Александр Суконик

Россия и европейский романтический герой

© Суконик А. Ю., 2019

© «Время», 2019

* * *

Только что смотрел Генри V с Кеннетом Брана, и вдруг мной овладела такая злоба, что хоть на людей кидайся. На Шекспира злоба за то, какой он был после всего романтик. Проклятый европейский романтизм, который обманул меня искусственностью своего идеализма. Вся ложь еврочеловека в его романтизме. У них здесь теперь истерика по поводу фальшивых новостей, фабрикуемых в России. Браво фальшивым новостям, они по крайней мере сделаны сознательно, с издевкой. Вот так называемые настоящие новости, вот где сплошная фальшь: как может идеологически заряженный левый или правый журналист преподносить новости, если при этом он «забудет» сказать о новостях, которые противоположны его новостям? Никаких новостей в европейском мире быть не может, потому что этот мир идейно заряжен на идеологический идеал, и чем честней человек (то есть чем он больший левый радикал), тем он более идеалистичен и больше говорит языком идеологии. Эх, нет на них нового Орвелла! А у нас хотя бы было меньше романтизма: Пушкин был меньший романтик, чем Шекспир, а Толстой и тем более. Только больной Достоевский был запрограммирован евроромантизмом (знал это, оттого кидался к мифическому русскому народу). Будь проклята Европа.

Чья-то запись в Фейсбуке

Предварение

Понятие «герой» в русском языке употребляется не так, как в европейских языках. У нас всех главных персонажей романов и рассказов называют героями или героинями, даже если в них нет ничего героического. На Западе по-другому. Вот как по-разному определяет понятие героя Википедия на русском языке и на английском. На русском: «Герой – человек исключительной смелости и доблести либо одно из главных действующих лиц литературного произведения». На английском: «Герой – это человек или главный персонаж литературного произведения, который, поставленный перед лицом опасности, борется с ней, проявляя силу, храбрость и изобретательность, часто жертвуя своими интересами во имя большего блага».

Европейский романтический герой – это отнюдь не мирный, нейтральный созидатель, но человек действия. Он идеалист, и характер его действий таков, что он активен, а не реактивен, он не защищает идеалы, а нападает во имя идеалов. Но всякое активное действие, как оно бы ни было идеалистично по замыслу, материально по исполнению: оно наносит вполне материальный ущерб – разрушение и даже убийство (пусть разрушение несправедливого общественного устройства или убийство тирана). Пусть разрушение большего зла во имя меньшего, все равно. Европейская мысль и, как следствие, европейская литература в течение всех веков своего могучего существования никогда не занимались проблемой этой двойственности, потому что активность и реактивность не мыслились равновеликими этическими понятиями: отступающий и жалко помахивающий перед собой мечом рыцарь был в европейской традиции фигура смешная и этически несостоятельная, даже если ему каким-то образом удавалось поразить соперника. С этой точки зрения особенно любопытна фигура Дон Кихота. Несмотря на то что роман Сервантеса стопроцентно ироничен, несмотря на то что Дон Кихот стопроцентно безумен, оторван от реальности и пародирует Романтического Героя периода рыцарских романов, его образ все равно удивительным образом превращается в контексте европейской культуры в символ Благородного Романтического Героя. Происходит это не потому, что он просто «добрый человек», как поспешит заявить банальное мышление, но потому, что он храбр и всегда атакует, защищая высокие романтические идеалы, как бы химеричны они ни были. Традиция трактовки образа Дон Кихота, учитывая ту степень рационализма мышления, которой достигла сегодня европейская цивилизация, указывает, насколько существенен все-таки для нее этот самый Романтический Герой: он будет существовать в ней, пока она существует, и умрет вместе с ней.

В русской секулярной культуре, хотя она полностью сформировалась под влиянием Европы, традиция изображения героя все-таки иная. Сколько бы ни совершали персонажи в романах Льва Толстого отдельных героических или благородных поступков, они существуют в хаосе случайностей реалистической жизни, поэтому никто из них не может быть назван героем в таком европейском романтическом смысле. Не только это, но самая идея осознанного героического существования, предложи им ее, будет им непонятна – даже такому персонажу, как князь Андрей. Это неслучайно: Толстой из всех русских писателей был более всего не просто независим от европейского романтизма, но осознанно враждебен ему: его идеалом была реакция, а не акция, пассивность, а не активность. Другое дело Достоевский, который вырос на французском романтизме. В экзальтированно приподнятой поэтике Достоевского – о, да вот где, казалось бы, место такому герою! Тем более что в дневниковых записях и «Дневнике писателя» Достоевский нападающих героев (и героинь) западной литературы выделял и одобрял (его анализ творчества Гюго и Жорж Санд, его хвала «Дон Кихоту» как высшему литературному произведению «человечества»). Но Достоевский также знал – ощущал так остро, как никто – разницу между западной идеей активности и русской идеей пассивности. Эта разница мучила и разрывала его творческое сознание без того, чтобы он по-настоящему осознал ее. Вероятно поэтому, как только доходило до художественного творчества, как будто какое-то колдовство вмешивалось, и главные герои его романов, потенциально обладая всеми качествами, способными сделать их героями, вершащими трансцендентное добро, становились чем-то полярно противоположным и вершили трансцендентное зло.

Глава первая. «Записки из подполья»: повесть о русском человеке, тоскующем быть романтическим героем

Согласно традиции русской критической мысли считается, что Достоевский придает «непосредственно значащему» (выражение Бахтина) слову героя больший вес, большее значение и, следовательно, способность сказать нечто такое о себе и событиях, совершающихся в произведении, чего опосредствованное авторским комментарием слово выразить не могло бы. Последователи этой традиции пишут слово «слово» с заглавной буквы и даже иногда сопровождают прилагательным «последнее»: последнее Слово, то есть некое Слово откровения героя о самом себе.

В этой книге я предлагаю радикально иной подход. Я утверждаю, что именно потому, что слово героя у Достоевского не «проверяется» объективным авторским комментарием, этому слову нельзя верить «на слово», а нужно сопоставлять с другими словами и анализировать, угадывая его истинный смысл под тем внешним «первым» смыслом, который желает навязать нам герой.

Например, во второй части («По поводу мокрого снега») герой говорит пришедшей к нему проститутке Лизе фразу: «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне всегда чай пить». Такова, может быть, эпитафия человеческому эгоизму вообще, но речь в рассказе идет не о человеке вообще, а о конкретном субъекте, который в этот момент изображает себя циником, хотя цинизм крайне неприсущ ему: вся прожитая им жизнь, сознательный отказ от выгодной карьеры, жизнь в бедности, любовь ко всему высокому и прекрасному, презрение к школьным товарищам, которые способны почитать только силу, доказывают это. Впав в истерическое состояние, он уговаривает проститутку Лизу, что в публичном доме решил посмеяться над ней, потому что над ним до того посмеялись, – но он лжет: на самом деле еще за две страницы до этого он прекрасно рассказал нам, что завел с Лизой душеспасительный разговор из моральной неловкости и желания развить некоторые свои «идейки». Опять же, конечно, он не лжет сознательно, он говорит искренне, не замечая, насколько его искренность продиктована желанием так или иначе избавиться от Лизы. Людям вообще нельзя верить на слово, потому что их слова могут оказаться порой сознательным, порой неосознанным уклонением от истины, сознательной или бессознательной не-совсем-правдой или просто фантазией и, таким образом, укрывкой истинного Слова (которое все равно никогда полностью не раскрывает себя). Когда мы принимаем это предложение, герой начинает видеться в ином свете. Герой Достоевского (как и герой Шекспира) – это человек неполного знания (себя и мира вокруг себя), и именно это неполное знание ведет к его краху. Но разве человек и вообще не есть существо неполного знания? И разве он, кроме всего прочего, не комичен в этой своей ограниченности, как, увы, кроме всего прочего еще и комичен наивный Отелло в своей доверчивости Яго? Наивность Отелло не то чтобы смешит, но раздражает нас по ходу пьесы, заставляет недоумевать и пожимать плечами, мы принимаем в ней участие потому, что она чрезмерна, – в реальной жизни мы сотни раз проходим мимо подобных ситуаций, не замечая их, не замечая, как человек трагикомичен… Чрезмерность субъективной (единичной) ситуации Отелло и делает ее художественной и таким образом объективизирует ее, то есть выявляет общечеловеческую проблему. Нечто похожее происходит в «Записках из подполья».

При внешнем прочтении «Записок из подполья» мы имеем повесть о некоем человеке, который, как будто, умеет замечательно рассказать о своих недостатках и о том, какой он эгоист, как он не умеет входить с другими людьми в дружеские отношения, как не понимает реальности жизни и как в конце концов, в сцене прихода Лизы, наказан судьбой – достаточно моральный сюжет с меткими и беспощадными прозрениями героя о людях и о самом себе, и проч. и проч. Однако при внимательном анализе речи героя картина начинает выглядеть более сложной. Возьмем еще одно из «коренных» его слов-откровений, на котором держится эмоциональная сила сюжета финальной сцены: «Я до того привык думать и воображать все по книжке и представлять себе все на свете так, как сам еще прежде в мечтах сочинял, что даже сразу не понял тогда этого странного обстоятельства. А случилось вот что: Лиза, оскорбленная и раздавленная мною, поняла гораздо больше, чем я воображал себе. Она поняла из всего этого то, что женщина всегда прежде всего поймет, если искренне любит, а именно, что я сам несчастлив». Эта реплика человека из подполья просто не имеет отношения к тому, что в действительности происходит в повести. Герой, плача, несколько минут бичевал себя перед Лизой, называя себя в числе прочего самым гадким, самым смешным, самым мелочным, самым глупым, самым завистливым из всех на земле червяков, – казалось бы, и телеграфный столб мог понять, что он не самый счастливый человек на земле, и вдруг такое заявление! Но это не все. Откуда, как не из той самой «книжки», то есть европейской романтической литературы, которая целиком запрограммировала сознание нашего героя, приходит образ женщины, которая «прежде всего поймет, если искренне любит»? Приход проститутки Лизы к герою очень понятен на реалистическом уровне. Эта молодая женщина в публичном доме всего несколько недель, а тут клиент внезапно проявил к ней необычный интерес, расписал ей всякие чувствительные картинки и пригласил прийти к нему. Как не понять ее, ведь тут, кто знает, может таиться жизненный шанс устроить свою судьбу, – какая женщина не мечтает об этом? Но почему сразу – «любовь»? Герой, впав в панику, полностью теряет способность видеть вещи, как они есть (в предыдущих сценах он замечательно умел видеть себя со стороны). Ситуация слишком притиснула его к необходимости реальной человеческой интерактивности, на которую он мало способен, поэтому он, как нежная устрица, окончательно уходит в привычную раковину фантазий преувеличенного романтизма. «Слово» героя в сцене прихода Лизы невозможно принять всерьез за некое проницательно реалистическое слово. Включая, кстати, и его последнее странное утверждение, что после акта совокупления «…она вполне поняла, что я человек мерзкий и, главное, не в состоянии любить ее». Что произошло между ними во время полового акта, что она могла сделать такой романтический вывод? Женщина, униженная своей профессией и видящей в данном мужчине одновременно жизненный шанс и высшее существо, не могла быть оскорблена его половой грубостью или склонностью к каким-то извращениям – она достаточно навидалась всего в публичном доме; а кроме того, это бы их даже как-то сравняло. Единственное, что могло бы подействовать на нее отрицательно и оскорбительно, это его внезапная потеря мужской силы: мол, спать со мной как с проституткой ты мог, а как с желанной женщиной не можешь? Неужели рассказчик действительно это имеет в виду, но стыдится сказать об этом прямо? Или он все просто придумывает?

Это часто у Достоевского, в особенности в ключевые моменты развития действия: герои, находясь в состоянии крайнего эмоционального напряжения (неважно, положительного или отрицательного, состояния ужаса или состояния восторга), говорят совсем не то, что им следовало бы сказать, и понимают свою ситуацию совсем не так, как ее следовало бы понять. И за этим всем стоит нечто, имеющее отношение к истине происходящего – и правильно понятое; это нечто раскрывает подспудный смысл произведения во всей его цельности. В чем заключается коренная проблема подпольного человека в его отношениях с миром людей? Он приведет нам десятки примеров своих отрицательных качеств: тут будут и раздражительность, и эгоизм, и претенциозность, и даже злоба, но все это будут следствия какого-то другого качества или качеств, о которых он не говорит. Или говорит мимоходом: «Мучило меня тогда еще одно обстоятельство: именно то, что на меня никто не похож и я ни на кого не похож. “Я-то один, а они-то все”, – думал я и – задумывался».

Фраза подпольного человека фундаментальна: если он другой по сравнению с другими людьми, есть ли смысл судить его согласно тем же критериям, с помощью которых эти другие судят о себе и об остальных себе подобных? Конечно, он неприятен; разумеется, он зачастую претенциозен и смешон, язвителен и зол, – но все это только с нашей, обычной точки зрения, не правда ли?

Подпольный человек смотрит на себя одновременно своими глазами и глазами других людей, и в этом состоит его мука, в этом причина его неспособности хоть на мгновение ощутить беззаботность. Каковы полюса, между которыми мечется наш герой? В каком конкретно смысле «на меня никто не похож и я ни на кого не похож»? Пожалуйста: его единичное «я», его естество заделано таким образом, что ему, может быть, было бы до удивления, до невероятности хорошо, если бы он родился в Шварцвальде и стал там стопроцентным европейским дураком-романтиком, то есть европейским Романтическим Героем. Но, господа, ведь это тоже фантазия, потому что при этом он должен был бы родиться французом или хотя бы немцем! Тут для него как для романтика двойной проигрыш: что он родился в России и что он родился русским. Я не ошибаюсь: в данном случае родиться романтиком в России и родиться русским романтиком – это разные вещи, о чем он сам говорит посредством скрытого (то есть художественного) образа.

Вот судьба романтика, родившегося и живущего в России. При первом же столкновении с миром людей у него происходит конфликт с офицером, который его толкнул в бильярдной. Тогда он записывает: «Я испугался того, что меня все присутствующие… не поймут и осмеют, когда я буду протестовать и заговорю с ним языком литературным. Потому что о пункте чести, то есть не о чести, а о пункте чести (point d’honeur), у нас до сих пор иначе и разговаривать нельзя, как языком литературным. На обыкновенном языке о “пункте чести” не упоминается». В данный момент романтик, родившийся в России, стопроцентно реалистически видит свою ситуацию со стороны: «Я был вполне уверен (чутье-то действительности, несмотря на весь романтизм!), что все они просто лопнут от смеха…».

Теперь пример того, что значит быть русским романтиком по собственным качествам, без столкновения с неромантическими «они-то все»: «Но у меня был выход, все примиряющий, это – спасаться во “все прекрасное и высокое”, конечно в мечтах… Бывали моменты такого положительного упоения, такого счастья, что даже малейшей насмешки внутри меня не ощущалось (то есть он переставал раздваиваться и видеть себя со стороны «чутьем действительности». – А. С.)… Была вера, надежда, любовь. То-то и есть, что я слепо верил тогда, что каким-то чудом, каким-нибудь внешним обстоятельством все это вдруг раздвинется, расширится; вдруг представится горизонт соответственной деятельности, благотворной, прекрасной и, главное, совсем готовой (какой именно – я никогда не знал, но, главное, совсем готовой), и вот я выступлю вдруг на свет Божий, чуть ли не на белом коне и не в лавровом венке».

Образ такого русского романтика – это не изобретение Достоевского. Начиная с Обломова и Манилова, он под кличкой «лишнего человека», набирая силу, проходил сквозь русскую литературу девятнадцатого века и, достигнув прозы Чехова, превращался в ходячий стереотип. Именно: лишний, ненужный и не такой, как все, человек. Лишний для коллективной национальной ментальности, которой романтизм чужд и в которую этот романтизм был насильно привнесен с легкой руки Петра культурной европейской колонизацией. Кто знает, как сложилась бы его судьба, если бы он с момента рождения был окружен хоть чуть-чуть похожими на себя людьми. Подпольного человека нельзя брать как некоего «человека вообще», существующего среди каких-то «вообще людей». Он родился и живет в России, и люди, на которых он так не похож, – это российские, а не какие-то абстрактно всемирные люди. В «По поводу мокрого снега» (в отличие от первой части «Подполья») нет ничего «всемирного». Первая же сцена (в бильярдной) показывает это, а вторая – обед с однокашниками – расширяет и углубляет ту же мысль.

Обед с однокашниками – это одно из самых блестящих мест в творчестве писателя: дрожащая двойственность бездонной иронии достигает здесь иного уровня. В сцене в бильярдной герой целиком смотрит на себя со стороны глазами «других» и беспощадно издевается над собой и своим романтизмом. То же самое как будто происходит в сцене обеда – но не совсем. Когда подпольный человек предваряет сцену воспоминанием школьных дней, он, не замечая того, пишет это воспоминание как романтик и рисует другую картину: «Еще в шестнадцать лет я угрюмо на них дивился; меня уж и тогда изумляли мелочь их мышления, глупость их занятий, игр, разговоров ‹…› и, ради бога, не вылезайте ко мне с приевшимися до тошноты казенными возражениями: “что я только мечтал, а они уже и тогда действительную жизнь понимали”. Ничего они не понимали, никакой действительной жизни, и, клянусь, это-то и возмущало меня в них наиболее. Напротив, самую очевидную, режущую глаза действительность они принимали фантастически глупо и уже тогда привыкли поклоняться одному успеху. Все, что было справедливо, но унижено и забито, над тем они жестокосердно и позорно смеялись».

Тут поразительное противоречие: до и после этого места он постоянно твердит о своей романтической способности только мечтать и неспособности понимать действительность и жить в ней. Но в этот момент, забыв линию самобичевания, как истинный романтический герой, он восстает против внеморального подхода к жизни, когда за высшую справедливость принимается сила только потому, что она сила; и он вносит оценочные слова «жестокосердно» и «позорно», имеющие смысл только в системе ценностей иудео-христианской морали, на фундаменте которой выстраивается романтизм, но которую он не находит в окружающей жизни. И тут же, переходя к сцене обеда, он снова поворачивает в другую сторону и пишет своих однокашников совсем иначе – оказывается, они, эти люди нормальной, каждодневной жизни, которые не хватают звезд с неба, не просто несравненно более симпатичны, чем он, – они вообще (по крайней мере некоторые из них – Симонов, например, или тот же Трудолюбов) вообще и независимо ни от чего славные, симпатичные люди!

И это, конечно, поразительно. Только что он написал обо всех них без исключения: «В нашей школе выражения лиц как-то особенно глупели и перерождались. Сколько прекрасных собой детей поступало к нам. Чрез несколько лет на них и глядеть было противно». Но как только сюжет обеда начинает разворачиваться, происходит метаморфоза: он больше не видит школьных товарищей своими глазами, но видит себя самого их глазами: «Симонов даже удивился моему приходу. Он и прежде всегда как будто удивлялся моему приходу. ‹…› – Разве вы тоже хотите? – с неудовольствием заметил Симонов, как-то избегая глядеть на меня. Он знал меня наизусть. ‹…› но, верно, я был так смешон, вызывая, и так это не шло к моей фигуре, что все, и за всеми и Ферфичкин, так и легли со смеху…» и так далее и тому подобное. Не будем увлекаться: в сцене обеда он действительно смешон, неприятен, претенциозен, нелеп, ведет себя вызывающе, это объективно видно по его же собственному описанию своего поведения.

Но что значит слово «объективно», когда мы говорим не о точных науках, не о законах, которые описывают существование материального мира, но о психологии людей? Когда подпольный человек выставил условие «я-то один, а они-то все», он уничтожил возможность объективного суждения о том, что происходит в повести. «Объективное» в данном случае значит то, как воспринимают события «они-то все», и даже если он соглашается с ними, показывая, как в столкновении с ними он смешон, неприятен, претенциозен и нелеп, все-таки его романтическая высокоморальная точка зрения тоже сохраняется, и нам время от времени напоминают, как эти люди ограничены интеллектуально, насколько их идеалы сводятся к обогащению и успеху у дам.

О да, подпольный человек выставляет дело таким образом, что его желание «доказать себя» выглядит более отвратительно, чем бездуховность срединности «они-то все», но, может быть, следует отвлечься от его самобичевания, отвлечься от психологии и представить, что подпольным человеком движет какая-то странная сила, над которой он не властен. И он снабжает нас ключевой фразой: «– Так вот оно, так вот оно наконец столкновение с действительностью, – бормотал я, сбегая стремглав с лестницы. – Это, знать, уж не папа, оставляющий Рим и уезжающий в Бразилию; это, знать, уж не бал на озере Комо!» Русский романтик точно оценивает свою ситуацию. Он непрерывно клянет себя за трусость, но напрасно: он пытается «доказать себя» не из эгоизма, но потому что приговорен исполнить ту же миссию романтического героя, которую исполнял Дон Кихот. Только ему несравненно трудней: Дон Кихот нападал на мельницы, потому что был безумен и видел в них враждебных воинов, но подпольный человек знает, что нападает на бесчувственное дерево мельничных крыльев, и все-таки нападает. Противопоставление сторон изумительно: папа, озеро Комо, Бразилия – это все Европа, которая целиком выделала (создала) подпольного человека и где такие происшествия все-таки возможны (в конце концов, они случаются в литературе, следовательно, в них есть что-то от жизни). Но в российской действительности такого, как сказано в параболе об умной русской романтике, не бывает, и потому подпольному человеку суждено быть карикатурой (наподобие того, как всегда были есть и будут карикатурны российские люди, полагающие устроить в России демократию на западный манер).

Вся штука в том, что он умней этих людей и знает, что в лучшем случае его роль – это роль шута а-ля Дон Кихот и что русскому на западный манер человеку никогда не стать настоящим деятелем в романтическом смысле слова. Он зовет себя «деспотом в душе» и рассказывает, как распропагандировал и подчинил себе младшего друга, а потом «возненавидел его и оттолкнул от себя, – точно он и нужен был мне только для одержания над ним победы». В этом «возненавидел» кроется тонкость: возненавидел не потому, что был «деспотом в душе», а, наоборот, потому, что оказался лицом к лицу с неспособностью быть идеалистическим деспотом, то есть руководителем.

Тут закольцованный круг, который никому не разорвать. Человек, рожденный в России с душой европейского романтика, видит себя в другом окружении по сравнению с романтиком, родившимся в Европе: «…о пункте чести (point d’honeur) у нас до сих пор иначе ведь и разговаривать нельзя, как языком литературным». Он погружен в российскую реальность, которая со своим «обыкновенным» языком каким-то образом более реальна, чем покрытая лоском литературного языка реальность цивилизованной Европы, и разрыв между романтизмом и реализмом видится ему безнадежным. Какие счастливцы эти европейцы! Как случилось (с течением веков, несомненно), что они сумели, все более и более цивилизуясь, замаскировать от себя истинную реальность реальности того, что такое человек и человеческая жизнь, и сохранить иллюзию, будто восторги романтизма принадлежат реальности, а реальность, в свою очередь, принадлежит к романтическому действию во имя осмысленности истории?

