятнадцать лет моложе меня. Что могло тебя привлечь в таком мужчине, как я?

– Было что-то в твоем лице. Я решила использовать шанс. Я хорошо распознаю людей, которые не похожи на других. Увидев тебя, я сразу же поняла: ты против НИХ.

Они – это, видимо, о Партии, причем о Внутренней партии, о которой она говорила с неприкрытой ненавистью, от чего Уинстону становилось неуютно. Хотя он знал: здесь они в большей безопасности, чем где-либо. А что еще его удивляло в ней, так это грубость ее речи. Члены Партии не должны сквернословить, и сам Уинстон, как бы то ни было, редко бранился, особенно вслух. Между тем Джулия, казалось, не могла упоминать Партию, прежде всего, Внутреннюю партию, не употребив слов, которые пишут мелом на заборах в глухих переулках. Его это не раздражало. Просто форма протеста против Партии во всех ее проявлениях, которая казалась естественной и здоровой, как чихание лошади, понюхавшей плохо высушенного сена. Они ушли с полянки и, обняв друг друга за талию, бродили по пятнистой аллее, достаточно широкой, чтобы идти вместе.

Он заметил, что сейчас, когда пояс снят, ее талия кажется мягче на ощупь. Они говорили лишь шепотом. Джулия сказала, что за пределами полянки лучше вести себя тихо. Вот они уже достигли края перелеска. Она остановила его.

– Не выходи на открытое место. Кто-нибудь может тебя увидеть. Лучше нам находиться за деревьями.

Они стояли в тени орешника. Солнечный свет, сочась через густую листву, все равно горячил их лица. Уинстон смотрел на поле, расположенное позади, со странным чувством постепенного узнавания. Он вспомнил этот пейзаж. Старое вытоптанное пастбище с тропинкой, бегущей через него, и кротовыми норами повсюду. Неровная изгородь на противоположной стороне, образованная ветками вязов, заметно качалась от легкого ветерка, а пышные кроны деревьев слегка шевелились, как женские волосы. Наверняка ведь здесь поблизости есть ручей, просто его не видно, с зелеными заводями, в которых шныряет плотва?

– Здесь поблизости есть ручей? – спросил он шепотом.

– Верно, здесь есть ручей. Вон там, на краю другого поля. И рыбы в нем водятся, очень большие. Смотри, вон они, шевелят хвостами, еле движутся в заводях под ивами.

– Золотая страна, почти что, – пробормотал он.

– Золотая страна?

– Ничего такого, правда. Картина, которая мне иногда снится.

– Смотри, – шепнула Джулия.

На ветку, метрах в пяти от них, почти на уровне их лиц, сел дрозд. Наверное, не заметил их. Светило солнце, а они стояли в тени. Он расправил свои крылышки, потом аккуратно сложил их, наклоняя голову и словно кланяясь солнцу, а затем полилась его песенка. Очарованные Уинстон и Джулия прижались друг к другу. Музыка лилась и лилась, минута за минутой, с удивительными вариациями, которые не повторялись, будто птица намеренно демонстрировала свое мастерство. Иногда она прерывалась на несколько секунд, расправляла и складывала крылья, затем раздувала пятнистую грудку и снова начинала пение. Уинстон наблюдал за ней с чувством, похожим на некое уважение. Для кого и для чего поет эта птица? Здесь не видно ни ее подруги, ни соперника. Что заставляет ее сидеть на краю одинокого леса и изливать свою мелодию в никуда? Он подумал, а нет ли здесь микрофона, спрятанного где-то поблизости. Они с Джулией говорили тихим шепотом, их не услышат, а вот пение дрозда – запросто. Может быть, на другом конце провода какой-нибудь маленький жукоподобный человечек напряженно вслушивается в звуки и слышит песню. Но постепенно льющаяся музыка вытеснила из его головы все измышления. Казалось, будто на него проливается роса, смешанная с солнечным светом, процеженным сквозь листву. Мысли ушли, оставив место лишь чувствам. Талия девушки под его ладонью была теплой и мягкой. Он притянул ее к себе – грудь к груди; ее тело, казалось, растворяется в нем. Где бы ни бродили его руки, везде оно было податливым, как вода. Их губы соединились – совсем не так, как прежде, в жестких поцелуях, которым они обменялись раньше. Оторвавшись друг от друга, они оба не смогли сдержать глубокого вздоха. Птица испугалась и улетела, хлопая крыльями.

Уинстон прижался губами к ее уху.

– СЕЙЧАС, – прошептал он.

– Не здесь, – ответила она шепотом. – Вернемся в укрытие. Там безопаснее.

Быстро, иной раз случайно хрустя ветками под ногами, они пробрались на полянку. Оказавшись в кольце ясеневых деревьев, она развернулась и посмотрела на него. Они оба прерывисто дышали, и в уголках ее губ снова появилась улыбка. Она стояла и в течение нескольких секунд смотрела на него, затем он услышал звук расстегивающейся молнии ее комбинезона. И да! Все было почти как во сне. Почти так же быстро, как ему представлялось, она сорвала с себя одежду, и когда она отбросила ее в сторону, это напомнило ему тот волшебный жест, который, казалось, уничтожил всю цивилизацию. Ее тело блестело под лучами солнца. В это мгновенье он и не смотрел на него, его взгляд приковало веснушчатое лицо с со слабой, но дерзкой улыбкой. Он встал перед ней на колени и взял ее руки в свои.

– Ты уже делала это раньше?

– Конечно. Сотни раз – ну, скажем, десятки раз.

– С членами Партии?

– Да, всегда с членами Партии.

– С членами Внутренней партии?

– Нет, только не с этими свиньями, нет. Но многие из них были бы рады, имей они хоть четверть шанса. Они не такие святые, как кажутся.

Сердце ушло в пятки. Она десятки раз делала это. Ему хотелось – пусть сотни, тысячи раз. Все, что содержало намек на изъян, наполняло его дикой надеждой. Кто знает, может быть, Партия сгнила внутри, а культ энергии и умения жертвовать своими интересами просто призваны скрыть несостоятельность. Если бы он мог заразить их всех проказой или сифилисом, с какой бы радостью он это сделал! Все, что угодно, лишь бы разложить, ослабить и подорвать! Он потянул ее вниз, и теперь они оба стояли на коленях лицом к лицу.

– Слушай, чем больше мужчин у тебя было, тем больше я тебя люблю. Ты понимаешь, о чем я?

– Да, отлично.

– Я ненавижу чистоту, я ненавижу доброту! Не хочу, чтобы на свете существовали добродетели. Хочу, чтобы все были насквозь испорчены.

– Ну, тогда я тебе подойду, дорогой. Я насквозь испорчена.

– Тебе нравится этим заниматься? Я имею в виду не только со мной. Я имею в виду сам процесс?

– Обожаю его.

Вот и все, что он хотел услышать. Не просто любовь одного человека, а животный инстинкт, одно лишь всепоглощающее желание – вот сила, которая разорвет Партию на куски. Он прижал ее к траве, к упавшим колокольчикам. На сей раз все было легко. И вот восстановив дыхание, они отвалились друг от друга с какой-то приятной беспомощностью. Солнце, казалось, припекало еще сильнее. Им обоим хотелось спать. Он нащупал рукой сброшенный комбинезон и слегка прикрыл им ее. И почти сразу же они уснули и проспали так примерно полчаса.

Уинстон проснулся первым. Он сел и посмотрел на веснушчатое лицо – она безмятежно спала, подложив под голову ладонь вместо подушки. В ней не было особой красоты, за исключением красивого рта. Пара морщинок вокруг глаз, если внимательнее приглядеться. Короткие темные волосы были невероятно густыми и мягкими. Он вдруг подумал, что не знает ни ее фамилии, ни где она живет.

Молодое сильное тело, такое беспомощное сейчас, во сне, будило в нем чувство жалости и желание защитить. Однако та бессмысленная жалость, которую он испытал под ореховым деревом, когда пел дрозд, больше пока не возвращалась. Он отодвинул комбинезон в сторону и начал изучать ее гладкий белый бок. Он подумал, что в старые времена мужчина смотрел на тело женщины, ощущал желание, и на этом все. А сегодня нет чистой любви, равно как и чистого вожделения. Сейчас не существует эмоций в чистом виде, поскольку они смешаны со страхом и ненавистью. Их объятия были битвой, а пиком ее стала победа. Это удар по Партии. Это политический акт.

Глава 3

– Мы можем прийти сюда еще раз, – сказала Джулия. – Общее правило безопасности: не использовать одно укрытие больше двух раз. Но не ранее чем через месяц или два, конечно.

Как только она проснулась, ее поведение изменилось. Она стала осторожной и деловитой, надела комбинезон, завязала алый пояс вокруг талии и начала давать подробные указания относительно дороги домой. Казалось вполне естественным положиться на нее в этом вопросе. Она явно обладала практической смекалкой, которой недоставало Уинстону, а еще она, похоже, отлично знала окрестности Лондона, изучив их во время бесчисленных организованных туристских походов. Маршрут, разработанный ею, совершенно отличался от того, каким он двигался сюда, и с поезда он сошел на другом вокзале.

– Никогда не возвращайся домой той же дорогой, какой ты пришел, – заметила она так, будто формулировала некий важный общий принцип. Она ушла первой, а Уинстон должен был покинуть укрытие на полчаса позже.

Она назвала место, где они смогут встретиться после работы через четыре вечера. Это была улочка в одном из бедных кварталов, где располагался открытый рынок, а значит, там многолюдно и шумно. Она будет ходить между прилавками, притворяясь, будто ищет шнурки или швейные нитки. Если она решит, что на горизонте чисто, то при его приближении высморкается; в противном случае он должен будет пройти мимо нее, делая вид, что они незнакомы. Возможно, им повезет, и в гуще народа они смогут поговорить минут пятнадцать и назначить новую встречу.

– А сейчас мне пора идти, – сказала она сразу же после того, как выдала все инструкции. – Мне нужно вернуться в девятнадцать тридцать. Два часа буду работать на Молодежную Антисекс-Лигу – раздавать листовки и все такое. Что за дрянь! Можешь меня отряхнуть? У меня нет травы в волосах? Уверен? Тогда до свидания, моя любовь, пока!

Она бросилась в его объятия, поцеловала его с какой-то яростью и уже через секунду прошла через заросли ясеня, а затем, почти не производя шума, скрылась в лесу. Даже сейчас он не знал ни ее фамилии, ни ее адреса. А впрочем, какая разница, ведь они все равно не смогут встречаться дома или писать друг другу письма.

Получилось так, что на полянку в лесу они больше не приходили. За весь май представился лишь один случай успешно заняться любовью. В другом тайном месте, известном Джулии, – на колокольне разрушенной церкви на почти совершенно пустынной территории, куда тридцать лет назад упала атомная бомба. Само место являлось отличным укрытием, но добираться туда было опасно. Все остальное время они встречались только на улицах – каждый вечер в новом месте и никогда не более чем на полчаса. Там они обычно могли поговорить – хотя бы как-то. Когда они шли по запруженным толпой тротуарам – не рядом и не глядя друг на друга – они вели странную прерывающуюся беседу, ход которой напоминал мигающий свет маяка: они резко замолкали при приближении фигуры в партийной униформе или при виде телеэкрана, а несколько минут спустя начинали говорить прямо с середины фразы, затем снова внезапно прерывались, если находились на том месте, где они условились расстаться, а на следующий день они возобновляли разговор практически без всяких вступлений. Джулия, по-видимому, привыкла к такому общению, она называла его «разговор в рассрочку». А еще она удивительным образом умела говорить, не шевеля губами. И лишь однажды за почти месяц ежевечерних встреч они сумели поцеловаться. Они молча шли по переулку (Джулия никогда не разговаривала с ним вдали от больших улиц), когда раздался ужасный рев, почва задрожала, небо потемнело, и Уинстон тут же очутился на земле – весь в ссадинах и напуганный. Должно быть, совсем рядом с ними упала ракета. Уинстон вдруг увидел, что в нескольких сантиметрах от него находится лицо Джулии – смертельно белое, словно мел. Даже губы ее побелели. Она мертва! Он схватил ее и понял, что целует живое теплое лицо. Это просто пыль, которую он стер своими губами. Они оба были покрыты густым слоем гипсовой пыли.

Бывали вечера, когда они встречались, но проходили мимо друг друга, не подав даже знака, потому что за угол только что завернул патруль или над головами кружил вертолет. И даже если бы продолжение отношений представляло меньшую опасность, все равно было бы трудно найти время для встреч. Уинстон работал шестьдесят часов в неделю, а Джулия – даже больше, и ее выходные дни зависели от рабочей нагрузки и не часто совпадали с его выходными. В любом случае у Джулии редко выдавался полностью свободный вечер. Невероятное количество времени она посвящала посещению лекций и демонстраций, распространению литературы Молодежной Антисекс-лиги, подготовке транспарантов к Неделе ненависти, сбору денег на различные мероприятия и тому подобной деятельности. Это окупается, как она говорила, это маскировка. Если соблюдать мелкие правила, то можно нарушать важные. Она даже убедила Уинстона пожертвовать еще одним из его вечеров и записаться на работу по изготовлению боеприпасов, которую особо рьяные члены Партии выполняли на добровольных началах. Поэтому один вечер в неделю Уинстон четыре часа томился одуряющей скукой, скручивая маленькие кусочки металла, которые, видимо, были частью взрывателя бомбы; он находился в насквозь продуваемом, плохо освещенном цехе, где унылый стук молотков смешивался с музыкой из телеэкранов.

Они заполнили пробелы в их обрывочных беседах, когда встретились в церкви, на колокольне. Солнце палило. Воздух в маленьком квадратном помещении над колоколами был жарким и застоявшимся, а еще там сильно пахло голубиным пометом. Они сидели на пыльном, усыпанном ветками полу и говорили несколько часов, время от времени вставая по очереди, чтобы посмотреть сквозь крошечные окошки-бойницы, не приближается ли кто-нибудь к ним.

Джулии исполнилось двадцать шесть лет. Она жила в общежитии с еще тридцатью девушками («Все время воняет бабами! Как же я ненавижу женщин!» – сказала она между прочим) и трудилась, как он догадывался, над написанием машинных романов в Департаменте художественной литературы. Ей нравилась ее работа, состоявшая главным образом в запуске и обслуживании мощного, но сложного электрического мотора. Она была «не из умников», а любила трудиться руками и знала технику как свои пять пальцев. Она могла описать весь процесс создания романа – начиная с общего сюжета, намеченного Плановым комитетом, до финальной правки, которой занималась Редакционная группа. Но окончательный продукт ее не интересовал. Она «не особо любила читать», как сама говорила. Книги – это просто товары потребления, которые производятся, как, например, джем или шнурки.

Она не помнила ничего, что было до начала шестидесятых, и знала лишь одного человека, часто говорившего о дореволюционном времени, – своего деда, который исчез, когда ей исполнилось восемь лет. В школе она была капитаном хоккейной команды и два года подряд выигрывала кубок по гимнастике. Она стала командиром отряда в Разведчиках и секретарем отделения в Молодежной лиге до того, как вступила в Молодежную Антисекс-Лигу. Все считали, что у нее отличный характер. Ее даже выбрали (безошибочный признак хорошей репутации) для работы в Порносеке – подразделении Департамента художественной литературы, которое занималось низкопробной порнографией для распространения среди пролов. Она заметила, что сами работники называли его Навозным домом. Она работала там год, помогая выпускать брошюры в запечатанных пакетах с названиями вроде «Шлепни по заднице» или «Ночь в школе для девочек», которую пролетарская молодежь приобретает украдкой, искренне веря, что покупает нечто запрещенное.

– А что это за книги? – с любопытством спросил Уинстон.

– Ой, да полная ерунда. Скучные, правда. У них лишь шесть сюжетов, и их слегка перемешивают. Конечно, я имею дело только с калейдоскопами. Я никогда не работала в Редакционной группе. Я не литератор, мой дорогой, в этом ничего не соображаю.

Он с удивлением узнал, что все работники Порносека, за исключением главы Департамента, были девушками. Существовала теория, утверждавшая, что мужчины, чьи половые инстинкты труднее контролировать, могли куда быстрее набраться грязи на этой работе и скорее развратиться, чем девушки.

– Туда даже замужних женщин не берут, – добавила она. Считается, что девушки невинны. А вот перед тобой не такая.

Первый секс у нее случился в шестнадцать лет с шестидесятилетним членом Партии, который позже совершил самоубийство, дабы избежать ареста. «И хорошо, что так вышло, – заметила Джулия, – а то бы во время признания они бы из него и мое имя вытянули». Потом было множество разных других. Жизнь ей казалась весьма простой. Ты желаешь хорошо проводить время; они, то есть Партия, хотят не дать тебе этого делать; ты стараешься нарушить правила всякий раз, когда можешь. Похоже, что она считала естественным «их» желание отобрать у тебя все удовольствия, в то время как ты стараешься, чтобы тебя не поймали. Она ненавидела Партию и поносила ее отборной бранью, но, в общем и целом, ее не критиковала. Интереса к партийной доктрине она не проявляла, за исключением тех моментов, когда это касалось ее личной жизни. Он заметил, что она никогда не использует слова новодиалекта, кроме тех, которые уже вошли в повседневный обиход. Она никогда не слышала о Братстве и отказывалась верить в его существование. Любой организованный мятеж против Партии расценивался ею как глупость, поскольку он должен был провалиться. Гораздо умнее нарушать правила и оставаться при этом живым. Ему было немного интересно, сколько еще таких, как она, среди представителей младшего поколения, выросшего после Революции, не знающих ничего иного, воспринимающих Партию, как нечто неизменное, как небо, не восстающих против ее власти, а просто ускользающих от нее, как кролик старается убежать от собаки.

Они не обсуждали возможность заключить брак. Слишком далекая перспектива, не стоит и думать об этом. Ни один комитет не даст разрешения на такой союз, даже если бы можно было как-то избавиться от Катарины – жены Уинстона. Это безнадежнее, чем мечта.

– А какой она была, твоя жена? – спросила Джулия.

– Она была… Знаешь такое слово в новодиалекте – верномыслящий? То есть человек, который по природе своей мыслит в верном направлении; он не способен на дурные соображения.

– Нет, этого слова не знала, а вот личности такие мне известны очень хорошо.

Он начал рассказывать ей о своей семейной жизни, но, к его удивлению, она оказалась уже хорошо осведомленной о существенных особенностях его брака. Она описала ему, будто видела все сама, как деревенело тело Катарины, стоило ему прикоснуться к ней, как жена отталкивала его изо всех сил, даже крепко обнимая его при этом руками. Обсуждая с Джулией такие вещи, он не чувствовал себя неловко: в любом случае отношения с Катариной давно перестали отзываться болью в памяти и сделались просто чем-то тошнотворным.

– Я бы мог терпеть, если бы не одна вещь, – заметил он. Он рассказал ей о маленькой ледяной церемонии, которую Катарина заставляла его проходить каждую неделю в назначенную ночь. – Она ненавидела секс, но ничто не могло заставить ее остановиться. Она называла это – ты никогда не догадаешься.

– Наш долг перед Партией, – быстро ответила Джулия.

– Откуда ты знаешь?

– Мой дорогой, я тоже ходила в школу. Беседы на темы половых отношений для всех, кому больше шестнадцати. И в Молодежном движении. Тебе годами это вбивают в голову. И замечу: во многих случаях это работает. Однако наверняка никогда не скажешь: люди такие лицемеры.

Она начала рассуждать на эту тему. У Джулии все всегда крутилось вокруг ее собственной сексуальности. И касаясь так или иначе этого вопроса, она порой делала тонкие наблюдения. В отличие от Уинстона она ухватила скрытый смысл сексуального пуританства, который навязывала Партия. Это происходило не просто потому, что половой инстинкт создавал собственный мир, находящийся за пределами партийного контроля, а значит, его надо уничтожить, если это возможно. Но еще важнее то, что недостаток секса пробуждал истерию, весьма желательную, поскольку ее можно трансформировать в военную самоотверженность или в поклонение вождям. Вот как это излагала Джулия:

– Занимаясь с кем-то любовью, ты тратишь энергию; потом ты чувствуешь себя счастливым и тебе на все наплевать. А они этого допустить не могут. Они хотят, чтобы в тебе все время бурлила энергия. Марши туда-сюда, бодрые крики и махания флагами – все это просто прокисший секс. Если ты счастлив в душе, то зачем тебе приходить в возбуждение от Большого Брата, трехлеток, Двухминуток Ненависти и всей остальной их проклятой тухлятины?

Он думал, что она совершенно права. Есть прямая и глубокая связь между целомудрием и политической ортодоксальностью. Потому что как иначе могла Партия на нужном уровне поддерживать в своих членах страх, ненависть и противоречащее здравому смыслу доверие, если не закупорить, как в бутылке, сильнейший инстинкт и не использовать его как движущую силу? Сексуальный импульс представлял опасность для Партии, и Партия обратила его на пользу себе. Такой же фокус она провернула и с родительским инстинктом. Семью как бы не отменили, да и любовь к детям поощрялась почти так же, как раньше. С другой стороны, детей систематически настраивали против родителей и учили шпионить за ними и доносить обо всех отклонениях. В действительности семья стала продолжением полиции мыслей. Она сделалась инструментом, с помощью которого информаторы, хорошо знавшие близких, наблюдали за ними днем и ночью.

Вдруг его мысли вернулись к Катарине. Катарина наверняка бы донесла на него в полицию мыслей, если бы не оказалась так глупа и смогла бы увидеть отсутствие ортодоксальности в его суждениях. Но на самом деле ему напомнила о ней в этот момент невыносимая полуденная жара, из-за которой на лбу выступили капельки пота. И он начал рассказывать Джулии о том, что случилось, или, вернее, не случилось таким же знойным днем одиннадцать лет назад.

Прошло три или четыре месяца с тех пор, как они поженились. Во время туристского похода где-то в окрестностях Кента они заблудились и отстали от группы. Они остановились всего на пару минут, но потом свернули не туда и вскоре оказались на краю заброшенного мелового карьера. Он уходил вниз на десять-двадцать метров, а на дне его виднелись огромные камни. Спросить дорогу не у кого. Увидев, что они заблудились, Катарина пришла в страшное беспокойство. Отстать от шумной группы туристов даже на секунду ей казалось серьезным проступком. Она хотела немедленно вернуться по той же дороге, по какой они попали сюда, и попробовать пойти в другом направлении. Но тут Уинстон заметил кустики вербейника, растущего в расщелинах утеса под ними. Один был с разными цветками – лиловым и кирпично-красным, – растущими как бы из одного корня. Он никогда ничего подобного раньше не видел и окликнул Катарину, чтобы та тоже подошла и посмотрела.

– Смотри, Катарина! Смотри, какие цветы. Вон тот кустик почти на дне обрыва. Видишь, он разных цветов?

Катарина уже развернулась, чтобы идти обратно, но, пусть и с раздражением, она все же подошла к нему. Она даже наклонилась над обрывом, стремясь разглядеть, что он ей показывает. Он стоял за ее спиной, обняв ее за талию, чтобы придержать. В этот момент он вдруг подумал, что они здесь совершенно одни. Ни одного человека поблизости, ни один листик не шелохнется, и даже птицы не поют. В таком месте вероятность нахождения скрытого микрофона крайне мала, и даже если бы микрофон и был здесь, он улавливает только звуки. Самый жаркий полуденный час, когда все живое пребывает в состоянии сонной дремоты. Солнце испепеляло их лучами, пот стекал по его лицу. И ему пришло в голову…

– Почему ты не подтолкнул ее? – спросила Джулия. – Я бы подтолкнула.

– Да, дорогая, ты бы подтолкнула. И я бы это сделал, если бы был тогда тем человеком, каким являюсь сейчас. Или, возможно, я бы… я не уверен.

– Жалеешь, что не толкнул?

– Да, в общем жалею, что не толкнул.

Они сидели рядом на пыльном полу. Он притянул ее поближе. Ее голова лежала у него на плече, и приятный аромат ее волос спорил с запахом голубиного помета. Она так молода, подумал он, и еще чего-то ожидает от жизни, она не понимает, что столкнуть неудобного человека с утеса – не значит что-то решить.

– На самом деле это ничего бы не изменило, – произнес он.

– Тогда почему жалеешь, что не столкнул?

– Просто потому, что лучше сделать что-то, чем ничего не сделать. В игре, которую мы ведем, нам не выиграть. Просто некоторые неудачи чуть меньше других, вот и все.

Он почувствовал, как она в знак несогласия дернула плечом. Она всегда возражала ему, когда он говорил что-то подобное. Она не могла принять как закон природы, что отдельно взятый человек всегда проигрывает. Нет, она понимала, что обречена, что рано или поздно полиция мыслей схватит ее и убьет, но какая-то часть ее сознания верила в возможность создания некоего тайного мира, в котором можно жить, как пожелаешь. Все, что тебе нужно, – это удача, хитрость и смелость. Она не понимала, что такого не бывает, что победа возможна только в далеком будущем, через много-много лет после твоей смерти, что с момента объявления войны Партии тебе лучше считать себя трупом.

– Мы мертвы, – сказал он.

– Мы еще не мертвы, – прозаически возразила Джулия.

– Не физически. Через полгода, год, возможно, через пять лет. Я боюсь смерти. Ты молода, потому должна бояться ее больше, чем я. Конечно, мы постараемся оттянуть этот срок. Но на самом деле разницы почти нет. До тех пор, пока человеческие существа остаются людьми, жизнь и смерть – это две стороны одной медали.

– Какая ерунда! С кем ты будешь сейчас спать – со мной или со скелетом? Разве ты не наслаждаешься тем, что жив? Разве тебе не нравится чувствовать: это я, это моя рука, это моя нога, я существую, у меня есть тело, я живу! Разве тебе не нравится ЭТО?

Она извернулась и прижалась к нему. Через комбинезон он чувствовал ее грудь – зрелую, но еще упругую. Казалось, что ее тело проникает в него, наполняя его молодостью и бодростью.

– Да, мне нравится это, – произнес он.

– Тогда закончим разговор о смерти. Послушай, мой дорогой, нам нужно условиться о следующей встрече. Мы прекрасно можем вернуться на то место в лесу. Мы не были там довольно долго. Только на сей раз тебе нужно поехать туда другой дорогой. Я уже все спланировала. Ты сядешь на поезд. Смотри, я нарисую.

И в привычной для нее практичной манере она сгребла немного пыли в квадратик на полу и, позаимствовав прутик в голубином гнезде, начала чертить схему.

Глава 4

Уинстон осматривал маленькую убогую комнатушку над лавкой мистера Чаррингтона. У окна огромная кровать, застеленная рваными одеялами, с неприкрытым подголовником. Старинные часы с двенадцатичасовым циферблатом тикают на каминной полке. В углу, на раскладном столике, из полумрака слабо поблескивает стеклянное пресс-папье, которое он принес сюда в прошлый раз. На каминной решетке стояли помятая жестяная керосиновая лампа, кастрюля и две чашки – об этом позаботился мистер Чаррингтон. Уинстон зажег горелку и поставил кастрюлю с водой – кипятиться. Он принес полный пакет кофе «Победа» и сахариновые таблетки. Стрелки часов показывали семнадцать двадцать; на самом же деле было уже девятнадцать двадцать. Она придет в девятнадцать тридцать.

Глупость, какая глупость; сердце говорило ему: сознательная, беспричинная, самоубийственная глупость. Из всех преступлений, которые мог совершить член Партии, это скрыть труднее всего. В действительности идея впервые посетила его в форме видения – пресс-папье, отражающееся в крышке раскладного столика. Как он и предполагал, мистер Чаррингтон легко согласился сдать комнату. Он явно был рад тем нескольким долларам, которые ему принесла сделка. Он не выглядел шокированным и не начал оскорбительно подмигивать, когда выяснилось, что Уинстон хочет снять комнату для любовных свиданий. Вместо этого, глядя куда-то вдаль, он завел разговор на общие темы. Причем столь деликатно, что создавалось впечатление, будто он почти и невидим. Уединение, как он сказал, – это ценность. Каждому нужно место, где он мог бы иной раз побыть один. И когда у кого-то есть такое место, всем остальным, кто знает о нем, следует просто из чувства приличия держать это знание при себе. Казалось, он почти растворился в воздухе, как он умел это делать, когда добавил, что в доме два выхода, один из которых ведет на задний двор и затем дальше, в переулок.

Под окном кто-то пел песню. Уинстон выглянул, укрывшись при этом за кисейной занавеской. Июньское солнце все еще высоко стояло в небе, и на залитом его лучами дворе внизу суетилась между корытом и бельевой веревкой огромная женщина, основательная, словно нормандский столб, с коричнево-красными руками, в фартуке из мешковины, болтающемся на лямках; она развешивала целую охапку белых квадратных тряпиц, в которых Уинстон опознал детские пеленки. Всякий раз, когда рот ее освобождался от бельевых прищепок, она затягивала мощным контральто:

Ах, эти безнадежные и давние мечтанья,

Они прошли, как тот апрельский день.

Но голос твой вновь пробудил воспоминанья,

На сердце опустив надежды тень!

Эту мелодию последние несколько недель распевал весь Лондон. Одна из бесчисленных песенок, подобная тем, что специально для пролов публиковало особое подразделение Департамента музыки. Тексты к песенкам такого рода сочинялись без какого-либо человеческого вмешательства с помощью устройства под названием «версификатор». Но женщина пела настолько мелодично, что ужасная чепуха звучала почти приятно. Он слышал голос женщины и шарканье ее башмаков по каменной плитке, детские крики на улице, а где-то вдалеке слабый гул транспорта; сама же комната казалась на удивление тихой по причине отсутствия телеэкрана.

Глупость, глупость, какая глупость, снова подумалось ему. Часто встречаться здесь несколько недель и не попасться – просто немыслимо. Но искушение иметь тайное местечко, по-настоящему собственное, в доме, и притом рядом, было слишком велико для них обоих. В течение некоторого времени после того, как они побывали на колокольне в церкви, им никак не удавалось организовать новую встречу. Накануне Недели ненависти сильно удлинили рабочий день. Оставалось еще больше месяца, но ведущиеся обширные и сложные приготовления требовали дополнительных усилий буквально от каждого. В конце концов, они оба сумели взять выходной в один и тот же день после обеда. Они договорились отправиться на полянку в лесу. Накануне вечером они накоротке встретились на улице. Как обычно, Уинстон почти не смотрел на Джулию, двигаясь навстречу ей в толпе, но и бегло брошенного взгляда хватило, чтобы понять: она бледней, чем всегда.

– Ничего не получится, – пробормотала она, как только приблизилась на безопасное, по ее мнению, расстояние для разговора. – Я имею в виду завтра.

– Что такое?

– Завтра днем. Не смогу прийти.

– Почему?

– О, да все, как всегда. На этот раз начали рано.

На мгновенье он дико рассердился. За месяц их близкого знакомства природа его желания изменилась. Вначале в нем было мало настоящей чувственности. Их первый акт любви стал просто волевым действием. Но уже во второй раз все пошло по-другому. Аромат ее волос, вкус ее губ, гладкость кожи словно вошли в него, а может, окружили его особым ореолом. Она стала для него физически необходимой, чем-то, чего он не просто хотел, а на что, как ему казалось, имел право. Когда она сказала, что не сможет прийти, у него возникло чувство, будто она его обманывает. Но именно в этот момент толпа прижала их друг к другу, и их руки случайно встретились. Она быстро сжала его руку кончиками пальцев, и этот жест показался ему проявлением не столько желания, сколько просто любви. Он вдруг подумал, что когда ты живешь с женщиной, без таких разочарований не обойтись – это нормальная, повторяющаяся время от времени ситуация; и глубокая нежность, никогда не испытываемая им прежде, внезапно охватила его. Ему захотелось, чтобы они были женаты уже лет десять. Он хотел гулять с ней по улицам, как сейчас, но только открыто и без страха, говорить о простых вещах, покупать всякую ерунду для домашнего хозяйства. А более всего он мечтал о каком-нибудь местечке, где они могли бы оставаться вдвоем и не воспринимать каждую встречу как обязанность заняться любовью. Но не в эту минуту, а на следующий день ему снова пришла в голову мысль об аренде комнаты у мистера Чаррингтона. Когда он поделился задумкой с Джулией, она почему-то сразу же согласилась. А ведь они оба знали – это безумие. Будто они намеренно делают шаг к могиле. Сидя в ожидании на краю кровати, он снова подумал о подвалах Министерства любви. Любопытно, как предопределенный ужас то входит в твое сознание, то покидает его. А ведь там, в будущем, тебя поджидает неминуемая смерть, и это так же верно, как то, что за 99 идет 100. Никому смерти не избежать, но можно ее отсрочить; однако вместо этого ты снова и снова таким сознательным и диким поступком сам сокращаешь время ее наступления.

Вот послышались быстрые шаги на лестнице. Джулия влетела в комнату. Она принесла с собой сумку для инструментов из грубой коричневой парусины – такую, с какой, как он иной раз видел, она ходила туда-сюда по Министерству. Он бросился обнять ее, но она поспешно отстранилась, отчасти потому, что все еще держала сумку.

– Секундочку, – сказала она. – Хочу показать тебе, что я принесла. Это ты притащил отвратительный кофе «Победа»? Конечно, ты. Отнеси его обратно: он нам не нужен. Смотри-ка сюда.

Она встала на колени, открыла сумку и выбросила гаечные ключи и отвертки, лежащие сверху. Под ними находилось несколько аккуратных бумажных пакетов. Первый пакет, который она протянула Уинстону, вызвал у него странное, но смутно знакомое ощущение. Он был наполнен каким-то тяжелым, похожим на песок веществом, который проминался под пальцами всякий раз, когда ты его трогаешь.

– А это не сахар? – спросил он.

– Настоящий сахар. Не сахарин, а сахар. А вот еще батон хлеба – правильного белого хлеба, а не этой чертовой подошвы – и маленькая баночка варенья. А еще банка молока, и вот, смотри! Вот чем реально горжусь. Мне пришлось завернуть это в мешковину, потому что…

Ей не нужно было объяснять ему, почему она завернула это в тряпку. Запах уже успел распространиться по комнате – густой, насыщенный аромат, который казался атрибутом его раннего детства и с которым он однажды случайно встретился совсем недавно: вдруг им потянуло из прохода перед тем, как захлопнулась дверь, он таинственным образом проник на оживленную улицу, ощущался всего мгновенье и снова исчез.

– Это кофе, – пробормотал он, – настоящий кофе.

– Кофе для членов Внутренней партии. Тут целый килограмм, – заметила она.

– Как ты ухитрилась все это достать?

– Продукты для членов Внутренней партии. Эти свиньи ни в чем не знают отказа, ни в чем. Но, конечно, рядом кормятся официанты, прислуга и прочий персонал. Смотри, у меня еще и маленький пакетик чая есть.

Уинстон опустился на корточки рядом с ней. Он надорвал уголок пакетика.

– Настоящий чай, не лист черной смородины.

– В последнее время чая много. Вроде как Индию захватили или что-то в этом роде, – неопределенно сказала она. – Послушай, дорогой. Я хочу, чтобы ты отвернулся на три минуты. Иди и сядь с другой стороны кровати. Только не подходи слишком близко к окну. И не поворачивайся, пока я не скажу.

Уинстон рассеянно смотрел сквозь кисейную занавеску. Внизу, во дворе, краснорукая жещина все еще продолжала ходить то туда, то сюда от корыта к веревке и обратно. Она вытащила изо рта две очередные прищепки и с чувством запела:

Все говорят, что время лечит,

Все говорят, что можно все забыть;

Но стоит вспомнить твои сладки речи,

И сердце будет долго-долго ныть.

Видимо, она знала эту глупую песенку наизусть. Ее голос плыл вверх, распространяясь в сладком летнем воздухе – мелодичный голос, наполненный нотками какой-то счастливой печали. Возникало ощущение, что она хотела бы, чтобы этот июньский вечер не кончался, чтобы запас одежды был неисчерпаемым, чтобы она тысячу лет оставалась здесь, развешивая пеленки и напевая глупые слова. Ему вдруг пришел в голову любопытный факт: он никогда не слышал, чтобы член Партии вдруг запел сам для себя. Это казалось легким нарушением ортодоксальности, опасным чудачеством, вроде того, когда ты говоришь сам с собой вслух. Возможно, лишь тем, кто на грани голода, есть о чем петь.

– Можешь поворачиваться, – сказала Джулия.

Он повернулся и не сразу узнал ее. На самом деле он ожидал увидеть ее обнаженной. Но она не была обнажена. То, что произошло, было более чем удивительно. Она накрасилась.

Должно быть, она заскочила тайком в один из магазинчиков в пролетарском квартале и купила полный набор косметики. Губы ее приобрели насыщенный красный цвет, щеки она нарумянила, а нос припудрила; а еще она чем-то провела вокруг глаз, и они стали ярче. Не очень умелый макияж, но и Уинстон не был знатоком в этих делах. Он никогда не видел и даже представить не мог партийную женщину с косметикой на лице. Джулия выглядела просто потрясающе. Несколько цветных мазков в нужных местах – и она стала не только намного красивее, но и гораздо женственнее. Ее короткая стрижка и мальчишеский комбинезон только добавляли выразительности. Когда он обнял ее, в ноздри ударил запах искусственной фиалки. Он вспомнил полумрак подвальной кухни и рот-пещеру той женщины. Те же духи, которыми пользовалась та, другая. Но в данный момент это не имело значения.

– И духи! – воскликнул он.

– Да, дорогой, и духи. Знаешь, что я еще собираюсь сделать? Я достану себе настоящую женскую юбку и надену ее вместо этих проклятых штанов. Я надену шелковые чулки и туфли на высоком каблуке! В этой комнате я хочу быть женщиной, а не партийным товарищем.

Они сбросили одежду и улеглись на огромную кровать красного дерева. Он впервые разделся в ее присутствии. До сих пор он слишком стыдился своего бледного и тощего тела с варикозными венами, выступающими на икрах, и бесцветного пятна на лодыжке. Простыней не постелили, но одеяло, на котором они лежали, было потрепанным и мягким, а размеры кровати и пружинистый матрас безмерно удивили обоих.

– Уверена, тут куча клопов, но какая разница? – сказала Джулия. Сегодня не увидишь двуспальных кроватей, разве что в домах пролов.

Уинстон иногда спал в такой, когда был мальчишкой. А вот Джулия, насколько она помнила, никогда на двуспальной кровати раньше не лежала.

Они ненадолго уснули. Пробудившись, Уинстон заметил, что стрелки часов подбираются к девяти. Он не пошевелился, потому что Джулия спала, положив голову на локоть его руки. Большая часть макияжа сейчас находилась на его собственном лице и на валике кровати, но легкие пятна румян все еще подчеркивали красоту ее скул. Желтый свет заходящего солнца падал на ножки кровати и освещал камин, где бурно кипела вода в кастрюле. Женщина во дворе перестала петь, но с улицы доносились негромкие крики детей. Ему стало интересно: тогда, в уже отмененном прошлом, люди лежали вот так на постели прохладным летним вечером – мужчина и женщина без одежды, занимаясь любовью, когда хотят, разговаривая, о чем хотят, не думая, что надо вставать – просто лежали и слушали мирные звуки, доносящиеся снаружи. Разве было такое время, когда это считалось нормальным? Проснулась Джулия, она потерла глаза и, приподнявшись на локте, посмотрела на примус.

– Половина воды выкипела, – сказала она. Я сейчас встану и сделаю кофе. У нас есть еще час. В какое время выключают свет в квартирах?

– В двадцать три тридцать.

– В общежитии в двадцать три. Но надо прийти пораньше, потому что… Эй! Пошла отсюда, тварь!

Она вдруг перегнулась с кровати, схватила ботинок с пола и, по-мальчишески отведя руку, швырнула его в угол – точно так же, как она однажды утром на Двухминутке Ненависти бросила словарь в Гольдштейна.

– Что там? – удивленно спросил он.

– Крыса. Я увидела, как она высунула из панели в стене свой поганый нос. Там у нее нора. Но в любом случае я ее хорошо напугала.

– Крысы! – пробормотал Уинстон. – Прямо в комнате!

– Да их повсюду полно, – равнодушно заметила Джулия, снова ложась. У нас они в общежитии в кухне живут. Некоторые районы Лондона ими просто кишат. Знаешь, что они на детей нападают? Да-да. На иных улицах женщины малыша и на две минуты не решаются одного оставить. Особенно опасны огромные коричневые. А эти ужасные твари всегда…

– НЕ ПРОДОЛЖАЙ! – сказал Уинстон, крепко зажмурив глаза.

– Мой дорогой! Да ты весь белый. Что случилось? Тебя тошнит?

– Самое страшное на свете – крысы!

Она прижалась к нему и обвила его ногами и руками, будто стараясь согреть его теплом своего тела. Он не сразу открыл глаза. Еще несколько мгновений ему казалось, что он погрузился в ночной кошмар, который преследовал его на протяжении всей жизни. И всегда одно и то же. Он стоит перед стеной темноты, а за ней – нечто Невыносимое, нечто слишком отвратительное, чтобы посмотреть на него. Во сне он понимал, что все это самообман, потому что на самом деле ему известно, что скрывается за темной стеной. И, приложив смертельное усилие, подобное тому, какое требуется, чтобы выкрутить часть собственного мозга, он мог бы вытащить это на свет. Он всегда просыпался, так и не посмотрев, но кошмар как-то был связан с тем, о чем говорила Джулия, когда он ее прервал.

– Извини, – сказал он. – Я в порядке. Я просто крыс не люблю, вот и все.

– Не волнуйся, дорогой, у нас здесь не будет этих мерзких тварей. Перед уходом я заткну дыру мешком. А когда мы придем сюда в следующий раз я принесу немного гипса и замажу все как следует.

И вот уже приступ черной паники почти забыт. Немного стыдясь, он сел к изголовью. Джулия встала с кровати, натянула комбинезон и сварила кофе. Аромат, поднимавшийся из кастрюльки, был столь сильным и восхитительным, что им пришлось закрыть окно, дабы кто-нибудь снаружи не учуял его и не заинтересовался. Кофе отличался не только потрясающим вкусом, но и шелковистостью текстуры, которую ему придавал сахар – за годы сахарина Уинстон почти забыл, какой он. Засунув одну руку в карман и держа кусок хлеба, намазанный вареньем, в другой, Джулия расхаживала по комнате; она скользнула равнодушным взглядом по книжному шкафу, пояснила, как лучше всего починить раскладной столик, и плюхнулась в потертое кресло, чтобы оценить, насколько оно удобное, а затем начала со снисходительным удивлением изучать нелепый двенадцатичасовой циферблат. Она положила стеклянное пресс-папье на кровать, чтобы лучше рассмотреть его при свете. Он взял его у нее из рук, и вид мягкого стекла дождевой воды, как всегда, очаровал его.

– Что это, как ты думаешь? – спросила Джулия.

– Не думаю, что что-то полезное. Я хочу сказать, что не думаю, будто им когда-нибудь пользовались. Именно это мне в нем и нравится. Маленький обломок истории, который забыли изменить. Это послание столетней давности, если знаешь, как его прочитать.

