Счастье. Двадцать семь неожиданных признаний

© Головинская И. Г., составление, предисловие, 2020

© Оформление, «Время», 2020

* * *

От составителя

Стоило лишь немного уйти в прошлое лагерному этическому кодексу (не верь, не бойся, не проси), как в нашем обществе возник запрос на счастье. Вернее, запрос был всегда, просто люди перестали стесняться своих чувств и стали четче осознавать свои базовые потребности. Однако некоторые психологи утверждают, что погоня за счастьем тщетна, и человечеству для выживания гораздо полезнее противоположные чувства, отрицательные эмоции, в которых есть большой эволюционный смысл.

Так нужно ли счастье человеку как индивиду и человечеству как виду? Создан ли человек для счастья, как птица для полета?

В свое время трезво и решительно настроенные представители тринадцати американских штатов, принимавшие свою Декларацию независимости, которая предопределила дух и нравственный закон новой нации, дали недвусмысленный ответ на этот вопрос: стремление к счастью – это столь же неотчуждаемое право человека, как право на жизнь и на свободу.

Но великий гуманист Короленко недаром снабдил свою максиму продолжением («Но счастье не всегда создано для человека»), обозначив истинное положение вещей. И все-таки запрос на счастье и популярность этой темы не из воздуха возникли. Каждая эпоха нуждается в назывании вслух того, чего ей катастрофически не хватает, это такая привычная бытовая магия. Иногда она работает.

В этой книге на 27 голосов разыгрывается вечная пьеса «Что такое счастье, каждый понимал по-своему» (жаль, что сейчас почти не читают Гайдара, он кое-что понимал в исследуемом предмете). Составитель предполагает, что каждый читатель мысленно дополнит этот хор своим уникальным голосом, своей чудесной историей или своим воспоминанием о том далеком и прекрасном времени, что когда-то составляло его, читателя, счастье. Или же помечтает о том далеком и прекрасном времени, когда его счастье наконец сбудется. Хотя, конечно, в прошлом счастье есть почти у всех, а вот в будущем лишь у избранных.

Как известно, все движется любовью. Любви в этом сборнике много, хотя считается, что литература движется интригой, а несчастье более востребовано литературой, чем счастье.

Возможно, эти свидетельства, представленные в книге, эти надежды авторов и их мечты и есть необходимые и достаточные заклинатели счастья, которые сработают для нас для всех.

Ирина Головинская

Вчера

Тинатин Мжаванадзе. Кукури[1]

Когда Сандро понял, что дедушкиной машины нигде нет – после тщательного осмотра и обыскивания двора, гаража, улицы и даже всего большого сада, – он впервые открыто впал в ярость.

То есть раньше он, бывало, злился, но проявлял злость как-то по-северному – замыкался и игнорировал, доводя до бешенства других. До определенного момента этого было вполне достаточно – не так уж часто ему жизнь давала поводы злиться, – но, после того как Дато позвонил и сказал, что дедушки больше нет и Сандро с Мишкой надо ехать на похороны, он немного обуглился, и темное облако заполнило его изнутри.

Я смотрела на него в ошеломлении, хотя отлично его понимала, просто не ожидала, что его прорвет на таком пустяке. Машина! Он и дедушку-то видел последний раз года два назад, что ему та развалюха?!

– Я тебя сто раз просила поехать к ним со мной, они же не вечные, а теперь уже поздно. Сдалась тебе машина! Продали ее.

– И много денег получили? – леденящим душу голосом спросил он и ушел, практически хлопнув дверью.

Не хлопнул, но вообще мог бы.

Папина машина была старой, как чертов котел в аду – проржавевшая от влажного климата, побитая от деревенских колдобин, скрюченная от разного бензина, и только аккумулятор всегда был новенький.

И ее цвет темного шоколада не менялся все 35 лет, что она служила папе Росинантом, – хозяин не любил перемен.

Все дети в семье росли в ней – на ее перекошенных сиденьях, в салоне, пропахшем сеном и дедовой пеной для бритья.

Все дети учились водить машину именно на этом драндулете, на заедающих рычагах и скрипучем руле, и папа знал лучшие места: заброшенный аэродром, безлюдная дорога, сосновый бор на берегу моря.

Особенно, конечно, бор. Он врезан в реальность и в память, как случайная комбинация чисел, открывающая безнадежный сейф.

Там пахло нагретой смолой, йодом, огурцами, ветром и мокрым песком. В самую неподвижную жару среди сосен слегка сквозило зеленоватой прохладой, как будто там стояла божественная очистка пространства.

Иголки с сосен падали, падали без конца, пружиня под ногами, казалось, что в самом деле это будет длиться вечно – пока мы тут, мы не стареем, не умираем, мы попали в капсулу бессмертия: пока идешь к морю, тени скользят по тебе длинными прохладными полосами, и от предвкушения соленой воды кожа покрывается мурашками.

Море тут было посвободнее, чем на городских пляжах, волновалось яростнее, но при этом волны ложились ниже – пологими изгибами, видимо, дно уходило вниз очень постепенно, давая воде возможность дальнего разгона. Тут и мамушки орали чуть ниже регистром – воздух бил в самый центр тревоги и усыплял ее на время.

– Миша, не бери в море Кукури, – угрожающе попросил Сандрик младшего брата. Тот и ухом не повел: он не расставался с Кукури ни днем ни ночью, как же теперь в воду без него.

– Это не твой Кукури, а мой, – твердо парировал мелкий вредина и зашагал к воде по гальке на полусогнутых ножках.

– Кукури, надо же, – засмеялась я. – А как его на самом деле зовут?

– Берт, – нехотя буркнул Сандрик. – Или Эрни.

– Кукури круче, идеально ему подходит, – закрепляя результат его отхода от гнева, я все же не очень кривила душой: имя и вправду смешное, что тут поделаешь. – Есть не хочешь? Вон продают булочки без кишмиша, как ты любишь.

Сандрик помотал головой и сел на покрывало, уткнувшись подбородком в тощие коленки.

– Как вы мне надоели своими грустными носами! – громко заявила я. – Сидите сейчас полчаса тихо, пока я поплаваю! Па, не пускай их в воду!

Мой папа вытирал платком лысину и смотрел в море, где возле самой кромки прибоя Мишка окунал бедного Кукури.

– Дедуля, потом посадишь за руль? – задрал голову Сандрик.

Папа отрицательно качнул головой.

– Детям до двенадцати за руль нельзя, меня оштрафуют.

– Кукуруза, кукуруза, горячая кукуруза, молочная кукуруза, лучшая на пляже!

– И кукурузу не хочешь? А вообще, где это написано – про руль и двенадцать лет?

Папа прикрыл глаза и сел на бетонную ступеньку пляжной лестницы – это мы думаем, что он крепкий, а если вспомнить, сколько ему лет, то лучше заткнуться и не спорить.

Сандрик посмотрел волком и снова уткнул подбородок в колени.

Я вздохнула и пошла в воду.

Полчаса были мои, только мои. Этот поход на море второй половины дня считался компромиссом – единственно правильным считается утренний, еще до восхода солнца, пока вода прозрачная и теплее воздуха, в нее входишь, как в масло, и без памяти висишь в ней, как в материнской утробе, но, во-первых, детей не отодрать от кроватей так рано, а во-вторых, – море с утра хорошее, а потом накаляется, и возвращаться домой очень жарко и тяжело. Море второй половины дня справедливо считается второсортным – в нем уже наплавались (мама говорит прямо – пописали) миллионы народу, смыли с себя все грехи, и вода, понятное дело, уже не вожделенной прозрачности небесной слезы, и все же, как говорит опять-таки мама, море имеет способность к самоочищению – просто эту воду не надо глотать.

– Да, а зачем тогда было все время про чужие писи говорить, теперь они у меня в голове, – ныла я, на что мама вспыхивала и ругала меня слишком нежной.

На самом деле мне все равно, я всегда обрушиваюсь в море так же, как и в свои далекие одиннадцать, когда только уверенно научилась плавать, – падаю, как скала или кашалот, вызывая брызги до неба, мгновенно переходя из нагретого состояния в замерзшее и тут же снова согреваясь, – наверняка я раньше была рыбой или каким-то еще морским зверем.

Нырять до самого дна – лучшее мгновение.

Касаться рукой камней, схватить первый попавшийся, выпускать стайки пузырей изо рта, слушать потрескивание в ушах сквозь зеленоватую стену воды, изогнуть позвоночник всласть, как будто я в самом деле угорь или мурена, перебросить ноги за спину, перекувыркнуться, вынырнуть, впустить полные легкие воздуха, отплевываясь и протирая горящие глаза, помахать детям камнем.

– Па-а-а! Побросаешь нас в воду?

Папа всегда это делал.

Он сначала плыл неторопливо свои туда-обратно, потом окунался с головой, полностью приходил в соответствие с морем и наконец начинал работать вышкой для прыжков в воду.

Он делал ладони замком, я ставила туда одну ступню, второй упиралась в дно, хватала папу за плечи, раз-два-три – считаем вместе, раскачиваясь на одной ноге, и на последний счет я отталкиваюсь, папа с силой толкает меня через свою голову, и я лечу как можно дальше, стараясь войти в воду «остро», без брызг, сразу уходя ко дну, как стрела.

Сейчас папе тяжелее швырять меня в воду, я не такая легкая, как раньше. Но признать это означает похлопать рукой по татами, поэтому он снимает одежду и входит в воду.

Мне одновременно и хорошо, и тревожно: все как раньше, ура, папа не сдается, но если это в самом деле для него тяжело, а он не признается из гордости?

– Мишка, пойдешь к дедушке на ручки, в воду прыгать?

Мишка не удостаивает меня ответом, он не любит, чтобы его трогали в море, поэтому на всякий случай выкарабкивается на берег.

– Я жамерж, – сообщает он гордо, оставляет Кукури сторожить место у прибоя и уходит к покрывалу завернуться в полотенце.

– Баклава, баклава, горячий кофе, баклава-а-а! – проходит неопределимой внешности тетка в соломенной шляпе. Уже не спрашиваю, хочет ли Сандрик баклаву – даже если захочет, я против.

Сандрик повеселел и пошел к деду прыгать. Он путается в ногах и руках, дедуля сердится и приводит в пример меня – твоя мама такая ловкая всегда была, как гимнастка, а ты в кого пошел. Сандрик в конце концов ухитряется встать дрожащими ножками-спичками на дедушкины ладони и падает камнем за его спину вниз головой.

Шум, смех, ворчание, плеск.

Я улыбаюсь так, чтобы никто не видел, и снова ухожу на дно – вода заполнила уши, нос, горло, если страдают рыбы и дельфины, я с ними.

Все хорошо.

– Хочу картинки! – слышу сквозь воду Мишкин писк. – Купи мне картинки на руку! Дракона!

Мальчишка-подросток, черный от солнца, как все коробейники, почуял легкую добычу и остановился возле нашего покрывала.

– Стой, иду! Не смей трогать кошелек! – от ныряния голова кружится, шатаясь, я поспешно, насколько это возможно, выбираюсь из воды и ковыляю по безбожной гальке к месту.

Выбираем картинку, торгуемся, Мишка хочет еще и робота, и розу, и черта лысого, однако удалось уговорить на первоначального страшилу – китайского дракончика.

– Сейчас все смоет, потом наклеишь, – Миша упорно твердит, что не смоет, взять бы его и… и потормошить, чтобы прекратил быть занозой.

– Ладно, делай что хочешь, – внезапно я поняла, что могу себе позволить быть беспечной матерью – а что случится-то? От легкости я даже засмеялась. – Давай, показывай своего дракона.

Мишка не удивился, деловито стал приклеивать картинку на руку.

– А где Кукури? – спрашивает Сандрик, стоя в воде.

Мишка ищет глазами там, где он его оставил – пусто.

– Где мой Кукури? – заводит он сирену.

Когда Мишка орет, мне хочется исчезнуть.

Господи, почему блаженство так мгновенно заканчивается? Мир рухнет, если все будет хорошо хотя бы один полный день? Как будто ко мне приставлен бухгалтер из адской канцелярии: стоит за плечом и пристально наблюдает – ага, ага, ей стало полностью хорошо, непорядок, ахтунг, сейчас мы это быстренько исправим на нормальное положение – фиговое.

– Ты еще и орешь?! – возмущается Сандрик. – Это мне папа привез, тебя еще на свете не было, а ты отобрал! Все у меня отбирает, а вы ему разрешаете! Еще и потерял, это была моя любимая игрушка! Говорил же тебе – оставь дома, на черта он тебе в море!

Мишка голосит, Сандрик злится, солнце припекает, волосы высохли как на пугале, баклава ходит взад-вперед, истекая сахарным сиропом, вот тебе и законные полчаса наслаждения.

Ищем Кукури. Шарим вдоль прибоя, встаем на цыпочки – а вдруг его унесло волной, осматриваем пляжных бездельников – нигде никаких следов. Настроение поганое, и как это я, взрослая женщина, могла быть такой ротозейкой?

Папа молча наблюдал за всем этим балаганом, вытерся, оделся.

– Пошли, я тебе дам машину поводить, – сказал он Сандро и пошел наверх, к сосновым деревьям.

Секунда на осознание.

Мир снова озарило светом блаженства.

– Правда?! Ура-а-а! Йес, йес! Дедуля меня научит! – вечный копуша молниеносно похватал свои манатки и через минуту сидел за рулем.

Мишка наблюдал за всем происходящим безучастно.

– Вредина ты непослушная, понял?

– Нет, – надменно ответил он.

– Ну то-то и оно, что не понимаешь, – вздыхая, я взяла его за ладошку, и мы пошли наверх.

– Может, Кукури щичас плачет, – внезапно сказал Мишка. – Его жабрал жлой мальчик и брошил его мокрого.

Хотелось съязвить насчет злого мальчика, но все же я не настолько беспечная мать.

– Нет, ему хорошо, Кукури твоему, – придумала я. – Он уже высох, стал красивый, его забрали к другим детям. Они меньше тебя, и у них нет вообще игрушек. И картинок нет. И мороженого даже нет!

Мишка молча переваривал и примерял услышанное к своей реальности.

– Мороженое хочу, сыкалатнае. В штаканчике, – мирно попросил он.

Главное – врать убежденно, подумала я про себя.

Сандрик сидел на водительском месте, вцепившись в руль обеими руками, и сиял глазами, и дедушка рядом строго диктовал, что делать.

Машина то ревела, то глохла, то дергалась рывками, то ползла, вечер спускался все ниже, тени становились длиннее и мягче, жара ослабила хватку, отдыхающие лениво перемещались мимо нас, а мы с Мишкой сидели на скамеечке и ели мороженое.

– Ты не любишь сыкалат? – спросил он ревниво, рассматривая мой пломбир.

– Нет, люблю. Просто сейчас не хочу, – сказала я и попросила показать руку с татуировкой: дракончик в самом деле был целенький и не смылся.

– Хочешь тоже машину водить? – осторожно спросила я, но Мишка был спокоен.

– Сандро больфой, а я нет, – кротко ответил он.

Кукури где-то плыл по волнам жизни, оторвавшись от семьи. Нам было жаль с ним расставаться, очень жаль.

На обратном пути Сандрик сидел рядом с дедушкой, как мужчина. Он тоже стал немного хозяином машины – потому что умел ее водить.

– У тебя получится, – сказал ему дедуля. – Я знаешь когда водить научился? В пятьдесят лет, представляешь?

Сандрик смеялся и сиял глазами.

Машина везла нас в длинное, длинное лето, где будет еще бесчисленное множество круглых дней, и только бедный похищенный Кукури потерялся и без слез плакал в разлуке.

– Так зачем тебе дедушкина машина? – спросила я бесцеремонно. – Куда ее девать? Деду было опасно ее оставлять, он мог попасть в аварию, понимаешь? Это не ради денег, господи, смешно даже. Она стоила меньше копеек, но дело не в этом.

– Вы не должны были ее продавать, – только и сказал Сандрик.

Я всегда думала, что он довольно прохладный внук и мало что помнит из своего младенчества. А он помнит.

Папа сидел рядом с моим новорожденным сыном на широком балконе, и на них падали лучи солнца сквозь затейливые виноградные листья и ветки, забравшиеся на высоту с земли по решетке.

Папочка дремал, но даже сквозь дрему качал коляску – совсем слегка, ровно так, как нужно, чтобы младенец уютно надышался свежего воздуха и слегка умотался при качке. В деревне не бывает, чтобы тишина: даже если хрустнула ветка где-то на дороге, длинное эхо подхватит этот звук и пересчитает им все заборы и деревья, и принесет сюда, чтобы разбудить моего маленького. И он немедленно начинал возиться, и коляска, взятая у родственников с соседней горы на время, покачивалась уже не равномерно, а тревожно – дедушка, начинай заново!

Дедушка машинально продолжал качать, напевая что-то бессмысленно-успокоительное – на-на-а-а, на-на-а-а, на-ни-на-а-а, чеми паца багана-а-а. Этот багана думал немножко – уснуть опять или хватит уже хорошей жизни, но дедушка пел животом, большим и теплым, и сон накрывал нас всех тяжелой прозрачной сеточкой, впереди маячило лето, и только индюк-генерал внезапно начинал курлыкать ровно под священным балконом.

Сынок вздрагивал и хныкал, бабушка поминала индюкову родню и весь его род до двенадцатого колена, а дедушка обещал накормить нас всех этим индюком, сваренным в сациви.

Как хорошо, что все это было, как же хорошо. У этого сыночка теперь картинка на телефоне – тот дом, где дедушка охранял его сон, а индюк нагло его разбивал, призывая чувствовать каждую минуту той прекрасной капсульной жизни.

Там во дворе непременно стояла та самая машина, да. Я глажу эту картинку и прикладываю к сердцу.

На-на-а-а, на-на-а-а, на-ни-на.

Лев Рубинштейн. Тридцать три счастья[2]

Ну с заголовком же все понятно, да?

Понятно же, что заголовок этот – перефразированный фразеологизм (ух, как хорошо сказано!), как бы перекодирующий (опять хорошо!) привычное, ставшее практически родным, вроде как растоптанные тапки, состояние хронической епиходовщины в нечто прямо противоположное.

Уф! Я уж думал, что эту самую фразу мне не удастся завершить никогда. Но она, сам не знаю почему, важна для меня. Так что пусть остается. А впредь я обещаю таких неуклюжих и громоздких речевых конструкций не допускать. Тем более что речь тут пойдет вовсе не о тридцати трех, а всего лишь о трех счастьях. Но где три, там и тридцать три. Об этом, в общем-то, и заголовок.

Короче говоря, я расскажу теперь именно три простенькие истории, более забавные, чем поучительные.

А потом, если конечно останется время и будет желание, мы вместе попробуем решить, что же эти истории между собой объединяет. Ведь такие они разные, не связанные друг с другом, казалось бы, ничем – ни общим пространством, ни общим временем, ни тем более схожими сюжетными ходами.

Или же давайте так. Пока я буду рассказывать, мы параллельно задумаемся о том, чего так не хватает нам, вольным или невольным потребителям тяжелой и безысходной информационной пищи, не обещающей просвета, пригибающей к земле, вызывающей кислое ощущение подползающей катастрофы.

В общем, первая история такая.

В детской районной поликлинике, куда мы с мамой пошли, чтобы сделать мне анализ крови, меня на нервной почве вырвало на мамину юбку.

Пока она в туалете отмывала свою юбку, я рассматривал на стенах коридора плакаты про то, что надо мыть руки, фрукты и овощи перед едой.

Когда мы наконец вышли из поликлиники, на рукав ее светлого пальто тотчас же нагадил голубь. Когда она отыскивала в сумке носовой платок, чтобы стереть голубиную какашку, из сумки прямо в весеннюю грязь выпал ее паспорт.

Я в первый и в последний раз услышал, как мама выругалась матом. Для меня это было настолько сильным потрясением, что я сделал вид, будто этого не услышал.

А почему я все это запомнил? А всего лишь потому, что сразу же после этого мама вдруг сказала: «А давай-ка зайдем в булочную и купим торт!»

Это предложение стало для меня еще большим потрясением, чем поразивший меня идиоматический эксцесс. Не бывало ведь такого, чтобы вдруг! Торт! В будний день! Без какого бы то ни было праздничного повода! Ни с того ни с сего! Просто так!

Не бывало такого.

И мы купили торт! Тот самый, любимый, с роскошной ярко-зеленой маргариновой розой, цветущей посреди любовно ухоженной бисквитной клумбы. Я знал уже, кому достанется эта пышная роза, я знал уже, кому выпадет счастье с трепетом и вожделением сорвать этот невинный цветок, и я не ошибся.

Счастье ведь? Кто осмелится сказать, что нет?

Теперь вторая история.

С физикой в школе у меня было неважно. То есть даже не неважно, а просто плохо.

А физичка Эльвира Васильевна почему-то относилась ко мне хорошо и ангельски снисходила к полной моей невосприимчивости к своему предмету.

За то, что я все время вертелся на уроке, она называла меня «Вечным двигателем». Вполне, впрочем, добродушно. За то же самое, кстати, учительница географии Ирина Абрамовна называла меня «Круговорот воды в природе», хотя по географии-то я как раз учился хорошо и даже отлично.

А вот с физикой, повторяю, было как-то не очень. Когда я на уроках не вертелся и не болтал то с Шуховым, то со Смирновым, я попросту читал какую-нибудь книжку, держа ее под партой, а Эльвира Васильевна это, разумеется, видела, но виду не подавала.

И я всегда имел у нее твердую надежную тройку. «Сердечное вам спасибо, Эльвира Васильевна», – говорю я здесь и сейчас. Пусть и с большим опозданием, но зато от всего сердца.

Все было, в общем-то, хорошо, но в какой-то момент настало время сдавать выпускные экзамены.

Пришлось сдавать также и физику. А на экзамене всегда присутствовала так называемая комиссия, то есть учителя из других классов, в том числе и по физике, а иногда даже и директор.

Я вытянул билет. Первым вопросом не помню что было. А вот второй вопрос помню хорошо. Он был практическим. То есть мне нужно было из предложенного мне комплекта каких-то деталек, проводков и винтиков собрать детекторный радиоприемник.

Я обреченно сел за парту, перещупал и повертел в руках все эти непонятные штучки-дрючки и наконец в пароксизме панического вдохновения стал наобум соединять что-то с чем-то, в результате чего у меня получилось что-то. Точнее – кое-что. В общем, нечто.

Несомненным признаком успеха показалось мне как минимум то обстоятельство, что ни одной лишней, неиспользованной детали в наличии не оказалось.

Это совсем не то, что уже давняя, но постоянно воспроизводимая в семейных преданиях история о том, как мой старший брат, когда ему было лет восемь, то есть еще до моего рождения, разобрал будильник, а обратно собрать его уже не смог, потому что все время оставалась бесхозной какая-нибудь одна деталь – то одна, то другая, то третья.

А я-то – вон чего!

«Я собрал», – сказал я дрожащим голосом, сам не вполне еще веря в реальность свершившегося чуда.

Эльвира Васильевна быстро подошла ко мне, бегло посмотрела на плоды моей инженерной деятельности, слегка тревожно оглянулась по сторонам и громко, так чтобы услышали члены комиссии, сказала: «Молодец! Правильно!»

Эта похвала настолько меня взбодрила, я настолько уверовал в тот момент во всесилие человеческого разума вообще и моего в частности, что, не пожелав останавливаться на достигнутом, я решил испытать это чудо техники, для чего напялил на себя наушники и стал нажимать на какие-то кнопки и вертеть туда-сюда какие-то рычажки и кружочки. Не услышав ничего, даже характерного потрескивания, а просто совсем ничего, я зачем-то на весь класс произнес с некоторым даже как бы вызовом, с некоторой даже как бы претензией, относящейся, впрочем, непонятно к кому. Я сказал: «А почему это ничего не слышно?»

Эльвира Васильевна, мгновенно покрывшись пунцовыми пятнами, ринулась ко мне и, не разжимая зубов, прошипела: «Немедленно разбери».

Я как-то сразу все понял. И разобрал.

И комиссия так ничего и не заметила! Или сделала вид, что не заметила – какая разница!

Хорошо помню, что из класса я выходил окрыленный. Еще бы: все закончилось наилучшим образом. А что я так и не собрал приемник, так на черта он мне нужен!

На черта он мне нужен, когда такое счастье – тройка по физике, о самом существовании которой я прямо уже сейчас имею полное право забыть навсегда. Счастье! Счастье в химически… нет, в данном случае в физически чистом виде.

Ну и наконец.

Мой знакомый, житель Вологды, однажды приехал в очередной раз в Москву и в первый же вечер пошел в какой-то ресторан.

Человек он был, в общем-то, выпивающий и в этом состоянии довольно, надо сказать, конфликтный, чтобы не сказать скандальный.

В общем, он там, в этом ресторане, умудрился очень быстро поругаться с одним из посетителей, сидевшим за соседним столом, и они отправились в уборную, чтобы без свидетелей выяснить характер внезапно вспыхнувших между ними неравнодушных отношений.

Сначала, без особых предисловий, ударили его. Потом, соответственно, он. Двинув своему оппоненту по скуле, он с ужасом увидел, как из головы ударенного выпал небольшой шарик, звонко ударился о кафельный пол, пару раз задорно подпрыгнул и шустро закатился под раковину.

Это был глазной протез.

Мой знакомый настолько перепугался, что мигом протрезвел, тут же стал мириться, и они вдвоем принялись рыскать под раковиной в поисках утерянного ока.

И они его нашли! И глаз этот был торжественно инсталлирован на свое законное место. А его совместные и, главное, успешные поиски стали волею обстоятельств причиной не только бурного примирения конфликтующих сторон, но и наметившейся задушевной дружбы, за что и было немедленно выпито по бокалу шампанского.

Впрочем, это мой знакомый сказал, что по бокалу. Зная его, я думаю, что не по бокалу. И думаю, что не шампанского. Впрочем, какая разница, когда такое счастье, когда вот же он, мир во всем мире и благорастворение воздухов!

Ну вот…

Так чего не хватает нам? Правильно, нам остро не хватает жизненных сюжетов, которые бы хорошо заканчивались. Не хватает нам историй, пусть и не вполне гладких, пусть даже драматических и временами болезненных, но таких, чтобы непременно со счастливым концом.

Их смертельно не хватает, как не хватает светлого времени суток, как постоянно не хватает нам солнечного света.

Диккенса нам ужасно не хватает. Не хватает нам рождественских сказок. А пуще всего – своих же собственных историй, в силу их мнимой ничтожности и малозначимости не удостоенных входного билета в так называемую Большую Культуру.

Но мы вспоминаем их время от времени, осознав вдруг, что нам это совершенно необходимо.

Потому что счастье надежнее всего прячется до поры до времени в складках и потайных кармашках нашей легкомысленной, безответственной и часто неряшливой памяти, и его не так-то просто отыскать среди мятых бумажек, горелых спичек и засохших яблочных огрызков. Но зато, когда оно вдруг обнаруживается, оно обдает таким жаром!

Давайте вспоминать.

Ира Нахова. Мука, Гагарин, булочка и резиновый клей[3]

Счастье коллективное и счастье индивидуальное

Булочка

Чем дольше живешь, тем представление о счастье становится все более телесным: ничего не болит, температура окружающей среды хорошая, ветерок шевелит за ухом приятно, да и достигается это счастье все больше и больше химическим путем. Таблетками.

Если говорить о предрасположенности людей к счастью, то я – счастливый человек. Мне достался счастливый баланс серотонина, дофамина и эндорфина. Скорей всего, от Исай Михайлыча, моего папы. Мама была человеком, склонным к депрессии, и постоянно была удручена и чем-то недовольна. Я и запоминаю только хорошее, плохое начисто вылетает из головы довольно быстро. Может быть, поэтому я помню не так много из детства?

Что прошло, то будет мило. Но что прошло, и запомнилось. А запомнилось не так чтобы очень много чего. Я иногда пересматриваю папины фильмы 50–60-х годов (8 мм). В этих фильмах я выгляжу счастливой, но из того, что я смотрю, я физически – сердцем и нутром – ничего не помню. Больше всего помню то, что ближе к телу, то есть свою одежду: ее расцветку, колючесть, удобность или неудобность. Помню хлопковые застиранные белые подмышники, которые пришивались к шерстяным тесным кофточкам, из которых я уже выросла, и было противно их надевать, но казалось, что их так и положено носить до застиранного усевшего предела. Правда, в одном кусочке фильма помню Ниду: огромные дюны, горы песка, обдуваемые ветром, и себя, карабкающуюся вверх к вершине. И тепло, и приятность ветра, и хруст песка на зубах, впервые жующих копченого угря, принесенного взрослыми на гору, чтобы торжественно разрезать на мелкие кусочки и попробовать на вершине. А потом сесть на картонку и бесконечно съезжать с горы вниз – вниз – до бесконечности. Как во сне.

Счастье бывает двух видов: счастье приобретения и счастье избавления. В СССР оба счастья присутствовали в несбалансированном виде. Маленькое счастье доставания сервелата не балансировалось счастьем избавления от соседей-алкоголиков, и счастье приобретения новых друзей не сравнится со счастьем избавления от физкультуры на весь учебный год. Каковое освобождение было получено с помощью медицинской справки пятилетней давности. Было разумно сохранить за собой репутацию болезненного ребенка после перенесенного в детстве нефрита. Сохраняя болезненный статус, я безболезненно прогуливала школу, виртуозно писала записочки от мамы в течение всех оставшихся лет, до окончания учебы в 44-й школе с преподаванием ряда предметов на английском языке, и особо не обременяла себя присутствием в классе. В освободившееся время я проскальзывала между наблюдателями (школой, родителями, родственниками, друзьями) в пространство, принадлежащее только мне. И там, в этой образовавшейся волшебной самостоятельности, и пребывало удивительное чувство независимости и свободы, где все чувства открывались: вкус становился вкусом, запах – запахом, зрение – зрением. И все предметы запоминались, образы впечатывались в память, и запах прелой листвы в Нескучном саду остался любимым на всю оставшуюся жизнь.

Выход из здания школы сопровождался чувством освобождения, я медленно, принимая вид истомленного болезнью ребенка, проходила школьный двор и, как только меня уже нельзя было увидеть из школьных окон, быстро поворачивала направо к парку и мимо минералогического музея, через дворы проскальзывала на Ленинский проспект к булочной. Ритуал требовал купить батон белого хлеба за 13 копеек и уже с этим батоном отправиться в путешествие по парку, и этот батон непременно съесть.

Было столько невероятно интересных занятий вне обязательного. Это «надо» и «ты должна» всегда воспринималось мной как чужое, наложенное на меня кем-то другим, не мое, а потому враждебное и насильственное. Только занятия, желанные мной, придуманные мной, заслуживали полного внимания, концентрации и времени. Пожалуй, только это время и осталось в моей памяти, все остальное как-то не регистрировалось, и неприятности, связанные с чужим, благополучно улетучивались, выветривались, стирались. Может, поэтому я и не помню свое детство как целое, как отрезок времени. Там все отрывочно, бессвязно, неосознанно. Остались одни ощущения и отрывочные картинки счастья. Наверное, эти картинки – ожившие фотографии, много раз рассматриваемые, а потому впечатанные в память как свои, как собственные воспоминания, а не чьи-то взгляды на окружающее.

С момента осознания себя как самостоятельного и автономного организма, существующего отдельно от всех, в том числе и от родственников, от распорядка дня, школы, счастье полезло изо всех углов, дырок, щелей, затмило собой серость неразличения, сделало все значимым, запоминаемым, насыщенным цветом и запахами, вкусом. Все из ничего стало всем: счастьем узнавания, запоминания, отдельности и неповторимости. Правда, с этим счастьем пришло и осознание конечности и даже возможности смерти.

Мука, Гагарин

Коллективное счастье довелось испытать мне в детстве два раза, и приблизительно в одно и то же время. Я помню вход в подвал дома на Донской около нашего подъезда. Бабушка взяла меня с собой как взрослого полноценного человека, на которого можно получить один килограмм муки.

Я полна гордости за себя и за ответственное дело, в котором принимаю участие. И еще помню удивительную мягкость белого хлопкового мешка, в который то ли мука пересыпалась уже дома, то ли изначально в нем выдавалась. Ощущение пушистости, временности и ценности. А другое коллективное счастье – это мы с папой, другие родственники почему-то не запомнились, идем из квартиры через двор и выходим на Ленинский проспект. Там море людей и ощущение общей радости, подъема и нетерпеливого ожидания. Люди с флажками, шариками, толкаются, сама мостовая отгорожена от людей барьерами, теснота на тротуаре. У папы киноаппарат. Может, я и помню этот день по папиной съемке? Он подсаживает меня, и я становлюсь ногами на этот барьер, кто-то меня поддерживает сзади. Гул нарастает, и мимо нас медленно, как во сне, с быстротой мгновения проезжает кортеж машин, где в первой машине стоит и приветствует нас первый человек, побывавший в космосе, Юрий Гагарин. Единение с толпой и счастье быстро спадает. Минут через пять народ расходится, все исчезает.

Дома бабушкины маленькие пирожки с мясом или ореховый пирог плавно переводят настроение в обычное.

Во взрослом состоянии испытать такой коллективный подъем радости и счастья удалось мне в 1991 году на баррикадах у Белого дома, где я и мои друзья в счастливом экстазе пребывали в течение трех дней и ночей – термосы, бутерброды, беготня от Белого дома и обратно домой на Малую Грузинскую, опять же чувство выполнения чего-то важного, значимого, больше, чем ты сам, счастье оказаться в потоке истории, которая делается и тобой. Правда, это коллективное чувство счастья, так же, как и в детстве, полностью испарилось дней этак через пять-шесть, когда стало понятно, что ничего радикально не изменилось и героическая твоя сущность уже никому не нужна, да и тебе самому тоже, отряхиваешь ты ее с некоторым сожалением, но и с облегчением безверия и скептицизма. Всё на своих местах.