Итак, русский молодой человек, созданный по образу и подобию европейского романтика, в главе «По поводу мокрого снега» сталкивается с неромантической реальностью российской жизни и решает до конца дней уйти в подполье, то есть созерцательное одиночество. Он пишет «Подполье» через двадцать лет после событий, описанных в «По поводу мокрого снега», пишет умудренный этими событиями, и то, что он теперь говорит, проистекает из прояснившейся ему жизненной позиции – единственно возможной, по его мнению, для «умного человека девятнадцатого столетия». Он не называет этого человека «русским умным человеком девятнадцатого столетия», но о ком еще он может говорить? Он говорит, что такой человек должен быть «бесхарактерным», имея в виду бездеятельным, а деятельного человека «с характером» презрительно называет «существом по преимуществу ограниченным».

«Подполье» – это замечательное философское произведение; в данный момент, однако, мой интерес сосредотачивается не на горьких и иронических прозрениях героя, но на скрытых причинах, которые формируют его угол зрения на человека и мир людей.

Этот угол зрения формируется прежде всего тем, что в своем одиночестве он несчастлив. Мы принимаем его несчастливость за неоспоримый факт и больше не думаем о ней, – и это ошибка. Нам известно, как много людей уходили и уходят по разным мотивам в уединение и совсем не жалеют об этом; напротив, уединившись и погрузившись в миросозерцание, то ли религиозное, то ли философское, они только тогда и обретают душевное и духовное спокойствие. Но дело в том, что, хотя подпольный человек замечательно умен, он по своей изначальной натуре не созерцатель на восточный лад, но активный романтик на лад западный. Только у него не вышло быть активным романтиком, и в этом его трагедия.

Нет, его трагедия коренится глубже, точней в другом. Про то, что у него не вышло быть активным романтиком, он знает, а про другое – нет. То есть не то что не знает, но не хочет знать, потому что если бы узнал (признался себе), то не смог бы жить.

Вот как сам писатель Достоевский. При всем его национализме, при всех его антиевропейских выкриках, при всем его понимании, насколько Европа – это что-то одно, а Россия – это что-то другое, Достоевский все равно не мог допустить последний вывод, который слишком ударил бы по нему и его сокровенным надеждам. Достоевский – вне всех своих идеологических пристрастий – хранил надежду на конечное торжество человеческой общности, целостности (может быть, и потому, что сам был так разодран внутри себя). Достоевский не любил Петра, но однажды записал, что Петр оправдал свою миссию тем, что, открыв Россию Западу, послужил делу всеобщности. Конечная всеобщность России с Европой была идеей жизни Достоевского, и если бы он допустил себя дойти до мысли, что, как он непрерывно изображал, такая «либеральная» идея химерична, он не смог бы жить. Я не говорю, что он покончил бы с собой, такие вещи никто не имеет права предполагать, но – просто потерял бы желание жить, свернулись бы, усохнув, те самые «клейкие листочки», которые помогают нам держаться за нить жизни, вот и все.

Если бы подпольный человек решил сказать себе прямо, в чем его трагедия, он немедленно должен был бы привести имя Петра Великого и проклясть его. Действительно, что такое была русская культура в продолжение семи веков со времени Крещения и до прихода Петра? В каком она находилась состоянии, точнее, какое состояние удовлетворяло ее? Такое состояние, в котором письменность существовала в виде религиозных писаний и летописей, музыка – в виде народных песен и литургии, живопись – в виде народного лубка и иконописи. Русское национальное сознание хранило образы мифических (сказочных) героев, таких как баловень судьбы Иван-дурак или народный защитник богатырь Илья Муромец, но образ активного борца за абстрактные «высокие» идеалы, то есть Романтического Героя, был ему абсолютно не знаком. Фантазировать на тему, какова была бы Россия, если бы не явление Петра, невозможно и глупо, но поражаться тому волшебному повороту, который произошел с российской культурой после того, как Петр забрюхатил ее Европой, следует непрерывно – то есть следует непрерывно думать об этом.

«Подполье» называют нигилистическим произведением, и это, в общем, верно. Но точно так же называют писания Ницше и тогда проводят параллель между двумя писателями, не вникая в суть дела и не понимая, насколько мы тут имеем дело с двумя разными типами нигилизма. Нигилизм Ницше – это героический, наступательный нигилизм. Сказав «Бог умер», он тут же назначает на место христианского Бога нового руководителя – сверхчеловека Заратустру. Нигилизм подпольного человека – это горький нигилизм человека, отдающего себе отчет в тщете любой активности. Мироощущение героя резко отличается от его мироощущения, описанного в «По поводу мокрого снега». Молодой герой там пусть и издевается над собой, но все равно живет в мире романтизма. Между тем человек, пишущий «Подполье», издевается над романтизмом и отрицает его уже полностью, и полностью со стороны. Романтизм – это не просто «высокое» и «прекрасное», которые «надавили» на повзрослевшего героя, – это воспевание благородного действия, ведущего к какому-то положительному изменению в мире людей и во имя людей. Повзрослевший же герой отрицает всякое изменение к лучшему в мире людей: «Да оглянитесь кругом: кровь рекою льется, да еще развеселым таким образом, точно шампанское… И что такое смягчает в нас цивилизация? Цивилизация вырабатывает в человеке только многостороннесть ощущений и… решительно ничего больше… По крайней мере от цивилизации человек стал если не более кровожаден, то уже хуже, гаже кровожаден, чем прежде…» Соответственно, он отрицает всякий смысл в развитии истории: «Ну, пожалуй, и однообразно: дерутся да дерутся, и теперь дерутся и прежде дрались, и после дрались, – согласитесь, что даже уж слишком однообразно. Одним словом, все можно сказать о всемирной истории, все, что только самому расстроенному воображению в голову может прийти. Одного только нельзя сказать – что благоразумно». В подпольном человеке живет меланхолическая тоска по возможности устроить хоть как-то по-человечески человеческий мир. Он знает, что «человек есть животное по преимуществу созидающее, присужденное стремиться к цели», но тут же нигилистически низводит эту цель до «куда бы то ни было». Конкретным толчком к гневу и издевательствам подпольного человека над теориями устройства общества послужили доведенные, как всегда у нас бывает, до идиотизма западные социальные теории; но то, что он говорит, выходит далеко за пределы спора с Чернышевским и компанией: «Человек любит созидать и дороги прокладывать, это бесспорно. Но отчего же он до страсти любит тоже разрушение и хаос?» И следует ироническое и, по сути дела, безнадежное уточнение: «Не потому ли, может быть, он так любит разрушение и хаос… что сам инстинктивно боится достигнуть цели и довершить созидаемое здание?» Сорокалетний русский подпольный человек проклинает романтизм и все, что с ним связано, но с тоской вспоминает прошлое, в котором романтизм, несмотря на все его неудачи и крахи, играл такую значительную роль. Он все-таки жил тогда! Он говорит, что человек – это не только разум, а сам теперь, как голова без тела, способен только думать и записывать мысли. Другое дело, если бы он был древнегреческий, китайский или индийский мудрец, цель которого – достичь именно такого состояния, но он всего лишь человек, выросший в России и (как та же Россия) околдованный и отравленный Европой, так что для него такое состояние невыносимо: все его проклятия романтизму произносятся именно от отчаяния потери романтизма. Именно так надо понимать его разные экстремальные выкрики – и насчет того, что всякий действенный человек обязан быть умственно ограничен и что он сам благодаря своему уму не смог даже насекомым сделаться. Кто назовет Наполеона, который написал французский закон, основал Академию да и вообще создал модерную Францию, умственно ограниченным? Но кто назовет размышляющего отшельника «меньше, чем насекомым», кроме человека, в котором живет идеал благородного романтического действия?

Глава вторая. Еще один неудачливый русский европейский романтик Достоевского

В «Преступлении и наказании» появляется еще один герой Достоевского, еще одно отражение в ряби российской недвижности[1] образа европейского романтического героя. Есть французский роман, который особенно соотносится с романом Достоевского: «Красное и черное» Стендаля. Антиподность и, с другой стороны, близость «Красного и черного» и «Преступления и наказания» удивительны: оба романа и оба главных персонажа соотносятся как фотографический негатив с позитивом. Жюльен Сорель, как и Раскольников, блестяще умен и тоже идет по жизни, производя над собой умственные эксперименты. Но в то время как Сорель действительно идет куда-то, Раскольников оказывается способен сделать только один шаг, и на этом путь его свершений заканчивается. Жюльен Сорель, точно так же как Раскольников, гибнет, слишком доверившись рационализму (в его случае рационализм лежит в подоснове его честолюбия), но пока он жил, ведомый честолюбием, он шел от одной жизненной победы к другой и оставил по себе в людях яркую память (честолюбие Раскольникова не идет дальше нелепо искаженных представлений о себе). Как истинный романтический европейский герой, Жюльен Сорель находит истину (цельность, гармонию) в любви к женщине, и то же самое как будто происходит с Раскольниковым. Но опять здесь кардинальная разница. Совершив покушение на мадам Реналь, Жюльен преображается – в нем происходит действительный переворот. Теперь он спокоен и, приговоренный к смерти, дает Матильде последние указания на будущее. Эти указания могут показаться некоторым читателям слишком резкими с точки зрения реализма, слишком рациональными и противоречащими стилю тонкого психолога Стендаля: ни малейшего страха смерти, ни малейших колебаний. Жюльен напоминает спокойствием, решительностью и точностью приказов в эти моменты своего героя Наполеона, – но в том-то и состоит задача Стендаля, который не написал бы ни одной строчки романа, если бы не видел Сореля не столько романтическим любовником, сколько трагически гибнущим потенциальным Лидером людей, уничтоженным косным общественным порядком. Трагедия Сореля в том, что он (как и его творец Стендаль) жил во времена исторического отброса Франции в Реставрацию, но Реставрация длилась немногим более продолжительности жизни самого Сореля, а Стендаль не дожил всего трех лет до революции 1848 года. Поэтому речь Сореля в суде не может шокировать современного читателя так, как она шокировала бы «руководящих» французов в каком-нибудь двадцать пятом году девятнадцатого века, и именно это Стендаль имел в виду, когда говорил, что в будущем его роман будут читать не женщины, а мужчины. Секрет глубины «Красного и черного» кроется в том, что это роман об европейской идее истории – о том, что ход истории победен и его нельзя остановить.

Вернемся к Раскольникову, с которым после совершения преступления и вспыхнувшей в нем любви к Соне никаких переворотов не происходит. Жюльен Сорель «узнал себя», но Раскольников в результате бесконечных самокопаний не просто не узнает ничего о себе, но, попав на каторгу, забывает о том единственном знании, которое приобрел ценой преступления: что он такой же трус и такой же человек буржуазной морали (как тонко замечает ему Порфирий), как те люди, которых он так презирает. Мы до сих пор не научились отдавать должное странной иронии Достоевского, когда он записывает в эпилоге романа, что Раскольников теперь не находит в своих действиях ничего предосудительного или ошибочного и утверждается в мысли, что его просто подвела судьба. Достоевский обещает нам, что в каком-то неопределенном будущем Раскольников изменится, но что это сюжет совсем другого романа. То есть в рамках «Преступления и наказания» совершенное Раскольниковым преступление не оставляет на его личности никакого следа, и, полюбив Соню, он вообще думает о прошлом так, будто все это случилось с каким-то другим человеком. Константин Мочульский, кажется, единственный заметил это и, морщась, написал, что Раскольников действительно превратился на каторге в сверхчеловека, хотя и не уточнил, какого именно рода. У Мочульского была нежная душа, но он не был глубоким аналитиком и не заметил разницу, которую так хорошо знал Достоевский: разницу между западного образца Сверхчеловеком, Лидером людей – и русским сверхчеловеком, разбойником Орловым. Раскольников, пусть он хоть сотню раз полюбит Соню, выявляется на каторге человеком огрубевшей души и не слишком высокого самосознания; с ним происходит то, что происходит со многими весьма заурядными убийцами: первое преступление им было совершить трудно, на следующее они пойдут не моргнув глазом.

Теперь несколько слов о Наполеоне, поскольку и Сорель и Раскольников клянутся его именем. И опять тут разница. Наполеон Сореля – это идеализированный образ реального человека, рыцарь без страха и упрека, символ всего нового, молодого, прогрессивного, смелого. Исторический Наполеон, в общем, таков для всех французов, даже если не столь однозначно. Для других европейских стран образ Наполеона не совсем таков, а уж что касается России, разумеется, у нас нет никаких положительных ассоциаций с этим человеком. Но у Раскольникова есть: для него Наполеон – это манящий абстрактный символ «преступающего» человека – любопытный символ. Кто-то из русских религиозных философов – кажется, Владимир Соловьев – объяснил, что сравнение между личным убийством и убийством на войне невозможно, потому что убийство на войне – это как убийство на дуэли (обе стороны равно рискуют жизнью). Наполеон маршал, и он «преступает» примерно так же, как маршал Суворов или тот же генерал Черняев. Говоря отвлеченно, все военные герои такие же преступники, как все цари, все правительства и все церкви: чем больше военный герой совершит побед и чем больше погубит людей, тем больше он получит государственных наград и тем дольше по нему будут звонить церковные колокола. С этой точки зрения употребление Раскольниковым имени Наполеона комично: идя убивать старуху-процентщицу, он, с его острым умом, должен был бы понимать, что идет, желая попробовать стать не Наполеоном, а личным убийцей наподобие каторжника Орлова.

Но Раскольников слишком идеологически заряжен. Он слишком одержим Европой и потому слишком находится под обаянием Наполеона. Поэтому он остро понимает, что Суворов или тот же Черняев воевали (преступали), чтобы остановить ход истории, а Наполеон – чтобы ход истории изменить. Для русского радикала Раскольникова факт убийства второстепенен, для него важно, во имя какой цели оно совершено.

Сюжет «Преступления и наказания» обычно трактуется как трагический, имеющий абстрактный, то есть общечеловеческий, смысл, и образ Раскольникова представляется как образ «человека вообще», задумавшего доказать себя (сказать экзистенциальное «я – есть!») с помощью убийства старухи-процентщицы. Нет ничего дальше от истины. Это правда, что в романе отражена экзистенциальная проблема, мучившая дуалиста Достоевского всю жизнь: его зачарованность волевым убийцей на каторге, человеком, в котором дух (даже если это дух разрушения) преобладает над материей (его личным телесным благополучием). Но как только Наполеон замещает в сознании Раскольникова Орлова, роман смещается в плоскость совсем иного смысла – проблемы духовного конфликта между тем, что во времена Достоевского называлось Европой, и тем, что Достоевский понимает под словом «Россия».

И этот конфликт разбирается в столкновении двух персонажей: Раскольникова и Порфирия.

Порфирий, вероятно, самый сложный и самый скрытный образ во всем романе. Традиция прямолинейно определяет трактовку образа Порфирия как морального ловца человеков наподобие честертоновского патера Брауна, и, следовательно, все то, что Порфирий говорит Раскольникову при их последней встрече, в особенности отеческая проповедь в конце сцены, должно недвусмысленно пониматься как однозначно положительное Слово этого персонажа.

На самом деле все неизмеримо сложней. Хотя Порфирий действительно существует в двух ипостасях – сыщика и морального проповедника, отделить его проповедь от профессиональных интересов не так легко. Он человек «игровой» (история с его мнимой женитьбой), и он три раза предупреждает Раскольникова при их последней встрече, что ему нельзя верить на слово («вы мне, Родион Романыч, на слово-то, пожалуй, и не верьте, пожалуй, даже и никогда не верьте вполне, – это уж такой мой норов, согласен…»), хотя тут же дважды говорит, что он человек честный. Он предлагает Раскольникову самому рассудить, насколько он «низкий человек» и насколько «честный», и в момент, когда он это говорит, так и кажется, будто он заморгал, прослезившись от собственной искренности. Образ Порфирия можно понять, только когда поймешь, насколько его Слово искренне в момент, когда оно выглядит подозрительно неискренне. Раскольников фантазер, но и в работе Порфирия воображение играет неменьшую роль, о чем он сам говорит: «Изо ста кроликов никогда не составится лошадь, изо ста подозрений никогда не составится доказательства… да ведь это только благоразумие-с, а со страстями-то, со страстями попробуйте справиться, потому что и следователь человек-с».

Когда разговор заходит о Порфирии-сыщике, сразу следует принять во внимание «математический», по выражению Раскольникова, факт, что у Порфирия нет и не предвидится никаких конкретных доказательств вины Раскольникова. Поэтому действие разворачивается в области той самой психологии, которая есть, по утверждению Порфирия, палка о двух концах. Но роли героев не равны: в то время как Порфирий читает Раскольникова как по нотам («раздражительны вы уж очень, Родион Романыч от природы-с; даже уж слишком-с, при всех своих других основных свойствах вашего характера и сердца, которые я льщу себя надеждой, что отчасти постиг-с»), для Раскольникова Порфирий остается полной энигмой («Да вы кто такой… вы-то что за пророк?.. С высоты какого это спокойствия величавого вы мне премудрствующие пророчества изрекаете?»).

Раскольников глубоко ошибается, Порфирий вовсе не «величаво» спокоен – ни как следователь, ни как идеолог. В качестве следователя он пришел с целью запугать Раскольникова и уговорить его «учинить явку с повинною» именно потому, что у него нет уверенности в исходе дела. Он признает откровенно: «Это вам будет бесчисленно выгодней… да и мне тоже выгодней, – потому что с плеч долой». Сначала он говорит, что ему невыгодно брать под арест Раскольникова, потому что «ведь все это покамест мои мечты-с. Да и что я вас на покой-то туда посажу?», а через минуту-две угрожает: «…не совсем словам верьте; может, и не совсем будет на покой!.. а засади я вас в тюремный-то замок – ну месяц, ну два, ну три посидите, а там вдруг и, помяните мое слово, сами и явитесь, да еще как, пожалуй, самому себе неожиданно…» Но в том или ином случае Порфирий не уверен и только предполагает (и пытается уговорить в этом Раскольникова), что тот не выдержит заключения и повинится. Обвинять Порфирия-следователя в том, что он неискренен, имея в виду свою профессиональную выгоду, нелепо, и амплитуда колебания в его речи между искренностью и неискренностью, между лестью и угрозой в этом случае совершенно нормальна.

Совсем другое дело – Порфирий-идеолог. Каков размах слов: «…станьте солнцем и вас все увидят. Солнцу прежде всего надо быть солнцем… Я вас почитаю за одного из таких, которым хоть кишки вырезай, а он будет стоять да с улыбкой смотреть на мучителей, – если только веру или Бога найдете»! Для рутинного чиновника такое издевательство над загнанным им преступником было бы излишней роскошью, да и вообще контрпродуктивно. Но слова эти произносит не чиновник и вообще не человек «благоразумия» (отсылаю читателя к цитате насчет кроликов и лошади), но человек идейных страстей, – и тогда они, может быть, вовсе не издевательство и произнесены с искренним чувством.

Когда Порфирий излагает историю, как он заподозрил Раскольникова, он почти сразу упоминает его статью. И как только статья упомянута, Порфирий начинает петь Раскольникову цветистый дифирамб: «…статейку я вашу прочел как знакомую. В бессонные ночи и исступлении она замышлялась, с подыманием и стуканьем сердца, с энтузиазмом подавленным… дым, туман, струна звенит в тумане. Статья ваша нелепа и фантастична, но в ней мелькает такая искренность, в ней гордость юная и неподкупная…» Дифирамб дифирамбом, а все-таки Порфирий, как человек своих страстей, понимает статью тоже по-своему: «Статейку я вашу прочел да отложил, и… как отложил тогда, так и подумал: “Ну, с этим человеком так не пройдет!” Ну так как же, скажите теперь, после такого предыдущего не увлечься было последующим!» Тут самое существенное то, что Порфирий с самого начала отрицает объективный смысл статьи, все его внимание направлено на ее субъективное значение, на то, что автор, который написал, что все великие преобразователи истории были так или иначе преступники, непременно тоже должен оказаться преступником. Такова его точка зрения, и он делает все возможное, чтобы убедить в ней Раскольникова. Достоевский искусно и тонко с помощью захватывающего сюжета отводит внимание читателя от того, насколько своеобразно мышление Порфирия и насколько оно шире и глубже конкретной событийности романа: Порфирий ведь прочитал статью за два месяца до убийства и обнаружил в ней что-то «знакомое», что-то характерное для своего времени, о чем он явно думает, в чем состоит секрет его страстей. О да, «благоразумный» следователь может играть с Раскольниковым как кошка с мышкой, но чувства человека идейных страстей («а со страстями-то, со страстями попробуйте справиться») носят совсем другой, куда менее спокойный характер. Порфирий выбирает говорить о статье льстиво и выспренно, но с задачей навязать автору свою концепцию ее прочтения. Насколько статья на самом деле не «нелепа» и не «фантастична», я буду говорить ниже, а пока хочу обратить внимание на чрезмерность настойчивости Порфирия. «А вы ведь вашей теории уж больше не верите, – с чем же вы убежите?» – уговаривает он Раскольникова, хотя тот, даже если понял, что он не наполеон, и не думал отказываться от своего мировоззрения, а на каторге только укрепляется в нем. Куда девался следователь, который постиг «натуру» Раскольникова? Человек идей говорит так, будто сам себя хочет уверить, что Раскольников изменился в желаемую им сторону… В известном смысле Порфирий фантазер, не меньший, чем Раскольников.

Однако вернемся к вопросу о статье Раскольникова и перенесемся в эпизод первой встречи между двумя героями. Заходя в комнату Порфирия, Раскольников находится в крайнем напряжении: знает или не знает тот о его посещении квартиры убитой, попал он под подозрение или нет. Эти напряжение и страх будут усиливаться в нем по ходу романа, пока он наконец не придет с повинной. Сейчас он решил рассчитывать каждое свое слово, каждый жест и взгляд («Натуральнее всего ничего не петь. Усиленно ничего не петь! Нет, усиленно было бы опять ненатурально… Ну да там как обернется… посмотрим… хорошо иль нехорошо, что я иду? Бабочка на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!..»)