– А эта картина вон там, – она кивком указала на гравюру, висевшую на стене напротив, – тоже столетней давности?

– Старше. Осмелюсь предположить, что ей двести лет. Кто знает? Сегодня ничей возраст невозможно определить.

Она подошла поближе, чтобы рассмотреть.

– Вот откуда эта тварь высовывала свой нос, – сказала она, пиная стенную панель прямо под картиной. – Что это за место? Я его уже где-то видела.

– Это церковь, по крайней мере, ею была. Называлась Сен-Клемент Датский. – Ему вспомнился отрывок из стихотворения, которому его научил мистер Чаррингтон, и он с некоторой ностальгией добавил: – Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны!

К его удивлению, она подхватила:

Колокол Сент-Мартина требует три фартинга,

«А заплатишь мне ли?» – зазвенел Олд-Бейли…

– Не помню, как дальше. Только конец: «Вот свеча – иди в кровать, а это нож – тебе несдобровать!»

Словно две половники порванной банкноты, служащей паролем. Но добавилась и еще одна строчка про звон Олд-Бейли. Может, получится вытащить еще что-то из памяти мистера Чаррингтона, если правильно подойти к этому делу.

– Кто тебя научил? – спросил он.

– Мой дедушка. Он рассказывал мне этот стишок в детстве. Его распылили, когда мне восемь было, как бы то ни было, он исчез. Интересно, как лимон выглядит, – вдруг почему-то добавила она. – Апельсины я видела. Желтые круглые фрукты с толстой кожурой.

– А я лимоны помню, – заметил Уинстон. В пятидесятых они было очень даже распространены. Такие кислые, что зубы от одного запаха сводило.

– Держу пари, что за этой картиной клопы живут, – сказала Джулия. – Надо мне ее снять и хорошенько там помыть. Думаю, нам скоро пора уходить. Я должна еще краску смыть. Какая скука! А потом сотру у тебя с лица помаду.

Уинстон полежал еще несколько минут. В комнате темнело. Он повернулся к свету и вгляделся в стеклянное пресс-папье. Неизменный интерес у него вызывал не кусочек коралла, а само стекло. Такое глубокое и при этом прозрачное, как воздух. Казалось, оно похоже на небесный свод, раскинувшийся над крохотным миром, имеющим свою атмосферу. У него было ощущение, будто он может попасть внутрь мирка, на самом деле, он уже внутри – вместе с кроватью красного дерева и раскладным столиком, вместе с гравюрой на стали и самим же пресс-папье. Последнее и было той комнатой, где он находился, а коралл являлся жизнью Джулии и его, Уинстона, запаянной в вечность и хранящейся в сердце хрусталя.

Глава 5

Сайм исчез. Наступило утро, а он не появился на работе: несколько бездумных коллег что-то там сказали по поводу его отсутствия. На следующий день о нем уже никто не упоминал. На третий день Уинстон зашел в вестибюль Департамента документации, чтобы посмотреть на доску объявлений. Один из листочков представлял собой напечатанный список членов Шахматного комитета, где состоял и Сайм. Все было, как прежде, ничего не зачеркнули, только список стал на одно имя короче. Понятно. Сайм прекратил свое существование, да он никогда и не существовал.

На улице пекло. В спрятанных в лабиринтах Министерства комнатах – без окон, с кондиционерами – сохранялась нормальная температура, но снаружи асфальт плавился под ногами, а вонь в метро в часы пик просто ужасала. Приготовления к Неделе Ненависти были в полном разгаре, и служащие всего Министерства работали сверхурочно. Процессии, митинги, военные парады, лекции, выставки восковых фигур, показы фильмов, телепрограммы – все следовало организовать; трибуны необходимо было построить, статуи воздвигнуть, лозунги выверить, песни сочинить, слухи распустить, фотографии сфальсифицировать. Подразделению Джулии в Департаменте художественной литературы велели пока отложить выпуск романов и переключиться на срочную подготовку серии памфлетов о зверствах. В дополнение к своей обычной работе Уинстон каждый день подолгу трудился над папками с подшивками «Таймс», переделывая и приукрашивая новостные статьи, которые будут цитироваться в докладах. Поздно вечером, когда толпы шумных пролов бродили по улицам, в городе возникала какая-то удивительно лихорадочная атмосфера. Ракеты падали чаще, чем всегда, и иногда где-то вдалеке слышались страшные взрывы, о которых никто точно ничего не знал, но слухи о них ходили один чище другого.

Для Недели ненависти уже сочинили новую мелодию и слова (так называемую Песню ненависти) и бесконечно крутили сие произведение по телеэкранам. Песня отличалась дикарским, лающим ритмом, который и музыкой было трудно назвать: он больше напоминал бой барабана. Ее орали в сотни глоток, в то время как ноги с грохотом топали в марше – устрашающее зрелище. Пролам пришлась по душе эта песня, и потому на ночных улицах она соперничала с пока еще популярным романсом «Ах, эти безнадежные и давние мечтанья». Дети Парсонсов с помощью расчески и туалетной бумаги невыносимым образом воспроизводили ее часами – день и ночь. Вечера Уинстона были насыщеннее, чем обычно. Команды добровольцев, сформированные Парсонсом, готовили улицы к Неделе Ненависти: шили флаги, рисовали плакаты, устанавливали флагштоки на крышах и, рискуя жизнью, натягивали через улицу проволоку, чтобы потом вешать на нее вымпелы. Парсонс хвастался, что жилой комплекс «Победа» один вывесит четыреста метров флагов. Он занимался своим любимым делом и радовался, как ребенок. Жара и физический труд служили для него предлогом переодеваться по вечерам в шорты и рубашку с открытым воротом. Он был нарасхват – толкал, дергал, пилил, стучал молотком, импровизировал, подбадривал других товарищескими замечаниями, и при всем этом каждая складочка его тела, казалось, неутомимо производила едко пахнущий пот.

Повсюду в Лондоне вдруг появился новый плакат. Подписи не было – просто огромная фигура евразийского солдата, три или четыре метра в высоту, шагала вперед; ничего не выражающее монголоидное лицо, невероятного размера ботинки, автомат уперся в его бедро. Откуда бы ты ни смотрел на плакат, дуло, увеличенное перспективой, казалось, нацелено на тебя. Плакаты развесили на всех свободных местах на стене, по количеству они превосходили изображения Большого Брата. Пролы, обычно равнодушные к войне, начали, как это периодически с ними случается, впадать в безумный патриотизм. И словно для усиления общего настроения, управляемые ракеты уничтожили большее количество человек, чем обычно. Одна попала в заполненный людьми кинотеатр в Степни, похоронив несколько сотен жертв под развалинами. Все население микрорайона выстроилось в длинную погребальную процессию, которая тянулась несколько часов и затем перешла в митинг протеста. Другая бомба упала на пустырь, который использовался как детская площадка, и разорвала на куски дюжину ребятишек. Начались новые демонстрации негодования, сжигали чучела Гольдштейна, сотни плакатов с изображением евразийского солдата были сорваны и брошены в костер, разгромили несколько магазинов во время беспорядков; затем поползли слухи, будто шпионы управляли ракетами с помощью беспроводной волновой связи; одну пожилую пару заподозрили в иностранном происхождении, их дом подожгли, и они умерли от удушья в дыму.

Придя в комнатку над лавкой мистера Чаррингтона, когда предоставлялась возможность, Джулия и Уинстон лежали рядом на незастеленной постели у открытого окна и, раздевшись, наслаждались прохладой. Крыса больше не появлялась, но полчища клопов лишь умножились от жары. Однако это казалось неважным. Грязная или чистая, но эта комната служила им раем. Едва зайдя сюда, они посыпáли все перцем, купленным на черном рынке, срывали с себя одежду и занимались любовью, прижимаясь друг к другу потными телами. Потом они засыпали, а проснувшись, обнаруживали, что клопы объединились и готовятся нанести ответный удар.

Четыре, пять, шесть, семь раз они встречались в июне. Уинстон бросил привычку пить джин в любое время дня. Ему казалось, что он утратил потребность в этом. Он поправился, а его варикозная язва значительно уменьшилась (от нее осталось лишь коричневое пятно выше лодыжки), приступы кашля по утрам тоже прекратились. Его перестал раздражать ход жизни, он больше не испытывал импульсивного желания скорчить рожу телеэкрану или выкрикнуть в полный голос ругательство. Сейчас у них было секретное место, почти дом, и он не воспринимал как тяжелое испытание то, что они могли приходить сюда нечасто и всего на пару часов в день. Имело значение лишь наличие самой комнаты над антикварным магазинчиком. Знание о том, что она существует в своем неизменном виде, воспринималось почти как то же самое, что быть в ней. Комната стала миром, заповедником прошлого, где могли гулять вымершие животные. По мнению Уинстона, мистер Чаррингтон тоже являлся вымершим животным. Прежде, чем подняться по лестнице, он обычно останавливался, чтобы поговорить с мистером Чаррингтоном. Старик редко выходил (а может, и никогда не выходил) из дверей, хотя покупателей почти не было. Он, словно призрак, перемещался между крошечным, темным торговым залом и кухней, которая была ещё меньших размеров; на кухне он готовил себе еду, а кроме того, там среди прочих вещей находился невероятно старинный граммофон с огромной трубой. Видимо, хозяин лавки радовался возможности поговорить. Он, со своим длинным носом, очками с толстыми стеклами и сгорбленной спиной в бархатном пиджаке, бродил меж никому не нужных товаров и больше напоминал коллекционера, нежели торговца. С каким-то увядшим энтузиазмом он трогал пальцем то одну бесполезную вещь, то другую – фарфоровую пробку для бутылки, раскрашенную крышку от сломанной табакерки, поддельный медальон с прядью волос давно умершего ребенка, – никогда не спрашивая Уинстона, не хочет ли тот это купить, а просто предлагая полюбоваться. Разговор с ним напоминал треньканье старой музыкальной шкатулки. Из уголков своей памяти он выуживал обрывки забытых рифмованных строчек. Было там одно стихотворение о четверке друзей и двадцати черных дроздах, другое – о корове с обломанным рогом, а еще одно – о смерти бедняжки малиновки. «Я подумал, вдруг вы заинтересуетесь», – говорил он с виноватым смешком и декламировал новый фрагмент. Но ему никогда не удавалось вспомнить из одного стихотворения больше нескольких строчек.

Они с Джулией понимали – и никогда не могли выбросить это из головы, – что происходящее здесь не будет длиться долго. Временами казалось, что неминуемая смерть ощутима не менее, чем кровать, на которой они лежат, и они обнимали друг друга с какой-то отчаянной страстью, как обреченная душа хватает последний глоток удовольствия за пять минут до боя часов. Но были также и такие моменты, когда у них возникала иллюзия не только безопасности, но и постоянства. Они чувствовали: пока они вместе находятся в этой комнате, с ними ничего страшного не произойдет. Приходить сюда было трудно и опасно, но само помещение будто защищало их. Примерно с таким же чувством Уинстон всматривался в середину пресс-папье – с чувством, что все возможно внутри стеклянного мира, где время остановилось. Они часто предавались мечтам о спасении. Удача определенно на их стороне, и их любовная связь будет длиться, пока не подойдет срок естественной смерти. Или Катарина умрет, и с помощью каких-то неясных маневров Уинстон и Джулия поженятся. Или они вместе покончат с собой. Или они исчезнут, изменят себя до неузнаваемости, научатся говорить с пролетарским акцентом, получат работу на фабрике и станут незаметно жить в каком-нибудь переулке. Полная чепуха. И они оба знали это. В действительности спасения не существовало. Они пока не собирались претворять в жизнь даже самый осуществимый план – самоубийство. Стойко держаться день за днем, неделя за неделей, растягивать настоящее, у которого нет будущего, – вот что диктовал непобедимый инстинкт: так легкие человека делают новый вдох, пока есть воздух.

Иногда они обсуждали вступление в ряды активных бунтовщиков против Партии, но понятия не имели, как сделать первый шаг. Даже если легендарное Братство действует на самом деле, то и в этом случае его надо найти, что представляется трудным. Он рассказал ей о ниточке, которая существует, или кажется, что существует, между ним и О’Брайеном и о том импульсивном желании, которое у него иногда возникает – прийти к О’Брайену, объявить себя врагом Партии и потребовать помощи. Интересно, но она не посчитала такой шаг невозможным. Она умела судить о людях по лицам, и решение Уинстона доверять О’Брайену после того, как они единственный раз обменялись мгновенными взглядами, ей казалось естественным. Кроме того, она считала само собой разумеющимся то, что каждый (или почти каждый) втайне ненавидит Партию и нарушает правила, если думает, что в данный момент это безопасно. Но она отказывалась верить в существование или возможность существования разветвленной организованной оппозиции. Она утверждала, что сказки о Гольдштейне и его подпольной армии – это просто куча вздора, который сама же Партия и насочиняла для собственных целей, притворяясь, будто верит в это. Сотни раз на партийных митингах и стихийных демонстрациях она кричала изо всех сил, выступая за казнь людей, чьих имен никогда не слышала, людей, обвиняемых в преступлениях, в которые она абсолютно не верила. Когда происходили публичные процессы, она занимала свое место в отрядах членов Молодежной Лиги, которые стояли вокруг здания суда с утра до ночи, скандируя в перерывах: «Смерть предателям!» Во время Двухминутки Ненависти она всегда громче всех проклинала Гольдштейна. Однако при этом она имела весьма смутное представление о том, кто такой Гольдштейн и в чем смысл его учения. Она выросла в эпоху Революции и была слишком молода, чтобы помнить идеологические битвы пятидесятых и шестидесятых. Возможность существования независимого политического движения находилась за пределами ее понимания: в любом случае Партия представлялась непобедимой. Она будет существовать всегда и будет всегда неизменна. Ты можешь лишь бунтовать против нее, выказывая тайное неповиновение или, как это чаще бывает, совершая отдельные насильственные действия, такие, как убийство кого-нибудь или взрыв определенного объекта.

В некоторых отношениях она была гораздо умнее Уинстона и меньше подвержена воздействию партийной пропаганды. Однажды, когда он случайно в связи с чем-то упомянул войну против Евразии, она озадачила его, небрежно проронив, что, по ее мнению, никакой войны вообще нет. Управляемые ракеты, ежедневно падающие на Лондон, возможно, запускаются правительством самой Океании «просто для того, чтобы держать людей в страхе». Эта мысль никогда не приходила ему в голову. Она также возбудила в нем некоторую зависть, рассказав, что на Двухминутках Ненависти она с трудом удерживается от того, чтобы не расхохотаться во весь голос. Но учение Партии она подвергала сомнению лишь в тех случаях, когда оно затрагивало ее собственную жизнь. Она частенько принимала официальные мифы за чистую монету просто потому, что разница между правдой и ложью не казалась ей важной. Она верила, например, как ее учили в школе, что Партия изобрела самолеты. (Уинстон помнил, что во времена его ученичества, в конце пятидесятых, Партии отводилась роль изобретателя лишь вертолетов; а десятки лет спустя, когда Джулия училась в школе, Партия замахнулась уже на самолеты; еще одно поколение – и она заявит, что и паровой двигатель придумала тоже она.) Когда он сказал Джулии, что аэропланы существовали до его рождения и задолго до свершения Революции, она восприняла этот факт как совершенно неинтересный. По большому счету, какая разница, кто изобрел самолеты? Однако еще более его шокировало одно случайное замечание Джулии: она не помнила, что четыре года назад Океания воевала с Истазией и находилась в состоянии мира с Евразией. Правда, саму войну в целом она считала обманом, но при этом даже не заметила, что враг поменялся. «Мне казалось, мы всегда воевали с Евразией», – неопределенно сказала она. Это его немного испугало. Аэроплан изобрели задолго до ее рождения, но смена военной ситуации произошла всего четыре года назад, когда она была уже совершенно взрослой. Он, наверное, четверть часа спорил с ней об этом. В конце концов ему удалось встряхнуть ее память, и она смутно припомнила, что когда-то Истазия, а не Евразия была врагом их страны. Однако ничего важного она в этом все равно не углядела. «Да кому до этого есть дело? – нетерпеливо заметила она. – За одной чертовой войной всегда идет другая, и все знают, что новости – сплошная ложь».

Иногда он рассказывал ей о Департаменте документации и наглых подделках, которые он стряпал там. Такие вещи, видимо, ее не ужасали. Ей не казалось, будто у нее под ногами разверзается бездна, при мысли о том, что ложь становится истиной. Он поведал ей историю о Джонсе, Ааронсоне и Резерфорде и случайном клочке газеты, который он однажды держал в руках. На нее это не произвело ровным счетом никакого впечатления. В действительности, она сначала даже не поняла суть его рассказа.

– Они были твоими друзьями? – поинтересовалась она.

– Нет, я никогда их лично не знал. Они являлись членами Внутренней партии. Кроме того, они намного старше меня. Они принадлежали к старшему поколению, к дореволюционному. Я и в лицо-то их едва ли знал.

– Тогда чего ты о них беспокоишься? Все время кого-то убивают, разве не так?

Он попытался объяснить.

– Это исключительный случай. Дело не в том, что кого-то убили. Ты понимаешь, что прошлое, начиная со вчерашнего дня, на самом деле отменено? Если где-то что-то и сохраняется, то лишь немногие материальные предметы, не связанные со словами, вроде вот этого куска стекла. Мы уже в буквальном смысле слова ничего не знаем о Революции и о том времени, которое было до нее. Все письменные свидетельства уничтожены или сфальсифицированы, все книги переписаны, все картины нарисованы заново, все статуи, улицы и здания переименованы, все даты изменены. И этот процесс идет ежедневно и ежеминутно. История остановилась. Ничто не существует, за исключением бесконечного настоящего, в котором Партия всегда права. Конечно, я знаю, что прошлое фальсифицируют, но при этом я ничего не могу доказать, даже когда я сам и занимаюсь подделкой. Дело сделано – никаких доказательств не остается. Единственным свидетелем является мой собственный разум, но я не могу утверждать с какой-либо определенностью, что эти воспоминания есть у кого-то еще. За всю свою жизнь я держал в руках лишь одно неоспоримое доказательство уже после свершившегося события – через несколько лет после него.

– И что?

– Да ничего, потому что через несколько минут я выбросил обрывок газеты. Но если бы он сейчас попал ко мне в руки, я бы сохранил его.

– Ну, а я бы нет! – воскликнула Джулия. – Я готова рисковать, но ради чего-то стоящего, а не ради обрывка какой-то старой газеты. Что бы ты с ним смог сделать, если бы даже сохранил его?

– Скорее всего, мало что. Но газета была доказательством. Она могла бы посеять какие-то сомнения и тут, и там, если бы вдруг я отважился ее кому-то показать. Я не мечтаю изменить что-то за время жизни нашего поколения. Но иногда представляю, как повсюду возникают маленькие очаги сопротивления – группы объединившихся людей, а затем постепенно они ширятся и даже оставляют после себя немногие документы, так, чтобы следующие поколения могли продолжить наше дело, когда мы уйдем.

– А меня не интересует следующее поколение, дорогой. Меня интересуем МЫ.

– Ты бунтовщица только ниже талии, – сказал он ей.

Она нашла его шутку великолепной и радостно обняла его.

К хитросплетениям партийного учения она не проявляла и малейшего интереса. Всякий раз, когда он заводил разговор о принципах Ангсоца, двоемыслии, изменчивости прошлого, отрицании объективной реальности или использовал в речи слова новодиалекта, она начинала зевать, скучать и говорить, что никогда не обращает внимания на подобные вещи. Всем известно – это ерунда, так зачем напрягать себя и беспокоиться о ней? Она знала, когда нужно приветственно кричать, а когда освистывать – что еще нужно. Если же он упорствовал в разговорах на эти темы, то она засыпала, чем приводила его в смущение. Она была из тех людей, кто способен спать в любое время и в любом положении. Говоря с ней, он осознал, как легко принимать вид приверженца ортодоксальности, даже не понимая при этом, что такое ортодоксальность. В каком-то смысле мировоззрение Партии насаждалось успешнее всего тем людям, которые были не способны осмыслить его. Их можно заставить поверить в самые ужасные искажения реальности, потому что им никогда полностью не понять ненормальность того, что от них требуется, потому что они мало интересуются общественными событиями и не замечают происходящего вокруг. Именно благодаря нехватке понимания они остаются психически здоровыми. Они просто глотают все подряд, и проглоченное не приносит им вреда, ибо не оставляет осадка, а проходит через них подобно тому, как зерно, не перевариваясь, движется по кишечнику птицы.

Глава 6

И вот, наконец, это случилось. Пришла долгожданная весть. Ему казалось, что он ждал этого всю жизнь.

Он шел по длинному коридору Министерства и почти в том же месте, где когда-то Джулия тайно сунула ему в руку записку, он вдруг почувствовал, как за его спиной движется кто-то более крупный, чем он сам. Человек – кто бы это там ни был – коротко кашлянул, явно желая заговорить. Уинстон резко остановился и обернулся. Это был О'Брайен.

Наконец-то они стояли лицом к лицу, и в первый момент ему захотелось бежать отсюда. Сердце бешено стучало. Он не смог бы сейчас заговорить. Между тем О’Брайен продолжал двигаться вперед в прежнем темпе, дружески придержав Уинстона за руку, так что теперь они шли рядом – бок о бок. Он начал разговор с особой серьезной учтивостью, которая отличала его от большинства членов Внутренней партии.

– Я надеялся, что мне представился случай поговорить с вами, – произнес он. – На днях я прочитал в «Таймс» одну из ваших статей о новодиалекте. Я так полагаю, у вас научный интерес к новодиалекту?

К Уинстону отчасти вернулось самообладание.

– Едва ли научный, – ответил он. – Я всего лишь любитель. Это не моя тематика. Я никогда не работал над реальным созданием этого языка.

– Но пишете вы весьма изящно, – заметил О’Брайен. – И это не только мое личное мнение. Я недавно говорил с одним вашим приятелем – настоящим экспертом. Не могу сейчас вспомнить его имя.

И снова у Уинстона болезненно заныло сердце. Ясно, что речь не может идти ни о ком ином, кроме как о Сайме. Но Сайм не просто мертв, его вычеркнули, он не человек. Любое упоминание о нем – стань об этом известно – смертельно опасно. Замечание О’Брайена наверняка является опознавательным сигналом, паролем. Разделив с ним мыслепреступление, О’Брайен превратил их двоих в сообщников. Они продолжали медленно идти по коридору, как вдруг О’Брайен остановился. Он поправил очки на носу привычным обезоруживающим, дружелюбным жестом. И затем снова заговорил:

– На самом деле я хотел сказать, что в статье, как я заметил, вы использовали два слова, которые уже устарели. Но случилось это совсем недавно. Вы видели десятое издание Словаря Новодиалекта?

– Нет, – ответил Уинстон. – Я не знал, что оно уже вышло. В нашем Департаменте документации все пока пользуются девятым.

– Думаю, десятое должно выйти только через несколько месяцев. Но сигнальные экземпляры уже кое-где в ходу. У меня есть один. Может быть, вам будет интересно взглянуть на него?

– Очень интересно, – сказал Уинстон, сказу же поняв, к чему клонит его собеседник.

– Некоторые нововведения очень изобретательны. Сокращение количества глаголов – вот что вам будет интересно, как мне кажется. Дайте подумать, хотите, пришлю вам словарь с курьером? Боюсь только, что часто забываю о делах такого рода. Возможно, вы смогли бы забрать его у меня в квартире в подходящее для вас время? Подождите. Я дам вам адрес.

Они стояли перед телеэкраном. О’Брайен порылся в обоих карманах и затем вытащил маленький блокнот в кожаной обложке и ручку с золотым пером. Прямо под телеэкраном, то есть в таком месте, где любой, кто наблюдает за ними через передающее устройство, может прочитать то, что он пишет, он нацарапал адрес, вырвал страничку с текстом и передал ее Уинстону.

– Вечерами я обычно дома, – сказал он. – Если меня не будет, то прислуга отдаст вам словарь.

Он ушел, оставив Уинстона с клочком бумаги в руке, который сейчас уже не было смысла прятать. Тем не менее, он хорошо запомнил написанное на нем и через несколько часов выбросил его вместе с ворохом других бумаг в канал памяти.

Говорили они всего пару минут – не больше. И эта встреча могла иметь лишь одно объяснение. Это способ дать Уинстону узнать адрес О’Брайена. Она была необходима, потому что лишь с помощью прямого вопроса можно выяснить, где тот или иной человек живет. Никаких справочников не существовало. «Если вы когда-то захотите увидеть меня, то вот, где вы сможете меня найти», – словно говорил ему О’Брайен. Быть может, в самом словаре будет спрятана записка. Но в любом случае все понятно. Подполье, о котором он мечтал, все же существует, и ему удалось приблизиться к нему.

Он знал, что рано или поздно он придет на зов О’Брайена. Быть может, завтра, а возможно, спустя длительное время – он пока не решил. Случившееся сегодня было частью целого процесса, который начался многие годы назад. Первым шагом стала тайная вольная мысль, вторым – ведение дневника. Он перешел от мыслей к словам, а сейчас – от слов к действиям. Последний шаг приведет его в Министерство любви. И он принял это. В начале всегда содержится конец. Но это пугало, или, точнее, несло в себе вкус смерти – будто он стал чуть менее живым. Когда он вел беседу с О’Брайеном, когда он понял смысл его слов, он ощутил, как холодок пробежал по его телу. Ему казалось, словно он сделал шаг в сырую могилу, но он и раньше знал, что могила рядом и ждет его, хотя от этого не было легче.

Глава 7

Уинстон проснулся со слезами на глазах. Джулия спала, свернувшись клубочком рядом с ним, она пробормотала что-то вроде:

– Что случилось?

– Я видел сон, – начал было он и сразу же замолчал. Очень трудно было облечь это в слова. И сам сон, и воспоминание, связанное с ним, блуждали где-то в подсознании еще несколько секунд после пробуждения.

Он лежал на спине, закрыв глаза и находясь во власти сна. Большой, яркий сон, в котором перед ним раскинулась, казалось, вся его жизнь – как пейзаж летним вечером после дождя. Все происходило внутри стеклянного пресс-папье, и поверхность стекла стала куполом неба, внутри которого все было наполнено чистым мягким светом, и ты видел далеко-далеко. Суть сна прояснял жест руки матери (в каком-то смысле он и заключался в нем), который через тридцать лет повторила женщина-еврейка (он видел ее в кинохронике), пытаясь защитить своего маленького сына от пуль до того, как бомбы, сброшенные с вертолета, не разнесли их обоих.

– Знаешь, – сказал он, – до этой минуты я думал, что убил свою мать?

– Почему ты ее убил? – спросила Джулия, засыпая.

– Я ее не убивал. Физически не убивал.

Во сне он вспомнил, как видел мать в последний раз, а в течение нескольких секунд после пробуждения у него в голове пронеслась цепь мельчайших событий, и все встало на свои места. Скорее всего, много лет он намеренно вытеснял это воспоминание из сознания. Точной даты он не знал, но это произошло не раньше того времени, когда ему исполнилось десять, возможно, даже двенадцать лет.

Отец исчез до этого, а насколько раньше, он не мог вспомнить. Лучше всего в памяти сохранились особенности жизни в то беспорядочное и трудное время: постоянная паника из-за авианалетов и организованные на станциях метро убежища, кучи мусора повсюду, неразборчивые воззвания, развешенные на углах домов, молодежные группировки в рубашках одного цвета, огромные толпы народа у булочных, треск автоматных очередей в отдалении, а более всего – вечное недоедание. Он помнил, как целыми днями вместе с другими мальчиками рылся в мусорных баках и кучах, пытаясь найти жесткие части капустных листьев, картофельные очистки, а иной раз даже корку черствого хлеба, с которой они аккуратно соскабливали горелое; а еще они поджидали грузовики, следующие по определенному маршруту и везущие, как все знали, фураж для скота: машины подпрыгивали на разбитых дорогах, и иногда просыпалось немного жмыха.

Когда исчез отец, мать не выказала ни удивления, ни страшного горя, но как-то вдруг переменилась. Казалось, жизнь ушла из нее. Даже Уинстон понимал, что она ждала чего-то, что обязательно должно было случиться. Она занималась всеми необходимыми делами: готовила, стирала, чинила одежду, заправляла постель, подметала пол, стирала пыль с каминной полки – всегда очень медленно и без всяких излишних движений, как манекен с заданной программой. Ее крупное, фигуристое тело, казалось, естественным образом входило в какой-то неподвижный режим. Иной раз она часами сидела, не шевелясь, на кровати и держала его младшую сестру – крохотную, хилую и очень тихую девочку лет двух или трех, лицо которой напоминало худобой обезьянку. Очень редко она обнимала Уинстона, прижимала его к груди и молчала. Несмотря на свой юный возраст и детский эгоизм, он понимал, что это как-то связано с тем, о чем не говорят и что-то вот-вот произойдет.

Он помнил комнату, в которой они жили – темное, душное помещение, наполовину занятое кроватью с белым стеганым покрывалом. Здесь же была газовая конфорка в камине и полка, на которой хранились продукты, а снаружи, на лестничной клетке, находилась коричневая керамическая раковина – одна на несколько комнат. Он помнил статную фигуру матери, склонившейся над газовой конфоркой и мешающей что-то в кастрюле. Но более всего он помнил бесконечный голод и яростные, ужасные ссоры во время еды. Ноющим голосом он снова и снова спрашивал у матери, почему им нечего есть; он кричал и ругался на нее (он даже помнил свой голос, который начал прежде времени ломаться и иногда вдруг скатывался на бас) или пытался давить на жалость, надеясь тем самым получить бóльшую долю. А мать всегда была готова дать ему еще один кусок. Она считала само собой разумеющимся, что он, «мальчик», должен получать самую большую порцию; но сколько бы она ему ни давала, он все равно требовал еще. Каждый раз за обедом она уговаривала его не быть эгоистом и помнить о том, что младшая сестренка больна и ей тоже нужно кушать, но все было бесполезно. Как только она прекращала накладывать ему еду, он злобно кричал, он пытался вырвать у нее из рук кастрюлю и ложку, хватал куски с тарелки сестры. Он знал, что они обе голодают из-за него, но не мог ничего с собой поделать; он даже чувствовал за собой право так поступать. Оправданием тому был неотступный голод в его животе. В промежутках между приемами пищи, если мать не стояла на страже, он постоянно таскал что-нибудь из без того жалких запасов еды на полке.

Однажды им выдали порцию шоколада. До этого они не видели его несколько недель или даже месяцев. Он довольно ясно помнил ту маленькую драгоценную плиточку. Две унции (тогда еще мерили унциями) на троих. Конечно, следовало разделить ее на три равные части. Внезапно он услышал, будто кто-то другой его громким басом требует отдать ему все. Мать просила его не жадничать. Началось длинное, мучительное, нескончаемое препирательство с криками, хныканьем, слезами, протестами и попытками договориться. Его крошечная сестренка, вцепившись в мать обеими ручками, точно детеныш обезьяны, выглядывала из-за плеча и смотрела на него огромными скорбными глазами. В конце концов, мать отломила от шоколадки три четверти и протянула кусок Уинстону, а оставшуюся одну четвертую часть дала сестре. Маленькая девочка взяла шоколад и равнодушно посмотрела на него, возможно, не зная, что это. Уинстон с секунду стоял и наблюдал за сестрой. Затем он резко подскочил к ней, вырвал кусочек шоколада из ручки девочки и рванул к двери. «Уинстон! Уинстон! – закричала мать ему вслед. – Вернись! Отдай сестре шоколад!»

Он остановился, но не вернулся. Глаза матери с тревогой смотрели прямо на него. Даже сейчас, думая об этом, он не знал, что же тогда неизбежно должно было произойти. Сестра поняла: у нее что-то отняли и начала тихо плакать. Мать обняла девочку рукой и прижала ее лицом к своей груди. Что-то в этом жесте сказало ему: сестра умирает. Он повернулся и быстро побежал вниз по лестнице, держа в руке тающий, липкий шоколад.

Больше он матери никогда не видел. Съев шоколадку, он почувствовал что-то вроде стыда и несколько часов болтался по улицам, пока голод не погнал его домой. Когда он вернулся, мать исчезла. В то время это уже считалось обычным делом. Из комнаты ничего не взяли – не было только матери и сестры. Не взяли никакой одежды, даже материно пальто. До сего дня он точно не знал, мертва ли его мать. Может быть, ее просто отправили в трудовой лагерь. А что касается сестры, то ее могли поместить, как и самого Уинстона, в одну из колоний для беспризорных детей (они назывались исправительными центрами), число которых значительно увеличилось в ходе гражданской войны, или, возможно, ее отправили в трудовой лагерь вместе с матерью, или же просто оставили где-нибудь умирать.

Сон все еще сохранял яркость, особенно сам обнимающий охранный жест материнской руки, заключавший в себе огромный смысл. Мысли Уинстона перетекли к другому сновидению, которое он видел два месяца назад. В сегодняшнем сне она сидела на кровати, застланной застиранным белым покрывалом, и сестренка вцепилась в нее, а тогда она так же сидела на тонущем корабле где-то внизу, далеко от него, перемещаясь с каждой минутой все глубже и глубже, но продолжая смотреть на него сквозь толщу темнеющей воды.

Он рассказал Джулии историю исчезновения его матери. Не открывая глаз, она подкатилась к нему и устроилась поудобнее.

– Похоже, ты был тогда бессовестным свиненышем, – пробормотала она. – Все дети свиньи.

– Да. Но суть истории не в этом…

По ее дыханию стало понятно: она вот-вот снова заснет. Ему же хотелось продолжить разговор о матери. Его воспоминания не давали ему возможности думать, будто она была необыкновенной, а тем более, умной женщиной; однако она обладала каким-то благородством, чистотой – просто потому, что придерживалась глубоко личных принципов. Она переживала все по-своему, и ничто извне не могло изменить ее чувства. Она не думала, что какое-то действие, являясь безрезультатным, становится бессмысленным. Если ты любишь кого-то и если тебе уже нечего ему дать, то ты все равно можешь дарить ему свою любовь. Когда у матери не осталось шоколада, она прижала к себе ребенка.

И пусть это было бесполезно и ничего не изменило, новой шоколадки не появилось, а угроза неминуемой смерти для малышки и для нее самой не исчезла, она все равно любила, что было, казалось, заложено в самой ее натуре. Беженка в лодке тоже закрыла маленького сына рукой – от пуль все равно что листком бумаги. Партии удалось проделать очень страшную вещь: убедить тебя, что простые порывы, простые чувства не имеют значения, и в это самое время у тебя украли власть над материальным миром. Как только человек угодил в лапы Партии, в буквальном смысле слова, не имеет значения, что он чувствует и чего не чувствует, что он делает и чего не делает. Что бы ни происходило, ты исчезнешь, и никто не услышит ни о тебе, ни о твоих поступках. Тебя вымарают из потока истории. А ведь для людей, живших два поколения назад, это не казалось очень важным, потому что они не пытались менять историю. Они руководствовались собственными представлениями о верности, которую не подвергали сомнению. Они были связаны личными отношениями, и совершенно бесполезные жесты, объятия, слезы, слова, сказанные умирающему человеку, представляли ценность уже сами по себе. Его вдруг осенило, что пролы так и остались в этом состоянии. Они не были верны Партии, или стране, или идее, они хранили верность друг другу. И впервые в жизни он не испытывал презрения к пролам и не думал о них как просто об инертной силе, способной пробудиться и возродить мир. Пролы все еще остаются людьми. Они не зачерствели внутри. Они сохраняют свои примитивные чувства, которым ему пришлось сознательно учиться заново. И размышляя об этом, он вспомнил (сам не зная почему), как несколько недель назад он увидел оторванную руку, лежащую на тротуаре, и пнул ее ногой в канаву так, будто это была капустная кочерыжка.

– Пролы – человеческие существа, – произнес он. – Мы не люди.

– Почему? – спросила Джулия, снова просыпаясь.

Он задумался.

– Разве тебе никогда не приходило в голову, – сказал он, – что лучше всего для нас было бы просто выйти отсюда и никогда больше не встречаться друг с другом?

– Да, дорогой, приходило, и не раз. Но я не собираюсь так делать, мне все равно.

– Нам везло, – произнес он, – но это не может длиться долго. Ты молода. Ты выглядишь нормальной и невинной. Если ты будешь держаться подальше от людей вроде меня, то, возможно, проживешь еще пятьдесят лет.

– Нет. Я все обдумала. Делаю то же, что и ты. И не надо так падать духом. Мне довольно-таки хорошо удается выживать.

– Мы можем быть вместе еще месяцев шесть, ну, год, а дальше о нас узнают. Нас все равно в конечном итоге разделят. Ты понимаешь, как нам будет ужасно одиноко? Когда они нас поймают, мы ничего, в буквальном смысле ничего не сможем сделать друг для друга. Если я признаюсь, они тебя расстреляют, и если я откажусь признаваться, они все равно тебя расстреляют. Я ничего не смогу сделать или сказать, и даже если я сумею промолчать, то лишь отсрочу твою смерть минут на пять. Никто из нас не будет знать, жив другой или мертв. Мы будем совершенно бессильны. Лишь одно важно: нельзя предавать друг друга, хотя и это не изменит ничего ни на йоту.

– Если ты имеешь в виду признание, – отозвалась она, – то мы признаемся, не сомневайся. Все признаются. И ты не сможешь этого избежать. Они добьются всего пытками.

– Я не о признании. Признание – это не предательство. Слова или действия не имеют значения: важны только чувства. Если они смогли бы заставить меня разлюбить тебя – вот это было бы настоящим предательством.

Она задумалась.

– Они не смогут, – произнесла она наконец. – Это единственное, что им не удастся. Они могут заставить тебя сказать что угодно – ЧТО УГОДНО, – но им не суметь заставить тебя в это верить. Они не могут проникнуть в душу.

– Нет, – ответил он с большей надеждой в голосе, нет. Это чистая правда. Они не могут проникнуть в душу. Если ты ЧУВСТВУЕШЬ, что стоит оставаться человеком, пусть даже это ничего не дает, то ты одолел их.

Он подумал о телеэкране, об этом никогда не спящем ухе. Они могу шпионить за тобой день и ночь, но если ты сохраняешь присутствие духа, ты одурачишь их. При всем их уме им никогда не научиться читать тайные мысли человека. Наверное, это не совсем так, когда ты находишься у них в руках. Никому в точности не известно, что происходит внутри Министерства любви, но догадаться нетрудно: пытки, наркотики, чувствительная аппаратура, регистрирующая твои нервные реакции, постепенное изматывание бессонницей, одиночеством и постоянными допросами. Факты в любом случае не утаить. Они узнают о них на допросе, выжмут из тебя с помощью пыток. Но если цель не остаться живым, а остаться человеком, то какая в конечном итоге разница? Они не могут изменить твои чувства – по правде говоря, ты и сам их не можешь изменить, даже если захочешь. Они могут докопаться до мельчайших деталей того, что ты сделал, сказал или подумал, но душа, чьи движения остаются тайной и для тебя самого, будет неуязвима.

Глава 8

Они сделали это, они, наконец, это сделали!

Они стояли в длинной комнате, освещенной мягким светом. Тускло святящийся телеэкран что-то тихо бормотал; а насыщенно синий ковер казался бархатным. В дальнем конце комнаты за столом под лампой с зеленым абажуром сидел О’Брайен, а по бокам от него возвышались огромные стопки бумаг. Когда слуга ввел Уинстона и Джулию, он не побеспокоился поднять голову и посмотреть на них.

У Уинстона сердце стучало так сильно, что он сомневался, сможет ли говорить. Они сделали это, они, наконец, это сделали – вот и все, о чем он мог сейчас думать. Придя сюда, они поддались внезапному порыву, и какой несусветной глупостью было явиться сюда вместе; хотя на самом деле они двигались разными маршрутами и встретились лишь у двери О’Брайена. Но и сам приход в такое место являлся испытанием для нервной системы. Лишь в редких случаях человек мог попасть в жилища членов Внутренней партии или даже просто зайти в тот район города, где они обитали. Вся атмосфера огромного жилого дома, общее ощущение богатства и простора, непривычный запах хорошей пищи и отличного табака, тихие и невероятно быстроходные лифты, скользящие вверх и вниз, слуги в белых пиджаках, спешащие туда-сюда – все немного пугало. Хотя у него имелся достоверный предлог для прихода сюда, каждый шаг наполнял его ужасом, что из-за угла вдруг появятся охранники в черной униформе, потребуют документы и прикажут немедленно удалиться. Однако слуга О’Брайена впустил их без колебаний. Это был маленький темноволосый мужчина, одетый в белый пиджак, с ромбовидным лицом, на котором отсутствовало всякое выражение – возможно, китаец. Он повел их по коридору с мягким ковром и стенами, обшитыми белыми панелями – все исключительной чистоты. И это тоже пугало. Уинстон не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь видел коридор, стены которого не хранили бы темные следы от постоянного контакта с телами людей.

О’Брайен держал в руке листок бумаги, который он, казалось, внимательно изучал. Его крупное лицо, склонившееся так, что виден был только профиль, выглядело одновременно внушительным и умным. Наверное, секунд двадцать он сидел, не шевелясь. Затем он придвинул к себе диктопис и записал сообщение на гибридном жаргоне работников всех министерств:

Позиции один запятая пять запятая семь одобрить сплошь точка предложение по позиции шесть дваплюс нелепость грань с мыслепреступлением отменить точка не продолжать конструктивно до получения полных плюсовых оценок перевыполнения по машиностроению точка конец сообщения.

Он неспешно поднялся со стула и пошел к ним по ковру, заглушающему звук шагов. Атмосфера некой официальности, окружавшая его, исчезла вместе со словами новодиалекта, но лицо было угрюмее, чем обычно, словно он недоволен, что его побеспокоили. Ужас, испытываемый Уинстоном, на мгновенье сменился приступом простого смущения. Он подумал, что, возможно, допустил глупую ошибку. С чего он на самом деле взял, будто О’Брайен – политический заговорщик? Только быстрый взгляд и одна выразительная фраза, а кроме этого, тайные соображения, опирающиеся на сон. Он не мог даже отступить и притвориться, будто пришел лишь забрать словарь, потому что как тогда объяснить присутствие Джулии? Проходя мимо телеэкрана, О’Брайен, казалось, вдруг о чем-то вспомнил. Он остановился, наклонился в сторону и нажал кнопку на стене. Раздался резкий щелчок. Голос оборвался.

Джулия тихонько вскрикнула, сдавленно выразив удивление. Даже Уинстон, охваченный приступом паники, был столь озадачен, что не сумел придержать язык.

– Вы можете его выключать! – воскликнул он.

– Да, – ответил О’Брайен, – мы можем его выключать. У нас есть такая привилегия.