Резиновый клей

В начале 80-х ощущение было самое препоганое. Чему-то я уже научилась, а именно – как избегать внешнее, были отлаженные приемы. Но подавлять депрессию отлаженных приемов не было. Поэтому и счастья не было. Раньше было, в 70-е. А в 80-е как-то нет. В 70-е счастье наплывало неожиданно, в моменты встреч с друзьями, гормоны молодости действовали независимо от политических и домашних обстоятельств, неудач и общего беспросвета. И еще это было время узнавания и возможностей существования художника. Занятия искусством воспринимались не как ремесло или что-то отдельное от всего остального, но как возвышенная судьба, романтическое представление о себе как об избраннике, которому даровано что-то необыкновенное. Что, собственно, и поддерживалось не только узким кругом друзей, но и неосведомленной публикой, которая подозревала, какими секретами демиургов обладали художники андеграунда, но точно не знала. Мы были как бы в отдельной тонкой действительности, некими эльфами-мотыльками порхали сквозь тяжкую действительность, не поддаваясь ей и ускользая от всего реального.

В 1983 году, когда брежневская стагнация, вероятно, достигла своего апогея, грязной серой зимой я предприняла попытку наладить свою молодую жизнь. Выволокла из моей рабочей комнаты-студии (другая комната – спальня и склад) всю мебель, а именно стол, стул, мольберт и все большие картины, накопившиеся к тому времени. Купила много больших листов белой бумаги (тогда они были очень дешевыми) и начала абсолютно бессознательно обклеивать стены и пол этой бумагой, начиная буквально все с чистого листа. Наверное, это было предвиденье перестройки. Это была моя собственная перестройка. Я обклеила все стены и пол, превратив комнату в белый кубик (4 х 4 х 2.6 м). Надо заметить, что я и не представляла, что белые пространства – это пространства западных галерей. Для меня белый куб моей комнаты стал чистым полем трехмерного холста, который каждый год в течение нескольких доперестроечных лет превращался в совершенно иную действительность, которую я собственноручно могла создавать, и некоторое время, правда, не очень долгое, в нее заходить. Это было пространство свободы, созданное своими руками. Оно давало мне счастье. Пушкин говорил: ай да молодец! Видимо, у меня возникало такое же чувство. И звенело во мне, пока я работала. Митя Черногаев, в то время еще 16-летний подросток и сын моей подруги Гали, помогал мне обклеивать мое созидательное пространство. Работать вместе – это было абсолютное счастье и веселье. Мы кружились, пели, шутили, приплясывали и радовались. Резиновый клей лился рекой. Тогда его можно было купить в больших, закупоренных пробкой ведрах, этак килограмм по двадцать. Только много лет спустя, когда стало известно, что подростки нюхают клей из пакетиков, до меня стало доходить, что, возможно, наше приподнятое настроение было связано с химией этого момента в большей степени, чем с состоянием художественного подъема.

Счастье материнства

Откуда берутся дети и почему я не хотела иметь детей

Счастье материнства – это такое устойчивое словосочетание в СССР. Я знала от бабушки, что моя мама очень хотела ребенка. Вроде долго как-то не получалось, но в результате мама меня родила в 33 года. И сразу же впала в послеродовую депрессию и пролежала в Соловьевке (в конце нашей Донской улицы) чуть ли не полгода. И все это со слов бабушки. А потом меня воспитывали бабушка и дедушка Георгий Николаевич, второй муж бабушки. Маму в детстве я не очень-то и помню. Были отдельные счастливые моменты, но больше запахи и касания, чем что-то плотное и ощутимое. Больше как ожидание. Сидеть и ждать маму, которая придет с работы или приедет на дачу или в Анапу, и мы поедем домой в большой город. Возвращение из временных убежищ дач или морских побережий всегда происходило вечером или ночью и осенью. И связано у меня с переливающимися огоньками из окна машин и насекомным невнятным запахом астр и гладиолусов. И еще арбузом на кухне. Наверное, эти остатки воспоминаний и можно назвать счастьем.

А счастья материнства я вовсе не наблюдала. Мама, как мне представлялось, пыталась сбежать от меня, уйти то на работу, то в гости, то в головную боль. То в усталость. Уйди от меня, не приставай, – я устала, болит голова. Да и отношения между родителями в моем детстве были крайне бурными и оскорбительными. В раннем подростковом возрасте я часто упрашивала мать развестись с отцом. «Почему вы не разведетесь, будет лучше», – добивалась я от матери с упорством сварливой соседки по подъезду. И не дождалась ответа. Видимо, они разделяли мудрое убеждение: прожить всю жизнь вместе и на старости лет держаться за ручки и постоянно чмокать друг друга. Но для меня – ребенка и пылкой девушки – такой конформизм казался унизительным. Моя подруга Аня клялась, что видела моего папу то там, то здесь с разными юными особами студенческого вида. Я возмущалась, но верила. В более позднем возрасте мама, хвастаясь, рассказывала, какие у нее были поклонники и воздыхатели то там, то здесь. Я ей верила меньше. Мама была изумительно красива (правда, не чета моей бабушке-крестьянке, которая выглядела по меньшей мере как королева Голландии или еще какой небольшой демократической страны). Бабушка рассказывала одну и ту же историю: ее отец (мой прадед) был распорядителем (или что-то вроде того) в усадьбе графов или князей Оболенских, и в юную бабушку в 1918 году были влюблены два брата Оболенских. Один брат успел уехать на последнем пароходе. А другой пошел в Красную армию и был убит. Кому отдавала предпочтение бабушка, осталось для меня загадкой. Скорее красному графу, для большей романтичности воспоминаний. Бабушка родилась в ноябре 1901 года, а умерла в 1991-м.

Так вот о счастье материнства: я его как-то нигде не наблюдала. Знакомые девушки делали аборты, родители оскорбляли друг друга, а заодно и ближайших родственников. В нашей роскошной двухкомнатной квартире (54 кв. м) на Донской жило пять человек: мама-папа-я и бабушка-дедушка. Дедушка, правда, умер в 1967 году, в мои 12 лет.

Если у кого и рождались дети, то по неосторожности. И еще один неоспоримый фактор в отсутствии детей – советская пропаганда в этом моменте дала маху: приветствовалось счастье материнства, но секс клеймился как вражеская распущенность и вообще проявление чего-то низкого и животного. Советское государство, видимо, брало на себя функции церкви, которую оно благополучно от себя отделило, как грязный абортированный плод, но были взяты некоторые ее моральные и этические нормы, которые в конце концов сыграли злую шутку с депопуляцией русского населения, и так обескровленного ГУЛАГом, чистками и войнами. Не зря аборт в СССР назывался чисткой, несколько менее эмфатический эвфемизм. Не так страшно его произносить, но ассоциация с грязью несомненная. То есть в СССР рожали либо диссиденты – христиане и чудаки, либо люди, убежденные в счастье материнства и в том, что саду цвесть в будущем, либо по недосмотру, отсутствию денег и контрацепции. Связи вне браков скорее считались романтическим вольнодумством, независимостью от государства, соединением по собственной, а не чьей-либо воле. Чем дальше вы находились от заботливой руки государства, тем большую свободу вы обретали.

В общем, детей я не завела по всем этим эмоционально-индуцированным представлениям духовности вкупе с отрицательным домашним опытом.

Самоуничижительная, защитная и грубая шутка, которую я иногда повторяю, особенно новым знакомцам, гласит: если бы у меня родилась дочь, я назвала бы ее Эдитой.

И еще не хотелось множить рабов режима. Особенно когда на мамин императив «ты должна» я часто бессердечно бросала: «Я ничего никому не должна, и вообще, я не просила вас меня рожать». Конечно, нельзя забывать и о иногда случавшейся великой любви, когда просто (наверное) хочется множить портрет любимого/любимой.

Абсолютно счастливым можно быть только в юности. При отсутствии рефлексии. То есть счастье – это скорее физическое состояние легкости и отсутствия болей, чем сознательное, вдумчивое эссе на тему, почему я счастлив: закончил произведение, получил премию, доволен жильем, меня понимают муж и дети. Счастье – это животное состояние организма. Мы люди гормонов, дофамина и водки. Ну и конечно, свободы, которую они невзначай приносят.

2019 г.

Алексей Моторов. Шестая койка[4]

Когда прошлой весной издательство затеяло переиздать оба моих романа, было решено выпустить их в новых обложках, уже третьих по счету. Это чтоб и мне стало казаться, будто у меня не две книжки, а полдюжины. А на обложки поместить мои фотографии того времени, о котором идет повествование.

Фотографии у меня были. Немного, десяток-полтора. Их сделал в начале 83-го мой друг Ванька Рюриков. Он тоже работал медбратом, мы с ним одновременно пришли в реанимацию, как только закончили училище при Первом меде. Но если я туда попал случайно, можно сказать – сдуру, подав документы в училище после первого провала в институт, то Ванька Рюриков ни о каком врачебном поприще даже и не помышлял. Просто решил стать медбратом, безо всяких дальнейших перспектив.

По происхождению он был из церковной семьи, что по тем временам казалось делом удивительным. Отец его служил ктитором храма в Сокольниках, у дяди был приход в Литве, а брат Колька зарабатывал на хлеб в качестве референта иностранного отдела Московской патриархии.

Жили они так, что не снилось никаким профессорам, народным артистам и даже фарцовщикам. Огромная квартира на Фрунзенской набережной, дача с двумя бассейнами, баней и бильярдом, а машины они меняли чаще, чем обычные люди ботинки.

Несмотря на это, Иван был парнем скромным, достаток не демонстрировал, лишь изредка позволял себе то на отцовских «жигулях» на работу приехать, то заявиться в канадской дубленке брата Коли.

Вот и тогда он притащил на субботнее дежурство какой-то диковинный фотоаппарат, хромированный, тяжелый, с большим объективом, затвор у которого спускался с солидным жужжанием.

Вечером как нельзя кстати нашлась свободная минутка, и мы давай фотографироваться. Молодые, бестолковые, нам тогда еще и двадцати не было. Поэтому все больше рожи строили, дурака валяли.

Альбом обнаружился в нижней тумбе шкафа, в самом дальнем ряду. Вот они, эти фотографии, стандартного формата, черно-белые. Я позирую на различном больничном фоне, под белым халатом угадывается хирургическая форма. Все как по заказу. Там же, весьма кстати, нашлись фотографии институтской поры и времен работы в Первой градской, как раз на вторую книжку, где заглавный персонаж уже малость постарше. Минут за пять я их отсканировал и скопом отослал художнику издательства Андрею Бондаренко.

Тот уже ближе к ночи ответил, что для первой книжки вполне сгодится фотография, где я сижу на полу около койки. А для второй, по мнению Бондаренко, самая лучшая та, где забытый ныне фотограф подловил меня у кафедры оперативной хирургии с папироской во рту, но подобное безобразие не пропустит цензура, так как содержит открытую демонстрацию курения табака, что нынче является абсолютно недопустимым, почти как призыв к свержению власти.

Поэтому над второй книжкой Бондаренко еще будет думать, а фотографию для первой он с чистым сердцем завтра же предложит издательству.

И, уже попрощавшись, я вдруг решил внимательно разглядеть выбранную им фотографию во всех подробностях.

На ней я запечатлен присевшим в проходе между столом и четвертой койкой в первом блоке нашей реанимации, рука подпирает щеку. Вид у меня несколько уставший, немного печальный, чтобы не сказать – жалобный. На столе угадываются какие-то бумаги, пузырек дешевого клея и настольная лампа. За мной стоит аппарат для искусственной вентиляции легких модели РО-6, и если приглядеться, то можно разобрать, что ручка регулятора объема у него присобачена к пластиковой шкале крест-накрест пластырем.

Я тут же вспомнил этот аппарат, с удивительным постоянством я фиксировал всякую ерунду, на долгие годы накрепко врезавшуюся в мозг. У этого РО-6 действительно во время работы регулятор объема медленно смещался с каждым дыхательным циклом, и, чтоб он не сползал на максимум, его приходилось крепить подручными средствами.

Затем всплыла фамилия больного, что в то дежурство лежал на первой койке, – Мельников. Мельников накануне получил ножом в сердце во время драки на рабочем месте в инструментальном цеху. Что на заводах нравы суровые, я убедился за месяц школьной практики в качестве токаря на заводе ЗИЛ.

Мельникова привезли вовремя, моментально взяли на стол, заштопали, по части хирургии там был полный порядок, но из-за недостатка кислорода по причине массивной кровопотери у него пострадал мозг. И он, скорее всего на время, ну а может, и навсегда, превратился в полного дурачка. Лежал и сутки напролет распевал матерные частушки, добившись, что к вечеру мы выучили их наизусть и даже подпевали про себя.

По болоту ходят утки,

Серенькие, крякают.

Мою милую ебут,

Только серьги брякают.

Когда мы утомлялись от этого вокала, то кололи ему седуксен, и на пару часов наступала тишина. Жена Мельникова очень жалела мужа, она была женщиной простой, со своими представлениями о реабилитации в послеоперационном периоде, поэтому нажарила ему полный таз котлет и торжественно вручила их мне в часы приема передач.

– Вы уж там проследите, чтоб Петя все съел, – попросила она, заглядывая в лицо, – а то загнется мужик от вашей шамовки больничной.

Мы с Ваней честно маленькими кусочками пытались кормить Петю, но тот, еще не отошедший от последствий недавней поножовщины, быстро утомился, насытившись всего-навсего половинкой котлеты.

Котлеты были такие красивые и источали такой умопомрачительный аромат, что мы недолго сопротивлялись искушению. Вечно сытый Ваня съел две, а я четыре. А потом мы эту огромную миску в холодильник затолкали, совесть все-таки надо иметь.

Это было в субботу, а в понедельник Мельникова перевели в отделение. Его катили на хромированной финской койке, в ногах у него стояла эта миска с котлетами, и он распевал во всю глотку:

Пароход плывет по Волге,

Трубы зеленеются.

Девки едут без билетов,

На пизду надеются!

Санитары отводили глаза, мол, мы здесь совершенно ни при чем, а с дурака спрос невелик.

Да бог с ним, с этим Петей Мельниковым, хотя его слабоумие было и занятным. В это время на противоположном конце блока на шестой койке лежал другой пациент. Вернее, пациентка.

Скорая доставила ее поздним вечером в канун Нового года. Это было не традиционное поступление с улицы, а перевод из другой больницы. Но переводы происходят днем, а тут прикатили на ночь глядя, да еще без предварительного согласования. Бригада пояснила, что в той больнице, куда она поступила позавчера, нет нейрохирургии, а у нас имеется. Поэтому решили везти сюда, ведь тут, кроме изолированной черепно-мозговой, ничего не нашли, вот нашим нейрохирургам и разбираться.

Все понятно. Пошли вторые сутки после госпитализации, она помирает, и тому стационару неохота летальностью показатели портить, вот и решили пациентку сбагрить, пока не поздно.

А то, что она помирает, было ясно уже при первом на нее взгляде. Лежала серая, с разбитым в кашу лицом, на каком-то грязном одеяле и дышала через раз. А когда в машине измерили давление, а там меньше восьмидесяти в систоле и брадикардия, сомнений и вовсе не осталось.

Как обычно, вяло поругали скорую. Что же вы в таком состоянии везете больную с другого конца города и ничего во время транспортировки не предпринимаете? Хоть бы для понта банку какую прокапали, вы ж не таксисты. А у них стандартный ответ наготове, будто все они одну методичку читают. Мы, говорят, собирались и капать и колоть, но так торопились, так спешили, что не успели. Им ведь действительно – только бы довезти. Таксисты и есть.

Перед тем как рвануть в ночь на своей кибитке, они сообщили на посошок, что, по их данным, девушку случайно обнаружили на дороге, по всему видно, что ее сбила машина, скорее всего грузовик, от удара она пролетела несколько метров, врезавшись головой в бордюр, а машина конечно же умчалась, найди ее теперь, да и искать никто не будет, это ж ведь не кино.

Мы ее принимали с доктором Мазурком. Он был комсоргом нашего отделения и все время пытался сделать из меня человека. Подлавливал в укромном месте и начинал:

– Леха, – спрашивал он устало, – ты ведь комсомолец?

Я обреченно кивал, понимая, куда он клонит.

– А знаешь ли ты, – продолжал Мазурок, – кто может считаться комсомольцем?

– Каждый субъект, кто достиг половой зрелости, Юрий Владимирович! – пытался безуспешно острить я. – И уж особенно тот, кто в состоянии запомнить, сколько орденов у Ленинского комсомола.

Про ордена у комсомола – это был любимый вопрос во всех райкомах на собеседованиях при поступлении. И что орденов этих шесть, знали все, включая совсем уж безнадежных олигофренов.

– Нет, Леха! – вовсе не собираясь поддаваться на мои провокации, торжественно объявлял Юрий Владимирович. – Комсомольцем может считаться тот, кто признает устав ВЛКСМ и вовремя платит членские взносы!

После чего следовал традиционный вопрос:

– Ты взносы платить собираешься?

Собственно, ради этого все и устраивалось.

Ну и под занавес, получив от меня заверения, что взносы мной будут уплачены в ближайшее время, повеселевший Мазурок обычно советовал:

– Да! Чем дурака валять, ты бы лучше физику учил, Леха!

Какой уж тут дурака валять при таком графике. А насчет физики, это правда. Я из-за этой проклятой физики к тому времени уже третий раз в институт пролетал.

Вот с Мазурком мы и колдовали полночи над этой девушкой. Она толком уже не дышала, сразу на аппарат загремела. Как только ее эти деятели со скорой довезли без интубации – непонятно.

Мазурок тогда стал у нее и лечащим врачом. Юрий Владимирович являл собой редчайший пример комсорга, но при этом хорошего и грамотного доктора. В этом смысле Наташе – так звали эту девушку – повезло. А в остальном дела там были совсем кислые. Тяжелейший ушиб мозга, кома. Ни сознания, ни дыхания, ни движения.

Нейрохирурги разводили руками, внутримозговых гематом там не оказалось, оперировать было нечего.

Ее положили в первом блоке на шестую койку, вели консервативно, лечили, не халтурили, но без особых надежд. Хотя она была молодая, всего девятнадцать, мне тогдашнему ровесница, мы-то знали и видели, как и у молодых заканчиваются такие травмы. Если и отек мозга не доконает, так, кроме этого, есть еще и пневмония, пролежни, сепсис.

Шло время. Она не умирала, но и не улучшалась. Лежала горячая как печка. При тяжелых травмах мозга температура шпарит из-за повреждения центральных структур, и такую температуру ничем не сбить.

А еще к ней приходила мама. Вернее, не совсем к ней. Тогда в реанимацию не пускали. Все контакты были в холле у дверей отделения. Поэтому она не видела свою дочь, а лишь четко являлась к часу дня, беседовала с Мазурком и приносила передачи. Каждый день. Неизменно приветливая и в ровном настроении. Это бывает далеко не всегда, чтобы родственники приходили каждый день. Да. Многие не знают, но пациентов в реанимации навещают ежедневно не так уж часто, как представляется. Иных совсем редко. А некоторых и вовсе никогда.

Я всегда безошибочно определял, как к тому или иному нашему больному относятся домашние, стоило мне открыть тумбочку, лишь по виду передач.

Передачи, что приносила мама Наташи, были на загляденье. Все бутылочки и баночки разложены, упакованы, подписаны. Что вводить в зонд на завтрак, что на обед, а что на ужин.

И там в каждой передаче всякий раз лежал маленький пакет. Точнее, бумажный кулек. К нему черной аптечной резинкой был прикреплен листочек. Половинка страницы из тетради в клетку. И несколько слов ровным красивым почерком.

«Уважаемые медики. Большое спасибо за заботу о моей дочери Наташе. Это вам к чаю».

За все эти долгие дни и недели текст не менялся.

В кульке были конфеты. «Мишки», «Белочки». Немного, грамм двести. Как раз на нашу сестринскую бригаду.

Каждый день. Каждый день кулек с этой запиской. И на каждом дежурстве, к каждому вечернему чаепитию мы вытряхивали эти конфеты на блюдце. И я видел, как кто-нибудь из сестер нет-нет да и смахнет слезу.

А ведь те, кто работают в реанимации, они далеко не сентиментальные люди. И чтобы их проняло, это надо постараться. Но у нее, у мамы этой Наташи, получилось. И дело вовсе не в конфетах.

Сами того не замечая, мы стали чаще к ней подходить. Чаще перестилать. Чаще крутить, вертеть, переворачивая с боку на бок. Устраивали ей мытье головы, даже в ванной купали, двое поддерживали на простыне, а так как она не дышала, еще кто-нибудь один проводил вентиляцию с помощью специального мешка. За несколько месяцев комы у нее не появилось ни единого пролежня, и это в отсутствие санитаров.

При этом все понимали, что шансов немного. И Мазурок всякий раз говорил матери, что вероятность положительного исхода невелика. Но та будто и не слышала, все так же являлась к часу дня для беседы, и кулек с запиской был в каждой передаче.

Когда к концу третьего месяца она пошевелила пальцем, то матери говорить не стали, боясь обнадежить. Может, это какие-то остаточные рефлексы или судорога.

Еще через неделю появились движения в правой руке. Спустя три дня она стала приоткрывать глаза на окрик. А еще через неделю стала сопротивляться аппарату. Задышала сама.

Но порой выход из комы после такой травмы – это еще ничего не значит. Можно начать дышать, даже ходить, но остаться при этом растением. На всю отмеренную жизнь. Сколько мы выпустили таких. Лежат, уставившись в потолок невидящими глазами.

Я подтаскивал к ее койке стул, садился рядом, вкладывал руку в ладонь и приказывал:

– Пожми руку!

И чувствовал, как она своей теплой слабой кистью пытается сжать мои пальцы.

Чтобы исключить бессознательное, говорил:

– Пожми два раза!

Замирая, ждал. И она пожимала. Раз. И через секунду другой.

Сердце мое тут же ускоряло бег. Значит, не растение. Значит, есть надежда. Я не уходил сразу, сидел еще несколько минут и просто смотрел.

В день, когда ее решили отключить от аппарата, у ее койки собралось все отделение, даже буфетчица и сестра-хозяйка.

Мазурок сам вытащил ей трахеостомическую трубу и громко спросил:

– Как зовут тебя?

И она просипела:

– Наташа!

Кто-то из сотрудниц тут же заревел, размазывая слезы.

– Как дела у тебя, Наташа?

Та обвела всю нашу толпу мутным еще взглядом и вдруг произнесла:

– Я беременна.

Тут все дружно засмеялись, стали хлопать Мазурка по спине:

– Ну, Юрка, ну молодец, и лечишь хорошо, и времени зря не теряешь!

А тот смущенно махал рукой:

– Да ну вас, придурки!

А потом отправился в холл, где за дверями ждала ее мать.

Сегодня для нее хорошие новости.

Мы решили держать ее у себя подольше. Передержали лишних пару недель. Тех, кто так тяжело достался, не спешили переводить в отделение.

Было уже лето, я дежурил по второму блоку, когда со стороны холла раздался звонок. Раньше там у нас были двери из толстого стекла, к Олимпиаде на них даже нарисовали красивую эмблему «Москва-80», но стекла быстро разнесли каталками, оказалось, что они хоть и толстые, но бьются в мелкую крошку. Поэтому установили обычные деревянные двери, покрасили их белым и приладили звонок.

За дверью стояла мама Наташи.

– Ой, Леша! Как хорошо, что вы сегодня дежурите! – Она знала всех нас по именам, выучила за те месяцы. – Наташа сегодня хотела зайти, сказать спасибо. Нас в пятницу выписывают. Домой идем. Я сейчас только поднимусь за ней в отделение, мы минут через десять будем, ладно?

Почему-то я страшно разволновался. Просто места себе не находил. Наверное, потому, что не видел Наташу с того дня, как ее отправили долечиваться в нейрохирургию. А еще потому, что наши больные очень редко приходят сказать спасибо. Мы почти никого их не видим после перевода. А когда случайно встречаемся в коридорах отделений, то не узнаем друг друга.

Я сбегал в гараж, судорожно перекурил и принялся ждать.

Закатное солнце сквозь окна било в глаза, и, когда они показались в дверях, у меня не получилось сразу разглядеть ее лицо, только силуэт, хотя тут же отметил, что она идет сама, легко и без поддержки.

Потом, когда рассмотрел, то в первое мгновение даже дыхание перехватило. Как-то из-за всего сразу. А девочкой она оказалась очень красивой, ладной, стройной. В розовых брючках и полосатой футболке.

Нет, я бы никогда ее не узнал. Когда она у нас лежала, отекшая, опухшая, с ободранным об асфальт лицом, там даже возраст трудно было разобрать.

Она первой протянула руку и пожала мне пальцы. Сильнее, чем тогда, при первых проблесках сознания. И так же, как тогда, у меня тут же заколотилось сердце и пересохло во рту, хотя это было обычное приветствие.

Я их усадил в кресла, а сам остался стоять. Разговор поначалу не клеился, выскакивали первые, какие-то неловкие слова, к тому же я стеснялся глаза на нее поднять. Ведь мы чего только с ней не делали за это время, а тут такая! Она вдруг спросила:

– Много со мной было возни?

И я почему-то соврал:

– Да нет, ерунда!

Чуть позже, когда мы уже расслабились, разговорились, я заставил ее развязать косынку и полюбовался шрамом от трахеостомы, неплохо мы с Мазурком сделали, а то бывает. Заметил, что плохо еще слушаются пальцы левой руки.

– Я, как только вижу своего инструктора по ЛФК, вернее ее красные брюки в конце коридора, – с легкой улыбкой сообщила мне Наташа, – сразу пытаюсь удрать куда-нибудь, забиться, спрятаться, так больно эту руку разрабатывать.

Мы еще немного поговорили. Под конец я настолько осмелел, что спросил:

– Слушай, а почему ты, когда очнулась, сказала, что беременна?

Тут они обе переглянулись и засмеялись.

– Неужели так сказала?

Я подтвердил.

– Мы живем напротив роддома. И я часто смотрю, как там под окнами орут новоиспеченные папаши, как приезжают наряженные машины, как забирают мам с детьми, – стала объяснять она. – И часто думала, настанет ли такой день, когда я буду лежать в этом роддоме и смотреть уже оттуда на окна нашей квартиры. И когда очнулась после какого-то странного тяжелого сна без снов и увидела вокруг людей в белых халатах, то, видимо, подумала, что пришел этот самый момент.

За все время разговора мать почти ничего не говорила. Не отрываясь она смотрела на свою дочь и улыбалась. Уже надо было прощаться, я решил их проводить по лестнице до выхода на первый этаж. Пока мы преодолевали эти три десятка ступенек, я вдруг почувствовал, что не узнал что-то очень важное. И тут понял, что именно. В дверях придержал мать за руку и спросил:

– Вы кем работаете?

– Медсестрой! – ответила она. – Я всю жизнь медсестрой работаю. Раньше в больнице, сейчас в поликлинике.

Вот оно что. Она знала, от кого тут все зависит. Понимала цену лишней секунды внимания. И я сказал:

– Спасибо вам большое!

Она взглянула удивленно, ничего не ответила и поспешила за дочерью, та уже подходила к лифту. Розовые брючки и футболка в полоску.

Больше я их никогда не видел.

Утром я ехал домой и впервые за долгое время ощущал не апатию и опустошенность, столь обычные после бессонного дежурства, а странное умиротворение. Настолько явное, что даже подумал – может, не такая уж страшная ошибка эта моя нынешняя работа. Да и в институт поступлю, мне бы только физику сдать. Все еще будет. Все не напрасно.

Книжка вышла с той самой фотографией. И теперь всякий раз, когда я смотрю на обложку, то думаю о тех словах на листочках в клетку и женщине, что много месяцев, день за днем отвоевывала свою дочь у смерти.

Шестая койка, где лежала Наташа, в кадр не вошла, но я знаю, что мне, тому на фотографии, сидящему между кроватью и столом, достаточно подняться, сделать несколько шагов и коснуться ее рукой.

Москва

Марта Кетро. Перечитай[5]

Беда, беда у госпожи: ее красоту слизали кошки.

Поздно искать виновного, и наказывать некого: к домашним она была строга, но милосердна, а кошки, божьи души, – что с них взять. Кто это сделал – полосатая Александрин, черная Мицуко, белолапая Фелисити, рыжий Васья или все вместе вылакали ради круговой поруки? А кто оставил блюдечко с красотой на ночь у зеркала? Бестолковая Таша недоглядела или безупречная Наталия вдруг совершила роковую ошибку? Могла бы вызнать, но теперь неважно. Важно лишь то, что ее красоты, которая десятилетиями не меркла, лишь переливаясь от времени перламутром, не стало. Проснулась утром, а будто свет погасили, и ни одна баночка не помогает.

Что по этому поводу думала госпожа, объяснять не надо, а близкие всякое говорили.

Супруг госпожи отшатнулся и хотел было осенить себя жестом, отгоняющим злых духов. Но быстро опомнился, присмотрелся и привык. Жизни-то вместе сколько прошло – годы! Тем более половина имущества на жену записана. Надо принимать родного человека как есть.

Мать госпожи пожала плечами: ничего не поделаешь, зато наша красота продолжается в юных дочерях. «У меня мальчики, – сердито ответила госпожа. – И они уже лысеют».

Дети госпожи обрадовались: ну наконец-то. Хочешь, мы тебе дачу купим? Будешь там выращивать укроп – он живучий, и за Ангелиночкой с Вадиком на каникулах присмотришь. Госпожа было взяла внука на руки, а он заревел. Он у нас такой, сказал сын, любит девушек молоденьких, от тетенек плачет. Но привыкнет, ничего.

Подруги госпожи велели не думать ерунды – с возрастом только краше и значительней становишься, теперь настоящая зрелая женщина, с большой внутренней силой и уверенностью в себе. «Это не уверенность, а второй подбородок», – ответила госпожа. Как быть, если лицо ее не из тех, что высекают из мрамора – на них время только углубляет линии, не размывая черт. Ее красота была легкая, как песенка, и трепетная, будто крыло бабочки. Отзвучала, улетела. Сдул ветер серебряную пыльцу, и лицо стерлось, не разглядишь, не запомнишь.

Мудрецы давали советы, но все ужасные. Один сказал, если кошки съели, красота теперь в их испражнениях, надо мазать на лицо, пока теплые, многим женщинам помогало. Другой возразил – это ерунда, только мощная магия спасет. Отслаивают женщине кожу на лице до самого носа, натягивают и снова пришивают с молитвою, получается маска молодой девушки. Никто разницы не заметит, только изредка, в полнолуние и при ясном небе настоящий облик может отразиться в горном озере – а зачем тебе, госпожа, в горы переться?

Затосковала госпожа от таких слов и отказалась.

Любовники госпожи повели себя по-разному.

Старший захохотал: а нечего было надо мной смеяться, дурачком называть. Ну да ладно, куда деваться, я к тебе привык, буду с некрасивой спать, но только смотри, веди себя теперь соответственно. Не возносись, не прекословь, радуйся моей доброте и скажи уже, что я умный, а?

Госпожа ответила, что обязана врать только маме и мужу, а любовников для другого греха заводят. И сбежала.

Младший ничего не говорил, но вдруг уехал в Таиланд на полгода, потому что нужно разобраться в себе.

А средний был все так же уважителен и нежен, но появились возле него девушки с лицами фарфоровыми и сияющими, будто стало ему не хватать света и в дом внесли уличные лампы.

Госпожа тогда удивилась и подумала: вот странно, во многих книгах пишут, что пары распадаются так: мужчина изменяет, а женщина уходит. И вроде бы получается, что сама ушла и самолюбие спасла, но по сути-то он ее бросил. Я же всегда была неверная, но никуда не уходила. Говорила «я не изменяю – я изменяюсь», прежней твоей женщины больше нет, а мне зачем уходить? Живи теперь со мной новой, если хочешь. И все хотели.

И теперь я опять изменилась, но закончилось все, смотри-ка, по-книжному. Должно быть, там больше правды, чем казалось.

Выйдя в свет, госпожа обнаружила, что мужчины неожиданно поумнели. Раньше она появлялась, и глаза у них делались глупыми, а речи сбивчивыми, они оставляли свои дела и начинали танцевать перед ней, как олени. А сейчас только бросили на нее взгляд и продолжили умные разговоры, и отвлечь их не было никакой возможности.

А когда госпожа спустилась в метро (карета ее временно превратилась в тыкву и стояла в сервисе), какой-то мужчина чуть не убил ее дверью. Госпожа шла за ним, ничуть не сомневаясь, что он придержит для нее створку, и потому едва не пропустила удар в лицо, еле успела перехватить. Раньше такого не случалось, а теперь она будто стала невидимой, люди замечали ее, только когда натыкались, и тогда говорили: «Куда лезешь, глаза дома забыла?» А глаза, они вот они, почти такие же, может белки немного потемнели, радужка, золотая и зеленая, потускнела, а верхние веки слегка обвисли. Тяжело стало взмахивать ресницами, посылая лукавые взгляды, да и незачем.

Госпожа вернулась домой, не раздеваясь пала на ложе, грубо отослав аккуратную Наталию, и тонким розовым пальчиком, подобным лепестку вишни, оживила айфон. Фейсбук всегда отвлекал ее от тяжелых мыслей, за исключением тех случаев, когда подсовывал контекстную рекламу: «Больше сорока лет? Задумайтесь о пенсии!», «Пластические операции» и «Спорт для пожилых». Но сегодня лента была милосердна к госпоже и предложила только элитный жилой комплекс, трусы-утяжку и тренинг для дам «счастливого возраста» – это еще можно вынести. «Конечно, в старости счастья все больше с каждым днем: проснулся и ничего не болит – счастье. Болит, но проснулся в сухой постели? Безусловно счастье. Просто проснулся? И то молодец! Каждый день новая победа».

Госпожа еще немного поскроллила и вздрогнула – фейсбук самовольно запустил ролик, который опубликовал какой-то благородный господин («Старые пердуны», пробормотала дерзкая Таша, заглянувшая, чтобы предложить стаканчик белого вина – пусть и среди дня, но женщине в печали это уместно). Госпожа мысленно с нею согласилась по обоим пунктам. И вина ей хотелось, и песня была древней, как испражнения ископаемых мохнатых слонов, что бегали на могучих ногах по доисторической Земле. Невыносимое механическое диско и липучий мотив, который госпожа мимодумно подхватила соловьиным голосом: «Перечитай! “Малую землю” и “Возрождение” перечитай!» – и тут же прикусила язычок. Молодой даме никак невозможно знать городской фольклор восьмидесятых, откуда бы?