Речь заходит о закладах у процентщицы, и Раскольников по нервности своей натуры впадает в совсем уже параноидальное состояние, анализируя малейший оттенок слов Порфирия, хотя подозревать особенно нечего: Порфирий говорит, что давно поджидал его по той прозаической причине, что остальные закладчики уже побывали у него. Но вот разговор (заметим, по инициативе Порфирия) съезжает на «вековечные вопросы» о том, что такое преступление и каковы его причины. Как это часто у Достоевского, проблема обсуждается на низком, почти буффонном уровне, и только потом поднимается на уровень откровений (стандартный драматический прием Шекспира). Сначала проблему обсуждают Порфирий и Разумихин. Фамилия Разумихин дана Достоевским приятелю Раскольникова со скрытой насмешкой: этот молодой человек открыт, честен, наивен и импульсивен, но он никак не мыслитель. Вот и сейчас он бросается на Порфирия с горячей филиппикой о социалистах, для которых «преступление есть протест против ненормальности социального устройства – и только, и больше ничего, и никаких причин больше не допускается, – и ничего!» – «Вот и соврал!» отвечает ему смеющийся Порфирий, и чем больше горячится Разумихин в своих страстных антилиберальных клише, тем больше Порфирий ему возражает… но, как обнаруживается, с умыслом: «…по поводу всех этих вопросов, преступлений, среды, девочек мне вспомнилась теперь, – а впрочем, и всегда интересовала меня (курсив мой. – А. С.) – одна ваша статейка…» – обращается он к Раскольникову, и с этого момента разговор принимает другой характер. До этого момента Порфирий, как положено человеку, любящему шутку и розыгрыш, свободно смеется, Раскольников же предельно несвободен, обдумывая каждый свой жест и каждое слово, но тут они как бы меняются ролями. Увидев, что Порфирий «усиленно и умышленно» искажает идею статьи, Раскольников решается «принять вызов» и начинает излагать ее содержание. И вот тогда-то, отрешившись от сюжетной конкретности происходящего, уходя в область мысли, он – единственный раз в романе – обретает спокойствие, весьма похожее на то, какое пообещает ему Порфирий в его пророчестве на будущее. Будь на месте Достоевского любой «монологический» писатель, он непременно обратил бы внимание читателя на необычность внезапного спокойствия Раскольникова и постарался бы объяснить его причину, обнаружив таким образом суть подспудного конфликта между этими двумя идейными врагами – конфликта, который выходит, повторю, за пределы внешнего сюжета. Но «полифонический» Достоевский этого не делает – и суть подспудного конфликта остается незамеченной.

Что же такое статья Раскольникова, как он сам ее рассказывает? Идея, что люди делятся на стадо и героев, – достаточно расхожая идея девятнадцатого века, и Раскольников сам говорит, что все это было сказано уже тысячи раз. Тем не менее мысль автора статьи качественна, потому что отстранена от оценочных субъективных суждений типа «плохо – хорошо», «лучше – хуже» и искусно строится на парадоксах.

Говорит Раскольников:

«По-моему, если бы Кеплеровы или Ньютоновы открытия вследствие каких-нибудь комбинаций никоим образом не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и так далее человек, мешавших бы этому открытию или ставших бы на пути как препятствие, то Ньютон имел бы право, и даже был бы обязан… устранить этих десять или сто человек, чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству».

Разумихин, как человек первичной эмоциональности, как «человек толпы», немедленно реагирует: «…все-таки кровь по совести разрешаешь… ведь это разрешение крови по совести… это, по-моему, страшней, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное…». Реакция Разумихина искренна: ему невозможно представить, что мысль может быть отстраненно безоценочна (в каждодневной жизни подавляющего большинства людей мысль всегда эмоциональна и оценочна). Реакция Порфирия внешне такая же, как у Разумихина, но это реакция с умыслом, о ней я скажу позже.

Между тем Раскольников-теоретик, разумеется, ничего не разрешает и ничего не запрещает, он отстраненно констатирует парадоксы истории:

«…ну, например, хоть законодатели и установители человечества, начиная с древнейших, продолжая Ликургами, Солонами, Магометами, Наполеонами и так далее, все до единого были преступниками, уже тем одним, что, давая новый закон, тем самым нарушали древний, свято чтимый обществом и от отцов перешедший, и, уж конечно, не останавливались перед кровью, если только кровь (иногда совсем невинная и доблестно пролитая за древний закон) могла им помочь… Одним словом, я вывожу, что и все, не то что великие, но и чуть-чуть выходящие из колеи люди, то есть чуть-чуть даже способные сказать что-нибудь новенькое, должны по природе своей, быть преступниками – более или менее, разумеется».

Раскольников в этом месте опять оговаривается, что «это тысячу раз было напечатано и прочитано», но на этот раз он скромничает: так талантливо-иронично только он способен подать факты, которые описываются в книгах по истории, не производя такого неприятного впечатления. И понятно почему: историки пишут о прошлом, находясь в том настоящем, когда «новый закон» стал очередным «древним», и Магометы и Наполеоны утверждены беспрекословными героями, так что теперь царит новый статус-кво. Раскольников и это учитывает, говоря далее:

«масса никогда почти не признает за ними этого права, казнит их и вешает (более или менее) и тем, совершенно справедливо, исполняет консервативное свое назначение, с тем, однако ж, что в следующих поколениях эта же масса ставит казненных на пьедестал и им поклоняется… Первый разряд всегда – господин настоящего, второй разряд – господин будущего».

Парадокс Раскольникова замечателен тем, что в нескольких строчках он пересказывает смысл гегелевского понимания истории как эволюции развития человеческого общества на пути к некой цели, которую можно равным образом интерпретировать как идеалистически (конечное раскрытие замысла Абсолютного Духа), так и материалистически (устройство справедливого бесклассового общества). В этом весь Достоевский, ранний социализм которого по конечной цели не отличался от своеобразности его позднего христианства в смысле возможности устроить рай на земле. Русский радикал Раскольников целиком находится под влиянием Гегеля, неся в душе Гегелев эсхатологический оптимистический идеал, и он уверен, что этот идеал всечеловечен и, следовательно, приложим к истории России, – но уверен ли в этом Порфирий?

Как было сказано, Порфирий разыскал и прочитал статью Раскольникова за два месяца до совершения преступления. Порфирий в отличие от Разумихина умен и прекрасно понимает, что автор статьи не «разрешает убийство по совести», но отстраненно говорит о неизбежности кровопролития в ходе исторических общественных изменений. Гегель в своей философии тоже не отрицал кровопролитий и тоже мыслил отстраненно-объективно, не осуждая нравственно-субъективно наполеонов, исполняющих свой исторический долг. И это вовсе не означает, что в Гегеле жил потенциальный преступник. Но, понимая объективный смысл статьи, Порфирий при всем своем уме – или именно благодаря своему уму – не может относиться ни к статье, ни к ее автору тоже по-ученому, то есть объективно. И тут дело не только в том, что радикал европейского типа Раскольников пророчествует ему как представителю установленного порядка вещей в России неизбежность конца его положения как господина настоящего (что само по себе неприятно, даже страшно); наиболее невыносима для Порфирия мысль, что Раскольников пророчествует ему конец именно по-европейски, а Порфирий есть русский националист и он отрицает Европу для России.

Как я указывал выше, трактовка «Преступления и наказания» универсально принимается людьми различных, зачастую крайне противоположных мировоззрений как трагедия некоего человека вообще, посягнувшего своевольно, исходя из рациональных калькуляций, поднять руку на жизнь другого человека. Но Порфирий трактует роман совсем иначе и в своем национализме отрицает идею «человека вообще». «Ну, полноте, кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает?» – говорит он Раскольникову при их первой встрече и затем при последней: «Да и чего вам в бегах?.. а вам прежде всего надо жизни и положения определенного, воздуху соответственного; ну а ваш ли там воздух?.. Без нас вам нельзя обойтись». Курсив последних слов – это выделение самого Достоевского, но даже если он выбрал бы каждый раз писать курсивом слова «у нас», «наш» и «ваш», все равно, благодаря его стилистике, никто не обратил бы должного внимания на то, что на самом деле говорит, что думает и чувствует идейный человек Порфирий. Иронист Достоевский, выбрав из всех персонажей Разумихина, поручает именно ему заметить странность состояния Порфирия: «– Да что вы оба, шутите, что ли? – вскричал наконец Разумихин. – Морочите вы друг друга иль нет? Сидят и один над другим подшучивают! Ты серьезно, Родя? – Раскольников молча поднял на него свое бледное и почти грустное лицо и ничего не ответил. И странною показалась Разумихину, рядом с этим тихим и грустным лицом, нескрываемая, навязчивая, раздражительная и невежливая язвительность Порфирия».

Тихий и грустный Раскольников – это не Раскольников-убийца, это Раскольников, автор статьи о парадоксальности судеб человеческого общества. С Порфирием же происходит обратное: внезапное спокойствие Раскольникова, объясняющего свою статью, выбивает его из равновесия. Чем спокойней и вежливей Раскольников парирует его нападки («…Вообще ваше замечание остроумно… Это замечание ваше еще даже остроумней давешнего… Я должен согласиться, что такие случаи действительно должны быть. Глупенькие и тщеславные особенно на эту удочку попадаются; молодежь в особенности…»), тем с большим раздражением Порфирий старается вышутить оппонента, исказить его слова, грубо свести их к нелепостям, придать им буффонный смысл («Но вот что скажите: чем же бы отличить этих необыкновенных-то от обыкновенных? При рождении, что ль, знаки такие есть?.. нельзя ли тут одежду, например, особую завести, носить что-нибудь, клеймы там, что ли, какие?.. скажите, пожалуйста, много ли таких людей, которые других-то резать право имеют, “необыкновенных-то” этих? Я, конечно, готов преклониться, но ведь согласитесь, жутко-с, если уж очень много их будет, а?..»). Если бы Порфирий издевался над Раскольниковым как над подозреваемым, он поступал бы непрофессионально, против своих интересов следователя. Об этом справедливо говорит Разумихин, когда они с Раскольниковым вышли от Порфирия: «Но напротив же, напротив! Если бы у них была эта безмозглая мысль, так они всеми силами постарались бы ее припрятать и скрыть свои карты, чтобы потом поймать…» Нет, Порфирий действительно разгорячился, он в самом деле дает волю чувствам, он раздражен, даже зол, в его словах нет ничего от игры кошки с мышкой. Он полемизирует с Раскольниковым как с последователем Гегеля, то есть, в сущности, спорит с гегелевским пониманием хода истории и как будто знает, что тщетно спорит, потому что: ну что такое российский царский бюрократ по сравнению с универсальным величием европейской мысли? Даже родственник Разумихин засмеет его, если поймет, в чем тут дело: Разумихин не либерал, но он, как все его молодые, вполне современные образованные друзья, презирает ретроградство и вообще всю эту косную, коррумпированную (разговор с Зосимовым о взяточничестве Заметова), бюрократическую, «византийскую» сторону русской жизни, которая явно устраивает Порфирия, чей ближайший сотрудник и конфидант и есть тот самый Заметов.

Но в деле Порфирия далеко не все проиграно. Когда Раскольников заканчивает излагать свою интерпретацию хода истории, он говорит: «и так до Нового Иерусалима». Почему неверующий Раскольников не скажет по-гегельянски что-нибудь вроде «и так до момента, когда Абсолют (или Абсолютный Дух) окончательно раскроет себя в ходе истории»? Ему, конечно, не обязательно объясняться в трудных философских терминах, но еще менее обязательно, а главное, еще менее правдоподобно объясняться в терминах религиозных. Но Достоевский согласен с Порфирием: Раскольников – это не гегельянец и атеист «вообще», а русский гегелианец и русский атеист и, как таковой, не слишком состоятелен (как несостоятелен по сравнению с западным дураком-романтиком русский умный романтик в «Записках из подполья»). Не в этом ли причина того, что образ Раскольникова до такой странности противоречив и нереалистичен? Бедный российский студент середины девятнадцатого века, чье мышление настолько радикализировано, никак не мог бы существовать в социальном вакууме, у него были бы друзья-единомышленники левого образа мышления, те самые социалисты, на которых нападает Разумихин, и уж Разумихин никак не мог бы быть его другом. Раскольников же, по его признанию Соне, существует в вакууме собственных мыслей; только еще он существует в снах и фантазиях – он фигура не реалистическая, а символическая, и надо бы понять, какого рода символ он осуществляет, хотя, кажется, до сих пор никто (кроме Порфирия) не проявил тут догадку. В один момент (в разговоре с Соней) он говорит: «…Разве так убивают?.. Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки!.. А старушонку эту черт убил, а не я…», а в другой момент (в «Эпилоге») судит себя «строго по совести» и не находит ничего предосудительного в том, что убил. В первом случае (если не знать содержание романа) говорит христианин, который сознает, что, совершив убийство, убил «себя», то есть свою душу; во втором говорит атеист-рационалист, оценивающий свое убийство по шкале морали, в которой живут, согласно Разумихину, те самые социалисты. Бедный русский радикал-рационалист Раскольников, который при всей своей бесконечной саморефлексии не знает себя! Не знает, как недалеко его сознание ушло от религиозного сознания его предков… И только во сне к нему приходит воспоминание о том времени, когда, держась за отцову руку, он шел в любимую церковь… Вот почему несколько минут спокойствия, в которое погружается Раскольников, вспоминая и пересказывая свою гегельянскую статью, – это мнимое спокойствие в эпицентре бури. Ах, если бы ему действительно в этот момент перенестись в Шварцвальд, как советует Достоевский в «Записках из подполья» русскому «дураку-романтику»! Вот где он действительно мог бы забыть свои сны и в спокойствии философствовать на гегельянский или какой другой европейский манер! Вот где у него не был бы в оппонентах ненавистный представитель византийской России Порфирий!

Но Раскольников никуда не переносится и, оставаясь в России, произносит: «…и так до Нового Иерусалима».

Тут-то Порфирий и получает лазейку:

«Так вы все-таки верите же в Новый Иерусалим?»

Читатель, находясь под впечатлением от развития сюжета, склонен воспринять вопрос Порфирия как вопрос защитника христианской нравственности: как же, мол, ты можешь веровать и одновременно оправдывать убийства? На самом деле дело тут куда тоньше.

«– Верую, – твердо отвечал Раскольников.

– И-и-и в Бога веруете? Извините, что так любопытствую».

Это примечательно, что Порфирий спрашивает о вере в Новый Иерусалим и вере в Бога раздельно.

Порфирий понимает, что «Новый Иерусалим», согласно Раскольникову, – это Гегелев «конец истории» и что ответ Раскольникова искренен и закономерен, то есть что он в этот момент все еще на твердой почве евроцентристского рационализма. Но Порфирию нужно сбить этот европейский лоск, пробить брешь в раскольниковском рационализме. Тут-то он и задает вопрос о вере.

Происходит следующее: до сих пор «в продолжение всей длинной тирады своей он (Раскольников. – А. С.) смотрел в землю, выбрав себе точку на ковре». Раскольников, излагая свою статью, отрешается от происходящего, смотрит в точку, чтобы не сбиться с мысли. Можно сказать, что он впадает в своеобразный транс, но вопрос о вере выводит его из транса, и он будто просыпается:

«– Верую, – повторил Раскольников, поднимая глаза на Порфирия».

Глаза Раскольникова больше не сосредоточены на невидимой точке, он уже больше не один на один со своей мыслью, вопрос Порфирия пробудил его к реальности, и он начинает, как задумал, еще входя к Порфирию, настороженно увиливать.

«– И-и в воскресение Лазаря веруете?

– Ве-верую. Зачем вам все это?»

Человек, который не держал в руках Библию с детства и который давным-давно не задается вопросами религии, действительно недоумевает. Он спотыкается на слове «верую», потому что давно уже не верует, и отвечает на вопросы Порфирия положительно из чистой формальной осторожности. Но все-таки вопросы Порфирия о вере западают ему в голову какой-то неясностью, совсем не связанной с его опасениями быть раскрытым. После посещения квартиры Порфирия он пойдет к Соне и попытается найти в Евангелии эпизод с Лазарем. Соня нехарактерно резко скажет ему, что он не там ищет (что немудрено), и он прикажет ей читать этот эпизод вслух. Тогда-то он увидит пример истинной веры, понимая: Соня верит, что подобное воскресение может произойти с «великой грешницей», с ней самой.

Читатель, который знаком не только с прозой Достоевского, но и с его записными книжками, знает, в чем тут – вне конкретности романа – дело. Библейский эпизод воскресения Лазаря всегда мучительно символизировал для Достоевского тайну истинной, непосредственной веры, которая так трудно дается ему, мыслящему интеллигенту. Именно по этому поводу Достоевский несколько раз записывал экстремальную фразу, что вера и разум несовместимы. Знал ли он, что, начиная с Блаженного Августина, традиция западного христианства полагает разум божественным даром человеку, и, следовательно, такое заявление немыслимо для католика и протестанта? Этого сказать невозможно, да и не нужно: Достоевский жил не начитанностью в богословии, но интуицией своего гения. Безо всякого богословия Достоевский знал коллективный (соборный) характер веры простого русского человека, в которой ни разум, ни индивидуальность не играли роли, и его безотносительно манила такая вера, даже если он тут же, поворачиваясь в другую сторону, говорил, что высшее, что может сделать человек, это сказать «я – есть!» (то есть совершить акт, основанный на индивидуальных воле и разуме, а не на вере).

С точки зрения детективно-психологического развития сюжета ключевой эпизод в «Преступлении и наказании» – это, разумеется, преступление, совершаемое Раскольниковым. Но с точки зрения идейного содержания романа значение эпизодов, в которых идет речь о статье Раскольникова, трудно переоценить. Тут выявляется раскладка противоборствующих идейных сил и логика их борьбы, ради которых писался роман. Совершается глубокая ошибка, когда образ Раскольникова трактуется абстрактно, как «человека вообще», взявшего на себя убийство от ума и расплачивающегося за это внутренними страданиями. Раскольников – это русская пародия на европейского романтического героя, того самого «дурака-романтика» из «Записок из подполья», который, по убеждению Достоевского, невозможен (и опасен) в контексте русской общественной жизни. Раскольников благороден душой, бескорыстен, и Достоевский любит его, как не полюбит больше ни одного из своих главных героев, предсказывая ему в будущем совершение «великого подвига». Но Раскольников, пока он отравлен Европой, опасен для России. Как бы умен он ни был, Порфирий умней его и знает, что история России (как и история Византии) развивалась вовсе не по гегелевской схеме, а когда эта схема пыталась осуществиться в России, она приносила русским людям (и принесет в будущем) неисчислимые страдания. Порфирий – это убежденный, как я назову, «византиец», то есть русский человек, ментальностью принадлежащий к той России, которая сопротивлялась Петру Великому, называя его антихристом; и он равным образом враждебен ментальности европейской в любых ее проявлениях. Феномен отстраненно-объективного мышления родился в древних Афинах и затем перекочевал в Европу – и только в Европу. Хотя Византия оказалась хранительницей античных рукописей и хотя там почитались культура и начитанность, к холодно объективной, отстраненной философии на афинский манер византийская ментальность оказалась неспособной, но только к субъективно экзальтированной религиозной. Хотя Раскольников мыслит и пишет свою статью как европеец, Порфирий не верит ему и разгадывает, насколько тот сам себя не знает. Порфирию не обязательно присутствовать при разговоре Раскольникова с сестрой, когда тот говорит, что не понимает, как это делается: вот он человек неверующий, а просил мать молиться за него, – Порфирий и без того знает, насколько Раскольников в своем европеизме несостоятелен.

Вот в чем причина раздраженности и невежливой язвительности Порфирия. Вот почему он так настойчиво старается указать Раскольникову, что тот хоть немного, а должен был полагать себя необыкновенным человеком, коль скоро писал свою статью. Мнение Порфирия: русский человек, Раскольников не способен оставаться в сфере отвлеченно объективного и обязательно должен привнести сюда личную субъективность (что значит в конце концов свою выгоду – пусть духовную, не материальную, все равно). Поединок Порфирия с Раскольниковым – это не поединок конкретного следователя с конкретным преступником, но спор одного теоретика с другим. В романе два идейных сюжета. На поверхности – нечего было Раскольникову убивать, коль он не Наполеон. На втором плане – нечего было Раскольникову соблазняться Гегелем, коль скоро он по-настоящему не способен на холодно-отвлеченное мышление.

«– Ну, полноте, кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает? – со страшной фамильярностию произнес вдруг Порфирий», – и это заявление звучит как выношенная и горькая мысль о современной России, о том, куда она идет – для одного только преступника тут было бы слишком много чести.

«Преступление и наказание» – это трагический роман, но это еще иронический роман, потому что его герой, единственный из всех героев способный совершить подвиг, совершает вместо того нелепое убийство и раздавлен им. В «Преступлении и наказании» Достоевский извлекает изнутри своего сознания и сталкивает между собой Порфирия – носителя национальной и государственной идеи с неразрывным компонентом, православной религией и Раскольникова – носителя западного идеала романтического героя, под предводительством которого униженные и оскорбленные должны были бы войти в Новый Иерусалим. Хотя Достоевский и декларировал в записных книжках активную идею, что Россия спасет Европу православием, в художественных своих произведениях, безо всяких деклараций, образами главных персонажей, то есть на чисто художественном уровне, он куда более тревожно и пессимистически проводил обратную идею: насколько велико и одновременно пагубно влияние европейских ценностей на русских образованных людей. Достоевский всегда подчеркивал, что в то время как европейские нации начинались с акта воли (пример Рима), Россия создавалась пассивно, в результате давления внешних враждебных сил. Разумеется, исторические идеи Достоевского не научны, а символичны, но в них есть зерно истины. Почему-то никто никогда не обращал внимания на то, что трагические герои Достоевского совершают акты своеволия, между тем как романтический европейский герой совершает акты воли, – все это находится в соответствии с пониманием Достоевским разницы между западной и русской ментальностями.

Глава третья. «Бесы»

Вот, пожалуй, самая ироническая и самая рисковая фраза во всем художественном творчестве Достоевского: «Наши медики по вскрытии трупа совершенно и настойчиво отвергли помешательство».

Это последняя фраза романа «Бесы», речь идет о самоубийце Ставрогине. В статье «Патология Николая Ставрогина» доктор Н. Богданов исчерпывающе перечисляет симптомы шубной шизофрении у героя Достоевского (лицо-маска, непонимание переносного смысла слов, изменение личности и проч.). Достоевский всю жизнь из-за падучей был под наблюдением врачей и сам воспринимал себя как не совсем здорового психически человека (иронический автопортрет в описании повествователя Горянчикова в «Записках из Мертвого дома»). Описывая поведение Ставрогина с такой клинической точностью, Достоевский не мог не знать от докторов, что шизофрения не оставляет никаких органических изменений в человеческом мозге и что никакие «наши медики» не могли бы и во сне составить такое заключение, тем более «совершенно и настойчиво» (то есть в лучшей «диалогической» манере писателя, как бы споря с какими-то фантомными оппонентами или самими собой). И все-таки он по какой-то причине, будто чертик его дернул, написал эту вызывающую и абсурдную фразу. Быть может, им владело то особенное ощущение риска, щекочущее чувство хождения по лезвию, которое он должен был испытывать, когда писал своего самого зловещего и самого двусмысленного псевдоромантического героя Ставрогина? Или тут другое, и фраза написана человеком, который, как молодой герой «Записок из подполья», знает, что он-то один, а они-то все, от безвыходности впадает в фантазию, в полный отрыв от реальности и в переносном смысле движется босой в Иерусалим?