Сейчас он стоял прямо перед ними. Его мощная фигура точно нависала над парочкой, и выражение его лица было по-прежнему непроницаемым. Он ждал, и вроде бы сердито, пока Уинстон заговорит, но о чем? Даже сейчас О’Брайен все еще казался просто занятым человеком, который раздраженно интересуется, зачем его отвлекли от важных занятий. Все молчали. После выключения телеэкрана в комнате повисла мертвая тишина. Секунды тянулись невероятно долго. Уинстон с трудом, но продолжал смотреть прямо в глаза О’Брайену. Затем вдруг мрачное выражение лица хозяина квартиры сменилось неким предчувствием улыбки, которая вот-вот появится. Характерным движением О’Брайен поправил очки на носу.

– Я скажу или вы начнете? – спросил он.

– Я скажу, – быстро ответил Уинстон. – Эта штука и вправду выключена?

– Да, все выключено. Мы одни.

– Мы пришли сюда, потому что…

Он замолчал, впервые осознавая, насколько неясны его мотивы. В действительности он сам не знал, какую помощь ждет от О’Брайена, а потому трудно объяснить, зачем он пришел сюда. Он продолжил, понимая, что любые слова, сказанные им, прозвучат неубедительно и вычурно:

– Мы считаем, что существует заговор, что-то вроде секретной организации, борющейся с Партией, и что вы имеете к ней отношение. Мы хотим вступить в нее и работать на нее. Мы враги Партии. Мы не верим в принципы Ангсоца. Мы мыслепреступники. А еще мы прелюбодеи. Я говорю это вам потому, что мы хотим быть честными с вами. Если вы желаете, чтобы мы еще в чем-то признались, то мы готовы.

Он прервался и бросил взгляд через плечо, поскольку ему показалось, будто открылась дверь. И точно: без стука вошел маленький желтолицый слуга. Уинстон увидел, что он несет поднос с графином и бокалами.

– Мартин – один из нас, – буднично заметил О’Брайен. – Несите напитки сюда. Ставьте их на круглый стол. Стульев хватает? Тогда мы можем присесть и поговорить с комфортом. Несите и себе стул, Мартин. У нас дело. Следующие десять минут вы не слуга.

Маленький человечек сел на стул – довольно непринужденно, но все еще с видом слуги – слуги, наслаждающегося оказанной ему привилегией. Уинстон взглянул на него уголком глаза. Ему пришло в голову, что этот человек всю свою жизнь играет роль и что даже сейчас он опасается и не хочет сбрасывать привычную маску. О’Брайен взял графин за горлышко и наполнил бокалы темно-красной жидкостью. В голове Уинстона вспыли смутные воспоминания о том, как давным-давно он видел то ли на стене, то ли на заборе огромную бутылку из электрических огней, которые перемещались туда-сюда и будто выливали содержимое в бокал. Сверху жидкость казалась почти черной, а в графине она рубиново мерцала. Запах был кисло-сладким. Он видел, как Джулия поднимает бокал и с откровенным любопытством вдыхает его аромат.

– Это называется вином, – пояснил О’Брайен с легкой улыбкой. – Вы наверняка читали о нем в книгах, не сомневаюсь. Однако боюсь, что члены Внешней партии видят его крайне редко. – Его лицо снова стало серьезным, и он поднял бокал. – Думаю, нам следует для начала выпить за здоровье. За здоровье нашего вождя, за Эммануэля Гольдштейна.

Уинстон с энтузиазмом взялся за бокал. Он читал о вине и мечтал о нем. Оно, подобно стеклянному пресс-папье и наполовину забытым стишкам Чаррингтона, принадлежало к исчезнувшему, романтичному прошлому, к былым временам, как он любил называть этот период в своих тайных размышлениях. По каким-то причинам он всегда думал, что вино очень сладкое на вкус, как варенье из ежевики, и сразу же ударяет в голову. Но, сделав глоток, он явно разочаровался. Правда состояла в том, что после многих лет употребления джина, он почти не чувствовал вкуса вина. Он поставил пустой бокал на стол.

– То есть такой человек – Гольдштейн – существует? – спросил он.

– Да такой человек существует, и он жив. А где он, этого я не знаю.

– А заговор, организация? Это правда? Разве это не выдумка полиции мыслей?

– Нет, это правда. Мы называем ее Братством. Вы никогда не будете знать о Братстве много – лишь то, что оно существует и что вы состоите в нем. Я к этому еще вернусь. – Он посмотрел на наручные часы. – Даже членам Внутренней партии не стоит выключать телеэкран более чем на полчаса. И вам не следовало приходить сюда вместе, уйдете вы по отдельности. Вы, товарищ, – он кивнул в сторону Джулии, – покинете квартиру первой. В нашем распоряжении двадцать минут. Вы понимаете, что я должен сначала задать вам несколько вопросов. В общих чертах, на что вы готовы?

– На все, что в наших силах, – ответил Уинстон.

О’Брайен немного повернулся на стуле, так чтобы смотреть прямо на Уинстона. Он почти не обращал внимания на Джулию, будто считал само собой разумеющимся, что Уинстон будет говорить за нее. Он начал задавать вопросы тихим невыразительным голосом, словно весь этот процесс был рутиной, чем-то вроде катехизиса, словно большинство ответов уже было известно ему.

– Вы готовы отдать свои жизни?

– Да.

– Вы готовы совершить убийство?

– Да.

– Совершить террористический акт, который может привести к смерти сотен невинных людей?

– Да.

– Предать свою страну и служить иностранным государствам?

– Да.

– Вы готовы обманывать, заниматься подлогом, шантажировать, разлагать детские умы, приучать к наркотикам, поощрять проституцию, разносить венерические заболевания – делать все, что может деморализовать и ослаблять власть Партии?

– Да.

– Если, к примеру, ради дела потребуется плеснуть серную кислоту в лицо ребенку, вы готовы на это?

– Да.

– Вы готовы полностью потерять свою личность и прожить оставшуюся жизнь как официант или портовый рабочий?

– Да.

– Вы готовы совершить самоубийство, если и когда мы прикажем вам это сделать?

– Да.

– Вы готовы, вы оба, расстаться и никогда больше не видеться?

– Нет! – нарушила молчание Джулия.

Уинстону показалось, что до его ответа прошла целая вечность. На мгновенье он даже будто бы утратил способность говорить. Язык шевелился беззвучно, произнося начальный слог то одного, то другого слова – и так снова и снова. И пока он не сказал, он даже не знал, что именно он собирается ответить.

– Нет, – вымолвил он наконец.

– Хорошо, что вы это сказали, – произнес О’Брайен. – Нам нужно знать о вас все.

Он повернулся к Джулии и добавил уже более выразительным голосом:

– Вы понимаете, что, даже если он выживет, он может стать совсем другим человеком? Возможно, мы прикажем ему принять новую личность. Лицо, движения, форма рук, цвет волос и даже голос, возможно, изменятся. И вы сами, может быть, станете другим человеком. Наши хирурги способны менять людей до неузнаваемости. Иногда это необходимо. Иногда мы даже идем на ампутацию конечности.

Уинстон не удержался и бросил еще один взгляд на монголоидное лицо Мартина. Шрамов не видно. Джулия побледнела так сильно, что у нее выступили веснушки, однако она смело глядела в глаза О’Брайену. Она пробормотала нечто похожее на согласие.

– Хорошо. Об этом договорились.

На столе лежал серебряный портсигар. О’Брайен рассеянно пододвинул его к себе, взял одну сигарету и начал медленно расхаживать взад и вперед, словно так ему лучше думалось. Сигареты были очень хорошими – толстыми, плотно набитыми, а бумага – непривычно шелковистая на ощупь. О’Брайен снова взглянул на наручные часы.

– Вам лучше вернуться в буфетную, Мартин, – сказал он. Через четверть часа буду включать. Хорошенько посмотрите на лица товарищей перед уходом. Вы будете с ними встречаться. А я, скорее всего, нет.

Точно так же, как при входе, темные глазки маленького человечка заскользили по их лицам. Он осматривал их без всякого дружелюбия. Запоминая их внешний вид, он не проявлял к ним и малейшего интереса и, казалось, ничего не чувствовал. Уинстону пришло в голову, что синтетическое лицо, возможно, не способно менять выражение. Не говоря ни слова и не прощаясь, Мартин вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. О’Брайен продолжал ходить по комнате, засунув одну руку в карман черного комбинезона, а другой держа сигарету.

– Вы понимаете, – сказал он, – что будете сражаться в темноте. Вы всегда будете в темноте. Вы будете получать приказы и подчиняться им, не зная зачем. Позже я пришлю вам книгу, из которой вы узнаете об истинной природе того общества, в котором мы живем, и о стратегии, с помощью которой мы хотим его разрушить. Прочитав эту книгу, вы станете полноправными членами Братства. Но кроме общих целей борьбы и непосредственных задач настоящего момента вы никогда ничего не будете знать. Я говорю вам, что Братство существует, но не могу сказать вам сколько в нем человек – сотни или десять миллионов. Вы лично не будете знать и десятка человек. Вы получите три-четыре контакта, которые будут обновляться время от времени по мере их исчезновения. Поскольку здесь ваш первый контакт, он сохранится. Получая приказы, знайте, что они исходят от меня. Если нам будет нужно с вами связаться, то мы сделаем это через Мартина. Когда вас в конце концов схватят, вы признаетесь. Это неизбежно. Но вы сможете мало в чем признаться, кроме своих собственных действий. Вы не выдадите больше горстки незначительных людей. Скорее всего, даже не выдадите меня. Возможно, к тому времени я умру или стану другим человеком с совершенно иным лицом.

Он продолжал ходить туда-сюда по мягкому ковру. Несмотря на массивное тело, его движения отличались грацией. Она сказывалась даже в том, как он убирал руку в карман и как обращался с сигаретой. В нем чувствовалась не просто сила, а уверенность и скрывающаяся за иронией проницательность. Однако каким бы ни был он серьезным, в нем отсутствовали признаки узости мысли, свойственной фанатикам. Об убийствах, суицидах, венерических заболеваниях, ампутированных конечностях и перекроенных лицах он говорил с легкой насмешкой. «Это неизбежно», – произнес он, а голос его, казалось, хотел сказать: «Мы идем на это – решительно. Но мы не этим будем заниматься, когда жизнь снова станет такой, что ее стоит жить». На Уинстона нахлынула идущая от О’Брайена волна восхищения, почти обожания. На мгновенье он забыл о фигуре Гольдштейна, находящегося в тени. Глядя на сильные плечи О’Брайена и грубо очерченное лицо – некрасивое и вместе с тем умное, трудно было поверить, что такой может потерпеть поражение. Нет такой уловки, которую он бы не разгадал, нет такой опасности, которую он бы не предвидел. Похоже, даже Джулия впечатлилась. Она отложила сигарету и внимательно слушала. Между тем О’Брайен продолжал:

– До вас, конечно, доходили слухи о существовании Братства. Не сомневаюсь, что у вас сложилось свое представление о нем. Вы, вероятно, воображаете огромный подпольный мир заговорщиков, секретные собрания в подвалах, нацарапанные на стенах послания, распознавание друг друга по паролю или особому жесту руки. Ничего этого нет. Члены Братства не могут узнать друг друга каким-либо способом, ни один из них не знает в лицо более чем несколько человек. Сам Гольдштейн, попади он в руки полиции мыслей, не смог бы предоставить полный список членов или выдать какую-либо информацию, которая помогла бы получить полный список. Таких списков не существует. Братство нельзя уничтожить, потому что оно не является организацией в привычном смысле этого слова. Ничто не скрепляет его, кроме идеи, которая в свою очередь неистребима. Вы не сможете поддерживать себя ничем иным – лишь идеей. У вас не будет ни товарищеского плеча, ни ободрения. Когда вас в конце концов схватят, не ждите помощи. Мы никогда не помогаем своим членам. Самое большее, если крайне необходимо, чтобы кто-то хранил молчание, нам иной раз удается передать в камеру острую бритву. Вам придется привыкнуть жить без результата и без надежды. Вы будете работать в течение некоторого времени, затем вас поймают, вы признаетесь и после умрете. Это единственный результат, который вам суждено увидеть. Нет никаких оснований полагать, что значимые изменения произойдут за время жизни нашего поколения. Мы мертвы. Настоящая жизнь лишь в будущем. Мы только строим ее, будучи сами горстками пыли или обломками кости. Однако никто не знает, когда наступит это будущее. Может быть, через тысячу лет. В настоящем же ничто невозможно, кроме как понемногу расширять область здравомыслия. Мы не можем действовать сообща. В наших силах лишь распространять знания, передавая их от человека к человеку, от поколения к поколению. У нас нет другого пути в условиях существования полиции мыслей.

Он остановился и в третий раз посмотрел на наручные часы.

– Вам почти пора уходить, товарищ, – сказал он Джулии. – Подождите. Графин еще наполовину полный.

Он налил вина в бокалы и первым поднял свой.

– Ну, за что на сей раз? – спросил он все с той же легкой иронией в голосе. – За обман полиции мыслей? За смерть Большого Брата? За человечество? За будущее?

– За прошлое, – произнес Уинстон.

– Прошлое важнее, – серьезно согласился О’Брайен.

Они осушили бокалы, и уже через секунду Джулия поднялась, чтобы уйти. О’Брайен взял маленькую коробочку с верха шкафчика, достал оттуда плоскую белую таблетку и велел Джулии положить ее под язык. Важно, объяснил он, чтобы не пахло вином: лифтеры очень наблюдательны. Как только дверь за ней захлопнулась, он тут же, казалось, забыл о существовании девушки. Он снова прошелся взад и вперед и затем остановился.

– Надо еще кое о чем договориться, – сказал он. – Я полагаю, у вас есть какое-то тайное место?

Уинстон рассказал о комнате над лавочкой мистера Чаррингтона.

– Пока пойдет. Позже мы организуем для вас что-то другое. Важно почаще менять убежища. А еще я как можно скорее пришлю вам экземпляр КНИГИ. – О’Брайен, как заметил Уинстон, даже произносил это слово так, будто оно написано заглавными буквами. – Вы понимаете, книги Гольдштейна. Может быть, на днях, я как раз получу ее. Вы, наверное, догадываетесь, что экземпляров ее немного. полиция мыслей охотится на них и уничтожает почти так же быстро, как нам удается выпускать их. Но это практически не имеет значения. Книгу нельзя уничтожить. Если пропадет последний экземпляр, мы сможем воспроизвести ее слово в слово. Вы ходите на работу с портфелем?

– Как правило, да.

– Как он выглядит?

– Черный, очень потертый. С двумя застежками.

– Черный, с двумя застежками, очень потертый – понятно. Однажды, довольно скоро, но дату я не могу назвать, одно из утренних заданий будет содержать опечатку, и вы попросите повтор. На следующий день вы придете на службу без портфеля. И в какое-то время, в течение дня, на улице человек тронет вас за руку и скажет: «Вы, кажется, уронили портфель». В нем и будет экземпляр книги Гольдштейна. В течение двух недель его нужно вернуть.

Он помолчал.

– Через пару минут вам нужно идти, – сказал О’Брайен. – Мы встретимся снова…Если нам суждено снова встретиться…

Уинстон поднял на него глаза:

– Там, где нет темноты? – спросил он робко.

О’Брайен кивнул, не выказав и малейшего удивления.

– Там, где нет темноты, – подтвердил он, будто понял намек. – Да, кстати, вы ничего не хотите сказать до того, как уйдете? Какое-нибудь сообщение? Или вопрос?

Уинстон задумался. Вроде бы ему нечего больше спрашивать. Еще меньше хотелось произносить высокопарные и банальные фразы. И вместо того, чтобы поинтересоваться у О’Брайена о чем-то, имеющем прямое отношение к нему или Братству, он вдруг мысленно увидел совмещенную картину-видение темной спальни, где провела последние дни его мать, и маленькой комнатки над магазинчиком мистера Чаррингтона, стеклянного пресс-папье и гравюры на стали, оправленной в раму из розового дерева. И он вдруг почему-то сказал:

– А вам случайно не приходилось слышать одно старое стихотворение, которое начинается так: «Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны»?

И снова О’Брайен кивнул. И с обычной для него серьезной учтивостью закончил строфу:

Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны,

Колокол Сент-Мартина требует три фартинга.

«А заплатишь мне ли?» – зазвенел Олд-Бейли.

«Выставлю вам магарыч», – раззвонился вдруг Шортдич.

– Вы знаете последнюю строчку! – воскликнул Уинстон.

– Да, я знаю последнюю строчку. Но сейчас, боюсь, вам пора уходить. Я хотел бы вам тоже таблетку дать.

Когда Уинстон встал, О’Брайен протянул ему руку. Пальцы Уинстона хрустнули от крепкого рукопожатия. Шагнув за порог, Уинстон обернулся, но О’Брайен, видимо, уже обдумывал что-то другое. Он ждал, держа руку на кнопке, включавшей телеэкран. За его спиной виднелся письменный стол с зеленой лампой на нем, диктопис и проволочные корзинки, доверху заполненные бумагами. Действие завершилось. Уинстону пришло в голову, что через полминуты О’Брайен вернется к делам, к важной работе на благо Партии.

Глава 9

Уинстон от усталости ощущал себя студнем. Студень – подходящее слово. Оно вдруг почему-то пришло ему в голову. Ему казалось, что он похож на желе не только из-за слабости, но еще и из-за полупрозрачности. Подними он сейчас руку – и через нее можно на свет смотреть. Огромная нагрузка на работе высосала из него кровь и лимфу, оставив лишь хрупкое сплетение нервов, кости и череп. Все ощущения стали намного резче и сильнее. Комбинезон натирал плечи, тротуар раздражал ступни, и даже сгибание требовало таких усилий, что хрустели суставы.

За пять дней он отработал более девяноста часов. Как и все остальные в Министерстве. Но сейчас все закончилось, и в буквальном смысле слова работы не было – совершенно никакой партийной работы до завтрашнего утра. Он мог шесть часов провести в убежище, а еще девять – в собственной постели. Светило ласковое послеполуденное солнце, и он медленно шел по грязной улице в сторону магазинчика мистера Чаррингтона, поглядывая одним глазом, не появился ли где патруль, но при этом будучи почему-то убежденным, что сегодня ему ни от кого не грозит опасность. Тяжелый портфель, который он нес, на каждый шаг отвечал ударом по колену, отчего по ноге вверх и вниз бежали мурашки. Внутри портфеля лежала книга, которой он владел уже шесть дней, но пока еще не начинал читать и даже взглянуть на нее не успел.

На шестой день Недели ненависти, после процессий, речей, криков, песен, флагов, транспарантов, фильмов, восковых фигур, боя барабанов и визга труб, топота марширующих ног, лязганья танковых гусениц, рева эскадрилий, грохота орудий – после шести дней всего этого, когда судороги всеобщего оргазма дошлидо пика, а ненависть к Евразии кипела так сильно, что, попади в руки толпе две тысячи евразийских военных преступников, которых предполагалось публично казнить через повешение в последний день мероприятий, их бы просто разорвали на куски – как раз в этот момент было объявлено, что Океания больше не воюет с Евразией. Теперь Океания находится в состоянии войны с Истазией. А Евразия отныне союзник.

Конечно, никого не готовили к таким переменам. Просто стало известно – внезапно и сразу всем, – что врагом является Истазия, а не Евразия. Когда это случилось, Уинстон принимал участие в демонстрации на одной из площадей в центре Лондона. Дело было поздним вечером – белые лица и алые флаги заливал свет прожекторов. На площади собралось несколько тысяч человек, включая большую группу школьников – около тысячи ребят, – одетых в форму Разведчиков. С платформы, обтянутой красной материей, к публике обращался оратор из Внутренней партии – маленький, тощий человечек с непропорционально длинными руками и большим лысым черепом, над которым развевалось несколько жидких прядей волос. Словно маленький Румпельштильцхен, он корчился от ненависти; одной рукой мужчина вцепился в микрофон, а другой, огромной, будто висящей на костлявом запястье, он угрожающе резал воздух над своей головой. Его голос, которому усилители придали металла, гудел о бесконечных зверствах, массовых убийствах, депортациях, мародерстве, насилии, истязании заключенных, бомбардировке мирного населения, лживой пропаганде, неоправданной агрессии, нарушении мирных соглашений. Слушая его, было невозможно сначала не поверить ему, а потом не сойти с ума. С каждой секундой толпа все больше и больше накалялась, и голос оратора тонул в первобытном животном реве, непроизвольно вырывавшемся из тысяч глоток. Самые дикие крики раздавались оттуда, где находились школьники. Речь звучала уже минут двадцать, когда на платформу торопливо взобрался посыльный с листком бумаги, который он передал выступающему. Тот развернул листок и, не прерывая своей речи, прочитал его. Ни в его голосе, ни в манере вести себя ничего не изменилось, содержание спича тоже осталось прежним, только вдруг имена стали другими. И без всяких слов по толпе прокатилась волна понимания. Океания воевала с Истазией. Уже в следующее мгновение образовалась страшная суматоха. Флаги и транспаранты, украшавшие всю площадь, оказались неверными! Почти на половине из них изображены не те лица. Да это саботаж! Работа агентов Гольдштейна! Во время буйной интерлюдии плакаты срывали со стен, флаги рвали в клочья и топтали ногами. Разведчики, демонстрируя чудеса ловкости, карабкались по крышам и отрезали транспаранты, привязанные к трубам. В течение двух-трех минут все было кончено. Оратор, продолжавший душить микрофон рукой, наклонился вперед, помахал свободной верхней конечностью и вернулся к своей речи. Еще минута – и толпа вновь взорвалась диким ревом гнева. Ненависть плескалась точно так же, как раньше, только цель поменялась.

Более всего Уинстона потом поразило то, как ловко оратор переключился с одного на другое прямо на середине фразы – не просто без паузы, но даже не нарушив синтаксическую структуру предложения. Однако сейчас его занимали другие мысли. В самый разгар суеты, когда срывали плакаты, мужчина, чьего лица он не видел, тронул его за плечо и произнес: «Извините, мне кажется, вы уронили портфель». И он, не сказав ни слова, рассеянно взял портфель. Он знал, что вряд ли сможет заглянуть в него в ближайшие дни. Как только закончилась демонстрация, он немедленно отправился в Министерство правды, хотя было уже почти двадцать три часа. Так же поступили и все остальные работники Министерства. По телеэкрану передали приказ всем явиться на рабочее место, но этого и не требовалось.

Океания находится в состоянии войны с Истазией: Океания всегда воевала с Истазией. Большая часть политической литературы, выпущенной за пять лет, сейчас совершенно устарела. Отчеты и доклады всех видов, газеты, книги, памфлеты, фильмы, музыкальные произведения, фотографии – все надлежало исправить с быстротой молнии. Хотя никаких директив не выпустили, стало известно, что руководители Департамента хотят в течение одной недели уничтожить всяческие упоминания о войне с Евразией или союзе с Истазией. Работы выше крыши – особенно потому, что связанные с этим процессы нельзя было называть своими именами. Всем в Департаменте документации приходилось работать по восемнадцать часов в сутки с двумя трехчасовыми перерывами для сна. Из подвалов притащили матрасы и положили их в коридорах; официанты из столовой развозили на тележках еду – сэндвичи и кофе «Победа». Каждый раз, уходя на короткий перерыв для сна, Уинстон старался очистить стол от бумаг, но каждый раз, приползая обратно со слипающимися глазами и болью во всем теле, он обнаруживал очередную кучу бумажных рулонов, покрывающих стол, как снежный занос, наполовину заваливших диктопис и даже валяющихся на полу; так что первым делом всегда приходилось складывать бумаги в более или менее аккуратные стопки, дабы освободить себе рабочее место. А хуже всего то, что работу никоим образом нельзя было назвать чисто механической. Часто было достаточно заменить одно имя другим, но все подробные отчеты о событиях требовали внимания и творческого подхода. Важными оказывались и приличные географические знания, когда нужно было перенести войну из одной части мира в другую.

На третий день глаза болели невыносимо, и Уинстону приходилось постоянно протирать очки. Все это напоминало борьбу с непосильной физической работой – с чем-то таким, от чего ты можешь отказаться и что ты, несмотря ни на что, из-за нервного азарта хочешь довести до конца. Когда он вдруг ненадолго приходил в себя, то не волновался о том, что каждое слово, сказанное им в диктопис, каждый штрих чернильного карандаша на бумаге являлись намеренной ложью. Как и все в Департаменте, он беспокоился лишь о том, чтобы подделка была идеальной. Утром на шестой день поток бумажных рулонов заметно уменьшился. Вот уже целых полчаса ничего не вываливается из трубки; потом один сверток, и все. И повсюду в этот момент работа пошла на спад. По Департаменту пронесся глубокий и отчасти затаенный вздох. Великий подвиг, о котором, конечно, не упоминалось, свершился. И сейчас ни один человек не мог бы доказать с помощью документальных свидетельств, что когда-то шла война с Евразией. В двенадцать ноль-ноль неожиданно объявили, что все работники Министерства свободны до завтрашнего утра. Уинстон, в чьем портфеле до сих пор лежала книга (портфель стоял у него в ногах, пока он работал, и Уинстон клал его под голову, когда спал), отправился домой, побрился и едва не уснул в ванне, хотя вода была чуть теплая.

Блаженно хрустя суставами, он поднялся по ступенькам в помещение над магазинчиком мистера Чаррингтона. Он устал, но спать больше не хотелось. Он открыл окно, зажег маленькую грязную керосинку и поставил кипятиться воду для кофе. Джулия должна вот-вот прийти, а пока у него есть книга. Он устроился в старом кресле и расстегнул замки на портфеле.

Толстый черный том в самодельном переплете заглавия на обложке не имел. Печать тоже выглядела слегка неровной. Обтрепанные по краям страницы раскрывались легко – книга прошла через множество рук. Титульный лист гласил:

Эммануэль Гольдштейн

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА ОЛИГАРХИЧЕСКОГО КОЛЛЕКТИВИЗМА

Уинстон начал читать:

Глава I

Незнание – сила

На протяжении всей зафиксированной письменно истории, а вероятно, уже с конца неолита в мире существовали люди трех типов: Высшие, Средние и Низшие. От века к веку они делились на группы по различным основаниям, по-разному именовались, различались количественно, равно как и их отношениями друг с другом, но структура общества по сути своей всегда оставалась неизменной. Даже после огромных переворотов и, казалось бы, необратимых изменений, снова возникала все та же модель – как гироскоп, возвращающийся в прежнее положение, куда бы его ни толкали.

Цели этих групп совершенно несовместимы…

Уинстон остановился, главным образом, чтобы порадоваться тому, что читает с комфортом и находясь в безопасности. Он был один: ни телеэкранов, ни ушей у замочной скважины, не нужно нервно оглядываться через плечо или прикрывать страницу рукой. Ласковый солнечный воздух играл с его щекой. Откуда-то издалека доносились слабые детские крики, в самой же комнате ничего, кроме стрекотания часов, слышно не было. Он сел в кресло поглубже и положил ноги на каминную решетку. Нега, блаженство. Внезапно, как иногда это бывает, когда ты знаешь, что все равно прочитаешь всю книгу целиком и будешь перечитывать каждое ее слово, он открыл том наугад и оказался на главе III. Он продолжил чтение:

Глава III

Война – это мир

Раскол мира на три великие сверхдержавы явился таким событием, которое на самом деле могло быть предсказано еще до середины двадцатого столетия. Два государства из трех – Евразия и Океания – сформировались, когда Россия поглотила Европу, а Соединенные Штаты – Британскую империю. Третье, Истазия, только начинало приобретать отчетливые формы единого образования по происшествие следующих десяти лет беспорядочных войн. Границы между тремя сверхдержавами в некоторых местах произвольны, в других колеблются в зависимости от успеха военных действий, но в общем и целом совпадают с естественными географическими рубежами. Евразия занимает всю северную часть Европы и Азии от Португалии до Берингова пролива. Океания охватывает обе Америки, острова Атлантического океана, включая Британские, Австралазию и южную часть Африки. В Истазию, меньшую по территории, входят Китай и страны к югу от него, Японские острова и непостоянные части: Маньчжурия, Монголия и Тибет.

В том или ином составе, но эти три сверхдержавы находятся в постоянном состоянии войны, что продолжается в течение последних двадцати пяти лет. Однако война уже больше не является той отчаянной, разрушительной битвой, какой она была в первые десятилетия двадцатого века. Она представляет собой военные действия с ограниченными целями, когда противники не в состоянии уничтожить друг друга, не имеют материальных причин для сражения или каких-либо существенных идеологических противоречий. Нельзя сказать, что ведение войны или превалирующее отношение к ней стало менее кровожадным или более гуманным. Напротив, истерия продолжается, и она характерна для всех стран, а такие действия, как насилие, мародерство, убийство детей, обращение населения в рабство и зверства над заключенными (вплоть до того, что их варят или хоронят заживо), считаются нормальным и, если совершаются самим государством, а не врагом, даже похвальными. В физическом смысле война затрагивает очень малую часть населения, в основном высококлассных специалистов, и ведет к сравнительно небольшим людским потерям. Сражения, когда таковые случаются, происходят на спорных приграничных территориях, о местоположении которых обычный человек может только смутно догадываться, или у плавучих крепостей, которые охраняют стратегически важные морские коммуникации. В центрах цивилизации война ощущается лишь как постоянная нехватка товаров потребления или как случайные взрывы управляемых ракет, которые приводят к немногочисленным человеческим жертвам. Фактически война изменила свой характер. Точнее, изменились первостепенные причины войны. Мотивы, которые как второстепенные присутствовали еще в начале двадцатого века, сейчас сделались доминирующими: теперь их осознают и ими руководствуются.

Чтобы понять природу нынешней войны (несмотря на перегруппировку сил, случающуюся раз в несколько лет, это одна и та же война), следует прежде всего осознать, что она никогда не будет решающей. Ни одну из трех супердержав невозможно завоевать, даже если против нее объединяются две другие. Силы их практически равны, а естественные оборонные возможности весьма велики. Евразия защищена обширными территориальными пространствами, Океания – шириной Атлантического и Тихого океанов, а Истазия – плодовитостью и трудолюбием ее жителей. Кроме того, материальные причины для сражений отпали. С установлением замкнутых экономических систем, в которых производство и потребление происходит лишь внутри одного государства, война за рынки – главная причина прежних баталий – закончилась, равно как и соперничество из-за сырья больше не является вопросом жизни и смерти. В любом случае каждая из трех сверхдержав настолько огромна по своим размерам, что может добывать почти все, в чем нуждается, в пределах своих границ. А что касается прямой экономической цели, то это война за рабочую силу. Между границами супердержав, не находясь в постоянном владении какой-либо из них, расположена территория, образующая нечто вроде четырехугольника с вершинами в Танжере, Браззавиле, Дарвине и Гонконге, внутри которого проживает примерно пятая часть населения Земли. За обладание этими густонаселенными регионами и арктической ледяной шапкой и ведут непрерывную войну три державы. В действительности ни одна из них не брала под свой контроль всю спорную территорию. Части ее постоянно переходят из рук в руки, и возможность захвата той или иной области посредством внезапного предательского удара определяет ситуацию с бесконечной перегруппировкой воюющих сил.

На всех спорных территориях имеются и ценные минералы, а на некоторых производятся таких важные растительные продукты, как каучук, который в странах с холодным климатом приходится получать синтетическим способом, причем, с приличными затратами. Но прежде всего они располагают неисчерпаемым резервом дешевой рабочей силы. Держава, захватившая Экваториальную Африку, или страны Ближнего Востока, или южную Индию, или Индонезийский архипелаг, получала также неисчислимое количество – сотни миллионов – дешевых и трудолюбивых работников. Жители этих территорий, так или иначе низведенные до положения рабов и постоянно переходящие от одного завоевателя к другому, нещадно расходуются, как, например, уголь или нефть, в гонке за вооружение, за захват дополнительных земель, за контроль над еще большим количеством рабочей силы, которая в свою очередь позволит произвести больше вооружения, захватить больше земель и так далее, до бесконечности. Следует отметить, что сражения в действительности никогда не выходят за пределы окраин спорных территорий. Границы Евразии плавают между Конго и северным побережьем Средиземного моря; острова в Индийском и Тихом океанах постоянно захватываются и отвоевываются то Океанией, то Евразией; в Монголии разделительная линия между Евразией и Истазией никогда не остается стабильной; все три державы заявляют о своих претензиях на районы, лежащие вокруг Северного полюса, хотя последние на самом деле по большей части необитаемые и неисследованные; однако баланс сил всегда примерно одинаков, а центральные и самые важные части каждого из государств всегда остаются нерушимыми. Более того, мировой экономике в действительности не нужен труд эксплуатируемого населения, живущего у экватора. Он ничего не добавляет к всеобщему благосостоянию, так как производит все лишь в целях войны, а цель ведения войны – это всегда обеспечение лучшей позиции для развязывания новой войны. Труд порабощенного населения позволяет наращивать темп бесконечных военных действий. Если бы его не было, структура мирового сообщества и процессы, поддерживающие ее, существенно бы не изменились.

Первоочередная цель современных военных действий (в соответствии с принципами двоемыслия эта цель одновременно признается и не признается правящей элитой Внутренней партии) – израсходовать произведенный машинами продукт, не поднимая при этом уровень жизни. Еще в конце девятнадцатого века в индустриальном обществе начал назревать вопрос использования излишков потребительских товаров. Сейчас же, когда лишь очень немногие люди едят вдоволь, эта проблема явно не является насущной и, возможно, не стала бы таковой, даже если бы в мире не шли процессы искусственного уничтожения. Сегодня мир есть босое, голодное и обветшалое место по сравнению с тем, каким он был до 1914 года, не говоря уже о сопоставлении его с воображаемым будущим, которое рисовали себе люди того периода. В начале двадцатого столетия представление о будущем обществе как о невероятно богатом мире, где все отдыхают и живут долго и с пользой – о блистательном стерильном мире из стекла, стали и белоснежного бетона – было частью сознания почти любого грамотного человека. Наука и техника развивались с такой удивительной скоростью, что всем казалось вполне естественным: они и дальше продолжат так развиваться. Этого не случилось, отчасти из-за обнищания, вызванного длинной чередой войн и революций, отчасти из-за того, что научно-технический прогресс зависел от эмпирической привычки мышления, которой не удалось выжить в строго регламентированном обществе. В целом мир сегодня более примитивен, чем пятьдесят лет назад. Развились некоторые отсталые сферы и были разработаны различные устройства, всегда так или иначе связанные с военными нуждами и политическим шпионажем, а вот эксперименты и изобретения по большей части прекратились, да и с разрухой, к которой привела атомная война 1950-х годов, полностью не разобрались. Тем не менее, опасности роботизации мира не исчезли. С того момента, как впервые появились машины, всем мыслящим людям стало ясно, что отпала необходимость тяжелого труда, а следовательно, главная причина человеческого неравенства. Если довести использование машин до логического конца, то голод, изнурительный труд, грязь, неграмотность и заболевания были бы уничтожены на протяжении жизни нескольких поколений. На самом деле, даже не будучи предназначенными именно для этой цели, а просто за счет стихийного процесса производства благ, которые невозможно было бы полностью распределить, машины в любом случае значительно подняли бы уровень жизни среднего человека за период около пятидесяти лет в конце девятнадцатого – начале двадцатого веков.

Но также было ясно и то, что рост всеобщего благосостояния угрожает иерархическому обществу разрушением, а в некотором смысле он и есть разрушение. В мире, где никто не работает подолгу, где у всех есть еда и где каждый живет в доме с ванной и холодильником, где личный автомобиль и даже самолет не являются привилегией, самая очевидная и, возможно, самая важная форма неравенства уже исчезла. Будучи всеобщим, благосостояние перестает быть причиной различий. Несомненно, можно представить общество, в котором богатство (в смысле личное благосостояние и предметы роскоши) распределено равным образом, в то время как власть остается в руках маленькой привилегированной касты. Но на практике такое общество долго бы не просуществовало. Поскольку, если бы все равным образом смогли наслаждаться досугом и безопасностью, огромные массы людей, обычно задавленных бедностью, стали бы грамотными и научились бы самостоятельно мыслить; и как только бы это произошло, они рано или поздно бы поняли, что привилегированное меньшинство в сущности ничего не делает, и тут же свергли бы его. В долговременной перспективе иерархическое общество способно существовать только на основе бедности и невежества. Возврат к аграрному прошлому, о котором мечтали мыслители начала двадцатого века, не представляет собой практического решения. Он входит в противоречие с тенденцией к механизации, которая почти во всем мире стала квазиинстинктом; кроме того, любая страна, отстающая в индустриальном отношении, беспомощна в военном смысле и попадает под власть – прямую или косвенную – более технически подкованных соперников.

Решение держать массы в нищете посредством ограничения выпуска товаров тоже не оправдало себя. Именно это было широко распространено в последний период развития капитализма – примерно с 1920 по 1940 годы. Экономика многих стран пришла в упадок, земли не обрабатывались, средства производства не обновлялись, широкие слои населения страдали от безработицы и кое-как жили за счет государственной благотворительности. А еще это вело к ослаблению военной мощи и, так как лишения не были вызваны явной необходимостью, к возникновению неизбежной в таких случаях оппозиции. Вопрос заключался в том, как сохранить поступательное движение индустрии вперед, но при этом не увеличивать реальное благосостояние в мире. Товары должны производиться, но их нельзя распределять. И на практике единственным способом достижения этого являются бесконечные военные конфликты.

Важнейшей составной частью войны является разрушение – не обязательно человеческих жизней, но и продуктов человеческого труда. Война есть способ рвать на куски, распылять в стратосфере или топить в морских глубинах все то, что в ином случае могло было быть использовано для слишком комфортной жизни масс, и, следовательно, в перспективе – для развития у них излишнего разума. Даже когда военное оружие в действительности не уничтожается, его производство все равно является удобным способом использования рабочей силы таким образом, чтобы она не производила то, что может быть потреблено. Плавучая Крепость, например, требует такого огромного количества труда, что его хватило бы на строительство нескольких сотен грузовых судов. А она в конечном итоге утилизируется как устаревшая, так и не принеся никому пользы, и дальше опять нужны огромные трудовые затраты на возведение очередной Плавучей Крепости. С точки зрения теории военные усилия всегда планируются так, чтобы поглотить любые излишки, которые могут остаться после удовлетворения самых минимальных потребностей населения. На практике потребности населения всегда занижаются, в результате чего возникает хронический дефицит в удовлетворении половины первоочередных нужд; но это считается преимуществом. Это намеренная политика: держать даже привилегированные группы где-то на грани лишений, потому что общая скудость ресурсов в государстве увеличивает важность мелких привилегий и, следовательно, усиливает различия между слоями населения. По стандартам начала двадцатого века даже член Внутренней партии ведет аскетическую и трудную жизнь. Тем не менее, те немногие предметы роскоши, которые он имеет: большая, оборудованная всем необходимым квартира, лучшая по качеству еда, напитки и табак, два-три слуги, личный автомобиль или вертолет – все это совершенно отделяет его от члена Внешней партии; члены Внешней партии имеют такие же преимущества по сравнению с низшими массами, которые мы называем пролами. Социальная атмосфера подобна жизни осажденного города, где наличие куска конины обозначает разницу между бедностью и богатством. В то же время осознание того, что идет война, а значит, ты в опасности, приводит к восприятию передачи всей полноты власти маленькой касте как естественного и неизбежного условия выживания.

Война, как мы видим, не просто производит необходимые разрушения, но и делает их психологически приемлемым способом. В теории было бы довольно просто истратить излишки труда в мире на строительство храмов и пирамид, рытье ям с последующим закапыванием их или даже пустить их на производство больших количеств товаров, которые затем предавать огню. Но это обеспечило бы лишь экономическую, но не эмоциональную базу для иерархического общества. Дело здесь не в моральном состоянии масс, которое неважно до тех пор, пока они неустанно работают, а в морали самой Партии. И незначительный член Партии должен быть компетентным, трудолюбивым и даже умным в пределах узких рамок, а кроме того, нужно, чтобы он являлся доверчивым и невежественным фанатиком, превалирующие настроения которого страх, ненависть, преклонение и оргиастическая радость. Другими словами, нужно, чтобы он имел менталитет, одобряющий состояние войны. Не имеет значения, идет ли на самом деле война, так как все равно решительная победа невозможна, а также не имеет значения, ведется эта война хорошо или плохо. Все, что нужно – это само существование войны. Раскол в сознании, которого Партия требует от своих членов и который лучше всего достигается в обстановке войны, сейчас является почти повсеместным, но чем выше занимаемое положение, тем чаще люди склоны к двойному мышлению. Особенно это характерно для членов Внутренней партии, среди которых крайне сильны военная истерия и ненависть к врагу. Будучи управленцем, член Внутренней партии часто знает, что та или иная военная сводка недостоверна, и он, может быть, понимает, что война как таковая сомнительна и либо ее вообще нет, либо она ведется в совершенно иных целях, чем те, что объявлены; но такое знание легко нейтрализовать с помощью техники двоемыслия. И тогда ни один член Внутренней партии не колеблется в своем мистическом убеждении, что война реальна, что она в конечном итоге закончится победой и что Океания станет бесспорным хозяином всего мира.

Все члены Внутренней партии верят в грядущую победу как в догмат. Она будет достигнута либо постепенным завоеванием все новых и новых территорий, обеспечивая таким образом абсолютное превосходство в силе, либо посредством изобретения нового оружия, на которое противник не сможет равноценно ответить. Работа по созданию нового вооружения никогда не прекращается, и это одна из очень немногих сфер деятельности, где изобретательный или теоретически мыслящий ум может пока еще найти применение своим способностям. Сегодня в Океании естественные науки в прежнем смысле практически прекратили существование. В новодиалекте даже нет такого слова – «наука». Эмпирический метод мышления, лежащий в основе всех достижений прошлого, противоречит самым фундаментальным принципам Ангсоца. И даже технический прогресс происходит только тогда, когда его продукт можно так или иначе использовать для ограничения человеческой свободы. Во всех действительно полезных ремеслах мир либо стоит на месте, либо отброшен назад. Поля пашут конными плугами, зато книги пишет машина. Но в жизненно важных делах – скажем, в сфере войны или шпионажа – эмпирический подход все еще поощряется, или, по крайней мере, к нему терпимо относятся. У Партии две цели – завоевать весь земной шар и уничтожить раз и навсегда возможность независимой мысли. Следовательно, Партии необходимо решить две большие проблемы. Одна – как узнать против воли человека, о чем он думает, а другая – как за несколько секунд, никого не предупреждая, убить несколько сотен миллионов людей. Вот именно в этих направлениях продолжают вести научные исследования. Сегодняшний ученый является либо помесью психолога и инквизитора, который в подробностях изучает повседневные значения выражений лица, жестов и тона голоса, а также тестирует воздействие лекарств, шоковой терапии, гипноза и физических пыток, предназначенных для извлечения правды из человека; либо он химик, физик или биолог, занятый лишь такими направлениями интересующей его науки, которые служат делу умерщвления. В многочисленных лабораториях Министерства мира и на экспериментальных станциях, скрытых в бразильских лесах, в австралийской пустыне или на необитаемых островах Антарктики, неутомимо трудятся команды экспертов. Некоторые заняты просто планированием тылового обеспечения будущих войн; другие изобретают все новые и новые управляемые ракеты, все более и более сильные взрывчатые вещества и все более и более непробиваемую броню; третьи ищут новейшие смертоносные газы или растворимые яды, которые можно производить в таких количествах, чтобы уничтожить растительность на всем континенте, или выращивают новые виды вирусов и микробов, против которых бессильны антитела; четвертые жаждут сделать транспортное средство, способное перемещаться под землей, как подводная лодка под водой, или самолет, который бы не зависел от базы на авианосце; пятые исследуют совершенно отдаленные сферы, вроде фокусировки солнечных лучей на расстоянии тысяч километров в космосе или устройства искусственного землетрясения и цунами с помощью раскаленной магмы в земном ядре.