Песенка нехитрая: сначала вступает мужчина с вибрирующим козлетоном, а потом женщина – ее наилучший вклад в дуэт состоит в сияющем взгляде, который она устремляет на своего толстоватого партнера. Как блестят ее глаза (и зубы, но это неважно), как она излучает восхищение – тридцать пять лет назад это было самым главным во всей песне.

Женщины, увидев ее, сразу печалились, потому что им не на кого было так смотреть – не на этого же. И мужчины мрачнели, понимая, что многое отдали бы за такой взгляд, но от этой разве дождешься. А Наташка, даром что сопля, но раз и навсегда поняла: только так и нужно. Чтобы от тебя с ума сходили, гляди, будто все твое счастье в этом человеке. И глядеть имеет смысл лишь на того, в ком все твое счастье.

Она даже помнила, как это случилось впервые. Та школьная дискотека, на которую их, мелких, наконец-то допустили вместе со старшеклассниками. Наташка все мозги вывихнула, придумывая, что бы надеть. Стащила бы у сестры зеленую юбку-солнце, но Катька над своими вещами чахнет, как демон, тряпичница несчастная. Перебирает вечером одежду в шкафу, только увидит пятнышко, сразу вой: «Ташка-а-а, зараза, руки оторву, опять таскала!» Наташка, конечно, отпирается для приличия, но, по правде говоря, было дело – и брала, и пятно посадила. Сама Катька, как робот, никогда ничего не помнет, не порвет, не испачкает. Наташка может тоже бы так хотела: заплетать патлы в тугую косу, вещи все по плечикам-стопочкам держать, начищать сапоги каждый вечер, содержать ногти в идеальном порядке и зваться Наталией для значительности. Но вещи ее не любили, а она их не понимала.

Значит, Катька вечером дома, с юбкой не сбежишь. В штанах идти глупо, повседневно. Хотя у Наташки есть настоящие джинсы «Рифле», но мама говорит, это рабочая одежда, пусть и современная. В красном костюме теть-Валином? Папина сестра шила не хуже Зайцева, и мама однажды принесла к ней кусок тонкой кровавой шерсти на платье. Но приложили к лицу, посовещались и решили, что ее природный алый румянец, легко вспыхивающий под тонкой белой кожей, с этим цветом не очень. А ей нельзя «не очень», она же красотка, в отличие от Наташки, которая папина дочка и очень, конечно, славная, но не ах. «А давай Ташке пошьем, – предложила тетьВаля, – ей и на костюм хватит». И пошили. Рукава «летучая мышь», вырез узкий и глубокий, но приличный, а юбка годе – на бедрах в облипку, а книзу расходится тюльпаном. Красиво – не передать. Вот только Наташке совсем не шло, она от этого красного какая-то зеленая становилась. Зато взрослая, мама так и сказала: «Да ты девушка совсем, Наталия, повзрослела не пойми когда!»

И Наташка решилась: раз дискотека со старшеклассниками, костюм в самый раз, и узкие белые лодочки фабрики «Парижская коммуна», которая единственная шила туфли маленького размера на высоких каблуках. Зачесала волосы на одну сторону и губы накусала, чтобы поярче, а щеки напудрила маминым «Лебяжьим пухом». Тут же, конечно, обсыпала всю грудь и кое-как отчистила кофту – ну не давалась ей аккуратность, это надо было другим человеком родиться.

Начинали в шесть, Наташка вышла за полчаса и медленно, нога за ногу потащилась к школе, но добралась всего минут за десять и долго переминалась в холле, потом на втором этаже, возле актового зала, который не открывали до последнего, а позже у стены, ожидая, когда вырубят свет и врубят стробоскопы. Но и тогда ей было стыдно танцевать, тем более она поняла, что все-таки ошиблась с одеждой. Девчонки все пришли в коротеньких вареных юбках, одна она в миди, как попадья, лучше бы правда джинсы надела. Наташка мрачно смотрела в спину рыженькой Ленки – модной, с прической под мальчика, открывающей затылок. «Щеки со спины видно, а туда же. И лифчик вон просвечивает», – сердито думала Наташка, наблюдая, как та извивается под Тото Кутуньо, выламываясь перед Вадькой – самым красивым мальчиком в параллели. Он был похож на Маяковского – очень юного, нежного, пухлогубого Маяковского, но уже с чеканным профилем и наглыми льдистыми глазами. Наташка по нему сохла, и все это знали. Невозможно скрыть, когда ловишь его взгляд, и все, как вспышка голубого лазера по мозгам – куда шла, зачем? – не вспомнить, дар речи пропал, только голову опустить и спрятать лицо под длинной челкой.

А он ее как не видел. Дурак.

Вечер медленно подходил к концу, мальчишки уже выбегали покурить, кто-то даже портвейн у старшеклассников видел, и тут диск-жокей объявил белый танец. И Наташку, которая три часа мялась от смущения, будто подняло и понесло в центр зала, потому что сейчас или никогда. Она подошла к Вадьке и спросила небрежно: «Пойдем?» Если бы он отказал, был бы позор на всю школу, но он кивнул и пошел с ней. И тут зазвучала эта чертова «перечитай», и Наташку вдруг унесло, она почувствовала такую свободу, о которой только в книжках пишут, – и начала танцевать ужасно красиво и модно, вытягивая вперед руки по очереди и делая кистями такие особенные изящные движения, чтобы пальцы раскрывались, как лепестки. Вадька топтался перед ней, как положено парню, и тогда она как бы случайно уронила одну руку ему на плечо, подняла глаза и посмотрела на него так, как эта Ромина на своего Альбано: как будто он ее единственное счастье, как будто ее сердце превращается в сияние и изливается из глаз, чтобы Вадьке было светло, и сама она превращается в одну великую любовь. И все вокруг это увидели, Вадька все понял, страшно покраснел, сказал «дура, блин!», сбросил с плеча ее руку и ушел.

Она продержалась до самого конца дискотеки, гордо вышла из зала, гордо пошла домой и гордо сняла костюм цвета крови, гордо легла в постель, посмотрела в потолок и только тогда расплакалась. Жизнь была кончена, слезы затекали ей в уши, а в голове звучала эта беспощадная песня.

Точно как сейчас.

Госпожа с силой прижала ладонь к глазам, выругалась, на секунду превратившись в охальницу Ташу, и шумно высморкалась во что подвернулось – в угол пододеяльника. Жизнь и правда куда-то делась, так быстро, будто длилась всего три минуты, от первых аккордов до последнего гаснущего «феличита-а-а» и неуклюжего реверанса крупной длиннорукой певички. И она сама теперь снова некрасивая, зареванная, не нужная никому. Кто бы ей сказал тогда, дуре, что все впереди, и счастье ее расцветает именно в эти мгновения – когда все потеряла и на все способна, все забыла и все поняла, и сердце разбито и готово к любви. Для некоторых так выглядит свобода, но для нее на всю жизнь это и было счастьем.

Тогда. А теперь-то конечно. Куда теперь счастье, когда кошки слизали красоту.

Гриша Брускин. В погоне за счастьем[6]

В детстве мне не давал покоя темный смысл сказки «Курочка Ряба».

Я мечтал: вдруг и мне однажды выпадет счастье – мама принесет из магазина коробку яиц, а там – одно золотое.

* * *

Время шло.

Мама золотого яйца «не несла».

Я терял надежду.

И вот однажды в солнечный весенний день домработница Нюрка повела меня в гости к подружкам.

Подружки жили в «московском дворике».

Деревянный дом, сад за забором.

За домом церковь.

Заброшенный колодец.

Точильщик – «ножи точу».

Старьевщик – «старье берем».

Лошадь, запряженная подводой «капуста-огурцы».

Между оконных рам вата, посыпанная блестками.

Икона в окладе.

Бумажные цветы.

Алые губки, крепдешиновые платья, шестимесячные завивки.

Глянцевый поцелуй в подкове, подкрашенный анилиновыми красками.

То есть все то, что у нас дома называлось мещанством.

Но я тогда – мальчик-чубчик-чубчик кучерявый – короткие-штанишки-глазки-забыл-помыть – еще этого не знал.

* * *

На прощанье подружки подарили золотое яичко.

Я был в восторге.

Оказавшись дома, сразу же уселся за стол.

И в нетерпении, как неразумные дед-да-баба, вознамерился «бить» пасхальное яйцо в надежде на счастье.

Мама, заметив, что я делаю, села на стул напротив меня.

Внимательно взглянула.

И с какой-то особенной интонацией произнесла: «Гриша, смотри не отравись!»

Аппетит тотчас пропал.

* * *

Итак, золотое яичко, снесенное волшебной пестрой птицей Курочкой-Рябой в одноименной русской сказке, создано из философского золота.

Внутри пребывает истина: философский камень – anima mundi.

Anima mundi недоступна деду с бабой (били-били – не разбили), так как истину может обрести лишь избранный – тот, кто осуществил Великое деланье, умер и обрел бессмертие. (У Зосимы Панополитанского: anima mundi высвобождается мечом, рассекающим яйцо).

Мелькающее, ускользающее время-мышь отнимает у деда с бабой золотое яичко: мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось.

Курочка Ряба утешает стариков тем, что снесет им яичко не золотое, а простое, тем самым открывая тайну, что истину можно увидеть и найти повсюду, в том числе и в обыкновенном яичке.

* * *

Мамы давно нет.

Да и моя жизнь падает, как зарница.

Пасхального яйца я так ни разу не попробовал.

Открывая коробку из продуктового магазина, уже не чаю найти «одно золотое».

Но до сих пор время от времени издалека меня тревожит эхо маминого голоса: «Гриша, смотри не отравись»…

Женя Снежкина. Королевский стрелок[7]

Так принцессу с королем опозорил

Бывший лучший, но опальный стрелок.

В. Высоцкий. Про опального стрелка

И они наконец захлопали. За секунду между финальными аккордами и аплодисментами все успели подумать «капец». Но они хлопали. В этом, конечно, почти не было благодарности за исполнение номера, но восхищения лихостью и наглостью – более чем. Я изо всех сил старалась разглядеть за светом рампы Пашку и Димку – приговоренных, – но в зале их не было. Скорее всего, они смотрели номер через щель во втором окне, чтобы потом тихо убежать от здания клуба и не нарываться на дальнейший скандал. Мы тоже начали хлопать и не сговариваясь повернулись к окну.

Туда же кинулась старшая пионервожатая Ленка, она откинула черные шторы, но пацанов не обнаружила. Зато все увидели, как скривило ее рожу. И тогда аплодисменты превратились в овацию, а задние ряды начали еще и топать. Нас вызывали шесть раз, пока вожатые не взмолились и не попросили зал успокоиться, потому что на очереди было еще два номера. Но какое там. Большинство зрителей уже выскочили из зала и сопровождали нас до здания отряда.

Эту постановку мы придумали сразу после того, как стало понятно, что Пашу и Димку выпрут из лагеря. В то лето вожатые втихаря водили нас купаться на речку. На дне той речки Пашка обнаружил чудо – прикопанную в донном иле бутылку мутного зеленого стекла без этикетки.

В пионерской комнате нас набралось девять человек. В центре на полу стояла бутылка. Димка немного повозился около столешницы и таки открыл, пролив совсем чуть-чуть. Это было пиво. А потом мы по кругу глотали из горлышка горьковатую пенящуюся жидкость и под конец почувствовали себя вусмерть пьяными. На дне оставались еще глотка три, как в дверь начали рваться с воплями: «Откройте немедленно! Что вы там делаете?!» Пока швабра, на которую была закрыта дверь, еще держала оборону, Димка сунул бутылку в угол, за знамя совета дружины, и по его знаку Олег с Зиной вытащили швабру. В комнату ввалилась старшая вожатая Ленка в сопровождении наших вожатых. Наш отряд она ненавидела. И потому, что она в лагере была новенькая, а мы ездили сюда годами и привыкли к старой вожатой. И потому, что нарушали правила и все время качали права. Да и просто потому, что характер у нее был поганый, а простым давлением подчинить нас не получилось. Вот она и злилась. Она некоторое время глядела на нас – печать греха светилась на наших лицах. Выдал нас Костик. Он не мог пересилить себя и все смотрел и смотрел в тот угол, куда Димка запихнул бутылку. Ленка проследила за его взглядом.

Потом начались допросы, очные ставки, шантаж и давление на свидетелей. Костик и так был хлипкий, и запугать его совсем ничего не стоило, а Зине пригрозили тем, что прямо сейчас позвонят родителям. Да и не сердился на них никто – их так колбасило и раздирало чувство вины, что Костик зубами стучал танец с саблями, а Зинку еще дня три выворачивало. Вожатым и нам, понятное дело, влетело, но Пашка и Димка были назначены крайними – Пашка за то, что принес бутылку, Димка – за осквернение знамени. Ленка настаивала на том, чтобы ребят выгнали из лагеря. Спасти их не мог никто. Но можно было отомстить.

А тут как раз конкурс инсценированной песни.

Идею подал Володя – тезка и знаток творчества Высоцкого. Песню о королевском стрелке мы выбрали потому, что там одновременно можно было сделать несколько штук: во-первых, спеть песню почти запрещенного автора, во-вторых, невозбранно несколько раз произнести со сцены слово «портвейн», в-третьих, намекнуть на репрессии и открыто, хоть и на сцене, оказать сопротивление Ленке. Володю выбрали на роль короля. Главную роль должна была играть я, как самая талантливая актриса. Зинке выпало изображать принцессу, Костику – чудовище. Быстро выучили песню (ну то есть как выучили, Володька подобрал на гитаре аккорды и приблизительно показал мотив) и раскидали мизансцены. Вожатые, горевшие местью не хуже нашего, согласились нас прикрыть и аккомпанировать. Конкурс должен был состояться в четверг, а машина с Пашкой и Димкой уходила в пятницу. Еще день мы репетировали в обстановке полной секретности, отказались от прогона на сцене, что само по себе дало сигнал всему лагерю: «Это будет бомба».

Наш номер был пятым. Зрители подгоняли малышню и вскакивали с кресел от любопытства. И вот зал затих, на подмостки вышел Володька. Он шел настолько узнаваемой походкой старшей вожатой, что у зала перехватило дыхание. Надрывая связки, Володька пел о королевстве, где все тихо и складно, где «появился дикий вепрь огромадный – то ли буйвол, то ли бык, то ли тур». На словах о вепре Костик, маленький тщедушный Костик, проскакал из кулисы в кулису. Володька зашелся в кашле (как по сюжету) и пропел декреты о том, что «зверя надо одолеть наконец», но так точно передал Ленкины интонации, что в зале начали хрюкать. На словах «тот принцессу поведет под венец» он вытащил из-за трона Зинку и чувствительно шлепнул ее по заднице. Это явно была импровизация, потому что Зинка покраснела и испепелила короля взглядом. Но король и глазом не моргнул. И только нам было понятно, что он придумывал всю эту сцену для того, чтобы прикоснуться к Зинкиной попе. Мы из-за кулис видели, как он самодовольно улыбается ушами, но голосом он приказал привести стрельца.

А дальше был мой выход. «На полу лежали люди и шкуры» – двое моих соотрядников лежали, а Олег изображал медведя. Я приподнялась на локте и показала, как пью меды из граненого стакана, при этом мой локоть пришелся Олегу ровно между ребер. Олег пискнул, но продолжил петь. И в этот момент мы почувствовали, что зрители прочитали намек со стаканом, и тишина стала резонировать с каждым нашим словом или движением. Потом массовка превратились в трубадуров, которые заломали мне руки и поволокли к королю.

И тут я окончательно стала стрельцом. Кровь прилила к глазам. Какого?! Лежишь себе, пьянствуешь с однополчанами, а тут в дом ломятся какие-то архангелы, руки ломают, волокут незнамо куда. Голова мутная, архангелы крепкие, ни вздохнуть ни охнуть. «Изуверцы» кинули меня к ногам короля, тот зашелся в кашле, мерзким Ленкиным голосом потребовал жениться на своей девице и пригрозил плеткой. У девицы ни кожи ни рожи, да и сам не то чтобы страшный, но только хмельной я, а пьяному не протрезветь – хоть поторговаться. И послал их. Тоже мне награда. И тут надо было пропеть самое главное: «мне бы выкатить портвейну бадью!» На слове «портвейн» у актеров губы поползли к ушам, глаза засветились торжеством, а зал весь одновременно вдохнул и задержал дыхание. В ту секунду мы чувствовали себя всесильными. Резонанс с залом был стопроцентным. Мы ощущали каждого как продолжение себя, даже мелкие импровизации партнеров подхватывали на лету и дожимали, заставляя зал хохотать.

И я наслаждалась властью над зрителями, но в то же время продолжала оставаться стрельцом: злость уже клокотала во мне, ни тюрьма мне не страшна, ни гнев королевский, да пусть он подавится бабой своей! Пусть хоть голову мою на плаху положит, а не возьму я ее, не заставите! Озлобленное сердце никогда не заблудится, эту голову с шеи сшибить нелегко! Не возьму-у-у!

Сопротивление мое было так яростно, а бунт таким искренним, я так кричала и билась в руках своих мучителей, что они наконец отступили. Так я подвела к финалу.

«Делать нечего (с максимальным форте), портвейн он отспорил…» – спел хор. На сцену выскочил Костик с нарисованной курицей в зубах. Он споткнулся о Витьку, кубарем подлетел ко мне под ноги, я только на секунду различила его отчаянную мордаху, но тут же молодецким движением подняла за шкирку и со всей дури двинула в район солнечного сплетения. Стона я не услышала. Хор пел «чуду-юду победил и убег». И потом я еще раз подняла уже зеленого Костика, чтобы все вместе, стараясь смотреть туда, где предположительно сидела старшая вожатая Ленка, яростно спеть финал: «Так принцессу с королем опозорил бывший лучший, но опальный стрелок». Слово «позор» срезонировало, метнулось за рампу и прилетело обратно, и не было в ту секунду сомнений в том, что все-все поняли, что речь идет о Пашке и Димке, которых завтра несправедливо выкинут из лагеря из-за одной бутылки пива, что главный злодей находится в зале, и ему – позор!

Несколько мгновений после финальных аккордов стояла тишина, и каждый из нас подумал «капец». А потом они захлопали. И рожу у Ленки перекосило так, будто ей с ноги кто-то вдарил. Она кинулась ко второму окну клуба, там, где щель, где теоретически могли стоять Пашка и Димка и смотреть номер. Старшая вожатая за окном никого не обнаружила, зато ее рожу увидели все, и вот тогда задние ряды начали топать, а в зале были уже не аплодисменты, но овация.

После шестого поклона мы вышли из зала и двинули в корпус под выкрики восхищенных зрителей, которые не стали досматривать представление, а пошли провожать нас. Каждый старался сказать что-нибудь о нашей доблести. Наши головы в тот момент венчали лавровые венки – так мы шли все наши триста метров триумфа. Пашка и Димка встречали нас на крыльце. Они едва не плакали. Ни обниматься по-братски, ни жать руки мы тогда еще не умели, так что они оба старались прикоснуться плечом к каждому, кто проходил мимо. Зинка всхлипывала. Костик, которому и так досталось, отшатнулся. Олег показал медведя. Володя стоял на крыльце рядом с Димкой и Пашкой и все еще наслаждался славой.

А я очень устала. Прошла мимо ребят, стянула с головы бумажный кивер, взяла ватку с кремом и начала стирать нарисованные усы. И вот тогда занавес за краешек приподнялся, и в это мгновение между сыгранной ролью и жизнью я одновременно увидела и себя, и стрельца, и весь замысел, который мы воплотили, и то, как мне подмигнул Бог.

Катя Рабей. Спросите Дашу[8]

Когда мне было 17 лет, у меня была подружка Даша, которую я любила больше всех на свете. Я часто воображала себе разные героические сценарии, где я спасаю ее из горящего здания или защищаю от хулиганов или вражеской пули – или выгуливаю ее собаку, пока она еще спит, что тоже героизм. Еще почему-то я представляла себе, как нас допрашивают фашисты. Когда я была еще младше и просила бабушку не гасить свет в комнате, потому что боялась темноты, бабушка говорила, что фашисты пытали людей, заставляя их спать при свете: люди не могли заснуть и сходили с ума от многодневного бодрствования. Я тогда думала, что со мной у фашистов этот фокус бы не прошел: они бы из вечера в вечер запирали меня в комнате с включенной лампочкой, а я бы их встречала на следующее утро свежая и отдохнувшая, они бы злились и не знали, что делать «с этой Катей».

Но для нас с Дашей фашисты уготовили другое: они бы развели нас по разным комнатам и задавали бы серию вопросов друг о друге, и если бы кто-то из нас не смог ответить хоть на один, то обеих ждала бы страшная кара. Это был, конечно, сильно гипотетический сценарий, а на месте фашистов я иногда представляла сотрудников ФСБ или просто сумасшедших маньяков, любящих поиграть со своей жертвой, – но я все равно считала необходимым натаскать нас обеих как на экзамен по всем основным вопросам, которые Даша называла «вопросами из школьной анкеты». Например, я то и дело просила Дашу назвать мой любимый цвет, мое любимое число или мою любимую песню. Для справки это синий, одиннадцать и песня Энии «Caribbean Blue». На тот момент «Caribbean Blue» вот уже несколько лет как не была моей любимой песней, но я не была уверена, насколько часто фашисты и прочие сумасшедшие обновляют свои сведения (и, между прочим, называю эту песню своей любимой до сих пор – на всякий случай).

Один из вопросов, которыми должны были нас терзать на допросе, был про самое счастливое воспоминание. Тут все было просто – у меня было самое счастливое воспоминание, мне было двенадцать лет, и я на сэкономленные карманные деньги купила волшебные фломастеры. Была зима, после школы уже стемнело, и по дороге домой я сделала крюк и зашла в большой книжный магазин на бульваре Яна Райниса. Я купила этот набор фломастеров, которые умели менять цвета, если по ним поверх порисовать специальным белым маркером, и я не стала класть его в рюкзак, а всю дорогу прижимала его к груди и испытывала такое острое счастье, что даже решила запомнить этот момент как самый счастливый в жизни. И до сих пор, когда меня спрашивают – не фашисты, а нормальные люди – о самом счастливом моменте в жизни, я сразу же вспоминаю эти волшебные фломастеры и счастье, гордость, почет и благоговение от обладания ими.

Когда мне было 15, у моей подруги Жени был день рождения. Это было время красивых жестов, поэтому мы с ее одноклассницами договорились, что займем стратегические точки по маршруту следования Жениного автобуса от школы до дома и на каждой остановке будем по одной заходить – каждая с красным воздушным шариком в руке. Флегматичная Женя восприняла это как должное (или просто перестала реагировать к пятой остановке, на которой вошла я) – но я считала это лучшим днем рождения на земле, хоть и не моим. Спустя два года на своем семнадцатилетии – дома, с чаем и тортом – я обсуждала с подругами, что дни рождения уже пошли не те, вот то ли дело когда нам было пятнадцать, какие счастливые дни рождения у нас были тогда. Даша, впервые приглашенная ко мне в гости, сказала, что это называется ретроспективная идеализация, более известная как «вот раньше и трава была зеленее, и мороженое по 13 копеек».

Но Даша была не права – моей сверхспособностью всегда было определять счастье непосредственно в момент его наступления, а не постфактум в ностальгическом порыве, – и заносить каждый эпизод в воображаемый список. Начиная с волшебных фломастеров любой счастливый опыт мгновенно запускал сигнализацию о необходимости «наслаждаться моментом» и «прочувствовать его сполна». Так часто встречающийся в лирических балладах и поэзии на сайте «Стихи.ру» мотив «Мы были счастливы тогда, но только этого не знали» был ко мне совершенно не применим, но обратная сторона этой медали становилась причиной бесконечных неврозов, поскольку наслаждение моментом предполагало его скоротечность. Утром праздничного дня мне было грустно, что на следующее утро праздник закончится, в начале летних каникул я уже чувствовала прохладу первого сентября, а первый укус сэндвича с баклажаном, брынзой и лимонной цедрой был всегда омрачен тенью неумолимо приближающегося последнего укуса. И поэтому, кстати, на всех фотографиях, где я ем мороженое, у меня очень страдальческое выражение лица.

Такой подход (называемый у нас в семье словосочетанием «Умная Эльза») приводил подчас к довольно полярным, но одинаково нелепым последствиям. Я, например, могла и вовсе отказаться от посещения вечеринки, чтобы избежать печали от ее окончания. А могла пропустить свой рейс на самолет из Мюнхена, потому что ела такой вкусный шницель, что добровольное расставание с ним было немыслимым (этот случай произошел четыре месяца назад, и я до сих пор считаю, что тот шницель стоил всех тех денег, что я заплатила за перебронирование билета). Я не могла есть соус песто ложкой из банки (мой любимый досуг), если в холодильнике не было еще как минимум одной непочатой, потому что в противном случае я начинала так беречь единственную банку, что песто покрывался плесенью. Я засыпала на полу рядом с собачьей подстилкой в гостях, но не разрешала друзьям вызвать себе такси до дома, потому что это бы означало бесповоротное прекращение веселья.

Острое чувство счастья, которое я испытывала в 2002 году, прижимая к груди коробку с волшебными фломастерами, достигло своего пика к повороту с бульвара Яна Райниса на улицу Сходненская. Я месяц копила на них карманные деньги, а рисовала ими в итоге ровно два раза: в тот вечер и на следующий день в школе на перемене. Но они, как и мюнхенский шницель, полностью того стоили. Я уверена, Даша скажет то же самое, если ее спросить.

Мария Игнатьева. Крыжовник[9]

У меня нет воспоминаний о «чистом, беспримесном счастье» (о. А. Шмеман). Но одна картина прошлого неизменно вызывает привкус горечи от невозвратности былого прекрасного мира и себя в нем, как будто именно в этом прошлом таился залог будущей вечности в лучшей и желанной ее форме.

Своей дачи у нас не было, но бабушка-эмбриолог дружила с дочерью великого генетика Ш., у которого имелась дача в академическом поселке Мозжинка. Школьные каникулы распределялись между летними поездками к отцовской бабушке в Краснодар и зимними сидениями в Мозжинке с маминой мамой. К южной бабушке, которую я видела раз в году, я обращалась на «вы» и «бабушка», к северной, с которой почти не расставалась, на «ты» и «ба».

Малороссийская бабка-казачка была гневлива, остра на язык, трудолюбива, как муравейник. Сад и огород ломились всеми плодами овощного отдела нынешних супермаркетов. Бессловесный, кроткий и больной дед-армянин почти не появлялся из спальни. Знойные дни в Краснодаре я продремывала в тени сада с книгой, шевеля одними челюстями, перемалывавшими персики, пирожки (подаваемые прямо через окно из кухни), черешню, сливу желтую, сливу синюю, сливу зеленую. В Москву я привозила загар, жир по бокам, лениво-обиженные южнорусские интонации, хэканье и просторечный словарь.

В Мозжинке меня будили затемно и угоняли на лыжах в лес. Вечером мы с внучкой академика катались на санках или скрипели снегом «по кругу» – дороге, опоясывавшей поселок, – рассказывая друг другу небылицы из личной жизни. Хорошо еще было читать в натопленной комнате очередной роман Жюля Верна и спускаться по деревянной лестнице на зов – к сырникам со сметаной и чаю с вареньем.

Некоторые картины прошлого напоминают об утраченном рае – первом безутешном горе человечества. Возможно, в измененную грехопадением генетику человеческого существа (ставшего смертным) с тех пор был вживлен некий ген счастья, который, расцветая в детстве, с годами мутирует и превращается в свою противоположность. Поэтому так горько-сладко вспоминать иные недоступные места своего прошлого. Эту доморощенную генетику можно простить бывшей насельнице дачи академика Ш., которая с раннего детства знала, что Лысенко подлец, и легко умела пропеть «ри-бо-ну-кле-и-и-и-но-ва-я-кис-ло-та-а-а», хотя до сих пор так и не поняла, что именно сокрыто за красотою этих звуков.

Нынешняя Мозжинка – это каменные хоромы на месте дощатых дач, вытесненных академиками нового времени и членкорами новой русской жизни. «Наша» дача еще держится, хотя, по слухам, и она распродается по кусочкам. Но что мне с того? Меня сильнее волнует вопрос о соотношении мечты и смерти. Умирает ли первая, осуществившись? Хватит ли у нас сил возмечтать в миг последнего воздыхания? Есть ли в загробном блаженстве хоть отблеск лучших здешних минут?

Русские писатели любили показать тщетность земных упований. В частности, об этом рассказ Чехова «Крыжовник», который по-прежнему читают дети в школе.

Крыжовник – единственная ягода, которую я ем только в России (разные малины и черники можно найти и в Пиренеях), ем я его на даче, теперь уже у моей собственной подруги. Подруга – учительница, живет она с мамой-пенсионеркой.

В саду у них водятся смородина, вишня, земляника, крыжовник. Не так ярко, конечно, как у бабушки в Краснодаре, где рос огромный грецкий орех (о, черные руки от незрелой зеленой кожуры, потому что орех созревал осенью, когда меня уже не было), черешня, яблони, на улицу через забор то и дело шлепались абрикосы и персики… Зато у моих друзей крыжовник нескольких сортов, из которых самый вкусный, по-моему, негус – с темными, удлиненными ягодами.

Обе женщины верующие, я присоединяюсь к старшей, когда она, сидя в кресле и надев очки, читает молитвы на сон грядущим. Читает просто – ни быстро, ни медленно, ни нудно, ни с пафосом, – а именно так, как и полагается среднерусскому сердцу на закате – естественно, искренне, сочетая голос и смысл в таком же ладном и четком сцеплении, с каким слова следуют друг за другом: Мирен сон и безмятежен даруй ми. Ангела Твоего хранителя посли, покрывающа и соблюдающа мя от всякаго зла…

Пока завтракаем (оладьи из кабачков, дорблю, безе и коньячок), вспоминаем бабушку моей подруги. Мне рассказывают, как она умерла, на этой же даче, исповедавшись и причастившись и даже увидев свет, который озарил комнату только для нее: «Почему мы никогда не открывали это окно?» Когда бабушка умерла, стали искать, кто из соседей мог бы довезти до станции внучку – ехать в Москву оформлять документы, но, как в евангельской притче, начали все, как бы сговорившись, извиняться… Внучка, преодолев жару, ступор и болезненное онемение в суставах, добралась наконец до московской поликлиники, а ей говорят: вам нужно брать справку по месту смерти. Эпоха до мобильных телефонов. В то же самое время на даче – вопль дочери перед иконой: «У нас никого нет, кроме Тебя, мы одни, помоги ей, молю Тебя», и ровно в эту минуту (потом проверили), медсестра машет рукой и говорит: «Ладно, давайте я сделаю справку, мы тоже иногда оформляем».

Краснодарская бабушка объясняла: я работаю не покладая рук в саду, потому что надеюсь, что так незаметно за работой и умру. Но у нее случился инсульт, и она еще долго прожила в полуподвижности, в московской квартире, у своего сына – моего отца, и боюсь, что прожила в тоске. Московская бабушка умерла быстро, от четвертого инфаркта, на руках у моей мамы. В Бога не верила и в церковь не ходила ни та ни другая, одна – грубая коммунистка и колхозница, другая – интеллигентная еврейка и доктор наук… Советский Союз моего фамильного древа, что мне с тобой делать? Что мне делать с самой собой, поросшей твоими буйными мичуринскими злаками?

Спрашиваю о варенье из крыжовника с грецким орехом. Да, воодушевляется мама подруги, я варила, это нужен особый сорт, и собирать нужно в определенное время, пока зеленый и не пожелтел, вынимаешь только косточки, а кожура и мякоть остаются. Дочь подхватывает: виден только орех, а если посмотреть на просвет, то видны и ягоды – прозрачные, дивные.

По моей просьбе подруга – недаром учительница литературы – вспоминает сюжет чеховского рассказа: всю жизнь мечтал о своей усадебке с крыжовником, накопил денег, женился на нелюбимой и богатой, уморил ее – и вот сидит на террасе и пьет, наконец, чай с вареньем из своего крыжовника. Чехов смотрит на это достижение глазами некоего Ивана Ивановича, брата героя, и, ясное дело, осуждает бесцельную жизнь, посвященную эгоистической мечте. Но я знаю, что мы с братом Ивана Ивановича, Николаем, одной крови. Я и сейчас готова все отдать за то, чтобы увидеть теми же глазами то огромное вечернее синее небо над заснеженным косогором, на выходе из мозжинского леса.

2011 г.

Гасан Гусейнов. De felicitate[10]

Как только мне велели написать о счастье, я сразу вспомнил три трактата Цицерона – «О старости», «О дружбе», «Об обязанностях». De senectute. De amicitia. De officiis. Конечно, не хватает четвертого – как товарища Сталина к Марксу, Энгельсу и Ленину. Как д’Артаньяна к трем мушкетерам, как Париса к трем богиням, как общего глаза и зуба трем Грайям. Четвертый – о счастье. De felicitate.

Что же мне написать? Сначала я испугался сглазить. Да и вообще, зачем писать о том, что у всех, скорей всего, устроено совершенно одинаково. Может быть, есть что-то, что может порадовать и тебя, и других? Даже тех, кого не пригласили писать о счастье?

И тогда я понял, что могу написать только об одном, специальном виде счастья, которое сначала очень коротко состоялось, потом оказалось ошибкой, а потом все-таки осталось в моей памяти навсегда, и именно как счастье, несмотря на ошибку. Это тоже настоящее счастье, которое трудно спутать с чем-то другим. И хотя по прошествии очень короткого времени обнаруживается или может обнаружиться, что счастье было таким коротким, даже попросту мгновенным – все-таки, может быть, именно благодаря этой краткости и даже мгновенности ты числишь его настоящим счастьем. При этом, определенно, ты разоблачаешь сам себя как человека, мягко говоря, не слишком симпатичного. Как раз за это счастье, очень маленькое, микроскопическое, потому что – мгновенное.

Это мгновенное счастье не имеет ничего общего с тем, о котором Спиноза писал, что оно могло бы занять все пространство жизни, если б только люди соблюдали здоровый образ жизни. И поэтому случается это мгновенное счастье в необычном союзе с другой штукой, которую я пока даже называть не буду.