Если верно второе, то – как это всегда только у Достоевского – кажущаяся бессмысленной фраза какого-нибудь героя или самого автора на самом деле проливает свет не на скрытый смысл того, что происходит на поверхности романа, но на что-то более общее и более важное. Разумеется, это было уже у Пушкина, и гораздо ясней, в диалоге под совпадающим названием «Герой»: «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман». Но если Пушкин не произносил эти слова в отчаянии? Если он был сверхчеловек, у которого хватает сил видеть тьму низких истин и не терять при этом разума, не садиться на иглу фантазий? Или же, другими словами: что с того, что Пушкин-поэт на своей одинокой царской вершине, отделенный световыми годами от мира людей, берет эту проблему как вневременную (метафизическую), в то время как метущийся Достоевский вовсе не способен мыслить отвлеченно-эпически и трепещет перед ней, как она являет ему себя в тревожном мареве временной (исторической) перспективы?

Я берусь рассмотреть значение «Бесов» и образа главного героя романа Ставрогина с этой точки зрения. Чтобы помочь себе, пойду сначала по вспомогательному пути и тут же напомню, что «Бесы» поначалу были задуманы как антилевый «памфлет» (выражение Достоевского), а вовсе не как роман с таинственным романтико-антиромантическим героем во главе. Если бы роман был закончен, как начат, «Бесы» без Ставрогина в качестве главного героя все равно остались бы «Бесами», которые в дальнейшем были объявлены пророческой книгой, глубоко раскрывшей психику революционеров-экстремистов, начавших появляться в России в последней четверти девятнадцатого века.

Да, «Бесы» твердо были названы пророческой книгой. Но тут загвоздка: пророческой на какие времена? И – на сколь долгие времена? Мы все, кто вырастал в советское время, были уверены, что на все будущие времена, потому что в нашем понимании гнилой, изнеженный и зажравшийся Запад никогда не сможет противостоять силе коммунистического тоталитаризма. Да и не только мы: Генри Киссинджер, например, этот типичный политик немецкой традиции, полагал меланхолически то же самое и изобретал политику сдерживания неизбежной победы коммунизма. Поэтому авторитет «Бесов» был для нас (в том числе и тех, кто не слишком любил Достоевского) бесспорен. И вдруг все кончилось, советская власть испарилась, и победу одержал тот самый Запад, который мы так презирали за его либеральную мягкость, считая его обреченным. Как было нам быть с пророчеством, которое мы полагали всеобщим (на все времена), а оно оказалось частным? То есть частные, конкретные пророчества тоже остаются в памяти человечества (пророчество Кассандры, например), но они совсем другое дело, от творчества Достоевского мы ожидали чего-то другого, какого-то слова о будущем вообще. И не в пророчествах даже дело, просто изображение частных, пусть самых уродливых, сторон жизни как-то не вяжется с поэтикой Достоевского, скорей это дело писателей типа Салтыкова-Щедрина.

Я ставлю Салтыкова-Щедрина рядом не для того, чтобы унизить его. Напротив, я полагаю, что Салтыков-Щедрин был более последователен в своей уничижительной критике царской России, без высоких иллюзий, в которые столь часто ударялся Достоевский. Но мое сопоставление имеет в виду другую, как будто формально отвлеченную, но на деле более существенную цель: выявить у этих двух писателей кардинальную разницу в подходе к материалу, именуемому с легкой руки Аристотеля поэтикой. Хотя Салтыкова-Щедрина трудно назвать реалистом, он тем не менее работает в границах поэтики Аристотеля, которая построена на принципе похожести (знакомости), а под похожестью Аристотель понимал не натуралистичность, но частную конкретность. Как бы ни был образ юмористически или сатирически преувеличен, коль скоро читателю понятен («знаком») конкретный (частный) объект этого преувеличения, поэтика Аристотеля оставалась в силе.

Но у Достоевского иначе, и он в этом не похож ни на каких других писателей. Замечательный литературный критик Леонтьев отметил это, когда написал, что узнает у Достоевского страсти, но не узнает лица. Ему только следовало уточнить, что он не узнает лица не всех персонажей, только определенной их группы. У Достоевского есть несколько произведений, написанных целиком, как пишут «другие писатели»: «Бедные люди», «Дядюшкин сон», «Село Степанчиково и его обитатели». Кто из его ненавистников (вроде Бунина) станет отрицать художественность этих произведений, способность писателя к юмору, даже буффонаде? Кто в русской литературе может стать рядом с ним, изображая слегка выживших из ума стариков? Недаром Белинский, который воспринимал художественный образ через его социальную конкретность, был в восторге от такого Достоевского. Но Белинский позже начал подозревать, что пригрел змею на груди, – он так и не узнал, насколько был прав. Хотя Достоевский и экспериментировал до каторги с новой эстетикой в «Двойнике» и «Господине Прохарчине», все это были нащупывающие попытки-угадки, как у крота, почти вслепую. Только каторга сформировала Достоевского, и все внезапно пришло в фокус, именно то самое таинственное все, что касается формирования новой поэтики, а не только новых политических взглядов.

Лучшее доказательство этому – его первый послекаторжный роман «Записки из Мертвого дома». Роман этот совершенно не понят и до сегодняшнего дня считается чем-то вроде документальных лагерных записок. Именно потому, что Достоевский пользовался материалом (прототипами героев), совершенно незнакомым читательскому миру России, он был особенно свободен подделываться под Аристотелев реализм «похожести». На самом же деле этот роман полностью порывает с традицией материалистической поэтики Аристотеля и полностью переходит на сторону идеалистической поэтики Гегеля (Гегель и был первым, кто отверг принципы поэтики Аристотеля потому, что они, с его точки зрения, слишком материалистичны). В «Записках из Мертвого дома» все преступники из простого народа сконструированы, они так же реалистичны, как реалистичны упыри в народных сказках, living dead в голливудских фильмах, призраки, марионетки, надутые резиновые баллоны на американских парадах, на которых только намалеваны лица, но внутри которых сидят настоящие персонажи, управляющие ими. Я имею в виду, что Достоевский пишет свою книгу, не отталкиваясь непосредственно от жизненного опыта; напротив, жизненный опыт каторги подтолкнул его узнать некую тайну о том, что такое человек, некую идею человека в сугубо гегелевском понимании этого слова – и вот он раскрывает эту идею в художественной форме. Согласно своему новому пониманию, что такое дух (и проявление духа) и что такое материя и формы ее проявления, рассказчик (Горянчиков) создает цельное описание общества людей, которые тем или иным, но обязательно насильственным путем взбунтовались против несправедливой рутины каждодневной жизни, находящейся за пределами каторги. Эта жизнь, которая называется иронически «жизнь на воле», была для них отнюдь не вольная, но в своей материальной реальности подневольная, а их бунт (их, согласно терминологии Достоевского, «своеволие») был именно проявлением человеческого духа. Таким образом, незаметно для читателя создается парадокс, переворачиваются понятия и возникает жизнь наоборот. Самое замечательное, насколько Достоевский забывает в этой книге о любимом им Христе. То есть не о Христе вообще, но о том, что правит жизнью в христианском обществе: о правилах христианской морали. Сам Горянчиков, как человек «с развитой совестью», эти правила исповедует, но не протестует (признает за правду), когда общество определяет его с его правилами простаком, ребенком и в лучшем случае относится к нему, как к любопытному явлению вроде разноцветного попугая в зоопарке. В книге создается единая система координат взаимоотношения материи и духа в каждом персонаже – и соответственно этой иерархии (и только этой иерархии) выписывается ряд образов. Чем более персонаж способен к проявлению активной силы (ограблению и убийству), тем выше он стоит на шкале духовных ценностей общества, к которому Горянчиков желает принадлежать всей душой. Поэтому мы находим на самой человеческой вершине «страшного» разбойника Орлова – явно скомпонованного персонажа с явно выдуманной фамилией: «…никогда в жизни я не встречал более сильного, более железного характером человека, как он… Это была наяву полная победа над плотью. Видно было, что этот человек мог повелевать собой безгранично, презирал всякие муки и наказания и ничего не боялся на свете… Прощаясь, он пожал мне руку, и с его стороны это был знак высокой доверенности… В сущности, он не мог не презирать меня, как существо покоряющееся, слабое, жалкое и во всех отношениях перед ним низшее». Достоевский тут в первый и последний раз в жизни говорит о некоем персонаже теми же словами, какими говорили европейские романисты о своем Романтическом Герое. Невозможно это недооценить: единственный раз в своей творческой жизни Достоевский создает образ супергероя, чья стихия – волевое действие, только этот герой не имеет никакого отношения ни к европейской цивилизации, ни к христианской культуре: его духовные ценности прямо противоположны романтической шкале ценностей, по которой мы, люди «с развитой совестью», так аксиоматично привыкли судить своих ближних.

Перейду теперь к «Бесам» и рассмотрю два образа в романе, которые под прикрытием Аристотелевой «похожести» (конкретности, частности) несут в себе две отнюдь не частные идеи Достоевского: западничество и почвенничество.

Западничество представлено в романе образом Степана Трофимовича Верховенского, пресловутого «Грановского», либерала сороковых годов, возвышенного и несколько абстрактного романтика, якобы привязанного к своему времени и потому якобы отжившего человека. Вначале, впрочем, Достоевский собирался сделать Степана Трофимовича главным героем романа, и, может быть, потому первая глава с него и начинается. Глава эта написана в том особенном для Достоевского тоне, когда он впадает в издевательское состояние духа и не знает удержу. Но не это главное, а то, что Достоевский как-то немножко слишком связывает личность Степана Трофимовича со своей собственной. «Не знаю, верно ли, но утверждали еще, что в Петербурге было отыскано в то же самое время какое-то громадное, противоестественное и противогосударственное общество, человек в тридцать, и чуть ли не потрясшее здание. Говорили, что они собирались переводить самого Фурье», – пишет Хроникер и добавляет, что в это самое время Степан Трофимович написал поэму, которая была «схвачена» (непонятно почему) в Москве. Но чем больше (и чем более издевательски) Хроникер описывает эту поэму, тем сильнее она начинает переплетаться с каким-то уже знакомым нам текстом – ну конечно: с теми самыми издевательски описанными в «Записках из подполья» мечтами молодого героя. У Степана Трофимовича: «Сцена открывается хором женщин, потом хором мужчин, а потом каких-то сил, а в конце всего хором душ, еще не живших, но которым очень бы хотелось пожить… Вообще же все поют непрерывно, а если разговаривают, то как-то неопределенно бранятся, но опять-таки с оттенком высшего значения… Затем вдруг въезжает неописанной красоты юноша на черном коне, и за ним следует ужасное множество всех народов. Юноша изображает собою смерть, а все народы ее жаждут». В «Записках из подполья»: «…тут же исповедываюсь перед всем народом в моих позорах, которые, разумеется, не просто позоры, а заключают в себе много “прекрасного и высокого”, чего-то манфредовского. Все плачут и целуют меня (иначе что же бы они были за болваны), а я иду босой и голодный проповедывать новые идеи и разбиваю ретроградов под Аустерлицем». Конечно, формально говоря, все (sic!) народы, которые вслед за неким юношей жаждут смерти, и народы, которые плачут и целуют другого уже юношу, как будто исполнены несколько разных эмоций, но и нельзя отрицать в них сходство. Можно даже вообразить себе – тем более что никаких доказательств невозможно представить ни для одной, ни для другой стороны, – что Достоевский тут издевательски цитирует собственные юношеские литературные опыты.

Образ Степана Трофимовича организуется в романе через два компонента: прямую речь (его Слово, как, поднимая глаза вверх, благоговейно прошепчут поклонники Бахтина) и комментарий по поводу его слов и действий через Хроникера, генеральшу Ставрогину и напрямую через автора. И – вопреки утверждению Бахтина о некой автономной значимости слова героя Достоевского – авторская задача заключается здесь в том, чтобы любым способом девальвировать в глазах читателя это самое Слово старшего Верховенского.

Задача выполняется с полным успехом. Находясь под впечатлением непрерывных высмеивающих ремарок Хроникера, читатель не замечает, что на самом деле Степан Трофимович, единственный в романе, говорит не просто остроумно и парадоксально («настоящая правда всегда неправдоподобна… чтобы сделать правду правдоподобной, нужно непременно подмешать к ней лжи…»), он говорит резко и метко и повторяет мысли, которые мы всегда найдем высказанными Достоевским напрямую, то ли в «Дневнике писателя», то ли в записных книжках («…Базаров – это какое-то фиктивное лицо, не существующее вовсе… это какая-то неясная смесь Ноздрева с Байроном»). Вот Степан Трофимович говорит на празднике о листовках: «Господа, я разрешил всю тайну. Вся тайна их эффекта – в их глупости… “Не может быть, чтоб тут ничего больше не было”, – говорит себе всякий и ищет секрета, видит тайну, хочет прочесть между строчками – эффект достигнут! О, никогда еще глупость не получала торжественной награды, несмотря на то, что так часто ее заслуживала… Ибо, между прочим, глупость, как и высочайший гений, одинаково полезны в судьбах человечества». Степан Трофимович не просто замечательно говорит, он произносит парадокс совершенно в духе Достоевского. И что же? Немедленно из толпы (обратим внимание, уже не от Хроникера, а напрямую от автора романа) следует комментарий: «Каламбуры сороковых годов!». «Почему вдруг каламбуры сороковых годов?» – мог бы спросить читатель, однако, разумеется, читатель читает не для того, чтобы задавать критические вопросы, но чтобы реагировать на текст эмоционально, а эмоционально эта, по сути дела, совершенно нарочитая и искусственная ремарка наталкивает его на известный уже ему по рассказу Хроникера образ либерала сороковых годов, к которому нельзя относиться серьезно. Степан Трофимович о высоком и низком: «Произошло лишь одно: перемещение целей, замещение одной красоты другою! Все недоумение лишь в том, что прекрасней: Шекспир или сапоги, Рафаэль или петролей?.. Да знаете, знаете ли вы, что без англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо нечего будет делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут! Сама наука не простоит минуты без красоты…»

Вот как говорит Степан Трофимович, буквально повторяя то, что записывал много раз сам Достоевский напрямую, и вот какова непосредственная, немедленная реакция на его слова Хроникера: «Но пока он визжал без толку и без порядку, нарушался порядок в зале».

Что же здесь происходит? Повторю: «Грановский», этот как будто однозначный образ либерала-западника сороковых годов, написан по тому же принципу, по которому писались преступники-каторжане в «Записках из Мертвого дома». Высоко в небе, над головами карнавальной толпы плывет надутая резиновая фигура, искусно (то есть в высшей степени художественно) размалеванная под «Грановского», но внутри нее сидит другой человек. То есть не совсем другой, потому что в самом Достоевском сидел со всеми своими потрохами, со всей «шиллеровщиной» восторженный идеалист похлеще всех вместе взятых грановских, но в нем сидел еще человек, который так же глубоко умел видеть тьму низких истин и – охладевая – умел бездонно издеваться над этими фантазиями и над самим собой, как он это уже делал в «Записках из подполья».

Что особенно замечательно: Степан Трофимович говорит зачастую «лучше» Достоевского! Достоевский в своих политических или полемических писаниях и письмах обычно ставил проблему духа против материи на черно-белом уровне «или – или», или Шекспир – или сапоги, совершенно как ставилась эта проблема в спорах русских интеллектуалов девятнадцатого века, например в полемике рационалиста Герцена («И чего же бояться? Неужели шума колес подвозящих хлеб насущный толпе голодной и полуодетой?») и мистика Печерина, уверенного, что только религия способна нравственно обновить человечество (Достоевский внимательно следил за этой полемикой). Но в художественных произведениях Достоевский всегда брал свои идеи-проблемы, идеи-фантазии на ином уровне, и тогда эти идеи преображались. Степан Трофимович, этот в данном случае художественный голос Достоевского, вводя слово красота, ставит вопрос иначе (несравненно тоньше), и «или – или» исчезает из его речи. Конечно, красота – необыкновенно важное слово в лексике Достоевского, потому что он употреблял его в том же смысле, что и Гегель: красота – это видимый проводник человека к невидимой для него и всегда ускользающей гармонии-истине. Но только в речи Степана Трофимовича – и нигде больше у Достоевского – так замечательно материя и дух связываются под началом идеи красоты. Когда Степан Трофимович говорит, что сама наука не простоит минуты без красоты, он вовсе не летает в романтических облаках, но буквально, то есть заземленно-реалистически, прав. Хотя науки помогают кормить людей, ученые не такие уж альтруисты, ими движет все та же одержимость не прокормить человечество, но по своей воле постичь законы природы, некий порядок в мире материи, во вселенной, то есть какую-то сторону истины. Такова, по мнению Степана Трофимовича, сущность человека: потеряй человек «красоту» (идею гармонии, идею постигать истину) – и он потеряет охоту к науке. Поэтому Степан Трофимович глубоко прав, говоря, что все дело в том, что молодое поколение заменило одну красоту другой, что мысль молодого поколения коротка и что молодые заменили правильное понимание человека (то есть того, что движет человеком) укороченно неправильным (полагая, что человеком движет утилитарный рационализм и, как следствие, идея «всеобщей пользы»). Когда читаешь только то, что говорит Степан Трофимович, не обращая внимания на комментарии в его адрес Хроникера или генеральши Ставрогиной, начинаешь понимать, почему Достоевский вначале думал сделать его главным героем. Но комментарий существует и художественно (эмоционально) работает на максимальную девальвацию серьезности образа. Поразительно, как непрерывно и последовательно Хроникер издевается над старшим Верховенским, представляя его слезливой, истеричной, тщеславной, бесхарактерной бабой, которая и слова в тайне удержать не может. Вчитываясь, начинаешь замечать тут сходство с тем, как издевается сорокалетний Подпольный человек над собой и своим европейским (другого не бывает) романтизмом в молодости. Тут та же психологическая схема: охладевший автор не может простить себе в настоящем своих прошлых романтических выспренностей. Да, мироощущение Степана Трофимовича – это романтизм, и коли романтизм – это уникальная черта западной и только западной культуры, по этому одному он западник. Достоевский тоже по воспитанию (формированию) личности западник, даже если другой частью своей личности он почвенник. Не Степан Трофимович, но сам Достоевский в скором времени трогательно поместит в келье старца Зосимы рядом с православными иконами репродукцию рафаэлевской Мадонны – настолько он любит эту европейскую картину, что не пожелает признать нелепость и жизненную невозможность такой детали. Но Степан Трофимович в этом смысле куда последовательней и цельней, и его христианство обще и абстрактно совершенно так же, как у просвещенных западных людей. Его культурное мышление признает огромное преимущество европейской культуры над русской и потому ориентировано на нее, вот почему он говорит «Шекспир или сапоги», а не «Пушкин или сапоги», хотя именно так ставилась в то время проблема в России: Пушкин свой и ближе, к нему все претензии, что он слишком «поэт» и недостаточно «гражданин». Укажите Степану Трофимовичу на это, и он, конечно же, смутится и признает свою ошибку, хотя в том-то и тонкость, что ошибки тут нет.

Таков образ персонажа, призванного воплотить не временную историческую фигуру русского либерала сороковых годов, но «европейскую» сторону мышления Достоевского. Его национальную, почвенническую сторону воплощает в романе Шатов.

Шатов – это симпатичный неуклюжий человек, который, согласно Хроникеру, представляет собой тот особый русский характер, который, раз попав под влияние некой моноидеи, отстается лежать полураздавленный под ее грузом. Идея, раздавившая Шатова, – это личная идея-фантазия Достоевского, что Россия богоносная страна и что она православием спасет безбожную Европу. И вот Достоевский отдает ее в «Бесах» персонажу, который не способен при всей его искренности и трех слов разумно связать. Идее этой научил Шатова Ставрогин, и мы не знаем, как она выглядела словесно в ставрогинском изложении. В ночном разговоре с Шатовым Ставрогин «осторожно» замечает это: «не думаю, чтобы не изменили… вы пламенно приняли и пламенно переиначили, не замечая того». Он даже по-своему нежен с Шатовым, называя его непроваренную речь «пламенной». Между тем Шатов выкрикивает поразительные нелепости, как то: «У всякого народа свое понятие о добре и зле и свое собственное добро и зло. Когда начинают у многих народов становиться общими понятия о добре и зле, тогда вымирают народы и тогда самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать». Нелепость этого выкрика очевидна, Ставрогин мог бы остроумно заметить: выходит, что если где-то в одном месте мира убивать это зло, а жертвовать на бедных добро, то в другом месте, как, например, в обществе каторжников, все наоборот? Ставрогин этого не делает, вступать в спор с Шатовым на равных ему и в самом деле было бы глупо, тем более что он вообще остыл ко всем своим прежним идеям. Между тем речь Шатова производит все более удручающее впечатление. Он называет философию и искусство древних греков «религией», и становится понятно, что он пытается изъясняться парадоксами, только не слишком у него это получается. Какая тут разница со Степаном Трофимовичем! Парадоксы старшего Верховенского, этой европейской стороны личности Достоевского, блестящи, несмотря на все попытки Хроникера девальвировать их, между тем как парадоксы экстремального почвенника Шатова до того неуклюжи, что перестают быть парадоксами. Какой парадокс таится в выкрике: «никогда еще не было, чтоб у всех или многих народов был единый общий бог»? Как насчет католического Христа, утвердившегося в трех четвертях стран мира? Шатов симпатичная личность, он хочет сказать что-то насчет того, что Россия – это особенная страна, не Европа, только слова, в которые он облекает свои корявые мысли, подводят его. Он мог бы сказать, что у каждого народа есть свои уникальные духовные и культурные ценности, но вместо этого говорит бессмысленное о добре и зле.

Творя образы Степана Трофимовича и Шатова, Достоевский применяет один и тот же художественный прием, только зеркально перевернутым образом. Прием состоит в контрапунктном противопоставлении прямой речи героя и описаний его облика и действий со стороны. В случае Степана Трофимовича прямая речь блестяща, но облик и описание его действий таковы, что служат девальвации прямой речи. В случае Шатова речь не просто темна и корява, она, по сути дела, безумна. Но описание облика Шатова и его действий нацелено не просто на то, чтобы сделать его симпатичным человеком, но чтобы создать облик жертвенного агнца (даже если убийство Шатова не связано напрямую с его почвенничеством).