Но ни один из этих проектов даже не приблизился к претворению в жизнь, и ни одна из трех супердержав не достигла существенного превосходства над другими. А что еще более примечательно, так это то, что все три государства обладают атомной бомбой – оружием намного более мощным, чем любое из тех, что сегодня пытаются изобрести ученые. Хотя Партия, следуя излюбленной привычке, присваивает все изобретения себе, атомные бомбы появились в 1940-х годах, и только через десять лет впервые применили массивные удары. Тогда сотни бомб были сброшены на промышленные центры, главным образом в европейской части России, в Западной Европе и в Северной Америке. Результат убедил правительства всех стран в том, что еще несколько атомных бомб – и настанет конец организованному обществу, а следовательно, и их собственной власти. Впоследствии, несмотря на отсутствие официальных соглашений и даже их проекта, атомное оружие больше не применяли. Все три державы просто продолжают производить бомбы и хранить их на случай использования такого оружия как решающей силы, который, как они считают, представится рано или поздно. Между тем само искусство ведения войны не развивается уже в течение тридцати-сорока лет. Вертолеты используют шире, чем раньше, бомбардировщики в основном заменены беспилотниками, уязвимые передвижные боевые суда уступили дорогу почти непотопляемым плавучим крепостям; но в остальном развития практически нет. По-прежнему используются танки, подводные лодки, торпеды, пулеметы, даже винтовки и ручные гранаты. И, несмотря на бесчисленные репортажи в прессе и на телеэкранах, великих сражений войн прошлых времен, в которых часто за несколько недель гибли сотни тысяч или даже миллионы людей, сейчас уже нет.

Ни одна из сверхдержав не делает даже попытки действий, несущих риск потерпеть поражение. Когда бы ни предпринималась какая-либо крупная операция, она обычно представляет собой внезапное нападение на союзника. Все три державы следуют (или уверяют себя в том, что следуют) одной и той же стратегии. План, сочетающий сражения, сделки и предательские удары в точно рассчитанное время, направлен на то, чтобы окружить плотным кольцом военных баз одного из противников, затем заключить с ним пакт о дружбе и долгие годы мирно сосуществовать с ним, чтобы полностью усыпить его подозрения. За это время во всех стратегически важных местах можно разместить ракеты с атомными боеголовками, а потом одновременно ударить ими, дабы противник был сокрушен и не смог бы нанести ответный удар. И вот тут наступает момент подписания договора о дружбе с другой сверхдержавой, чтобы начать подготовку к новой атаке. Не стоит и говорить, что сия схема – это просто неосуществимая мечта. Кроме того, сейчас не случается сражений, иных чем на спорных территориях вокруг экватора и Северного полюса; не предпринимается и никаких вторжений на территорию врага. Это и объясняет тот факт, что в ряде мест границы между супердержавами весьма неопределенны. Евразия, к примеру, могла бы легко захватить Британские острова, которые географически являются частью Европы, а с другой стороны, Океания имеет возможность расширить свои границы до Рейна или даже Вислы. Но это стало бы нарушением принципа культурной целостности, которого придерживаются все стороны, хотя его никогда официально не провозглашали. Если бы Океания захватила территории, которые когда-то назывались Францией и Германией, нужно было бы либо истребить их жителей – задача трудная чисто физически, – либо ассимилировать население численностью примерно в сто миллионов человек, которое с точки зрения технического развития находится практически на том же уровне, что и в Океании. И это общая проблема для всех трех супердержав. Для сохранения их устройства абсолютно необходимо отсутствие контактов с иностранцами, за исключением (при больших ограничениях) военнопленных и цветных рабов. Даже к официальному союзнику (на настоящий момент) всегда относятся с величайшим подозрением. За исключением военнопленных, среднестатистический житель Океании никогда в глаза не видел граждан ни Евразии, ни Истазии, и ему запрещено знать иностранные языки. Если бы ему разрешили контактировать с иностранцами, он бы обнаружил, что они такие же существа, как и он сам, и что большая часть из того, что о них говорится, – ложь. Запечатанный мир, в котором он живет, был бы сломан, и страх, ненависть и лицемерие, от которых он зависит, улетучились бы. Поэтому все стороны понимают: как бы часто Персия, или Египет, или Ява, или Цейлон ни переходили из рук в руки, основные границы не должно пересекать ничего, кроме бомб.

А под всем этим скрывается факт, о котором никогда не говорят вслух, но который все осознают и в соответствии с которым действуют: в действительности условия жизни в трех сверхдержавах очень похожи. В Океании главенствующая философия называется Ангсоц, в Евразии – необольшевизм, а в Истазии она носит китайское название, которое обычно переводят термином «поклонение смерти», но, наверное, словосочетание «стирание самого себя» точнее передает ее смысл. Гражданину Истазии не позволяется знать об особенностях других двух учений, но ему вбивают в голову, что они есть варварское поругание морали и здравого смысла. На самом деле все три философии практически не отличаются друг от друга, равно как совершенно одинаковы и те социальные системы, которые на них опираются. Везде одна и та же пирамидальная структура, одно и то же поклонение вождю, который мыслится полубогом, одна и та же экономика, работающая на войну и ради продолжения войны. Отсюда следует, что три сверхдержавы не только не могут завоевать друг друга, но и не получат никаких преимуществ, сделай они это. Напротив, пока они находятся в состоянии войны, они подпирают друг друга, как три кукурузных початка. И, как это водится, правящие круги всех трех государств одновременно сознают и не сознают, что они делают. Они посвятили свою жизнь достижению мирового господства, но при этом они знают, что им нужна вечная война, не ведущая к победе. Между тем факт, что опасности завоевания НЕ существует, делает возможным отрицание реальности – отличительная черта Ангсоца и мировоззренческих систем соперников. Следует повторить сказанное ранее: сделавшись постоянной, война в корне изменила свой характер.

В прошлые времена война, почти по определению, была чем-то, что рано или поздно заканчивается – обычно полной победой или поражением. В прошлом она служила одним из главных инструментов удержания человеческого общества в физической реальности. Правители всех времен стремились навязать своим подданным фальшивое видение действительности, но они не могли поощрять любые иллюзии, которые способны подорвать военную силу. До тех пор, пока поражение означает потерю независимости или какие-либо другие нежелательные последствия, к защитным мероприятиям, направленным на предотвращение поражения, относятся серьезно. Физические факты нельзя игнорировать. В философии или религии, этике или политики дважды два может равняться пяти, но если ты конструируешь пистолет или самолет, то ответ должен быть четыре. Слабые государства рано или поздно завоевывают, а борьба за силу не дружит с иллюзиями. Кроме того, чтобы быть сильным, нужно уметь извлекать ошибки из прошлого, что в свою очередь требует точных знаний о том, что происходило прежде. Конечно, газеты и книги по истории всегда приукрашивали и искажали действительность, но фальсификация в ее сегодняшних масштабах тогда была невозможна. Война являлась надежным стражем рассудка, а что касается правящих стражей, то, вероятно, самым важным из всех стражей. До тех пор, пока войну можно было выиграть или проиграть, ни один правящий класс не позволял себе быть полностью безответственным.

Однако когда война в буквальном смысле слова нескончаема, она перестает нести опасность. Если война бесконечна, то само понятие военной необходимости отсутствует. Технический прогресс может остановиться, и люди способны отрицать и игнорировать даже самые очевидные факты. Как мы уже знаем, исследования, которые можно назвать научными, пока все еще ведутся в военных целях, но они по сути своей превратились в бесплодные мечтания, и их неспособность давать результаты не имеет значения. Государственная эффективность, даже военная боеспособность, больше никому не нужна. В Океании нет ничего эффективного, кроме полиции мыслей. Так как ни одну из супердержав не завоевать, каждая превратилась в отдельную вселенную, внутри которой можно безопасно насаждать любое искажение мысли. Действительность проявляется лишь в обыденных жизненных потребностях: необходимости есть и пить, иметь кров над головой и одежду, избегать употребления яда и не падать из окон верхних этажей и так далее. Между жизнью и смертью, между физическим удовольствием и физической болью пока еще есть различие – вот и все. Отрезанный от контактов с внешним миром и с прошлым, житель Океании подобен человеку в межзвездном пространстве, который понятия не имеет, где верх, а где низ. Правители подобного государства располагают такой абсолютной властью, какую не имели ни фараоны, ни цари. Они обязаны не допускать, чтобы их подданные умирали от голода в неподобающе огромных количествах, а кроме того, должны поддерживать такой же низкий уровень развития военной техники, какой есть у их соперников; но если этот минимум достигнут, они вправе искажать действительность, как им этого хочется.

Следовательно, война, если судить о ней с точки зрения прежних военных конфликтов, просто мошенничество. Она подобна битвам между жвачными животными, чьи рога расположены под таким углом, что они не могут ранить друг друга. Но нереальность не означает бессмысленности. Она поглощает излишки потребительских товаров и помогает сохранять особую ментальную атмосферу, которая нужна иерархическому обществу. Война, как можно видеть, сейчас является абсолютно внутренним делом. В прошлом правящие круги всех стран, даже если они имели общие интересы и, следовательно, ограничивали разрушительную силу войны, все же сражались друг с другом, и победитель всегда грабил побежденного. В наши дни они друг с другом не воюют. Каждая правящая группировка ведет войну против своих же подданных, и цель такой войны не захватить чужую территорию и не защитить свою от нападения, а сохранить общественную структуру в неприкосновенности. Значит, само слово «война» вводит нас в заблуждение. Вероятно, правильным будет сказать, что сделавшись бесконечной, война изменила свою прежнюю сущность. Особое давление, которое она оказывала на человеческие существа в период между Каменным веком и началом двадцатого столетия, исчезло и сменилось чем-то совершенно иным. Результат был бы тот же самый, если бы три сверхдержавы вместо того, чтобы воевать друг с другом, согласились бы жить в вечном мире и оставаться внутри собственных границ. В такой ситуации каждое государство превратилось бы в замкнутую вселенную, свободную от приводящего в чувство влияния внешней опасности. Бесконечный мир ничем бы не отличался от бесконечной войны. Вот в чем суть (хотя подавляющее большинство членов Партии понимает это очень узко) подлинного значения партийного лозунга: Война – это мир.

На мгновенье Уинстон оторвался от чтения. Где-то далеко-далеко прогремел взрыв управляемой ракеты. Блаженное ощущение, что он сидит один с запрещенной книгой в комнате, где нет телеэкранов, не исчезало. Чувство уединения и безопасности стало физически ощутимым, оно смешалось с усталостью тела, мягкостью кресла, касанием легкого ветерка, который, струясь сквозь окно, ласково теребил Уинстона за щеку. Книга очаровала или, точнее, ободрила его. Ничего нового он из нее не узнал, но в этом и заключалась ее привлекательность. Она говорила о том, о чем он и сам мог бы сказать, сумей он привести разрозненные мысли в порядок. Она являлась продуктом ума, сходного с его собственным, но намного более мощным и системным, менее охваченным страхом. Лучшие книги, как понял он, – это те, которые говорят тебе то, что ты уже знаешь. Возвращаясь к первой главе, он услышал на лестнице шаги Джулии и поднялся с кресла навстречу ей. Она уронила на пол коричневую сумку для инструментов и бросилась к нему в объятия. Они не виделись уже больше недели.

– КНИГА у меня, – сказал он, когда они отпустили друг друга.

– О, правда? Хорошо, – она не проявила особого интереса и почти тут же опустилась на колени у керосинки, чтобы сварить кофе.

Полчаса они не возвращались к этой теме: лежали в постели. Вечер был довольно прохладный – они укрылись стеганым покрывалом. Снизу доносились знакомые звуки: пение и топот башмаков по каменным плитам. Крупная краснорукая женщина, которую Уинстон видел еще в свой первый приход сюда, почти все время находилась во дворе. Казалось, не было такого часа днем, чтобы она не маршировала взад и вперед между корытом и веревкой, время от времени освобождая свой рот от одежных прищепок, дабы дать дорогу громкой песне. Джулия устроилась поудобнее на боку и, казалось, уже начала засыпать. Он поднял книгу, которая лежала на полу, и сел, опершись на изголовье.

– Мы должны ее прочитать, – сказал он. – И ты тоже. Все члены Братства должны прочитать ее.

– Читай ты, – произнесла она с закрытыми глазами. Читай вслух. Так лучше всего. Тогда ты сможешь объяснять мне по мере чтения.

Стрелки часов показывали шесть, что означало: восемнадцать. У них еще было часа три-четыре. Он положил книгу на колени и начал читать:

Глава I

Незнание – сила

На протяжении всей зафиксированной письменно истории, а вероятно, уже с конца неолита в мире существовали люди трех типов: Высшие, Средние и Низшие. От века к веку они делились на группы по различным основаниям, по-разному именовались, различались количественно, равно как и их отношениями друг с другом, но структура общества по сути своей всегда оставалась неизменной. Даже после огромных переворотов и, казалось бы, необратимых изменений, снова возникала все та же модель – как гироскоп, возвращающийся в прежнее положение, куда бы его ни толкали.

– Джулия, ты не спишь? – спросил Уинстон.

– Нет, моя любовь, я слушаю. Продолжай. Как чудесно.

Он вернулся к чтению:

Цели этих групп совершенно несовместимы. Цель высших – сохранить свое положение. Средние хотят занять место Высших. Целью же Низших, когда таковая у них имеется (ведь их постоянной характеристикой является то, что они слишком задавлены тяжелым трудом и лишь время от времени интересуются чем-либо, кроме их повседневной жизни), – упразднить все различия и создать общество, в котором все люди равны. Таким образом, на протяжении всей истории борьба, одинаковая в ее основных проявлениях, возобновляется снова и снова. В течение длительных периодов кажется, что Высшие прочно закрепились во власти, но рано или поздно неизбежно наступает момент, когда они теряют либо веру в себя, либо способность к эффективному управлению, либо то и другое. Их свергают Средние, которые привлекают на свою сторону Низших, притворяясь, что они борются за свободу и справедливость. Как только Средние достигают цели, они отбрасывают Низших назад в прежнее рабское положение, а сами становятся Высшими. Вскоре новый Средний класс отделяется от двух других групп или сразу от обеих, и борьба начинается снова. Из трех групп только Низшие никогда не добиваются даже временного успеха. Было бы преувеличением сказать, будто на протяжении истории не было никакого прогресса материального рода. Даже сегодня, в период упадка, среднестатистический человек живет в материальном смысле лучше, чем несколько веков назад. Но нет прогресса ни в благосостоянии, ни в воспитании, ни в реформах, ни в революции – к этому человек не приблизился и на миллиметр. С точки зрения Низших, все изменения – это лишь изменения имени господ.

К концу двадцатого века повторяемость этой модели стала очевидна для многих наблюдателей. И тогда возникли школы мыслителей, которые начали интерпретировать историю как циклический процесс и заявили, что неравенство есть непреложный закон человеческого существования. Эта доктрина, конечно, всегда имела своих приверженцев, но в том виде, в каком ее сейчас продвигают, она претерпела серьезные изменения. В прошлом необходимость иерархической форма устройства общества являлась более всего доктриной Высших. Ее проповедовали короли и аристократы, а также священники, правоведы и все, кто паразитировал на них; ее, как правило, смягчали обещанием компенсаций в воображаемом, загробном мире. Сражаясь за власть, Средние всегда прибегали к использованию таких терминов, как справедливость и братство. Однако сегодня на концепцию человеческого братства начинают нападать люди, которые еще не были у власти, а просто надеются ее скоро получить. В прошлом Средние совершали революции под флагом равенства, а затем, сбросив старую тиранию, быстро устанавливали новую. Новые Средние группы в действительности объявили о своей тирании заранее. Социализм – теория, появившаяся в начале девятнадцатого столетия и являвшаяся последним звеном в цепочке философских учений, уходящей назад к восстаниям рабов античных времен, – был насквозь пропитан утопизмом прошлых веков. Но в любом из вариантов социализма, появляющихся начиная примерно с 1900 года, цель установления свободы и равенства все более и более открыто отвергалась. Новые движения, которые возникли в середине столетия – Ангсоц в Океании, необольшевизм в Евразии и поклонение смерти, как его повсеместно называют, в Истазии, видели свою сознательную цель в увековечивании НЕсвободы и НЕравенства. Эти новые движения, конечно же, выросли из старых и стремились сохранить их названия и на словах признавать их идеологию. Однако цель любого из них заключалась в препятствии прогрессу и замораживанию истории в какой-то определенный момент. Знакомому маятнику следовало еще раз качнуться и затем остановиться. Как обычно, Высшие должны были быть снова свергнуты Средними, которые затем стали бы Высшими; но на то раз, выстроив продуманную стратегию, Высшие смогут сохранить свое положение навсегда.

Новые доктрины возникли отчасти из-за аккумуляции исторических знаний и роста понимания истории, чего не было до девятнадцатого столетия. Циклическое движение истории сейчас сделалось понятным, или кажется таковым и если оно понятно, то на него можно повлиять. Но главная, глубинная, причина заключалась в том, что в начале двадцатого века человеческое равенство стало технически возможным. Да, люди еще не были равны по их природной одаренности и одни индивидуумы в чем-то оказывались в чем-то способнее других; однако никакой реальной необходимости в классовых различиях или в существенных различиях в благосостоянии больше не существовало. В прежние времена классовые различия были не только неизбежны, но и желательны. Неравенство явилось платой за цивилизацию. Однако с развитием машинного производства ситуация изменилась. Если даже людям требовалось выполнять различные виды работ, у них больше не было необходимости жить на разных социальных и экономических уровнях. Следовательно, с точки зрения новых групп, которые уже достигли точки захвата власти, человеческое равенство теперь являлось не идеалом, которого страстно желали, а опасностью, которой нужно было избежать. В более примитивные эпохи, когда справедливое и миролюбивое общество в действительности не могло существовать, в него легко верили. Идея рая на земле, где люди живут вместе, как братья, без законов и без тяжелого труда, тысячелетиями будоражила воображение человека.

И эта мечта имела определенное воздействие на группы, действительно, получавшие преимущества от исторических перемен. Наследники французской, английской и американской революций верили в свои фразы о правах человека, свободе слова, равенстве всех перед законом и тому подобные вещи и даже в некоторой степени руководствовались ими в своем поведении. Но к четвертому десятилетию двадцатого века все главные течения политической мысли сделались авторитарными. Идея рая на земле была дискредитирована точно в тот момент, когда она стала осуществимой. И каждая новая политическая теория, как бы она себя ни называла, сводилась снова к иерархии и классовому делению. И в общем и целом ужесточившийся взгляд, укрепившийся в районе 1930 года, возродил обычаи (к тому времени давно отмененные – иные и сотни лет назад) тюремного заключения без суда и следствия, использование рабского труда военнопленных, публичные казни, пытки с целью получения признания, захват заложников и депортацию целых народов; причем, они не только снова вошли в обиход, но люди, считавшие себя просвещенными и прогрессивными, спокойно относились к ним и защищали их.

Прошло всего десятилетие национальных и гражданских войн, революций и контрреволюций во всех частях света – Ангсоц и соперничающие с ним учения превратились в полностью работающие политические теории. Но у них были и предвестники в виде различных систем, называемых общим словом «тоталитаризм» и появившихся в начале столетия; и общие очертания этого мира, который должен появиться из торжествующего хаоса, были очевидны давным-давно. Равно было очевидно и то, какие люди будут управлять этим миром. В новую аристократию вошли в основном бюрократы, ученые, технические специалисты, деятели профсоюзов, общественные эксперты, социологи, преподаватели, журналисты и профессиональные политики. Этих людей, происходивших из получающего жалованье среднего класса и верхних слоев рабочего класса, объединил и свел вместе бесплодный мир монопольной промышленности и централизованного правительства. По сравнению с теми, кто занимал это положение в прошлом, они были менее алчными, менее искушенными в роскоши, более голодными до настоящей власти и, кроме всего, отличались большим пониманием того, что они делают, и имели настойчивое стремление сокрушить оппозицию. Последнее различие является кардинальным. По сравнению с сегодняшней все тирании прошлого были нерешительными и неэффективными. Правящие круги всегда до некоторой степени склонялись к либеральным идеям и везде оставляли для себя невыясненные вопросы, реагируя лишь на открытые действия и не интересуясь тем, о чем думают подданные. По современным стандартам даже католическая церковь Средних веков отличалась терпимостью. Отчасти оттого, что в прошлом ни одно правительство не обладало властью, позволявшей им держать своих граждан под постоянным контролем. Однако изобретение печати облегчило манипуляцию общественным мнением, а кино и радио еще больше улучшили этот процесс. С развитием телевидения и появлением технических достижений, которые сделали возможным одновременное получение и передачу информации с помощью одного и того же устройства, частная жизнь закончилась. Каждый гражданин, или, по крайней мере, каждый интересный для наблюдения гражданин, мог двадцать четыре часа в сутки находиться под неусыпным оком полиции и слышать официальную пропаганду в то время, когда все остальные каналы связи перекрыты. Сейчас впервые появилась возможность не только полного подчинения воле государства, но и введения абсолютно единого мнения по всем вопросам.

После революционных бурь пятидесятых и шестидесятых общество перегруппировалось, как всегда, в Высшие, Средние и Низшие. Но новый Высший класс, в отличие от всех его предшественников, руководствовался уже не интуицией, а знал, что он должен делать для укрепления своего положения. Давно стало понятно, что основой для сохранения олигархии является коллективизм. Благосостояние и привилегии легче всего защищать, если ты владеешь сразу и тем и другим. Так называемая «отмена частной собственности», имевшая место быть в середине столетия, означала на деле концентрацию этой собственности в намного меньшем количестве рук, чем прежде, но с той разницей, что новые собственники являлись группкой, а не массой индивидуумов. Индивидуально не-члены партии лично не владеют ничем, кроме совершенно личных вещей. Коллективно все в Океании принадлежит Партии, потому что она контролирует все и распределяет продукцию так, как считает нужным. В годы, последовавшие за Революцией, она смогла занять командное положение, почти не встретив сопротивления, поскольку весь процесс был представлен как акт коллективизации. Всегда считалось: если отнять собственность у класса капиталистов, тут же наступит социализм; и капиталистов, не раздумывая, лишили собственности. Фабрики, шахты, землю, дома, транспорт – все у них отобрали; а поскольку это уже больше не было частной собственностью, значит, все должно было стать общественной собственностью. Ангсоц, выросший из раннего социалистического движения и унаследовавший его терминологию, на самом деле выполнил главный пункт социалистической программы, причем с результатом, который предвидели заранее и которого желали: экономическое неравенство стало постоянным.

Но проблемы сохранения иерархического общества гораздо серьезнее. Существует лишь четыре причины, по которым правящие круги могут потерять свою власть. Либо ее отбирают извне, либо правительство действуют так неумело, что массы начинают восстание, либо власть допустила образование сильной и недовольной Средней группы, либо она потеряла уверенность и желание править. Эти причины не возникают изолированно: как правило, в той или иной степени представлены все четыре. Тот правящий класс, который сможет защититься от них всех, останется во власти навсегда. В конечном счете определяющим фактором является психическое состояние самого правящего класса.

После середины нынешнего столетия первая опасность в действительности миновала. Каждое из трех государств, сейчас поделивших мир, фактически непобедимо и может быть завоевано только посредством медленных демографических изменений, которые правительство с широкими полномочиями способно легко предотвратить. Вторая опасность тоже существует лишь теоретически. Массы никогда не поднимают восстание по собственной инициативе и никогда не поднимают восстание просто потому, что они угнетены. На деле, поскольку им не дают возможности сравнивать, они даже и не понимают, что угнетены. Периодические экономические кризисы прошлых времен не являлись совершенно необходимыми, и сейчас их не допускают, а различные другие и тоже серьезные ситуации могут случаться и случаются, но без каких-либо политических последствий, потому что не существует способов выражения недовольства. А что касается проблемы перепроизводства, которая латентно зрела в нашем обществе вместе с развитием машинных технологий, то она разрешается с помощью непрекращающегося военного конфликта (см. главу III), который также полезен в том, что он разогревает общественный дух до нужного градуса. Следовательно, для наших нынешних правителей остаются лишь две подлинные опасности: выделение новой группы не полностью занятых и рвущихся к власти людей и рост либерализма и скептицизма в их собственных рядах. Другими словами, это проблема образовательного характера. Это проблема постоянного формирования сознания как направляющей группы, так и более многочисленной исполнительной группы, подчиненной непосредственно первой. На сознание трудящихся масс достаточно влиять лишь в отрицательном плане.

Данная информация поможет в общих чертах понять (если кто-то еще не знал ее) структуру общества Океании. На вершине пирамиды находится Большой Брат. Большой Брат непогрешим и всевластен. Любой успех, любое достижение, любая победа, любое научное открытие, все знания, вся мудрость, все счастье, все добродетели являются результатом его правления и вдохновения. Никто не видел Большого Брата. Он есть лишь лицо на плакатах и голос в телеэкранах. Мы можем с уверенностью предположить, что он никогда не умрет, а время его рождения уже представляется весьма неопределенным. Большой Брат – это маска, которую выбрала Партия, дабы явить себя миру. Его предназначение – служить центром для любви, страха и благоговения – эмоций, которые легче ощущать по отношению к отдельному человеку, чем к организации. Ниже Большого Брата расположена Внутренняя партия. Число ее членов ограничено шестью миллионами, или менее чем двумя процентами населения Океании. Затем идет Внешняя партия, которую, если воспринимать Внутреннюю партию как мозг государства, можно с полным основанием сравнить с руками. А еще ниже находятся бессловесные массы, по привычке называемые нами пролами, которые составляют, возможно, 85 процентов населения. Обратившись к вышеупомянутой классификации, мы можем сказать, что пролы и есть Низшие: рабское население экваториальных территорий, постоянно переходящих от одного завоевателя к другому, непостоянно и не является обязательной составной частью этой структуры.

В принципе членство в этих трех группах не является наследственным. Ребенок представителей Внутренней партии теоретически не является ее членом по праву рождения. Прием в одну из двух частей Партии осуществляется по достижении шестнадцати лет посредством экзамена. Нет никакой расовой дискриминации, никакого явного доминирования одной провинции над другой. Евреи, негры, представители Южной Америки с чистой индейской кровью – всех можно встретить в высших кругах Партии, а управленцев в любой части страны всегда выдвигают из жителей этой территории. Ни в одной части страны жители не чувствуют себя колониальным населением, которым управляют из далекой столицы. Океания не имеет столицы, и ее номинальным главой является человек, о чьем местонахождении никому не известно. Кроме английского официальными языками являются французский и новодиалект, но жизнь страны никак не централизована. Ее правители связаны не кровными узами, а приверженностью к общей доктрине. Да, наше общество стратифицировано, и очень строго стратифицировано, и на первый взгляд это деление на группы осуществляется по наследственному признаку. У нас намного меньше перемещений вверх и вниз между разными группами, чем это было при капитализме или даже в доиндустриальный период. Между двумя частями Партии определенный обмен происходит, но количество перемещений определяется лишь необходимостью гарантировать удаление слабых из Внутренней партии и продвижение амбициозных членов из Внешней партии, которых есть смысл таким образом нейтрализовать и сделать безопасными. Пролетариям на практике не представляется возможности вступить в Партию. Самые одаренные из них, которые, вероятно, могли бы образовать ядро недовольства, просто попадают в поле зрения полиции мыслей и исчезают. Но такое состояние дел не является ни постоянным, ни принципиальным. Партия – это не класс в старом смысле этого слова. Она не ставит перед собой цель передать власть собственным детям как таковым; и если бы не существовало другого способа удержать самых способных людей на верхушке власти, она бы прекрасным образом набрала бы все новое поколение управленцев целиком из пролетариата. В решающие годы тот факт, что Партия не является наследственным органом, было бы действенным способом нейтрализовать оппозицию. Социалист старого типа, которого учили бороться с так называемыми «классовыми привилегиями», считал, что ничто наследственное не может быть постоянным. Он не понимал, что преемственность олигархии не всегда бывает биологической, и не останавливался, чтобы задуматься: наследственная аристократия недолговечна, в то время как опирающиеся на выбор организации вроде католической церкви порой существовали сотни или тысячи лет. Сущность олигархического правления состоит не в наследовании от отца к сыну, а в сохранении определенного мировоззрения и определенного образа жизни, навязываемых мертвыми живым. Правящий класс остается таковым до тех пор, пока он способен готовить своих преемников. Партии волнуется не о чистоте своей крови, а о том, чтобы существовать. Неважно КТО держит в руках власть, если иерархическая структура остается прежней.

Все верования, привычки, вкусы, эмоции, психологические оценки, которые характеризуют наше время, на самом деле специально формируются для того, чтобы поддерживать мистический ореол вокруг Партии и не дать современному обществу обнажить его подлинную природу. Ни физическое восстание, ни какие-либо приготовления к революции сегодня невозможны. Пролетариев не стоит бояться. Предоставленные сами себе, ни будут поколение за поколением в течение многих столетий работать, воспроизводиться и умирать, не только не помышляя о бунте, но даже и не представляя, что мир может быть иным, чем сейчас. Они могут стать опасными только в том случае, если научно-технический прогресс потребует от них высшего образования; но поскольку военная и коммерческая конкуренция больше не имеют значения, уровень образованности населения в действительности падает. Каких мнений придерживаются массы, каких они не придерживаются – это неважно. Им можно дать интеллектуальную свободу, потому что у них просто нет интеллекта. С другой стороны, у члена Партии и малейшее отклонение от общепринятого мнения по самому незначительному вопросу считается недопустимым.

Член Партии с рождения до смерти живет под неусыпным оком полиции мыслей. Даже в одиночестве он никогда не может быть уверенным, что остался один. Бодрствует он или спит, работает или отдыхает, находится в ванной или в постели, его могут контролировать без всякого предупреждения; он и не узнает, что за ним следят. Абсолютно все его поступки имеют значение. Его дружеские отношения, его отдых, его поведение по отношению к жене и детям, выражение его лица, когда он один, слова, которые он бормочет во сне, характерные жесты – все подлежит ревностному и тщательному изучению. Не только реальные действия, но и любые чудачества, пусть даже незначительные изменения в привычках, всяческие нервные состояния, которые, возможно, являются симптомами внутренней борьбы, тоже, конечно же, выявляются. У члена Партии нет свободы ни в одном направлении. Однако его действия не регламентируются законом или каким-либо ясно сформулированным кодексом поведения. В Океании не существует закона. Мысли и проступки, которые, если их обнаружат, караются неминуемой смертью, формально не запрещены; и бесконечные чистки, аресты, пытки, заключения в тюрьму и распыления направлены не на наказание преступника, который на самом деле совершил преступление, а просто на уничтожение тех людей, которые, возможно, совершат его когда-нибудь в будущем. Член Партии должен иметь не только правильное мнение, но и правильные инстинкты. Многие из убеждений и мнений, которых он должен придерживаться, нигде ясно не прописаны; их и нельзя четко сформулировать, иначе обнаружатся неприкрытые противоречия с Ангсоцем. Если человек от природы ортодоксален (на новодиалекте – верномыслящий), он в любых обстоятельствах, не думая об этом, знает, что является верной мыслью или желательной эмоцией. Но в любом случае сложные психические тренировки, проводимые в детстве и основанные на новодиалектных словах преступстоп, бело-черный и двоемыслие, отбивают у него всякое желание и способность раздумывать на ту или иную тему.

Считается, что член Партии не должен иметь никаких личных эмоций и никаких перерывов в энтузиазме. Ему следует жить в постоянном неистовстве ненависти к внешним врагам и внутренним предателям, радоваться победам и пребывать в состоянии самоуничижения перед силой и мудростью Партии. Недовольство, к которому приводит нищая и убогая жизнь, целенаправленно направляется во внешнюю среду и рассеивается такими мероприятиями, как Двуминутки ненависти, а размышления, возможно, способные вызвать скептические или революционные настроения, гасятся в зародыше посредством приучения с ранних лет к внутренней дисциплине. Первый и простейший этап дисциплины, который можно привить даже маленьким детям, называется на новодиалекте преступстоп. Преступстоп означает навык быстрой остановки, по сути, инстинктивной, на пороге любой опасной мысли. Он включает способность не замечать аналогий, не видеть логических ошибок, неверно понимать даже наипростейший аргумент, если он противоречит Ангсоцу, а также ощущать скуку и отвращение при любой мысли, которая могла бы привести к еретическому направлению. Короче говоря, преступстоп означает самосохранительную тупость. Но такой тупости недостаточно. Напротив, ортодоксия в полном смысле этого слова требует самоконтроля над умственными процессами, а равно и такого же контроля над телом, как этого требует профессия человека-змеи в цирке. Поскольку общество Океании в конечном итоге основывается на вере в то, что Большой Брат всемогущ, а Партия непогрешима, то нет нужды в постоянной ежесекундной гибкости в отношении к фактам. Ключевое слово здесь —бело-черный. Как многие слова новодиалекта, это слово содержит два противоречащих друг другу значения. В применении к противнику оно означает привычку нагло утверждать, что черное – это белое, противоречить очевидному. А в отношении партийца оно указывает на лояльную готовность называть черное белым, если того требует партийная дисциплина. Причем, здесь также имеется в виду способность ВЕРИТЬ, что черное – это белое, и более того – ЗНАТЬ, что черное – это белое, и забывать, что ты только что думал другое. Этого требует постоянное изменение прошлого, что возможно благодаря строю мысли, который в действительности охватывает все остальное и на новодиалекте называется двоемыслием.

Переделка прошлого необходима по двум причинам, одна из которых второстепенная и, так сказать, профилактическая. Она заключается в том, что член Партии, как и пролетарий, терпит современные условия отчасти потому, что ему просто не с чем сравнивать. Его нужно отсечь от прошлого ровно так же, как от зарубежных государств, поскольку ему нужно верить, что он живет лучше, чем его предки и что средний уровень материального комфорта постоянно растет. Но намного более важной причиной корректировки прошлого является необходимость гарантировать непогрешимость Партии. Дело не просто в том, что речи, статистика и всевозможные документы должны постоянно изменяться ради соответствия сегодняшнему дню, дабы показать, что прогнозы Партии во всех случаях были верны. Дело также и в том, что никогда нельзя вносить никаких изменений в доктрину или политическую ориентацию. Поскольку изменить мировоззрение или даже политику – значит, признать свою слабость. Если, к примеру, Евразия или Истазия (любая из них может быть) – это сегодня враг, то именно эта страна всегда должна являться врагом. И если факты говорят обратное, то их и нужно изменить. Таким образом, историю все время переписывают. Эта ежедневная фальсификация прошлого, выполняемая Министерством правды, необходима для стабильности режима так же, как репрессии и шпионаж, которые проводит Министерство любви.

Переменчивость прошлого есть центральная идея Ангсоца. Прошлые события, как утверждается, не имеют объективных основ для существования, а сохраняются только в письменных документах и в человеческой памяти. Прошлое – это то, что согласуется с записями и воспоминаниями. А так как Партия полностью контролирует все документы, равно как и умы своих членов, значит, прошлое есть то, что Партия предпочтет так назвать. Из этого также следует, что хотя прошлое изменчиво, его никогда не меняли в каждом конкретном случае. Поскольку оно представлено в том виде, в каком необходимо в данный момент, то именно эта новая версия прошлого есть правда и никакого иного прошлого никогда не существовало. Это верно даже тогда, когда (как это часто случается) одно и то же событие меняется до неузнаваемости по нескольку раз в течение года. Во все времена Партия есть обладатель абсолютной правды, и ясно, что абсолютная правда никогда не может отличаться от того, что есть сейчас. Очевидно, что контроль над прошлым зависит прежде всего от тренировки памяти. Обеспечение согласования всех письменных записей с ортодоксальностью момента является просто делом техники. Однако необходимо также и ПОМНИТЬ, чтобы события происходили так, как это желательно. И если нужно перестроить воспоминания или подделать письменные документы, то нужно уметь ЗАБЫВАТЬ, что это было сделано. Такому трюку можно научиться так же, как и любой другой ментальной технике. И его осваивает большинство членов Партии – конечно, из тех, которые являются не только умными, но и ортодоксальными. На старом языке это довольно откровенно называется «контролем над действительностью». На новодиалекте – это двоемыслие, хотя двоемыслие включает и много других значений.

Двоемыслие означает способность держать в голове два противоположных убеждения и при этом принимать их оба. Партийный интеллектуал знает, в каком направлении нужно менять свои воспоминания; следовательно, ему известно, как проворачивать трюки с реальностью; но, упражняясь в двоемыслии, он уверяет себя в том, что реальность неизменна. Этот процесс должен идти сознательно, или ты не добьешься надлежащей точности, но он должен быть одновременно и бессознательным, так в противном случае возникает ощущение фальши, а следовательно, вины. Двоемыслие есть краеугольный камень Ангсоца, поскольку суть действий Партии заключается в использовании сознательного обмана, твердо держась своей цели, что требует полной честности. Говорить намеренную ложь и искренне верить в нее, забывать любые ставшие неудобными факты, а затем при необходимости вновь вытаскивать из забвения на столько времени, насколько потребуется, отрицать существование объективной реальности и в то же время принимать в расчет эту самую реальность, которую ты отрицаешь – вот что важно. Надо не просто пользоваться словом двоемыслие, но и практиковаться в двоемыслии. Употребляя в речи слово, ты признаешь, что вмешиваешься в действительность, а применяя в очередной раз двоемыслие, ты стираешь это знание; и так продолжается до бесконечности: ложь всегда бежит впереди правды. В конечном итоге именно с помощью двоемыслия Партия сумела – и, может быть, (кто знает?) сможет это делать в течение тысяч лет – остановить ход истории.

Все прежние олигархии теряли власть либо по причине того, что они окостенели, либо потому, что становились слишком мягкими. Либо они впадали в глупость и высокомерие и не умели приспособиться к меняющимся обстоятельствам, и их свергали; или они становились либеральными и трусливыми, делали уступки, когда следовало применить силу, и опять же их свергали. Иными словами, их губило либо сознание, либо бессознательность. Достижением Партии стало создание системы мышления, в которой одновременно существуют оба состояния. И никакая иная интеллектуальная основа не могла бы обеспечить вечное доминирование Партии. Если ты взял власть в руки и хочешь продолжать править, ты должен уметь искажать ощущение реальности. Ведь секрет владычества заключается в сочетании веры в собственную непогрешимость со способностью учиться на ошибках прошлого.

Не стоит и говорить, что тоньше всех практикуют двоемыслие те, кто изобрел двоемыслие и знает, что это широчайшая система умственного мошенничества. В нашем обществе те, кто лучше других знает, что происходит, менее всего представляют реальное положение вещей в мире. В общем, чем больше понимания, тем сильнее иллюзии; чем больше ума, тем меньше разума. Наглядно это иллюстрирует тот факт, что военная истерия того или иного индивидуума возрастает по мере его продвижения по социальной лестнице. Более рациональным отношением к войне отличаются покоренные жители оспариваемых территорий. Для этих народов война – просто бесконечное бедствие, которое прокатывается по ним, как огромная приливная волна. Им совершенно безразлично, какая сторона побеждает. Они понимают, что перемена господина означает лишь то, что они будут по-прежнему выполнять всю ту же работу, что и раньше, только для новых хозяев, которые будут обращаться с ними ровно так же, как это делали старые. Чуть в лучшем положении находятся наши рабочие, которых мы называем пролами, но и они крайне редко замечают войну. При необходимости их можно ввергнуть в состояние страха или ненависти, но, будучи оставленными в покое, они в состоянии забывать о войне на долгое время. Именно в рядах Партии, прежде всего Внутренней, мы найдем настоящий военный энтузиазм. В завоевание мира тверже всего верят те, кто знает, что это невозможно. Это удивительное соединение противоположностей – знания с невежеством, цинизма с фанатизмом – одна из главных отличительных особенностей общества Океании. Официальная идеология мирится с противоречиями, даже когда в этом нет никакой практической выгоды. Таким образом, Партия отвергает и поносит все принципы, на которых первоначально стояло социалистическое движение, но делает так во имя социализма. Она проповедует презрение к рабочему классу – беспрецедентное для прошлых столетий, – и она одевает своих членов в форму, которая когда-то отличала работников ручного труда и была принята именно по этой причине. Партия систематически подрывает основы семьи и зовет своего вождя по имени, которое прямо указывает на верность семейным узам. Даже в названиях четырех министерств, которые нами управляют, проявляется своего рода наглое обращение с фактами, намеренно искаженными. Министерство мира заведует войной, Министерство правды – ложью, Министерство любви – пытками, а Министерство изобилия – голодом. Эти противоречия не случайны, они не являются результатом простого лицемерия; они есть намеренная практика двоемыслия. Поскольку только с помощью примирения противоречий можно вечно удерживать власть. Нет другого способа прерывания древнего цикла. Если человеческое равенство нужно превратить в никогда не достижимое, если Высшие, как мы их называем, должны навсегда сохранить свое положение, то тогда превалирующим умственным состоянием следует сделать контролируемое безумие.

Однако возникает один вопрос, которого до сего момента мы практически не касались. Он заключается в следующем: ПОЧЕМУ человеческое равенство должно быть невозможным? Если предположить, что механизм процесса описан правильно, то что же тогда является мотивом этой масштабной и тщательно спланированной попытки заморозить историю в определенный момент времени?

А вот здесь мы подходим к главному секрету. Как мы уже знаем, ореол тайны вокруг Партии (а более всего – вокруг Внутренней партии) обусловлен двоемыслием. Но еще глубже лежит первоначальный мотив, никогда не анализируемый инстинкт, который сначала привел к захвату власти, а впоследствии привнес в нынешнее существование двоемыслие, полицию мысли, бесконечную войну и все другие необходимые элементы. Этот мотив в действительности состоит…

Уинстон внезапно ощутил тишину, как ощущаешь появление нового звука. Ему показалось, что Джулия в последние несколько минут совершенно неподвижна. Она лежала на боку, обнаженная до пояса, подложив свою руку под щеку; темный локон опустился на глаза. Ее грудь медленно и мерно поднималась и опускалась.

– Джулия.

Молчание.

– Джулия, ты не спишь?

Молчание. Она уснула. Он закрыл книгу, осторожно положил ее на пол, лет и прикрыл одеялом их обоих.