Итак, первое задокументированное состояние мгновенного счастья я испытал на Первой Аэропортовской улице в Москве вскоре после того, как узнал о смерти Сан Саныча Тишкова – друга моего отца, китаиста, шахматиста, великого знатока поэзии, курильщика и отца моей младшей школьной подружки Наташи. К этому времени Сан Саныч уже некоторое время назад развелся с тетей Женей, мамой Наташи, и жил в однокомнатной квартире по адресу улица Красноармейская, д. 21. При переезде, а может быть до того, он подарил мне суворинские тетрадки «Параллельных жизнеописаний» Плутарха, которые было очень удобно брать с собой в трамвай, идущий до школы, и так вот, по полчаса в день, я их все и перечитал потом. Но известие о смерти Сан Саныча воспринял как личную обиду. Мы давно не виделись, о чем-то хотел я его спросить. И вдруг – умер. Как мне кажется, между девятым и сороковым днем шел я, стало быть, по Первой Аэропортовской. И вдруг – впереди, метрах в двухстах или чуть больше, на углу Красноармейской – вижу Сан Саныча. Причем в том виде, в каком я его помнил еще в начале 1960-х годов. Стоит – массивный, в очках, с немного выпирающим животом, что-то читает в записной книжке или, может быть, много раз сложенной газетке с шахматным этюдом. Хорошо помню и могу совершенно точно воспроизвести ход моих мыслей и движение чувств в тот миг.

– Сан Саныч. Тишков.

– Но он же умер!

– Но вот же он!

– Так он не умер?!

– Какое счастье!

– Как я мог подумать такую глупость, что Сан Саныч умер!

Я ускорил шаг, но не побежал. Что-то удерживало меня. Я совершенно точно боялся расплескать овладевшее мной счастье. Мне нужно было только дойти уверенным шагом до Красноармейской, где стоял и разглядывал шахматную задачку или этюд Александр Александрович Тишков.

Прошло еще сколько-то долей секунды, Сан Саныч вдруг повернулся ко мне совершенно чужим лицом, а потом вышел как бы из своего пальто и клетчатой рубашки без шарфа, оставив после себя не только горечь признания, но и поразившее меня чувство счастья, которое я испытывал ровно миг, но и оно почему-то никуда не делось. Много лет после этого я ничего подобного не испытывал, уехав далеко-далеко от Москвы, пока не наступил год, когда я вернулся, чтобы несколько лет проработать в университете на Ленинских горах.

Дело было в 2007 году. Если быть совсем точным, то 1 сентября 2007 года. Кажется, была суббота. Я шел по яблочной аллее от метро к так называемому первому гуму. Когда я впервые шел туда ровно тридцать семь лет назад, в 1970-м, почти все было таким же. Слева – пики и колонны ограды, справа – яблони с яблоками, которые уже начали падать на землю. По аллее от метро до ворот к нашему корпусу метров четыреста. Светило солнце. Было, наверное, 8:30 утра. Аллея была еще почти пустой. Такой же пустой была в эту минуту и моя голова. Как вдруг я испытал жуткое, жгучее, ударившее в лоб, затылок, глаза, щеки чувство стыда. Какой-то голос сказал мне: «А ты маме когда звонил в последний раз?» Тут нужно пояснить, что звонить маме каждый день я начал только в конце 1975 года, сразу после женитьбы, когда мы с женой стали жить отдельно от родителей. А если не звонил, то, значит, мы были где-то рядом. До самой маминой смерти 15 ноября 1991 года. Но вопрос мне был задан 1 сентября 2007 года именно в такой форме: «А ты маме когда звонил в последний раз?» Я остановился на аллейке, и мимо меня прошмыгнул какой-то человек в сером пиджачке. Он коротко и сердито оглянулся: я понял, что остановившись как вкопанный нарушил его бег, и он чуть было не врезался в меня. В это мгновение мне было не до него, но он словно вернулся из обычного тока жизни и подтолкнул меня к довольно простому ответу на вопрос: «Очень давно, страшно давно… Но – какое счастье! – мне нечего стыдиться, ведь мама умерла в 1991 году, а сейчас уже 2007-й». Постепенно я обретал циническую самоуверенность, но исчезающе малое, крошечное, стремительное, как падающая звезда, чувство счастья снова охватило меня. Взмокший, я добрел до сортира, справил нужду, охладил водой лицо и шею и осторожно вышел в коридор.

В коридоре я увидел Витю Васильева, с которым мы дружили еще с начала семидесятых. Удивительной доброты человек, он так красиво говорил по-английски. И вообще был красив. За пределами факультета мы никогда не общались, но мне он всегда казался человеком трагического одиночества. Мы не виделись лет пятнадцать. Витя поразительно молодо выглядел – так молодо, что мне снова стало не по себе, как будто я провалился в другое время. Витя почувствовал это и вдруг сказал, что сейчас сожмет мне загривок и сразу станет легче. Так оно и было. Мне полегчало. Но и предательское чувство счастья не ушло. Через девять лет после этой встречи Витя Васильев неожиданно умер. И теперь то предательское мгновение счастья почему-то охватывает меня в окружении далеко отлетевших лиц и голосов. Нет, конечно, я не подумал: «Какое счастье, ведь она давно умерла, и я никак не мог позвонить!» Я вообще ничего не думал словами. Но почему тогда всякий раз, теперь уже раз в несколько лет, оказавшись на той яблочной аллейке-аллилуйке, я испытываю мгновенное чувство счастья?

Нужно сказать, что внутреннее недовольство и стыд от того, что это мгновенное счастье меня не оставило, протекло в то, что можно, наверное, назвать подсознанием. Вижу я сон. Будто бы приехала после бесконечно долгой отлучки мама. При этом во сне я знаю, что мамы давно нет на свете, но вот же она. Я радуюсь, я счастлив. Это уже не такое мгновенное дневное счастье, которое я испытал, когда увидел на углу Аэропортовской и Красноармейской Сан Саныча Тишкова. Оно – другое, потому что дело происходит во сне, где все протяженнее. Но я испытывал это тягучее, густое, как жидкое стекло, горячее чувство, которым вот всего через несколько минут или часов смогу поделиться с маминой невесткой и внучкой. Они-то думали, а оно вот оно как!

Плохо только, что мама болеет и лежит в постели, какой-то передвижной, на колесиках.

– А где же ты была? – спрашиваю я.

– В Швеции, – спокойно и просто отвечает мама. – Я жила около Вали Юрова.

Это понятно и убедительно звучит: мама всегда любила моего товарища Валю Юрова, который чудесным образом эмигрировал в Швецию в 1980 году.

Но действие моего сна протекает в 2008-м! Почему-то в голове начинает работать какой-то арифмометр.

И среди прочих цифр вылетает середина 1990-х, когда мой отец женился на Елене, нынешней его жене. И тут я думаю, куда же маме поехать? Отец с Леной живут на даче, городскую квартиру сдают внаем. Мама же не может поселиться с ними. Во сне все эти соображения текли со скоростью того самого стекла расплавленной бутылки, и я озирался в той комнате, где мы оказались, а из углов на меня смотрели друзья, любимые старые друзья, пришедшие на кладбище хоронить маму в ноябре 1991 года и поддержать нас. Потом мы пошли на поминки в дом, и я это все вспоминал и вспоминал во сне, потому что в голове вдруг выскочила шальная мысль: а что же я теперь всем скажу? Что мама вовсе не умерла, что это был какой-то обман? Но зачем? Зачем она уехала в Швецию? Почему за столько лет даже не намекнула, где она была? Ведь мы довольно часто встречались и говорили во сне и даже наяву – были такие случаи.

Все это шелестело у меня в голове, и расплавленное стекло перестало плавиться. Мне перестало быть жарко. Видимо, я просто просыпался. Не очень быстро. И ощущение счастья, которое возникло в самом начале, тоже удивительным образом не пропало. Оно удачным образом отвязалось от радости, что мне не придется объясняться с отцом и его второй женой, что вот, мол, из Швеции к ним приехала первая жена, что вообще эта шведская тема растворилась в воздухе. А осталось только мгновенное счастье, улетучившееся, как дым, но способное возвращаться не во сне, а наяву.

В том же году, уже зимой, холодным ветреным утром я бежал на станцию мимо кладбища, где лежит моя мама – об этом я думаю опять-таки не словами, но каждый раз, когда прохожу мимо кладбища. А тут – такое дело. Мне после лекций надо было идти на какое-то светское мероприятие, и пришлось надеть черные брюки. В темноте я выбрал, однако, брюки не по погоде – купленные несколько лет назад для похода на светский раут, который должен был состояться в жаркой стране, для каковой и были изготовлены эти черные-пречерные, но тонкие и легкие летние штаны. Я понял это, сделав первые же шаги от дома к калитке, но сделать уже ничего не мог, потому что опаздывал на электричку. Пока я шел лесом и ветер задувал, это было довольно сносно. Но очутившись на юру над заледеневшим ручьем, я почувствовал, как ветер обжигает ноги, и даже подумал, не сорвал ли он с меня уже штаны, как вдруг откуда-то из-под вьюги я услышал никогда не забытый любимый звонкий мамин голос:

«Как ты смел пойти без кальсон?!»

Давясь от счастливого смеха и глотая слезы, я скатился к мосту над речкой, честно признаваясь маме, что сразу после женитьбы, когда контроль над моим гардеробом перешел в руки жены, я больше никогда не носил кальсон.

Разве это не счастье? Ведь мама простила мне и то, что я так долго не звонил, и то, что зимой обхожусь без кальсон.

26 июля 2019 г.

Татьяна Малкина. Свиданий наших[11]

Нет никаких сомнений в том, где и когда случился мой самый счастливый день. Не думала, что так выйдет – я везучая, моя коллекция счастий обширна. Думала, придется мучительно выбирать – день, когда ты впервые понял, что люди могут подробно разговаривать взглядами, день, когда влюбился сильно, день, когда влюбился взаимно, день, когда выменял у старьевщика вожделенную глиняную обезьянку на венгерке, день первого стихотворения, день, когда влюбился невзаимно, день, когда верил в левитацию, день, когда лизнул жираф, день, когда важное получилось очень здорово, день, когда кое-что понял, день первой собаки, день, когда пошевелился внутри живота будущий сын, когда родилась дочь, день, когда почувствовал себя частью, день, когда… Но нет. Закрываю глаза и по запросу «самый счастливый» всегда выпадает один и тот же.

Гурзуф. Мой детский рай. Которого больше нет сразу по всем причинам. Обрела я его случайно, как водится. Точнее, благодаря моей внезапной астме – тогда прогрессивный педиатр Юрьмихалыч настоятельно рекомендовал обеспечить московскому заморышу, живущему от скорой до скорой, а в промежутках глотающему горький порошок Звягинцева из шершавой бумажки, ежегодный длинный выпас в Крыму. Денег, связей, путевок в нищебродской инженерской семье не было, так что оставалось дикарем. По советам сарафанного радио выбор пал на Гурзуф. Первый раз мы полетели в Симферополь на самолете, явно от безалаберности – билетов на поезд уже не было, впоследствии такой роскоши себе не позволяли. Невероятно, но я помню этот свой первый самолет, помню, как пятилетняя я экстатически заорала на весь салон: «Мама! Мама! А кто поставил там все эти чудесные игрушки?» И помню, что больше всего меня очаровали в иллюминаторе даже не сновавшие внизу машинки, а совсем крошечные, уморительно реалистичные красно-серые телефонные будочки, уменьшенные каким-то волшебником до спичечных коробков. Пассажиры ржали и умилялись. Поездом, впрочем, тоже было отлично, хоть и жарко. Зато прилагался недостижимый иными способами вкус теплой обмасленной молодой картошки с малосольным огурцом в газетном кульке, купленном у ситцевых теток с корзинами на какой-то быстрой остановке. И любимое наблюдение – как вскакивают на местности одиночные пирамидальные тополя, как их становится все больше, и наконец ты видишь первый кипарис, а потом вдоль насыпи появляется розовый пух – тамариск. А потом ты едешь на троллейбусе, и вдруг – море! Море! Море!

Согласно легенде, свой первый и единственный приют в раю мы нашли случайно. Добравшись кое-как с одним фибровым и одним матерчатым чемоданчиками до знаменитого гурзуфского «пятачка» – конечного автобусного круга на малюсенькой пыльной площади (почта, книжный, туркиоск, мелкие торговцы) – мы стали, как советовали бывалые, спрашивать у местных, где можно снять койку, и изучили все имевшиеся на поверхностях объявления от руки. Был разгар сезона, давно сданы оказались не только койки, но и места под койками. Мама чуть не плакала, местные советовали одно: начать прочесывать поселок, буквально стучаться в каждый дом и спрашивать. Мы повлеклись, от зноя все вокруг дрожало. Не помню, как долго это длилось, и знаю остальное со слов мамы. В поисках постоя мы постучались в калитку, не получили ответа, она оказалась открыта, мы вошли в тенистый двор – как потом стало ясно, классический гурзуфский. Просторный сад внутри каре из татарских мазанок, в середине двора – громадная необхватная слива, скамейки и стол вокруг нее, по краям – беленькие домики. У каждого домика имелся свой крошечный палисадник, в качестве деликатных межсоседских перегородок обычно выступали виноград, розы и страстоцвет, проходивший в Гурзуфе под кличкой «кавалерская звезда». А большой двор отгорожен от остальных высокими стенами из крупного серо-зеленого камня, кое-где обмазанного глиной и побеленного. Стены чем-то увиты. Тень. Запах домашней готовки.

Во дворе было пусто, мы, подобрав и слопав на ходу пару слив, двинулись вглубь, потому что там надежно залаяла собака. Собака охраняла один из самых крохотных домиков, перед домиком под навесом из винограда со свисающими кудрявыми усиками был стол с табуретками. На столе стояли две чашки и исходивший паром эмалированный чайник. Мелкий черный пес склочно лаял в сторону занавески, за которой явно скрывалась летняя кухня. Мама громко и вежливо заорала: «Извините, пожалуйста! Не сдаете ли вы комнату отдыхающим?» Из-за занавески вынырнула мрачная сморщенная старушка в линялом ситцевом халате и сердито буркнула: «Нет! Мы ничего не сдаем!» И в этот миг мама громко упала без чувств, благополучно стукнувшись головой о гулкий фибровый чемодан. Это была удача.

Старушке и ее дочери – маминых лет гурзуфской медсестре – пришлось нас усыновить явочным, так сказать, путем. Подробностей я не помню, вроде бы у мамы, нарушившей сливой строжайшую медицинскую диету, обострился панкреатит, она теперь лежала внутри беленького домика под неусыпным надзором внезапно обретенных покровителей. Любовь Николаевна оказалась не мрачной, а просто внешне суровой, она готовила маме какое-то пареное и принялась ворчливо баловать меня. Тетя Галя делала маме капельницы на дому и полюбила нас навсегда. Так начался мой рай. Впоследствии мама завозила меня к Гале и Любовьниколаевне и оставляла на пару месяцев, а до школы – вообще на все лето.

Там, в Гурзуфе, я научилась почти всему важному. Радоваться жизни, плавать, жить на дереве, воровать плоды запретных садов, издали определять степень зрелости фруктов и овощей, различать цветочки и былинки, делать свистульку из абрикосовой косточки, ругаться, как матрос, играть в дурака всех видов, покупать продукты по списку, ходить на междугородние переговоры по вызову, нырять с пирса, загорать, как ящерица, ловить ящериц, не бояться скорпионов, жрать что дают, узнавать яшму, пробираться в кино без билета, видеть дельфинов, читать. Да, даже читать. Не помню, каким именно летом, так как они слились в один райский сезон, но точно помню, что первым честно прочитанным словом была вывеска «Молоко» на магазине, что был слева от пятачка, если идти сверху к морю. Первой прочитанной – там же – от начала и до конца книгой стали «Приключения Гука». Самым любимым утренним видом – луч солнца, позеленевший от проникновения через виноград и будящий меня сквозь щелку между коричневым косяком и белой штапельной занавеской с очень стильным, как я теперь понимаю, постконструктивистским принтом «березки». (Я потом их встречала в другой жизни, в других мирах, каждый раз сердце заходилось и хотелось понюхать. Однажды, сорок лет спустя, на экопродвинутой даче из трижды переработанного мусора, построенной американскими друзьями-архитекторами в глухом лесу в Вирджинии, я учуяла запах этой самой занавески в поданной к обеду салфетке, долго прижималась к ней, попросила отдать, они удивились, но упаковали в пакетик.)

Рай длился несколько лет. Из материальных его подтверждений остались несколько плохих фотографий меня и нас на отдыхе, страшный заретушированный фотопортрет молодых тети Гали и Любовьниколаевны Строевских, детский гербарий, сто моих рисунков, маниакально сбереженных мамой, все одинаковые – схематозный рыбак в утлой лодчонке ловит рыбу на фоне Медведь-горы, которую я всегда изображала одинаково – как бы с маленьким раздваивающимся хвостиком, и две большие коробки писем из Грузуфа, ул. Подвойского, дом 11.

Из нематериальных – понятно, много больше. Тетя Галя была красивая, веснушчатая, смешливая, со щекотным крымским говорком она так напевно, кокетливо махнув рукой, говорила «ай, да ладно!», что все становилось-таки ладно. Она, правда, по большей части была на работе – физиотерапевтом в гурзуфской поликлинике. А Любовьниколаевна все время что-то хлопотала по дому, готовила разносолы, ухаживала за палисадничком, иногда со скорбным лицом торжественно читала газету в толстенных очках. Обхаживала меня, откармливала, учила жизни, протягивала по спине мокрым полотенцем за шалости. Уже в мои лет семь я сравнялась с ней ростом, такая она была крошечная, с псивым седым пучком, на голове – старообразный круглый гребень, поверх ситцевого халата – трудовой фартук. Ничего про нее я так и не узнала никогда. Явно во все вмешалась война, откуда она была родом – не знаю, откуда взялась ее радость – тетя Галя – понятия не имею, никакой муж не упоминался. У тети Гали тоже не было мужа и не было деточки на радость. Ругались они между собой всегда как бы вполсилы и со скрытой улыбкой, ругань неизменно закачивалась тем, что тете Гале удавалось рассмешить Любовьниколаевну, которой открытый смех давался трудно, как невозможное признание, но по глазам все равно было видно – уже смеется.

Лучшим другом и лучше, чем мужем, Любовьниколаевне был Тяпа – тот самый черный пес, на лай которого мы к ним пришли навеки поселиться. Он был первая в моей жизни изученная собака. Мне очень понравилась собака, очень. Любовьниколаевна с ним непрерывно разговаривала, задавала вопросы, озвучивала несколько измененным, как бы не своим голосом Тяпины ответы. «Ну что, видишь, наша московская-то опять кочевряжится, не жрет. Как думаешь: не давать ей чаю с рогаликом, покуда кабачки не съест?» – «Не-е-ет, не давать» (отвечает Тяпа). Тяпа ходил за ней всюду буквально хвостом, толстым, меховым, в белых носочках и с манишкой звездочкой. Когда спадала жара, Любовьниколаевна за столиком под сенью зеленого винограда делала чайный ритуал. Так: берется чай, не очень крепкий, но очень сладкий, берется рогалик за пять копеек, тот самый, которого больше нет на свете, который можно было развить в плоскую суховатую ленту, откусывается довольно много рогалика, запивается чаем, жуется, но не глотается. Пережеванный с чаем рогалик во рту формируется в клецку специальной формы (толстым полумесяцем) и выплевывается прямо под нос Тяпе – он уже сразу был старый и беззубый, как оказалось. И ничего вкусней мы с Тяпой, в сущности, никогда и не едали. Вот ведь.

Наш большой двор мирно делили примерно пять таких же маленьких домохозяйств. В середине вокруг той самой громадной и невкусной сливы имелась вытоптанная площадка, столы, скамейки. Иногда там случались общие ужины табльдот, иногда попойки, почти всегда – вечерние карты. Ни преферанса, ни покера, а все дурак то такой, то сякой, акулина еще, очко, в общем – люмпен-карты. Но меня им там научили местные и их отдыхающие, все баловали, угощали какой-нибудь сладкой дрянью, непременно давали попробовать всякое вино, шутили, учили петь блатные песни, не велели ругаться, как они. Мужики вечерами были-таки в отвислых васильковых трениках и в белых майках, днем – в семейных трусах. Женщины ходили понарядней, разумеется. Особым шиком считалась курортная шляпа – такое белое плетеное из целлофановой соломки чудовище с большими круглыми полями, способное обезобразить любую.

Отчего-то помню отдельно отдыхающую Тамару – черноволосую толстушку-хохотушку, белокожую, а потому все время обгоравшую на пляже до густой алости и высокой температуры (кроме лица, ибо у нее как раз была та шляпа). Помню, как она каждое утро сидела в соседнем дворике перед зеркалом и минут пятнадцать давала отчаянные звонкие пощечины своему подбородку, чтобы не было второго. Как, сгорев в очередной раз, приносила домой бутылку кефира (зеленая крышечка) и просила всех мазать ее полыхавшую плоть. Особенно охотно всегда вызывались мужчины, из-за роз и винограда раздавались шлепки и томный смех, перемежающиеся стонами Тамары.

Помню наш туалет – грандиозное сооружение из крупных гранитных блоков буро-зеленого цвета. Глубокое каменное убежище в дальнем углу двора, под инжиром. В нем всегда была прохлада и даже в адски жаркие дни – настенная роса. И никогда не пахло тем, чем обычно в советских сортирах. А пахло конкретным вот этим прохладным зеленоватым каменным туалетом на ул. Подвойского, 11. Скорей приятно. Плюс инжир над ним одуряюще пахуч на солнце.

Точно знаю, что был у меня там роман. Лет в шесть. Его звали Витя. К сожалению, зрительно я про него припоминаю только ободранные, исцарапанные коричневые лодыжки и шершавые щиколотки, а также сандалии – такие же, как у меня, пыльные, мятые, с дырочками и бренчащей пряжкой, с замахрившимся рантом. Но вот откуда-то я уверена, что этот Витя был мне бойфренд, вне всяких сомнений. В какое-то лето он приходил каждый день. Точнее – спрыгивал в наш дворик с каменной стены соседнего дома из другого двора, улица была холмистой, так что Витя жил где-то надо мной. Он спрыгивал аккуратно – мимо розы, но Любовьниколаевна все равно каждый раз грозно вскрикивала и замахивалась то тряпкой, то ложкой. А потом говорила: ну что, жених, Тяпу баловать будем? Мы с Витей много беседовали (тем не помню), подолгу зависая на уютном инжире над туалетом, воровали абсолютно незрелые персики у местного «куркуля» тремя домами вниз по улице – одного из немногих, кто сурово оборонял свой индустриально-плодовый сад. Поговаривали даже, что раньше он стрелял в малышню из берданки, так что своровать у него было делом чести и высокой доблестью. Сад его и в самом деле был оплетен поверх забора колючкой, но мы все равно упорно крали. Давились, но с хрустом съедали, маялись животами и чувствовали себя почему-то индейцами. А еще проникали в открытый летний кинотеатр «Дружба» – с тайной приступки заползали вверх по беленой стене и устраивались на ней пузом вдоль – и много что посмотрели, хотя видно там всегда было кое-как, а слышно совсем плохо, что с билетами, что без, сверчки были громче.

Главным все же было море. До него было километра два ходу (плюс-минус – в зависимости от пляжа). Понятно, одну шестилетку на море никто даже и тогда не отпускал. В дни, когда тетя Галя не работала, на пляж водила меня она, когда работала – пыталась навязать меня каким-нибудь отдыхающим из двора. Тетя Галя научила меня ходить не на городской, а на Чеховский пляж, а также – через дырку на Артековский. Рассказывала все положенные грустные баллады про Шаляпинскую скалу, про Адалары, про Аю-Даг (я очень жалела медведицу). На Чеховском пляже однажды какой-то добрый мальчик дал мне маску, и прямо тут же, при первом погружении я увидела морского конька. Он был крошечный, но совершенно такой, как на картинках. А потом я оглянулась вокруг в маске и увидела вообще все – и большую семью морского жеребенка (темно-красные, поперечно-ребристые, с носиками), и всех рыбок, и разноцветные водоросли: длинные нежно-зеленые плоские, бурые, жесткие – проволочным кустиком, темно-зеленые – извивающиеся скользким тонким мехом, фиолетовые – мохообразные, желтые – с прозрачными пузырями на теле… И увидела каждый камушек, каждую песчинку, обломок ракушки, тускло-золотую крышку от «Буратино», рыболовный крючок с обрывком лески, лоскут резинового мяча (синий снаружи, формалиново-бледный внутри), свежий зеленый осколок, обкатанные морские стеклышки, копейку, ключ. Все это богатство непрерывно мягко двигалось, колыхалось, перетекало, уползало, возвращалось, дополнялось… Это был мой первый «Алеф». Я так заорала от счастья и неожиданности, что чуть не захлебнулась, все же не было сноровки. Тетя Галя купила мне собственную масочку и даже пластмассовые ласты, и с тех пор я хотела только на Чеховский, к морским конькам. Но получалось не каждый день, а по вечерам там было опасно – каменистый совсем, да и коньков не видно.

Тетя Галя водила иногда поздними вечерами к фонтану «Ночь», где в военном санатории случались специальные, открытые для всех танцы и происходил кадреж отдыхающих с местными и дикарями, говорят, ко всеобщей радости. У ворот санатория на набережной мужик за деньги открывал пиво глазом. Еще мы ходили в горы за кизилом и за грецкими орехами, которые потом трудоемко накалывали вилкой и отмачивали в извести для последующего варенья, руки не отмывались от их черноты до конца лета. Еще я ходила к тете Гале в поликлинику и вдыхала специфический воздух физиотерапевтического отделения – то озонистый, то эбонитовый, то камфарный.

Потом к нам приезжала долгожданная мама, в свой отпуск. Отпуск с мамой был совсем иным. Несколько нервным. Во-первых, она прибывала измотанной, выжатой как лимон. Во-вторых, она меня торопила. На море теперь можно было ходить каждый день, что хорошо. Но, по мнению мамы, туда надо было выходить пораньше, как можно раньше, часов в шесть утра, дабы занять удачное место, что уже было вообще нехорошо. Маме безусловно был необходим полноценный морской отдых, а это означало не Чеховский пляж, где не то что прилечь, а и присесть было негде на пятачке с недружественными острыми камнями. То есть мы ходили на городской Гурзуфский пляж (кто на нем летом был, в аду не удивляется). С крупной, но круглой галькой, если повезет – с серыми занозистыми топчанами, но можно и без топчана, на тряпочке. Места на первой линии, у прибоя, заканчивались уже часов в восемь утра, но мы почти всегда успевали, хотя это и стоило нам обеим нервов.

В общем, мы располагались и делали то, что люди делают на пляже. Я либо ковырялась в камнях, выискивая яшму и сердолики, либо собирала морские стеклышки, либо охотилась за отбеленными персиковыми косточками, либо спасала медуз, либо рисовала, либо читала, либо валялась в прибое и заходила по шейку. Мама сначала загорала, потом плавала. Проблема была в том, что каждый раз я от этого умирала. Когда она, невероятно красивая, сразу дочерна загоревшая, надевала свои тяжеленные синие ласты и начинала пятиться, я уже знала, чем дело кончится, – она исчезнет. Первые пятнадцать минут я молча сидела на тряпочке, следя за ее головой. Когда голова уменьшалась до точки, плохо видной из-за слепящего солнца, я начинала тихонько поскуливать. Когда и точки уже не было видно как ни пялься, я, вопреки уже накопленному опыту, все равно приходила в последнее холодное отчаянье и, поняв, что на тот раз она уже точно не вернется, начинала рыдать все громче и доходила до воя. Но не сходя с тряпочки, как велено. Мама плавала часа по полтора, однажды ее привезли на лодке пограничники, охранявшие Гурзуф от Турции. Крайнее расстройство, в котором она меня неизменно находила, ее всякий раз умиляло и смешило. На почве моих воплей мы познакомились и подружились с тетей Зиной и ее дочерью Наташей, которые обычно оказывались на своей тряпочке совсем рядом с нами, тоже ранние пташки. Однажды они стали спасать меня, не выдержав истошных рыданий, принялись развлекать, кормить фруктами и водить плескаться на мелкоте, вместе дождались маму и устроили ей выволочку. С тех пор мама продолжала уплывать, но я была не одна и решила верить Зине и Наташе, когда они говорили, что она обязательно приплывет. Самое смешное, что оказавшиеся на одном квадратном метре с нами на пляже в Гурзуфе Зина и Наташа в бесконечно далекой и огромной Москве жили от нас в четырех автобусных остановках, что вообще-то организовать было непросто – мы жили там, куда Макар телят не гонял. Мы на долгие годы подружились и часто общались в Москве.

В остальном – помимо пытки ранним подъемом и заплывами за горизонт – мама очень меня баловала и развлекала, бог знает на какие шиши. Мы шастали по горам, ездили в Ялту на страшенную Поляну сказок, изучили ботсад в Никите, за годы посетили все дворцы и гнезда, катались на ракетах, долезли до обломка генуэзской крепости, ловили рыбу, ели сахарную вату и самые вкусные на свете блины в блинной «Дельфин» над пляжем – пресные, немного резиновые, в мельчайшую дырочку. Каждый день благодаря маме я принимала мое новое антиастматическое лекарство – лежала на впивающейся в спину крупной гальке и кусала шерстистый мягкий персик, липкий сок которого смешивался с соленой каплей, стекавший из носа. Отогревалась от морского посинения, лежа на боку и страдая временной глухотой, пока наконец из уха, пробравшись по его нежным туннелям, не вытекала с неожиданным грохотом уже горячая морская вода, будто из головы.

Очень я любила, когда мы заходили на белую Коровинскую дачу глазеть на художников. Они все были настоящие, с мольбертами и палитрами, некоторые даже в блузах. Все писали светящуюся солнцем дачу на фоне курчавой зелени и скалистого Гурзуфа или Адаларов, или Медведя, и все немедленно начинали обожать красавицу-маму и заигрывать с ней. Поскольку мама оставалась холодна и иронична, им приходилось заигрывать со мной. Один давал мне помыть кисти, другой – поляпать маслом, а третий вообще влюбился не на шутку и забрасывал маму приглашениями, а меня – яблоками и конфетами. Смешно, мы с ним потом переписывались, точнее мама, но письма в Москву (кажется, из Киева) он присылал на мое имя и всегда в них ко мне обращался. Его звали Марк, как, гм, моего сына впоследствии.

Вообще-то, честно говоря, я маму отчаянно пыталась пристроить в хорошие руки, хотя Марк мне и самой нравился. Но мама стояла на повестке дня остро. Дело в том, что она была несчастна. Глубоко и давно. С неблизким и все время орущим папой мы тогда уже, слава богу, развелись, но счастья особо не прибавилось. Мама – хрупкий военный подорожник. Мир трется об нее и больно ранит. Кожи у нее совсем нет, содралась где-то, не угадать, где и как это произошло. То ли в начале войны в Староконюшенном, когда бабушка посылала ее одну с чайником в цекашное бомбоубежище напротив, а сама оставалась дома под налетом, потому что не было сил добежать до Кропоткинской. То ли по дороге в эвакуацию, когда надо было убегать от бомбежек, пробираясь под составами, а мама заходилась от ужаса и не могла дышать, ей казалось, что поезд тронется, как только она под него поднырнет. То ли уже в эвакуации, когда детей посылали на поля искать мороженую картошку, или когда мама со своей няней потерялась насовсем от ушедшей на фронт бабушки и случайно нашлась через год. То ли в детском саду на Метростроевской, где над ней смеялись из-за перебинтованности и шелудивости (голодный диатез) и из-за того, что она вообще не знала слова «салют». То ли потом, когда ее называли в арбатской поликлинике «хорошенькой евреечкой». То ли когда она послушалась бабушку и не пошла ни на филфак, ни в консерваторию, а оказалась в Менделеевке и потом 35 лет оттрубила в застойных средмашевских ящиках. То ли в бесконечных больницах, где она всегда, всю жизнь практически, лежала и довольно часто почти умирала от разных кошмарных заболеваний (имеется в анамнезе даже отек мозга, любимый ее сюжет). Есть, кстати, целая коробка с сотнями записок от разных людей к маме в разные больницы. Она сохранила их все – клочки, обрывки, вырванные листочки, кусок театральной программки… с мелкими бытовыми деталями, с перечнем скудных харчей в передачках, с тревожными вопросами, с отсылами к каким-то невосстановимо забытым обстоятельствам разных жизней. (Теперь я, кажется, понимаю, что для мамы все-все хранить – способ не столько удержать, сколько удержаться. На мое пятидесятилетие она как бы возвратила, подарила мне всех моих целлулоидных пупсиков и единственный мой наборчик игрушечной мебели, я рыдала.)

Иными словами, мама жила очень трудно и даже тяжело – она постоянно травмировалась грубостью мира, она все время могла умереть от болезней и время от времени почти умирала. И еще. У нее – невероятной, сумасшедшей красавицы – была чудовищно, издевательски несчастная личная жизнь. Мама – человек-травма, человек-рана, человек-надрыв. И я очень, очень за нее беспокоилась и страшно боялась ее потерять.

Так что за симпатичных художников я тогда просто хваталась обеими руками. Но увы, счастье, которое может излечить от травмы, очевидно недоступно из-за нее же. Мама звонче всех на свете умеет смеяться, но тогда она много плакала, тихо и горько. Это было невыносимо, буквально невыносимо, у меня выворачивались сердце и кишки наизнанку, мне кажется, я могла бы сделать духи из запаха ее слез, и мир разрыдался бы.

Так вот. О дне счастья наконец. Это было тем летом, когда Гурзуф развил мое обоняние. Я могла по запаху отличить шишку кипариса от его ствола, выцветший цветок цикория от свежего, холодное море от теплого, слюдяную слюнку виноградной улитки от следа слизняка, беломясый персик от желтомясого, крымский лук от обычного. Я знала душный наркотический запах цветущего винограда и чуяла, какой уже опрыскан ядом, а какой – пока нет. Я выучила, что самшит перед дождем пахнет бастурмой. Определяла цвет розы по аромату. Пыталась консервировать запах обожаемой акации с буржуйскими розовыми шелковыми кисточками, которую местные почему-то называли мимозой. (Не получилось.) Знала о приезде квасной бочки, не доходя до торгового места.