Принято считать (и в высшей степени справедливо), что импульсом к созданию «Бесов» послужило нечаевское дело. Но между сюжетом нечаевского заговора (заговора кружка Петра Верховенского) и появлением ставрогинского сюжета лежит пропасть, в которую никто не пытался заглянуть.

Или, скорей всего, тут не пропасть, а упорядоченные ступени, осветить которые можно только фонариком, электрическое напряжение которого возникает от разности потенциалов между Аристотелевой и Гегелевой поэтиками. Сюжет заговора экстремистов остро интересовал Достоевского, как его остро интересовали вообще все события общественно-политической жизни. Но интересы такого рода затрагивают у людей «газетную» сферу сознания, которая реагирует на события внешней жизненной реальности, не ущемляющей их лично. И даже если Достоевский ощущал нечаевское дело как интимно знакомое, его личное социалистическое оставалось в далеком прошлом. Поэтому он мог писать Верховенского и остальных заговорщиков, как пишут «другие писатели», то есть не выходя за пределы Аристотелевой поэтики. И он умел замечательно писать таким образом: разве образ Петра Верховенского не играет богатством интонаций? разве он не виртуозен с точки зрения реализма?

Когда я говорю «другие писатели», я имею в виду в первую очередь Льва Толстого, уникальность творчества которого состоит в его полной отдельности от европейской романтической литературы. Гегель говорил, что вся европейская литература романтична, потому что несет в себе обязательную рефлексию, но можно продолжить в том же направлении и сказать, что вся европейская литература романтична, потому что берет начало от момента, когда Европа взяла себе за бога вздернутого на кресте и оплеванного Иисуса. «Вздернутого» здесь ключевое слово: оставляя в стороне переносные смыслы, перед нами наглядная картина парадокса оборотности чисто физических понятий верха и низа – некто в агонии унижения смотрит на мир людей с высоты позорного креста. Так происходит изначальный обмен местами между Верхом и Низом, и религия становится «вздернутой», то есть экзальтированной, и мы все делаемся хоть чуть-чуть, а все же романтиками. Но Лев Толстой был настолько психически здоров, что совершенно исключал элемент экзальтации из своего варианта христианства и потому был вершинным представителем поэтики Аристотеля (и потому его как эпического писателя ставят рядом с дохристианским Гомером).

Но Достоевский – совсем другое дело, и никто не скажет, что он был психически вполне здоров. Разумеется, я не имею в виду, что Толстой представлял мир людей только газетной стороной мышления и потому его образы – это натуралистически частные образы (Тургенев, явно из зависти, обвинял его в этом). У Толстого, как и у Достоевского, как и у любого большого писателя, были общие, глубоко интересовавшие его идеи (христианский морализм, предпочтение человеческой пассивности активности и, как следствие, идея непротивления злу), но все-таки общие идеи Толстого не были идефиксом, как это называется в психиатрии, а идеи, владевшие Достоевским, были куда более навязчивыми. И вот в момент, когда рядом с образами революционеров-заговорщиков появляются образы Степана Трофимовича, Шатова и Кириллова, творческое мышление Достоевского спускается с газетного уровня на ступень глубже, и образы становятся двойными: сотворенными на поверхности (иллюзорно) согласно правилам материалистической поэтики Аристотеля, но несущими внутри себя персонажи-идеи, отвечающие правилам идеалистической поэтики Гегеля.

Какие же это идеи? Одна из постоянных «общих» идей, владевших Достоевским, была идея великой европейской культуры, уже создавшей законченные образцы красоты и истины (Мадонна Рафаэля, Шекспир, «Дон Кихот» Сервантеса); другая была та, что русский европеизированный человек несостоятелен, как несостоятелен русский «умный романтик», который и вам и нам, или Степан Трофимович, который говорит благородные слова и благодушно проигрывает в карты крепостных. Третья, самая фантастическая и самая желанная – что Россия, вернувшись к самобытности, каким-то образом «спасет» (то есть возродит) Европу, пытающуюся заменить Богочеловека Человекобогом. В этом смысле отказ образу Степана Трофимовича в серьезности достаточно последователен. То же самое с образом Кириллова. Для Достоевского тайна самоубийства – одна из самых неразгаданных и серьезных проблем человеческой жизни. И все-таки, несмотря на одержимость Кириллова парадоксальной идеей уничтожения себя материально во имя вечной жизни духа, этот персонаж с самого момента своего появления смешон неуклюжестью речи и даже такой деталью: исповедуя теорию всеобщего разрушения, он приехал в город строить мост. На это ему указывает Степан Трофимович, и Кириллов одобрительно смеется. Но еще более ставит под сомнение серьезность образа сцена его столь «некрасивого» самоубийства. Эта сцена, написанная с огромной силой, выявляет карикатурность противоречия между абстрактной идеей – «большой идеей», которой, согласно Достоевскому, должны жить люди, – и реальностью того, какая на самом деле малость есть человек.

И все-таки несостоятельность образов Степана Трофимовича и Кириллова не идет в сравнение с несостоятельностью образа Шатова. Степан Трофимович и Кириллов выражают собой ложные с точки зрения Достоевского идеи – но уж никак не Шатов, которому отдана самая заветная и самая дорогая идея писателя. Конечно, это понятно, что Достоевский не мог изобразить человека, нащупавшего путь к национальному обновлению, каким-то блестящим победителем, но все-таки он мог хотя бы дать ему свою собственную речь, процитировать свои многочисленные записи на эту тему в «Дневнике писателя» и записных книжках. Вместо того Шатов выкрикивает доведенные до примитивной бессмысленности утверждения о разных у разных народов понятиях о добре и зле и богах и является читателю окарикатуренным образом почвенника.

Вот картина романа, которая стоит перед Достоевским. Вот перед ним революционеры-заговорщики с их общественно-политическим сюжетом и вот три персонажа, высмеивающих идеи, которыми он живет. Сколько воды утекло с тех пор, как он писал «Преступление и наказание»? Насколько тот роман был оптимистичней, насколько его главный герой, несмотря на свое нелепое преступление, был симпатичен, насколько благороден душой!

«Преступление и наказание» писалось в 1866 году, а «Бесы» создавались между 1870 и 1872 годами. Достоевский был писатель с обостренным чувством времени; когда он писал «Преступление и наказание», в европейской литературе еще царил Бальзак, а когда писал «Бесов», в европейской литературе уже расцветал Золя. Достоевский начал литературную деятельность с перевода «Евгении Гранде», Золя же ему – как и можно было бы ожидать – не нравился. Но, разумеется, дело не в «не нравился», а в том, что Достоевский видел, в какую сторону идет развитие европейской литературы – в ту же сторону, в которую шло развитие, если можно так выразиться, ментальности европейской цивилизации: все дальше от иррациональной стороны возвышающего обмана и в сторону рационализма низких истин. Называя Европу «безбожной», он не имел в виду, что в Европе нет больше верующих, – слишком подолгу он живал в Европе, чтобы не видеть, что там найдешь, вероятно, не меньше истинно верущих, чем в России. Но вера в Европе была в прежние века общим делом, а теперь стала глубоко частным, а Достоевскому важны были только общие, а не частные дела. Времена, когда религия была общекультурным делом в Европе, прошли, исчезли как дым, между тем как в России все-таки еще царили два великих писателя, Толстой и Достоевский, творчество которых было связано с христианской религией. И это тоже должно было, как говорится в одном пессимистическом анекдоте, пройти, а Достоевский должен был предвосхищать это, и нелучшим образом.

Как бы то ни было, вот раскладка «Бесов». Достоевский называет одного довольно-таки зловещего персонажа шутом, делает своего рода шутами Степана Трофимовича и Шатова, и тогда к нему приходит образ охладевшего ко всему сверхчеловека Ставрогина. Что, кстати, вовсе не значит, что Достоевский отказывается от своих убеждений и фантазий. Как маг-волшебник, он стоит на сцене и на глазах у затаившей дыхание публики отрывает и отбрасывает части себя самого – не только руки-ноги, но и внутренние органы, включая сердце, все, все, все, чем он живет и дышит, кажется, еще мгновение и нет его, а между тем как человек он совершенно не изменился и останется все тот же до своего последнего земного дыхания… Таков ты, поэт.

Итак, в романе возникает герой, логика появления которого вытекает из предыдущего анализа: персонажи, положительно (горячо) исповедующие идеи (любые идеи), не могут претендовать в «Бесах» на роль «серьезного» героя. Этим героем может только стать персонаж, который находится вровень с охлаждением и отстранением, которые испытывает в этот момент писатель. Герой, которому писатель смог бы отдать подобного рода испытание и, стоя в писательской стороне, поглядеть, что же из всего этого выйдет (и фамилия героя, по мнению писателя-христианина, должна быть что-то вроде «крест несущий»).

Разберу образ Ставрогина с формальной точки зрения. Этот образ отличается от остальных в романе (исключая Хромоножку) тем, что он целиком «выдуман», то есть что это образ, стопроцентно идущий от идеи и идеей же и заканчивающийся. Поэтика Аристотеля тут и не ночевала. Великий инквизитор говорит, что миром людей правят три вещи – чудо, тайна и авторитет, и именно таким образом Ставрогин призван править читателем, – какими же «как другие», «похоже на других» чертами может наградить в таком случае автор своего героя? Малейший намек в образе на конкретность уничтожит его. Именно так конструируется образ Ставрогина. Вот описание, которое дает Хроникер после первой встречи со Ставрогиным: «Это был очень красивый молодой человек, лет двадцати пяти… Поразило меня его лицо: волосы его были что-то уж очень черны, светлые глаза его что-то уж очень спокойны и ясны, цвет лица что-то уж очень нежен и бел, румянец что-то уж очень слишком ярок и чист, зубы как жемчужины, губы как коралловые, – казалось бы писаный красавец, а в то же время как будто и отвратителен…» Странное описание: автору как будто недостаточно обрисовать черты героя так, чтобы не употребить ни одного слова, имеющего отношение к жизненной конкретности, он размалевывает его, как размалевывали испокон веков (и задолго до христианства) на Руси деревянных кукол. Действительно, такие размалеванные куклы благодаря грубой работе всегда выглядят, несмотря на яркость красок, так, что непонятно, уродливы они или красивы, и хотя впоследствии Хроникер скажет, что «на этот раз» Ставрогин показался ему безусловным красавцем, первое описание врезается в память читателя куда неизгладимей. Вот что нужно иметь в виду, когда задаешься целью разгадать внутреннее идейное содержание романа и, как следствие, его форму. Когда Достоевский говорил, что Ставрогин есть часть его самого, он должен был иметь в виду две вещи, одну общую и другую частную. Под общей вещью следует понимать то мгновенное (временное) положение вещей не только внутри сюжетного развития романа, но и внутри вообще времен, когда роман создается. То есть положение вещей с ментальностью европейской и русской культур данного исторического момента времени. Внутри романа это положение проявляет себя через донкихотовский, комически переживший свое время романтизм Степана Трофимовича, косноязычную речь почвенника Шатова и потерю веры в любые высокие идеи антиромантического героя Ставрогина. И эта схема (идейная структура) соответствует «общему» ходу эволюции европейской культуры от обмана высоких фантазий в недавнем прошлом (от религии как «общей», а не приватной фантазии) к разумному рационализму в настоящем и тем более в будущем. В литературе: от Гюго к Бальзаку, от Бальзака к Золя.

Но тут следует вопрос, который Достоевский никогда не задавал осознанно, но очень непрямо задал в художественной форме в романе «Бесы»: а почему, собственно, времена должны обязательно меняться во времени? Я берусь утверждать, что – при всем его уме – Достоевский никогда не смог бы задать этот вопрос: он был для этого слишком – больше, чем все русские писатели вместе взятые – человеком европейской традиции. Вот парадокс Достоевского, который никогда не признают его националистические почитатели. Экзистенциальная философия, это уникальное создание западноевропейской ментальности, в котором Время становится частью Бытия, постороння другим культурам, даже если она благодаря мощному доминированию Запада в современном мире ложно и фальшиво становится их частью. Когда Хайдеггер написал свою книгу под шокирующим названием «Бытие и Время», он все равно остался тем, кем был всегда, не более чем умным профессором философии, толкователем и распространителем того, что открыли истинные мыслители – Достоевский (с неприязнью и страхом) и Ницше (со смелостью безумца).

В самом деле: почему некая уникальная культура (и возникшая на ее фундаменте величайшая цивилизация) должна начинаться на самой-самой высоте религиозной философии, создающей догму, и затем идти все дальше и дальше, уходя от догмы, становясь от нее все независимей и независимей, создавать при этом все более и более огромные пласты культуры, именуемые искусством и философией, но при этом следовать одному и тому же целеустремленному (целенаправленному) пути к идеалу, который, однако, парадоксально ведет все вниз и вниз от возвышающих обманов, по пути низких истин рационализма? Но я задам другой вопрос: какой смысл задавать подобные риторические вопросы? Есть вещи, лежащие за пределами области вопросов, вещи, которые возникли до любых вопросов и относятся к области априори, то есть области, где понятия существуют только как непроницаемые и таинственные данности.

Именно так должно быть осмыслено ДНК западноевропейской цивилизации, девизом которой становится непрерывное изменение, именуемое когда эволюцией, а когда прогрессом. Византия прекрасно могла существовать свои двенадцать-тринадцать веков без всякой эволюции, без всякого прогресса как в ее государственном устройстве, так и в ее мысли, вполне остающейся на уровне религиозной догматики. Конечно, всегда найдутся злорадные поклонники Запада, которые закричат, что оттого она и погибла, что не развивалась, но это пустой довод: все культуры и цивилизации родятся и рано или поздно умирают, и западная не будет исключением. Вот и Россия прожила семь веков с того времени, когда ее крестили, и не было у русской культуры, этой явной наследницы Византии, никакого желания эволюционировать, прогрессировать, развивать свои искусства и свою мысль за пределы православия и дохристианской традиции народного искусства. Пока не явился антихрист в образе Петра Великого и не произошло чудо, говорить о котором все равно что петь с надрывом романс Глинки или Чайковского. Со мной, жителем равнин, во взрослом возрасте произошло вот что: я ехал-ехал на Кавказ, и вдруг вместо линии горизонта передо мной возникла голубая миражная вертикальность с двойным снежным пиком наверху – это был Эльбрус. Примерно то же чувство охватывает меня, когда я оглядываюсь на всего лишь двести лет, во время которых возник и утвердился от соединения России с Западом миражный Эльбрус русской культуры.

Но!

Но в каждом случившемся с тобой чуде, как и в каждой пришедшей тебе на ум фантазии, всегда таится угроза неизбежности расплаты за них, и такая расплата всегда таилась в расщепленной надвое русской культурной ментальности, отличие которой от культурной ментальности Запада впервые так остро ощутил Чаадаев.

Возвращаясь к конкретности моего исследования: трудно найти русского писателя, да и вообще какого-нибудь российского деятеля, на работе которого с такой силой отразилась бы эта расщепленность, как на Достоевском. В Достоевском, как ни в ком другом, жило восторженное дитя европейского романтизма, и – поскольку он прежде всего воспитался под влиянием французской литературы – именно дитя этой наипервейшей романтической литературы в Европе (он знал это и потому так издевался над Францией – больше, чем над другими европейскими странами).

Но в нем жило еще кое-что, что заставляло его впадать в бездонное злобно-ироническое состояние против романтизма, против западного «дурака-романтика», то есть против чего-то сидящего в самой сердцевине западного идеализма, и это породило самоиздевательства Подпольного человека и образ Степана Трофимовича (но нельзя забывать, что идеал красоты и, следовательно, истины все-таки приходил к нему только с Запада; впав в состояние транса, Достоевский простаивал часы перед «Сикстинской мадонной» Рафаэля, отнюдь не перед рублевской «Троицей»).

Что же такое было это «еще кое-что»? Как странна традиция прочтения Достоевского (не только в России, но и за рубежом)! Как в ней все восторженно однозначно! Взять ту же реплику Подпольного человека, что ему не нравится аксиома, что дважды два четыре. И почвеннические догматики, и западные экзистенциалисты одинаково хвалят это своевольное заявление героя, находя здесь его желание утвердить свою личность, окруженную давлением бесстрастности объективной науки, но не замечают двойственности этого заявления. Достоевский мог бы выбрать более задевающий за живое пример научной гипотезы, например вызывающую в те времена негативные эмоции дарвиновскую теорию эволюции («человек произошел от обезьяны»), – это было бы реалистичней и понятней, но в этом не было бы такого экстремального парадокса. «Дважды два четыре» существует слишком давно и слишком рядом, и в этом содержится доказательство «человечности» человека в миллион, в сотни миллионов раз больше, чем в отказе от него: понимание того, что дважды два четыре, – это уникальное качество разума человека, а откажись человек от разума, и он снова перейдет в животное состояние. Но именно этого тот, другой, неевропейский Достоевский открыто или неоткрыто, прямо или непрямо постоянно требует от русского человека, которому, по его мнению, разум приносит только несчастье. Вот он как бы ернически записывает в «Записках из подполья»: «Но все-таки я крепко убежден, что не только очень много сознания, но и всякое сознание болезнь». В сочетании с нападением на «дважды два четыре» и с другим еще замечанием, что человек – это не только разум, но кое-что еще, с упором симпатии на это «кое-что еще», то есть на всплески иррациональности, это замечание кажется чем-то большим, чем ерничество. Вот Достоевский несколько раз записывает в записных книжках: «вера и разум несовместимы». С личной (субъективной) точки зрения известно, что Достоевский имел в виду: истерзанный тем, что разум мешает ему поверить буквально в воскрешение Лазаря, он впадал в отчаяние и нападал на свой разум. Но, так как Достоевский-художник всегда из своих внутренних мучений создавал персонажей во плоти, его личные записи имеют объективную ценность, проливая свет на его прозу. Заявление «вера и разум несовместимы» радикально не менее выкрика насчет дважды два четыре, потому что здесь не просто утверждение факта, что вера – это одно, а разум – другое (как это имеет место в жизни огромного количества верующих); нет, повторяю, он предъявляет обвинение разуму – разум виноват, что человек не может несредственно и цельно верить; разум вообще виноват, что современный человек потерял цельность.

Возвращаясь к образу Ставрогина, повторю, что он подчиняется только поэтике Гегеля и потому обычные критерии Аристотелевой «похожести» – мотивировка действий, характер мышления, логика поведения, знакомые нам из конкретной жизни, – к нему неприложимы: он целиком зависит от вложенных в него идей, и только поняв эти идеи, можно определить мотивировку его поведения. Этот прием не нов, и он целиком принадлежит романтической стороне европейской литературы. И он не имеет ничего общего, как может показаться, с преувеличениями на манер «больше, чем жизнь». Все герои Гомера «больше, чем жизнь» по определению, но мотивировка их поведения логична, проста, понятна, подчинена здравому смыслу, в ней нет никакой тайны, между тем как весь смысл образа Ставрогина в его таинственности. В том, что за ним стоят какие-то непонятные, но грозные силы, художественно действующие на романтическое читательское воображение (воображение читателя христианской цивилизации всегда в той или иной степени романтично).

Я начал эту главу с наиболее абсурдной с точки зрения здравого смысла заключительной фразы романа. Затем я привел пример абсурдной нелепости речи Шатова. Процитирую еще одну такого рода фразу. В упомянутом ночном разговоре Шатов припоминает выражение «народ-богоносец», которое два года назад проповедовал ему Ставрогин: «Это ваша фраза целиком, а не моя. Ваша собственная, а не одно только заключение нашего разговора… и в то же самое время, когда вы насаждали в моем сердце Бога и родину, – в то же самое время, даже, может быть, в те же самые дни, вы отравили сердце этого несчастного, этого маньяка Кириллова ядом… Вы утверждали в нем ложь и клевету и довели его разум до исступления… Подите взгляните на него теперь, это ваше создание…»

Итак, в одно и то же время (тут Шатов прав буквально) Ставрогин «насаждал» в одном человеке религию и русский национализм, а в другом – западноевропейскую атеистическую идею замены богочеловека на человекобога. Причем это происходило в том прошлом, в котором, судя по ремаркам Шатова и Кириллова, Ставрогин не был еще равнодушен ко всему, кроме женщин, он еще исповедовал идеи, и, если верить этим двум персонажам, достаточно горячо и убедительно, чтобы совершенно покорить их обоих.

Как можно объяснить такое поведение с точки здравого смысла? Если бы подобный сюжет появился в европейской литературе, его объяснение было бы однозначно: Ставрогин был бы герой какого-нибудь средневекового романа или современного романа-фантазии и являл бы собой посланца дьявола, отправленного на землю сеять в умах людей конфузию и хаос, соблазнять их идеями, которые так или иначе погубят их. Вот коренная разница между европейской и русской европеизированной (другой и нет) литературой. Даже Лермонтов, этот наиболее последовательный русский романтический писатель, когда хотел написать существо, способное творить зло по своей свободной воле, смог изобразить его только отвлеченным Демоном. Тем более Достоевский, герои которого страдают отсутствием воли и способны только на вспышки своеволия.

Своеволие есть, а воли нет, а между волей и своеволием не просто глубокая пропасть, они взаимно и враждебно противоположны друг другу: воля как рациональность и духовная дисциплина, своеволие как случайное, спонтанное, импульсивное и иррациональное действие. Волевые романтические злодеи – шекспировский Яго, диккенсовский Фейгин, граф Фоско из «Женщины в белом» Уилки Коллинза – получают от своих действий удовольствие или по крайней мере удовлетворение, в этом цельность их характера.

Несмотря на всю отвлеченность образа Ставрогина, представить его таким образом невозможно. После того как Шатов обвинил его в абсурдном раздвоении взглядов, следует удивительная фраза: «– Не шутил же я с вами и тогда; убеждая вас, я, может, еще больше хлопотал о себе, чем о вас, – загадочно произнес Ставрогин». Будь на месте Достоевского любой другой писатель, слово «загадочно» было бы немедленно разъяснено, потому что в нем разгадка образа Ставрогина. Но, как известно, творческий метод Достоевского не таков, Достоевский не отпустит читателя с четким «дважды два четыре» в кармане. Относится ли «загадочно» к тому, что Ставрогин «хлопочет о себе», поскольку его злодейская роль состоит в непрерывном совращении людей идеями? Или – и что более правдоподобно – Ставрогин хлопочет о себе, потому что его сознание разорвано между диаметрально противоположными мировоззрениями, и, проповедуя Шатову почвенничество и православие, он искренне надеется и сам утвердиться в этой идее, обретя таким образом цельность… хотя, увы, уже готов пуститься с таким же жаром в противоположную сторону и с тем же искусством слов начать посвящать Кириллова в атеистическое откровение о человекобоге…

Даша говорит Ставрогину: «Да сохранит вас Бог от вашего демона…», на что тот отвечает самоуверенно, даже пренебрежительно: «О, какой мой демон! Это просто маленький, гаденький, золотушный бесенок с насморком, из неудавшихся». Напрасно он так отвечает, будто бес у него в кармане, как у кузнеца Вакулы. Было бы так, он был бы, как Яго, или Фоско, или Миледи из «Трех мушкетеров». Это у разбойника Орлова и упомянутых персонажей их дьявол у них в кармане, потому что они всегда поступают по своей воле. Ставрогин же выглядит так, будто попал в духовный капкан, природу которого не понимает и вовсе не знает, почему ни одно из известных мировоззрений не устраивает его. И потому Кириллов, который знает его несравненно больше Хроникера, говорит ему: «вы не сильный человек».