Он лежал неподвижно и думал, что не знает главного секрета. Он понимал КАК, но не понимал ЗАЧЕМ. Глава I, равно как и глава III, не содержали ничего нового для него, они просто систематизировали ту информацию, которой он уже обладал. Но, прочитав книгу, он понял лучше, чем раньше, что он не сумасшедший. Само пребывание в меньшинстве, даже в единственном числе, не делает тебя безумцем. Существует правда и неправда, и если ты цепляешься за правду вопреки тому, что утверждает весь мир, ты не сумасшедший. Желтый луч заходящего солнца пробрался через окно и упал на подушку. Уинстон закрыл глаза. Солнце на его лице и прикосновение гладкого женского тела погрузили его в какое-то безмятежное, спокойное и сонное состояние. Он в безопасности, все в порядке. Засыпая, он пробормотал: «Здравомыслие не статистическое понятие»; и ему показалось, что это замечание содержит очень глубокую мысль.

*****

Он проснулся с ощущением того, что проспал очень долго, но взгляд в сторону старомодных часов подсказал, что еще только двадцать тридцать. Он еще немного подремал; затем из двора донесся привычный грудной голос:

Ах, эти безнадежные и давние мечтанья,

Они прошли, как тот апрельский день.

Но голос твой вновь пробудил воспоминанья,

На сердце опустив надежды тень!

Похоже, глупая песенка, все еще популярна. Несется отовсюду. Пережила даже Песню ненависти. От звуков пения проснулась Джулия, она сладко потянулась и встала с кровати.

– Я проголодалась, – сказал она. – Давай кофе сварим. Черт! Плитка погасла, и вода холодная. – Она подняла керосинку и потрясла ее. – Керосин кончился.

– Думаю, можно попросить у старика Чаррингтона.

– Самое интересное, я была уверена, что керосинка заправлена. Надо одеться, – добавила она. – Похоже, холодает.

Уинстон тоже встал и оделся. Между тем неустанный голос продолжал:

Все говорят, что время лечит,

Все говорят, что можно все забыть;

Но стоит вспомнить твои сладки речи,

И сердце будет долго-долго ныть!

Застегивая ремень комбинезона, он подошел к окну. Солнце, должно быть, опустившись за дома, уже больше не освещало двор. Каменные плиты были мокрыми, словно их только что вымыли, ему казалось, будто и небо тоже помыли: свежее и чистенькое, оно голубело между труб. Женщина без устали маршировала туда-сюда и, закупоривая и раскупоривая рот, то пела, то замолкала, вешая при этом пеленки, которых становилось все больше и больше. Ему стало интересно, зарабатывает ли она стиркой на жизнь или просто делает это ради двадцати-тридцати внуков. Джулия подошла к нему и встала рядом; и они вместе, охваченные каким-то очарованием, разглядывали крепкую фигуру внизу. Он смотрел, как женщина характерным для нее движением протянула мощные руки к веревке, отклячив огромные ягодицы, и вдруг впервые подумал, что она прекрасна. Никогда раньше ему и в голову не приходило, что тело пятидесятилетней женщины, раздувшееся от чудовищного количества родов, потом огрубевшее и окостеневшее от тяжелой работы, сделавшееся плотным, как перезревшая репа, может быть прекрасным. Но это было именно так, и он подумал: «А почему бы и нет?» Крепкое, бесформенное тело, подобное гранитной глыбе, с шершавой красной кожей, которое похоже на девичье ровно так же, как шиповник на розу. Почему плод нужно ставить ниже цветка?

– Она прекрасна, – пробормотал он.

– Да у нее бедра не меньше метра в обхвате, – сказала Джулия.

– У нее своя красота, – ответил Уинстон.

Он держал Джулию за гибкую талию, легко обхватив ее одной рукой. Она прижалась к нему. Их тела никогда не произведут ребенка. Это одна из тех вещей, которую им не удастся сделать. Только из уст в уста, от разума к разуму они способны передать свою тайну. Женщина внизу не обладает разумом, у нее есть лишь крепкие руки, доброе сердце и чрево, способное производить детей. Он задумался, скольких она родила. Человек пятнадцать – запросто. У нее был кратковременный период цветения – наверное, с год – красоты дикой розы, а потом она вдруг раздулась, как созревший фрукт, затвердела, покраснела и огрубела, и вот уже вся ее жизнь состоит из стирки, уборки, штопки, готовки, мытья, полировки, починки и опять мытья и стирки – сначала для детей, затем для внуков, и так тридцать загубленных лет. А она все еще поет. Мистическое восхищение ею как-то смешалось с картиной бледного безоблачного неба, протянувшегося далеко за трубы в невероятные дали. Забавно думать, что небо одинаково для всех, в Евразии и Истазии оно такое же, как здесь. И люди под этим небом очень-очень похожи – повсюду, во всем мире, сотни тысяч миллионов людей одинаковы, в невежестве своем они, разделенные стенами ненависти и лжи, не знают о существовании друг друга и ведут практически одну и ту же жизнь; люди не научились думать, но в своих сердцах, в мышцах, внутри себя они копят силу, которая однажды перевернет мир. Если и есть надежда, она связана с пролами! И даже не прочитав КНИГУ до конца, он знал, что в этом заключен окончательный вывод Гольдштейна. Будущее принадлежит пролам. А мог ли он быть уверенным в том, что мир, созданный ими, не будет столь же чужим для него, Уинстона Смита, как и тот, что сотворила Партия? Да, потому что этот новым мир хотя бы будет здравым. Там, где существует равенство, там есть и здравомыслие. Рано или поздно это произойдет: сила превратится в сознательность. Пролы бессмертны, в этом нет сомнений, стоит лишь посмотреть на мощную фигуру во дворе. В конце концов их разум пробудится. А пока это не случится (может быть, пройдет еще тысяча лет), они будут жить вопреки всему, как птицы, передавая от организма к организму жизненную силу, которой нет у Партии и которую она не в состоянии истребить.

– Ты помнишь, – спросил он, – как дрозд пел для нас, тогда, в первый день, на краю леса?

– Он не для нас пел, – отозвалась Джулия. – Он пел, чтобы себя самого порадовать. Нет, даже не так. Он просто пел.

Птицы поют, пролы поют, а партийцы не поют. Во всем мире: в Лондоне и Нью-Йорке, в Африке и в Бразилии и во всех неизвестных, запрещенных землях, простирающихся за границами, на улицах Парижа и Берлина, в деревнях на бескрайней Русской равнине, на базарах в Китае и Японии – везде стоит одна и та же крепкая, непобедимая фигура, чудовищно раздувшаяся от работы и родов, трудящаяся с рождения до смерти и все равно способная петь. И из этого мощного лона в один прекрасный день обязательно появится раса сознательных существ. Ты умрешь, а за ними будущее. Но вы можешь прикоснуться к этому будущему, если сохранишь живой ум, в то время как они сохранят живое тело, и передашь дальше секретное учение о том, что два плюс два – четыре.

– Мы покойники, – сказал он.

– Мы покойники, – послушно повторила Джулия.

– Вы покойники, – произнес железный голос за их спинами.

Они отпрыгнули друг от друга. У Уинстона все внутри, казалось, превратилось в лед. Он видел, как расширяются зрачки в глазах Джулии. Ее лицо стало молочно-желтым. Румяна на щеках резко заалели и будто приподнялись над кожей, существуя теперь отдельно.

– Вы покойники, – повторил железный голос.

– Это за картиной, – выдохнула Джулия.

– Это за картиной, – сказал голос. – Оставайтесь на своих местах. Не двигайтесь без приказа.

Началось, вот и началось! Им ничего не оставалось, как только стоять и смотреть друг другу в глаза. Бежать, чтобы спастись, выскочить из дома, пока еще не слишком поздно – им это и в голову бы не пришло. Они без раздумий подчинились железному голосу, идущему из стены. Раздался щелчок, словно откинули щеколду, и звук бьющегося стекла. Картина упала на пол, открывая находящийся за ней телеэкран.

– Сейчас они видят нас, – сказала Джулия.

– Сейчас мы видим вас, – подтвердил голос. – Встаньте на середину комнаты. Спиной к спине. Руки за голову. Не прикасайтесь друг к другу.

Они и не касались друг друга, но ему казалось, что он ощущает дрожь тела Джулии. Или, может быть, это он сам дрожит. Ему удалось унять стук зубов, но вот колени не подчинялись ему. Внизу раздался топот ботинок – в самом доме и снаружи. Двор наполнился людьми. Что-то волокли по каменным плитам. Пение женщины резко оборвалось. Затем послышался долгий катящийся звук, будто корыто швырнули на другой конец двора, а потом отовсюду понеслись сердитые крики, закончившиеся воплем боли.

– Дом окружен, – произнес Уинстон.

– Дом окружен, – повторил голос.

Он слышал, как Джулия заскрипела зубами.

– Думаю, нам нужно попрощаться, – сказала она.

– Вам нужно попрощаться, – отозвался голос.

И затем в разговор вмешался совершенно другой голос – высокий, интеллигентный голос, который, как показалось Уинстону, он уже когда-то слышал:

– Кстати, раз уже мы коснулись этой темы: «Вот свеча – иди в кровать, а это нож – тебе несдобровать!»

Что-то хрустнуло на кровати за спиной Уинстона. Это стремянка, которую просунули в раму окна, выбила стекло. Кто-то влез через окно. По лестнице затопали башмаки. Комната наполнилась крепкими мужчинами в черной форме, на ногах у них были подбитые железом ботинки, а в руках – дубинки.

Уинстон уже больше не дрожал. Он едва мог водить глазами. Сейчас лишь одно имело значение: не шевелиться, не шевелиться, чтобы не дать им повода бить тебя! Мужчина с тяжелой челюстью профессионального боксера и щелью вместо рта стоял перед ним и поигрывал дубинкой, зажатой между большим и указательным пальцами. Уинстон встретился с ним взглядом. Ощущение наготы, когда твои руки заложены за голову, когда незащищено ни твое лицо, ни твое тело, было почти невыносимым. Человек высунул кончик белого языка, облизал то место, где следовало находиться губам, и прошел мимо. Снова раздался треск. Кто-то взял со стола стеклянное пресс-папье и разбил его вдребезги о камин.

Кусочек коралла, крошечный розовый завиток, похожий на розочку на торте, покатился по коврику. Какой же он маленький, подумалось Уинстону, каким же он всегда был маленьким! Сзади кто-то сдавленно вскрикнул, потом удар – и он почувствовал, как его сильно пнули в лодыжку; он с трудом удержался на ногах. Один из мужчин заехал кулаком в солнечное сплетение Джулии – она согнулась пополам, как карманная линейка. Она, задыхаясь, корчилась на полу. Уинстон не решился повернуть голову даже на миллиметр, но ее серое, искаженное болью лицо каким-то образом оказалось в поле его зрения. Даже пребывая в состоянии ужаса, он чувствовал ее боль в собственном теле, смертельную боль, но все же не такую ужасную, как удушье. Он знал, какая она, эта боль: страшная боль-агония, заполняющая всего тебя, но ты не страдаешь от нее, потому что единственное, что сейчас было нужно, – это снова обрести способность дышать. Затем двое мужчин подняли ее, подхватив за колени и плечи, и вынесли из комнаты, словно мешок. Уинстону удалось бросить взгляд на ее лицо – сверху вниз: оно было желтым и искаженным от боли, глаза закрыты, а румяна по-прежнему алели на щеках; он видел ее в последний раз.

Он стоял, не шелохнувшись. Однако его не били. Голову начали заполнять какие-то, казалось, совершенно не нужные мысли. Они подумал, а взяли ли они мистера Чаррингтона. А что они сделали с женщиной во дворе. Он заметил, что ему отчаянно хочется помочиться, и это его слегка удивило: он ходил в туалет два или три часа назад. Он обратил внимание, что часы на каминной полке показывали девять, то есть двадцать один час. А на улице было совсем светло. Разве может быть так светло в двадцать один час вечера в августе? Ему стало интересно, а не перепутали ли они с Джулией время: проспали двенадцать часов и думали, что было двадцать тридцать, а на самом деле уже наступило восемь тридцать следующего утра. Но он не стал дальше развивать эту мысль. Она не показалась ему интересной.

Послышались еще чьи-то, более легкие, шаги в коридоре. В комнату вошел мистер Чаррингтон. Люди в черной униформе вдруг как-то сразу потеряли самоуверенность. В облике мистера Чаррингтона тоже что-то изменилось. Его взгляд упал на то, что раньше было стеклянным пресс-папье.

– Уберите стекло, – резко произнес он.

И один человек бросился исполнять приказ. Выговор, характерный для простонародья, кокни, куда-то исчез; Уинстон внезапно понял, что именно его голос он только что слышал по телеэкрану. На мистере Чаррингтоне все еще был надет старый бархатный пиджак, но его волосы – раньше почти совершенно седые – теперь сделались черными. А еще он снял очки. Он бросил на Уинстона один короткий взгляд, словно удостоверяясь, что это именно он, а затем больше не обращал на него внимания. Внешне его еще можно было узнать, но сейчас перед Уинстоном стоял другой человек. Тело его выпрямилось, и сам он, казалось, сделался выше. Лицо его претерпело лишь мелкие изменения, но при этом стало совершенно иным. Черные брови утратили кустистость, морщины распрямились, и все черты казались другими; даже нос будто сделался короче. Теперь это было бдительное, холодное лицо человека лет тридцати пяти. Уинстона осенило, что он впервые в жизни с ясной определенностью видит сотрудника полиции мыслей.

Часть III

Глава 1

Он не знал, где находится. Наверное, он сейчас в Министерстве любви, но не было никакого способа узнать это наверняка. Его поместили в камеру с высоким потолком, без окон и с сияющими белизной кафельными стенами. Спрятанные лампы заливали всю ее холодным светом, и откуда-то доносилось ровное гудение, исходящее, как он предположил, от устройства подачи воздуха. Вдоль стен, с промежутком только у двери, тянулась то ли скамья, то ли полка, достаточно широкая, чтобы на ней сидеть; а в противоположном конце камеры находилось что-то вроде унитаза-ведра без деревянного стульчака. Здесь было четыре телеэкрана – на каждой стене.

В животе разливалась тупая боль. Болело еще с тех пор, как его затолкали в закрытый фургон и повезли. Но еще он был голоден, и голод этот был каким-то терзающим, нездоровым. Наверное, уже сутки прошли, как он ел, а может больше – часов тридцать шесть. Он не знал, а возможно, и никогда не узнает, утром его арестовали или вечером. С момента ареста его не кормили.

Он тихонько присел на узкую скамью и сложил руки на коленях. Он уже научился сидеть неподвижно. Стоит тебе сделать неожиданное движение – тут же раздается крик из телеэкрана. Но чувство голода все усиливалось и усиливалось. Больше всего ему хотелось хлеба. Он вдруг подумал, что какие-нибудь хлебные крошки могли заваляться в кармане комбинезона. Вполне возможно – ведь что-то время от времени щекотало ему ногу, – что там может оказаться целая корочка хлеба. В конце концов, искушение пересилило страх – он сунул руку в карман.

– Смит! – закричал голос из телеэкрана. – Шестьдесят-семьдесят девять Смит У.! Руки из карманов в камере!

И он снова замер, скрестив руки на коленях. Перед тем, как попасть сюда, он побывал в другом месте – может быть, в обычной тюрьме или камере предварительного заключения, которой пользуются патрули. Он не знал, сколько времени находился там – в любом случае, довольно долго без наручных часов и не видя дневного света, трудно судить о времени. Это было шумное, дурно пахнущее помещение. Его поместили в камеру, похожую на ту, где он находился сейчас, только она была отвратительно грязной, и в ней все время теснилось десять-пятнадцать человек. Большинство из них были обыкновенными преступниками, но имелось здесь и несколько политических заключенных. Он молча сидел, прислонившись к стене, стиснутый грязными телами, слишком занятый страхом и болью в животе, чтобы обращать внимание на своих сокамерников, но он все же заметил бросающуюся в глаза разницу между заключенными-партийцами и остальными. Партийцы всегда молчали и смотрели испуганно, в то время как обычные уголовники, казалось, ни о чем не волновались. Они выкрикивали оскорбления в адрес надзирателей, отчаянно сопротивлялись, когда у них отбирали пожитки, писали неприличные слова на полу, ели пронесенную контрабандой пищу, которую они доставали из каких-то потайных мест в одежде, и даже велели телеэкрану заткнуться, если тот пытался призвать их к порядку. С другой стороны, некоторые из них, похоже, были в хороших отношениях с охранниками, называли их кличками и пытались выклянчить сигареты через дверной глазок. Надзиратели тоже проявляли к уголовникам некоторое снисхождение, даже когда приходилось применять к ним силу.

Здесь много говорили о принудительных трудовых лагерях, куда, как ожидала большая часть заключенных, их пошлют. Он понял, что в лагерях «все норм», если у тебя есть связи и ты знаешь, как себя вести. Там процветали взяточничество, блат, всякого рода вымогательство, а также гомосексуализм и проституция, там даже запрещенный самогон из картошки гнали. Теплые места отдавали только уголовным преступникам, особенно бандитам и убийцам, из которых и состояла лагерная аристократия. Вся черная работа выполнялась политическими заключенными.

В камере шел постоянный круговорот арестованных всех мастей: наркоторговцы, воры, бандиты, спекулянты, пьяницы, проститутки. Кое-кто из пьянчужек так расходился, что другим заключенным приходилось сообща усмирять их. Как-то четверо надзирателей втолкнули в камеру огромную избитую женщину лет шестидесяти, с большой обвислой грудью и густыми кудрями седых волос, которые растрепались во время борьбы; она пиналась и верещала, и мужчинам с трудом удавалось удерживать ее. Они сдернули с тетки башмаки, которыми она так и норовила пнуть своих мучителей, и бросили ее Уинстону на колени, чуть было не переломав ему тазобедренные кости. Женщина выпрямилась и крикнула им вдогонку: «Ублюдки гр…ые!» Затем, заметив, что сидит на чем-то неровном, она сползла с колен Уинстона на скамью.

– Извиняй меня, голубчик, – сказала она. Это не я на тебя села, это козлы меня сюда посадили. Вишь, как с леди обращаются, а? – Она замолчала, поправила грудь и рыгнула. – Пардоньте, – произнесла она, – прямо сама не своя.

Она наклонилась вперед, и ее обильно вырвало прямо на пол.

– Так-то лучше, – заметила она, отклоняясь назад и закрывая глаза. – Никогда не держи в себе, вот что я скажу. Давай все наружу, пока живот не очистишь, вот так.

Она повеселела, снова посмотрела на Уинстона и как-то сразу прониклась к нему добрыми чувствами. Она обняла его огромной ручищей за плечи и притянула к себе, дыша пивом и блевотиной прямо ему в лицо.

– Как зовут тя, голубчик? – спросила она.

– Смит, – ответил Уинстон.

– Смит? – переспросила женщина. – Вот смех-то. И я тоже Смит. А вдруг, – прибавила она с чувством, – я твоя мать!

А ведь она может, подумал Уинстон, оказаться его матерью. Ей должно было быть примерно столько же лет, и растолстеть она могла – за двадцать лет работы в трудовом лагере люди, конечно, так или иначе меняются.

Больше с ним никто не разговаривал. Удивительно, до какой степени уголовники игнорируют партийцев. Они называют их «политики», вкладывая в это слово что-то вроде равнодушного презрения. Заключенные-партийцы, кажется, и разговаривать с кем-либо боятся, а особенно друг с другом. Только однажды в общем гомоне он услышал, как два члена Партии, обе женщины, придавленные друг к другу на скамье, обменялись быстрым шепотком; в частности, они упоминали «комнату 101», но что именно о ней говорили – он не понял.

Наверное, прошло уже два или три часа, как его привели сюда. Тупая боль в желудке не отступала, временами то затихая, то накатывая с новой силой – и в зависимости от этого мысли то одолевали его, то почти исчезали. Когда становилось хуже, он думал только о боли и о том, как хочется есть. Когда боль утихала, его охватывала паника. В некоторые моменты, когда он очень ясно представлял, что произойдет с ним дальше, сердце начинало бешено биться, а дыхание прерывалось. Он ощущал удары дубинок по своим локтям и кованых ботинок по голеням; он видел, как он ползает по полу, а его беззубый рот молит о пощаде. Он почти не думал о Джулии. Он не мог сосредоточиться на ней. Он любил ее и не предаст ее, но это был просто факт, известный ему так же, как правило арифметики. Сейчас он любви к ней не чувствовал и не мог даже представить, что с ней происходит. Чаще он думал об О’Брайене – причем, со вспыхивающей надеждой. Возможно, О’Брайен знает о его аресте. Он говорил, что Братство никогда не пытается спасти своих членов. Но оставался еще вариант с бритвенным лезвием; вдруг они передадут ему бритву, если смогут. Может быть, у него будет секунд пять до того, как надзиратели ворвутся в камеру. Лезвие вонзится в него обжигающим холодом, и даже пальцы, сжимающие его, будут изрезаны до кости. Он ощущал все это своим измученным телом, которое трепетало и дрожало от малейшей боли. Он не был уверен, воспользуется ли он бритвой, даже если ему представится такой шанс. Человек по природе своей существует от мгновения до мгновения, продлевая жизнь еще хотя бы на десять минут, даже точно зная, что в конце его ждет пытка.

Иногда он пытался посчитать количество кафельных плиток на стенах камеры. Вроде бы нетрудно, но он все время сбивался со счета то в одном, то в другом месте. А еще чаще он старался понять, где он находится и какое сейчас время суток. Иной раз он со всей определенностью чувствовал, что снаружи сейчас день, а в следующую минуту уже был уверен, что там кромешная тьма. Инстинктивно он понимал, что в этом месте свет никогда не выключают. Здесь нет темноты: теперь он осознал, почему О’Брайен, похоже, сразу же понял слова из сна. В Министерстве любви нет окон. Его камера, может быть, находится в самом центре здания или у внешней стены; а может быть, она на десять этажей ниже уровня поверхности или на тридцать выше. Он мысленно передвигался с одного места на другое, стараясь определить по ощущениям своего тела, находится он высоко над землей или запрятан где-то глубоко внизу.

Снаружи послышался топот ботинок. Стальная дверь с лязгом отворилась. Через порог бодро переступил молодой офицер в ладно подогнанной по фигуре черной форме, с сияющей, будто отполированной кожей, с бледным лицом, правильные черты которого напоминали восковую маску. Он знаком приказал охране ввести арестованного. Волоча ноги, в камеру вошел поэт Амплфорт. Дверь захлопнулась – снова с лязгом.

Поэт сделал пару неуверенных движений, качаясь из стороны в сторону, словно полагал, будто где-то здесь есть другая дверь – выход, и затем начал бродить туда и сюда по камере. Присутствия Уинстона он пока не замечал. Его тревожный взгляд уперся в стену, примерно на метр выше головы Уинстона. Обуви на нем не было; большие грязные пальцы выглядывали из дырявых носков. Он явно не брился несколько дней. Щетина покрывала его лицо до скул, придавая ему хулиганский вид, который едва ли сочетался с его крупной, но дряблой фигурой и нервозными движениями.

Уинстон попытался выйти из ступора. Он должен заговорить с Амплфортом, несмотря на возможный крик из телеэкрана. Вполне вероятно, что Амплфорт и принес бритвенное лезвие.

– Амплфорт, – позвал он.

Крика из телеэкрана не последовало. Амплфорт, слегка удивившись, замер. Его взгляд медленно фокусировался на Уинстоне.

– А, Смит! – сказал он. – И вы!

– А вас за что?

– По правде говоря, – он неуклюже присел на скамью напротив Уинстона, – существует лишь одно преступление, ведь так? – произнес он.

– И вы его совершили?

– Видимо, да.

Он поднес руку ко лбу и надавил на виски, словно пытаясь что-то вспомнить.

– Такое бывает, – неопределенно начал он. – Мне вспоминается один случай – возможный случай. Без сомнения, неосторожность. Мы выпускали академическое издание стихов Киплинга. Я позволил себе оставить в конце строки слово «Господь». Я ничего не мог с ним поделать! – добавил он почти негодующе, поднимая при этом голову и глядя на Уинстона. – Изменить его было невозможно. Оно рифмовалось с «побороть». Вы понимаете, что к «побороть» во всем языке есть только двенадцать рифм? Целыми днями я взрывал себе мозг. НЕ БЫЛО другой рифмы.

Выражение его лица изменилось. Раздражение исчезло, и с минуту поэт выглядел почти довольным. Сквозь грязь и щетину показалось что-то вроде научного энтузиазма, радости педанта, обнаружившего какой-то бесполезный факт.

– А вам никогда не приходило в голову, – спросил он, – что вся история английской поэзии определялась тем, что в английском языке недостаточно рифм?

Нет, ни о чем таком Уинстон не думал. Да и в нынешних обстоятельствах эта мысль не показалась ему важной или интересной.

– Вы знаете, сколько сейчас времени? – поинтересовался он.

Амплфорт опять сделался растерянным.

– Я и не думал об этом. Меня арестовали, может быть, два дня назад, а возможно, и три. – Его взгляд заскользил по стене, словно он еще не потерял надежды увидеть там окно. – В этом месте, что ночь, что день – все едино. Я не знаю, как здесь определять время.

Они поговорили отрывочно еще несколько минут, как вдруг без всякой видимой причины крик из телеэкрана приказал им молчать. Уинстон, скрестив руки, сидел спокойно, а Амплфорт, слишком крупный, чтобы удобно устроиться на узкой скамье, ерзал из стороны в сторону, пытаясь сцепить руки то вокруг одного колена, то вокруг другого. Телеэкран пролаял ему сидеть смирно. Время шло. Двадцать минут, час – трудно судить. И снова раздался стук ботинок снаружи. У Уинстона скрутило живот. Скоро, очень скоро, возможно, через пять минут, а быть может, прямо сейчас топот будет означать, что пришли за ним.

Дверь распахнулась. Молодой офицер с застывшим лицом шагнул в камеру. Быстрым движением руки он указал на Амплфорта.

– В комнату 101, – произнес он.

Амплфорт неуклюже зашагал между двумя надзирателями, и на его лице читалась смутная тревога и непонимание.

Казалось, прошло много времени. Боль в животе Уинстона возобновилась. Его мысли снова и снова вращались вокруг одного и того же, как шарик, все время падающий в те же самые лунки. Мыслей было всего шесть. Боль в животе; кусок хлеба; кровь и крик; О’Брайен; Джулия; бритвенное лезвие. При приближающемся топоте шагов живот скрутил очередной спазм. Когда дверь открылась, в камеру ворвалась волна застарелого запаха пота. Порог переступил Парсонс. На нем были шорты цвета хаки и футболка.

На этот раз Уинстон был потрясен до глубины души.

– И ВЫ здесь! – воскликнул он.

Парсонс посмотрел на Уинстона взглядом, не выражающим ни интереса, ни удивления, в нем читалось лишь страдание. Он начал нервно ходить взад и вперед по камере, поскольку явно не находил себе места. Всякий раз, когда он выпрямлял свои пухлые колени, было явно заметно, что они дрожат. Его широко раскрытые глаза смотрели неподвижно, будто он не мог не разглядывать что-то поблизости.

– А вас-то за что? – спросил Уинстон.

– За мыслепреступление! – выкрикнул Парсонс почти навзрыд. Тон его голоса указывал одновременно на полное признание своей вины и какой-то ужас от того, что такое слово вообще может быть к нему применимо. Он остановился напротив Уинстона и начал страстно умолять его: – Вы не знаете, они ведь не расстреляют меня, а, старина? Они не расстреливают, если ты на самом деле ничего не сделал – это только мысли, а как с ними быть? Я знаю, они меня внимательно выслушают. О, я доверяю им! Они посмотрят мои записи, правда? ВЫ знаете, что я за человек. По-своему неплохой человек. Не очень умный, конечно, но зато с энтузиазмом. Разве я не старался изо всех сил работать на Партию? Как думаете, обойдется пятью годами? Или пусть даже десятью? Такие люди, как я, могут принести довольно много пользы в трудовом лагере. Они не расстреляют меня за то, что один раз оступился?

– А вы виновны? – спросил Уинстон.

– Конечно, виновен! – закричал Парсонс, бросив подобострастный взгляд на телеэкран. – Вы ведь не думаете, что Партия может арестовать невиновного человека? – Его лягушачье лицо стало спокойнее, и на нем даже появилось чуточку лицемерное выражение. – Мыслепреступление – ужасная вещь, старина, – заметил он нравоучительно. – Оно такое коварное. Захватит тебя, а ты и не ведаешь об этом. Знаете, как со мной случилось? Во сне! Да, это факт. Я работал, старался внести свою лепту и вообще не подозревал, что у меня в голове эта дрянь засела. А потом начал говорить во сне. Знаете, что они от меня услышали? – Он понизил голос, как это делает человек, обязанный по медицинским причинам сказать нечто неприличное. – «Долой Большого Брата!» Да, я это сказал. Кажется, повторял снова и снова. Только между нами, старина: я рад, что меня взяли, пока все это дальше не зашло. Знаете, что я скажу, когда буду выступать перед трибуналом? «Спасибо, – вот, что я скажу, – спасибо, что спасли меня, пока было не слишком поздно».

– Кто на вас донес?

– Моя маленькая дочурка, – ответил Парсонс с какой-то скорбной гордостью. – Она подслушивала через замочную скважину. Услышала, что я говорю, и вызвала патруль прямо на следующий день. Довольно умно для семилетнего ребенчишки, а? Я на нее обиды не держу. На самом деле ею горжусь. Значит, в любом случае воспитал ее в правильном духе.

Он несколько раз дернулся вверх и вниз, бросая тоскливый взгляд на туалетное приспособление. Затем он вдруг решительно сдернул с себя шорты.

– Извини, старина, – произнес он. – Не могу терпеть. Это все от волнения.

И он плюхнулся своей объемистой задницей на ведро. Уинстон закрыл лицо руками.

– Смит! – взвизгнул голос из телеэкрана. – Шестьдесят-семьдесят девять Смит У! Открыть лицо. В камере запрещается закрывать лицо.

Уинстон убрал руки. Парсонс шумно и очень обильно сходил в туалет. А потом оказалось, что крышка закрывается плохо, и в камере долго стояла нестерпимая вонь.

Парсонса увели. Таинственным образом приходили и уходили еще какие-то заключенные. Одной из них, женщине, сказали: «Комната 101», и Уинстон заметил, как она, услышав эти слова, вдруг задрожала и побледнела. Время шло, и если его привели сюда утром, то сейчас должен был быть полдень; или если тогда был полдень, то сейчас полночь. В камере находились шесть арестантов – мужчин и женщин. Все сидели очень спокойно. Напротив Уинстона расположился мужчина почти без подбородка, с крупными длинными зубами, и оттого лицо его очень напоминало какого-то большого безвредного грызуна. Его пухлые, испещренные пятнышками щеки так оттопыривались внизу, что казалось, будто за ними спрятаны запасы еды. Бледно-серые глаза робко оглядывали лица сидящих в камере, но мужчина тут же отводил их, стоило ему поймать чей-то взгляд.

Дверь открылась – ввели очередного узника, при виде которого Уинстон ощутил холодок внутри. Это был обычный, невзрачного вида мужчина, возможно, инженер или какой-то техник. Но лицо его поражало сильной изможденностью. Оно походило на череп. Из-за страшной худобы рот и глаза выглядели непропорционально огромными, к тому же в глазах этих плескалась убийственная, неукротимая ненависть к кому-либо или чему-либо.

Мужчина сел на скамью почти рядом с Уинстоном. Уинстон больше не смотрел на него, но измученное лицо-череп так явственно стояло в его глазах, будто он продолжал видеть его прямо перед собой. Внезапно он понял, в чем дело. Мужчина умирал от голода. Та же мысль почти одновременно пришла в голову всем, кто находился в камере. Сидящие на скамье слабо зашевелились. Мужчина без подбородка пристально посмотрел на человека с лицом-черепом, затем виновато отвел глаза, потом взглянул на него снова, словно тот непреодолимо притягивал его. Он начал ерзать на сиденье. Наконец он встал, неуклюже прошелся по камере, засунул руку в карман своего комбинезона и со смущенным видом протянул мужчине с лицом-черепом запачканный чем-то кусок хлеба.

Телеэкран тут же издал яростный оглушительный рев. Мужчина без подбородка едва не подпрыгнул на месте. Человек с лицом-черепом быстро убрал руки за спину, словно желая показать всему миру, что он отказался от дара.

– Бамстед! – прогрохотал голос. – Двадцать семь-тринадцать Бамстед Дж.! Сейчас же бросить хлеб!

Мужчина без подбородка уронил кусок хлеба на пол.

– Стоять на месте, – продолжал голос. – Лицом к двери. Не двигаться.

Мужчина без подбородка подчинился. Его большие обвисшие щеки непроизвольно дрожали. Дверь с лязгом отворилась. Когда вошедший в камеру молодой офицер отступил в сторону, за его спиной показался коренастый крепкий надзиратель с огромными руками и мощными плечами. Он встал напротив мужчины без подбородка и затем по сигналу от офицера, подавшись всем телом вперед, нанес узнику сокрушительный удар прямо в зубы. Сила удара была такова, что ноги арестованного оторвались от пола. Его тело перелетело через всю камеру и ударилось об основание туалета. Несколько секунд он неподвижно лежал там, а темная кровь текла из его носа и рта. Потом послышалось очень слабое и, видимо, бессознательное не то хныканье, не то писк. Затем мужчина перевернулся и, шатаясь, встал на четвереньки. Вместе с потоком слюны и крови из его рта выпали две половинки зубного протеза.

Узники сидели очень тихо, скрестив руки на коленях. Мужчина без подбородка вскарабкался на свое место. Нижняя половина его лица темнела. Рот распух и превратился в бесформенную массу вишневого цвета с черной дырой посредине.

Время от времени капли крови падали на его комбинезон. Его серые глаза скользили по лицам сидящих в камере с еще более виноватым видом, чем раньше, словно он пытался понять, насколько остальные презирают его за такое унижение.

Дверь открылась. Офицер сделал короткий взмах рукой, указывая на человека-черепа.

– Комната 101, – произнес он.

Сбоку от Уинстона послышался вздох и началось движение. Человек бросился на колени и умоляюще сложил руки.

– Товарищ! Офицер! – закричал он. – Не надо меня туда! Разве я не все рассказал вам? Что еще вы хотите знать? Я во всем признаюсь, во всем! Только скажите в чем, и я сразу же в этом признаюсь. Напишите, и я все подпишу – все! Только не в комнату 101!

– В комнату 101, – сказал офицер.

Лицо мужчины, уже и без того очень бледное, стало вдруг такого цвета, которого Уинстон раньше и представить не мог. Оно приобрело явный оттенок зеленого.

– Делайте со мной, что хотите! – кричал он. – Вы неделями морили меня голодом. Доведите дело до конца и дайте мне умереть. Расстреляйте меня. Повесьте. Приговорите на двадцать пять лет. Кого я должен еще выдать? Только скажите кого, и я расскажу вам о нем все, что захотите. Мне дела нет до них и до того, что вы с ними сделаете. У меня жена и трое детей. Самому старшему шесть лет. Возьмите их всех и перережьте их глотки у меня на глазах, я буду стоять рядом и смотреть. Только не в комнату 101.

– В комнату 101, – повторил офицер.

Мужчина окинул безумным взглядом остальных заключенных, словно ему в голову пришла мысль о том, что он может предложить вместо себя другую жертву. Его глаза остановились на разбитом лице человека без подбородка. Он выбросил вперед свою тощую руку.

– Вот кого нужно брать, не меня! – закричал он. – Вы не слышали, что он говорил, когда ему разбили лицо. Дайте мне шанс, и я вам каждое его слово передам. ОН против Партии, а я нет. – Надзиратели шагнули вперед. Голос мужчины перешел на визг. – Вы его не слышали! – повторил он. – Телеэкран не работал. Вам нужен ОН. Возьмите его, не надо меня!

Два здоровых надзирателя слегка наклонились, чтобы взять его под руки. Но в этот момент мужчина бросился на пол камеры и схватился за железную ножку скамьи. Он начал выть – бессловесно, как животное. Охрана схватила его, пытаясь поднять, но он цеплялся за ножку с поразительной силой. Минут двадцать они оттаскивали его. Заключенные сидели тихо, скрестив руки на коленях и глядя прямо перед собой. Вой прекратился: у мужчины остались силы лишь на то, чтобы держаться за ножку. Затем раздался крик иного рода. Ударом ботинка надзиратель сломал заключенному пальцы рук. Несчастного поставили на ноги.

– В комнату 101, – произнес офицер.

Когда мужчину выводили, он шел, пошатываясь, опустив голову и придерживая изувеченную руку; весь его пыл угас.

Прошло много времени. Если человека с лицом черепа увели ночью, то сейчас было утро; если утром, то сейчас ближе к вечеру. Уинстон был один, уже несколько часов один. Боль от сидения на узкой скамье стала такой невыносимой, что он часто вставал и ходил по камере, а телеэкран молчал. Кусок хлеба все еще лежал там, где его уронил мужчина без подбородка. Сначала было очень трудно не смотреть на него, но потом голод уступил место жажде. Во рту сделалось липко и противно. Мерное гудение и постоянный белый свет вызывали что-то вроде головокружения, какую-то пустоту в голове. Он вставал, потому что кости ломило невыносимо, а затем почти сразу садился, потому что в голове все вертелось, и он боялся упасть. Когда физические страдания чуть утихали, возвращался ужас. Иногда при мысли об О’Брайене и бритвенном лезвии появлялась слабая надежда. Разумно предположить, что лезвие могли бы спрятать в еде, если бы ему принесли еду. Мысли о Джулии были совсем смутными. Где-то она тоже страдает и, вероятно, сильнее, чем он. Может быть, сейчас она кричит от боли. Он подумал: «Если бы ради спасения Джулии мне потребовалось бы страдать в два раза больше, я бы выдержал? Да». Но это было только умозаключением, сделанным лишь потому, что он знал: он должен прийти к такому решению. Он не чувствовал этого. Здесь ты не можешь чувствовать ничего, кроме боли и предчувствия боли. Кроме того, возможно ли, когда ты на самом деле страдаешь, желать по какой бы то ни было причине, чтобы твоя боль усилилась? Но на этот вопрос ответа не было.

Опять послышался звук шагов. Дверь открылась. Вошел О’Брайен.

Уинстон вскочил на ноги. Шок, испытанный им при виде этого человека, был таким сильным, что он позабыл об осторожности. Впервые за многие годы он не думал о присутствии телеэкрана.

– И вы тоже у них! – воскликнул он.

– Я давным-давно у них, – ответил О’Брайен с какой-то мягкой иронией, в которой слышалось и нечто похожее на сожаление. Он сделал шаг в сторону. Из-за его спины показался широкоплечий надзиратель с длинной дубинкой в руке.

– Вы же знали это, Уинстон, – сказал О’Брайен. – Не обманывайте себя. Вы, конечно, знали – вы всегда это знали.

Да, теперь он понял, что всегда это знал. Но сейчас не было времени думать об этом. Глаза его видели лишь дубинку в руке надзирателя – по голове, по уху, по плечу, по локтю…

По локтю! Он рухнул на колени, почти парализованный болью, и схватился другой рукой за локоть. Все взорвалось вспышкой желтого света. Непостижимо, просто непостижимо, чтобы один удар мог причинить такую боль! Свет рассеялся, и он увидел, что двое смотрят на него сверху. Надзиратель смеялся над тем, как он корчится. В любом случае найден ответ на один вопрос. Никогда и ни за что на свете нельзя желать, чтобы боль усилилась. О боли можно думать лишь одно: быстрей бы она прекратилась. В мире не существует ничего худшего, чем физическая боль. Перед лицом боли нет героев, нет никаких героев, думал он снова и снова, корчась на полу и бессмысленно держась за покалеченную левую руку.

Глава 2

Он лежал на чем-то, похожем на раскладушку, только она находилась высоко над полом, и он был каким-то образом привязан к ней так, что не мог пошевелиться. Свет, казалось, стал еще ярче и бил прямо ему в лицо. О’Брайен стоял рядом и пристально смотрел на него сверху вниз. С другой стороны находился какой-то мужчина в белой куртке и со шприцем для подкожных инъекций в руке.

Даже открыв глаза, он не сразу понял, где он – осознание приходило к нему постепенно. У него сложилось впечатление, будто он оказался в этой комнате, вынырнув из совершенно иного мира, откуда-то из-под воды далеко-далеко в глубине. Он не знал, сколько времени провел внизу. С того момента, как его арестовали, он не понимал, ночь сейчас или день. Кроме того, и воспоминания не были непрерывными. Временами его сознание, даже слабое, как во сне, пропадало, а затем, после черного провала, возвращалось.

С первым ударом по локтю начался кошмар. Потом ему пришлось осознать, что все происходящее – лишь подготовка, рутинный допрос, которому подвергаются практически все заключенные. Существовал длинный список преступлений: шпионаж, саботаж и прочее, – в которых каждому следовало признаться. Признание являлось формальностью, а пытки были настоящими. Сколько раз его били, долго ли продолжалось избиение – он вспомнить не мог. Это всегда делали одновременно пять-шесть человек в черной форме. Били кулаками, иногда дубинками, порой стальными прутами, иной раз ботинками. Временами он катался по полу – не стыдясь, как животное, извиваясь в бесконечных и безнадежных попытках уклониться от пинков, получая за это еще больше ударов по ребрам, в живот, по локтям, по голеням, в пах, в мошонку, по позвоночнику у крестца. Бывало, это длилось и длилось, и самым жестоким, ужасным и невероятным ему казалось то, что надзиратели продолжают его бить, а он никак не может заставить себя потерять сознание. Временами совершенно сдавали нервы, и он начинал умолять о пощаде раньше, чем его начинали бить: одного лишь взгляда на кулак, который отводят для удара, хватало, чтобы сыпать признаниями в реальных и воображаемых преступлениях. А бывало так, что он начинал с решения ничего не признавать, и каждое слово приходилось выбивать из него вместе со стонами от боли; иной раз он малодушно шел на компромисс и говорил себе: «Я признаюсь, но не сразу. Я должен держаться, пока боль станет невыносимой. Еще три удара, еще два – и я скажу им все, что они хотят». Иногда его избивали так, что он едва ли мог стоять, и тогда его швыряли на каменный пол камеры, словно мешок с картошкой, и оставляли в покое на несколько часов, но затем вытаскивали оттуда и снова били. Случались и более длительные перерывы. Он смутно помнил их, потому что в это время он погружался в сон или пребывал в забытьи. Он помнил камеру с дощатой лежанкой, которая каким-то образом откидывалась от стены, жестяную раковину и еду, состоящую из горячей похлебки и хлеба, а иногда и кофе. Он помнил, как появился угрюмый цирюльник, который соскреб ему щетину и постриг волосы, как приходили деловитые неприятные люди в белых куртках и щупали ему пульс, проверяли рефлексы, заворачивали веки и скользили грубыми пальцами по его телу на предмет обнаружения сломанных костей; а еще они втыкали в его руку иголки, и он погружался в сон.