Когда наконец приехала мама, я поняла, что она только что покрасилась: я почти ощутила запах смеси хны и басмы. Мама всегда пользовалась только ими – соединяла содержимое двух бумажных пакетиков в черной резиновой чаше, добавляла воду, получалась мерзкого зелено-какашистого цвета вонючая паста, ею мама намазывала голову, сверху обматывала газетой (думаю, «Правдой», на которую была принудительно подписана бабушка, вступившая в партию в Москве в 41 году сугубо из романтизма, ибо партбилеты тогда массово теряли на улицах), а поверх – старой фиолетовой кофтой, у которой не было никакого другого предназначения, кроме этого. И так ходила по дому несколько часов в чалме. Чалма воняла противно и одновременно привлекательно, к моему изумлению, цвет на маминых волосах неизменно выходил прекрасным темно-каштановым. Вообще ее волосы вызывали всеобщий восторг и изумление – густые, толстые, яркие, если можно так сказать. Она делала завивку примерно так – сооружала два маленьких хвостика и просто время от времени крутила их пальцем, пока не высыхали. Говорят, в юности коса ее была в руку толщиной.

Короче, мама приехала свежекрашеная, но обросшая. Она пребывала в очередной тоске и в принципе пыталась решить, отращивать или как. Тетя Галя и Любовьниколаевна однозначно высказались за стрижку и вообще за обновление. У них была знакомая отличная парикмахерша (страшный дефицит), которая бралась в обход записи обновить маму. Остро модными тогда были уродский длинный сэссон (Мирей Матьё), сомнительный гаврош и отвратительная химия. Но под нашим нажимом и от желания перемен она согласилась сходить. Я заботливо отвела ее в дом быта, что напротив гурзуфской бани, куда я истерически отказывалась ходить без трусов, о чем есть масса семейных анекдотов. Баня и дом быта располагались практически на макушке Гурзуфа, прямо у холмика, который тетя Галя давно объяснила мне как «пуп земли», и я очень-очень долго так и думала: что вот Земля, у нее, как у всех людей, есть пупок, и это – он, покрытый голубой колючкой с шишками, остистыми сухими колосками, лавандой, цикорием, ромашкой, маковыми коробочками, мышиным горошком.

Я отвела маму к мастерице, в парикмахерской пахло вареным яйцом, горячими бигудями, пластмассовыми куполами сушилок, дезраствором, дешевыми духами. Я сдала клиентку и осталась погулять. Навестила пуп земли, посидев задумчиво на самой верхушке, откуда было видно все – и море, и Артек, и блинную «Дельфин», поковырялась в пыли, присвоила чужое яблоко из-за стены сада, купила и съела рогалик, пошла проверить мать. А она как раз вышла.

И тут я ослепла. Никогда, никогда – ни до, ни после – я не видела ничего и никого красивее. Мама выпорхнула, слегка припахивая сушкой, волосок к волоску горели ее волосы, косо отсеченные толстой копной, приподнятой сзади над шеей. Каждый на кончике сверкал рыжей молнией. Потом уже, много позже, читая про «каштановых прядей осечки» у любимого поэта, я содрогалась от узнавания. Я крепко схватила ее за руку и повела вниз, домой. Мы шли – я, некрасивый, но умильный ребенок в пыльных сандалиях с рантом, в тесных махровых шортах – и преображенная мама, чудная, дивная.

На маме были голубые вылинявшие джинсы клеш со свиным плетеным ремнем на тонкой талии, обтягивающая шикарную грудь белая футболка. На коричневых загорелых скулах сиял выгоревший золотистый пушок. Вся она лучилась и горела. Глаза у нее стали зеленые-презеленые и светились зеленым огнем. Черные брови правильно изогнулись, уголки губ приподнялись и подрагивали. На конце каждого каштанового волоска как бы висела капля меди. Нос стал совсем греческим. Мама излучала электричество любви и обещание счастья.

Я вела ее сверху вниз, как слона на веревочке, время от времени оглядываясь и проверяя – как там мой слон. Все встречные-поперечные – мужчины, женщины, дети, старухи, собаки, пчелы – на секунду останавливались, увидев ее, сраженные ее молнией, цокали языками, говорили «ах», виляли хвостами, восхищенно присвистывали, немели, глазели вслед, оборачивались, всплескивали руками «вах», улыбались, хватались за сердце. Ящерицы выворачивали шеи, мокрицы выстраивались в шеренги, полозы свивались в узлы, скорпионы откусывали себе хвосты, персики падали ей под ноги, лжемимоза тянулась погладить ее лицо розовыми кисточками.

Я вела ее за руку и лопалась от счастья и гордости. Во-первых, она была моя (опять же потом я именно так читала «Свиданий наших первые мгновенья» – про маму, да, «и слово “ты” раскрыло свой новый смысл и означало: царь»). Во-вторых, она сама ощущала своей электричество и видела, что происходит в его радиусе. И ей это нравилось – ощущение ядерной мощи. Мама вдруг совпала с собой на миг, и это совпадение обладало ошеломляющей силой.

Мы шли домой, хотя я была готова водить и водить моего слона по городам и весям. Мама в моей руке вилась и трепетала над булыжной дорогой. От самой высокой точки перед крутым спуском к дому было видно все море. И море смеялось – это мама всегда цитировала Горького, который так придумал, и мы всегда так говорим, теперь уже и с детьми, когда море пускает в глаза слепящих скачущих зайчиков.

Надо ли говорить, что на улице Подвойского, 11 мама произвела полный фурор? Стрижку постановили обзывать «короткий сэссон» (чушь), соседи ходили смотреть на нее, как на Мадонну Литту. Но мама так никогда и не поняла, что ей делать с этими молниями, с плавящим мир электричеством красоты, как быть с каштановых прядей осечками, с обтянутой комсомольской грудью, с чужим восхищением, с возможностью счастья…

Надо ли говорить, что с тех пор многие умерли? Тетя Галя – в 54 года от ураганного рака. Любовьниколаевна – пережив дочь лет на двадцать – в крошечной квартирке в многоэтажном скверном доме, сооруженном на месте прошлого Гурзуфа, с черной собачкой Жучком, бледной тенью Тяпы. Похоронены они рядышком на горе близ кизиловой рощи. Гурзуф почил между их смертями. Рогаликов больше нет. Пуп земли зарос панельными башнями, где у всех есть горячая вода и мусоропровод. Мама нынче вспоминает только о грустном.

А я помню тот день до малейшей былинки, до каждой молекулы запаха, до каждой улыбки моря, до каждого волоска твоей красоты. Спасибо, мам. Это, как выясняется, был мой пока что самый счастливый день на свете. Так вот.

Сегодня

Наталья Ким. Мы идем с папой…[12]

…Мы идем с папой высоко над морем по узенькой тропиночке, внизу обрыв. Это, кажется, Коктебель, я выучила новые слова «бухта» и «сердолик». Папа рассказывает мне про Пеппи, значит, это 1977-й, и мне уже четыре. Мне совсем не страшно, а мама идет внизу, потому что боится высоты, и машет мне. Папа – это главное спокойствие и необъятный мир моей детской жизни. С ним для меня вся земля – с городами, все моря – с кораблями, и не сравняется с нами никакой великан.

…Мы идем с папой по красивой ухоженной улице в эстонском городе Пярну в 80-м. Мы идем в гости к поэту Давиду Самойлову, мне еще семь, поэтому он для меня не великий поэт, а просто дядя Дэзик, у него толстые очки и очень величественный голос. Смотрим на альпийские горки и мелкие кустовые гвоздички. Я ем из фунтика землянику, а папа пытается произносить эстонскими словами обозначение денег – рубла, копикат… он сочиняет стихи по названиям улиц, по которым мы идем: если мы идем по Пости, то придем мы в гости к Косте. Каруселли, Ныукогуде, Калеви, бульвар Тамсааре, Сиде, Лайне, Ганнибалов вал. Все в тех стихах, но я их забыла.

…Мы идем с папой по скользким мокрым камням, моросит дождик и заливает наши очки. Это мы в 83 году движемся по косе к маяку от крошечного камчатского рыбацкого поселка Ильпырь, где папа преподавал после педагогического института. Камчатка – папина самая большая любовь, я знаю. Проходим множество ржавых, наполовину ушедших в землю и камни кораблей и катеров, и вот он – 15–29, отчаянный жучок, МРС, малый рыболовный сейнер, я пела про него во все горло в ванной. Папа снимает кепку. Дождик усилился, мы поворачиваем обратно, и чай в термосе не успевает остыть. Мы не видели рыбу-кита, но зато видели нерпу… Папа предлагает мне придумать рифму к слову «нерпа» и надолго задумывается.

…Мы идем с папой по склону прекрасного холма в 84-м. Это мы впервые приехали в деревню Шишаки Полтавской области. На холме стоит дом, который на долгое время станет для нас символом всего – радости, дружбы, прекрасных людей, застольных песен, закатов, споров и первого исполнения папиных душераздирающих «Московских кухонь». Мы поем только что сочиненную им песню про «и тую горилку дуем помаленьку». Счастье.

…Мы идем с папой по заброшенному кладбищу эстонских офицеров на далеком острове в 120 км от Норильска в 86 году. Их сослали туда в сороковом, они построили без единого гвоздя прочные мощные деревянные дома и все погибли. Теперь тут дом отдыха. Папа читает какие-то непонятные стихи, фамилия «Бродский» мне ни о чем не говорит. Очень много грусти и тоски. Папа срывает маленький букетик и кладет на какую-то безымянную могилу. Свистит евражка, мы вздрагиваем и одновременно начинаем свистеть в ответ.

…Мы идем в 88-м с папой в театр «Третье направление». Я там работаю звукотехником, мне пятнадцать лет, я страшно горжусь собой. Папа в сотый раз смотрит спектакль по его песням. Это чудо – песни и театр – это папа, это уникальный синтез, это то, чем он наполнен и дышит. Я это чувствую и горжусь вдвойне.

…Мы идем с папой в 89-м по датским дюнам возле города Скаген, слева Скагерракк, справа Каттегат, песчаная длинная коса, по ней бежит заяц. Мы идем с ним купаться, хотя вода холодная, но мы все равно будем, потому что у нас с ним есть традиция – купаться везде, куда занесет, мы купались даже в Тихом океане на Камчатке. На берегу стоит шезлонг, в нем, закутавшись в плед, сидит Булат Окуджава. Это они с папой на фестивале – из СССР начали выпускать поэтов в Европу. Мэтр ежится и принимает таблетки. Мы с папой кидаемся медузами. Мне шестнадцать лет, и я обожаю папу.

…Мы идем с папой под руку по скользкому асфальту в 94-м, в феврале. Мне очень страшно: меня вот-вот бросит муж, а я, кажется, беременна, но сказать я не могу, все давит, все рвется внутрь. Папа внезапно тащит меня на какое-то КСП-шное действо, там очень тепло, мы поем за столом множество разных песен, а больше всех папа, он лучше всех, он в ударе, и я понимаю, что он сейчас старается для меня, потому что чувствует, как мне плохо. Он всегда может мне помочь без лишних слов.

…Мы идем с папой по Автозаводскому скверу в начале сентября 1995-го. Мы только что выпили бутылку теплой водки, потому что муж вчера меня все-таки бросил. Жарко. Через полдня папу хватит страшнейший инфаркт. Он позвонит мне на работу и скажет веселым голосом: меня тут увозят в больницу, но ты не переживай и арбуз в холодильник убери – а то забродит. Я бегу домой и про себя бормочу только одно слово: арбуз, арбуз… Успеваю, скорая еще не уехала. Он машет мне рукой в окно. Один бог знает, чего ему стоит это движение. Папа – самый терпеливый, скромный и неприхотливый человек на свете.

…Мы идем с папой по колено в грязи, из которой он с трудом выдергивает палку: ему трудно ходить, болит нога. Это мы в 98 году наконец-таки оказались на Грушинском фестивале, моя мечта. Перед ним расступаются люди, шепчут в спину восторженное, забегают вперед, стараются сфотографировать его или сфотографироваться с ним. Я понимаю, что он тут – это странно. Это не его тусовка. Мне хочется оберегать его от толпы. Но в нем столько спокойного достоинства, что я понимаю – не нужно.

…Мы идем с папой в 99-м по каменной пыльной дороге, которая серпантином обвивает гору – Гиват-Шауль. Дорога приводит нас к белому камню на пустом участке земли. Возле камня растет крошечный кипарис. На камне ивритские буквы – это мамина могила. Я не успела ее похоронить и попрощаться, а папа был рядом все полгода, что она старалась выжить. И мы стоим, осененные ее благословением – жить дальше.

И мы живем, уже двадцать лет с тех пор живем, поддерживая друг друга и оберегая, он, конечно, гораздо больше все это делает, чем я. Потому что это он всем – Юлий Ким, поэт, драматург, писатель, правозащитник, лирический герой, клоун, затейник, третий лишний, журавль по небу, волшебник, дон кихот, галилей… а мне он – Папа, самый близкий, он все время идет со мной, где бы и с кем бы я ни находилась, он научил меня смотреть на джентльмена в белом кашне, который стоит в углу комнаты и олицетворяет собой совесть. А сам папа ходит, как Гамлет, прямой и степенный, и сейчас я, сидя на своей московской кухне, вижу так ясно, как будто нахожусь в полуметре от него, как он идет медленно по иерусалимской улице Хейль А-Авир и несет в авоське что-нибудь вкусное, например соленые фисташки в пакетике или правильный йогурт. Улица поднимается вверх, папа замедляет шаг, а в голове его плывет самая легкая лодка в мире.

Татьяна Толстая. Счастьё[13]

В 1986 году стало можно ездить куда хочешь, и я, не веря своему счастью, поехала с мужем в Грецию. На пароходе.

Ужасы, сопровождавшие получение паспорта и выездной визы, не поддаются описанию, так как были вытеснены по Фрейду и несколько забылись. Так, отдельные эпизоды остались в памяти.

Чтобы получить выездную визу, надо было напечатать на машинке подробнейшую анкету. В ней требовалось указать не только когда ты родился и женился, но осветить весь свой трудовой путь. Расписать свою трудовую книжку. А трудовая книжка у меня была своеобразная, так как я в сентябре нанималась на работу, а в июне с нее увольнялась, потому что уезжала с детьми на дачу. Работа же была одна и та же: я работала младшим редактором в издательстве Восточной литературы (да, оно длиннее называлось), но так как все ставки мл. редакторов были заняты, я называлась корректором и получала 103 рубля.

Так что трудовая книжка рисовала портрет дерганого корректора, который то берется за работу, то бросает ее, то снова кидается на работу, то снова не желает трудиться, то туда, то сюда, то вот опять, то – нет, не могу. Не удивительно, что злобная тетка, капитан КГБ, пристально смотрела на анкету, прожигая ее глазами, – как-то ей неясно было, в чем тут закавыка, но она вот прямо чуяла крамолу.

Также в анкете необходимо было указать все дни рождения всех братьев и сестер (а их у меня было шестеро), все даты и учреждения, в которых они когда-либо обучались и работали, с точным развернутым названием этих учреждений (Ленинградский Государственный Университет имени А. А. Жданова, Государственный Оптический Институт имени С. И. Вавилова и прочие глупости).

А если кто-то умер, то изволь сообщить, на каком кладбище похоронен, ряд и номер могилы. Потому что социализм – это учет.

Все эти ненужные сведения необходимо было напечатать на машинке в двух, кажется, экземплярах (а че так мало?) без единой помарки. Если ты допустил опечатку – начинай сначала. Замазывать белилкой нельзя! Потому что кто знает, какие шпионские сведения ты пытаешься прикрыть белилкой? Кому сигналы подаешь?!

Наконец, испортив кучу бумаги, я напечатала эти анкеты, с длинной историей своего несуществующего корректорства, с обнажившимися подробностями жизни братьев и сестер, с именами и датами. Все было вроде чистенько и аккуратненько.

А мы ехали в Афины к тете мужа, и звали тетю Ифигения. Женщина-капитан сразу это возненавидела. Спрашивает сквозь зубы: «Так… А что это у вас за тетя и почему она там оказалась?» Мы говорим: «Потому что она там родилась». Женщине-капитану это почему-то в голову не пришло. В ее мире, наверно, все рождались в одном и том же месте, а потом некоторые предавали родину и бежали в другие земли; только так. Я смотрела, как она тяжко думает, держит бумаги в руках и думает: где тут подлянка? Но подлянки не нашлось.

Паспорта получили, следующим заданием Бабы Яги было обменять деньги. Разрешалось обменять самую малую малость вроде трехсот долларов на двоих на полтора месяца жизни, но и это было затруднительно сделать. Власти норовили выдать паспорт за день-два до отъезда, так что получать деньги в специальном банке надо было быстро, за этот день-два, а очереди там стояли примерно дня на четыре. Вот как хочешь, так и крутись. Но был, конечно, черный ход. Надо было достать банку французских духов, завернуть ее в невидный такой пакетик, пакетик в большой пакет, нагло пройти мимо возмущенной очереди среди криков граждан и крикнуть лживым веселым голосом: «Девочки, а Наденька сегодня у себя?» Девочки, тертые и ушлые сотрудницы органов, прекрасно понимали схему, – Наденька, думаю, делилась или приторговывала. Наденька была у себя. Теперь надо было ей, совершенно не знакомой и впервые увиденной даме, с легким хохотом передать пакет с какими-нибудь незначащими словами: «Вот, как обещала!» – или что-то такое. После чего Наденька давала отмашку, и процедура валютного обмена проходила вне очереди.

Следующим этапом было переночевать в Одессе перед посадкой на пароход. Как известно, в советской гостинице мест не бывает. Но у нас был блат в военной гостинице. Приходим, какие-то там документы типа брони предъявляем администраторше. Просим номер на двоих. Администраторша – еще один советский питбуль. Обрадовалась: «Я вас в один номер поселить не могу!» – «Это почему еще?» – «А где у вас доказательство, что вы муж и жена? Где штамп, где свидетельство о браке?»

Я говорю: «Вы же прекрасно знаете, что по закону мы не имеем права вывозить эти документы за границу. Так что с собой их у нас нет. Но вы можете видеть, что наши иностранные паспорта отличаются на одну цифру и, значит, выданы нам одновременно. Отсюда – простое логическое умозаключение». – «Нет! Я не допущу тут разврата! Будете спать в общих номерах – вы в мужском, а вы в женском!»

Я попробовала по-хорошему еще раз: «Видите наши билеты на пароход? Мы будем проживать в одной каюте и предаваться самому разнузданному супружескому разврату». Но нет, она была просто счастлива испортить людям настроение.

Нет так нет. Мы вышли из гостиницы и позвонили в Москву моему свекру. Свекор у меня был генерал-лейтенант и, в принципе, мог этот одесский гарнизон со всеми его крашенными в жгучую блондинку бабами раздавить одним пальцем. Свекор попросил полчасика. Через полчасика мы вернулись к администраторше. Она уже минут десять как рыдала, лицо ее было черно от потоков туши. Молча мы протянули ей паспорта и молча получили ордер на комнату и ключ. Она чего-то хотела, каких-то объяснений, хотя бы криков, но зачем?

Начальник одесского гарнизона, получивший пиздюлей в виде неприятного звоночка, уже прислал нам ординарца, и ординарец, страшно довольный скандалом, рассказал, что муж администраторши – городской прокурор, и вот теперь этот прокурор получил свою порцию пиздюлей от начальника гарнизона, а уж что сделает прокурор дома с женой – давайте присядем и тихо помечтаем.

А наутро мы сели на пароход, но перед тем Родина решила еще раз обшмонать нас с головы до ног и запретить что только можно. Одесская морская таможня, неулыбчивая, как все таможни, с встревоженными, зоркими глазами осмотрела нас, раскрыла чемоданы и прощупала чуткими пальцами каждый сантиметр. Ничего. Не может быть. Должно что-то быть.

Тут таможня увидела, что мы везем, укутав их в полотенца, банки с солеными огурцами для репатрианток Анны и Лены. Анна и Лена, черноморские гречанки, живя в России, были выпивохи и любили закусывать солеными огурчиками и селедочкой. И теперь они писали моей свекрови слезные письма: если кто поедет, привезите огурчиков! тут их нету! Вот мы и везли теткам огурчиков.

И таможню осенило: вот где они таят жемчуга и золотые часики! Брильянты – вот они где! И банки с огурцами таможня поставила в особый прибор – рентгеновский просвечиватель двухметровой высоты, с окулярами как на подводной лодке, если смотреть в перископ и высматривать врага на далеком морском горизонте. И такое рвение читалось в ссутулившейся фигуре, жадно прилипшей к удивительному прибору, крутившей обеими руками какие-то спецколеса, что я задумалась: а мало ли? Может там и правда что-то само выросло на грядке такое недопустимое? ведь не может вся эта сила запретов пройти впустую?..

А в Греции, в Афинах, в тот год Россия была в моде, в большой моде. В витринах магазинов манекены были одеты в платья, украшенные русскими буквами – от горла до подола. Буквы складывались в слова.

С

Ч

А

С

Т

Ь

Ё

или, так же вертикально, ЖЕЛАНИЁ. А в одной витрине красовались шорты с надписью «Бронепоезд 14–69», и мы очень хотели их купить и привезти в подарок, но не было у нас таких денег. Денег не было.

Мария Галина. Ловцы пустоты[14]

О счастье трудно. Травма, горе, обида несут в себе некий сюжет, завязку, кульминацию, развязку. Счастье неуловимо. Оно совершенно бессюжетно – некая совокупность ощущений, удачное (счастливое?) совпадение внешнего и внутреннего. Оно не имеет последствий, оно работает только здесь и сейчас, и обычно это очень короткое здесь и сейчас. Плохое вообще запоминается лучше – что-то вроде житейского учебного пособия. Запомни и больше так не делай. Наука уклонения. Не то счастье.

Оно вообще-то тайное чувство.

Счастье – на самом деле обещание счастья, состояние напряженного ожидания чуда. Все вот-вот будет хорошо. То есть ты точно знаешь, что все будет хорошо, потому что иначе быть не может. Надо только немного подождать.

Теплый ветер, дующий с реки. Черная дегтярная вода, в которой огни фонарей на мосту превращаются в размытые вращающиеся полосы, похожие на ряды шпулек на ткацкой фабрике. Растущий из кустарника постамент скульптуры – огромный бледный человек держит на ладони спутник с тремя рожками. Рубиновые огни речных бакенов, размечающих фарватер. На противоположной стороне моста огромная бледная женщина в коротком развевающемся неподвижном платье выпускает из руки голубей. Голуби как бы парят в воздухе, проволоку, на которую они нанизаны, в темноте не видно. На постамент падает свет фонаря, на траву рядом с постаментом падает свет фонаря, остальное погружено в плотную таинственную темноту. Вот-вот случится что-нибудь страшное и замечательное. Не может не случиться, если на земле есть такие места.

Пестрые черепки, которые находишь на песке, – выше по течению реки вода размыла древнее городище. Уголь, черный, с радужной пленкой мазута, осыпается в воду с огромных, груженных черным барж, перед каждой бежит маленький серый буксир. Самые большие волны как раз производят баржи, а еще суда на подводных крыльях. Раковины-перловицы, чья внутренняя перламутровая выстилка похожа на небо на рассвете, а выпуклая сторона раковины – на пронизанную стоячими лучами зеленовато-коричневую воду. Или – подле стройки Дворца спорта на земле среди строительного мусора можно найти осколки смальты, кроваво-красной, густо-синей.

Или двор, из которого есть выход в другой двор, где цветет сирень. Там, в том дворе, есть лестница, ведущая еще в один двор. Или неизвестно куда. Портал в неведомый мир.

Или вот зимой в парке постучишь орехом об орех, с белого дерева спрыгнет белка. Сядет на задние лапки… ну вроде ерунда, честное слово. Кстати, там еще водились редкие зеленые дятлы. И синицы-лазоревки. И рыжие сойки с ярко-голубыми полосками на крыльях.

Летом ярко-желтая, до рыжины, пижма на пустыре. И еще кашка. Ну вот кто помнит кашку, это такой бело-розовый клевер, только застенчивый и бедный. Никуда не годный цветок, честно говоря. Дикий львиный зев, бело-желтый, с жалкой раззявленной пастью. Куриная слепота. Конский щавель на красно-буром толстом стебле. Лебеда и полынь, всегда чуть присыпанные тонкой пылью. И, ближе к осени, такие коробочки, которые взрываются, если сдавить их двумя пальцами.

Тритоны в луже…

Счастье маленьких открытий. Вроде тех секретиков, которые закладывают в земляные ямки и закрывают стеклом. Вся память состоит из таких секретиков. Время от времени мы отодвигаем ладонью землю, которой они присыпаны, протираем стеклышки и заглядываем внутрь. Там, на дне, яркие обломки прошлого. Осколки зеркала, отражающие небо.

Да, так вот. Для взрослых в счастье всегда есть привкус горечи, предощущение потери. Взрослые уже догадываются, что все, чем ты дорожишь, все, что считаешь неотъемлемо своим, они всегда отбирают. Неважно, кто эти они. Важно, что всегда отбирают.

Дети-то нет. Они воспринимают ощущение счастья как положенное им по праву. Не требующее расплаты.

В отличие от наслаждения, которое можно спланировать или дозировать, счастье спонтанно и неконтролируемо. Оно настигает человека как припадок, приступ – вот как бывают приступы тоски или страха. Ни с того ни с сего, без всякой на то причины.

Переживание это настолько интимное, что и говорить о нем неловко. Ну вот одна сравнительно вроде безобидная история, так что попробую тут.

Лет десять назад мы были приглашены на некую странную, но симпатичную конференцию. По философии фантастического, что-то вроде этого. Конференция эта устраивалась энтузиастами из Ивано-Франковска и проходила частично на карпатской турбазе. Кажется, это было в сентябре.

Ну, понятно, что такое правильная карпатская турбаза. Несколько жилых корпусов, стилизованных под альпийские шале, как бы ступеньками вниз по склону… Турбаза была отстроена не до конца – выше строилось еще одно шале, там были ямы и рвы и деловитые черноволосые мелковатого роста местные строители, переговаривающиеся высокими птичьими голосами. Отдельно стоящий ресторан, понятное дело, декорирован в карпатском стиле – верета, валашки, лижники, косивская керамика. Кормили отлично (в Украине трудно найти место, где кормят плохо) и даже не то чтобы сильно дорого. Деруны, банош, жареная форель… Все вот это. Еще жив был пан Кумлик, собиратель карпатских музыкальных инструментов, он приводил в эту ресторацию своих музыкантов и играл что-то этническое и веселое, то, что играют гостям…

Нам должны были компенсировать дорогу, на это мы и рассчитывали, то есть на то, что что-то выплатят и мы тут как раз на это будем жить, но спонсор конференции неожиданно улетел в Киев улаживать какие-то бизнес-дела…

Иногда у нас, честно говоря, бывали периоды безденежья, так что мы не особо переживали, тем более спонсор должен был рано или поздно вернуться. Другое дело, у кого перехватить деньги до его возвращения – вопрос на самом деле достаточно щекотливый. В конце концов мы одолжились у кроткого Игоря Сида, у которого было немногим больше, чем у нас… Потому мы заказывали с мужем одну порцию дерунов на двоих и загадочно отмалчивались в ответ на предложения настоящих писателей обратить внимание на вот эту прекрасную форель. Я бы и не упоминала тут об этом, дело-то житейское, но речь идет как раз о счастье.

От постоянного самоограничения в конце концов у меня разболелась голова, таблеток тоже при себе не оказалось, но какое-то обезболивающее нашлось у доброй жены одного из настоящих писателей. И я с утра выпила эту самую таблетку от головной боли и вышла из номера, где все было деревянное и резное, посконное и домотканое, на крыльцо.

Я приписываю этот эффект таблетке. Да еще на голодный желудок.

Все вокруг излучало счастье. Плиты зернистого гранита, которыми была выложена дорожка, были розовыми и мокрыми. Штабель древесины, запасенной строителями, остро пах этой самой свежей древесиной.

В желтом цветке сидела пчела.

Воздух был медовым.

То есть буквально медовым, при вдохе он распадался на множество сладких элементов, там была мокрая трава, и полынь, и вереск, и хрен знает что еще.

Я люблю запах нагретых солнцем морских водорослей, высохших, пружинистых, в которых снуют мелкие морские блохи. Горы я вообще-то не очень понимаю. Но самые острые моменты счастья для меня связаны с горами.

Скажем, еще в то время, когда у меня была профессия, я нечаянно попала на Эльбрус, рядом с ледником, и вот ощущение солнца буквально на коже, и белый режущий свет снега, и мохнатые лиловые толстенькие цветы, и там, далеко-далеко, совершенно бесшумно сходит лавина…

Здесь, конечно, работает что-то очень простое. Чистая биохимия. Может быть, недостаток кислорода стимулирует выброс каких-то гормонов? Хотя вот в Москве тоже недостаток кислорода – и где счастье? Наверное, все-таки какие-то фокусы с кислородом. Недаром люди так настырно лезут в горы.

Это счастье дается даром и не требует расплаты. Его не могут отобрать, потому что оно по определению мимолетно, внутренние весы, вдруг волшебным образом замирающие в неустойчивом равновесии, тончайшая калибровка, которая вот-вот будет нарушена в силу самой своей природы.

Мне всегда казалось, что люди, живущие в правильных местах, должны быть очень счастливы. Ну вот когда ты выходишь из дому и видишь правильным образом устроенный пейзаж, горы, поросшие темным лесом, остроконечные дома, рододендроны за оградами… Или каждое, каждое утро, отправляясь на работу, и каждый, каждый вечер, возвращаясь с работы, ты видишь море. Утреннее и вечернее море, какое счастье! Или трамвай каждое утро везет тебя по старому городу, брусчатка блестит дождем, серые стены, яркие зонты, и что бы ни случилось, трамвай будет везти тебя по старому городу, и никто-никто у тебя не отберет… Ни море, ни старый город, ни горы, поросшие темным лесом, ни огромную реку с тремя мостами, все это дается тебе даром, просто так, не требует расплаты, не взывает к возмездию.

Но, во-первых, они не очень счастливы.

Во-вторых, все равно отбирают или могут отобрать.

Иногда, чтобы не было совсем больно, ты отбираешь у себя это сама.

Ольга Вельчинская. Кувшин[15]

Тем летом мы жили на Оке, в деревне Кременье. Местные говорили, будто бы село выстроили сосланные Петром староверы, а в те мои детские времена едва ли не во всех избах снимали летнее жилье московские художники.

Однажды из города Каганович (в сегодняшней жизни Кашира-2) родители привезли пузатый сине-зеленый кувшин с удобной толстенькой ручкой. Каганович дымился трубами на другой стороне Оки, наискосок от нашей деревни, туда ездили на рынок, через реку переправлялись на пароме и обратно везли живых кур в кошелках. Куры все лето несли яйца, а в конце августа попадали в суп.

В тот раз вместе с сине-зеленым кувшином из Кагановича прибыли двое: пышная белоснежная курица и серенькая рябая курочка с отмороженными лапками и бледным, свернутым набок, слабеньким гребешком. Бедняжку подарили маме «на бульон для ребенка». Курочку назвали Хромоножкой и суп из нее не сварили. Выглядела Хромоножка не взрослой птицей, а отроковицей, яиц не несла, но в конце лета всех удивила – устроилась на коленях няни моей Ани, привязавшейся к Хромоножке, и снесла ей в ладонь маленькое яичко.

А кувшин, похожий на крупный экзотический плод, купили не просто так, а для папиных натюрмортов. И кувшин пригодился, сначала папе, а потом и мне.

Лето сине-зеленого кувшина и курочки Хромоножки выдалось зловещим. Едва ли не каждый день посреди ясного дня безоблачное небо раскалывалось с оглушительным треском, взрывалось грохотом и ослепительным сиянием. Над нами разыгрывались небывалые, невиданные и неслыханные сухие грозы. Горячий солнечный свет и холодное сверкание обезумевших молний совместными усилиями создавали особенные, театральные эффекты. Видно, грозы те предвещали грядущие катаклизмы, на дворе-то стояло лето 1952 года!

Было жутко красиво и просто жутко. К вечеру приходили известия о жертвах – путниках на полевых дорогах, коровах, пасшихся в стороне от стада, спаленных дотла дубах и расщепленных до основания соснах. Но на первом месте воспоминание об Оке и о лодке, сдававшейся внаем вместе с дачей.

На закате подплывали мы к ощетинившемуся удочками рыбаку. Неподвижная его фигурка в брезентовом капюшоне с раннего утра маячила посреди реки. Со дна своей лодки рыбак выхватывал трепещущую рыбину и на мгновение превращал ее в рыбу летучую, с красными крыльями-плавниками. Разбрызгивая мелкую воду, всегда, сколько ни вычерпывай ее ржавой консервной банкой, стоявшую на дне нашей лодки, рыбина шумно плюхалась нам под ноги. Острый рыбно-речной аромат запомнился в букете с отраженным в Оке необъятным закатным небом. Поскрипывая уключинами, поплескивая веслами, между берегом и берегом, небом и небом, мимо покачивающихся на волне полосатых бакенов плыла наша лодочка в золотом вечереющем пространстве.

Изредка по реке проплывал буксирчик с развалистой баржей и кишащим на ней крошечным мирком, по какой-то причине оторвавшимся от берега. Перед сном папа читал вслух повесть «Прекрасная нивернезка». «Нивернезкой» называлась то ли баржа, то ли какое-то другое плавсредство. И на этой самой «Нивернезке» с милыми и добрыми людьми происходило что-то грустное и трогательное. Жизнь, протекавшую на отдаленной во времени и пространстве чужеземной «Нивернезке», хотелось перенести на проплывавшую мимо отечественную баржу. Увы, фокус не удавался! А все из-за того, что на барже шла на удивление тоскливая жизнь. Баржа двигалась медленно, и ее обитатели простодушно распахивали перед проплывающим мимо миром незавидный свой быт.