Если попытаться понять не «раздвоенный», но единый смысл капкана, в который пойман Ставрогин, можно понять единый смысл, лежащий подо всеми кажущимися и столь противоречивыми смыслами романа «Бесы». Для этого следует сделать еще один шаг по пути, который указывает герой «Записок из подполья»: «Я упражняюсь в мышлении, и, следственно, у меня всякая первоначальная причина тащит за собою другую, еще более первоначальную, и так далее в бесконечность». Вопрос о бесконечности слишком далек, но если взять поближе и попытаться найти за «первоначальной причиной» (некоторым понятием, которое мы принимаем за аксиому) причину еще более первоначальную… например, если сообразить, что Шатов говорит об относительности понятий добра и зла своим неповоротливым языком буквально то же самое, что выкрикнет несколько лет спустя Ницше: принятые за аксиому Добро и Зло в иудео-христианской системе ценностей вовсе не заданы человеку неким Высшим Существом и вовсе не так уж безусловно отвечают тому, что Достоевский называет в «Бесах» человеческой натурой.

…И может быть даже (согласно Ницше), они для человеческой натуры, как смирительная рубашка или тот самый ставрогинский капкан…

Сильные люди, впрочем, всегда сознавали это гораздо четче, чем несильные. И уж тем более сильные романтические злодеи. Цельность человеческой натуры таких персонажей, как разбойник Орлов, или Яго, или Фоско, или Миледи, проистекает из того, что они существуют в своей автономной области ценностей и презирают ценности христианской цивилизации, именуемые Добром и Злом. Но Ставрогин, этот «не сильный человек», не умеет жить в автономной области ценностей. И тот Ставрогин, который хотел бы оставаться почвенником и православным, и тот Ставрогин, который стал европеизированным атеистом, – оба они все-таки существуют внутри области христианских ценностей Добра и Зла, не ставя ее под сомнение, и в этом заключается их проблема.

Когда Хроникер рассказывает о своем первом впечатлении от встречи со Ставрогиным, он замечает, что после всех рассказов и слухов он «ожидал встретить какого-нибудь грязного оборванца, испитого от разврата и отдающего водкой. Напротив, это был самый изящный джентльмен из всех, которых мне когда-либо приходилось видеть, чрезвычайно хорошо одетый, держащий себя так, как мог держать себя только господин, привыкший к самому утонченному благообразию». Этот абзац напоминает о каком-то другом литературном персонаже, который был написан гораздо позже «Бесов», – я имею в виду «Портрет Дориана Грея». Впрочем, это сравнение не годится, как не годятся никакие сравнения между романтическими злодеями европейской литературы и русскими злодеями Достоевского, потому что все европейские злодеи – это люди, совершающие свои поступки по собственной воле, между тем как преступники Достоевского совершают свои преступления как будто немножко во сне, как будто они немножко сомнамбулы. Даже Раскольников, который сознательно задумал убить процентщицу, ведет себя так, будто не волен над своими действиями, будто какая-то сила и какое-то стечение обстоятельств помимо его воли тащат его совершить задуманное.

Достоевский назвал роман «Бесы» и поставил в эпиграф цитату из Евангелия от Луки, рассказывающую об излечении Иисусом бесноватого при помощи изгнания из него бесов. Кто помыслит, что из Яго, или из Миледи, или из Орлова можно изгнать бесов? Даже самые что ни на есть религиозные кликуши? Но к героям Достоевского такая метафора подходит несравненно больше. Хроникер не говорит, что Ставрогин зол, но что на него порой находят припадки злобы – пусть безудержной, пусть холодной или еще какой – все равно выходит: не Ставрогин владеет злом, а зло владеет Ставрогиным. Воображение Хроникера правильно подсказало ему внешний облик того Ставрогина, который «живет в странной компании, связался с каким-то отребьем петербургского населения, … посещает их семейства, дни и ночи проводит в темных трущобах… стало быть, это ему нравится». Зачем тому Ставрогину вообще приезжать в родной город, тем более что он не зависит материально от матери?

Прошу читателя не думать, что я дидактик и рационализирую; как истинно российский человек я слишком знаю жизнь по инерции, жизнь немножко как в тумане – я сам так прожил в основном свою жизнь. Но в крайностях двойственности облика Ставрогина есть кое-что, требующее осмысления. При всей таинственности и абстрактности его образа, никто не обвинит его, что он conman (фармазон) и, презирая людей, натягивает на себя различные маски; никто не обвинит его и в том, что он приехал в город, чтобы ублаготворить мать, заботясь о будущем наследстве. В «Преступлении и наказании» Порфирий совершенно справедливо замечает Раскольникову, что, совершив такое преступление, он не должен так уж заботиться о буржуазной морали. Но Раскольников в этом смысле по ту сторону барьера разумности – настолько он, кроме страха быть раскрытым, одержим на протяжении всей книги страхом потерять статус «приличного человека», страшится матери и сестры и истерически требует к себе уважения со стороны властей. К буржуазной морали принято относиться с насмешкой, хотя она есть не что иное, как христианская мораль, растворенная на уровне человеческой банальности и стадности, когда Благой Образ превращается в благообразие, а в случае Ставрогина – в «утонченное благообразие». Ставрогин, несмотря на ум, опустошенность и странные и жестокие поступки, так же несвободен от соблюдения общественных жизненных условностей, как самый последний обыватель. Если бы он был сильный человек (сильный злодей), он не стал бы бросаться со своей «Исповедью» к Тихону да еще утверждать, что решил всенародно опубликовать ее.

Впрочем, поскольку Достоевский по каким-то причинам так и не включил «Исповедь» в переиздававшийся отдельной книжкой роман, формально о ней как бы нельзя говорить. Но это не нужно: на самом деле она излишней красочностью (экстравагантностью) сюжета только мешает цельности романа – сюжет женитьбы Ставрогина на Хромоножке (и его окончание) несравненно значительней в этом смысле. По-человечески слишком ясно, почему Достоевский, одержимый сюжетом растления малолетней и приписавший в разговоре с Тургеневым этот сюжет себе лично, не мог удержаться при первой возможности выплеснуть его наружу и отдать одному из своих персонажей. Но повторю: сюжет совращения девочки слишком экстравагантен, то есть исключителен, многие могут с пренебрежением назвать Ставрогина педофилом, то есть опять же не совсем нормальным психически человеком, то есть частным случаем – что никак не входит в задачу Достоевского. Прошу читателя обратить внимание, что в данный момент я рассматриваю главу «У Тихона» только в одном аспекте, а именно: что неверующий Ставрогин и верующий Тихон ведут диалог, бессознательно признавая за абсолют (за аксиому) для всех людей систему христианских ценностей, и вся мотивировка ставрогинского самоанализа имеет смысл только внутри этой системы. Стоило бы ему отнестись к этой системе ценностей с той же насмешкой, с которой относится к ней каторжник Орлов, он бы тут же забыл об особом наслаждении, которое получает от своих пресловутых (с точки зрения орловых) низостей и слабостей. Забыл бы о наслаждении, которое приносит ему самобичевание, в котором так замечательно соединяются пресловутые понятия (то есть последствия) европейской культуры, именуемые садизмом и мазохизмом.

Глава «У Тихона» содержит в себе другой и, на мой взгляд, более любопытный аспект, на который не принято обращать внимание, но я вернусь к нему позже, а пока рассмотрю сюжет женитьбы Ставрогина на девице Лебядкиной. Ставрогин объясняет, почему он женился, в главе «У Тихона», но его объяснения не нужны, потому что этот его поступок становится в последовательный ряд с другими, и все они, как под копирку, суть бунт против норм поведения, принятых в обществе христианской цивилизации; против принятых за норму понятий, какой поступок достоин, а какой недостоин, какой добрый, а какой злой, какой честный, а какой бесчестный. Ставрогин бунтует против этих норм, как бунтует помешанный против надетой на него смирительной рубашки, но не понимает этого так же, как помешанный не понимает, что же это такое на него надели.

Герои Достоевского никогда не умели понять себя (оценить свои поступки) так, как понимает себя романтический (благородный или злобный) герой европейской литературы. Напротив, они принимали правила поведения и морали как некую аксиому, как дети принимают правила, по которым живут их родители. Они могли по своеволию совершать сколько угодно криминальных или просто странных поступков, но тоже, как дети, не отдавая себе отчета в причинах своих выбрыков. Совершенно то же самое у Ставрогина, и отсюда его импульс так или иначе прилюдно высечь себя, объявив публично о своей «неприличной», не подобающей такому утонченно благообразному господину женитьбе. Тут не спишешь на экстравагантность педофильства, тут все на обывательски нормальном уровне, поэтому-то я и называю этот эпизод более значительным. Причем импульс прилюдно покаяться, как всегда у Ставрогина, оборачивается несостоятельным фанфаронством, он говорит изумленному капитану Лебядкину: «очень боюсь я вашего света» – и тут же, по прошествии нескольких минут, нанимает Федьку-каторжника – именно из страха света – зарезать брата и сестру. И опять же, как слабый человек, он искренне (не зная, что сделает через несколько минут) фанфаронит перед Лебядкиным, – таков секрет злодея Достоевского.

Будь Ставрогин более независимым (сильным) человеком, получил бы он свое извращенное удовольствие от женитьбы на Хромоножке и вообще забыл бы о ней. Он мог бы оставаться жить в Петербурге, в Москве или любом месте обширной страны России, и никому не было бы ни малейшего дела до его женитьбы, но он приезжает в маленький городок, где все его знают, – зачем? Будто затем, чтобы растравить рану? Еще раз оказаться в рискованной ситуации, ведущей к желанию обнародовать свой «позор», прилюдно высечь себя, но вовсе не для того, чтобы покаяться и раскаяться, а для того, чтобы наступить на личную больную мозоль, бросая обществу еще один вызов, находя еще один повод для злобы и ненависти к порядку вещей, принятому между людьми христианской цивилизации.

И сколько бы он ни занимался самоанализом в главе «У Тихона», он этого не сознает. Он хвастает там, насколько его разум управляет его действиями и как он может в любой момент включать или отключать эти свои действия, но на поверку он вовсе не властен над собой – иначе не дошел бы, бессильный отказаться от своих «злодеяний», какими он сам полагает свои действия, до самоубийства. Если искать разгадку, чем Достоевский так поразил Запад, она вся в главе «У Тихона»: не тем, что Ставрогин якобы обладает волей и разумом, а именно тем, что его воля и разум находятся под управлением его «подразума». Вот чего никогда не было в великой европейской литературе: чтобы разум героя оказывался под властью его подсознания. Стивенсон в «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» подошел к этой проблеме наиболее близко, но все равно разум европейского человека уже настолько был культивирован и оторван от подсознания, что, чтобы это подсознание выявить, нужно было изобрести и выпить специальный эликсир, да и то только для того, чтобы из одного героя сделать независимых друг от друга двух.

И вдруг оказалось, что русскому человеку, чтобы подпасть под власть дремлющих в нем инстинктов, не нужны никакие эликсиры! Какое зачаровывающее открытие (не имеющее, кстати, никакого отношения к доктору Фрейду с его эротическим подсознанием)! Какой соблазн, интеллектуально играя, воображать себе: и мы такие! Разумеется, зная, что «мы» вовсе «не такие», и потому соблазняться Россией, в глубине души презирая и боясь ее!

Романы Достоевского – это трагедии, а в трагедиях человеческое счастье не такое уж частое явление. Но все-таки даже у короля романтической европейской трагедии Шекспира есть герои, которым удается на какое-то время испытать счастье (Ромео и Джульетта, Отелло и Дездемона) – у Достоевского таких счастливчиков нет и не может быть, потому что творческое мышление Достоевского выходит за рамки цивилизации и осознает, что мыслящий человек в ее рамках не может быть счастлив. В «Бесах» все сколько-нибудь существенные персонажи так или иначе чем-то обеспокоены, если не одержимы, и все они не слишком счастливы. Хроникер, описывая характер Ставрогина, подчеркивает, что Ставрогин ни в каких жизненных ситуациях, как бы они ни захватывали дух, как бы ни были рискованы, не способен испытывать веселие духа, не говоря уже о том, чтобы ощутить себя хоть на мгновение счастливым: «Он бы и на дуэли застрелил противника, и на медведя сходил бы, если бы только надо было, и от разбойника отбился бы в лесу – так же успешно и так же бесстрашно, как и Л-н, но уж безо всякого ощущения наслаждения…».

Л-н – это ссыльный декабрист, и Хроникер здесь интерпретирует смену времен, как чистый мистик, который ощущает острую разницу между прошлым и настоящим, но для которого даты не имеют значения: между временем декабристов и временем Ставрогина прошло сорок пять лет, а Хроникер говорит так, будто тут прошли столетия. Как бы то ни было, для Хроникера важно одно: когда-то существовали цельные люди, а теперь «нервозная, измученная и раздвоившаяся природа нашего времени даже и вовсе не допускает теперь потребности тех непосредственных и цельных ощущений». Об этом же говорит и Кириллов, рассуждая на гамлетовскую тему «быть или не быть»: о том, как несчастлив человек и как ему обрести счастье. Оба, Гамлет и Кириллов, находят самоубийство достойным выходом из несчастливой человеческой ситуации и оба сетуют на страх, который рабски удерживает человека от этого смелого шага. «Умереть, уснуть, быть может увидеть сон… ааа, тут загвоздка: что за сон тогда приснится? – меланхолически муссирует Гамлет. – Но страх того, что после смерти, страны, из которой никто не возвращался… увы, сознание делает всех нас трусами…» Вот и Кириллов в разговоре с Хроникером говорит, что есть два страха самоубийства: маленький – это страх боли и большой – страх того света. «Человек смерти боится, потому что жизнь любит… и так природа велела» – приводит вполне разумное возражение Хроникер, – возражение, которое приведет подавляющее большинство нормальных обычных людей, но, по-видимому, ни Шекспир, ни Достоевский не относятся к этим людям, и потому представитель Шекспира и Достоевского Кириллов взрывается на довод Хроникера: «Это подло, и тут весь обман! Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен».

Это странно: сколько веков произносит со сцены свой монолог Гамлет, и никто не считает его сумасшедшим (хотя он сознательно притворяется таковым по ходу пьесы), а про Кириллова всякий скажет, что он сдвинут. И ведь Гамлет говорит буквально то же – и про «несчастья нашей жизни», и про «плети и презрение угнетателей», и про «боль отвергнутой любви»! Неужели же и здесь работает то самое ироническое доведение предмета разговора до неловкого абсурда, каким Достоевский пользуется, создавая образы Степана Трофимовича и Шатова? Сколько бы ни проклинал несчастливость жизни Гамлет, мы ощущаем, что он произносит свой монолог, находясь в отчаянном состоянии, то есть воспринимаем экстремизм его заявлений не как объективную декларацию абстрактных идей, но как поэтическое выражение субъективного в данный момент состояния его психики. Иными словами, Гамлет написан внутри системы координат Аристотелевой поэтики, мы «узнаем» его состояние, его поведение понятно нам психологически. Но, создавая образ Кириллова, Достоевский вовсе не собирается делать его «похожим», потому что хочет оголить Гамлетову идею во всей ее абсурдной парадоксальности. Конечно же, и Гамлет разговаривает парадоксами, но его парадоксы не шокируют, потому что покрыты искусно изображенной субъективностью его психического состояния, а парадоксы Кириллова ничем искусно не покрыты, и у читателей нет лазейки ускользнуть ни в какое «человеческое» оправдание его речи, кроме одного: что он сумасшедший, что он маньяк. Это и требуется Достоевскому, который задался целью окарикатурить Кириллова, что по сути дела означает – окарикатурить Гамлета.

Вот в чем дело: Достоевский никогда не смог бы написать героя, похожего на Гамлета, этот персонаж, несмотря на нерешительность и колебания, для Достоевского слишком смел. Какое он имеет право говорить из своего – подумать только – шестнадцатого века так свободно о самоубийстве, будто живет в безбожной рационалистической современности? Как будто он Пушкин, который вообще жил в безвременности? Достоевский не мог относиться к проблемам существования так отдаленно-внеличностно, как Шекспир и Пушкин, – он только мог перед ними взволнованно, до истерики (или припадка падучей) трепетать. Но, опять же, не из обывательского консервативного страха трепетать, как трепещем мы все, обычные люди, но именно как парадоксалист, то есть человек непозволительно свободного ума, который по своей свободе знает, что такое счастье, даже если никогда не испытал его.

Действительно ли человек «любит жизнь», как утверждает Хроникер, или тут нужно совсем другое слово? Человек что, выбирает жизнь, как выбирают супругов, друзей или любовников? И разве он в этом смысле не ниже любого животного, то есть не ниже, а именно легкомысленней, потому что животные живут изо дня в день, не зная, что рано или поздно умрут, а человек знает, но все равно живет так, будто будет жить вечно, и даже если приговорен к определенному дню смерти, то все равно умудряется не терять восхитительного легкомыслия, которое при случае высокопарно именует любовью к жизни. Прошу прощения у читателя, все это я произношу не от себя, а так, будто в меня вселился один из героев Достоевского, например Подпольный человек или Раскольников, то есть один из персонажей, которые умеют мыслить парадоксами. Достоевский консервативной стороной своего сознания тем более боялся самоубийства, что другой его стороной слишком понимал соблазн такого акта. Поэтому он написал последние минуты жизни Кириллова так, чтобы показать, как тем до последнего мгновения жизни владеет животный страх смерти и как напрасен его поступок. Достоевский потому христианской стороной своего сознания страшился соблазна самоубийства, что дохристианской стороной сознания, которая производила разбойника Орлова в герои, знал то, чего не знал христианский романтик Шекспир: что страх «того света», «страны, из которой не возвращался ни один в нее путешественник» – это совсем не всеобщий для человечества страх, но что именно христианство особенно плодотворно потрудилось на ниве запугивания человека адом и чертями, усмиряя в нем зверя, вылепляя из него паиньку, исполнителя правил своей морали и тем самым делая его особенно несчастным.

Говоря о поиске Кирилловым человеческого счастья, следует напомнить, что это направление мысли пришло к нему от Ставрогина и что, скорей всего, Кириллов, точно так же, как Шатов, исказил и огрубил то, что проповедовал ему его наставник. Все дело в магии слов, и там должны были быть какие-то слова о возможном для человека счастии, которые поразили Кириллова до такой степени, что он стал маньяком идеи человекобога. Надо понимать, что Шатов и Кириллов – умственно ограниченные, средние люди, это можно видеть по их неловкому обращению с русским языком (язык как несомненный указатель способности к мысли). Поэтому я подозреваю, что когда Кириллов с негодованием говорит «жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен», он повторяет чьи-то слова: заурядные люди не умеют так говорить. Люди живут по инерции, не умея смотреть на жизнь настолько со стороны и настолько ощущая идеал жизни, иначе они не смогли бы жить вообще. Сомнительный дар ощущать идеал (если угодно, идею) жизни дается поэтам и даже некоторым писателям, о чем они вопят, ломая руки, тревожа весь честной мир. Намек на то, что в Ставрогине сидел такой поэт, содержится в главе «У Тихона». Я выше писал, что у этой главы есть один аспект, на который обращают мало внимания; сейчас скажу о нем.

В листках своих признаний, отпечатанных за границей, Ставрогин вспоминает сон, который ему однажды приснился в одном немецком городке: «В Дрездене, в галерее, существует картина Клод Лоррена, по каталогу, кажется, “Асис и Галатея”, я же называл ее всегда “Золотым веком”, сам не знаю почему. Я уже и прежде ее видел, а теперь, три дня назад, еще раз, мимоездом, заметил. Эта-то картина мне и приснилась, но не как картина, а как будто какая-то быль. Это – уголок греческого архипелага; голубые ласковые волны, острова и скалы, цветущее прибрежье, волшебная панорама вдали, заходящее зовущее солнце – словами не передашь. Тут запомнило свою колыбель европейское человечество, здесь первые сцены из мифологии, его земной рай… Тут жили прекрасные люди! Они вставали и засыпали счастливые и невинные; рощи наполнялись их веселыми песнями, великий избыток непочатых сил уходил в любовь и в простодушную радость. Солнце обливало лучами эти острова и море, радуясь на своих прекрасных детей. Чудный сон, высокое заблуждение! Мечта, самая невероятная из всех, какие были, которой все человечество всю свою жизнь отдавало все свои силы, для которой всем жертвовало, для которой умирали на крестах и убивались пророки, без которой не хотят жить и не могут даже и умереть… Ощущение счастия, еще мне неизвестного, прошло сквозь сердце мое даже до боли».

Если читать это воспоминание чисто рассудочно и придираясь к словам, можно, пожалуй, заметить, что мечту, которой человечество отдавало все силы, Ставрогин называет высоким заблуждением, но, право, есть ли смысл буквально придираться к словам поэтического текста, когда еще Платон говорил, что этого не стоит делать. Это воспоминание, этот сон Ставрогина можно сравнить с пушкинским стихом про бедного рыцаря, однажды и на всю жизнь ушибленного чудным видением; Достоевский особенно любил это стихотворение и цитировал его в «Идиоте». Разумеется, ситуация Ставрогина иронична: чего стоит счастье, если его можно испытать только во сне, только как идею? И тем не менее, даже если во сне, эта идея несет в себе взрывчатку, которая не снилась даже Шекспиру. Если существуют небеса, то там обитает человек, который мгновенно понимает, что я собираюсь сказать. Человек этот – тот самый знаменитый русский консерватор и литературный критик Леонтьев, который знал и писал, что Достоевский ставил земное счастье человека выше небес, что земное общество счастливых людей было для него первично, а небеса вторичны. И действительно, согласно Ставрогину, лучшие люди убивались или умирали на крестах не ради идеи бога, а ради идеи человеческого счастья.