Побои сделались менее частыми и превратились, главным образом, в угрозу: если твои ответы не понравятся, тебя в любой момент начнут снова бить. Сейчас его допрашивали не мерзавцы в черной форме, а следователи из партийных – маленькие пухлые человечки, которых отличали суетливость в движениях и поблескивание очков; они работали с ним посменно в течение периодов, которые продолжались (ему так казалось, он не был уверен) по десять-двенадцать часов подряд. Эти следователи старались сделать так, чтобы он постоянно испытывал слабую боль, но они и не полагались более всего на боль. Они били его по щекам, крутили ему уши, дергали за волосы, заставляли стоять на одной ноге, не пускали помочиться, светили яркой лампой в лицо, пока у него не начинали слезиться глаза; однако цель их состояла просто в том, чтобы унизить его, сломать его способность к сопротивлению и здравомыслию. Их настоящим оружием был безжалостный допрос, который длился и длился, час за часом; они загоняли его в ловушки, переворачивали каждое его слово, обвиняли в постоянной лжи и в противоречиях самому себе, пока он не начинал плакать от стыда и общей нервной усталости. Иногда за один допрос он рыдал раз пять-шесть. Большую часть времени они кричали и оскорбляли его, а также при любой заминке угрожали отдать его снова надзирателям; но иной раз они вдруг меняли тон разговора, называли его товарищем, увещевали его именем Ангсоца и Большого Брата и горестно вопрошали, неужели даже сейчас он не проникся любовью к Партии и не хочет исправить то зло, которое он ей причинил. Когда нервы истрепаны многочасовым допросом, даже такое увещевание вызывает безудержные слезы. В конце концов надоедливые голоса добились большего успеха, чем ботинки и кулаки охранников. От него остался лишь рот, способный говорить, и рука, чтобы подписывать то, что от него требовали. Его беспокоило только одно: понять, какого именно признания от него хотят, и сразу же признаться, прежде чем начнутся новые издевательства. Он признался в убийстве видных партийных деятелей, в распространении подстрекательских листовок, в хищении общественных средств, в торговле военными секретами и во вредительстве всех мыслимых и немыслимых видов. Он признался, что еще в 1968 году шпионил за деньги в пользу правительства Истазии. Он признался, что верил в Бога, восхищался капитализмом и занимался сексуальными извращениями. Он признался, что убил жену, хотя знал сам и его следователи наверняка об этом знали, что она жива. Он признался, что в течение многих лет лично контактировал с Гольдштейном и являлся членом подпольной организации, в которую также входили все люди, коих он когда-либо знал. Легче всего было во всем признаться и всех оговорить. Кроме того, в определенном смысле он говорил правду. Он действительно был врагом Партии, а в глазах Партии не существует разницы между мыслями и поступками.

Он помнил кое-что из событий другого рода. Эти воспоминания в его голове не были связаны друг с другом, а скорее напоминали разрозненные картинки, окруженные полной чернотой.

Он был в камере – неясно, в освещенной или в темной, потому что он не видел ничего, кроме пары глаз. Совсем рядом медленно и мерно тикал какой-то аппарат. Глаза становились все больше и все ярче. Вдруг он всплывал со своего сиденья, нырял в эти глаза и тонул в них.

Он привязан к стулу, окруженному датчиками и циферблатами-шкалами, в лицо бьет ослепительный свет. Мужчина в белом снимает показания приборов. Снаружи слышится топот ботинок. Дверь с лязгом отворяется. Входит офицер с восковым лицом, за ним двое охранников.

– В комнату 101, – произносит офицер.

Человек в белом не поворачивается. На Уинстона он тоже не смотрит: он смотрит лишь на приборы.

Вот он катится по огромному коридору – километр шириной, все пространство залито чудесным золотым светом, а он громко хохочет и изо всех сил выкрикивает признания. Он признается во всем, даже в том, что ему удавалось скрыть под пытками. Он рассказывает историю всей своей жизни тем, кто и без того уже ее знал. С ним надзиратели, следователи, люди в белом, О’Брайен, Джулия, мистер Чаррингтон – и они все вместе катятся вниз по коридору, громко крича и смеясь. Что-то ужасное должно было произойти в будущем, но ему удалось это как-то проскочить, и теперь оно не случится. Все в порядке. Боли больше нет, все подробности его жизни раскрыты, поняты и прощены.

Он сел на дощатой лежанке, будучи почти уверенным, что слышал голос О’Брайена. На протяжении всех допросов Уинстону казалось, что О’Брайен (хотя он никогда не видел его) стоит совсем рядом, просто он вне поля зрения. Именно О’Брайен всем управлял. Именно он натравливал на Уинстона охранников, но не позволял им убить его. Именно он был тем, кто решал, когда Уинстону следует кричать от боли, когда ему нужен перерыв, когда его накормить, когда он должен спать, когда колоть ему в руку наркотики. Это именно он задавал вопросы и знал на них ответы. Он был и мучителем, и защитником, и инквизитором, и другом. А однажды – Уинстон не помнил было ли это в наркотическом сновидении или в обычном сне, а может и в момент бодрствования – чей-то голос прошептал ему в ухо: «Не волнуйтесь, Уинстон; вы у меня под присмотром. Я семь лет наблюдаю за вами. Настал переломный момент. Я спасу вас, я сделаю вас идеальным». Он не был уверен, говорил ли это О’Брайен, но этот же голос сказал ему: «Мы встретимся там, где нет темноты», – тогда, в другом сне, семь лет назад.

Он не помнил, когда закончился допрос. Сначала была темнота, а затем камера или комната, которая постепенно приобретала очертания. Он лежал на спине и не мог двигаться. Его тело было привязано сразу в нескольких местах. Даже затылок как-то зафиксировали. О’Брайен хмуро и отчасти печально смотрел на него сверху. Его лицо снизу казалось грубым и помятым: под глазами висели мешки, а от носа к подбородку разбегались морщины. Он был старше, чем полагал Уинстон: наверное, сорок восемь или пятьдесят лет. Рука его находилась на циферблате, размеченном цифрами и с рычагом наверху.

– Я говорил вам, – произнес О’Брайен, что если мы снова встретимся, то только здесь.

– Да, – сказал Уинстон.

И без всякого предупреждения, за исключением легкого движения руки О’Брайена, волна боли затопила тело Уинстона. Боль очень пугала, потому что он не видел, что происходит, и чувствовал, что над ним нависла угроза смертельной травмы. Он не понимал, происходит ли что-то на самом деле, или это воздействие электричества; но его тело скручивалось, а суставы медленно разрывались. От боли на лбу выступил пот, но больше всего он боялся, что вот-вот сломается позвоночник. Он стиснул зубы и дышал через нос, старясь молчать, пока это возможно.

– Вы боитесь, – сказал О’Брайен, вглядываясь в его лицо, – что в следующую секунду у вас что-нибудь разорвется. Особенно вы боитесь, что треснет позвоночник. Вы ясно представляете, как позвоночные диски разъединяются, и из них капает спинномозговая жидкость. Вот о чем вы думаете, правда, Уинстон?

Уинстон не ответил. О’Брайен потянул рычаг назад, на круглую шкалу. Волна боли отступила почти так же быстро, как и нахлынула.

– Это сорок, – заметил О’Брайен. – Видите, здесь шкала до ста. Пожалуйста, во время всего нашего разговора помните, что в моей власти причинить вам боль в любой момент, причем, в такой степени, в какой я посчитаю нужным. Если вы начнете мне лгать, или попытаетесь хоть как-то вилять, или просто будете соображать хуже обычного, то вам придется постоянно кричать от боли. Вы понимаете это?

– Да, – ответил Уинстон.

Манеры О’Брайена стали менее жесткими. Он задумчиво поправил очки и сделал пару шагов взад и вперед. Когда он говорил, в его голосе слышались мягкость и терпение. Будто он был доктором, учителем, даже священником, который больше старается объяснить и убедить, чем не наказать.

– Я занимаюсь с вами, Уинстон, – произнес он, – потому что вы того стоите. Вы отлично знаете, в чем ваша проблема. Вам это известно уже много лет, хотя вы сопротивляетесь знанию. Вы психически больны. У вас расстройство памяти. Вы не можете вспомнить реальные события и убеждаете себя, что якобы помните то, чего никогда не было. К счастью, это лечится. Самостоятельно вы себя не излечили, потому что не хотели. Нужно было лишь маленькое усилие воли, а вы оказались не готовы его сделать. Даже сейчас, как я отлично понимаю, вы продолжаете цепляться за свою болезнь, полагая, что это и есть добродетель. Ну, вот давайте возьмем такой пример. В настоящий момент с каким государством воюет Океания?

– Когда меня арестовали, Океания воевала с Истазией.

– С Истазией. Ладно. А Океания всегда воевала с Истазией, так?

Уинстон затаил дыхание. Он открыл рот, чтобы заговорить, но не заговорил. Он не мог оторвать взгляд от круглой шкалы.

– Пожалуйста, правду, Уинстон. ВАШУ правду. Скажите мне, что, по вашему мнению, вы помните.

– Я помню, что всего за неделю до моего ареста мы вообще не воевали с Истазией. Мы находились с ней в союзе. Была война с Евразией. Она продолжалась четыре года. До этого…

О’Брайен остановил его движением руки.

– Еще один пример, – произнес он. – Несколько лет назад у вас возникло серьезное заблуждение. Вы решили, что три бывших члена Партии: Джонс, Ааронсон и Резерфорд – люди, которых казнили за предательство и саботаж, после того как они полностью во всем признались, – не виноваты в преступлениях, за которые им были предъявлены обвинения. Вы убедили себя, что видели неопровержимое доказательство, подтверждающее, что обвинения – это ложь. Во время своих галлюцинаций вы якобы видели некую фотографию. Вы поверили, что реально держали ее в руках. Вот примерно такой снимок.

В руках у О’Брайена появился вытянутый листок бумаги. Он попал в поле зрения Уинстона буквально на пять секунд. Это была именно фотография – сомневаться не приходилось. И это была ТА фотография. Копия снимка Джонса, Ааронсона и Резерфорда на партийном мероприятии в Нью-Йорке, на который он случайно натолкнулся одиннадцать лет назад и который немедленно уничтожил. На мгновение снимок мелькнул перед его глазами и тут же снова исчез. Но он его видел, без всякого сомнения – он его видел! Он сделал отчаянное, нечеловеческое усилие оторвать верхнюю половину тела от лежанки. Однако он не мог сдвинуться ни в какую сторону, даже на сантиметр. В своем порыве он забыл про шкалу-циферблат. Все, чего он желал, – это снова подержать в руках фотографию или хотя бы увидеть ее.

– Она существует! – воскликнул он.

– Нет, – ответил О’Брайен.

Он прошел в другой конец комнаты. Там, в стене, находился канал памяти. О’Брайен поднял решетку. Теплый поток воздуха подхватил невидимый тонкий листок бумаги – и тот, вспыхнув пламенем, исчез. О’Брайен отвернулся от стены.

– Пепел, – сказал он. – Да и пепла-то нет. Так, пыль. Фото не существует. И никогда не существовало.

– Нет, оно существовало! Оно существует! Оно существует в моей памяти. Я помню это. И вы помните.

– Я не помню, – возразил О’Брайен.

Сердце Уинстона ушло в пятки. Вот оно, двоемыслие. Его охватило чувство смертельной беспомощности. Если бы он мог с уверенностью сказать, что О’Брайен лжет, это не казалось бы ему таким важным. Очень даже может быть так, что О’Брайен и вправду забыл о фотографии. А если это верно, то тогда он уже, возможно, забыл, что отрицал, что помнит ее, и забыл сам факт того, что забыл. Как можно быть уверенным, что все это просто фокусы? А вдруг в его голову на самом деле проникло безумное заблуждение; теперь его захватила эта мысль.

О’Брайен рассеянно смотрел на него. Сейчас более, чем когда-либо он походил на учителя, который переживает за непослушного, но способного ребенка.

– У Партии есть лозунг относительно контроля над прошлым, – сказал он. – Окажите мне любезность, повторите его.

– Кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее; кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое, – покорно отозвался Уинстон.

– Кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое, – повторил и О’Брайен, неспешно, но одобрительно кивая головой. – Вы считаете, Уинстон, что прошлое реально существует?

И снова Уинстона охватило ощущение беспомощности. Глаза его смотрели прямо на круглую шкалу. Он не только не знал, какой ответ – «да» или «нет» – спасет его от боли, он даже не знал, какой ответ он сам считает правдивым.

О’Брайен едва заметно улыбнулся.

– Вы не метафизик, Уинстон, – сказал он. – До настоящего момента вы никогда не задумывались, что такое «существовать». Я попробую точнее изложить свои мысли. Существует ли прошлое осязаемо, в пространстве? Есть ли где-то реальный предметный мир, в котором прошлое все еще совершается?

– Нет.

– Тогда где же существует прошлое, если оно существует?

– В документах. Оно записано.

– В документах. И?..

– В уме. В человеческих воспоминаниях.

– В воспоминаниях. Что ж, очень хорошо. Мы, Партия, контролируем все документы, мы же контролируем и все воспоминания. Значит, мы контролируем прошлое, разве нет?

– Но как вы можете заставить человека не помнить что-то? – воскликнул Уинстон, снова на мгновенье забыв о шкале-циферблате. – Память непроизвольна. Она вне контроля. Как вы можете контролировать память? Ведь мою вы контролировать не можете!

В манерах О’Брайен вновь появилась жесткость. Он положил руку на шкалу.

– Напротив, – заметил он. – Это ВЫ не контролируете ее. Вот почему вы здесь оказались. Вы здесь, потому что вам не хватает скромности и самодисциплины. Вы не пожелали подчиниться и заплатили за это психическим здоровьем. Вы предпочли быть безумцем, одним из немногих. Только дисциплинированный ум способен видеть реальность, Уинстон. Вы верите, что реальность есть нечто объективное, внешнее, существующее само по себе. Вы также верите, что природа реальности самоочевидна. Погружаясь в иллюзорные ощущения лицезрения чего-либо, вы полагаете, будто все видят то же самое, что и вы. Но вот что я вам скажу, Уинстон: реальность не есть нечто внешнее. Она не в уме индивидуума, который способен сделать ошибку и чье сознание смертно; она лишь в разуме Партии – коллективном и вечном. Если Партия считает что-то правдой, то это и есть правда. Невозможно видеть реальность иначе, чем глазами Партии. Это факт, который вам нужно освоить заново, Уинстон. Для этого потребуется акт самоуничтожения, усилие воли. Вам надлежит смириться, чтобы выздороветь.

Он помолчал несколько секунд, будто позволяя Уинстону осмыслить сказанное.

– Вы помните, – продолжил он, – что написали в своем дневнике: «Свобода есть свобода говорить, что два плюс два равно четыре»?

– Да, – ответил Уинстон.

О’Брайен поднял левую руку и повернул ее тыльной стороной к Уинстону, спрятав большой палец и растопырив оставшиеся четыре.

– Сколько пальцев вы видите, Уинстон?

– Четыре.

– А если Партия говорит, что их не четыре, а пять, сколько вы видите?

– Четыре.

Его ответ потонул в приступе боли. Стрелка шкалы-циферблата дошла до сорока пяти. Пот ручьями стекал по телу Уинстона. Воздух разрывал легкие и вырывался обратно с ужасными стонами, которые он не мог не издавать, несмотря на стиснутые зубы. О’Брайен наблюдал за ним, все еще выставив вперед четыре пальца. Он потянул рычаг назад. Боль лишь слегка ослабла.

– Сколько пальцев, Уинстон?

– Четыре.

Стрелка дошла до шестидесяти.

– Сколько пальцев, Уинстон?

– Четыре! Четыре! Что я еще могу сказать? Четыре!

Стрелка снова поползла вверх, но он не смотрел на нее. Он видел лишь тяжелое, жесткое лицо и четыре пальца, которые заполнили все пространство. Пальцы стояли перед глазами, как колонны – огромные, расплывающиеся; они, казалось, вибрировали, но их явно было четыре.

– Сколько пальцев, Уинстон!

– Четыре! Прекратите! Прекратите! Как вы можете продолжать! Четыре! Четыре!

– Сколько пальцев, Уинстон?

– Пять! Пять! Пять.

– Нет, Уинстон, так не пойдет. Вы лжете. Вы все равно думаете, что их четыре. Итак, ответьте, пожалуйста, сколько пальцев?

– Четыре! Пять! Четыре! Сколько хотите. Только прекратите, остановите боль!

Внезапно оказалось, что он сидит, а О’Брайен обнимает его за плечи. Вероятно, он на несколько секунд потерял сознание. Ремни, удерживающие его тело, расстегнули. Ему было очень холодно, он не мог сдержать дрожь, зубы стучали, а слезы градом катились по щекам. На мгновенье он вцепился в О’Брайена, точно ребенок, и тяжелая рука, лежавшая на его плечах, почему-то успокаивала его. Ему казалось, что О’Брайен – его защитник, а боль приходила откуда-то извне, из другого источника, и что именно О’Брайен спас его от нее.

– Вы плохой ученик, Уинстон, – мягко сказал О’Брайен.

– Что же я могу с этим поделать? – пробормотал он. – Я вижу то, что у меня перед глазами. Два и два – это четыре.

– Иногда, Уинстон. Иногда это пять. А иногда – три. А иногда – это только один. Надо быть более старательным. Нелегко обрести здравый ум.

Он уложил Уинстона на кровать. Конечности снова зафиксировали, но боли не было, дрожь прекратилась, остались лишь слабость и озноб. О’Брайен кивнул головой мужчине в белом, неподвижно стоявшем на протяжении всей процедуры. Человек в белом наклонился и внимательно посмотрел Уинстону в глаза, затем пощупал пульс, приложил ухо к груди, постучал тут и там и кивнул О’Брайену.

– Еще раз, – произнес О’Брайен.

Боль накрыла тело Уинстона. Наверное, стрелка сейчас на семидесяти или семидесяти пяти. На сей раз он закрыл глаза. Он знал, что пальцы опять перед ним и что их четыре. Для него сейчас имело значение лишь одно – выжить во время спазма. Он уже не понимал, кричит он или нет. Боль снова ослабела. Он открыл глаза. О’Брайен отвел рычаг назад.

– Сколько пальцев, Уинстон?

– Четыре. Полагаю, что их четыре. Если бы мог, то увидел бы пять. Я стараюсь увидеть пять.

– А чего вы хотите: убедить меня, что видите пять, или на самом деле увидеть пять?

– Хочу на самом деле увидеть.

– Еще раз, – сказал О’Брайен.

Стрелка наверняка дошла до восьмидесяти-девяноста. Уинстон уже не всегда понимал, почему ему больно. За крепко зажмуренными веками лес пальцев, казалось, кружился в каком-то танце – скручиваясь и раскручиваясь, пальцы прятались друг за другом и затем появлялись вновь. Он пытался сосчитать их, но не мог вспомнить зачем. Он знал лишь, что сосчитать невозможно и что между четырьмя и пяти существует какое-то таинственное равенство. Боль снова отступила. Открыв глаза, он обнаружил, что он по-прежнему видит то же, что и раньше. Бесчисленные пальцы расползались в разных направлениях, скрещивались и сплетались, словно движущиеся деревья. Он снова закрыл глаза.

– Сколько пальцев я показываю, Уинстон?

– Не знаю. Я не знаю. Еще раз – и вы убьете меня. Четыре, пять, шесть – я, правда, не знаю.

– Уже лучше, – заключил О’Брайен.

Игла скользнула в руку Уинстона. И почти сразу же благодатное, целительное тепло разлилось по всему его телу. Он почти забыл о боли. Он открыл глаза и с благодарностью посмотрел на О’Брайена. При виде тяжелого, с резкими чертами лица, такого безобразного и такого умного, его сердце, казалось, ожило. Если бы он мог пошевелиться, то вытянул бы руку и положил бы ее на руку О’Брайена. Он никогда не любил его так сильно, как в эту минуту, и не просто потому, что тот прекратил боль. Старое чувство вернулось к нему: на самом деле неважно, друг О’Брайен или враг. О’Брайен был человеком, с которым он мог разговаривать. Может быть, людям нужна не столько любовь, сколько понимание. О’Брайен с помощью пыток довел его до границы безумия, и еще немного – и он наверняка отправит его на смерть. Но какое это имеет значение. В каком-то смысле между ними больше, чем дружба, они близки, и где-то там или здесь существует такое место, где они могли бы встретиться и поговорить. О’Брайен смотрел на него сверху с таким выражением лица, словно он думал о том же самом. Когда он заговорил, то голос его звучал спокойно, как будто они просто беседовали.

– Вы знаете, где вы, Уинстон? – спросил он.

– Не знаю. Могу лишь догадываться. В Министерстве любви.

– Вы знаете, сколько времени вы здесь?

– Я не знаю. Дни, недели, месяцы… Думаю, месяцы.

– А как вы думаете, зачем мы привозим людей в это место?

– Чтобы заставить их признаться.

– Нет, дело не в этом. Попробуйте еще раз.

– Чтобы наказать их.

– Нет! – воскликнул О’Брайен. Голос его невероятно изменился, а лицо вдруг сделалось жестким и возбужденным. – Нет! Не просто вытащить ваше признание, и не наказать вас. Хотите, я скажу, зачем вас доставили сюда? Чтобы вылечить вас! Чтобы вернуть вам психическое здоровье! Поймете ли вы когда-нибудь, Уинстон, что никто из тех, кто попал в наши руки, не уходит отсюда больным? Нам не интересны все эти глупые преступления, которые вы совершили. Партии нет дела до ваших поступков; мысли – вот, что нас беспокоит. Мы не просто уничтожаем врагов, мы переделываем их. Понимаете, что я имею в виду?

Он склонился над Уинстоном. Его лицо казалось огромным из-за того, что оно находилось совсем близко, и невероятно уродливым, потому что Уинстон смотрел на него снизу. Кроме того, на нем читалось что-то вроде экзальтации и безумного восторга. И снова у Уинстона сдавило сердце. Если бы можно было, он бы трусливо зарылся поглубже в постель. Он со всей определенностью чувствовал, что О’Брайен вот-вот потянет рычаг до отказа – исключительно ради каприза. Однако в этот момент О’Брайен отвернулся. Он сделал пару шагов взад и вперед. Затем продолжил уже менее рьяно:

– Первым делом вам нужно понять, что в этом месте нет мучеников. Вы читали о религиозных гонениях в прошлом. В Средние века существовала инквизиция. Она не оправдала себя. Ее целью было под корень истребить еретиков, а она их в конечном итоге обессмертила. На место каждого сожженного на костре еретика вставали тысячи других. Почему так получилось? Потому что инквизиция убивала врагов открыто, и убивала их, когда они еще не раскаялись: то есть их и убивали за то, что они не раскаялись. Люди умирали, так как не могли отказаться от своих искренних убеждений. Естественно, вся слава доставалась жертве, а позор – инквизитору, который сжег ее. Позже, в двадцатом столетии, возникли так называемые тоталитарные режимы. Немецкий нацизм и русский коммунизм. Русские искореняли ересь с большей жестокостью, чем это делала инквизиция. И они воображали, будто извлекли уроки из ошибок прошлого; в любом случае они знали, что нельзя делать из людей мучеников. Прежде чем жертвы представали перед публичным трибуналом, их намеренно лишали чувства собственного достоинства. Их изматывали пытками и одиночеством до тех пор, пока они не становились жалкими, раболепствующими тварями, готовыми признаться в том, что им вкладывали в уста, оскорблять себя, обвинять других и прятаться за их спины, плакать и молить о пощаде. Однако всего через несколько лет все повторилось. Умершие стали мучениками, а их ничтожество было забыто. Опять то же самое, но почему? Прежде всего потому, что сделанные ими признания были явно добытыми под пытками и лживыми. Мы не допускаем таких ошибок. Все, в чем здесь признаются, – правда. Мы делаем признания правдивыми. И, кроме того, мы не позволяем мертвым восставать против нас. Вы должны перестать думать, что будущие поколения отомстят за вас, Уинстон. Будущее о вас и не узнает. Вас уберут из потока истории. Мы превратим вас в газ и распылим в стратосфере. От вас ничего не останется – ни имени в регистраторе, ни памяти в человеческом мозге. Вас аннигилируют в прошлом так же, как и в будущем. Вы никогда не будете существовать.

«Так зачем же тогда мучить меня?» – с горечью подумал Уинстон. О’Брайен замедлил шаг, словно Уинстон сказал это вслух. Его крупное уродливое лицо приблизилось, а глаза немного сузились.

– Вы думаете, – сказал он, – что поскольку мы все равно собираемся вас в конце концов уничтожить, то ничего из сказанного или сделанного вами не имеет ни малейшего значения; зачем же в этом случае мы берем на себя труд сначала допросить вас? Вы ведь об этом думаете, так?

– Да, – согласился Уинстон.

О’Брайен едва заметно улыбнулся.

– Вы изъян в общей модели, Уинстон. Вы пятно, которое надо очистить. Разве я не говорил вам, в чем разница между нами и карательными органами в прошлом? Нас не удовлетворяет ни негативная покорность, ни даже самое рабское послушание. Когда вы, наконец, сдадитесь нам, то вы сделаете это по собственной воле. Мы не уничтожаем еретика, потому что он сопротивляется нам; пока он сопротивляется, мы не уничтожим его. Мы изменяем его, мы захватываем его разум, мы переделываем его. Мы сжигаем в нем все зло и все иллюзии; он переходит на нашу сторону, но не формально, а по-настоящему – всем сердцем и душой. Прежде чем убить его, мы делаем его одним из нас. Мы нетерпимы к тому, чтобы хоть где-то в мире существовало заблуждение, пусть даже тайное и бессильное. И в миг смерти мы не допустим никаких отклонений. В прежние времена еретик шел на костер, заявляя о своей ереси, восторгаясь ею. Даже жертва русских чисток, идя по коридору и ожидая пули, могла припрятать под черепом бунтарские мысли. Мы же приводим мозги в идеальное состояние перед уничтожением. Заповедью старых деспотий было: «Ты не должен». Тоталитарные режимы приказывали: «Ты должен». Наш командный посыл: «ТЫ ЕСТЬ». Никто из тех, кого приводят в это место, не может устоять против нас. Всех промывают дочиста. Мы сломали в конце концов даже тех трех жалких предателей, в чью невиновность вы верили: Джонса, Ааронсона и Резерфорда. Я лично принимал участие в их допросе. Я видел, как они постепенно сдавались, начинали хныкать, ползать и рыдать – и в конце это было уже не из-за боязни боли, а исключительно из-за раскаяния. К тому времени, как мы закончили с ними работать, они были лишь человеческими оболочками. В них ничего не осталось, за исключением сожаления о том, что они сделали, и любви к Большому Брату. Как было трогательно наблюдать за проявлением их любви к нему. Они умоляли, чтобы их быстрее расстреляли, потому что хотели умереть, пока их умы чисты.

В его голосе зазвучали почти мечтательные нотки. А в лице по-прежнему читались экзальтация и энтузиазм безумца. Он не притворяется, подумал Уинстон, он не лицемер, он верит в каждое сказанное им слово. Более всего на Уинстона давило сознание собственной умственной неполноценности. Он смотрел на тяжелую, но грациозную фигуру, которая расхаживала по комнате и то появлялась в поле его зрения, то исчезала. О’Брайен представлялся ему человеческим существом во всех отношениях значительнее, чем он сам. Не было такой мысли, когда-либо приходившей ему в голову или способной прийти, которую О’Брайен давным-давно не знал бы, не проанализировал бы и не отверг бы. Его разум ВМЕЩАЛ разум Уинстона. Но как тогда в таком случае О’Брайен мог быть сумасшедшим? Это он, Уинстон, должен быть сумасшедшим. О’Брайен остановился и посмотрел на него сверху. Его голос снова сделался жестким.

– Не воображайте, что вы можете спастись, Уинстон, даже полностью сдавшись нам. Ни один из тех, кто однажды сбился с пути, не ускользнул от нас. И даже если мы решим позволить вам жить до естественного конца, вам все равно от нас не убежать. То, что сейчас происходит с вами, – это навсегда. Уясните заранее. Мы доведем вас до такой точки, откуда не возвращаются. Случившееся с вами уже не исправить, проживи вы хоть тысячу лет. Никогда вы уже не будете снова испытывать обычные человеческие чувства. Внутри вас все умрет. Никогда вы уже больше не узнаете любви, дружбы, или радости жизни, или смеха, или любопытства, или смелости, или цельности. Вы будете дырой. Мы выдавим из вас все до капли, а потом наполним собой.

Он замолчал и подал знак человеку в белой куртке. Уинстон понял, что к его затылку прислонили какой-то тяжелый аппарат. О’Брайен присел у кровати так, что его лицо находилось почти на одном уровне с лицом Уинстона.

– Три тысячи, – сказал он через голову Уинстона человеку в белом.

Две мягких подушечки, которые ощущались как слегка влажные, прижали к вискам Уинстона. Он совершенно упал духом. Стало больно, но это была другая боль. О’Брайен ободряюще, почти дружески похлопал его по руке.

– На этот раз больно не будет, – сказал он. – Смотрите на меня.

В этот момент раздался ужасный взрыв, или нечто похожее на взрыв, хотя при этом никакого шума произведено не было. Он, несомненно, видел ослепительную вспышку света. Уинстона не ушибло, только опрокинуло. Хотя он уже лежал на спине, когда все началось, ему почему-то казалось, что его сбили с ног, и он поэтому находится в таком положении. Страшный безболезненный удар распластал его. И что-то случилось у него в голове. Когда он снова смог видеть, то вспомнил, кто он и где находится, он узнал лицо, которое пристально смотрело на него; но где-то образовалась огромная пустота, будто у него вытащили кусок мозга.

– Сейчас все пройдет, – сказал О’Брайен. – смотрите мне в глаза. С какой страной воюет Океания?

Уинстон подумал. Он знал, что такое Океания и что он сам является гражданином Океании. Он также помнил Евразию и Истазию, но вот кто с кем воюет, он не знал. На самом деле он вообще не понимал, что такое война.

– Я не помню.

– Океания воюет с Истазией. Сейчас вспомнили?

– Да.

– Океания всегда воевала с Истазией. С самого вашего рождения, с возникновения Партии, с начала истории без перерыва продолжается эта война. Вы помните это?

– Да.

– Одиннадцать лет назад вы придумали легенду о трех мужчинах, которых казнили за предательство. Вам показалось, будто вы видели листок бумаги, доказывающий их невиновность. Такого листка не существует. Вы придумали его, а затем поверили в это. Вы сейчас помните тот момент, когда вам впервые это пришло в голову. Вы помните?

– Да.

– Недавно я показывал вам пальцы. Вы видели пять пальцев. Помните это?

– Да.

О’Брайен растопырил пальцы на левой руке, спрятав при этом большой.

– Здесь пять пальцев. Вы видите пять пальцев?

– Да.

И он их видел в течение мимолетного мгновения до того, как устройство его разума изменилось. Он видел пять пальцев, и никакого искажения здесь не было. Затем все снова пришло в норму, и старый страх, ненависть и растерянность опять нахлынули на него. Но был один момент (он не знал, сколько он длился – может быть, секунд тридцать) проясняющей определенности, когда каждая новая фраза О’Брайена заполняла пустоту и становилась абсолютной истиной, когда два и два могли в сумме легко дать как три, так и пять – сколько нужно. Это состояние исчезло до того, как О’Брайен опустил руку, и пусть Уинстон не мог вернуть его, он мог помнить его, как ты помнишь яркие моменты некоторых периодов своей жизни, когда ты на самом деле был другим человеком.

– Вот теперь вы понимаете, – заметил О’Брайен, что так или иначе, но все возможно.

– Да, – отозвался Уинстон.

О’Брайен встал с удовлетворенным видом. Уинстон заметил, что слева мужчина в белой куртке ломает ампулу и набирает из нее жидкость в шприц. О’Брайен с улыбкой повернулся к Уинстону. Уже знакомым движением он поправил очки на носу.

– Помните, вы написали в дневнике, – сказал он, – что неважно, друг я или враг, так как я единственный человек, кто понимает вас и с кем вы могли бы поговорить? Вы правы. Я получаю удовольствие от беседы с вами. Меня привлекает ваш разум. Он напоминает мне мой собственный за исключением того, что вы сошли с ума. Прежде чем мы закончим разговор, вы можете задать мне несколько вопросов, если хотите.

– Любых вопросов?

– Любых. – Он увидел, что Уинстон смотрел на шкалу-циферблат. – Аппарат выключен. Итак, какой ваш первый вопрос?

– Что вы сделали с Джулией? – спросил Уинстон.

О’Брайен снова улыбнулся:

– Она предала вас, Уинстон. Сразу же и безоговорочно. Я редко видел, чтобы люди так быстро сдавались. Вы едва бы узнали ее, если бы увидели. Все ее бунтарство, весь обман, вся глупость и грязномыслие – все выжжено из нее. Идеальная переделка, прямо пример для учебников.

– Вы пытали ее?

О’Брайен уклонился от ответа.

– Следующий вопрос, – произнес он.

– Большой Брат существует?

– Конечно, он существует. Партия существует. Большой Брат – воплощение Партии.

– Он существует в том же виде, как и я?

– Вы не существуете, – ответил О’Брайен.

И снова Уинстона охватило чувство беспомощности. Он знал, или мог себе представить, доводы, доказывающие его собственное несуществование; но все это было ерундой – просто игра слов. Разве заявление: «Вы не существуете», – не является логически абсурдным? Но тогда зачем его произносить? Его мозг сжимался, когда он думал о тех железных, безумных аргументах, которыми его сокрушит О’Брайен.

– Я думаю, что я существую, – неуверенно сказал он. – Я сознаю собственную идентичность. Я родился и умру. У меня есть руки и ноги. Я занимаю определенную точку в пространстве. И ни один материальный объект не может одновременно со мной занимать эту точку. В этом смысле существует Большой Брат?

– Это неважно. Он существует.

– Большой Брат когда-нибудь умрет?

– Конечно, нет. Как он может умереть? Следующий вопрос.

– Братство существует?

– Этого, Уинстон, вы никогда не узнаете. Если даже мы решим отпустить вас, когда закончим с вами работать, и если даже вы доживете до девяноста лет, вы никогда не узнаете, будет ответом на этот вопрос «да» или «нет». Пока вы живы, вам никогда не разгадать эту загадку.

Уинстон лежал молча. Его грудь начала подниматься и опускаться чуточку быстрее. Он так и не задал вопроса, который первым пришел ему на ум. Он хотел спросить, а язык будто не поворачивался. По лицу О’Брайена проскользнуло нечто вроде удивления. Даже его очки, казалось, иронично заблестели. Он знает, вдруг подумал Уинстон, он знает, что я собираюсь спросить! И при этой мысли слова буквально вырвались из него:

– А что такое комната 101?

Выражение лица О’Брайена не изменилось. Он сухо ответил:

– Вы знаете, что такое комната 101, Уинстон. Все знают, что такое комната 101.

Он поднял палец, сделав знак человеку в белой куртке. Сеанс явно подошел к концу. Игла вонзилась в руку Уинстона. И он почти сразу же погрузился в глубокий сон.

Глава 3

– Ваше выздоровление состоит из трех стадий, – сказал О’Брайен. – Обучение, затем понимание, а потом принятие. Вам пора переходить ко второй стадии.

Уинстон, как обычно, лежал на спине. Но теперь ремни были свободнее. Они все еще фиксировали его на лежанке, но он мог слегка пошевелить коленями, поворачивать голову набок и поднимать руки до локтя. Шкала-циферблат тоже вызывала меньше ужаса. Он мог избежать боли, если достаточно быстро соображал: О’Брайен теперь поднимал рычаг главным образом тогда, когда Уинстон демонстрировал глупость. Иной раз весь сеанс проходил без использования прибора со шкалой. Количество сеансов он припомнить не мог. Весь процесс, казалось, тянулся неопределенно долго – может быть, неделями, перерывы между сеансами иногда занимали несколько дней, а иногда – лишь час или два.

– Лежа здесь, – заметил О’Брайен, – вы часто задавались вопросом – и даже как-то меня спрашивали, – зачем Министерство любви уделяет столько времени вам и беспокоится о вас. И оставшись один, вы тоже не могли найти правильного ответа на этот вопрос. Вы могли понять устройство общества, в котором вы жили, но не понимали его мотивов. Вы помните, как написали в дневнике: «Я понимаю КАК; я не понимаю ЗАЧЕМ»? Думая «зачем», вы начинали сомневаться в том, что вы нормальны. Вы прочли КНИГУ, произведение Гольдштейна, или хотя бы ее часть. Вы узнали что-нибудь, чего не знали раньше?

– Вы читали ее? – спросил Уинстон.

– Я ее написал. Как говорится, участвовал в ее создании. Ни одна книга, знаете ли, не пишется в одиночку.

– То, что там говорится, правда?

– С точки зрения описания, да. Программа же – полная чепуха. Тайное аккумулирование знаний… постепенное просвещение масс… и в результате – пролетарское восстание… свержение Партии. Вы же догадались, о чем там говорится дальше. Все это чепуха. Пролетарии никогда не восстанут – даже через тысячи лет, даже через миллион. Они не могут. Нет смысла называть вам причину: вы ее уже знаете. Если вдруг вы лелеете мечту о насильственной смене власти, оставьте ее. Способа свержения Партии не существует. Власть Партии будет всегда. Сделайте это отправной точкой своих размышлений.

Он приблизился к кровати.

– Всегда! – повторил он. – А сейчас позвольте мне вернуться к вопросам «как» и «зачем». Вы достаточно хорошо понимаете, КАК Партия удерживает власть. А сейчас скажите мне, ЗАЧЕМ мы цепляемся за власть. Каковы наши мотивы? Почему мы хотим власти? Давайте, говорите, – добавил он, поскольку Уинстон молчал.

Тем не менее Уинстон хранил молчание еще несколько секунд. Его охватило чувство усталости. Слабый отблеск безумного энтузиазма промелькнул на лице О’Брайена. Он знал наперед, что скажет О’Брайен. Что Партия стремится к власти не ради собственных целей, а исключительно ради блага для большинства. Что она добивалась власти, потому что люди в массе своей слабые, трусливые создания, которые не способны выдержать свободу или посмотреть правде в лицо; ими должны управлять те, кто сильнее их, и они же должны систематически вводить их в заблуждение. Что человечеству приходится выбирать между свободой и счастьем, а для подавляющего большинства людей счастье – лучше. Что Партия была вечным защитником слабых, что это преданная идее организация, которая творит зло ради наступления добра, жертвуя собственным счастьем ради блага других. Самое ужасное, подумалось Уинстону, самое ужасное заключается в том, что когда О’Брайен говорит эти слова, он верит в них. Это написано на его лице. О’Брайен знал все. В тысячу раз лучше, чем Уинстон, он знал, что представляет собой мир, в каком убожестве живут массы людей и что именно Партия с помощью лжи и варварской жестокости удерживает их в этом состоянии. Он все понял, все взвесил, и это не имело ровно никакого значения: конечная цель оправдывает любые средства. Что ты можешь сделать, думал Уинстон, против безумца, который умнее тебя и упорствует в своем безумии?

– Вы правите нами ради нашего же блага, – неуверенно произнес он. – Вы уверены, что человеческие существа не способны управлять собой, и, следовательно…

Он начал и почти сразу же закричал. Боль пронзила все его тело. О’Брайен поднял рычаг до отметки тридцать пять.

– Глупо, Уинстон, как глупо! – сказал он. – Вам пора бы уже отвечать получше. – Он отвел рычаг и продолжил: – Сейчас я дам вам ответ на мой вопрос. Вот он. Партия стремится к власти исключительно ради собственной выгоды. Нам нет дела до блага других; мы заинтересованы лишь в самой власти. Ни в благосостоянии или роскоши, ни в долгой жизни или в счастье – только во власти, в чистой власти. Вы скоро поймете, что означает чистая власть. Мы отличаемся от олигархов прошлого, и мы понимаем, что делаем. Все остальные, даже те, кто напоминает нас самих, были трусами и лицемерами. Германские нацисты и русские коммунисты очень близки к нам, если говорить о методах, но они никогда не отваживались признавать собственные мотивы. Они притворялись (а может быть, даже верили), что захватили власть вынужденно и на ограниченное время, и что вот-вот за поворотом покажется рай, где люди обретут свободу и равенство. Мы не такие. Мы знаем, что никто не захватывает власть с намерением от нее отказаться. Власть – это не средство, это конечная цель. Нельзя установить диктатуру, чтобы охранять революцию; революцию и делают, чтобы установить диктатуру. Цель репрессий состоит в репрессиях. Цель пыток – в пытках. Цель власти – это власть. Вы начинаете меня понимать?

Уинстон был потрясен, как уже это было раньше, выражением усталости на лице О’Брайена. Оно было сильным, мясистым и жестким, оно отражало большой ум и некую сдерживаемую страсть, которая вызывала у Уинстона ощущение беспомощности, но это лицо было усталым. Под глазами образовались мешки, кожа провисала на скулах. О’Брайен наклонился над ним, словно специально приближая к нему свое измученное лицо.

– Вы сейчас думаете, – произнес он, – что у меня старое и усталое лицо. Вы думаете, что я рассуждаю о власти, а сам не способен даже остановить старение своего тела. Понимаете ли вы, Уинстон, что индивидуум – это лишь клетка? Усталость клетки есть энергия всего организма. Вы умрете, если вам постричь ногти?

Он отошел от кровати и снова начал ходить взад и вперед по комнате, держа одну руку в кармане.

– Мы жрецы власти, – сказал он. Бог есть власть. Но сейчас власть в ваших размышлениях – это всего лишь слово. Пора вам понять, что означает власть. Первое, что вам следует осознать, это то, что власть – вещь коллективная. Индивид обладает властью лишь настолько, насколько он перестал быть индивидом. Вы знаете лозунг Партии: «Свобода – это рабство». А вам не приходило в голову, что слова можно поменять местами? Рабство – это свобода. Один – свободный – человек всегда терпит поражение. Так и должно быть, поскольку каждое человеческое существо обречено на смерть, что есть величайший его недостаток. Но если ты способен полностью, не задавая лишних вопросов, подчиниться, если ты можешь расстаться со своей индивидуальностью и раствориться в Партии, будто ты и ЕСТЬ Партия, то ты всемогущ и бессмертен. Во-вторых, вам нужно понять, что власть есть власть над человеческими существами. Над их телами, но, более всего – над умами. Власть над материей – над внешней реальностью, как вы бы это называли, – не важна. Мы уже полностью контролируем материю.

На мгновенье Уинстон перестал обращать внимание на шкалу. Он сделал нечеловеческое усилие, пытаясь сесть, но добился лишь того, что его тело скрутила боль.

– Как вы можете контролировать реальность? – выкрикнул он. – Вы не можете управлять даже климатом и силой притяжения. А еще есть болезни, боль, смерть…

О’Брайен жестом приказал ему замолчать.