Дядька с фиолетовой татуировкой на поникших плечах, свесив с кормы кривоватые ноги, покуривал цигарку. Выцветшие его кальсоны с трепыхающимися тесемками сохли на веревке. Тетка в розовом бюстгальтере суетилась по хозяйству – раздувала керогаз, манипулировала стиральной доской, тазами и шайками. Семейная перебранка и риторические угрозы, обращенные к расхристанным детям, очумело носившимся по барже, разносились над рекою звонко и внятно. Тексты произносились с такой изумительной дикцией, какой владели в те времена одни лишь старейшины Малого театра, чьи голоса звучали на всю страну в передаче «Театр у микрофона». И зачем это было нужно – отправлять в дальнее плавание по широкой и чистой реке такой неряшливый и неаппетитный осколок земной жизни?

По реке плыла баржа, поднимала волну, достигавшую берега, вдоль которого, погрузившись в воду по бедра, брели согбенные женские фигуры, облепленные мокрыми сорочками. На одной согнутой женской руке висело жестяное ведро, другая по плечо погружалась в реку. Бабы зорко высматривали что-то в речных глубинах.

А дело в том, что в деревне Кременье свиней откармливали мясистыми речными улитками. Их-то женщины и собирали предвечерней порой. Раковины попадались крупные, величиной с небольшую ладонь. Набрав с полведра, бабы рассаживались на берегу, распускали по спине отсыревшие волосы, раскидывали посиневшие от холодной воды ноги, ставили меж бедрами ведра и небольшими ножиками с короткими лезвиями лущили раковины: одним движением раскрывали створки, другим – выковыривали и швыряли в ведро содержимое, третьим – отбрасывали в сторону ребристо-бугристую рябую ракушку с опустевшим перламутровым нутром.

Между делом волосы и сорочки просыхали, бабы натягивали тугие юбки и расходились по дворам встречать скотину. А на берегу оставались горки разверстых ракушек, за годы и годы усеявших сверкающими осколками речной откос. Любопытно, надолго ли хватило деревенским свиньям этого улиточного изобилия? Как там сегодня с экологией? В описываемые времена в реке водилась рыба, речное дно населяло множество улиток, в зеленоватом вечернем небе с механическим жужжанием метались мириады красно-коричневых майских жуков и золотисто-зеленых бронзовок.

А тем временем в косо нанизанном на золотые закатные лучи клубящемся пыльном облаке возвращалось домой деревенское стадо. Шествовали коровы, сновали придурковатые овцы, деревенская улица дымилась, мычала, блеяла, щелкала кнутом, окликала хозяйскими голосами, скрипела воротами.

Дворы в Кременье были просторные, крытые по периметру дранкой, с квадратом неба посередине – наподобие римских патио. В каждом дворе жили корова с теленком, десяток овец, откормленная речными улитками многодетная свинья, куры и цыплята без счета.

Вся деревня выходила поглядеть, какая корова идет первой. Если шла рыжая с белыми пятнами, народ радовался – завтра день будет погожий. Если лидировала черная, население досадовало. Ежевечерняя детская удаль состояла в вычленении собственных овец. Вооружившись хворостинами, занимались этим промыслом и дети-дачники. Овцы не отличали своих дворов от соседских, забредали невесть куда и дотемна шлялись по канавам. То ли от слабоумия, то ли из озорства. Чтобы не путать овец с соседскими, хозяйки метили своих фирменным цветом: кто синькой, кто зеленкой, кто красной жидкостью Кастеллани (кастелянкой), а кто и фиолетовыми чернилами. Без разноцветных хозяйских отметин под толстыми овечьими хвостами ни за что было не разобраться в овечьей принадлежности. А вот коровы безошибочно сворачивали в свои дворы. Встречали их ласково, ворота распахивали настежь. В Кременье бытовало три коровьих имени: Милка, Зорька и Красавка. А овцы проживали свои жизни безымянными.

Хозяйки принимались доить коров, все остальные выходили на пристань встречать вечерний паром. Наступал апофеоз дня, чреватый сюрпризами, ожидаемыми и неожиданными приездами. Стоим себе на берегу, вглядываемся в сторону Кагановича, а парома нет и нет – опаздывает паром. Наконец он появляется. Я восклицаю: слава богу! Соседская тетка, тощая, жилистая, спрашивает ехидно: – Ты что это, в Бога веруешь? И родители твои веруют? Обыкновенно на взрослые вопросы я отвечаю вежливо и внятно, но не в этот раз. Дома у нас разговоров о Боге не ведется, и хотя родители мои, похоже, натуральные атеисты, они всегда так говорят: – Слава богу! Дай бог! Не дай бог! А тетке не отвечаю, потому что знаю откуда-то – ни на какие вопросы о родителях отвечать нельзя!

Храм в Кременье – колокольня на берегу Оки с ампутированным куполом и изувеченной звонницей – кажется опаленным. В алтаре и приделах бороны, сеялки, тракторные прицепы. Технику со скрежетом втаскивают внутрь сквозь вечно распахнутые церковные двери.

Жители деревенские в большинстве работали в Кагановиче, а то и в Кашире, и по воскресеньям били много посуды. Множество черепков, случалось, изумительной красоты валялось по придорожным канавам. Местные девочки увлеченно коллекционировали черепки, и я пристрастилась к собирательству, раскладывала черепки по ячейкам картонных коробок из-под папиных тюбиков.

Не помню дороги из Москвы в Кременье, зато помню множество раз повторявшийся сон. Уезжаем на лето, я вхожу к бабушке попрощаться. Бабушка сидит в кресле и внимательно всматривается в меня сквозь пенсне. Вдруг дверь открывается, и в комнату входит Волк. Он в чепце, то есть в самом коварном своем обличье, когда бабушка Красной Шапочки уже съедена, а Волк цинично ею прикидывается. Значит, настала очередь и моей бабушки. Оставить ее наедине с Волком – то же самое что отдать ему на съедение. Но за окном гудит грузовик, пора ехать, я ухожу, а бабушка остается. Жутковатый сон повторялся и при бабушкиной жизни, и после ее смерти. Сказка про Красную Шапочку – детский апокалипсис. Псевдоутешительная концовка со вспоротым волчьим брюхом и якобы торжествующей справедливостью только добавляет сказке жути. Спасители-охотники страшнее Волка.

С дачными хозяевами Александром Ивановичем и Клавдией Ивановной мы подружились. В ряду удовольствий того лета существовала еще и дневная дойка. В полдень стадо пригоняли на водопой, и хозяйки с ведрами и низенькими скамеечками являлись туда же. Тугие молочные струи звонко ударяли в жестяные днища, и струйный этот оркестр на берегу Оки звучал жизнеутверждающе. Я увязывалась за Клавдией Ивановной и домой возвращалась с ощущением причастности к главному деревенскому делу. И с тем же чувством поедала тарелку земляники, залитую тем самым парным молоком.

То яркое лето было еще и ягодным, земляничным. И сейчас жива корзинка, наскоро сплетенная Александром Ивановичем на лесной поляне, когда маме уже не во что было собирать ягоды. И стеклянные крынки с красновато-коричневым крапчатым вареньем урожайного 52 года по соседству с сине-зеленым кувшином существовали в доме бесконечно долго. В мире происходили и ужасы, и чудеса, а мы никак не могли его доесть.

А еще остался в семье портрет девочки с ложкой, замершей над тарелкой с голубой каемкой. Годами я изводила домашних изнурительным процессом еды, и именно этот мучительный процесс увековечила студентка Суриковского института Лора Рыбченкова, прелестная юная женщина с бархатным бантом во вьющихся волосах. Содержимого тарелки не видно, но я-то его помню – гречневая каша с молоком, явственно пахнувшая незабудками.

Спустя годы я порывалась отнести кувшин в натюрмортный фонд нашей художественной школы, но меня смутило отсутствие ручки, отбитой в начале его жизненного пути, чуть ли не тем же грозовым летом. Поэтому посредством сине-зеленого кувшина сегодняшние пионы метафизически связаны с закатами середины прошлого века, с майскими жуками и курицей Хромоножкой. И с нашими, с молодыми моими родителями, отражениями в Оке.

Спустя два года, многое изменивших в нашей жизни, мы вернулись в Кременье, но поселились в другой избе, среди других людей, а сине-зеленый кувшин остался в Москве. Зато сегодня, страшно подумать сколько лет спустя, он все еще с нами, а я все еще с ним…

Маша Вильямс. Ирочка[16]

Муж считал Ирочку просто чистюлей. Ее деятельность распространялась на самые труднодоступные уголки квартиры, ее хлопотливое метание сопровождалось запахами всевозможных средств, предназначенных для уборки. Известное каждой домохозяйке правило, согласно которому пыль полагалось вытирать только в тех местах, куда сможет заглянуть самый высокий гость, Ирочка игнорировала и забиралась на стремянку, и протягивала худенькие ручки в широких резиновых перчатках, и, не видя, что делает, все равно тыкала и терла тряпкой, смоченной легким чистящим раствором.

С тех пор как свекровь, не признававшая за Ирочкой права не только на уборку, но и на прописку, отбыла на дачу да там неожиданно и спятила, Ирочкина страсть к чистоте приобрела небывалый размах. Килограммы стиральных порошков и отбеливателей, литры средств для мытья посуды, окон, плиты, чистки кафеля, отдельная полочка для разнообразных освежителей воздуха и маленький мешочек с хорошенькими таблеточками от моли – все это использовалось каждый день и не по одному разу. Времени у Ирочки было много: по договоренности с мужем она не работала, а домработницу, чужого человека в доме, она бы не потерпела.

Обязанности Ирочки были просты. Иногда составлять компанию супругу на корпоративных мероприятиях; в разговорах с женами других сотрудников упоминать о чем угодно, кроме своего родного города и первом (оно же последнее) месте работы в Москве; готовить «что-нибудь вкусненькое»; раз в неделю делить с мужем постель и, конечно, содержать дом в чистоте. Последнее Ирочка исполняла усерднее всего.

Никогда еще обычная возможность хлопотать по хозяйству не ценилась так высоко. Запах, часто обозначаемый на этикетке глупым словом «отдушка» (будто одышка от жаркой подушки), мог дать всем Ирочкиным чувствам встряску, которую романтик бы назвал вдохновением, а человек, например, деловой – предчувствием не совсем законной, но фантастически удачной сделки.

Романтичной Ирочку назвать никак было нельзя, поэтому подобное состояние она называла конкретным и давно привычным для нее словом «кайф». Резкие запахи волновали ее с детства. Красился ли во дворе забор, клался ли на улице асфальт, мыла ли мама раму – тяжелые, раздражающие ароматы сами ползли в ноздри, дурманили сознание, и она, даже не замечая, начинала дышать чаще, жадничая, стараясь втянуть в себя побольше.

Потом дыхание выравнивалось, Ирочка успокаивалась и, устроившись где-нибудь неподалеку от источника запаха, принимала его в себя мелкими затяжками. И тогда в воображении начинали рисоваться картины, которые можно было рассматривать, не раскрывая глаз. Ирочку никто не обижает. Ирочке дарят много игрушек. Ирочка идет в школу в новых джинсах. Ирочку встречает на улице красивый мальчик, при ближайшем знакомстве оказывающийся обычным московским принцем. Ирочка, вся в белом, выходит замуж. Дальше официального замужества дело обычно не заходило: Ирочке казалось, что это и так предел ее желаний, пусть даже в состоянии расширенного сознания.

Мать, в очередной раз застав Ирочку в подобном мечтательном состоянии, не допытывалась о причинах, а молча драла дочери уши и отправляла домой. Но уже через три-четыре дня девочка снова отыскивала фонтан какого-нибудь сильного запаха, приходила и сидела неподалеку, вдыхая и рассматривая картины.

Вследствие таких регулярных упражнений Ирочка даже росла медленней сверстников и была слегка заторможенной, что, впрочем, при ее миловидной внешности сходило за задумчивость, а неестественная бледность и круги под глазами придавали ей дополнительный шарм. Загадочная внешность не мешала Ирочке иметь реалистичный взгляд на жизнь, и все соображения по поводу дальнейшего ее обустройства так или иначе были связаны с удачным замужеством. Работать или учиться Ирочка не хотела, это отвлекло бы от регулярных дегустаций воздуха. Картинам, возникавшим в ее голове, требовалась постоянная подпитка, а она была невозможна без участия спонсора. Искать же его нужно только в большом городе.

Так думала Ирочка – и убеждалась в своей правоте каждый день. Воздух в ее маленьком городке день ото дня становился все чище: денег из области не давали, дороги не ремонтировались, жители экономили на бензине и пересаживались на старенькие велосипеды. Нюхать на улице было решительно нечего, а дома наскучивший стиральный порошок и самое дешевое средство для мытья посуды приходилось растягивать на недели и месяцы. Клей от Ирочки, с некоторых пор что-то подозревая, мать прятала.

Нужно было ехать в Москву. «В Москву, в Москву!» – повторяла Ирочка завороженно и сразу представляла высокие трубы заводов, подпиравших тяжелое, низкое, серое небо, набрякшее гарью и автомобильными выхлопами. Она представляла огромные торговые центры, где стекло и кафель мыли два раза в день, и они искрились и пахли, пахли божественно, соединяя свой аромат с легким десертным запахом из бутиков, торговавших духами и мылом ручной работы. Дальше воображение влекло Ирочку на подземную стоянку, где сотни больших, красивых, только что вымытых машин дожидались хозяев, чтобы взреветь от счастья и выпустить в воздух облако восхитительного дурманящего газа.

А супермаркеты с отделами бытовой химии? Полки, заставленные белоснежными флаконами с разноцветными наклейками, и в каждом – драгоценная жидкость – никогда не угадаешь, какого цвета, пока не откроешь. Или бывают еще бутылочки прозрачные, все сразу видно, но с ними не так интересно. И можно выбрать то, что понравилось, и бережно переместить в бездонную магазинную тележку, и медленно покатить к кассе, по дороге размышляя, с чего начать уборку – опять помыть ванну? Снова постирать шторы? Или, эстетствуя, откупорить пузырек с чем-нибудь косметическим, залезть с ногами на диван и, уверенно вдыхая, ждать прихода с работы любимого мужа?

И Ирочка, выклянчив у матери деньги на билет, отправилась в гости к двоюродной тетке Анне, их единственной московской родственнице – на недельку, а может, и навсегда.

Москва ошеломила ее. Так могло пахнуть в раю, по крайней мере, в раю, который представляла себе Ирочка. Она не замечала ни людей, ни машин, ни зданий; ей казалось, что весь этот город сложен из кубометров едкого запаха. Стоило подуть ветру, и вся конструкция начинала колебаться, но не разрушалась: словно кто-то быстро разбирал ее и собирал заново. Менялись очертания, кирпичики постройки складывались в другом порядке, ноты выхлопных газов подавлялись запахом мочи из привокзального туалета, обработанного, в свою очередь, ароматизатором «Сосновый лес». И на минуту или две все это безропотно капитулировало перед могучим ароматом, которым обдавали Ирочку проходившие мимо женщины, щедро метившие свое личное пространство блеском бижутерии и струями парфюма.

У нее закружилась голова. Не думая даже глядеть в сторону такси и страшась войти в метро, Ирочка перехватила поудобнее спортивную сумку и пошла пешком, хотя направление знала смутно. Примерно через два часа она добралась до нужного дома, но еще полчаса провела во дворе, сидя на скамейке и наблюдая за струйками дыма, которыми одаривали ее уезжавшие и приезжавшие машины. Надышавшись вдоволь и успокоившись, она отправилась на встречу.

Новая родственница оказалась в меру приветливой, немногословной, и это обрадовало Ирочку. Ее совершенно не интересовали семейные истории, а некоторые факты из жизни тетки она легко могла представить, ориентируясь лишь на запахи, витавшие в квартире.

Она вежливо выслушала краткие инструкции, необходимые, по словам Анны, для жизни в Москве, в «этой клоаке». Такого слова Ирочка не знала, спросить поленилась и представила клоаку как большую черную кляксу с едким запахом. Такое сравнение не показалось ей пугающим, и, устраиваясь спать на диване, она уже спокойно планировала следующий день, и первым пунктом после завтрака и чистки зубов по списку шла генеральная уборка нового жилища.

Тетка, придя вечером с работы, молча развела руками, а после заметно прибавила в приветливости. Маленькая, тоскливо спланированная двушка на первом этаже серого панельного уродца словно раздалась в размерах. Стало заметно светлее. Пол и зеркало в прихожей блестели. Сверкала чистая и вытертая насухо раковина в кухне. Люстра в большой комнате еще чуть заметно покачивалась и, искря каждым стеклышком, слепила глаза. Ирочка смущенно переводила дыхание и была бледнее обычного. Анна сбегала в магазин, и ужинать сели с вином.

– Надо тебя для начала в какую-нибудь клининговую компанию устроить, – сказала Анна между вторым и третьим бокалом.

– Куда? – переспросила Ирочка.

– Ну, клинить – по-английски чистить, убираться…

– А, уборщицей, – немного разочаровано сказала Ирочка. Это было не совсем то, чего она ждала.

– …Ну, не совсем уборщицей. Тебе для начала сойдет. Бывают, знаешь, такие компании, им заказы дают сразу на большие помещения. Приезжают несколько человек и оттирают целый офис после пьянки какой-нибудь. Или… как это сказать… на регулярной основе убираются. Но у них все прилично, красиво – форма своя, перчатки, всякие крутые порошки им выдают…

Ирочка, не дослушав, согласилась попробовать.

Формальности уладились, как казалось Ирочке, сами собой. Временная регистрация получена; звонок матери сделан; куплены даже новые джинсы, в которых Ирочка идет уже не в школу, как ей мечталось, а на собеседование; собеседование, во время которого она поразила весь отдел кадров своими знаниями в области бытовой химии, пройдено успешно; с воскресенья Ирочка приступает к работе. Смена ночная.

Офис, с которым у фирмы Ирочки был заключен договор, занимал весь 15-й этаж. Это было одно из тех зданий, что являлись ей в мечтах: часть огромного комплекса с подземными парковками, магазинами и ресторанами. И здание это было завалено запахами. Ближе к ночи, когда их прекращали путать и перемешивать тысячи спешащих людей, запахи ложились ровными слоями, и можно было брать любой – наугад или специально.

Только что вынутые из упаковки желтые резиновые перчатки в сочетании со средством для мытья ковров создавали нужное настроение. Этот аромат был хорош еще и тем, что заметно повышал работоспособность: вскоре Ирочку стали ставить на уборку одну, без пары.

Настало время дегустаций. Теперь, закончив основную часть работы, Ирочка садилась на чей-нибудь офисный стол и, крутя в руках клеящий карандаш, через стеклянные стены смотрела на город, пытаясь за сотни метров уловить новый запах. Поймав его и насладившись в полной мере, она открывала колпачок карандаша и подносила его к носу, чтобы переключить обоняние, приготовив его к новым открытиям. Ирочка сама изобрела этот ритуал, подглядев, как в японском ресторане на втором этаже посетители перебивают вкус, заедая суши имбирем.

Так она сидела около часа, болтая ногами, крутя карандаш, глядя на черный, в яркую огненную крапинку город, пробуя то одно, то другое, наслаждаясь новыми далекими ароматами, но не забывая подмечать и те маленькие события, что произошли за день в офисе. У трех принтеров сменили чернильницы; в переговорной кто-то пролил кофе на стол и тщательно затер лужицу влажными салфетками с запахом алоэ. Из кабинета Начальника, как обычно, тянуло дорогим алкоголем с примесью каких-то лекарств. Эти запахи обволакивали Ирочку таким плотным облаком, что ей иногда хотелось лечь в него ничком и, лениво гребя руками, поплыть над городом. Но каждый раз она сдерживалась, говоря себе, что расслабляться рано, что букет запахов подобран не до конца и что облако пахнет только обещанием какого-то скорого счастья, но не самим счастьем.

В одну их таких ночей случилось нечто неожиданное. В офис приехал Начальник. Ирочка никогда его раньше не видела и вообще смутно представляла себе, чем занимается и он сам, и вся контора, которую она убирала. Начальником она называла его потому, что он занимал отдельный кабинет с полноценными четырьмя стенами и дверью, в то время как остальные сотрудники довольствовались тремя полупрозрачными перегородками.

Ирочка как раз приглушила свет, откупорила новенький клеящий карандаш и уселась на ближайший к западным окнам стол – нюхать остатки городского заката. До нее уже долетали знакомые нотки автомобильных выхлопов и бензина. Где-то не очень далеко взрывали петарды – они тоже пахли хорошо, но скучно. Вдруг привычная гамма изменилась, резко запахло табаком, дорогим лосьоном. Даже не оборачиваясь, Ирочка догадалась, кто именно вошел из коридора в офисный зал. Она продолжала сидеть лицом к окну, не меняя позы; только спрятала в карман рабочей куртки карандаш, выпрямила спину и ногами стала болтать медленнее. Что-то подсказывало ей, что нужно держать паузу и не суетиться, что в облаке запахов, обещавших счастье, появились недостающие соединения, и сейчас очень важно их не потревожить и даже дышать – тихо-тихо.

Она не шевелилась и не оборачивалась, но по тому, как менялась траектория и консистенция новых запахов, могла точно сказать, что происходит у нее за спиной. Вошедший человек (среднего роста, полноватый – определила Ирочка) потоптался на месте, сделал шаг вперед, потом назад, провел рукой по волосам, потом заложил руки за спину и какое-то время качался на месте, вставая то на носки, то на пятки. Запахи от его движений накатывали на Ирочку как волны, обтекали ее тело, вливались в облако, которое становилось все более густым. И она поняла, что пора, и медленно обернулась.

Облако затрепетало и стало расползаться. Нет, обоняние ее не подвело: сзади действительно стоял начальник – молодой еще мужчина среднего роста, уверенно склонный к полноте. Просто Ирочка воображала его более мужественным. Уж точно более симпатичным. И каким-то более определенным, что ли, если судить по тем четким запахам, что сопровождали его бесформенную, как выяснилось, фигуру. Она задышала быстрее, стараясь за оставшиеся до неизбежного начала разговора секунды узнать о нем как можно больше. Приехал на мощной большой машине; в ней есть ароматизатор с запахом лаванды – какое старперство. За рулем курил, ронял пепел на брюки – рассеян или нервничал. Пил много, но вчера; позавчера тоже пил. Рубашки ему стирают дома, дешевый порошок старой марки, но очень хороший современный ополаскиватель из недавней телерекламы – возможно, стирал кто-то немолодой, желающий проявить заботу, скорее всего, мать, не домработница.

Пока Ирочка изучала начальника, тот в свою очередь изучал ее. Хрупкое и очень хорошенькое существо в рабочей куртке не по размеру совсем не думало его бояться или стесняться: оно глядело с интересом и даже, как казалось, слегка принюхивалось.

– Вас как зовут? – наконец спросил он, надеясь, что вопрос прозвучит строго.

– Ирина, – неожиданно хрипловато ответило существо. – Я тут убираюсь.

– А я Алексей Валерьевич, – сказал начальник, но вдруг добавил: – Просто Алексей. Я тут тоже… работаю.

– Очень приятно, Алексей, – ответила Ирочка. – А вы же начальник, да?

И пока он умилялся непосредственности, с которой был задан этот вопрос, и думал, как ответить, чтобы прозвучало солидно, Ирочка уже спрыгнула со стола и подошла поближе. Облако снова приобрело четкие очертания: вблизи начальник оказался более симпатичным. Ирочка почувствовала невероятный прилив бодрости. Так бывало, когда она открывала моющий пылесос после длительной уборки, – концентрация и разнообразие запахов каждый раз были для нее сильнейшим потрясением.

Они с начальником проговорили почти до утра. При весьма ограниченном словарном запасе и кругозоре Ирочка была совсем неглупа, умела слушать и вполне могла поддержать длительную беседу с мужчиной, которому явно нравилась, говоря «точно?!» или «какой ужас!» с правильной интонацией в правильные моменты. К тому же у нее в запасе было несколько смешных и длинных историй про родной город и с десяток школьных анекдотов, которые начальник, с отличием окончивший московскую лингвистическую гимназию, к полному его восторгу, не знал.

В свою очередь от начальника Ирочка узнала все, что ее интересовало. Работа стабильная, зарплата нормальная, но нервы ни к черту; вот документы забыл, пришлось ночью переться в офис; дома, а что дома? домой мама зачем-то приехала помогать, но только мешает; устал; осточертело кататься по пробкам, но жаль продавать квартиру в хорошем районе. Он и сам не знал, почему рассказывает все это, но рассказывал увлеченно, радуясь, что Ирочка ловит каждое его слово и, кажется, понимает и сочувствует.

В следующую Ирочкину смену он приехал снова, соврав ей, что забыл очередную стопку документов. Помог пропылесосить, посидел рядом с ней на столе, болтая ногами и глядя в ночной город. (Карандаш из кармана Ирочка благоразумно не вытаскивала.) Спросил, не нужно ли ей что-нибудь, и был тронут бескорыстием и трудолюбием своей новой знакомой. Она попросила его купить какое-то хитрое чистящее средство, которое, по ее словам, хотела испробовать на офисном ковролине, а на работе такое не выдавали.

В магазин они поехали вместе. Он купил и это средство, и еще одно, а потом вспомнил, что у Ирочки из-за ее усердия постоянно рвутся казенные резиновые перчатки, и предложил купить сразу несколько пар. Ирочка выбрала самые толстые и дешевые, потому что они пахли как надо, но начальник их отверг и сам нашел какие-то японские, с наночастицами и нарисованными котятами. Они не пахли вовсе, но Ирочка сделала такое восторженное и благодарное лицо, что к перчаткам прибавилась груда тряпочек из микрофибры, а потом одна большая, дорогущая и откровенно вонючая тряпка, на которой было написано «умная» (Ирочка так и покатилась со смеху). После этого в тележку полетело вообще все подряд.

На кассе, услышав сумму, равнявшуюся ее зарплате за месяц, Ирочка непроизвольно, искренне и как-то очень горестно охнула. Алексею стало стыдно.

– Почему мы все только для твоей работы покупаем? – спросил он, вертя в руках карточку. – В следующий раз поедем покупать тебе. Ты только не стесняйся, пожалуйста.

И он снова удивился скромности Ирочкиных запросов: джинсы, несколько футболок с разноцветными и пахучими принтами (запах выветрится, уверила Ирочка, хотя знала, что он не выветрится никогда), кроссовки и, внезапно, пара толстых, ядовитой раскраски свечек с запахом кардамона и зеленого яблока. Алексей не возражал, но добавил несколько вещей по своему вкусу.

– У тебя что, парень появился? – спросила тетка, разглядывая новый Ирочкин гардероб. – Русский? Нормальный? Не наркоман? Слава богу! Москвич? Слава богу! А с жилплощадью как? Ну, дай бог, дай бог.

Ирочка пока еще не думала о начальнике как о «парне», но после слов тетки решила, что события пора поторопить. Первый поцелуй не принес никаких сюрпризов и пах именно так, как она и предполагала: самим моментально вспотевшим Алексеем, его сигаретами, его вчерашним виски и – чуть сильнее, чем обычно, – лосьоном после бритья.

Но сам Алексей их неожиданное, как ему казалось, сближение прокомментировал восторженным «вау!» («вот идиот!» – подумала Ирочка), еще несколько дней был сам не свой от счастья и пил гораздо больше обычного. Он не мог понять, что нашла в нем такая юная, наивная, чистоплотная, трудолюбивая и очень красивая девушка. Меркантильный интерес он отвергал – Ирочка никогда ничего не просила, а если и просила, то что-то невозможно трогательное, пустяковое, вроде стирального порошка или дешевой пены для ванны.

Однако маме Ирочка не понравилась совсем. Все, что в этой девушке привлекало ее сына, Нину Николавну раздражало или пугало. И слишком юный возраст Ирочки, и ее происхождение, и шокирующая осведомленность в химических вопросах при полном отсутствии образования, и даже внешность (слишком бледная, с огромными глазами, Ирочка не вписывалась в представления о стандартной человеческой красоте) – все это было подозрительно, неприятно и неправильно. Но Нина Николавна слишком любила сына и боялась его потерять, поэтому только буркнула «поступай как знаешь!». И, пока сын готовился к свадьбе, начала готовиться к обороне, заранее предвкушая, как через год, максимум два, скажет «а я ведь говорила!» и выкинет невестку из дома собственноручно.

Но обороняться Нине Николавне пришлось недолго, ибо силы были неравны. Едва въехав в квартиру, Ирочка провела серию коротких, незаметных, но сокрушительных химических атак. Безо всякого усилия вытребовав себе право на ежедневную уборку, она запаслась всеми мыслимыми чистящими средствами и начала их применять, ориентируясь лишь на запах, мысленно раскладывая его на составляющие, чьи названия на этикетке она даже не могла толком прочитать. Она смешивала, доливала, разбрызгивала, но делала это так искусно и так незаметно, что Нина Николавна, следившая за Ирочкой почти непрерывно, поначалу ничего не заподозрила.

Однако вскоре у свекрови начала болеть голова. Она жаловалась сыну на странные запахи, вызванные, как она справедливо считала, слишком активной хозяйственной деятельностью Ирочки, но сын ничего не чувствовал, жену защищал и советовал матери сходить к врачу. Потом у Нины Николавны начались видения: ей мерещились зеленые черти, которые жгли вороха какой-то ароматизированной дряни прямо у нее в постели. Сын забеспокоился и отправил мать на обследование. Видения немного побледнели и стали пахнуть слабее, но голова не проходила. Нина Николавна стала раздражительной, нервной, кричала на Ирочку даже в присутствии сына. Она понимала, что этого делать нельзя ни в коем случае, однако совладать с собой уже не могла. Ирочка в ответ кротко молчала и, пока свекровь ругала ее последними словами, продолжала смахивать несуществующую пыль или натирать до блеска дверцы шкафов. И очень скоро, даже быстрее, чем Ирочка предполагала, Алексей не выдержал. Смущаясь и мысленно себя проклиная, он робко напомнил маме, что у них, кроме квартиры, есть дача, которая годится для проживания круглый год, и что свежий воздух творит чудеса.

Нина Николавна очень обиделась, но на дачу все же съехала, понимая, что некая передышка необходима. Ирочка осталась единственной хозяйкой на отвоеванной территории. Она добилась всего, чего хотела, и дальнейшая жизнь представлялась ей бесконечным, концентрированным благоуханием. Запахи, о существовании которых она раньше даже не догадывалась, сопровождали ее теперь в течение всего дня.

Утренние гигиенические процедуры, во время которых запахи можно было и вдыхать, и впитывать всем телом, все эти лосьоны, скрабы, кремы и даже зубная паста трех сортов на выбор. Крепчайший кофе, заваренный с самого утра, зажаренные до черноты тосты, намазанные какой-то явно жутко вредной, но очень вкусной и пахучей сырной массой. Сложный выбор одежды, безукоризненно выстиранной, и обуви, заранее обработанной средствами от пыли, влаги и вообще всего, что могло подстерегать на дороге. Поход в большой магазин с большой тележкой, покупка всего, что пахнет или должно пахнуть, но пока стоит закупоренное и ждет своего часа, как сказочный джинн, исполнитель желаний. Перекус в дешевом кафе, где в зале веет разогретым в сотый раз растительным маслом, а в крошечном туалете заперта какая-то невероятная смесь естественных и искусственных запахов. Наконец, возвращение домой, долгожданная уборка и затем – два, а то и три часа абсолютного счастья. Потом быстрая возня на кухне, муж, ужин, снова муж, потом обязательно выслушать и посочувствовать, скучно, но несложно. Потом ванна, и снова запахи, теперь уже изысканные, строго дозированные: несколько капель ароматического масла, или пена, или соль, или, баловства ради, всего по чуть-чуть и одновременно. Облако росло и распушалось, насыщаясь все новыми и новыми ароматами. Теперь Ирочка нежилась в нем каждую минуту своей новой жизни, не вспоминая прошлое и перестав тревожиться о будущем.

О том, что с облаком приключилось что-то нехорошее, Ирочка узнала сразу, как-то среди ночи, проснувшись и не ощутив его оберегающего присутствия. Она встала, прошлась по квартире, еще не понимая точно, что произошло. Вышла в прихожую, отыскала на вешалке пальто, в котором вчера выходила на улицу, вытащила из кармана свой любимый клеящий карандаш и стала нюхать.

Карандаш не пах. Дрожащими руками Ирочка закрыла колпачок, засунула карандаш обратно в карман и побежала на кухню. Она открывала банки с кофейными зернами, потом бросалась к раковине и хватала губку для посуды, сворачивала крышечки у всего, что попадалось под руку, но не ощущала даже тени какого-либо запаха. Она стала дышать быстро и часто, от этого у нее закружилась голова. Уже теряя сознание, она увидела мужа, стоявшего в дверях, успела прошептать «ничего не чувствую» и упала.

Пришла в себя Ирочка в больнице. Вокруг по-прежнему не было никаких запахов, но стоявший в этой пустоте муж имел вид неуместно загадочный и радостный. Ирочка вопросительно на него посмотрела. «Ты беременна!» – сообщил Алексей и засмеялся.

Новость ее не огорчила, но и не обрадовала. Ее беспокоила только внезапная потеря обоняния и стремительно редеющее облако. Она попросила позвать врача. Врач ничего путного не сказал, настаивал, что нужно беречься, бывать на свежем воздухе.

Домой Ирочка вернулась уже в полном отчаянии. Потянулись длинные дни, лишенные и запаха, и смысла. Муж, окрыленный новостью о предстоящем отцовстве, ничего не замечал; даже известие о том, что его родная мать сошла с ума, он воспринял с изрядной долей юмора.

Ирочка выходила гулять, уже безо всякой надежды проходя мимо магазинов, мусорных контейнеров и ларьков с едой. Все было серым, все пахло серостью и ненужным свежим воздухом, от которого Ирочку мутило. Облако распалось на безжизненные куски, они бестолково роились вокруг, не защищая и не обнадеживая. Муж наконец заметил, что Ирочка стала бледнее, чем обычно, испугался и отвез ее в платную клинику. Там взяли анализы, ахнули и предложили немедленно лечь на сохранение.

Она выпросила себе еще один день на воле. Муж уехал на работу, а она вернулась домой и принялась за уборку. Взяла самые сильные концентрированные средства, ароматы которых помнила лучше всего, и из последних сил начала мыть пол. Ей было страшно и обидно; она не представляла, как будет несколько месяцев лежать в больнице, окруженная тысячами интереснейших новых запахов, которые она не в состоянии уловить. Ирочка драила сверкающий пол, плакала и вытирала слезы, не снимая резиновых перчаток с котятами. Они не пахли, как и раньше, но это было уже безразлично.