«Золотой век» европейского (обратим внимание, не русского, или китайского, или еще какого) человечества Ставрогин помещает в самой глубине истории, за сотни, а то и тысячи веков до возникновения христианской религии, люди, по всей видимости, молятся солнцу, которое недаром же радуется своим детям: они счастливы, потому что невинны. Невинны – вот словцо, но как именно невинны? Они живут в другие времена, и им незнакомы не только правила добра и зла, в которых более двух тысяч последних лет воспитывает людей европейская христианская культура, вселяя в них совесть и делая их несчастными, но, может быть, и вообще никакие правила добра и зла: как же еще человеку сохранить невинность? Насколько должны быть укорочены его мысли и его желания? Как же быть невинным, если не быть птичкой божьей, которая не помнит, что было с ней минуту назад, и не заботится, что случится через минуту? Как постоянно быть счастливым без того, чтобы не замечать, как сильный бьет слабого, и не загрустить по умершему родному человеку?

Разбирая образ каторжника Петрова, я приводил справедливое мнение марксистского культуролога Переверзева, что Петров – это предел антисоциального уродства: чего хочется Петрову, то хорошо и правильно, неважно, если это достигается грабежом и убийством. Но с Достоевским-Горянчиковым на каторге произошла странная метаморфоза, он растерял там всю свою культурологию, и потому Петров (который, как и Орлов, относится к нему снисходительно, как к ребенку) в его глазах превращается в совершенно другую фигуру и начинает сквозить далеким человеком – представителем несбыточного общества счастливых людей. В самом деле, хоть Петров действительно украдет Евангелие у друга, чтобы выпить полушку, и убьет другого друга за тряпку, его желания предельно коротки, в них нет расчета. Его разум нерасчетлив, и он в самом деле живет, как птичка божья, зная (тоже как птичка) только одно: что сила почтенна, а слабость презренна.

Попав на каторгу, Достоевский отдалился на дистанцию, с которой мир людей видится совсем иначе, чем он видится самим людям, даже самым талантливым и умным из них, вот почему к нему рано или поздно должна была прийти фраза «я-то один, а они-то все». Повторю: такого рода видение приходит к людям, способным быть мистиками, для которых тысячелетия легко превращаются в точку, а Достоевский был такого рода мистик. Шекспир при всей его способности объять мир людей все-таки благодаря плотности европейской традиции не мог выйти за ее пределы, то есть за пределы европейского романтизма. Но русское культурное пространство, в котором осуществлялся Достоевский, было неплотным и недавним и потому разреженным, будто Россия находилась немножко в разреженном, отдаленном от земли пространстве (разумеется, не от «земли», а от Европы). И это пространство, это расстояние, немыслимое для европейца, должно было приносить ему особенное чувство несчастливости: с этого расстояния вещь, именуемая христианской религией, не могла видеться ему такой твердой безусловностью, какой она виделась тем, кому посчастливилось куда как дальше удалиться от времен, именуемых варварскими. А ведь Достоевский так любил христианство! То есть по крайней мере он так с ранней молодости и до конца жизни любил фигуру Христа! Не потому ли он с такой экзальтацией отдавался поиску веры, и именно полной веры, сетуя на разум, который в данном случае мешал ему? Не потому ли вообще российские люди если веруют, то, как правило, с особенными жаром и экзальтацией, которые давно забыты западными христианами?

Тут есть одна черта. По инерции думается само собой, что люди в прежние времена верили с большим жаром, потому что их вера была сильней. Но это ошибка; куда верней древнее психологическое замечание насчет Юпитера, который сердится, потому что не прав. То есть не то что неправ, но говорит что-то, что для других небезусловно (и он знает, что небезусловно), и это выводит его из себя. В Европе до шестнадцатого века шли свирепые религиозные войны, которые, по сути дела, начались очень давно, где-то в третьем и четвертом веках, и, конечно же, эти войны возникали не совсем и не всегда по идеалистическим причинам, то есть под высокими лозунгами защиты чистоты веры крылись более низкие мотивы – национализм и экономика. Но религиозная нетерпимость возникала не потому, что вера была особенно жарка и тверда, как раз наоборот – потому что новая (христианская) религия была вовсе не безусловна, ее приходилось доказывать – а как же легче всего доказать свою точку зрения, как не с мечом в руках?

Для Достоевского его вера не была спокойная, идущая с самого детства данность, как это бывает с нерассуждающе верующими людьми – Достоевский всегда «рассуждал», то есть всегда был обеспокоен сидящим внутри него знаком вопроса. Поэтому, я думаю, он особенно остро чувствовал, что так называемому «христианскому человеку» (человеку христианской цивилизации) в силу того, как устроена шкала его моральных ценностей, заведомо трудней быть счастливым, и потому все его герои так или иначе несчастливы. Как Орфей, спустившийся в мир теней в поиске Эвридики, Достоевский спустился в мир теней каторги и нашел там общество людей, живущее по дохристианским правилам морали. Или тут более уместно сравнение с научно-фантастическим романом, в котором путешественники попадают вдруг в доисторический мир, населенный пещерными людьми, мамонтами и динозаврами? Как бы то ни было, он нашел там людей вроде Петрова, которые даже в таких условиях жизни выглядели беззаботней и, следовательно, счастливей, чем те, кого он знал в своем собственном мире людей (и заведомо счастливей его самого). Сон Ставрогина – это, конечно же, «сон», то есть фантазия самого Достоевского, в жизни которого Дрезденская галерея сыграла огромную роль, и, несмотря на то что он любил свою страну, ему вовсе не пришло в голову поместить «зарю человечества» на территории России.

Но действие его романов, в том числе романа «Бесы», происходит отнюдь не на островах греческого архипелага… Сказав это, я мысленно хлопаю себя по лбу: ведь я был не прав, когда утверждал, что у Достоевского нет счастливых героев! А в «Бесах» есть даже не один, а два персонажа, которые живут, каждый по-своему чувствуя себя счастливыми: Хромоножка и блаженный Семен Яковлевич, и условие, при котором они или кто-то другой, кто пожелает быть счастливым, живя в современном российском обществе, – это полный отрыв от реальности того, что там происходит.

Самое примечательное здесь, что оба этих персонажа стоят вне пространства христианской цивилизации. Вещатели вроде Семена Яковлевича принадлежат ко всем временам и всем культурам, и в говоре этого блаженного нет ни одного «церковного» слова, ни одной религиозной ассоциации. Чрезмерно набеленная, нарумяненная и насурмленная Хромоножка написана так, что искать ее образу жизненную ассоциацию с людьми современной ей России бессмысленно. Куда скорей тут видится образ России, скрытый в тумане языческого прошлого, и Хромоножка со своими румянами и гадальными картами принадлежит больше к тому сказочному времени, чем к нашему. Достоевский в черновых тетрадях не слишком жаловал церковников, записывая, что особые черты характера православного попа – это «скрытность и осторожность». И Хромоножка, и Семен Яковлевич формально входят в соприкосновение с монастырями и монастырскими людьми, но Хромоножка оказывается в монастыре просто потому, что ее там укрывают от пьяницы-брата, а монах, который постоянно находится рядом с Семеном Яковлевичем, играет и вовсе неприглядную роль, пользуясь популярностью блаженного и собирая под него деньги на монастырь.

«Не дай мне Бог сойти с ума…» Александр Сергеевич Пушкин писал вовсе не потому, что боялся потерять разум:

Не дай мне Бог сойти с ума.

Нет, легче посох и сума;

Нет, легче труд и глад.

Не то, чтоб разумом моим

Я дорожил; не то, чтоб с ним

Расстаться был не рад:

Когда б оставили меня

На воле, как бы резво я

Пустился в темный лес!

Я пел бы в пламенном бреду,

Я забывался бы в чаду

Нестройных, чудных грез.

И я б заслушивался волн,

И я глядел бы, счастья полн

В пустые небеса;

И силен, волен был бы я,

Как вихорь, роющий поля,

Ломающий леса.

Да вот беда: сойди с ума,

И страшен будешь как чума,

Как раз тебя запрут,

Посадят на цепь дурака

И сквозь решетку как зверка

Дразнить тебя придут.

А ночью слышать буду я

Не голос яркий соловья,

Не шум глухой дубров –

А крик товарищей моих,

Да брань смотрителей ночных,

Да визг, да звон оков.

Почему, ах, почему Достоевский не поставил эпиграфом к «Бесам» вот это:

И я глядел бы, счастья полн, в пустые небеса.

Глава четвертая. Европа. Смерть романтического героя, каким мы его знали

А помните ваши рассказы о том, как Колумб открывал Америку и как все закричали: «Земля, земля!»… А помните, как вы мне описывали, как из Европы в Америку бедных эмигрантов перевозят? И все-то неправда, я потом узнала, как перевозят, но как он мне хорошо лгал тогда, Маврикий Николаевич, почти лучше правды!

«Бесы», глава третья

Я долгое время полагал лучшим американским романом «Моби Дик». Но капитан Ахав, одержимый внешней целью и внешней победой, – это несколько абстрактный, скорей всеевропейский герой с фаустовской динамической душой, как когда-то определил Освальд Шпенглер. «Великий Гэтсби» – дело другое. Гэтсби – это как если бы европейский еврейский люфтменш превратился в Америке в англосаксонского люфтменша, и дело с концом. И в этом превращении есть что-то не частное, но общее, то есть парадоксальное – и, как всегда с парадоксом, уводящее в иные глубины. Еврейский люфтменш – это еврей диаспоры, еврей, оторванный от своей земли еще со времен Рима и существующий между небом и землей в чуждом для него воздухе христианской цивилизации. Конечно, у него есть Библия, то есть культурная точка опоры, между тем как у Гэтсби и такой точки опоры нет. Можно сказать, что Гэтсби еще более искусственный герой, чем Раскольников у Достоевского, а между тем он, без сомнения, характерен для Америки. Не потому ли, что Америка – это своеобразная люфтстрана?

Насчет парадокса Америки прекрасно писал еще король парадоксалистов Честертон, сравнивая американскую конституцию с инквизицией в том смысле, что и та и другая основаны на «кредо», то есть что Америка – это страна, устроенная на придуманной идеологической формуле. То есть что англичанин – просто англичанин по рождению, так же как француз или немец, задумываться тут не над чем, национальности всех народов создавались сами по себе в течение веков. И потому никому не приходит в голову дикая идея «англизировать» французского ресторатора, даже если он живет в Англии десятки лет. Совсем не то в Америке, этой стране беженцев со всего мира: тут люди всегда считали своей моральной максимой (наподобие моральной максимы инквизиции) американизироваться и стать патриотами не земли, не нации как таковой, но американской конституции, и прежде всего американской Декларации независимости: «…все люди созданы равными и Создатель даровал им неотъемлемые права, среди которых право на жизнь, свободу и преследование счастья».

Ах это слово: счастье! В Феллиниевом «8 ½» протагонист, которого играет Мастроянни, жалуется кардиналу, что он несчастлив. «Почему ты думаешь, что должен быть счастлив?» – спрашивает кардинал, как и положено всякому католическому прелату. Декларация независимости была не только дерзостной, но и рискованной пропозицией. Она была как меч о двух лезвиях, выкованный из конфликтующих материалов – духовности (морали) и материи (обогащения). Эти две составляющие неловко тлели бок о бок столетия и столетия в христианской Европе, но только в Америке они, как части разбитого Вотаном меча Зигмунда, были брошены в плавильный котел могучей рукой американского Зигфрида и приняли форму совсем иного клинка.

«Великий Гэтсби» и есть глубоко иронический американский роман об этом конфликтующем клинке. Гэтсби – мафиозо, и хотя мафиозо – это итальянское слово, он американский мафиозо. Даже его шеф Вольфштин, который разговаривает в точности так, как разговаривали бандиты в рассказах Бабеля до него, уже не одесский, а чисто американский бандит. Никакому одесскому (или, скажем, итальянскому) бандиту не смогла бы прийти в голову безвкусная идея носить запонки, сделанные из человеческих зубов. Никакая континентальная (одесская или итальянская) литература не смогла бы произвести роман о бандите на манер «Великого Гэтсби», и вот хотя бы почему. Подкуп Вольфштином «мировых серий» (финала бейсбольного первенства) принимает мифические пропорции, но недавно я прочитал про торжествующую реакцию итальянских болельщиков какого-то клуба: мы выиграли, несмотря на то что судья был куплен противоположной стороной! Купленный судья – это нормальное для них явление, точно так же как это было когда-то в моей молодости в Одессе. С одной стороны, моральные идеалы наших (итальянцев и одесситов) находились на куда более низком (и потому реалистическом) уровне, чем в протестантской Америке, а с другой стороны, мы слишком укоренены семейно, чтобы превращаться вдруг в одиночек между небом и землей, как это сплошь да рядом случается в индивидуалистической и бескорневой Америке. Мафия в Италии, как застарелый ревматизм или геморрой, – явление неприятное, с которым, однако, привыкают жить. Проблема мафии может вдохновить там на неореалистический фильм или натуралистический роман, но ни в каком варианте на символическое произведение о неправильности жизни в целом. В поп-культуре современной Америки фигура бандита и жулика романтизируется так, как она романтизировалась только в далекие времена европейского плутовского романа, а мафия действительно приняла иные размеры, чем у себя на родине… Именно иные – парадоксальные по отношению к моральным основам американской жизни и потому особенно обнажающие ту самую ее «неправильность». Поэтому Гэтсби становится едва ли не мистической фигурой, в нем есть что-то от козленка, которому некуда деваться, кроме как быть закланным во имя факта, как далеко зашла европейская цивилизация в Новом Свете в своих благородных и коррумпированных мечтах.

Из всех американских писателей Фитцджеральд наиболее странен. Его фраза совсем не похожа на линейно-лирическую фразу Хемингуэя. Она крутится и изворачивается, как тело человека-змеи в цирке, она создает в себе дыры, и через эти дыры проглядывает иногда символ, иногда претенциозность, а иногда иные миры. Фраза Фитцджеральда, как сам Гэтсби, который носит розовый костюм и про которого Дейзи говорит, что видит его на розовом облаке в небе. Фраза Фитцджеральда, как сам рассказчик Ник Каррауэй, который противоречив до неопределенности. Вся книга противоречива до неопределенности – в этом особенность ее эстетики. С чисто эстетической точки зрения Фитцджеральд напоминает мне Достоевского, и не только потому, что оба были неровные писатели, но и потому, что их проза состоит из удивительной смеси микронного реализма, тотальной иронии и откровенной сентиментальности.

Все начинается с названия романа. В ноябре 1924 года Фитцджеральд писал своему редактору: «Я решил сохранить название “Тримальхион из Западного Яйца”. Еще два названия, которые подходят, – это “Тримальхион” и “По дороге к Западному Яйцу”. Намечал еще два, “Золотошляпый Гэтсби” и “Высоко взлетающий влюбленный”, но они кажутся мне слишком облегченными»[2].

Мы теперь знаем, что в конце концов Фитцджеральд выбрал название «Под красным, белым и голубым» (цвета американского флага), но что его письмо к редактору запоздало, и тот пошел по «слишком облегченному» направлению. Фитцджеральд был явно на стороне названия иронично-символического, но сознавал ли он непроходимый разрыв между иронией и романтикой? То есть до какой степени цинический персонаж Петрония отменял малейший оттенок романтизма и, с другой стороны, до какой степени «Золотошляпый Гэтсби» противоречил идее цинизма? И если он действительно был на стороне иронии, почему он в самом начале романа дает такое описание своего героя: «Только Гэтсби, человек, именем которого названа эта книга, был здесь исключением. Нет, в конце концов Гэтсби оказался в порядке. Но все, что довлело над ним, вся эта нечистая пыль, которую завихряли вокруг него мелкие людские желания, способные только на секундную грусть и короткого дыхания восторги, вот к чему я потерял, по крайней мере на время, интерес».

Эту тираду, впрочем, произносит не Фитцджеральд, а Ник Каррауэй, которому отведена в романе роль не только рассказчика, но и морального компаса, – кажется, что без его морального суждения роман не мог бы осуществиться. Нику положено быть тем камнем, на котором строится идейная конструкция романа, – но что если Ник окажется не камнем, а зыбкой болотистой или песчаной подушкой? Так обнажается первый слой иронии Фитцджеральда. Ник называет себя «осторожным человеком», но осторожность может означать сдержанность и порядочность, а может и нерешительность. Это может означать то, что мы по-русски называем «сидеть сразу на двух стульях» – уже не нерешительность, а моральный трюк.

Ник рассказывает про свою состоятельную и известную на Среднем Западе семью и сообщает, что, хотя традиция говорит, что семья принадлежит линии, идущей от герцога Баклю, реальным ее основателем был брат его деда, который приехал сюда в 1851 году, откупился от воинской повинности, послав другого человека воевать вместо себя на фронтах гражданской войны, а сам основал дело по оптовой торговле скобяными изделиями, которое продолжил отец Ника. «Мне говорили, что я похож на внучатого дядю», – меланхолично замечает Ник, говоря, что на портрете дядя изображен человеком с довольно угрожающей физиономией. Не замечаем ли мы в голосе Ника оттенок сарказма? Это правда, ничего угрожающего в нем самом. Он говорит, что решил заняться продажей облигаций, потому что почти все, кого он знал, ушли в этот бизнес, и, кажется, он действительно, что называется, порядочный молодой человек, хотя, описывая себя, он напоминает сомнамбулу. Сперва объявляет, что он один из немногих честных людей, кого знает, и немного спустя говорит, что, если бы предложение Гэтсби сделать немного денег на стороне не было так грубо, оно могло бы привести к одному из кризисов в его жизни (в этот момент он уже в подробностях знает, каким образом Гэтсби под руководством Вольфштина зарабатывает на жизнь).

Опять же его отношения с женщинами. Когда Ник решает, что любит Джордан, он объявляет, что полон внутренних правил, которые служат тормозом его плотским желаниям, – у него есть на Западе девушка, которой он пишет раз в неделю письма и подписывается «С любовью, Ник». Но внутренние тормоза не помешали ему вступить в короткую связь с девушкой из Нью-Джерси, а когда он решает наконец поцеловать Джордан, ему приходит на ум «философия» типа: «В мире есть только преследуемые, преследующие и усталые». Эта фраза – один из лучших примеров иронии Фитцджеральда, она звучит в точности как фраза подростка, в первый раз переспавшего с женщиной.

Но Ник Каррауэй и есть подросток, когда дело доходит до истинного жизненного опыта и истинных моральных испытаний! Он – продукт благополучного среднеамериканского протестантского общества, которое уверено, что христианские этические ценности совпадают с гражданскими законами (его внучатый дядя законно покупает рекрута, чтобы тот проливал за него кровь, пока он делает деньги), и потому совершенно не готов адекватно реагировать на соблазны, которые открывает перед ним реальная жизнь на Восточном побережье. Ближе к концу книги Джордан Бейкер говорит ему: «Ты как-то сказал, что плохой водитель вне опасности только до момента, когда он попадает на другого плохого водителя. Что ж, я встретила другого плохого водителя, правильно? Я имею в виду, с моей стороны было беспечно так неправильно судить о тебе. Мне казалось, что ты честный и прямой человек. Я думала, что ты втайне гордишься этими своими качествами». На что Ник характерно для себя отвечает: «Мне тридцать. Я на пять лет старше того возраста, когда люди лгут себе и называют это честью».

Джордан Бейкер бесчестна по природе, ей и в голову не придет засомневаться, сжульничать ли во время турнира игры в гольф, но в отношениях с Ником она честна, и его образ тут изрядно проигрывает… Впрочем, проигрывает ли? Нику в этот момент безразлично, что он скажет Джордан, он с ней покончил, он покончил со всеми, кто так или иначе был причастен к смерти Гэтсби – так или иначе предал Гэтсби. Но это-то я и имею в виду: что никакие женщины не вызывают в Нике те чувства, даже страсти, которые вызывает только один человек в романе – стопроцентно аморальный жулик по имени Гэтсби. Вот почему Ник почти бессознательно повторяет о себе все протестантские стереотипы: личность Гэтсби так его очаровала, а смерть Гэтсби так поразила, что ему теперь безразлично, что говорить.

Ник Каррауэй – странный персонаж. Протестант со Среднего Запада – это только одна сторона его существа, другая же состоит в том, что он, в лучших традициях католицизма (Скотт Фитцджеральд происходил из ирландских католиков, не так ли?), романтический мечтатель. Но странность не в этом, а в том, насколько эти две части сосуществуют в нем не просто по отдельности, а как бы не признавая одна другую. Именно так сосуществовали в творчестве Фитцджеральда поэзия и проза – без осознания, насколько они жанрово разны и насколько их сочетание вредит друг другу, разбивает цельность произведений, насколько его поэтические порывы, выраженные через прозу, вдруг оказываются нелепо претенциозными и безвкусными… совсем как его герой Гэтсби.

Фитцджеральд применяет в романе вот какой любопытный эстетический прием. Вообще говоря, Ник любит и умеет описывать людей, иногда с юмором, иногда с сарказмом, иногда с цинизмом (говоря о людях, посещающих приемы Гэтсби). Как только появляется новый персонаж, его или ее описание тут же врезается в читательскую память. Том Бьюкенен: «На его лице выделялись глаза: их дерзкий взгляд придавал ему властности, и казалось, что его обладатель все время угрожающе подается вперед. Пиджак для верховой езды плотно облегал его тело, и, как только он шевелил плечами, рукава наливались мускулами. Казалось, что ему жмут в икрах до блеска начищенные сапоги, что шнуровка вот-вот разойдется». Дейзи Бьюкенен: «Ее лицо было грустно, яркие глаза и яркий чувственный рот на нем. Но ее голос вибрировал скрытым возбуждением, которое мужчины, которым она нравилась, забывали не так легко. Голос, который покорял, нашептывая “слушай!”; который намекал, что она что-то такое навытворяла только что, совсем недавно, веселое и рисковое…» Джордан Бейкер: «Это была худощавая девушка с маленькой грудью и прямой осанкой, которая подчеркивалась ее привычкой откидывать назад плечи на манер молодого кадета. Ее прищуренные от солнца серые глаза смотрели на меня со взаимно вежливым любопытством на чуть надменном, привлекательном и как будто чем-то недовольном лице».

Но когда дело доходит до Гэтсби, его единственное описание во всей книге – это: «Передо мной стоял элегантно одетый мужлан лет тридцати с небольшим, чья до смеха выделанная речь была на грани абсурда».

Создается ощущение, что когда Ник смотрит на Гэтсби, его глаза неким образом замутняются. Подобный прием применяют порой в кинематографе, когда все персонажи находятся в фокусе, кроме одного, лицо и фигура которого постоянно размыты. После фатальной автоаварии, когда Гэтсби рассказывает Нику историю своей любви, он произносит странную фразу: «Он (то есть Том Бьюкенен) говорил ей обо мне таким образом, чтобы запугать ее, представить меня как какого-то маленького жулика (“cheap sharper”)». Но Гэтсби и есть cheap sharper! И если не маленький, то большой и достаточно жесткий (вспоминая его короткие телефонные разговоры) sharper. Опять же, если бы такую фразу произнес персонаж в итальянском неореалистическом фильме, мы увидели бы красивое, но грубое лицо молодого влюбленного мафиозо, до смешного ограниченного в понимании мира и самого себя, и немедленно схватили бы суть его трагикомической ситуации. Но, глядя на Гэтсби сквозь затуманенные романтизмом глаза Ника, мы видим только нежную наивную душу, раненную окружающими ее эгоистическими людьми.