– Мы контролируем реальность, поскольку мы контролируем разум. Реальность находится под черепом. Вы постепенно узнаете это, Уинстон. Нет ничего, что нам не подвластно. Невидимость, левитация – мы все можем. Стоит мне захотеть – я поднимусь над полом, ровно мыльный пузырь. А я этого не хочу, потому что Партия этого не хочет. Вам нужно избавиться от идей девятнадцатого века относительно законов природы. Мы создаем законы природы.

– Нет, не создаете! Вы даже не хозяева этой планеты. Как насчет Евразии и Истазии? Вы их еще не завоевали.

– Неважно. Завоюем, когда сочтем нужным. И даже если не сделаем этого, что изменится? Мы можем вычеркнуть их из существования. Океания – это весь мир.

– Но сам мир лишь частичка пыли. И человек такой крошечный… беспомощный! Сколько времени он существует? Миллионы лет назад Земля была необитаема.

– Чепуха. Земле столько же лет, как и нам, не больше. Как она может быть старше? Ничто, кроме человеческого сознания, не существует.

– Но в горных породах полно костей вымерших животных: мамонтов, мастодонтов и огромных рептилий, – которые жили здесь задолго до первых упоминаний о человеке.

– А вы когда-нибудь видели эти кости, Уинстон? Конечно, нет. Их придумали биологи, жившие в девятнадцатом веке. После человека, если он когда-нибудь закончит свое существование, вообще ничего не будет. Ничего нет вне человека.

– Вне нас целая Вселенная. Посмотрите на звезды! Некоторые из них находятся в миллионе световых лет от нас. Нам никогда их не достичь.

– Что такое звезды? – равнодушно спросил О’Брайен. Искорки. Находящиеся в нескольких километрах отсюда. Если мы захотим, то доберемся до них. Или сможем их погасить. Земля есть центр Вселенной. А Солнце и звезды вертятся вокруг нее.

Уинстон сделал еще одно непроизвольное движение. На этот раз он ничего не сказал. О’Брайен продолжал, словно отвечая на его возражения:

– Конечно, для определенных целей это неприменимо. Когда мы бороздим океан, или когда предсказываем затмение, нам чаще всего удобнее предполагать, что Земля вращается вокруг Солнца и что звезды находятся в миллионах и миллионах километров отсюда. Но и что из этого? Вы полагаете, что разработка двойной астрономической системы за пределами наших возможностей? Звезды могут быть близкими и далекими – в соответствии с нашими потребностями. Вы полагаете, наши математики не справятся с этим? Вы забыли о двоемыслии?

Уинстон откинулся на кровать. Что он ни скажи – быстрый ответ сокрушает его, точно дубинка. И все же он знал, он ЗНАЛ, что был прав. Убеждение, что ничего не существует вне твоего сознания… Наверняка ведь должен быть способ показать, что это неправда? Разве давным-давно не было доказано, что это заблуждение? У этой теории есть и свое название, только он его забыл. Слабая улыбка тронула уголки губ О’Брайена, когда он бросил взгляд на Уинстона.

– Я говорил вам, Уинстон, – произнес он, – что метафизика не ваш конек. Слово, которое вы сейчас пытаетесь вспомнить, – это солипсизм. Но вы ошибаетесь. Это не солипсизм. Если хотите, коллективный солипсизм. Это совершенно иное: фактически, это противоположное понятие. Все это уклонение от темы, – прибавил он другим тоном. – Реальная власть, власть, за которую нам приходится бороться день и ночь, – это не власть над вещами, а власть над людьми.

Он помолчал, затем на мгновенье снова принял вид директора школы, который разговаривает с подающим надежды учеником:

– Как один человек доказывает свою власть над другим, Уинстон?

Уинстон подумал.

– Заставляя его страдать, – ответил он.

– Точно. Заставляя его страдать. Подчинения недостаточно. Если он не страдает, то как ты можешь быть уверен, что он подчиняется твоей воле, а не своей собственной? Власть есть причинение боли и унижений. Власть – это значит разорвать человеческий разум на куски, а потом сложить его снова, как тебе хочется. Вы начинаете понимать, что за мир мы создаем? Он совершенно противоположен глупым гедонистическим утопиям, которые представляли себе прежние реформаторы. Мир страха, и предательства, и мучений, мир тех, кто топчет, и тех, кого топчут, мир, который, развиваясь и совершенствуясь, будет становиться не менее, а БОЛЕЕ безжалостным. Прогресс в нашем мире будет прогрессом по направлению к боли. Старые цивилизации заявляли, будто они основаны на любви и справедливости. В основании нашей – ненависть. В нашем мире не будет иных эмоций, кроме страха, гнева, триумфа и самоуничижения. Все остальное мы уничтожим – все. Мы уже подавляем способы мышления, доставшиеся нам от дореволюционных времен. Мы уничтожили связи между родителями и детьми, между мужчиной и мужчиной, между мужчиной и женщиной. Никто больше не осмеливается доверять ребенку или другу. Но в будущем вообще не будет ни жен, ни друзей. Детей при рождении станут забирать у матери, как у курицы забирают яйца. Половой инстинкт вытравят. Деторождение станет ежегодной формальностью, как обновление продовольственной карточки. Мы отменим оргазм. Наши неврологи сейчас как раз работают над этим. Не будет никакой верности, за исключением верности Партии. И любви не будет, за исключением любви к Большому Брату. И смеха не будет, за исключением смеха над поверженным врагом. Не будет ни искусства, ни литературы, ни науки. Став всесильными, мы не будем больше нуждаться в науке. Не будет и различия между красотой и уродством. Не будет ни любопытства, ни радости от самого процесса бытия. Мы уничтожим все альтернативные удовольствия. Но всегда – не забывайте об этом, Уинстон, – всегда будет существовать опьянение властью, постоянно усиливающееся и постоянно становящееся более утонченным. Всегда, в любой момент, будет возбуждение от победы и радость от того, что ты топчешь врага, который сейчас беспомощен. Если хотите увидеть будущее, представьте себе ботинок, наступающий на лицо человека – так будет вечно.

Он помедлил, будто ожидая, что Уинстон заговорит. Уинстон же снова пытался вжаться в кровать. Он ничего не мог сказать. Сердце его окаменело. О’Брайен продолжил:

– И помните – так будет вечно. На лицо всегда будут наступать. Отступники, враги общества никогда не исчезнут, поэтому их нужно будет снова побеждать и унижать. Все, чему вас подвергли с тех пор, как вы попали к нам в руки, – все это будет продолжаться и ухудшаться. Шпионаж, предательство, аресты, пытки, казни и исчезновения никогда не прекратятся. Это будет мир ужаса не в меньшей степени, чем триумфа. Чем больше власти у Партии, тем меньше будет терпимости: чем слабее оппозиция, тем жестче деспотизм. Гольдштейн и его ложные теории будут жить вечно. Каждый день, каждую секунду они будут терпеть поражение, подвергаться дискредитации, высмеиванию и оплевыванию, но они выживут. Эта драма, которую я разыгрывал с вами семь лет, будет идти на сцене снова и снова – поколение за поколением, и всегда в более изощренной форме. И у нас всегда будет отступник – в нашей власти, – визжащий от боли, сломленный, ничтожный, а в конце совершенно раскаявшийся, спасшийся от самого себя, добровольно ползающий у наших ног. Вот какой мир мы готовим, Уинстон. Мир, где победа будет сменяться победой, а триумф – триумфом и еще одним; и бесконечное давление, давление, давление на нерв власти. Я вижу, вы начинаете понимать, какой это будет мир. В конечном итоге вы будете не просто понимать его. Вы примете его, поприветствуете его и станете его частью.

Как-то придя в себя, Уинстон заговорил.

– Вы не сможете! – сказал он слабо.

– Что вы хотите этим сказать, Уинстон?

– Вы не сможете создать такой мир. Какой вы описали. Это мечта. Неисполнимая.

– Почему?

– Невозможно построить цивилизацию на страхе, ненависти и жестокости. Она рухнет.

– Почему невозможно?

– Потому что она нежизнеспособна. Она распадется. Убьет сама себя.

– Чепуха. Вам просто кажется, будто ненависть более изнурительна, чем любовь. А почему так должно быть? А если и так, какая разница? Предположим, мы решим изнашиваться быстрее. Предположим, мы ускорим темп человеческой жизни до такой степени, что в тридцать лет будет наступать старость. И в чем разница? Как вы не можете понять, что смерть индивидуума – это не смерть. Партия бессмертна.

Как всегда, его голос накрыл Уинстона чувством беспомощности. Кроме того, он боялся, что если будет упорствовать в своем несогласии, то О’Брайен потянет рычаг. Однако и молчать он не мог. Очень слабо, не приводя аргументов, поскольку ему нечем было поддержать свои слова, кроме безмолвного ужаса от того, что сказал О’Брайен, он приступил к атаке:

– Я не знаю… И мне все равно как. Но ваши планы провалятся. Что-то нанесет вам поражение. Жизнь победит вас.

– Мы контролируем жизнь, Уинстон, на всех ее уровнях. Вы воображаете, что есть нечто, называемое человеческой природой, и она возмутится нашими делами и обернется против нас. Но это мы создаем человеческую природу. Люди – бесконечно ковкий материал. Или, может быть, вы вернетесь к своей идее о том, что пролетарии или рабы поднимутся и свергнут вас? Выбросьте это из головы. Они беспомощны, как животные. Человечность – это Партия. А все остальное, что снаружи, – не имеет значения.

– Все равно. В конце концов они разобьют вас. Рано или поздно они увидят, кто вы есть, и разорвут вас на куски.

– Вы видите какие-то доказательства того, что это случится? Или у вас есть причины так думать?

– Нет. Я просто верю. Я ЗНАЮ, что вы рухнете. Есть что-то во Вселенной – не знаю, какой-то дух или принцип, – который вам никогда не одолеть.

– Вы верите в бога, Уинстон?

– Нет.

– Тогда что это за принцип, который нас победит?

– Я не знаю. Дух человека.

– А вы считаете себе человеком?

– Да.

– Если вы человек, Уинстон, то вы последний человек. Ваш вид вымер, настал наш черед. Вы понимаете, что вы ОДИН? Вы вне истории, вы не существуете. – Его манера говорить изменилась, и сейчас слова звучали резче: – И вы считаете, что обладаете моральным превосходством над нами, над нашей ложью и жестокостью?

– Да, я считаю, что у меня есть превосходство.

О’Брайен замолчал. Говорили два других голоса. Через мгновение Уинстон узнал их. Это была запись беседы, которую они вели с О’Брайеном в тот вечер, когда он принимал его в Братство. Уинстон услышал, как он обещал лгать, воровать, мошенничать, убивать, способствовать распространению наркотиков и проституции, разносить венерические заболевания, плескать серную кислоту в лицо ребенка. О’Брайен сделал короткий нетерпеливый жест, словно говоря, что дальнейшее прослушивание едва ли имеет смысл. Затем он повернул ручку выключателя, и голоса смолкли.

– Встаньте с постели, – произнес он.

Ремни сами расстегнулись. Уинстон опустил ноги на пол и, пошатываясь, встал.

– Вы последний человек, – сказал О’Брайен. – Вы хранитель человеческого духа. Сейчас вы увидите себя таким, каков вы есть. Снимите одежду.

Уинстон развязал кусочек тесемки, державшей комбинезон. Застежку-молнию из него уже давно вырвали. Он не мог вспомнить, приходилось ли ему когда-то с момента ареста полностью раздеваться. Тело под комбинезоном обвивали какие-то грязные желтоватые тряпки – видимо, то, что осталось от нижнего белья. Сбросив их на пол, он заметил, что в дальней части комнаты имелось трюмо. Он подошел к нему и остановился совсем рядом. Невольный крик вырвался из его уст.

– Давайте, давайте, – сказал О’Брайен. – Становитесь между зеркалами. Вы увидите себя со всех сторон.

Он остановился, потому что испугался. Навстречу ему шагнуло скрюченное скелетоподобное существо с серой кожей. Вид сам по себе был пугающий, а не только потому, что Уинстон знал – это он сам. Он придвинулся ближе к зеркалу. Лицо существа, казалось, выдается вперед, потому что оно крепилось к согнутой шее. Жалкое лицо заключенного с огромным лбом, который переходил в лысый череп, скрюченный нос, разбитые скулы, а над ними глаза – злые и настороженные. Щеки покрыты морщинами, рот запал. Конечно, это было его лицо, но ему показалось, что оно изменилось больше, чем сам он внутри. Эмоции, отражавшиеся на лице, отличались от того, что он на самом деле чувствовал. Он полысел. В первый момент ему показалось, что он еще и поседел, но это просто череп приобрел серый цвет. За исключением рук и овала лица, его тело сделалось серым от давней, въевшейся грязи. То тут, то там под грязью виднелись красные шрамы от ран, а варикозная язва у лодыжки превратилась в воспаленную массу, над которой висели лохмотья кожи. Но по-настоящему его ужаснула крайняя истощенность организма. Ребра торчали, как у скелета; ноги так похудели, что колени стали толще бедер. Сейчас он понял, зачем О’Брайен велел ему посмотреть на себя сбоку. Позвоночник удивительным образом скрючился. Худые плечи так сгорбились, что на груди образовался провал, тонкая шея, казалось, под весом черепа сложилась вдвое. Если бы его спросили, то он ответил бы, что видит тело мужчины лет шестидесяти, который страдает от какого-то серьезного заболевания.

– И вы иногда думали, – сказал О’Брайен, – что мое лицо – лицо члена Внутренней партии – выглядит старым и изможденным. А как насчет вашего собственного лица?

Он схватил Уинстона за плечи и развернул к себе лицом.

– Посмотрите, в каком вы состоянии! – сказал он. – Посмотрите на мерзкую грязь, покрывающую все ваше тело. Посмотрите, сколько грязи у вас между пальцами ног. Посмотрите на эту отвратительную язву на голени. Вы знаете, что от вас воняет козлом? Наверное, сами уже перестали это замечать. Посмотрите на свою худобу. Вы видите? Я могу зажать ваш бицепс между большим и указательным пальцами. Я могу вам шею переломить, как морковку. Вы знаете, что потеряли двадцать пять килограмм с тех пор, как попали к нам в руки? Волосы у вас лезут клоками. Смотрите! – Он протянул руку к голове Уинстона и вырвал пучок волос. – Откройте рот. Девять, десять, одиннадцать зубов осталось. А сколько было, когда вы попали к нам? Да и те, что уцелели, вот-вот выпадут изо рта. Смотрите!

Двумя пальцами он схватился за один из оставшихся во рту у Уинстона передних зубов. Острая короткая боль пронзила челюсть Уинстона. О’Брайен вырвал болтающийся зуб с корнем. И швырнул его в другой конец камеры.

– Вы гниете, – заметил он, – вы разваливаетесь на куски. И кто вы? Мешок дерьма. Повернитесь и посмотрите снова в зеркало. Вы видите, что смотрит на вас? Это последний человек. Если вы человек, то вот она, человечность. А сейчас одевайтесь.

Уинстон начал медленно и неуклюже одеваться. До сего момента он, казалось, не замечал, каким худым и слабым он стал. В его голове крутилась одна мысль: он, возможно, здесь дольше, чем думал. И затем, прикрываясь жалкими лохмотьями, он вдруг ощутил страшную жалость к своему разрушенному телу. Не понимая, что он делает, он упал на маленькую табуретку, стоявшую у кровати, и расплакался. Он осознавал свое уродство, свое постыдное положение – кучка костей в отрепье вместо нижнего белья сидит и рыдает в ослепительно-белом свете ламп; но остановиться он не мог. О’Брайен положил руку ему на плечо – почти по-доброму.

– Это не будет продолжаться вечно, – сказал он. – Вы можете прекратить это, когда захотите. Все зависит от вас!

– Это вы сделали, – рыдал Уинстон. – Вы низвели меня до такого состояния.

– Нет, Уинстон, это вы себя низвели. Вы пошли на это, когда противопоставили себя Партии. Все это содержалось уже в вашем первом действии. Не случилось ничего из того, чего бы вы ни предвидели.

Он помолчал и затем продолжил:

– Мы избивали вас, Уинстон. Мы сломали вас. Вы видите, на что похоже ваше тело. И разум ваш в таком же состоянии. Не думаю, что в вас осталось много гордости. Вас пинали, били и оскорбляли, вы визжали от боли, вы катались по полу в собственной крови и блевотине. Вы умоляли о пощаде, вы предали всех и вся. Можете ли вы назвать хоть одно унижение, которого вы не испытали?

Уинстон перестал всхлипывать, хотя слезы по-прежнему текли из его глаз. Он посмотрел на О’Брайена.

– Я не предал Джулию, – произнес он.

О’Брайен задумчиво посмотрел на него сверху вниз.

– Нет, – сказал он. – Нет, это чистая правда. Вы не предали Джулию.

Глубокое уважение к О’Брайену, которое ничто, казалось, не способно уничтожить, снова затопило сердце Уинстона. Как он умен, думал он, как умен! Не было такого случая, чтобы О’Брайен не понимал того, что сказал ему Уинстон. Любой другой тут же бы ответил, что он ПРЕДАЛ Джулию. Чего они не вытащили из него под пыткой? Он рассказал им все, что знал о ней, о ее привычках, характере, о ее прошлой жизни; он в подробностях описал, что происходило на их встречах, все, что он говорил ей, а она – ему, их еду с черного рынка, их сексуальные отношения, их неопределенный заговор против Партии – все. Однако в том смысле, в каком он понимал это слово, он ее не предал. Он не перестал любить ее, и его чувства к ней не изменились. О’Брайен понял это без всяких объяснений.

– Скажите, – спросил Уинстон, – скоро меня расстреляют?

– Может пройти много времени, – ответил О’Брайен. – Вы трудный случай. Но не будем терять надежду. Все рано или поздно исцеляются. А потом мы вас расстреляем.

Глава 4

Ему стало намного лучше. Он полнел и делался крепче день ото дня, если стоило говорить о днях.

Белый свет и гудение никуда не исчезли, но камера была немного удобнее, чем те, в которых ему довелось побывать раньше. На дощатой лежанке имелись подушка и матрас, а рядом стояла табуретка, на которой можно сидеть. Его искупали и довольно часто разрешали самому мыться в жестяной раковине. Даже теплую воду для мытья приносили. Ему дали новое нижнее белье и чистый комбинезон. На варикозную язву наложили повязку с успокаивающей мазью. Ему удалили остатки зубов и выдали новый протез.

Прошли недели, а может быть, месяцы. Сейчас можно было бы вести счет времени, если бы он хотел это делать: похоже, что его кормили через равные промежутки. Он получал, как он понимал, трехразовое питание в сутки; иногда у него возникал смутный интерес относительно того, кормят его ночью или днем. Пища была на удивление хорошей: на каждое третье кормление приносили мясо. А однажды даже дали пачку сигарет. Спичек у него не было, но никогда не разговаривающий с ним надзиратель, который приносил ему еду, давал ему прикурить. От первой затяжки ему стало плохо, но он перетерпел и растянул пачку на длительное время, выкуривая по полсигареты после каждого приема пищи.

Ему принесли белую грифельную доску с огрызком привязанного к ее углу карандаша. Сначала он ею не пользовался. Он пребывал в полном оцепенении, даже когда не спал. Часто он лежал в промежутках между кормлениями и почти не шевелился – иной раз дремал, а иной раз впадал в какое-то полулетаргическое состояние, когда невероятное усилие требовалось даже для того, чтобы просто открыть глаза. Постепенно он привык спать со светом, бьющим в лицо. Казалось, это уже не имеет значения, разве что сны более связные. А сны в это время ему снились постоянно, и всегда счастливые. Он был в Золотой стране, или сидел среди огромных, великолепных, залитых солнцем руин с матерью, с Джулией, с О’Брайеном и ничего не делал – просто сидел на солнышке и говорил о каких-то приятных вещах. А мысли, которые бывали у него раньше, теперь приходили к нему только в раздумьях о снах. Ему казалось, что сейчас, когда исчезла стимулирующая его боль, он утратил способность к умственному усилию. Он не скучал, он не имел желания беседовать или отвлекаться. Просто быть одному, чтобы тебя не били и не допрашивали, чтобы давали поесть, чтобы вокруг было чисто – вот что его совершенно удовлетворяло.

Постепенно он стал тратить меньше времени на сон, но пока еще не испытывал потребности вставать с кровати. Он хотел лишь спокойно лежать и чувствовать, как прибывают силы. Он трогал себя пальцем, пытаясь убедиться, не кажется ли ему, что мышцы округлились, а кожа сделалась тугой. Наконец, он перестал сомневаться, что поправляется: бедра стали определенно толще коленей. После этого он начал, сначала неохотно, делать регулярные упражнения. Вскоре он мог уже пройти три километра, измеряя расстояние шагами по камере, а его согнутые плечи немного распрямились. Он попытался давать себе более серьезную физическую нагрузку, но с удивлением и унижением обнаружил, что почти ничего не способен делать. Двигаться он мог только шагом, не мог удержать табуретку на вытянутой руке, падал, если пытался стоять на одной ноге. Он присел на корточки и испытал страшную боль в бедрах и икрах, когда вставал. Он лег на живот и попробовал отжаться на руках. Не получилось: он не мог приподняться и на сантиметр. Но еще через несколько дней – через несколько кормлений – он добился и этого. Пришло время, когда он смог отжаться шесть раз подряд. Он начал по-настоящему гордиться своим телом и лелеять надежду, что лицо его тоже становится нормальным. Только случайно трогая рукой лысый череп, он вспоминал то морщинистое, истрепанное лицо, которое видел в зеркале.

Ум его тоже сделался более активным. Он садился на дощатую кровать, прислонялся спиной к стене, ставил грифельную доску на колени и начинал целенаправленно заново заниматься своим образованием.

Он капитулировал, он согласился. На самом деле он согласился задолго до того, как принял решение. В тот момент, когда он оказался в Министерстве любви – и да, даже в течение тех минут, когда они с Джулией беспомощно стояли, в то время как металлический голос из телеэкрана отдавал им приказы, – он осознал бессмысленность и наивность своих попыток противопоставить себя власти Партии. Сейчас он знал, что в течение семи лет полиция мысли наблюдала за ним, как за жуком под микроскопом. Не было ни физического действия, ни одного слова, произнесенного вслух, которое бы они не заметили, ни даже следа мысли, которую они не сумели бы выявить. Они аккуратно возвращали на место крупинки беловатой пыли. Они проигрывали ему записи, показывали ему фотографии. На некоторых были они с Джулией. Да, даже… Больше он не мог бороться с Партией. Кроме того, Партия была права. Должна быть права: разве может бессмертный коллективный мозг ошибаться? По каким внешним критериям ты можешь проверить его суждения? Здравомыслие – понятие статистическое. Просто нужно научиться думать, как они. Только…

Карандаш, зажатый пальцами, вдруг показался толстым и неуклюжим. Он начал записывать мысли, приходящие ему в голову. Первым делом он накарябал большими неровными заглавными буквами:

СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО

И почти сразу же написал под этим:

ДВА И ДВА РАВНЯЕТСЯ ПЯТИ

Но здесь случилась заминка. Его ум, словно избегая чего-то, казалось, не хотел концентрироваться. Он знал, что нужно делать дальше, но с минуту не мог вспомнить, что именно. Когда же, наконец, ему это удалось, он вычислил новую мысль сознательно, а не то чтобы она пришла сама собой. Он написал:

БОГ – ЭТО ВЛАСТЬ

Он принял все. Прошлое изменяемо. Прошлое никогда не изменяли. Океания воевала с Истазией. Океания всегда воевали с Истазией. Джонс, Ааронсон и Резерфорд виновны в тех преступлениях, в которых их обвиняли. Он никогда не видел фотографию, которая опровергала их виновность. Ее никогда не существовало, он выдумал ее. Он помнил запавшие в память, противоречащие этому факты, но это были ложные воспоминания, плод самообмана. Как легко! Стоит лишь сдаться – и все идет само собой. Словно плыть против течения, когда тебя отбрасывает назад, как ты ни старайся; и вдруг ты решаешь развернуться и отдаться течению вместо того, чтобы бороться с ним. Ничто не изменилось, кроме твоего отношения: чему суждено случиться, то случится. Он не понимал, зачем он бунтовал. Все так легко, кроме…

Истиной может быть все что угодно. Так называемые законы природы – чепуха. Закон притяжения – ерунда. «Если бы я захотел, – сказал О’Брайен, то поплыл бы над полом, как мыльный пузырь». Уинстон поработал над этим высказыванием: «Если он ДУМАЕТ, что он плывет над полом, и если я одновременно ДУМАЮ, что он это делает, то именно так и происходит». И вдруг, словно обломок затонувшего корабля, всплыла в голове мысль: «На самом деле этого нет. Мы просто вообразили это. Это галлюцинация». Он почти сразу отмахнулся от мысли. Очевидная ошибка. Предполагается, что где-то, вне тебя самого, существует «реальный» мир, где происходят «реальные» события. Но разве бывает такой мир? Разве все наши знания не хранятся в нашем сознании? Все происходит у нас в голове. А что происходит в голове, то происходит на самом деле.

Ему не составило труда обнаружить ошибку, и не было опасности поддаться ей. Тем не менее он осознал, что такого не должно с ним случаться. Всякий раз, как в голове появляется опасная мысль, мозгу надлежит образовывать там слепое пятно. Этот процесс должен быть автоматическим, инстинктивным. Преступстоп – вот как он называется на новодиалекте.

И он начал упражняться в преступстопе. Он выдвинул предположения: «Партия говорит, что Земля плоская» и «Партия говорит, что лед тяжелее воды», – и начал тренироваться в том, чтобы не видеть и не понимать аргументов, противоречащих им. Было нелегко. Потребовались изрядная сила воли и импровизация. Арифметические задачи, например, основанные на таких утверждениях, как «два плюс два – пять», оказались выше его интеллектуальных возможностей. Тут нужно было еще что-то вроде умственного атлетизма, умения в один момент тонко применять логику, а в следующий – не видеть грубейших логических ошибок. Тупость являлась столь же необходимым качеством, как и ум, и достигалась нелегким трудом.

Все это время одна часть мозга задавалась вопросом, когда его расстреляют. «Все зависит от вас», – сказал О’Брайен; но Уинстон знал, что этого не приблизить никаким сознательным действием. Может, это произойдет через десять минут, а может быть, через десять лет. Возможно, они годами будут держать его в одиночной камере, а возможно, отправят его в трудовой лагерь, или выпустят на короткий срок, как они иногда это делают. Существует очень даже большая вероятность того, что прежде, чем его расстрелять, они заново разыграют драму с арестом и допросами. Но одно было точно: смерть никогда не приходит, когда ее ждешь. По традиции (все о ней откуда-то знали, хотя никто не слышал, чтобы об этом говорили), тебе стреляли в спину, в затылок, без всякого предупреждения, когда ты шел по коридору из одной камеры в другую.

В один «прекрасный» день (нет, «день» – неточное слово: вполне вероятно, что это случилось ночью), однажды, он впал в странное, блаженное забытье. Он идет по коридору, ожидая пули. Он знает, что выстрел вот-вот последует. Все было утрясено, сглажено и улажено. Больше не существовало ни сомнений, ни доводов, ни боли, ни страха. Его тело стало здоровым и сильным. Он двигался легко, радостно, с ощущением того, что гуляет в свете солнечных лучей. Уже не было длинных белых коридоров Министерства любви, а находился он в каком-то громадном, залитом солнцем проходе – с километр шириной – и двигался по нему, словно в наркотическом опьянении. Он был в Золотой стране и шел по тропинке, идущей через выщипанный кроликами луг. Он чувствовал под ногами пружинистый дерн, а на лице – ласковые солнечные лучи. На краю поля росли вязы, которые легонько шевелили ветвями, а за ними скрывался ручей, где в зеленоватых заводях под ивами ходила плотва.

Вдруг он в ужасе вскочил. Пот струился по спине. Он понял, что кричит вслух:

– Джулия! Джулия! Джулия! Любовь моя! Джулия!

На мгновенье его потрясла реальность ее присутствия. Казалось, что она не просто рядом с ним, она внутри него. Было такое ощущение, будто она вошла в его кожу. И в эту минуту он любил ее намного больше, чем когда-либо – когда они были вместе и были свободны. А еще он знал, что она существует где-то, что она жива и нуждается в его помощи.

Он снова откинулся на спину и попытался взять себя в руки. Что он сделал? Сколько лет он добавил к своему рабству из-за этой минуты слабости?

И он тут же начал ожидать топота ботинок за дверью. Этот порыв они не оставят безнаказанным. Сейчас они знают (а может быть, знали и раньше), что он нарушил заключенный с ними договор. Он подчинился Партии, но он все еще ненавидит Партию. В прежние времена он прятал еретические мысли под маской конформизма. Сейчас он сделал еще один шаг назад: в уме он сдался, но надеется душу сохранить неизменной. Он знал, что это неправильно, но ему это нравилось. Они поймут это – О’Брайен поймет. И его выдал всего лишь один, но глупый выкрик.

Ему придется начать все сначала. На это могут уйти годы. Он провел рукой по лицу, пытаясь представить свой новый облик. На щеках глубокие борозды, скулы заострились, нос сделался приплюснутым. Ведь в последний раз он видел себя в зеркале, когда ему ставили новый зубной протез. Нелегко сохранять непроницаемость, когда не знаешь, как выглядит твое лицо. В любом случае недостаточно простого владения мимикой. Он впервые понял, что если хочешь сохранить что-то в секрете, то нужно скрывать это и от себя. Все время ты должен знать, что секрет есть, но, пока он не нужен тебе, не позволяй ему всплывать в своем сознании в таком виде, чтобы можно было дать ему имя. С сегодняшнего дня ему следует не только думать правильно, он должен правильно чувствовать, видеть правильные сны. И одновременно он должен закрыть ненависть внутри себя на замок, будто какой-то комок, который является частью тебя, но не связан со всем организмом, – что-то вроде кисты.

Однажды они решат его расстрелять. Невозможно сказать, когда это произойдет, но, может быть, он сумеет догадаться за несколько секунд до этого. Стреляют всегда сзади, когда идешь по коридору. Десяти секунд будет достаточно. За это время мир внутри успеет перевернуться. И тогда внезапно, не произнеся ни единого слова, не сбившись с шага, сохранив непроницаемость лица, он вдруг сбросит маску – бах! Ударят залпом батареи его ненависти. Ненависть взорвет его огромным ревущим пламенем. И почти сразу еще раз бах! Пуля ударит слишком поздно или слишком рано. Они вышибут ему мозг, не успев исправить его. Еретическая мысль останется ненаказанной, без покаяния, они никогда не смогут до нее добраться. В их идеальном плане будет зиять дыра. Умереть, ненавидя их, – это свобода.

Он закрыл глаза. Это труднее, чем принять умственную дисциплину. Это вопрос самодеградации, обезображивания самого себя. Ему придется погрузиться в самую что ни на есть грязную грязь. Что ужаснее и тошнотворнее всего? Он подумал о Большом Брате. Огромное лицо (из-за постоянного лицезрения его на плакатах Уинстон считал, что оно с метр шириной) с его густыми черными усами и следящими за тобой глазами, казалось, всплыло в голове само собой. Каковы же его подлинные чувства к Большому Брату?

В коридоре послышались тяжелые шаги. Стальная дверь с лязгом распахнулась. В камеру вошел О’Брайен. За ним шагнули офицер с восковым лицом и надзиратели в черном.

– Встаньте, – приказал О’Брайен. – Подойдите сюда.

Уинстон встал напротив него. О’Брайен схватил Уинстона за плечи своими сильными пальцами и внимательно посмотрел на него.

– Вы задумали обмануть меня, – произнес он. – Как глупо. Выпрямитесь. Смотрите мне в глаза.

Он замолчал и затем продолжил уже более мягким тоном:

– Вы исправляетесь. В интеллектуальном отношении у вас уже почти все в порядке. Но вот эмоционального прогресса нет. Скажите мне, Уинстон – и помните: я всегда чувствую ложь – скажите, каковы ваши подлинные чувства к Большому Брату?

– Я ненавижу его.

– Вы ненавидите его. Хорошо. Настало время сделать последний шаг. Вы должны любить Большого Брата. Недостаточно подчиняться ему: вы должны его любить.

Он отпустил Уинстона и легонько подтолкнул его к охране.

– В комнату 101, – сказал он.

Глава 5

На каждом этапе заключения он знал (или думал, что знал), в какой части этого здания без окон он находится. Возможно, существовала небольшая разница в атмосферном давлении. Камеры, где его избивала охрана, располагались под землей. Комната, в которой его допрашивал О’Брайен, – высоко, у самой крыши. Это помещение находилось глубоко под землей, может быть, в самом низу сооружения.

Оно было больше, чем большинство камер, в которых его избивали. Но едва ли ему было дело до того, что вокруг. Он заметил лишь, что прямо перед ним стояли два маленьких столика, покрытых зеленым сукном. Один находился всего в паре метров от него, а другой – подальше, около двери. Его привязали к стулу, да так крепко, что он не мог даже головой пошевелить. Сзади его подпирало что-то вроде подушки, и потому он смотрел только вперед.

В течение короткого времени он был один, затем дверь отворилась, и вошел О’Брайен.

– Однажды вы спросили меня, – произнес О’Брайен, – что такое комната 101. Я сказал вам, что вы уже знаете ответ. Все знают. Комната 101 – это самое худшее, что только есть на свете.

Дверь снова открылась. Вошел охранник, который нес какую-то вещь, сделанную из проволоки – коробку или что-то вроде корзины. Он поставил ее на дальний столик. О’Брайен стоял так, что Уинстон не видел, что это такое.

– У каждого свое представление о том, что хуже всего на свете. Для кого-то – быть похороненным заживо или сгореть, для кого-то – утонуть или быть посаженным на кол – есть штук пятьдесят разных смертей. Но некоторые ситуации совершенно банальны и даже не смертельны.

Он немного отодвинулся в сторону, так чтобы Уинстон лучше видел эту вещь на столе. Она представляла собой продолговатую проволочную клетку с ручкой наверху, чтобы можно было ее переносить. Спереди было приделано что-то напоминавшее фехтовальную маску вогнутой стороной наружу. Хотя до клетки было метра три-четыре, он разглядел, что перегородки делили ее по длине на две части, и внутри каждой из них находились какие-то живые существа. Крысы.

– В вашем случае оказалось, что хуже всего на свете крысы.

Дрожь нехорошего предчувствия, страх непонятно от чего охватили Уинстона, как только он бросил первый взгляд на клетку. Но в этот момент его затопило ужасное осознание того, что означает маска, прикрепленная к клетке. Его внутренности будто наполнились водой.

– Вы не можете так поступить! – выкрикнул он высоким надтреснутым голосом. – Вы не можете, не можете! Это невозможно.

– Вы помните, – спросил О’Брайен, – момент паники, которая вас настигала в снах? Стена черноты перед вами и ревущий звук в ушах. Там, за стеной, нечто ужасное. Вы знали, что там, но не осмеливались себе признаться. А с другой стороны стены были крысы.

– О’Брайен! – воскликнул Уинстон, пытаясь контролировать свой голос. – Вы знаете: в этом нет необходимости. Что я должен сделать?

О’Брайен уклонился от прямого ответа. Когда он заговорил, то походил на школьного учителя, как это иногда с ним бывало. Он задумчиво смотрел куда-то вдаль, будто обращался к слушателям, находящимся за спиной Уинстона.

– Самой по себе боли, – начал он, – всегда недостаточно. Бывают такие случаи, когда люди способны выдерживать боль вплоть до момента смерти. Но у каждого есть то, перед чем он не может устоять – что-то, даже чей вид его ужасает. Дело здесь не в смелости или трусости. Если ты падаешь с высоты, то схватиться за веревку не будет трусостью. Если ты всплываешь из глубины, то вдохнуть воздуха в легкие – тоже не трусость. Это просто инстинкт, который невозможно разрушить. С крысами та же история. Для вас они невыносимы. Они та форма давления, которую вам не выдержать, даже если вы очень захотите. Вы сделаете то, что требуется.

– Но что требуется, что? Как я могу сделать то, чего не знаю?

О’Брайен поднял клетку и перенес ее на тот столик, который находился ближе. Он аккуратно поставил ее на сукно. Уинстон слышал, как у него в ушах стучит кровь. Ему казалось, будто он сидит где-то в полном одиночестве. Он был посредине огромной пустой равнины – плоской пустыни, пропитанной солнечным светом, и все звуки доносились до него откуда-то из бескрайней дали. Однако клетка с крысами находилась не более чем в двух метрах от него. И крысы эти были громадными. Они как раз достигли того возраста, когда их морды становятся тупыми и свирепыми, а шкурка – коричневой, а не серой.

– Крыса, – О’Брайен продолжал обращаться к невидимой публике, – хотя и считается грызуном, – хищное животное. Вы всегда это знали. Вы наверняка слышали, что происходит в бедных кварталах этого города. На некоторых улицах женщины не осмеливаются оставлять младенцев в доме одних – даже на пять минут. Крысы обязательно нападут на детей. И за очень малое время от них останутся только кости. Они атакуют больных и умирающих людей. Они демонстрируют невероятный ум, понимая, когда человек беспомощен перед ними.

Из клетки послышался писк. Уинстону казалось, что он идет откуда-то издалека. Крысы затеяли драку; карабкаясь друг на друга, они пытались добраться до перегородки. Он также услышал и глубокий стон отчаяния. Он тоже, казалось, доносился извне.

О’Брайен снова, как он уже это делал, поднял клетку и что-то в ней нажал. Послышался резкий щелчок. Уинстон сделал нечеловеческое усилие в попытке подняться со стула. Все тщетно: он не мог пошевелить ничем, даже головой. О’Брайен поднес клетку еще ближе. Теперь она находилась не более чем в метре от лица Уинстона.

– Я нажал на первый рычаг, – сказал О’Брайен. – Вы же понимаете, как устроена клетка. Маска надевается вам на голову и не оставляет вам возможности уклониться. Когда я нажму на следующий рычаг, дверка отодвинется вверх. И эти голодные твари вылетят из нее, точно пули. Вы видели, как крыса прыгает? Они прыгнут вам на лицо и начнут вгрызаться в него. Иногда они сначала нападают на глаза. Иногда делают дыры в щеках и съедают язык.

Клетка приближалась; вот она уже совсем рядом. Уинстон слышал постоянный пронзительный писк, который, казалось, раздается прямо у него над головой. Однако он еще отчаянно сражался с паникой. Думать, думать, даже если осталась доля секунды, думать – вот в чем заключалась единственная надежда. Вдруг отвратительный, затхлый запах тварей ударил ему в ноздри. Его внутренности сжались в приступе тошноты, и он почти потерял сознание. Все вдруг стало черным. На миг он превратился в безумца, в визжащее животное. Однако он выплыл из темноты, уцепившись за какую-то мысль. Она была лишь одним и единственным способом спасения. Он должен поставить между собой и крысами другого человека, ТЕЛО другого человека.

Очертания маски стали настолько большими, что он уже больше не видел ничего, кроме нее. Решетка дверцы приблизилась почти вплотную к его лицу. Крысы поняли, что сейчас произойдет. Одна из них суетливо подпрыгивала, а другая – старый, будто покрытый чешуей обитатель сточных канав, – поднялась, оперлась своими розовыми лапками на решетку и злобно принюхивалась. Уинстон различал усы и желтые зубы. И снова глаза застлала черная паника. Он ослеп, стал беспомощным и потерял разум.

– В Китайской империи это было распространенным наказанием, – заметил О’Брайен столь же назидательным тоном, что и прежде.

Маска приближалась. Решетка давила ему на щеки. И затем – нет, это было не облегчение, всего лишь надежда, крошечная частичка надежды. Слишком поздно, наверное, слишком поздно. Но он вдруг понял, что в целом мире есть лишь ОДИН человек, на которого он мог бы перенести свое наказание – ОДНО тело, которое мог бы втиснуть между собой и крысами. И он начал бешено кричать – снова им снова:

– Сделайте это с Джулией! Сделайте это с Джулией! Не со мной! С Джулией! Мне все равно, что вы сделаете с ней. Разорвите ей лицо, обгрызите ее до костей. Не меня! Джулию! Не меня!

И он провалился куда-то, в огромную пропасть – лишь бы подальше от крыс. Все еще привязанный столу, он падал сквозь пол, сквозь землю, сквозь океаны, сквозь атмосферу во внешний космос, в межзвездное пространство – лишь бы подальше, подальше, подальше от крыс. И хотя О’Брайен все так же стоял рядом, Уинстона уже отделяли от крыс световые годы. Он ощутил холодное прикосновение железных прутьев к щеке. И сквозь окутавшую его темноту услышал еще один металлический щелчок, но он знал: дверца клетки не открылась, а закрылась.

Глава 6

В кафе «Каштановое дерево» было почти пусто. Лучи солнечного света, скользя сквозь окно, падали на пыльные крышки столов. Пятнадцать часов – унылое время. Из телеэкранов доносилась металлическая музыка.

Уинстон сидел на своем привычном месте в углу и всматривался в пустой стакан. Снова и снова он поднимал голову и бросал взгляд на огромное лицо, которое смотрело на него со стены напротив. «БОЛЬШОЙ БРАТ СЛЕДИТ ЗА ТОБОЙ», – гласила подпись. Он не подзывал официанта, но тот пришел и наполнил его стакан джином «Победа», добавив туда же несколько капель из другой бутылки с трубочкой, торчащей в пробке. Это была настойка с гвоздикой на сахарине – фирменный напиток кафе.

Уинстон слушал телеэкран. Сейчас из него исходила лишь музыка, но возможно, вот-вот начнут передавать специальную сводку Министерства мира. С Африканского фронта поступали крайне тревожные новости. И день ото дня они становились все хуже. Евразийская армия (Океания воевала с Евразией; Океания всегда находилась в состоянии войны с Евразией) продвигалась вперед с ужасающей скоростью. В ежедневном бюллетене конкретная территория не упоминалась, но театр военных действий уже переместился, по всей вероятности, к устью Конго. Опасность нависла над Браззавилем и Леопольдвилем. Не нужно было и смотреть на карту, чтобы понять, что это значит. И дело не просто в потере Центральной Африки: впервые за все время войны враг угрожал территории самой Океании.