Вдруг она почувствовала, что ее облако снова стало густеть. Сначала появился запах хлорки. Потом из кухни потянуло чем-то горелым. Облако росло, наливалось розовым, потом красным, оно обнимало Ирочку и просило ее больше не бояться. Ирочка уже давно стояла в луже собственной крови, но была абсолютно спокойна; запахи вернулись, они вливались в облако, окружали Ирочку толстыми слоями, они баюкали и утешали. Ирочка стояла и улыбалась. Облако снова пахло счастьем.

Борис Минаев. Яблочный Спас[17]

Счастье, оно такое.

Иногда на пустом месте возникает. Когда его и не ждешь.

Вот такая, например, история.

Колупаев говорит:

– Вот, слушай, Лева, какая история, в этом году лето очень яблочное, прут и прут эти яблоки, и вот мамин брат из деревни яблоки нам привез, три мешка…

– Сколько? – не поверил я.

– Ну ты слушай, что я говорю, а потом вопросы задавай. Мне мать говорит: может, ты это… ребятам отдашь, может, они домой заберут хотя бы один мешок… Ну вот такие дела. Понял?

– Нет, – честно ответил я. Никогда мне мой друг Колупаев ничего просто так не давал, всегда в этом был какой-то глубокий смысл. Или в обмен, или для укрепления дружбы, как он говорил, в общем, не привык я от него получать никакие подарки. Тем более такие глупые.

– Зачем нам твои яблоки? – прямо спросил я.

– Ну как зачем? Варенье сваришь… Или этот… конфитюр… В чай их хорошо класть, вместо лимона. Да просто так пожуешь, не развалишься. Они вкусные, между прочим. Витамины. Тебе приятно, а нам польза. Или наоборот. А то они на балконе гниют, создают неприятные ощущения. Иди-иди, спроси.

Я неохотно поплелся домой.

Как раз воскресенье. Выходной день. Мама была дома.

– Мам! – закричал я с порога. – Нам яблоки случайно не нужны?

– Не нужны, – твердо сказала мама.

– А то Колупаеву из деревни три мешка привезли. Он спрашивает, не хотим ли мы сделать из них конфитюр.

– Глаза открой, Лева! – строго сказала мама.

На столе в большой комнате стояла ваза, доверху набитая яблоками. Красными. И зелеными.

– Меня на работе женщины умоляют взять, – сказала мама грустно. – У всех девать некуда. А у нас участка нет, вот все и предлагают…

– Ну разве это много? – недовольно сказал я, указывая на вазу. – Это мы за один раз съедим.

– Иди сюда! – приказала мама.

Я пошел на кухню. Яблоки были везде. Они варились в кастрюле, стояли в тарелках на высоком буфете, ими был заполнен весь подоконник и весь стол.

– Когда я все это переварю на варенье, – устало сказала мама, – попробуйте только сказать, что невкусно. Я вас поубиваю. И с яблоками ко мне больше не подходи.

Я вдруг вспомнил, что в старых садах на Большевистской улице – они сохранились еще с тех времен, когда тут стояли деревянные одноэтажные дома, – повырастали на деревьях крупные яблоки и что вся трава вдоль улицы ими завалена.

Яблоки продавали старушки около метро. Ими торговали на улице в лотках возле овощных магазинов. Иногда яблоки лежали в деревянных ящиках просто так, их даже никто не охранял. Люди несли их в сумках и авоськах.

Вернувшись к Колупаеву, я застал у него несколько человек в прихожей, причем самого разного возраста. Некоторые были совсем мелкие, другие наоборот – даже постарше меня.

– Моченые яблоки – прекрасная закуска к спиртным напиткам! – говорил Колупаев важно, обращаясь к какому-то человеку лет шести. – А шарлотка? Этот традиционный яблочный пирог? Он же пользуется неизменным успехом вот уже сотни лет, и не только во французской кухне, но и во многих других точках нашей зеленой планеты!

…Наконец Колупаев раздал каждому по одному яблоку, и все молча разошлись.

– Какая-то катастрофа, – жалобно сказал Колупаев. – Ну что твоя мама сказала?

Я молча покачал головой.

– А мне мать говорит: у тебя полгорода знакомых, пока не раздашь хотя бы мешок, не будет тебе ни обеда, ни ужина. Только завтрак, и то диетический. Овсянка.

– А ты-то тут при чем? Это же не ты их привез.

– Ну понимаешь, какое дело… Мамин брат, он приехал вечером на грузовике. Принес мешок и говорит: «Может, еще?» Ну, мать говорит: «Ты что, это и так много». А я говорю: «Ничего не много. В магазине по тридцать копеек, а мы по двадцать продадим». Она говорит: «Кто будет продавать, ты?» Я говорю: «Я». Она говорит: «Ну и что, на рынок пойдешь?» Я говорю: «Да какой рынок, просто знакомым». Ну и конечно, ее брат тоже немного на нее поддавил. «Чего ты, – говорит, – сомневаешься, у вас в городе витаминов на зиму вечно не хватает». Она махнула так рукой, ну вас на фиг, а он на радостях еще два мешка принес. Я даже не знаю, сколько тут. Может, 50 кило. А может, 100. Что делать, Лева? Я ей говорю: мам, ты напиши хоть какие-то рецепты… Как этот… яблочный пирог делать, как что. Она начинает орать как резаная. Вот пошла сейчас в церковь. Взяла сумку и пошла нищим раздавать. Сегодня же Яблочный Спас.

– Яблочный кто? – не понял я.

– Ну праздник такой, – поморщился Колупаев. – Церковный. Ты чего, Лева, такой неграмотный? Нерусский, что ли?

– Русский, русский, – хмуро сказал я.

– Ну, традиция такая. Все несут в церковь яблоки. У нас тут церковь на Большевистской улице, ты же в курсе. Ну вот… Но это когда несут? Когда их нет! В этом году даже нищие, наверное, не возьмут. Сейчас мать придет, начнет в меня этими яблоками швыряться.

– Уже швырялась? – механически спросил я, ничего не имея в виду.

– Ну да, швырялась! – вздохнул Колупаев. – Попала в голову, между прочим.

И тут я почувствовал какой-то толчок в грудь. Ну или укол в кровь. В общем, не знаю, как сказать, но что-то такое.

Я вышел на колупаевский балкон. Там стояли три таких по виду не очень больших мешка, самых обычных, в каких крупу возят в магазинах. Доверху набитые яблоками. Я взял одно, дыхнул, потер об рубашку и начал лениво жевать. Рядом со мной встал Колупаев и тоже начал лениво жевать. Жил он на втором этаже девятиэтажного дома.

Под нашими окнами прокатился какой-то гражданин на трехколесном велосипеде.

– Эй, мальчик! – позвал его я. Он остановился и осторожно поднял голову.

– Яблоко хочешь? – спросил я его.

Он кивнул.

Тогда я кинул ему яблоко в траву. Под окнами у Колупаева как раз росла трава.

Он поднял и тоже начал жевать. Потом задумался.

– А оно мытое? – спросил гражданин.

– Конечно! – ответил я.

И кинул еще одно. А потом еще.

Колупаев посмотрел на меня бешеным глазом.

– Лева! – сказал он. – А ты знаешь, что если продать эти яблоки по двадцать копеек кило, хотя бы пять килограммов, то целый рубль получится? Тебе это в голову не приходило?

Но я продолжал кидать и кидать эти яблоки.

Была у меня такая страсть – кидаться из окна, или поливаться. Тут ничего не могу сказать, действительно, страдал я таким психическим заболеванием в детстве. Или физическим.

Гражданин внизу бросил свой велосипед, снял рубашку, набрал в нее яблок и куда-то убежал.

Вернулся он не один.

Две девочки, которых я никогда в жизни не видел, протянули к нам руки и стали просить тихими голосами, чтобы я бросил яблок и им. Они ловили их, одно за другим, с каким-то очень звонким визгом, от которого я затыкал уши, и куда-то там складывали. Так я им покидал яблок пять или шесть, и в этот момент из колупаевского дома стали выходить возмущенные граждане.

– Ты что делаешь? – возмущались они. – А нам?

– А чего вам-то? – кричал Колупаев сверху. – А по двадцать копеек кило не хотите?

– Не хотим! – кричал в ответ какой-то старичок пенсионер.

– А по десять?

– Тоже не хотим!

– Ну может, тогда подниметесь на второй этаж и так возьмете?

– Кидай! – закричал пенсионер. – А то я на тебя в милицию напишу!

Колупаев вздохнул и начал кидать.

– Прекратите безобразие! – закричала какая-то женщина.

Но ее почему-то никто не слушал.

Яблоки валялись в траве. Некоторые уже на асфальте. Наш двор быстро покрылся яблоками.

Некоторые забирали и уносили. Некоторые ели прямо тут.

Вскоре к нам присоединился Сурен.

– Товарищи! – надрывался он. – Не создавайте панику и беспорядок. Организуйте живую очередь! Выберите старшего!

Люди стояли под балконом, протягивая к нам руки.

Это было и страшно и весело.

После Сурена на балкон набилось еще человека три – Леха, Серега-маленький, Женька. Все прицельно кидали яблоки в какого-то сумасшедшего человека, который увертывался, хохотал и подбирал их с земли. Человек этот был явно ненормальный, но кажется, я его знал, потому что иногда он подмигивал и делал рожи.

Девчонки, те, что пришли с самого начала, жалобно ныли, чтобы мы и их взяли с собой на балкон.

Во двор въехал милиционер на мотоцикле с коляской. Он минут пять смотрел на то, что мы делаем, потом набрал яблок в фуражку, погрозил нам кулаком и уехал.

Людей почему-то не становилось меньше. Изумленные увиденным, они рассказывали об этом своим знакомым. Знакомые приводили других знакомых. Те третьих. И так далее.

Двор заполнился чужими, посторонними людьми. Все хотели яблок. Но не просто яблок, а тех, которые мы кинем им с балкона.

– Все, я больше не могу! – задыхаясь от смеха, сказал Колупаев. – Нас в тюрьму посадят.

Пришла из церкви мать Колупаева, очень злая, потому что раздать яблоки так и не удалось, даже нищим, зато нашелся один самогонщик, который согласился взять один мешок даром.

– А когда? – спросил Колупаев.

Она замахнулась на него полотенцем, накричала и велела нам убираться прочь.

Но снизу кричали хором:

– Кидай! Кидай!

Мать Колупаева вышла на балкон и скептически осмотрела дело наших рук.

– Ну хоть один мешок-то раскидали? – скептически спросила она.

– Почти! – крикнул Колупаев на радостях, что его простили, и помчался вниз.

Там он выложил из бросовых яблок на траве знаменитые слова «миру мир».

Кто-то из жильцов первого этажа наконец догадался вынести стол, потом еще один, потом стулья. Поставили водку, вино. Чистые тарелки. Закусывали яблоками.

Лехи Бурого отец играл на гитаре и пел песни:

– «Севастопольский вальс, золотые деньки!»

Встал строгий мужчина и сказал:

– Друзья! Дорогие мои товарищи! Давайте вспомним в этот прекрасный летний день тех, кто не дожил до мирной жизни!

И опрокинул в себя большой стакан.

Бабки затянули:

– «Хасбулат удалой, бедна сакля твоя!»

Вроде бы решили устроить танцы, но в этот момент начался футбольный матч. Мужчины начали расходиться.

Было 19 августа. Конец лета. Солнце уже садилось.

Я посмотрел на Колупаева, виновника этого торжества. Он был, как говорят фотографы, в контражуре, то есть его круглая большая голова заслоняла от меня солнце, и я видел только сияние, расходившееся от его волос в разные стороны.

Ему тоже дали попробовать вина, он был красный и смотрел себе под ноги. Стеснялся.

Мать держала его за руку.

Тут приехал самогонщик на чужом «москвиче» и хотел забрать оба мешка. Но мать Колупаева не согласилась.

– Договаривались на один, вот и берите один, – сказала она. – Нам тоже нужно.

Самогонщик оглядел наш двор. Он был весь завален яблоками.

– Ладно, – сказал он покладисто. – Как хотите.

Максим Андреев. Лекарство от смерти[18]

Однажды дома, прямо в разгар какой-то игры или чтения книжки простая мысль внезапно молнией поразила меня, и я горько-горько заплакал. Немедленно прибежала мама – молодая и красивая, – стала спрашивать, кто меня обидел, и нежно успокаивать. Через пять минут безутешных рыданий я наконец сумел оформить в слова ошеломившую мысль:

– Мама, – сказал я, захлебываясь слезами, – мамочка, родная. Ведь ты же когда-нибудь умрешь?!

Мысль о собственной неизбежной смерти и смерти других людей в тот момент, кажется, не занимала меня вовсе – просто потому, что смерть мамы означала конец всего сущего.

Мама солнечно улыбнулась и погладила меня по голове.

– Конечно нет, сыночек. Я никогда не умру.

– Но как же, как же, – продолжал я плакать, – ведь все умирают!

Мама снова улыбнулась и крепко обняла меня.

– Мы летаем в космос, высаживаемся на Луну, значит, совсем скоро изобретут лекарство от смерти. Поверь, поверь мне, пожалуйста: я никогда, слышишь, никогда не покину тебя. Мы всегда-всегда будем вместе.

Я поверил маме сразу, решительно и бесповоротно, на всю жизнь. И продолжаю верить сегодня, через много лет после ее смерти.

Яркая белая звездочка на тропаревской крыше

Мне, кажется, одиннадцать. В разгар жаркого летнего вечера мы с ребятами играем во дворе в «кто красивее как в кино упадет». С нами играет незнакомая девочка в красивом желтом сарафанчике, младше года на два. Девочка тоже смешно падает, громко смеется и, кажется, строит куры, а когда я показываю, как падает раненый Чингачгук и пронзенный шпагой д’Артаньяна Рошфор, потихоньку подходит и шепчет на ухо, что она живет в соседнем 16-этажном доме и там открыт чердак, и что можно прямо сейчас залезть на крышу и посмотреть на звездное небо.

Мы лезем на крышу и смотрим на близкое-близкое небо, я показываю девочке Вегу, Персея и туманность Андромеды, а девочка вдруг спрашивает, не хочу ли я посмотреть на ее трусы. Я не испытываю положенного жгучего стыда и липкого страха, испытываю только любопытство и говорю, что хочу. Девочка высоко задирает сарафан, обнажая тонкие как спички ноги и смешные, широкие, красные в белый горошек, словно со страниц журнала «Работница», трусы.

– Какие клевые трусы! – искренне восхищаюсь я, а девочка смеется и отвечает, что ей самой страшно нравится.

Несколько мгновений мы стоим так: мальчик в синей рубашке и девочка в поднятом желтом сарафане и красных трусах, на крыше, под водопадом летнего звездного неба – наверное, со стороны это красиво. И тут на небе вспыхивает яркая белая звездочка и белой с красных трусов горошиной катится вниз – за Ленинский проспект, за футбольное поле, за темный теплостанский лес.

– Вот я дура! – восклицает девочка. – Я же не показала тебе, как падает заколотая Миледи Констанция Бонасье!

И мы беремся за руки и спускаемся во двор.

Ночи в стиле буги

Два наших балкона нависают над тропаревским лесом, а один выходит в тихий теплостанский дворик, где удушающе пахнет сирень и поют соловьи. Рядом – балкон, арендуемый общежитием университета Лумумбы, куда студенты из развивающихся стран водят вполне развившихся уже интернациональных студенток. В майские теплостанские вечера студенты со студентками ставят какой-нибудь жаркий тропический саундтрек, едва ли не Jungle Fever – Chakachas, и развиваются, не снимая одежды, прямо на балконе. Стояли бы на дворе, например, семидесятые, я бы, как Берт Рейнолдс в Boogie Nights, поставил бы на свой балкон кинокамеру и потом бы монтировал и продавал, продавал и монтировал, и, не выходя из дома, стал бы крутым порнорежиссером. «Ты не снимешь свои ролики?» – спросил бы в моем фильме мальчик. «Я их никогда не снимаю», – ответила бы девочка. «Нет, нет, да, да, еще», – стонали бы от страсти Chakachas, и соловьи бы пели и пели про любовь, и ветер пах дождем и булками, и сирень кружила голову совсем как в детстве.

Любовь в Большой советской энциклопедии

В старые добрые времена мы всегда встречали Новый год по-домашнему, в родном Тропарево, на 3-й улице Строителей, она же улица 26 Бакинских Комиссаров. Как-то к вечеру 31 декабря традиционно смотрели «Иронию судьбы» и заспорили вдруг о значении слова «любовь». Мама, маленькая дочь Алиса и приехавшая на праздники из Ленинграда тетя Тоня Шуранова, размахивая Кантом и Спинозой, утверждали, что любовь светла, управляема и, так сказать, конструктивна, и что при помощи разума можно обуздать даже самое сумасшедшее чувство, и что финал фильма, скорее всего, просто приснился Жене, в жизни же он женился на Гале, а Надя вернулась к Ипполиту. Я же упирал на де Сада, называвшего любовь формой душевного безумия, не подвластного разуму, потому что какой уж тут разум, когда крышу сносит, и что в таком безумии можно не то что в Ленинград, а на Марс улететь.

В наибольшем возбуждении пребывала Антонина Николаевна – в 1975 году она специально приезжала в Москву, чтобы попробоваться на роль Нади Шевелевой, проиграла соревнование Барбаре Брыльской, и очень расстроилась. С тех пор каждый Новый год Шуранова весьма придирчиво смотрела картину, считая, возможно, что уж ее-то Надя вела бы себя более осмотрительно. «Завтра новогодняя ночь кончится и наступит похмелье, пустое, как колокольни тропаревской церквушки, и за такой короткий срок старое разрушить можно, а создать новое невозможно», – словно говорила тетя Тоня вслед за Ипполитом.

Интернета еще не существовало, поэтому, чтобы решить спор, полезли в книжку, без которой не мог обойтись ни один интеллигентный человек, – в Большую советскую энциклопедию (третье издание, 30 томов; том 24 в двух книгах, вторая целиком посвящена СССР). 15-й том, как сейчас помню, начинался с ломбарда.

– Так, сейчас посмотрим, сейчас я вам докажу, – бормотал я, листая страницы. – Ломоносов, Джек Лондон, Софи Лорен, лошадь Пржевальского, луговые собачки, Лужники, луковая журчалка, Лукулл, Луна, Львовско-Волынский угольный бассейн, льноконоплемялка, льняная блоха… Черт, где же ты, любовь… Вот она, нашел!

– Читай скорее, – сказала Антонина Николаевна. – Читай, а то сейчас Хочинский из Ленинграда приедет, а у нас еще оливье не наструган.

– «Любовь – интимное и глубокое чувство, устремленность на другую личность, человеческую общность или идею, – торжественно процитировал я. – Любовь необходимо включает в себя порыв и волю к постоянству, оформляющиеся в этическом требовании верности. Любовь возникает как самое свободное и постольку “непредсказуемое” выражение глубин личности; ее нельзя принудительно ни вызвать, ни преодолеть…»

– Ага, вот видишь! – прервала меня Шуранова. – Порыв к постоянству! Этическая верность! Говорю же: Надя осталась в Ленинграде, с Ипполитом!

– Как же, осталась! – закричал я. – Как же осталась, когда – непредсказуемые глубины личности! Нельзя принудительно преодолеть! Прилетела за любовью в Москву, как миленькая!

– Вообще да, путано как-то, – неожиданно легко согласилась Шуранова. – Непонятно в итоге – то ли осталась, то ли прилетела. Но это же советская энциклопедия, небось какой-нибудь дурак писал.

– Это писал… – сказал я, снова опуская глаза, – это писал… О! Смотрите, про любовь в БСЭ написал академик Сергей Сергеевич Аверинцев, наш тропаревский сосед! Он тут живет, в трех минутах, в 119-м доме (там же, где Аркадий Натанович Стругацкий), аккурат между 113-м и 125-м, между домами Нади и Жени! Хотите, я быстро добегу до него и спрошу, за кого в итоге Надя вышла – за Женю или Ипполита? Сон это был или явь?

– Не нужно бежать к Аверинцеву! – вмешалась моя мама, опуская старенький фотоаппарат «Зенит». – У него наверняка тоже гости, тебе нальют, и ты там застрянешь на всю ночь, как Лукашин! Лучше добеги до магазина, а то Саша придет, а у нас, кроме вина и шампанского, только одна бутылка водки, может не хватить!

– Вы считаете меня легкомысленным, – обиделся я. – Вы считаете меня легкомысленным, а ведь у меня на Новый год для Хочинского бутылка настоящего «Наполеона» заначена! Он сам мне его из Франции привез, а я специально не выпил и припрятал!

– С любимыми не расставайтесь, – сказал с экрана Женя.

– С любимыми не расставайтесь, – подхватила Надя.

– И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг, – сказали Надя и Женя хором.

– Не ходи никуда, папка, – сказала Алиса. – Не ходи никуда, я так не люблю, когда ты уходишь.

– Не уйду, – сказал я. – Останусь вот тут, с вами, под елочкой, навсегда. Иначе, мне кажется, я никогда не буду счастлив.

Иначе мы никогда не были бы счастливы.

Тинатин Мжаванадзе. Сад

Я не очень хорошо помнила, где сейчас хранятся банки с чаем, поэтому на всякий случай первой открыла именно эту закопченную дверцу углового кухонного шкафчика – когда-то цвета фуксии, лаковую, а сейчас всю в кракелюрах и несмываемой копоти от печки, и на удивление – чай и кофе там и оказались, как это было при маме.

До рождения моего первенца мама хранила свой чай в картонных коробках, предварительно их заворачивая сначала в пергамент и потом в фольгу, однако из-за влажности воздуха картон быстро терял форму, а чай – аромат. Банки из-под детского питания «Нан» восхитили маму до крайности: их накопилось довольно много, ведь я смогла покормить грудью малыша только месяц с небольшим. Пришлось переводить его на искусственное вскармливание, и с тех пор эти банки – сначала «Симилак», потом «Нан» – накапливались с доставляющей удовольствие регулярностью. Мне они и самой нравились, но в те годы мне хранить было нечего, а у мамы такая удивительная посуда сразу образовала тару премиум-класса: белые с голубым, с герметичными крышками, они изнутри были выстланы фольгой, и мама справедливо отвела им почетное место посуды для хранения драгоценного чая.

Со временем банки старели, портились, гнулись, трескались, в них отсылались гостинцы, запасы надо было пополнять. Поскольку остальные младенцы питались грудным молоком, а не сухими смесями, приходилось брать банки из-под печенья, кофе, какао, сухофруктов – все с разными рисунками, фактурами, высотой и диаметром. Из-за этого разнобоя было проще отличать разные партии чаев друг от друга – в тучные годы родительского здоровья здесь его было в изобилии.

Мама собирала и заготавливала первый урожай чая в мае – он был самый нежный, душистый, драгоценный, с копченым привкусом. Папу она приставляла собранные листочки сминать и перетирать, но так, чтобы не повредить их целостность, – это был самый редкий, праздничный чай, его нельзя было заваривать каждый день.

Из урожая других месяцев чая выходило больше, он был погрубее, но все равно особенного вкуса и цвета – ярко-красного кирпича: как будто солнце светит сквозь темный янтарь.

Сейчас в шкафу почти все банки оказались пустыми.

Но я не сдавалась – у мамы наверняка остались тайники, в которых хранились гостинцы даже на самый пустой день, и она меня не подвела: в небольшой банке с ободранной этикеткой оставалась примерно треть объема сухих чайных листьев цвета темного асфальта.

Наверное, эта заварка уже очень старая и утратила всякий цвет и аромат, но мне все равно – это просто ритуальное чаепитие, как вино и просфора на литургии.

Я поставила чайник на газ, вспоминая все бесчисленные печки, которыми многие годы грелась кухня.

Мама практиковала экологическое сознание задолго до мирового запроса на него: весь домашний мусор тщательно сортировался, и я даже не помню, чтобы она когда-нибудь просто выбросила хотя бы косточки от вишни или рваные тетрадные листы.

Бумажки, щепочки, комья пыли, нитки, косточки от фруктов, все, что собирал веник на совок, – без колебаний относилось в тазик для растопки. Любые упаковочные предметы оставлялись для раздумий и сортировки: стаканчики от йогуртов, кофе или газировки, контейнеры от яиц, оберточная бумага и ленточки – мылись, сушились, хранились, отводились под семена или рассаду, а то и служили упаковками заново, для передачи аккуратных гостинцев детям.

Все очистки, шкурки, все съедобное – или корове в ее специальный котелок, или собакам, или в компост.

Никакой фрукт или овощ – даже просто яблоко, но особенно вкусное и спелое – не могли быть употреблены бездумно, обязательно выковыривались семена, косточки, или веточки с листьями, или верхушки, всему продлевалась жизнь или давалась новая.

Тем временем вода закипела, я бросила горсть колючей сухой заварки в знакомый мне чайник с ручкой, закрепленной проволочными петлями, залила кипяток, отложила под колпак – боже, его же мама смастерила из капюшона моего так называемого манто, которое я носила еще на первом курсе! Это одеяние было таким холодным, что его сразу пришлось заменить на теплый пуховик, а манто донашивала мама – до такого состояния, что его в конце концов разобрали на части.

Чистую кружку найти не удалось, я помыла холодной водой чью-то замызганную в геометрических рисунках, налила до краев темную жидкость.

Мама давала мне прозрачные стаканы в подстаканниках – она помнила, что я люблю тонкое стекло. Стекло, если его отмыть как положено, безупречно чистое, и это видно, – а вся остальная посуда не вызывает подобного чувства покоя и доверия.

Первый же глоток наполнил меня дымом костра.

Казалось, что в этой воде гасили угли, но было не оторваться, единственный в мире вкус чая, сделанного моими мамой и папой, терпкий, чуть вяжущий язык, пахнущий черносливом, восстанавливающий утраченную реальность лучше всякого иллюзиониста.

Скоро это все будет продано и окончательно исчезнет.

Я взяла веточку из тазика для растопки и окунула в чай. Потом поднесла ко рту и зачем-то закусила ее зубами.

Ветка захрустела и растаяла, как леденец, только чуть горьковатый, – я удивилась и рассмотрела ее повнимательнее: видимо, кто-то обрезал виноградную лозу, и эти сухие веточки были аккуратно собраны в вязанки, перевитые ивовыми прутьями.

Все равно никакое дерево не могло так хрустеть и таять во рту!

Я похлопала себя по щеке и даже слегка ущипнула, но было очевидно – я не сплю.

Может быть, у меня галлюцинации, но это меня не встревожило.

Появился интерес – смогу ли я съесть таким же образом что-нибудь еще?

Тарелка больно ударила по зубам – это меня отрезвило.

Может, дело в том, что я окунула ветку в чай?

Нет, даже после чая никакая посуда не желала становиться съедобной.

На улице стояло солнце, как тут бывало всегда – припекающее на открытом месте и слабенькое в тени. С задней стороны двора стояло дерево мушмулы – оно первое начинало цвести и плодоносить. Сейчас на нем только ветки и листья – кожистые, темного изумруда, пришлось потянуться, чтобы сорвать один, небольшой и относительно нежный.

На всякий случай я его тоже окунула в уже остывший чай. Потом поднесла к губам и откусила – на мое изумление, лист хрустнул и растаял.

Что-то взметнулось в моей голове, вроде адреналиновой эйфории, и я стала срывать листья, до которых могла дотянуться – рвала, окунала и хрустела, но чай в кружке быстро кончился, и я впала в тоску – неужели повторить это не удастся?!

Однако чай не подвел – он по-прежнему превращал обычные растительные объекты в легко съедобные. Вскоре меня слегка замутило, нужна была передышка, чтобы понять, что со всем этим делать, и обдумать – почему так происходит и зачем?

Я взяла теплое одеяло, серое в клетку, которым укрывалась мама, – некоторое время назад я не могла трогать ее вещи, а сейчас все прошло нормально, – наполнила кружку чаем еще раз и отправилась в нижний сад, мое самое любимое место.

Если уж я в самом деле могу забрать отсюда все любимое внутри себя, то надо начать, пожалуй, с этого места – того, которое я всегда называла своей родиной. Там висели разного периода гамаки, в которых я годами валялась с книжками или журналами, там было мое тунговое дерево – его уже давно срубили, там высится бабушкин каштан, и еще дядины сосны (один раз их чуть не спалил пожар, они долго стояли обугленные, но потом восстановились), и мамины чайные ряды, папина груша «зеленое масло» – в общем, тут каждый миллиметр мой: его тишина, его воздух, его ветер, его шелест, упавшие в траву иголки, каштановые «ежики» и полосы коры, хлысты из драцены, лук и стрелы из орешника, плошки с земляникой, примула, твердые персики, мягкие персики, хурма вяжущая, хурма японская черная, чернослив, райские яблочки, лимон, апельсин, мандарины – много.

Если бы я могла очертить, выкопать и забрать с собой этот остров, все равно бы оставались недосягаемыми – море и кипарисы справа, горы слева, холмы и речка впереди.

Поэтому этот остров надо съесть.

Я отломала пушистую ветку у сосны – самой маленькой, доверчивой младшей дочки старших сосен, покапала чаем и отправила в рот, как мороженое, – она слизнулась, растеклась по рту мятным холодом и проскочила наилегчайшим образом.

Это мне принесло такое облегчение – невиданное последние годы, – что я слегка подпрыгнула, внезапно став как резиновый мяч.

– Давай, давай, не останавливайся, – подгоняя сама себя, я стала съедать сад, мысленно выстроив стратегию: надо действовать планомерно, не бросаясь хаотично туда-сюда, начала сосны – значит, доводим до конца сосны, хоть они и самые высокие во всем саду, да и во всей округе.

Мамин сад перестал истлевать. Каждый лист ждал своей очереди.

Он никому не достанется – я его забираю себе.

Геля Певзнер. Щастье, и сзади бантик[19]

Вот как я собралась писать про счастье. Сначала напечатала вверху страницы «Счастье». Посередине. И выделила жирным.

Потом вспомнила, что счастья нет, а есть покой и воля. Но про это уже кто-то написал. А жалко.

Потом посидела и вспомнила еще. Что счастье – это когда тебя понимают. Но это уже кто-то снял.

Потом я еще подумала и опять вспомнила, что есть даже целый роман «Семейное счастье». И его вряд ли кто читал, так что можно оттуда списать. А если кто читал, то им будет жалко меня выставить на позор. Хорошие же, наверняка, люди. Но семейного счастья нет, не прикинешься. Тут нужен прочувствованный подход.

Или вот Достоевский сказал – счастье, мол, не в счастье, а в его достижении. А мог бы ведь и Ленин сказать. И даже Хрущев или Брежнев. Когда, например, нас из Гранатного переулка выселили на пустырь в Химки-Ховрино, то так и сказали – через двадцать лет будет счастье в отдельной квартире. А пока что – в достижении. Но выселили в коммунальную, и счастья не было. Потому что Достоевского не дочитали. А он, между прочим, написал, что нет счастья в комфорте, а покупается оно страданием. И еще добавил, что русский народ наслаждается своим страданием. Но тут он ошибся, вместе с Лениным и последователями. Никто, по-моему, особо не наслаждался.

Тогда я позвонила Поле и спросила: «У тебя счастье есть?» Она говорит, «есть, говорит, такое счастье, что вот сын – то, а муж – это». И добавила непечатное слово. Даже два добавила, одно глагол, а другое существительное. Неологизм. У нее хорошо неологизмы получаются, в рифму. Не пиши я для приличных людей, я бы через черточку написала, прямо в рифму со счастьем.

Но хорошо, что у меня еще одна подруга есть, Женя. На вид гораздо счастливее! Улыбается, и даже худая. У нее, наоборот, сын – это, а муж – то. И вообще пятеро детей. Говорю, опиши счастье. А она мне отвечает – счастье, его так просто не опишешь, ты что, подруга. Его когда чувствуешь, то понимаешь, что это оно. А как прошло, так и нету никакого счастья. Я тогда поняла, откуда пятеро детей, но на всякий случай решила не спрашивать.

Я еще хотела у Кафки посмотреть, как у него со счастьем, но испугалась.

Тогда, думаю, надо у поэтов смотреть, у них точно есть. Они, как Женя говорит, умеют запечатлеть момент. И даже тот, от которого потом пять детей. И ведь права Женя! Блок, например, советует: «пора забыться полным счастья сном!» Конечно, пора.

Но на следующий день, как проснулась, надо снова про счастье писать. И позвонить уже некому, и поэты не в помощь. Только собака Гримм всегда рада. Дай, говорю, Гримм, на счастье лапу мне. Жалко, про счастье написать не умеет. Несмотря на литературную кличку.

Придется собственное счастье описывать. Вот в детстве, например, хороший сюжет, в школу не пустили. Это любой оценит. Лежишь в кровати, читаешь чью-то «Историю Рима». А в школе в это время один урок кончается, другой начинается, и твои товарищи трудятся, как рабы, сработавшие водопровод. А ты, повторяю, лежишь. И тебе даже персики в сиропе принесли. Вот оно, счастье.

В подростковом возрасте счастье другое. В детстве его много, а тут мало. Взрослые в покое оставили – вот главное счастье, чего уж далеко ходить. Читаешь «Над пропастью во ржи», дома никого, можно макать хлеб в дефицитный кетчуп. Или в лечо, оно еще дефицитнее. Сэлинджер у меня в лечо, а Диккенс – в кетчупе. Диван – и в том и в другом. И на этом счастье заканчивается, потому что за диван сильно попадет. Его по талонам покупали. Мама в очереди ночью стояла. Она талон выиграла на работе в лотерею и довольная домой пришла. Сказала, что еще ковер разыгрывали, а ей диван достался. А Лидии Соломоновне вообще ничего не досталось, но она ничего, привыкла, сказала – «вот такое мое еврейское счастье». У нас тоже счастье еврейское, потому что фамилия такая, но диван мама «вытянула». И всю ночь в очереди стояла. Диван большой, с подушками, и раздвигается, на таком диване разлечься – тоже счастье. Папа, правда, когда приходил, сказал, что диван цвета «гэ». А мама сказала, что хоть бы сам дочери диван купил и что вовсе он не «гэ», а горчичный. Ну, горчичный тоже на «гэ» начинается.