«Великий Гэтсби» весь построен на таких парадоксах. Наиболее видимый, который лежит на поверхности, – это парадокс коррумпированного человека, охваченного кристально чистой любовью. Этот парадокс общепринят, как символ катастрофы знаменитой Американской Мечты, – фальшиво и неверно принят. Мировая литература замусорена историями о великих преступниках и о том, как любовь к женщине приводит их к падению. Нет, истинный американский герой романа Фитцджеральда не Гэтсби, а Ник Каррауэй с его раздвоенностью между осторожной порядочностью и романтической мечтой о «зеленом огоньке» недостижимого, между скромным благополучным существованием торговца облигациями и «угрожающим» портретом брата его дедушки, на которого, как ему говорят, он похож.

Однажды я видел постановку вагнеровского «Летучего голландца», в которой все действие происходило в воображении Зенды. То же можно сказать о «Великом Гэтсби»: почти все, что мы узнаем о Гэтсби, может быть продуктом воображения Ника. Независимо от Ника существуют только две фотографии этого человека и дневник подростка по имени Джей Гатц (об этом примечательном дневнике я скажу после). Максвелл Перкинс писал в письме к Фитцджеральду, что «богатство и характер бизнеса Гэтсби следовало бы прописать более ясно» и что характер Гэтсби несколько неясен (somewhat vague) и должен быть четче очерчен (adumbrated). Перкинсу в равной степени следовало бы озаботиться и неясностью характера Ника, но никто не принимает этого персонажа всерьез.

И напрасно: уникальность «Великого Гэтсби» состоит в бесконечной, как бесчисленно удаляющееся число отражений в Зале зеркал, игре между этими двумя главными персонажами. Какое отражение реально, а какое только отражает другое отражение? Ник-мечтатель притянут к мечтателю Гэтсби, но в какой степени мечтатель Гэтсби существует независимо? Это Гэтсби говорит Дейзи, когда они встречаются в домике Ника в первый раз: «У вас на причале всю ночь горит зеленый фонарик», но это Ник комментирует: «Вероятно, он понял, что колоссальное значение этого огонька теперь исчезает для него навсегда». Вся тайна Зала зеркал заключается в слове «вероятно». Ник организовал эту встречу, и когда Гэтсби показывает Дейзи свои богатства, свой огромный дом, свой гидроплан, свои изумительные рубашки, Ник собирается спросить его о наследственных рубинах. Невероятно: даже сейчас он верит истории с наследством, которую Гэтсби продал ему, когда они мчались в Нью-Йорк! Продолжает верить, несмотря на то что видел уже Гэтсби в компании Вольфштина! Но истинный не рубин уже, а бриллиант чистой воды – это сама придумка Гэтсби истории с наследством. Даже если наивный Ник поверит ему на какие-то мгновения, как долго продержится глупость этой лжи? Не только для Ника, но для его приятелей, включая Дейзи? Но в том-то и прелесть, что Гэтсби не способен думать таким образом, каким думают обычные люди. Тут опять изумительная точность иронии и психологизма Фитцджеральда, которые никто не замечает. Сила и слабость криминального ума состоят в том, что он способен думать только кратчайшими отрезками времени и полагаться на интуицию. Вот почему деталь, что он купил дом и терпеливо ждал, когда Дейзи появится на его вечеринках, выглядит сомнительно. Откуда приходит к Нику эта идея? От Джордан Бейкер? Но она всего лишь повторяет то, что ей сказал Гэтсби, – а почему бы Гэтсби не сказать ей это – не как сознательную ложь, а как что-то, что служит его вдохновению в этот момент?

Согласно Нику, в романе есть только один alpha male – Том Бьюкенен. Но на самом деле Том довольно-таки раздражительный и пессимистически настроенный, то есть не слишком удачливый alpha male. Истинный alpha male в романе – это герой войны, орденоносец и изначальный человек действия Гэтсби. Сотни, если не тысячи статей написаны о том, что Гэтсби – это жертва классовых неравенства и предрассудков, но Фитцджеральд видел его не как человека, сформированного социальными условиями, а как человека метафизического. Ник неслучайно говорит, что Гэтсби задумал себя платоническим человеком. Человек, согласно Платону, рождается с заведомыми качествами ума и души, эти качества в зависимости от обстоятельств его жизни могут проявиться или нет, но никакие самые экстремальные обстоятельства не могут эти качества изменить (человек Платона как полная противоположность бесхребетному и оппортунистическому человеку Деррида). Есть одно качество, одна особенность личности Гэтсби, которую сразу распознает Ник: «Он понимающе улыбнулся; несравненно более, чем понимающе. Это была одна из тех редких улыбок, которые вам может повезти увидеть четыре-пять раз в жизни. Она как будто сперва, задумавшись, окидывала взглядом весь мир, а потом возвращалась к вам, вселяя в вас совершенную уверенность, что она, как и весь мир, на вашей стороне, что в вас верят именно так, как вы хотите, чтобы в вас верили, что вы поняты именно так, как хотите быть поняты».

В английском языке есть слово conman, которое переводится неточно на русский язык словами «жулик», «фармазон». Сonman сокращенно означает Confidence Man, человек, который завораживает вас уверенностью в себе, а вы за это добровольно отдаете ему свои деньги и драгоценности. Гэтсби – тот самый необыкновенно одаренный Confidence Man. В романе есть одно восхитительное место, когда Вольфштин рассказывает, как он познакомился с Гэтсби: «Я поговорил с ним часок, а потом сказал себе: вот молодой человек, которого вам таки хочется привести к себе домой и познакомить с вашей мамой и сестрой». Вольфштин, этот подпольный махинатор и знаток людей, поговорив с Гэтсби «часок», точно знал, с какого рода человеческим материалом он имеет в данном случае дело – именно с тем, которого следует держать от вашей мамы и сестры на расстоянии пушечного выстрела.

Кардинальной ошибкой будет определить Гэтсби как аморального человека: он вне пределов системы ценностей, в которой живут обыкновенные люди. Точно так же нельзя приклеивать ему ярлык неаутентичности: как у всякого хорошего актера, аутентичность Гэтсби состоит в имитации чьей-то другой аутентичности. Чем лучше он имитирует, тем он аутентичней. Лучшие моменты его жизни – когда он, облаченный в форму майора, соблазняет Дейзи или когда скользит анонимно между своих гостей, в то время как они шепотом рассказывают друг другу его фантастическую биографию. А когда он пытается неловко и безуспешно снять с себя маску в столкновении с Томом, он настолько со своим гротескным языком безнадежен, что начинает походить на Тони Кёртиса с его бронксовским акцентом, изображающего миллионера в картине «В джазе только девушки» («Some like it hot»).

Идея человека, именуемого Confidence Man, состоит в его полной отъединенности от более или менее рационально организованного мира людей, которые зовут себя или «божьими творениями», или «социальными животными». Шаг за шагом Ник ведет нас ближе и ближе к истинному Гэтсби, но истинного Гэтсби не существует. Есть две его фотографии, но обе фотографии – иллюзии: как может фото зафиксировать образ человека, чьи, по определению Ника, «сомнамбулические грезы несут в себе понимание, что реальность нереальна»? Хотя подавляющее большинство персонажей в романе выписаны стопроцентно реально, «Великого Гэтсби» нельзя определить как реалистическое произведение, потому что два главных героя, каждый по-своему, существуют не только в реальности, но и в символико-сомнамбулической нереальности.

Поэтому «Великий Гэтсби» – это не романтический роман (роман о романтической любви). Будь он рассказан Ником-прозаиком, Ником-реалистом, он был бы куда более реалистический и уж точно более романтический роман с любовными похождениями в центре сюжета. Но Ник-мечтатель, Ник-сомнамбула переводит роман в другое измерение. И по сей день ежегодно продаются сотни тысяч экземпляров «Великого Гэтсби», и, разумеется, не из-за этого «второго измерения», а потому что люди (в особенности женского пола) любят читать книги о любви, тем более с трагическим концом. Но вот что замечательно. Хотя Ник и ушиблен тем, как Гэтсби поплатился за свою наивную и чистую любовь, хоть он не может простить Дейзи и Тому их предательство – представляя в начале романа читателю Гэтсби, он вспоминает его отнюдь не в связи с сюжетом его трагической любви: «…в нем было что-то роскошное, какая-то повышенная чувствительность к тому, что обещает жизнь, как будто он был присоединен к одной из тех машин, которые способны регистрировать землетрясения на расстоянии десяти тысяч миль… экстраординарная способность надеяться и ощущать романтическую сторону жизни, какие я никогда не находил в людях и вряд ли когда-нибудь найду».

Эпитеты типа «роскошный» мало подходят для описания чувств несчастливых любовников, а «романтическая сторона жизни» включает в себя куда больше, чем только ту ее сторону, которая имеет дело с любовными приключениями. И если искать образу Гэтсби эквивалент из современной жизни, прежде всех имен напрашивается имя: Дональд Трамп. Черты человеческого характера, которые так поразили Ника в Гэтсби, – это черты, которые из всех персонажей в романе ближе к человеку с «довольно угрожающей физиономией», портрет которого висит в кабинете его отца. Тут опять вступает в игру не только сомнамбулизм, но и Платон. Если бы в той части сознания Ника, которая склонна к поэзии и предчувствиям, не жила с самого начала (с его рождения или задолго до такового) идея такого образа, он никогда не смог бы распознать ее в Гэтсби.

Эта идея живет в Нике. Но хоть она включает в себя образ, воплощенный в Гэтсби, сама по себе она куда шире, и характер ее совсем не похож на характер идей, которые своей ясностью ослепляют глаза пророков на заре истории человечества. Напротив, подобного нелегкого рода идеи посещают писателей и поэтов в Панглосовы лучшие из лучших времен в лучшем из лучших на свете мест (в данном случае в Америке). В конце романа окончательно разочарованный Ник впадает в транс, и ему видится «древний остров, покрытый цветами» и как этот остров «однажды открылся глазам голландских моряков»; Нику видится «короткий момент», когда «у людей, не желавших и не способных осмыслить эстетическое действие открывшейся им красоты, перехватывает дыхание»; тот «завороженный момент», когда «человек в последний раз в истории (курсив мой. – А. С.) оказывается лицом к лицу с чем-то действительно способным вызвать у него ощущение чуда».

В последний раз в истории? Какого рода, то есть чьей именно истории? Ник говорит о представителе Европейской Цивилизации, не так ли?

Как бы поэтично ни был описан этот сон Ника, он звучит абстрактно и оторванно от содержания романа и потому требует пояснения: правильно понятый, он раскрывает то самое второе измерение книги. Выше я сказал, что когда Ник говорит о Гэтсби, его взгляд замутняется. Теперь я скажу, что когда Ник говорит о Гэтсби, его ум пускается бродить среди полузабытых мыслей и образов: «…хотя его речь была чудовищно сентиментальна, она напомнила мне что-то, какие-то обрывки фраз, слышанных когда-то, забытый ритм речи… на мгновенье, казалось, в моем мозге формировалась фраза, но мой рот остался раскрыт, как рот глупца, неспособный издать звук, и слова, как будто со вздохом сожаления, исчезли навсегда…»

По странному совпадению я, продукт советской системы обучения, жестко ориентированной на прошлое европейской культуры, могу сказать кое-что об этих словах. Я живо помню, как, читая «Гэтсби» в первый раз и подойдя к месту, в котором цитируется расписание дня, задаваемое себе юным Джеем Гатцем, ощутил какую-то неясную ироническую ассоциацию. Во мне возникла фраза, которая застряла в памяти со школьных дней: «Вставайте, граф, вас ждут великие дела!» Это были слова, как объясняли нам учителя, которыми юный граф Сен-Симон велел будить себя своему камердинеру, и вот теперь Джей Гатц практически давал самому себе те же приказания. Советская школа восхваляла времена французских рационалистов и социальных утопистов, времена великого оптимизма европейской социальной мысли… и вот теперь пессимист Фитцджеральд говорил нам, что все, что осталось от прошлого людям европейской традиции, – это фрагменты «потерянных слов»…

Менее чем за сто лет до публикации «Великого Гэтсби» Стендаль опубликовал свой самый знаменитый роман «Красное и черное». Я тщетно пытался найти в Гугле хоть какие-то следы сравнений этих романов, не нашел ничего – и это удивительно. Если учесть предпочитаемый Фитцджеральдом заголовок «Под красным, белым и голубым», мы имеем схожие заголовки, схожих амбициозных крестьянских подростков, главных героев романов, и схожую их любовь к женщине из высшего класса. Риторически я восклицаю: но какова разница между этими двумя книгами! Я имею в виду: какова, то есть в чем состоит разница между ними? Какова разница между гранитом и пульпой, в которую превратили гранит строительные машины? Разница между неподдельным и поддельным бриллиантами? Между Собором Парижской Богоматери и миражом Собора Парижской Богоматери в пустыне?

Какой бы Стендаль не был антиклерик, он создал в «Красном и черном» несколько образов скромных и честных, пусть и интеллектуально ограниченных, священников. Стендаль любил Францию Наполеона и не любил Францию времен реставрации Бурбонов, но маркиз де Ла-Моль у него хоть и крайне консервативный, но никак не бесчестный или фальшивый человек.

Говоря же о главных героях и героинях – сколь поразительна разница между ними в обоих романах! В мгновение ока (что такое сто лет для истории) мадам де Реналь превращается в Дейзи, а Жюльен Сорель – в Гэтсби! Подразумевая определение слова «романтический» в словаре Вебстера (a person who is responsive to the appeal of what is idealized, heroic, or adventurous – человек, которому близки идеализм, героизм и приключения), мы имеем в Жюльене Сореле идеально соответствующего персонажа, который безупречно храбр, поразительно умен и готов к приключениям. Политические и социальные взгляды Сореля определенны: он любит Наполеона и презирает социальную несправедливость, жадность и эгоизм правящих классов. Пусть он одновременно picaro, персонаж в европейской традиции плутовского романа, все равно он человек истинных (аутентичных этических) качеств. Как только после неудавшегося покушения на мадам де Реналь его личность очищается от мишуры тщеславия, эти качества проступают во всем своем величии, и мы видим героя, который при иных исторических обстоятельствах мог бы вести вперед свою страну. По сути дела, «Красное и черное» венчает собой цепь романов в традициях рыцарского (tale-of-chivalry) и плутовского (novella picaresca) романа.

Фитцджеральд идет дальше, гораздо дальше. Есть ли хоть один персонаж в «Великом Гэтсби», на которого можно по-человечески положиться? Какими людьми рисует Фитцджеральд своих героя и героиню? То есть какова по своему качеству любовь (единственное, что как будто есть истинное в романе) Гэтсби к Дейзи и Дейзи к Гэтсби? Подойду сначала с женской стороны. Мадам де Реналь уступает Жюльену в панике и смятении чувств, но тут же, помимо его красоты, эта чистая душа распознает в Жюльене другие качества; и она в них не ошибается, и ее чувство к этому молодому человеку устанавливается до конца жизни. Дейзи-девушка отдается Гэтсби, тоже побежденная его красотой и его чувством – но, кроме того, еще его офицерской формой, которая дает ощущение, будто Гэтсби человек ее круга. Разумеется, не ее вина, что Гэтсби – это особенный человек, рожденный так талантливо играть роли, но когда она, уже умудренная и разочарованная жизнью, встречает его во второй раз, личность Гэтсби по-прежнему не интересует ее, только его чувство к ней и то, что он так очаровательно богат. Поэтому она так пугается, когда Том рассказывает ей, как Гэтсби зарабатывает деньги: у нее нет защиты, потому что в ней нет того камертона, который безошибочно реагирует на людей в мадам де Реналь (был бы он в ней, она не вышла бы замуж за Тома). Был бы в ней такой камертон, она давно бы раскусила Гэтсби и вполне могла бы принять его сторону, как это часто делают по-настоящему любящие женщины (только не такие изнеженные эгоистические цветки, как она). Но и Гэтсби точно так же слеп, его камертон функционально настроен только на слабые струны в других людях. Жюльен-плут был притянут к аристократизму Матильды де Ла-Моль точно так же, как Гэтсби к высшему классу Дейзи, но Жюльен знал это и знал цену тщеславию Матильды; и он не любил ее. Гэтсби не может знать цену легкомыслию и эгоизму Дейзи, потому что он на самом деле не может ничего знать в людях, в этом смысле он действительно наг и беззащитен. Хотя Фитцджеральд придумывает эффектный кульминационный момент в романе (трагическую автокатастрофу), истинный кульминационный момент в истории любви Гэтсби приходится на момент, когда Том рассказывает Дейзи, кто такой на самом деле ее любовник: после этого Гэтсби никогда больше не видать Дейзи, проживи он хоть до ста лет.

Да, Фитцджеральд-прозаик (тот Фитцджеральд, который предпочитал названия «Тримальхион из Западного Яйца» и «Под красным, белым и голубым») пошел гораздо дальше прозаика Стендаля: иронически отдав роль Великого Европейского Романтического Героя жулику-конмену, он покончил с европейским романтическим романом на тот же манер, как Сервантес в свое время покончил при помощи «Дон Кихота» с европейским рыцарским романом. Но Фитцджеральд – поэт и романтик (то есть Ник – поэт и романтик) – совсем другое дело. Ник-прозаик не забывает жестко сказать, что Гэтсби овладел Дейзи on false pretenses (на фальшивых основаниях), и отрешенно пишет: «Истина заключалась в том, что Джей Гэтсби вылупился из платонической концепции самого себя: он был сын Бога – выражение, которым все сказано. Он должен был продолжать дело своего Отца, служение огромной и вульгарной империи фальшивой красоты… и он остался верен своему долгу до конца». Но Ник – поэт, и сомнамбула поднимает плечи и шепчет: «…хотя его речь была чудовищно сентиментальна, она напомнила мне что-то, какие-то обрывки фраз, слышанных когда-то, забытый ритм речи… на мгновенье, казалось, в моем мозге формировалась фраза, но мой рот остался раскрыт, как рот глупца, неспособный издать звук, и слова, как будто со вздохом сожаления, исчезли навсегда…»

В чем дело? В чем тайна такого разрыва между реальностью и сном, прозой жизни и ее поэзией? Не в том же самом, о чем я говорил в начале статьи, – о том таинственном котле, в котором американский Зигфрид пытается сварить материю и дух и выковать из этого варева победный меч жизненного оптимизма? По всем признакам своим романом Фитцджеральд издевательски и меланхолично отрицает возможность такого меча, по всем признакам роман тотален в своем ощущении Америки как той самой огромной и вульгарной империи фальшивых ценностей… Но в последних абзацах книги Ник погружается в транс и думает о «последней и самой великой мечте человечества». Он делает известную ошибку евроцентриста, заменяя человечеством вообще европейское человечество, но совершенно ясно, что он думает о своем культурном наследии, о «древнем острове, покрытом цветами» и как этот остров «однажды открылся глазам» новопришельцев из Старого Света.

Цитируя выше это видение, я выделил слова «в последний раз в истории», потому что в них – ключ к видению Ника. Сказать про историю, что в ней что-то может быть «в последний раз» (и, следовательно, было что-то «в первый раз»), может только представитель христианской цивилизации. Напомню читателю, как Достоевский под маской «человека из подполья» отрицает, что история развивается целенаправленно, и как разно мыслят себе, что такое история, европейского вида рационалист и радикал Раскольников и византиец Порфирий в «Преступлении и наказании». Ник рассказал нам только что сказочку, как обстоят дела европейской цивилизации в году одна тысяча девятьсот двадцать втором со дня рождения Христова в некоем месте, именуемом Новым Светом, – горькую, сатирическую сказочку, но все равно не безнадежную, потому что в этой сказочке есть еще некий манящий зеленый свет впереди. Как только этот свет появляется в начале романа в своем скромно конкретном виде (зеленый фонарь на причале дома Бьюкененов), Ник сразу придает ему таинственное и мистическое значение. С появлением этого света связано одно из первых видений Ника: некий человек, который, как показалось Нику, протянул, трепеща, к зеленому огоньку руки.

Ник действительно поэт: абстрактные концепции и образы живут в его сознании без того, чтобы он до конца осознавал их связь. Например, в нем живет ощущение, что пришествие людей Старого Света на новый континент – это «в последний раз в истории» попытка создать Лучший Мир, но чем сильней это ощущение, тем сильней и противоречивей тяга в нем к манящему зеленому свету «всеразрешающего, как взрыв, будущего» (orgiastic future), который все ускользает (recedes) и ускользает от нас. Вот почему он помнит Гэтсби совсем не как трагического любовника: «…в нем было что-то роскошное, какая-то повышенная чувствительность к тому, что обещает жизнь… экстраординарная способность надеяться и ощущать романтическую сторону жизни, какие я никогда не находил в людях и вряд ли когда-нибудь найду». И опять – не следует недооценивать Ника (и заодно Фитцджеральда, который все-таки закончил Принстон): под «романтической стороной жизни» тут подразумевается вовсе не любовный романтизм на голливудский манер, но – куда шире и глубже – уникальная черта европейской культуры, которая дала жизнь этому понятию (не могла не дать, поскольку брала свое начало с того момента, когда ее распятый Бог обещал ей в будущем целенаправленную историю и Новый Иерусалим).

Он все еще молодой человек, Ник Каррауэй, но его европейская душа существует уже сотни лет и растеряла свой оптимизм. Он, вероятно, видит разницу между Жюльеном Сорелем и Джеем Гэтсби не хуже других, но его экзистенциальное сознание еще прекрасно знает, что Сорель был там и тогда, а Гэтсби есть здесь и теперь. И еще он знает, что, несмотря на все, пока культура сохраняет свое мотто, у нее есть надежда выжить, и если из всех людей во всем Новом Свете только жулик Гэтсби остается верным носителем этого мотто, что же делать, что делать…

Сноски

1

Я употребляю слово «недвижность» точно в том же смысле, в котором его употреблял Чаадаев.

2

Все цитаты в этой главе переведены с английского мной. – А. С.

Content

Александр Суконик
Россия и европейский романтический герой

Предварение

Глава первая. «Записки из подполья»: повесть о русском человеке, тоскующем быть романтическим героем

Глава вторая. Еще один неудачливый русский европейский романтик Достоевского

Глава третья. «Бесы»

Глава четвертая. Европа. Смерть романтического героя, каким мы его знали

Сноски