Сильное чувство – не совсем страх, а что-то вроде непонятного волнения – вспыхнуло в нем и затем снова ушло. Он перестал думать о войне. Сейчас он вообще не мог мысленно концентрироваться на каком-либо предмете более, чем на несколько секунд. Он поднял стакан и залпом осушил его. Как обычно, выпив джин, он вздрогнул и даже слегка рыгнул. Мерзкое пойло. Гвоздика и сахарин сами по себе отличались отвратительным вкусом, к тому же еще маслянистым, и они не перебивали такого же маслянистого и при этом блеклого аромата; а хуже всего, что именно запах джина, преследовавший Уинстона день и ночь, смешивался в его воспоминаниях с запахом тех…

Он никогда не называл их по имени, даже в мыслях, и очень старался по возможности не представлять их внешность. Они были для него чем-то едва сознаваемым, но мелькали прямо перед глазами, а их запах навязчиво лез в ноздри. Джин снова подкатил к горлу, и он опять рыгнул, не разжимая пурпурных губ. Он располнел, с тех пор как его выпустили, вернулся прежний цвет кожи, на самом деле он даже стал ярче. Черты его лица отяжелели, кожа на носу и щеках приобрела резкий красный оттенок, и лысый череп тоже сделался насыщенно-розовым. Официант, которого и на этот раз не звали, принес шахматную доску и свежий номер «Таймс», раскрытый на странице с шахматными задачами. Затем, заметив, что стакан Уинстона пуст, он вернулся с бутылкой джина и наполнил его. Необходимости говорить что-то не было. Его привычки здесь хорошо знали. Шахматная доска всегда поджидала его, равно как и зарезервированный для него столик в углу; даже когда в кафе было полно посетителей, он сидел один, поскольку никто не хотел быть замеченным рядом с ним. Он никогда не подсчитывал, сколько он выпил. Через неравные промежутки времени ему подавали грязный клочок бумаги и говорили, что это счет, но у него складывалось впечатление, что с него неизменно брали меньше, чем нужно. Он бы не думал об этом и в том случае, если бы его здесь обсчитывали. Сейчас у него всегда денег было в избытке. Ему даже дали работу – теплое местечко, – на которой платили больше, чем на прежней.

Музыка в телеэкране прекратилась, и раздался голос. Уинстон поднял голову, чтобы послушать. Однако сводки с фронта не последовало. Просто короткое заявление Министерства изобилия. Оказывается, в прошлом квартале план Десятой трехлетки по шнуркам для ботинок перевыполнили на 98 процентов.

Он сверился с шахматной задачей и расставил фигуры. Хитрое окончание партии с участием двух коней. «Белые начинают и ставят мат в два хода». Уинстон поднял голову и посмотрел на портрет Большого Брата. Белые всегда ставят мат, подумал он с каким-то смутным мистицизмом. Всегда, без исключения, так устроен свет. С сотворения мира ни в одной шахматной задаче не побеждали черные. Разве это не символизирует вечную и неизменную победу добра над злом? Огромное лицо ответило ему взглядом, полным спокойной силы. Белые всегда ставят мат.

Голос в телеэкране сделал паузу и добавил уже другим, более мрачным тоном: «Оставайтесь у экранов, чтобы не пропустить важное заявление в пятнадцать тридцать. В пятнадцать тридцать! Информация крайней важности. Не пропустите! В пятнадцать тридцать!» И снова зазвучала звенящая металлом музыка.

У Уинстона что-то всколыхнулось в душе. Будет сводка с фронта; интуиция подсказывала ему, что грядут плохие новости. Весь день его преследовали короткие вспышки волнения: мысли о сокрушительном поражении в Африке то приходили ему в голову, то улетучивались из нее. На самом деле ему хотелось увидеть, как евразийская армия переходит ранее запертые на замок границы и растекается по Африке, словно колонны муравьев. Почему нельзя было как-то окружить их с флангов. Он живо представил себе очертания побережья Западной Африки. Он взял белого коня и переставил его на другой конец доски. ЗДЕСЬ правильное место. Даже наблюдая мысленно за тем, как черные орды устремились на юг, он видел и другую силу, которая таинственным образом организовалась, внезапно оказалась у них в тылу и начала перерезать их коммуникации на берегу и на суше. Он чувствовал, что желанием он пробуждает эту силу к жизни. Но действовать нужно быстро. Если возьмут под контроль всю Африку, то получат аэродромы и места базирования подводных лодок на мысе Доброй Надежды и разделят таким образом Океанию на две части. А это может означать все, что угодно: поражение, разгром, передел мира, уничтожение Партии! Он глубоко вдохнул. Невероятное сплетение чувств – нет, если точнее, не сплетение; скорее последовательно расположенные слои (и не скажешь, какой из них глубже других) боролись внутри него.

Спазм прошел. Он поставил белого коня обратно на место, но в течение нескольких секунд не мог серьезно настроиться на решение шахматной задачи. Его мысли снова начали блуждать. Почти бессознательно он написал пальцем на пыльном столе:

2+2=5

«Они не могут влезть внутрь тебя», – говорила она. Но они смогли влезть внутрь. «То, что происходит здесь с вами, – это НАВСЕГДА», – сказал О’Брайн. И это было правдой. Есть такие вещи, твои собственные поступки, от которых ты никогда не оправишься. Что-то умерло в твоей груди: выжжено, вытравлено, как кислотой.

Он видел ее; он даже говорил с ней. Никакой опасности в этом не было. Он интуитивно, но знал, что им больше практически не интересны его дела. Он мог бы даже организовать новую встречу с ней, если бы они оба захотели этого. На самом деле они столкнулись друг с другом случайно. Это произошло в парке в холодный, ветреный мартовский день, когда земля напоминала железо, а вся трава, казалось, замерзла, и не было нигде даже бутона, лишь ветер трепал несколько только что проклюнувшихся из грязи крокусов. У него озябли пальцы и слезились глаза, он торопливо шел по дорожке, когда увидел ее в каких-нибудь десяти метрах. Он сразу заметил, что она изменилась, только не понял, в чем именно состоит перемена. Они равнодушно прошли мимо друг друга, но затем он повернулся и догнал ее, хотя не очень охотно. Он знал, что опасности нет: никто не проявляет к нему никакого интереса. Она ничего не сказала. Она двинулась наискосок по газону, будто пытаясь отвязаться от него, но затем, казалось, смирилась с тем, что он идет рядом с ней. Они шли среди неуклюжих голых кустов, которые не обзавелись листьями и не защищали ни от чужих глаз, ни от ветра. Уинстон и Джулия остановились. Холод бодрил. Ветер свистел в ветвях и ударял по редким крокусам, которые выглядели грязными. Он обнял ее за талию.

Телеэкранов поблизости не было, спрятанные микрофоны никто не отменял; кроме того, их могли видеть. И это было неважно, ничто не казалось важным. Они могли лечь на землю и сделать ЭТО, если бы захотели. Его тело окаменело при одной мысли о таком. Она никак не отреагировала на его объятие и даже не сделала попытки сбросить его руку. Сейчас он понял, что в ней изменилось. Лицо ее приобрело желтоватый цвет, а через весь лоб и висок шел длинный шрам, отчасти скрытый волосами; но изменения были не в этом. А в том, что талия у нее стала толще и удивительным образом затвердела. Он помнил, как однажды после взрыва бомбы он помогал вытаскивать труп из развалин и был удивлен не только невероятным весом тела, но и его твердостью, а также тем, как неудобно его поднимать – казалось, что оно не из плоти, а из камня. Вот ее тело было таким же на ощупь. Он подумал, что ее кожа теперь совсем другая, чем была раньше.

Он не пытался поцеловать ее, и они не разговаривали. Когда они пошли обратно через лужайку, она впервые взглянула ему в глаза. Всего лишь один быстрый взгляд, полный презрения и неприязни. Ему стало интересно, идет эта неприязнь исключительно из прошлого или ее вызвали его одутловатое лицо и слезы, которые ветер выдавил из его глаз. Они сели на железные стулья – рядом, но не близко друг к другу. Он видел, что она вот-вот заговорит. Она передвинула свою грубую туфлю на несколько сантиметров и специально раздавила веточку. Ее ступни, как ему показалось, раздались в ширину.

– Я предала тебя, – смело произнесла она.

– Я предал тебя, – сказал он.

Она снова взглянула на него с неприязнью.

– Иногда, – произнесла она, – они угрожают тебе чем-то таким, чего тебе не выдержать, о чем ты не можешь и думать. А затем ты говоришь: «Не делайте это со мной, сделайте с кем-то другим и так далее». И потом ты можешь притворяться, будто это был просто фокус и ты просто сказал это, чтобы остановить их, а на самом деле ты так не думал. Но это неправда. В тот момент, когда это происходило, ты думал именно так. Ты думал, что у тебя нет иного пути к спасению, и ты был готов спастись именно так. Ты ХОТЕЛ, чтобы это случилось с другим человеком. Тебе дела не было до его страданий. Ты заботился лишь о себе.

– Ты заботился лишь о себе, – эхом прозвучали его слова.

– А после этого уже нет прежних чувств к другому человеку.

– Нет, – отозвался он, – нет прежних чувств.

Казалось, им больше не о чем было говорить. Ветер приклеивал тонкие комбинезоны к их телам. Почти сразу им стало неловко пребывать в тишине; кроме того, было слишком холодно сидеть без движения. Она сказала что-то о том, что ей нужно успеть на поезд в метро, и поднялась, чтобы идти.

– Мы должны встретиться снова, – произнес он.

– Да, – согласилась она, – мы должны встретиться снова.

Он нерешительно последовал за ней, держась на небольшом расстоянии – примерно на полшага позади. Больше они не говорили. Она не то чтобы старалась отвязаться от него, но шла быстрым шагом, будто чтобы не дать ему с ней поравняться. Он решил, что проводит ее до станции, но вдруг весь этот процесс показался ему бессмысленным и невыносимым преследованием. Он был потрясен своим желанием не просто оказаться подальше от Джулии, а вернуться в кафе «Каштановое дерево» – эта перспектива вдруг показалась ему весьма привлекательной. С каким-то ностальгическим чувством он представил себе свой столик в углу, газету, шахматную доску и бесконечный джин. А кроме всего прочего, там было тепло. В следующую минуту между ними оказалась небольшая группа людей, и его это не огорчило. Он сделал почти равнодушную попытку догнать ее, затем замедлил шаг, развернулся и пошел в противоположном направлении. Пройдя метров пятьдесят, он оглянулся. Не улице было мало народу, но узнать он ее уже не смог. Любая из десяти-двенадцати торопливо шагающих фигур могла оказаться Джулией. Наверное, ее располневшее и огрубевшее тело трудно было отличить от других со спины.

«В тот момент, когда это происходило, – сказала она, – ты думал именно так». Он и думал именно так. Он не просто сказал те слова, он хотел этого. Он хотел, чтобы ее, а не его отдали…

Что-то изменилось в музыке, доносившейся из телеэкрана. В ней появилась надтреснутая и насмешливая нота, желтая нота. А затем – может быть, этого не случилось на самом деле, а просто память сыграла с ним злую шутку – чей-то голос запел:

Как в тени, в тени каштана

Я продал тебя, а ты меня…

Его глаза наполнились слезами. Проходивший мимо официант заметил, что его стакан пуст и вернулся с бутылкой джина.

Он взял стакан и понюхал его. С каждым глотком запах алкоголя казался не менее, а более противным. Но он стал частью его жизни. Его жизни, его смерти, его воскрешения. Именно джин каждый вечер погружал его в ступор, и именно джин оживлял его каждое утро. Проснувшись (редко до одиннадцати ноль-ноль) с отекшими веками, противным вкусом во рту и такой болью в спине, какую, казалось, может вызывать лишь сломанный позвоночник, он не мог бы даже принять вертикальное положение, если бы не бутылка джина да чайная чашка, поставленные у кровати вечером. Первую половину дня он сидел с остекленевшими глазами, держа бутылку в руке и слушая телеэкран. С пятнадцати часов и до закрытия он находился в «Каштановом дереве». Никого больше не интересовало, что он делает, его не будили свистком, и телеэкран не предупреждал его. Иногда, наверное, пару раз в неделю, он ходил в пыльный, выглядевший заброшенным кабинет в Министерстве правды и занимался какой-то пустяковой работой или тем, что называлось работой. Его отправили трудиться в подкомитет подкомитета, который отделился от одного из бесчисленных комитетов, занимающихся какими-то второстепенными проблемами, связанными с составлением Одиннадцатого издания словаря новодиалекта. Сейчас они готовили так называемый Промежуточный доклад, но он никогда в точности и не узнал, о чем именно им предстояло докладывать. Там был какой-то вопрос о том, где ставить запятые – внутри скобок или за ними. В комитете их было четверо, и все люди типа него самого. В некоторые дни они собирались вместе и затем опять быстро расходились, честно признаваясь друг другу, что им просто нечего делать. Но иной раз они приступали к работе почти с пылом, делая настоящее шоу из ведения протоколов и набрасывая черновики длинных меморандумов, которые они никогда не доводили до конца; споры о том, о чем они будто бы спорили, достигали невероятной увлеченности и были весьма трудны для понимания, поскольку касались непонятных дефиниций, сопровождались огромным отступлениями и ссорами, угрозами и даже обращениями к начальству. А затем вдруг жизнь уходила из них, и они сидели вокруг за столом, глядя друг на друга потухшими глазами, как привидения, которые исчезают при утреннем крике петуха.

Телеэкран в этот момент замолчал. Уинстон снова поднял голову. Сводка! Но нет, просто сменили музыку. Перед глазами у него стояла карта Африки. Движение армий он представлял себе в виде схемы: вот черная стрела устремилась вертикально на юг, а белая – горизонтально на восток, прямо через хвост черной. Словно ища подтверждения своим картинам, он поднял голову и посмотрел на невозмутимое лицо на плакате. Можно ли представить, что второй стрелы вообще не существует?

Интерес его снова улетучился. Он выпил еще глоток джина, взял белого коня и сделал пробный ход. Шах. Явно, это был неправильный ход, потому что…

Непрошеное воспоминание всплыло в памяти. Он увидел освещенную свечой комнату с огромной кроватью под белым покрывалом, и самого себя, мальчика лет девяти-десяти, сидящего на полу, встряхивающего коробочку с костями и возбужденно смеющегося. Мать сидела напротив него и тоже смеялась.

Это было, наверное, за месяц до ее исчезновения. Момент примирения, когда сосущий голод в его животе прекратился и временно ожила прежняя любовь к матери. Он хорошо помнил тот день, ненастный дождливый день, когда вода струями стекала по оконной раме, а тусклый свет в комнате не позволял читать. Двое детей ужасно скучали в темной маленькой спальне. Уинстон хныкал и капризничал, предпринимая бесполезные попытки получить хоть какую-то пищу, слонялся по комнате, сбрасывал вещи с их мест и пинал стенные панели, пока соседи не начали барабанить в стену, а младшая сестренка беспрерывно вопить. В конце концов мать сказала: «Ладно, я куплю тебе игрушку. Хорошую игрушку – тебе понравится», – и она отправилась под дождем в маленький магазинчик поблизости, который время от времени работал. Она вернулась с картонной коробкой, в которой лежал набор «Змейки и лесенки». Он до сих пор помнил запах мокрого картона. Набор был очень плохого качества. Доска растрескалась, крошечные деревянные кубики вырезаны так плохо, что едва ли могли лежать на одной из сторон. Уинстон угрюмо и без особого интереса посмотрел на игру. Но затем мать зажгла огарок свечи, и они уселись играть на полу. Вскоре его уже охватил страшный азарт, он кричал и смеялся, когда блошки безнадежно карабкались по лесенкам и снова съезжали по змейкам почти к самому началу. Они сыграли восемь раз, и каждый выиграл по четыре кона. Его кроха-сестренка была слишком маленькой, чтобы что-то понимать в игре, но она, сидя у изголовья, тоже смеялась, потому что смеялись они. Целый день они наслаждались счастьем, как в его далеком раннем детстве.

Он постарался выбросить видение из головы. Ложная память. Такие ложные воспоминания беспокоили его время от времени. Они не имеют значения, если ты знаешь, что они из себя представляют. Что-то было, а чего-то и не было. Он вернулся к шахматам и снова взял белого коня. И почти сразу же уронил его с глухим звуком на доску. Ему показалось, будто иголка пронзила его руку.

Пронзительный звук фанфар прорезал тишину. Сводка! Победа! Когда перед новостями звучат фанфары, – это всегда означает победу. Что-то вроде электрического разряда пронеслось по всему кафе. Даже официанты остановились и навострили уши.

Фанфары сменил невероятный шум. Из телеэкрана неслись возбужденные голоса, но они тонули в страшном восторженном реве, доносившемся снаружи. Новость будто на крыльях разлеталась по улицам.

Из теленовостей он услышал достаточно, чтобы понять: случилось все именно так, как он и предвидел; огромная морская армада тайно сосредоточила силы для удара в тылу врага, белая стрела отсекла хвост черной. Обрывки победных фраз прорывались сквозь шум: «Потрясающий стратегический маневр… идеальная согласованность… полный разгром… полмиллиона пленных… полная деморализация… контроль над всей Африкой… война вот-вот завершится… победа… величайшая победа в истории человечества… победа, победа, победа!»

Ноги Уинстона под столом непроизвольно двигались. Он не поднялся с места, но мысленно бежал, быстро бежал вместе с уличной толпой и глох от собственного крика. Он снова поднял голову и посмотрел на потрет Большого Брата. Колосс, шагающий над миром! Скала, о которую тщетно бьются азиатские орды! Он подумал, что десять минут назад – да, всего десять минут, – в его душе жила неопределенность, поскольку он не знал, что принесут новости с фронта – победу или поражение. Ах, дело не только в разгроме азиатской армии! Многое изменилось в нем самом с того первого дня в Министерстве любви, но окончательное, необратимое, исцеляющее изменение свершилось лишь сейчас.

Голос из телеэкрана все еще продолжал вещать о пленных, трофеях и побоище, но крики с улицы немного затихли. Официанты вернулись к работе. Один из них подошел с бутылкой джина. Уинстон, пребывая в блаженном забытьи, не обращал никакого внимания на то, как наполняют его стакан. Он больше уже не бежал и не захлебывался в радостных криках. Он снова вернулся в Министерство любви, и все было забыто, а душа его бела как снег. Он находился на публичном суде, во всем признавался, всех обвинял. Он шел по коридору, выложенному белым кафелем, с таким ощущением, будто гуляет в свете солнечных лучей, а вооруженная охрана двигалась сзади. Пуля, которую он так долго ждал, входила в его мозг.

Он пристально посмотрел на огромное лицо. Ему потребовалось сорок лет, чтобы понять, что за улыбка таится в его темных усах. О жестокое, бесполезное недоразумение! О упрямый и своевольный беглец, не желавший припасть к любящей груди! Две пахнущие джином слезы скатились по его носу. Но это хорошо, все правильно, борьба окончена. Он одержал победу над самим собой. Он любил Большого Брата.

КОНЕЦ

Приложение

Принципы новодиалекта

Новодиалект, официальный язык Океании, был разработан для того, чтобы отвечать идеологическим потребностям Ангсоца, или Английского Социализма. В 1984 году еще никто – ни в письменной, ни в устной речи – не использовал новодиалект как единственное средство общения. Передовые статьи в «Таймс» писались на нем, но это требовало TOUR DE FORCE – особого мастерства и ловкости, а потому поручалось лишь специалистам. Ожидалось, что в конечном итоге новодиалект вытеснит старый язык (или стандартный английский, как мы будем его называть) к 2050 году. Между тем он неуклонно приобретал все большую популярность, и все члены Партии проявляли тенденцию к частому использованию слов и грамматических конструкций новодиалекта в повседневной речи. Версия 1984 года, закрепленная в Девятом и Десятом изданиях Словаря новодиалекта, считалась промежуточной и содержала много лишних слов и архаических форм, которые позже были запрещены. Мы рассмотрим здесь окончательную, совершенную версию, нашедшую отражение в Одиннадцатом издании Словаря.

Цель новодиалекта заключалась не только в том, чтобы обеспечить средства выражения мировоззрения и ментальных привычек, соответствующих Ангсоцу, но и в том, чтобы сделать невозможными все иные способы мышления. Предполагалось, что когда новодиалект будет полностью принят навсегда и всеми, а старый язык забыт, то еретические мысли – то есть мысли, отходящие от принципов Ангсоца – станут в буквальном смысле слова невозможными, по крайнем мере, в том отношении, в каком мышление зависит от слов. Словарный запас был как раз и сконструирован таким образом, чтобы придать точное и часто очень тонкое выражение каждому слову, которое может понадобиться члену Партии, но при этом исключить все остальные значения, а также саму возможность прийти к этим значениям какими-либо косвенными способами. Цель достигалась отчасти с помощью изобретения новых слов, но главным образом за счет изъятия нежелательных лексических единиц и очищения оставшихся слов от неортодоксальных значений, так чтобы вообще (насколько это возможно) исключить все побочные значения. Приведем один пример. Слово свободный все еще существовало в новодиалекте, но могло использоваться только в таких выражениях, как «собака свободна от блох» или «поле свободно от сорняков». Его нельзя было использовать в старом значении, таком, как «политически свободен» или «интеллектуально свободен», так как политическая свобода, равно как и свобода мысли больше не существовали как понятия, а следовательно, отпала и надобность их называть. Помимо отмены явно еретических слов, сокращение лексики считалось самоцелью, и ни одному слову, без которого можно обойтись, не дали возможности выжить. Новодиалект создавали не для того, чтобы расширить, а для того, чтобы СОКРАТИТЬ круг мышления, и этой цели косвенным образом способствовал процесс урезания выбранных слов до минимума.

Как нам известно, новодиалект основывался на английском языке, хотя многие новые новодиалектные выражения, даже не содержащие новообразованных слов, были бы едва понятны носителям английского языка в наше время. Словарный запас новодиалекта делился на три отдельных разряда, получивших название лексика А, лексика В (так называемые сложные слова) и лексика С. Проще было бы описать каждый разряд отдельно, но грамматические особенности языка можно рассмотреть в разделе, посвященном лексике А, поскольку для всех трех категорий действовали одни и те же правила.

ЛЕКСИКА А

В лексику А входили слова, использующиеся в повседневной жизни, для обозначения таких процессов, как прием пищи, питье, работа, надевание одежды, подъем и спуск по лестнице, езда на транспортных средствах, садоводство, приготовление пищи и тому подобных. Она почти полностью состояла из слов, которые нам известны сегодня, таких, как ударять, бежать, собака, дерево, сахар, дом, поле, но по сравнению с современным английским словарем их количество было крайне мало, в то время как их значения были определены намного более жестко. Все двусмысленности и оттенки из них полностью вычистили. Насколько это было возможно, новодиалектное слово разряда А представляло собой просто короткий звук, выражающий ОДНО ясно понимаемое понятие. Словарь А совершенно не подходил для литературных целей или для политических и философских дискуссий. Он предназначался лишь для выражения простых, целевых мыслей, обычно касающихся конкретных предметов или физических действий.

Грамматика новодиалекта имела две бросающиеся в глаза особенности. Первая состояла в почти полной взаимозаменяемости различных частей речи. Любое слово языка (в принципе это применимо даже к таким абстрактным словам, как если или когда) могло использоваться и как глагол, и как существительное, и как прилагательное или наречие. Между формами глагола и существительного, если они имели общий корень, не существовало никаких различий, и это правило само по себе вело к разрушению многих архаических форм. Например, слова мысль в новодиалекте не было. Вместо него существовало слово думать, которое служило одновременно и существительным, и глаголом. Никакие этимологические принципы не соблюдались: в некоторых случаях производным словом становилось существительное, а в других – глагол. И даже там, где в родственных значениях существительного и глагола этимологическая связь отсутствовала, какое-то из слов часто выводилось из употребления. Например, исчезло слово резать, поскольку его значение успешно заменили глаголом-существительным нож. Прилагательные образовывались от глаголов-существительных с помощью суффикса – ен(н), а наречия – с помощью прибавления – е. Так, к примеру быстренный означало «быстрый», а быстре – «быстро». Наши современные прилагательные – быстрый, сильный, большой, черный, мягкий – в новодиалекте существовали, но их общее количество было крайне мало. Потребность в них практически отсутствовала, так как почти любое прилагательное можно было получить, прибавив к глаголу-существительному суффикс. А вот привычные нам наречия не сохранились там вообще, за исключением нескольких, уже оканчивающихся на – е: других вариантов концовок у этой части речи просто не было. Например, слово хорошо заменили на хороше.

Кроме того, любое слово – и этот принцип был применим ко всем словам языка – образовывало отрицание посредством добавления приставки не-; его можно было усилить с помощью приставки плюс-, или придать еще большую степень приставкой дваплюс-. Так, к примеру, слово нехолодный означало «теплый», в то время как плюсхолодный и дваплюсхолодный значили соответственно «очень холодный» и «невероятно холодный». Как и в современном английском, в новодиалекте можно было менять значение почти любого слова, снабжая его такими приставками, как перед-, пост-, вверх-, вниз- и т. д. Эти правила весьма соответствовали задаче масштабного сокращения словарного запаса. Возьмем, например, слово хороший; его наличие отменяло необходимость в слове плохой, поскольку требующееся значение равным образом замечательно – на самом деле даже лучше – могло быть выражено словом нехороший. Для того, чтобы принять решение о том, какое из слов изъять, всего-то и нужно было образовать естественную пару антонимов. Темный можно было заменить несветлым, или светлый – нетемным, в зависимости от предпочтений.

Второй отличительной особенностью грамматики новодиалекта являлась ее правильность. Кроме нескольких исключений, о которых будет сказано ниже, все модели строились одинаково. Так, у всех глаголов прошедшее время и страдательные причастия были одинаковыми и должны были оканчиваться на – л. Прошедшее время от тереть было терел, от мести – местил, и так во всем языке, а все формы типа запер, умер, гас, сох, мерз и им подобные были упразднены. Множественное число образовывалось только с помощью – ы или в некоторых случаях с помощью – и. Слова люди, дети, котята теперь выглядели как человеки, ребенки и котенки. Степени сравнения прилагательных тоже были унифицированы и образовались исключительно с помощью суффиксов – е и – айш (хороший, хорошее, хорошайший), а всякие неправильные формы и аналитические образования более и самый отменили.

Немногими разрядами слов, которым позволили пока еще иметь неупорядочные модели, являлись местоимения, в том числе относительные и указательные, а также вспомогательные глаголы. Все они применялись в устаревших формах, за исключением слова коему, которое за ненадобностью убрали; всяческие нерегулярные формы будущего времени тоже устранили, решив, что для выражения их всегда можно обойтись вспомогательным глаголом будет. Остались еще определенные неправильности в словообразовании, для которых сделали исключения ради быстроты и плавности речи. Труднопроизносимое слово или то, которое можно было не разобрать на слух, считалось ipso facto (в силу очевидности) плохим словом, а потому в некоторых случаях в целях благозвучности в слова вставлялись дополнительные буквы, или вместо новых использовались архаические формы. Но это касалось, главным образом, Лексики В. А о том, почему такое большое значение придавалось произношению, мы объясним немного позже.

ЛЕКСИКА В

Лексика В состояла из слов, которые целенаправленно создавались для политических целей: слов, которые, иначе говоря, не просто были связаны с политикой, а намеренно навязывали желательный строй мысли использующему их человеку. Если нет полного понимания принципов Ангсоца, то весьма затруднительно использовать эти слова правильно. В некоторых случаях их можно перевести на старый язык или заменить словами из Лексики А, но обычно для этого требовалась длинная фраза, причем определенные оттенки смысла всегда терялись. Слова из Лексики В представляли собой нечто вроде вербальной стенограммы, вмещающей целый ряд мыслей в несколько символов, выражая их при этом более точно и веско, чем в обычном языке.

Слова группы В во всех случаях являлись сложносокращенными[2]. Они состояли из двух и более слов или из частей слов, соединенных вместе в легко произносимую форму. Получившийся в результате сплав всегда был глаголом-существительным и подчинялся обычным правилам. Возьмем такой пример: слово верномысль означало (очень приблизительно) «ортодоксия» или, если нужно было использовать его как глагол, «думать в ортодоксальной, верной манере». И его изменение осуществлялось так: существительное-глагол – верномысль; причастие настоящего времени – верномыслящий; прилагательное – верномысленный, наречие – верномысле; существительное, обозначающее деятеля – верномыслер.

В создании слов Лексики В не применяли никакого этимологического плана. Такие слова могли конструироваться из любых частей речи, которые ставились в любом порядке и кроились как угодно, лишь бы сделать их легко произносимыми, не потеряв при этом указания на их происхождение. Например, в слове мыслепреступление (преступление в мыслях) стояло первым, в то время как в слове полмысль (полиция мысли) оно шло вторым, и в последнем случае слово полиция утратило все слоги, кроме пол-. Из-за высокой степени трудности благозвучного произношения в Лексике В неправильные образования были больше распространены, чем в группе А. Например, формы прилагательных от слов минправ, минмир и минлюб были соответственно минправный, минмирный и минлюбный просто потому, что минправенный, минмиренный и минлюбенный отличались немного меньшим удобством в произношении. Что же касается склонения прилагательных Лексики В, однако, то они могли склоняться и склонялись привычным образом.

Некоторые слова лексического списка В имели крайне тонкие значения, едва понятные тому, кто не овладел всем языком. Рассмотрим в качество примера предложение из передовицы «Таймс»: Стародумы недушечуят Ангсоц. На старый язык его можно кратко перевести примерно так: «Те люди, чье мировоззрение сформировалось до Революции, не могут эмоционально постичь принципы Английского социализма». Но такой перевод не вполне точен. Начнем с того, что для полного уяснения фразы на новодиалекте, приведенной выше, нужно иметь ясные представления об Ангсоце. Кроме того, только тот человек, кто всецело постиг Ангсоц, способен оценить глубокий смысл слова душечуять, применимое к такому слепому, восторженному принятию, какое трудно сегодня представить, или слова стародум, неразделимо связанного с чем-то порочным и упадническим. Но особая функция некоторых новодиалектных слов, одним из которых было стародум, заключалась не только в том, чтобы выразить значение, а еще и в том, чтобы уничтожить сами понятия. Эти слова, конечно, весьма немногочисленные, имели столь широкие значения, что заключали в себе целые понятийные ряды, которые можно было должным образом выразить одним понятным термином, а затем отбросить их и забыть. Самая большая трудность для составителей Словаря новодиалекта состояла не в изобретении новых слов, а том, чтобы, имея в своем распоряжении такие придуманные слова, определить их значения и установить, так сказать, какие группы слов они аннулируют своим существованием.

Как мы уже видели в случае со словом свободный, лексические единицы, когда-то несущие еретический смысл, иногда все же сохранялись в целях удобства, но при этом они очищались от нежелательных значений. Бесчисленное количество других слов, таких, как честь, справедливость, мораль, интернационализм, демократия, наука и религия и им подобные было полностью отменено. Например, все слова, группирующиеся вокруг понятий «свобода» и «равенство», содержались в единственном слове мыслепреступление, в то время как слова, связанные с объективностью и рационализмом, входили в одно слово стародум. Большая точность была бы опасна. Член Партии должен был по своим воззрениям походить на древнего еврея, который считал, не входя в какие-либо подробности, что все народы, кроме его собственного, поклоняются «ложным богам». У него не было надобности знать, что богов этих звали Ваал, Осирис, Молох, Астарта и так далее: вероятно, чем меньше он знал о них, тем было лучше для его ортодоксальности. Он знал Иегову и заветы Иеговы: следовательно, понимал, что все боги с другими именами или другими свойствами – ложные. Примерно так же и член Партии знал, в чем заключается правильное поведение, и весьма отдаленно, лишь в общих чертах представлял, какие отклонения от него возможны. К примеру, его половая жизнь всецело регулировалась двумя новодиалектными словами – секспреступ (половая аморальность) и добросекс (целомудрие). Слово секспреступ охватывало все когда-либо встречавшиеся неправильности действий сексуального характера. Сюда входили такие понятия, как блуд, измена, гомосексуализм и прочие извращения, а кроме того, обычные половые отношения, которые практиковались как самоцель. Не существовало никакой необходимости разделять понятия, раз все они были равно заслуживающими порицания, и в принципе каждое из них вело к наказанию смертью. В лексике С, состоявшей из научно-технических слов, возможно, имелись специальные названия для определенных сексуальных отклонений, но простому гражданину такие термины были ни к чему. Он знал, что означает слово добросекс – так сказать, обычные половые отношения между мужем и женой единственно с целью зачать ребенка, но без всякого физического удовольствия со стороны женщины; все остальное определялось словом секспреступ. Новодиалект редко предоставлял возможность проследить еретическую мысль за рамками самого восприятия того, что она ЯВЛЯЕТСЯ еретической: дальше просто не было нужных слов.

Ни одно слово группы В не имело политически нейтральной окраски. Огромное количество их было эвфемизмами. Такие слова, например, как радлаг (лагерь радости, то есть трудовой лагерь) или Минмир (Министерство мира, то есть министерство войны) являлись почти полными антонимами в отношении того, на что они вроде бы указывали. С другой стороны, некоторые слова, наоборот, раскрывали откровенное и презрительное понимание настоящей природы общества Океании. Таким примером можно считать слово пролкорм, означавшее низкопробные развлечения и ложные новости, которыми партия кормила массы. Другие слова отличались амбивалентностью: имели оттенок «хорошего», когда их применяли по отношению к Партии, и «плохого», если с их помощью говорили о врагах. Кроме того, существовало великое множество слов, которые на первый взгляд казались аббревиатурами, и идеологическую окраску им придавала структура, а не значение.

Все, что только можно было придумать, все, что могло иметь хоть какое-то политическое значение, годилось для лексики В. Названия всех организаций, групп людей, доктрин, стран, учреждений, общественных зданий – все это неизбежно урезалось и сокращалось по стандартной модели: одно легко произносимое слово с минимальным количеством слогов, позволяющим сохранить его первоначальные корни. В Министерстве правды, например, Департамент документации, где работал Уинстон, называли Депдок, а Департамент художественной литературы – Депхуд, Дерпартамент телепрограмм носил название Дептел и так далее. И цель здесь заключалась не только в экономии времени. Даже в первые десятилетия двадцатого столетия скобочные формы (как слова, так и фразы) стали характерными особенностями политического языка; замечено, что тенденция к использованию сокращений более всего присуща тоталитарным странам и тоталитарным организациям. Примерами являются такие слова, как «наци», «гестапо», «Коминтерн», «инпрекорп», «агитпроп». Сначала к этому прибегали инстинктивно, но в новодиалекте такие слова уже использовались целенаправленно. Считается, что в аббревиатурах смысл названия сужается и незаметно меняет свое значение, поскольку сокращение отсекает бóльшую часть ассоциаций, которые в противном случае неизбежно возникли бы. Словосочетание «Коммунистический интернационал», к примеру, вызывает в памяти сложную картину всемирного человеческого братства, красные флаги, баррикады, Карла Маркса и Парижскую коммуну. А слово «Коминтерн», напротив, указывает просто на сплоченную организацию и четко определенную систему доктрин. Оно ассоциируется с чем-то легко узнаваемым, почти таким же узким по значению, как «стол» или «стул». «Коминтерн» – это слово, которое можно произнести, не задумываясь, в то время как «Коммунистический интернационал» – словосочетание, обязывающее к мыслительному процессу, пусть даже на миг. Точно так же Минправ намного уже и более контролируемо, чем Министерство правды. Этим, а также кажущейся преувеличенной заботой о легком произношении объясняется привычка сокращать все, что только возможно.

В новодиалекте благозвучие перевешивало все другие соображения, кроме точности смысла. Правила грамматики всегда приносились в жертву, когда это считалось необходимым. Дело обстояло именно так, поскольку политические цели требовали коротких урезанных слов с ясным значением, которые можно произносить быстро и которые вызывают минимум ассоциаций в голове говорящего. Слова группы В даже приобретали большую силу оттого, что были так похожи. Почти все они: верномыслие, минмир, пролпит, секспреступ, радлаг, ангсоц, душечуять, полмысль и бессчетное количество других – являлись словами, состоящими из двух-трех слогов, с ударением на первый и последний слоги. Использование их способствовало развитию нечленораздельной речи – отрывистой и монотонной. Именно в этом и заключалась цель. Стояла задача сделать речь – а особенно речь на любые не нейтральные идеологически темы – как можно более независимой от сознания. Для повседневной жизни не обязательно требовалось не иметь сомнений (иной раз они были необходимы), а член Партии, высказывая политические или этические суждения, должен был выдавать правильные мнения так же автоматически, как выпускает очереди пулемет. Его к этому готовили в школе, а язык становился для него почти безотказным инструментом, поскольку само строение слов, их резкое звучание и определенное сознательное уродство, соответствующее духу Ангсоца, помогало ему в этом.

Дело облегчалось еще и очень скудным выбором слов. По сравнению с нашим языком лексический запас новодиалекта был крошечным, и все время разрабатывались все новые и новые способы его сокращения. В действительности новодиалект отличался от большинства других языков тем, что его словарь уменьшался, вместо того чтобы увеличиваться с каждым годом. Любое новое сокращение воспринималось как достижение, поскольку чем меньше выбор, тем меньше искушения задуматься. Ожидалось, что в конечном итоге членораздельная речь будет рождаться прямо в гортани без всякого участия высших мозговых центров. И эту цель открыто демонстрировало слово уткоречь, означающее «крякать, как утка». Как и разные другие слова из группы В, уткоречь отличалось амбивалентным значением. Если крякали в ортодоксальном смысле, то это применялось ни к чему иному, как к похвале, и когда газета «Таймс» назвала одного из партийных ораторов дваплюсхорошим уткоречем, это было теплым и лестным отзывом.

ЛЕКСИКА С

Словарь списка С носил вспомогательный характер по отношению к другим и состоял исключительно из научно-технических терминов. Они напоминали те, что используются сегодня, и были сконструированы из тех же самых корней, но с особым вниманием к тому, чтобы четко определить их и очистить от нежелательных значений. Они подчинялись тем же грамматическим правилам, что и два других лексических списка. Очень малое количество слов С имели хождение в повседневной либо в политической речи. Любой научный работник или инженер мог найти все необходимые слова в списке, составленном для его специальности, но он редко знал слова из других списков иначе, чем поверхностно. Лишь горстка слов являлась общей для всех списков, а таких справочников, которые включали бы слова, имеющие отношение к функции науки как области сознания или метода мышления вне зависимости от конкретной отрасли, вообще не существовало. На самом деле не было и самого слова «наука», так как все возможные его значения с успехом покрывались словом Ангсоц.

Сказанное выше позволяет сделать вывод, что на новодиалекте было совершенно невозможно выразить неортодоксальные мнения, разве что на крайне низком уровне. Конечно, возможность произносить ереси самого примитивного порядка, вроде богохульства, была. Например, вы могли сказать: Большой Брат нехороший. Но это заявление, которое для ортодокса являлось очевидно абсурдным, не подкреплялось никаким аргументом, так как необходимые для этого слова отсутствовали. Враждебные Ангсоцу идеи могли существовать лишь в неопределенной бессловесной форме и быть названными очень приблизительными словами, значения которых перепутывались и клеймили целую группу ересей, не давая определений, в чем каждая из них состоит. На самом деле использовать новодиалект для неортодоксальных целей можно было лишь незаконным переводом некоторых слов обратно на старый язык. Например, фразу: «Все люди равны», – можно было выразить на новодиалекте, но только с тем смыслом, который на старом языке заключался в высказывании: «Все люди рыжие». Последнее не содержало грамматических ошибок, но суть была явно неверной, поскольку на новодиалекте можно было лишь утверждать, что все люди равны по росту, весу или силе. Понятия гражданского равенства больше не существовало, и ставшее второстепенным значение слова равенство, конечно же, исчезло. В 1984 году, когда старый язык все еще являлся обычным средством общения, теоретически имелась опасность, что, используя новодиалеткные слова, человек мог вспомнить их первоначальные значения. На практике же любому, кто впитал двоемыслие, избежать этого было нетрудно, а через пару поколений должна была исчезнуть даже сама возможность такой оплошности. Человек, выросший с новодиалектом в качестве единственного языка, больше не знал, что слово равный когда-то имело второе значение «гражданского равенства» или что свобода означала «свободу мысли», точно так же тот, например, кто никогда не слышал о шахматах, не задумывался бы о дополнительных значениях слов «королева» или «ладья». Существовал целый ряд преступлений и ошибок, которые он не мог совершить просто потому, что они не имели названий, а значит, их было невозможно даже представить. Предсказывали, что с течением времени отличительные особенности новодиалекта будут проявляться все более и более явно, количество слов в нем будет продолжать уменьшатся, их значения будут становиться ýже и определенней, и возможность употребить их недолжным образом постепенно сведется к минимуму.

Когда однажды старый язык совершенно уйдет, отпадет и последняя связь с прошлым. Историю уже переписали, а некоторые фрагменты литературы, которые пока сохранились здесь и там, были не вполне хорошо вычищены, а потому люди, еще знавшие старый язык, могли их прочитать. Вы будущем такие отрывки, которым даже удалось уцелеть, были бы непонятны и непереводимы. Ведь невозможно перевести какой-либо текст со старого языка на новодиалект, если тот не касался технического процесса или некоторых других простых, повседневных действий, или не был уже ортодоксальным (то есть на новодиалекте – верномыслящим) по своей сути. На практике это означало, что ни одну книгу, написанную до 1960 года, нельзя было точно перевести. Дореволюционная литература подлежала лишь идеологическому переводу, то есть замене не только языка, а и смысла. Возьмем, к примеру, хорошо известный отрывок из Декларации независимости:

Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди сотворены равными, что они наделены их Создателем определенными неотчуждаемыми правами, к числу коих принадлежат жизнь, свобода и стремление к счастью.

Чтобы обеспечить эти права, людьми учреждаются правительства, принимающие власть с согласия управляемых. Всякий раз, когда какая-либо форма правления становится разрушительной для этих целей, у народа возникает право изменить или отменить ее и учредить новое правительство…

Представляется совершенно невозможным перевести это на новодиалект с сохранением первоначального смысла. Легче всего просто уместить весь отрывок в одно-единственное слово – мыслепреступление. А полным переводом мог бы стать текст идеологического толка, в котором слова Джефферсона превратились бы в панегирик абсолютной власти.

Именно таким образом переделывалась бóльшая часть литературы прошлых времен. Соображения престижа определяли желание сохранить память об определенных исторических фигурах, но приспособив при этом их достижения к философии Ангсоца. Различные писатели, такие, как Шекспир, Мильтон, Свифт, Байрон, Диккенс и некоторые другие, как раз находились в процессе такого перевода; когда задача была бы выполнена, их оригинальные произведения, равно как и вся та литература, которая чудом сохранилась, должны были быть уничтожены. Такие переводы являлись делом долгим и трудным, и их не предполагалось закончить ранее первого или второго десятилетий двадцать первого столетия. А еще существовало огромное количество так называемой практической литературы: необходимых технических руководств и инструкций и им подобных текстов, подлежащих такой же переработке. Окончательный и полный переход на новодиалект был отложен до 2050 года главным образом для того, чтобы дать время на проведение предварительных работ по переводу.

Примечания

1

Новодиалект являлся официальным языком Океании. Информация о его структуре и этимологии содержится в Приложении.

2

Сложносокращенные слова, такие как новодиалект, конечно, можно было найти в Лексике А, но там они представляли собой просто более удобные аббревиатуры и не несли специального идеологического смысла.

Content

Джордж Оруэлл
1984

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Приложение Принципы новодиалекта

Примечания