Но мне на их споры наплевать, потому что я теперь Холден Колфилд. Вот раньше было сложнее. Мама сшила мне зимнее пальто с заячьим воротником, между прочим, у портнихи. И говорит, иди к отцу в этом пальто, пусть посмотрит, как он тебя не одевает. А отец однажды хотел меня одеть, и даже у него было тридцать три рубля, и мы пошли в «Детский мир». Но пальто там не было, а были гэдээровские махровые халаты в полоску для детей, как раз за тридцать три рубля. Мы купили халат. Вещь была невиданная, как из фильма. А мама говорит – мне тебя на улицу теперь в халате, что ли, выпускать зимой. И заказала пальто. А портниха жила в Кунцево, в деревянном доме, пошью, говорит, за шестьдесят. Мы туда на примерки ездили, в Кунцево. Портниха, как придем, плачет. Говорит, выселяют нас, а огород у нас. А я думаю, вот дура, плачет-то. Нас выселили в Химки-Ховрино, а там этих огородов, заброшенных, сколько хочешь. И даже свинья бегала. Я, когда в первый класс шла, на меня свинья побежала, мама ее палкой. А еще коза есть, она поповская, у церкви пасется. А в Гранатном переулке, на улице Щусева, ни козы, ни свиньи, одни архитекторы. Потому что там Дом архитекторов, в нем бабушка работает, а мы живем по соседству. Архитекторы, правда, интересные. Каждый месяц один в гробу лежит, все к нему приходят, цветы приносят. Рядом домики стоят, склеенные из бумажек и пенопласта. Но свинья, конечно, лучше, она живая.

Пальто пошили. Я в нем пришла к отцу, а он говорит, ну-ка, повернись. Я повернулась спиной, а там, на талии, бантик. Отец взял и бантик оборвал. Говорит, у твоей матери никогда вкуса не было. И дал мне бантик в руки.

Я домой пришла. Мама спрашивает – ну что, понравилось отцу пальто? Я говорю, очень понравилось. А это, говорит, что? Я показываю бантик.

Мама бантик пришила и говорит, нечего бантик отрывать, если сам пальто купить не может. Пусть сначала купит, а потом отрывает. Не очень, конечно, логично. Он ведь с бантиком не купит, и отрывать будет нечего. Но тогда было не до логики. Тогда я каждую неделю ходила от одного к другому. Один бантик отрывал, другая пришивала. Потом наступила весна, пальто сняли, надели курточку. И это было счастье.

Теперь я уже подросток, из пальто давно выросла. Осталась шуба. Шуба – это горе, а не счастье. Она цигейковая. Ее сначала одна двоюродная сестра носила, потом другая, теперь я ношу. С семи лет. У нее рукава надставили, а внизу как была, так и осталась. А я по улице хочу в брюках ходить, а не в шубе, из-под которой форма торчит. Я вообще хочу мальчиком быть. Холденом, например. Поэтому я за вешалкой форму резинкой подбираю и подвязываю и брюки надеваю.

Но это не про счастье, конечно. Счастье – это когда первые джинсы купили. Со второй попытки. Первая попытка была в кустах у ипподрома, она сорвалась. Я не буду никаких параллелей с другими первыми попытками проводить, потому что к счастью это не имеет отношения. Просто мужик, который «Вранглер» из сумки вынул, сказал, давай снимай быстро, менты идут. Сдернул с меня штаны, так что я в кусты повалилась, и убежал. Менты пришли, я в кустах лежу. Рядом подруга стоит. Они говорят, вы чево. А подруга говорит, мы хотели птичку посмотреть, она чирикала, думали, вдруг гнездо. А они говорят, ах гнездо, а мы вас сейчас в отделение. Но не повезли. И это было счастье.

А вторая попытка была словно любовь небывалая, как в песне композитора Покрасса. Все чинно-благородно, в Калининграде-Кёнигсберге, на приморском рынке, моряки из загранки торгуют, граждане покупают, менты в стороне стоят, никто не скрывается. Я туда прямо с мамой пришла, мне уже шестнадцать. И тут счастье привалило просто охапкой. И джинсы купили, не «Левайс», конечно, но настоящие, голубые, тертые, за сто двадцать, и еще майку-футболку и даже пакет целлофановый, чтобы с пакетом прохаживаться. Я с пакетом прошлась, пакет в руках, не стертый, новенький, чувствую, что лучше не бывает. Правда, идти особо некуда, так что я в основном на диване опять лежала, с Диккенсом, но зато в джинсах, в майке, и пакет рядом. Вот это точно было счастье.

А потом опять не припомню. Конечно, в университет приняли, это раз, дети родились, это два, кому моя биография интересна. Гримм смотрит с участием, подсказать не может, хоть бы сказку какую выдумал, счастье мое ушастое.

Пришлось опять Жене звонить. Она мне говорит, ты что, подруга, ты же в Париже живешь, это что, не счастье разве? Ты про Париж пиши давай!

А что про Париж. Вот приехали, живем мы с дочерью, понятно, Машей, восьми лет от роду, в комнате в восемь метров площадью. У нас там сундук железный, машинка печатная, еще с ятями, и, опять же, диван, но не роскошный с подушками, а так себе, раскладной. В стене у нас пол-окна, вторая половина на другую, простите за выражение, квартиру приходится. Тут же раковина и плита из одной конфорки. Но это нормально, потому что в раковину тоже только одна тарелка вмещается. Боком, правда. Блюдечко зато можно прямо так поставить. И из этих восьми метров выделены удобства. Туалет, правда, размера нормального, зато душ из той же серии, что кухонная раковина. Можно, например, вымыть ногу. Если быстро, то две. Потом нужно опять ждать, когда вода нагреется. Нагрелась – счастье.

А главное счастье было, когда я однажды попыталась открыть пол-окна. Не потому, что из него хлынули потоки света. Этого не было, не скажу. Я и не ждала, потому что двор был узким колодцем, я бы даже сказала, шахтой. Счастье я почувствовала даже не тогда, когда прямо перед носом что-то сверху просвистело. Это что-то оказалось – нож. Тогда было не до счастья, а то, что я почувствовала, называется «оторопь». Но зато в душе поднялась, как писал, видимо, какой-то поэт, волна счастья, когда я услышала разговор наверху. Переругивались из окон. «Ты бы штаны своего м… где-нибудь в другом месте трясла!» – кричала соседка с предпоследнего этажа. Ей не нравилось, что когда штаны трясут из окна, то из карманов ножи на головы падают. А она как раз покурить высунулась. А с последнего ей отвечает честная мужнина жена и хорошая хозяйка, которая на ночь аккуратно встряхивает одежду своего м… в окно и складывает ее затем на стуле. «А у меня вид на жительство есть!» – кричит. Понимает, что победила, как щелчка дала, и окно захлопнула. И наполнила мой вечер весельем и счастьем. Не каждый день такой разговор услышишь.

Права Женя, было в Париже счастье. Стены, например, в нашей квартирке были зеленые, от плесени, и однажды к нам пришел старый португалец красить их в белый цвет. И сказал, что я счастливая, потому что у меня есть образование и машинка с непонятными буквами. Счастливее его, потому что у него образования нет и он всегда будет красить стены. Я ему не поверила, потому что когда раскладывался местный диван, то нам с дочерью Машей уже было негде ступить на пол. Но он, конечно, был прав, потому что таким счастливым и молодым полагалось летать. Мы, видимо, и летали, ходить-то было негде.

И мы еще не знали своего счастья. Потому что потом к нам пришла жить чужая женщина Лена. Нас с ней познакомил наш общий знакомый Лева, физик, имевший на меня виды. В основном он имел виды на то, чтобы меня поучать. Ты ничего не достигнешь, говорил мне он. Ты должна заниматься бебиситтингом, иначе ты пропадешь. Я не хотела заниматься бебиситтингом, а хотела стучать на машинке, чтобы можно было заплатить за диван, пол-окна и миниатюрную раковину и чтобы кто-нибудь занялся бебиситтингом с дочерью Машей. Но у Левы была зарплата солидного физика, и он был, конечно, прав и отнимал у меня последнее счастье.

Вот я покажу тебе настоящую счастливую семью, сказал он. Посмотри, они тоже приехали в Париж, у них две приличные зарплаты, полная семья, мальчик, такого же возраста, как Маша, нормальная квартира. Мы пойдем к ним ужинать.

Мы пошли и познакомились с Костей и Леной, с полной семьей, и мальчиком Лешей, которого Маша отвергла, несмотря на уговоры вести себя прилично и дружить.

На следующий день Лена позвонила: «Можно я приду к вам жить?» «Вы не представляете», – это я счастливой жене говорю, а как рассказать про раковину, не знаю. Через пятнадцать минут Лена звонит в дверь. В общем, она легла к нам третьей на разложенный диван и принялась летать вместе с нами. Это она так была счастлива, что отделалась от мужа. Муж был не счастлив, но пытался объяснить мне, что им с женой нужно время. «А вы переезжайте ко мне», – это он мне говорит, когда я ему объясняю, что сплю с его женой. Хотя спать с ней должен был он сам. Многих функций, происходящих до спанья и после, я осуществлять с ней не могла. Для этого был Лева, да и то не очень. Счастья никакого. Но мужу, видимо, было все равно, кто будет его женой. Он с интересом посматривал на меня и говорил: «и детям будет интересно». Маша ничего не говорила, когда приходилось мыть одну ногу отдельно от другой. Но мыть руки, ноги, голову в одной квартире с Лешей она отказывалась и грозилась покрыться вшами.

Вшами она из вредности покрылась на всякий случай заранее. Мы грели воду, мыли Маше по половине головы. А Лена пока на всякий случай, чтобы избежать заражения, мазалась касторовым маслом и распространяла запах по восьми метрам. Три тарелки не помещались в раковину. Я проклинала Леву и требовала, чтобы он забрал Лену и касторовое масло к себе. У него была зарплата, работа, квартира, ему не грозило бебиситтерство, на него не поглядывал с интересом чужой муж. Наконец, у него в постели не спала чужая жена с одной стороны и собственная дочь с другой. Это происходило в моей постели, и ароматы средства от вшей смешивались с запахами касторового масла прямо у меня над головой. Там, где я должна была летать от счастья.

Через неделю Лена сказала: «Я влюблена». Я позвонила Леве и сказала, что скоро мы выдадим нашу девочку замуж, но лучше из его квартиры. «Я любима!» – сказала Лена, пролетев надо мной. У нее ведь тоже есть зарплата, вспомнила я. И занялась поисками квартиры для Лены. Через месяц Лена уехала в прекрасную парижскую студию со стеклянным эркером проживать свою любовную историю. Еще через месяц выяснилось, что любовную историю она вообразила, и ее увезли в психиатрическую клинику. К Новому году Лену выпустили. На следующий день она покончила с собой. Ее нашел мальчик Леша.

Тогда я купила Кафку. Давно не перечитывала. Что у него там про счастье? Пугаться уже поздно. Говорит, что счастье исключает старость. Но что если кто сохраняет способность видеть прекрасное, тот не стареет. Это я рассказала Жене, которая очень старается не стареть и даже платит врачам за уколы. А тут можно без уколов.

Женя, говорю, ау, ты что, какой Париж, ты хочешь, чтобы я вот про это написала? Я сразу так постарею, что рассыплюсь в пыль, как Кощей. Женя говорит, ну были же и приятные моменты. Про любовь, говорит, напиши. Так я ведь только что про любовь и написала, говорю, Женя. Ты мне лучше про свою любовь расскажи, говорю, а я запишу. У тебя муж – это самое, и пять детей. Не то что у Поли и у меня. А Женя говорит, муж объелся груш, вот тебе и счастье. Бежать, говорит, пора, у нас тут не Париж, сыру негде достать приличного.

И купила я себе сыру, товарищи, мягкого козьего из Турени, и бофор купила с Альпийских гор, и самый настоящий бри из парижской местности, что ворона, дура, уронила. И багет купила «традисьон» в булочной напротив. Легла я, знаете ли, на диван с Диккенсом и бутербродом, и было мне счастье.

Завтра

Алена Солнцева. Тени счастья[20]

В пресной воде держать глаза открытыми очень трудно, поэтому ныряли в маске. Ее нужно было сполоснуть водой, потом надеть, но даже если очень туго натянуть на купальную шапочку ремешок, в маску все равно проникает вода. Надо постоянно выныривать и выливать воду, поэтому не стоило мучиться с дыхательной трубкой, засовывая в рот воняющий резиной подгубник, лучше просто набрать побольше воздуха и, резко оттолкнувшись от дна, уйти под воду. Тогда в мутноватой речной глубине темными очертаниями выступят валуны (отец говорит, что их сюда принес ледник), а за камнями можно увидеть, если повезет, серые тени больших рыб.

Каникулы у отцовских родителей – полная свобода. Меня выдавали туда редко, неохотно, с набором наставлений и наказов. Впрочем, тамошняя бабушка пропускала их мимо ушей, считая, что на Дятлинке ничего с ребенком случиться не может. Потому что Дятлинка была островом, настоящим большим островом на реке Ловать в центре города Великие Луки. Поэтому мир реки открывался и снизу, со дна, и сверху: лодочник и одновременно мой дядя, кудрявый красавец и пьяница Паша катал нас на лодке сколько угодно. Под кустами сирени пахло грибами, мы собирали шампиньоны, которые великолукская бабушка охотно жарила, и это ее выгодно отличало от московской. А в коридоре большой дореволюционной дачи, где теперь жили мои родственники и еще пара семей пролетариев, стояли мешки со снетками, куда разрешалось совать руки и вытаскивать горсть соленых рыбешек; запах и вкус запомнила на всю жизнь.

Вообще все пахло, звучало и ощущалось. Есть фотография: я в ситцевых трусах и панаме, тощая, счастливая, бегу с сачком и бидоном по берегу ловить рыбу. Солнце слепит, я морщусь, и вид у меня совершенно дурацкий. Но мне наплевать и на широкие смешные трусы с нагрудником (назывались «песочник»), и на панаму, и на собственную нелепость, ведь кругом лето, зеленое и желтое, теплая вода, горячий песок и длинный, долгий, полный радости и свободы все трогать и пробовать день.

Из детства я и помню в основном лето и дачу. Нашу, подмосковную, куда дедушка и бабушка увозили меня еще до окончания учебного года, потому что ребенку нужен воздух. Целебная сила свежего дачного воздуха не обсуждалась, меня надо было держать на нем три, а лучше четыре месяца, прихватывая по кусочку от мая и сентября. На даче настоящей свободы, конечно, не было – московская бабушка следила, чтобы я не перекупалась, не перегрелась, не застудила почки, не получила солнечный удар. Кофточка с утра, панамка днем, ноги мыть вечером. Но все равно счастье. Например, был велосипед, на котором страшно, но весело переезжать овраг, вниз летишь с огромной скоростью, главное не тормозить – перевернешься, а вверх жмешь что есть сил на педали, вставая с седла. А однажды лил дождь, и мы с мамой под китайским солнечным зонтом вышли искать упавших из окна желудевых человечков, руки-ноги из спичек, мама их мне сделала, а я не удержала на подоконнике.

Или вот мы с бабушкой идем в гости к Анне Михайловне, соседке, по дорожке, обсаженной белыми флоксами. Флоксы, если пососать цветочек со стороны ножки, очень сладкие. В гостях мне наливают чай и дают пастилу, одна сторона розовая, другая белая, и я откусываю с каждой стороны через раз.

После дождя мы с соседскими девочками ловим лягушек и кидаем их в огромную яму, откуда, как нам кажется, лягушки не смогут выбраться. Лягушки большие и маленькие, холодные и скользкие, их много после ливня, брюшки лягушек светло-рябые и мягкие, обычно их противно касаться, но сейчас в азарте это неважно, мы даже не слышим, как нас зовут ужинать, не отзываемся на крики взрослых, ищем, хватаем и бросаем, это так весело.

Еще мы ловим майских жуков, стрекоз, бабочек, суем их в банки, спичечные коробки и нюхаем как они едко пахнут. А землянику нанизываем на ниточку. А кислицу жуем, пока не делается оскомина. Мы вообще все пробуем на ощупь и на вкус. Горох с грядки, клубнику, зеленый крыжовник с куста, яблоки-падалицу, стебли купыря, стручки акации, травинки (петушок или курочка), осоку, щавель, вар. Я до сих пор помню вкус земли (неужели ела?), воды – глотала, ныряя, песка – он забивался в рот вне всякого логического объяснения, смолы – ее пробовали, коры, стеблей камыша, кожаного ремешка от сандалий…

Полнота ощущений вспоминается вне времени и возраста. Сколько мне лет – пять, семь или двенадцать? Клубничная поляна (это улица так называется) наполовину заросла еловым лесом, в другой половине – качели, если встать на них вдвоем и раскачаться как следует, говорят, можно перевернуться. Я боюсь, но раскачиваюсь. Дедушка разрешает немножко полетать, пока он наливает воду. Колодец скрипит, мне тоже доверяют давить на ручку насоса, вода с шумом льется внутрь желтого эмалированного ведра. Ранний вечер, гулко хлопает мяч на волейбольной площадке. Папа ходит туда играть и громко кричит, когда пропускает удар, мне немного стыдно за такое явное проявление чувств.

Люди в моих воспоминаниях присутствуют функционально, но почти никаких отношений, чувств или образов родных. Я знаю, что рядом со мной кто-то всегда есть. Помню полные локти бабушки, ее большие колени, между которыми она ставит меня, причесывая, еще лучше я помню запах ее фартука, с жирным, не отстирываемым пятном посередине. Помню дедушкин сарай с керосином и олифой, стружки и верстак с зазубринами, рубанок – там было куда интереснее, чем в кухне или в огороде, куда меня определяли полоть грядки или перебирать гречку.

Старик Палроманыч, одноногий сосед, запомнился мне даже ярче: черным резиновым наконечником своего костыля он давил моховики, растущие на участке, и объяснял, что они, раздавленные, синеют, потому что ядовиты. Этот дикий Палроманыч строил у нас вместе с дедом второй этаж. Дед шутил, что строят его слепой и безногий. Слова «оргалит», «горбыль», «дранка» я знала с рождения, мне нравилась мужская работа, она, в отличие от женской, была созидательна и однообразна. И меня к ней не принуждали, а посуду мыть требовали. Склизкие остатки еды в тазу с теплой водой и содой вызывали тошноту. Лет в восемь меня стали отправлять в магазин за молоком и хлебом: более важные продукты покупали взрослые. Стоять в длинной очереди в палатку мне не нравилось, и в утренние часы на солнцепеке было жарко, скучно, но льстило, что я сама хожу на станцию, с рублем в кулаке: три литра молока стоили 84 копейки, батон – тринадцать.

Но гораздо лучше, чем родных или сверстников, я помню, как солнце на закате освещает верхушку елки напротив. Я сижу на диване, смотрю в окно, и кто-то, кажется, юная моя тетка, сует мне в рот ложку творога (домашнего, бабушка делает его для меня и сцеживает сыворотку, подвешивая марлевый мешочек на гвоздь).

Люди, как невидимые слуги в сказке об аленьком цветочке, кажется, существовали только для того, чтобы обеспечить мне эту возможность – щупать, видеть, нюхать, запоминать. Я не помню никаких подробностей из человеческого мира – где мы спали, что ели, как складывались отношения, кого любила, о чем разговаривали. Большого мира не существовало, он меня не интересовал, ни полеты в космос, ни скорое строительство коммунизма, ни даже атомная война или дружба с Китаем – про все это я узнала потом, уже взрослой. Я не помню и своих сверстников, я ими не интересовалась, хотя охотно участвовала в общих поисках наслаждений – речкой, лесом, качелями. Зимой я много читала, летом от чтения – времени на которое было тратить жалко – все отвлекало. Лежа в гамаке, под дубами, нужно было посмотреть на могучие ветки, шуршащие в небе, на белку, трясогузку, гусеницу, спускающуюся на невидимой нитке, и я замирала над страницей, и мама, изнывающая от обязанности учительницы, забирала у меня толстенный том «Короля Матиуша» и читала мне вслух сама.

Когда случался долгий дождь, дети собирались на чьей-нибудь веранде и играли в карты, в дурака, ведьму или пьяницу. Мне ужасно хотелось иметь две пасьянсные колоды, кто-то из дачников научил нас раскладывать простые пасьянсы, и мы одно или два лета этим постоянно занимались. В пасьянсной колоде карты были раза в два меньше обычных, и картинки не такие условные, как в игральных. Дамы и валеты в кружевах и буклях, я помню все их физиономии, больше всего мне нравилась дама крести, или трефовая, как говорили некоторые.

А после дождя так сильно пахнет жасмин или шиповник, на улицах лужи (надень сапоги, кричит бабушка), я иду на станцию встречать – неважно кого, главное, чтобы приехал, вышел из открывшейся с грохотом двери электрички, откуда высыпается толпой дачный народ с сумками-авоськами, полными городских продуктов: чьи-то гости, родители, родственники.

Летом наступала свобода от обязательств, от насилия, от долга, от сковывающей одежды, от ограничений квартиры, детсада, школы, квартала. Опасностей не существовало, машин в поселке не было, хулиганов тоже, на каждом участке за серым мшистым штакетником росли одинаковые цветы, стояли одинаковые щитовые домики, где жили дети с бабушками, нянями, и детей было больше, чем взрослых. Неприятностями грозил разве что укус осы или ссадина на коленке, я никогда не болела летом, меня не заставляли играть на пианино, учить язык или совершать еще какие-то усилия. У меня было важное дело на каждый день – я получала удовольствие от мира, от его осознания и постижения.

Хотя я забыла сказать про коров – тогда их еще было много, пастух водил стадо из ближней деревни Бурково с места на место, и встретиться с ними можно было где угодно: на реке, в роще, просто на улице. Тогда все почему-то боялись быков. Считалось, что в стаде быков несколько и все они только и ждут удобного случая напасть на девочку в красной шерстяной кофточке (красное-опасное). Как я бежала однажды, внезапно увидев под собой рога поднимающихся на высокий берег с речного пляжа коров!

К осени воздух становится печальным, а небо – ярко-синим, на его фоне багровеет рябина и красные листья черемухи. Дачники уезжают, и на их опустевшей половине дедушка расстилает на полу газеты и раскладывает жесткие антоновские яблоки и маленькие зеленые помидорчики – дозревать. Там, у дачников, в двери цветные стеклышки, и если посмотреть сквозь них, то комната с пустыми кроватями оказывается то синей, то красной, то желтой.

Потом, когда я стала подростком, простое счастье жить меня покинуло. Стало сложно, неясно, мучительно. Надо было вступать в отношения, тереться об людей, думать о том, как ты выглядишь, как к тебе относятся, сравнивать и соответствовать, оценивать и предлагать свои варианты. Зависеть от чужих мнений, настроений, желаний. Мир оказался населен другими, которые обрели облик, характер, речь. Я плохо понимала, чего они на самом деле хотят и как им надо соответствовать. Меня, дачного робинзона, избалованного ясностью окружающего мира, погрузили в социальные сети, сплетенные из обязательств и достижений.

Я по-прежнему ездила на дачу, полюбила осень, пустоту дачного поселка, тишину пустого дома, заколоченные окна, запах гниющих яблок из сада. Мне там никто не мешал мечтать о мире, который я сама конструировала из обрывков прочитанных книг, о воображаемых отношениях, где все однажды и навсегда определено и разлиновано. Полюбила загадывать желания, подводить итоги. Но все это не делало меня счастливой, я только мечтала о счастье как о перспективе, утратив возможность ощущать его непосредственно.

Мое детство было полно светом и цветом, на ощупь оно было упруго и шершаво, бархатисто и гладко, но главное вот что. Все, что я запомнила тогда, и сегодня делает меня счастливой. Когда я вижу летний закат и солнечные пятна на листьях, я сразу оказываюсь в двух временах и вижу тенистую тропинку к сараям и туалету (дедушка говорил «уборная»), вижу себя с разбитой, но уже подживающей, затянутой коричнево-зеленой корочкой коленкой. Я везу на поводу свой новый, первый двухколесный, велик с розовыми, выцветшими еще в магазине пластмассовыми ручками (его купили в Риге, с витрины, с трудом уговорив продавца, велосипеды – дефицит). А когда в ясный осенний день подует свежий ветер, мне вспоминается речка Клязьма, подернутая рябью, синий бидон с молоком, оттягивающий руку, золотые шары за деревенским забором по дороге в Горки. Далекие крики детей, играющих на пляже, и сейчас вызывают у меня минутное погружение в тот летний, пасмурный, но жаркий день, который я запомнила почему-то: мы пришли с реки, вешаем на веревку мокрые купальники, серая жара стоит над терраской, где накрыт обед.

Теперь там нет ни быков, ни коров, ни керосинок, ни старых заборов, заросших шиповником, белым и красным, ни травы с кузнечиками, ни стрекоз с тонкими зелеными и синими спинками. Мне кажется, мне досталось все это именно для того, чтобы сейчас вспоминать, и от простого перечисления получать невероятное, мало кому понятное удовольствие. Я знаю пять имен девочек, Оля – раз, Лена – два, мяч убежал, я знаю пять названий цветов, я знаю…

Этот мир так долго настаивался в ожидании меня и принял, впустил в свое нутро, напоил своим ароматом и амброзией ощущений, которые я буду помнить до самой своей смерти. Я думаю, что пока жив мой мозг, все это будет его наполнять счастьем, включая при первой возможности простой набор волшебных ассоциаций.

Достаточно тени, неясной, как проплывающая под мутной речной водой рыба, чтобы все вернулось, поддерживающей терапией наполнив тело: шум летнего дождя, утренний холодок вместе с горьким вкусом маленького, колючего огурца, только что снятого с грядки, запах прогретой на солнце вишни, колкие камни под босой ногой…

Андрей Бильжо. Кусочек солнца в грязной воде[21]

Есть такие слова, которые светятся неоновым светом изнутри. Как витрины. Они неестественно громко и не к месту хохочут и так же неестественно громко не к месту рыдают. Мы их употребляем часто. А вот явления, которые они обозначают, встречаются редко.

«Он гений!» – говорим мы, понимая, что это не совсем так. Или даже совсем не так.

«Какая трагедия!» – говорим мы, понимая: слава богу, это никакая не трагедия.

«Какое счастье!» – говорим мы, не понимая, что такое счастье.

Ну ладно, ладно… Я не знаю, что такое счастье. Нет, я догадываюсь, что это такое. Но со мной, кажется, счастье не случалось. Вот хорошо мне было. И даже очень, очень хорошо. Но так, чтобы прямо счастье – нет.

Чувство, похожее на счастье, я испытывал, когда успешно и с удовлетворением завершал какую-то работу. Неважно, большую или маленькую.

Хотел избежать одного слова, но не получается. Слово это – творчество. Чувство, похожее на счастье, у меня связано с творчеством.

Помню, проснулся я ночью и пошел в туалет по малой нужде. Справляю ее и думаю – отчего мне так хорошо на душе. И понимаю. А потому мне так хорошо, что вчера в газете напечатали мой рисунок. Впервые! Я запомнил это чувство. А значит, и правда было маленькое подобие счастья.

Хорошо, даже очень, очень хорошо бывает и без причины. Вот сидишь в Венеции на набережной, весной, на солнышке, и пьешь спритц с кампари, и тебе хорошо! Впрочем, я видел настоящее счастье со стороны. Это было накануне Международного женского дня 8 марта. Самое начало 90-х. Снег в Москве убирали плохо. Солнце хоть и деликатно, но уже брало свое и несколько часов в день грело спины и обнаженные головы москвичей и гостей столицы, несущих свои головные уборы в руках и подставляющих лучам солнца свои бледные лица. Весна. Настроение у всех приподнятое. Солнце подтапливало грязные сугробы, образовывались лужи. В некоторых местах лужи были огромных размеров. Не лужи – пруды. Моя жена родилась в городе Каргополе Архангельской губернии. Лужи в этих местах называли ляги. На местном русско-северном диалекте. Так вот, в городе Каргополе времен детства моей жены была лужа, которая никогда не высыхала. Не успевала. Она была огромная. Больше других ляг. И называлась эта лужа – веселяга. Вот такая огромная лужа-пруд, или веселяга, образовалась аккурат рядом с цветочным киоском. Таких киосков тогда в Москве было мало. Да и ассортимент цветов в них был довольно скудным.

По этой-то причине, причине дефицита, огибая лужу, к киоску тянулась длинная очередь мрачных мужчин. Они стояли в серых и черных пальто, некоторые были в появившихся только что пуховиках, похожих на ватники, с торчащим из швов пухом, и в неизменных мохеровых шарфах. Мужчины стояли молча. Курили. В эту очередь встал и я. На скользкий ледяной берег лужи.

Обычный городской фоновый шум разорвал хохот. Мрачная мужская очередь как по команде повернулась в ту сторону, откуда он, хохот, доносился.

К противоположному берегу лужи приближалась парочка хохочущих, с синяками и отеками, лиц без определенного места жительства, бомжей то есть.

Он и она. Они были пьяны, беспечны, веселы. И, что важно, настроены самым романтическим образом. Радость их не знала границ. Они были счастливы.

Кстати, наблюдая за подобными лицами, я ловлю себя на мысли, что именно они чаще всего и бывают счастливы.

И вот эта пара подошла к скользкому противоположному ледяному берегу лужи, которую невозможно было обойти. Их хохот на несколько секунд прервался. Это был короткий период работы неповоротливой и скрипучей мысли. Надо было делать выбор.

И мужчина его сделал! Он принял решение! Смелое и единственно верное!

Резким движением он взял на руки свою беззубую, с синяком под глазом любимую и медленно стал входить в лужу.

Никто из наблюдавших эту трогательную картину не догадывался, что лужа так глубока. Сначала исчезла часть его стоптанных ботинок, а потом уровень воды поднялся выше щиколоток. Они захохотали, как только вошли в лужу, а уж когда достигли ее середины, казалось, хохот накрыл всю столицу нашей необъятной, еще не потерявшей свои куски родины.

Очередь мрачных мужчин с любопытством и, думаю, не без зависти наблюдала за этой парой.

Достигнув середины водной преграды, кавалер стал терять равновесие. Причин тому было несколько: ледяное скользкое дно лужи, нетрезвость нашего героя и, конечно же, совместный хохот, от которого их тела вибрировали, но, к сожалению, не в такт друг другу.

Супермен вдруг стал выделывать какие-то невероятные па, пытаясь удержаться на ногах. Он вел себя как истинный джентльмен, не выпуская до последнего свою даму, которая держалась за его шею, продолжая безудержно хохотать.

Но… Законы физики сильнее простого человеческого желания и человеческой воли.

В лужу они оба рухнули одновременно, окатив брызгами не успевшую отпрянуть в сторону завороженную зрелищем и остолбеневшую мужскую очередь.

А дальше… Дальше, продолжая хохотать, Ромео и Джульетта стали в этой луже плескаться. Они наслаждались первыми лучами весеннего солнца, игравшими в брызгах грязной воды, этой водой и друг другом, не обращая внимания на окружающих, загруженных своими проблемами. Они брызгали друг в друга водой, как это делают дети, купающиеся в море, и продолжали хохотать.

И лужа им казалась морем. А может быть, океаном. Они были без всякого сомнения абсолютно счастливы.

Анастасия Манакова. Теория цветной капусты[22]

– Аллоа, здраствуйти, аллоа, вы слишыти меня?

– Да, слышу! Уже говорите, пожалуйста! – Наталья начинала злиться, сметая в сумку подряд все, на что натыкалась рука на рабочем столе.

– Аллоа, я приехал, я не понимаю, ваш адрес какой? Фонтанка, 19 навигатор мне показывает.

– Да другой номер вообще! Другая сторона Фонтанки! Вы карты читать умеете или только свою карманную шайтан-арбу слышите? В чем проблема адрес-то нормально записать?

– Деушк, вы почему вообще кричите, вы кричите зачем, я что такова сделал вам? Мне написали, я приехал, вам что, надо ехать или не надо? Кричать зачем так? Триста рублей, слушай, зачем вы кричите так? За триста рублей я сам кричать могу, вам надо ехать?

Наталья немного сбавляет, в конце концов, ехать действительно надо.

– Надо, – устало говорит она «измененным голосом», как мать всегда это называет. – Адрес запишите.

Февраль в Питере злой. Сырой, резвый, до костей пробирающий, будто все возможные ветра, наполненные влагой, устраивают вечеринку внутри организма, не успевает закрыться доводчик двери до конца. Наталья пляшет в арке, не зная, что сделать сначала, – то ли перчатки обе натянуть, то ли первее добыть из дубленки ворот свитера и натянуть его по самые корни волос под шапкой, ногой одновременно пытаясь сделать так, чтобы полы дубленки не исполняли «добро пожаловать в вагон метро, осторожно, двери открыты насовсем, поедем с открытыми». «До трусов!» – раздается в ее голове игривый, густой, как пивное сусло, голос мэтра городской журналистики Гурченко, из учебного гнезда вытолкнувшего и ее, и десятки других наивных до февральской дрожи желторотых идеалистов, «да царствие же тебе небесное, добрый человек», думает она, трясущимися руками набирая телефон оператора службы такси.

– Здравствуйте! Откуда вас забрать?

– Слушайте. Девушка. Что. Вообще. Происходит. Нельзя ли прояснить? Вот по этому, будьте так любезны, адресу.

– Не поняла?

– Я жду такси, которое, очевидно, направляется по дороге в ад. Можно ли как-то скорректировать движение этой колесницы смерти?..

– Колесницы, простите, чего?!

– Смерти.

– Вам что, угрожает водитель?!

– Еще немного, и он заберет обледенелый труп и повезет его, очевидно, даже не в морг, а в крематорий, чтобы немножечко согреть.

– Переключаю вас на службу контроля качества.

– Не надо переключать меня на службу контроля качества! Можно переключить меня на автоперевозчика, чтобы он мог мне попробовать внятно объяснить, какого лешего я жду его полчаса на улице?!

– Переключаю вас на службу контроля качества.

– Не!.. Алло. Да. Да, у меня есть претензия. Я тут стою полчаса на улице и жду свое такси. Что значит – люди и дольше ждали?! Что значит отменять заказ?! Я зачем стояла полчаса на улице? Зачем мне назначать другой?! Алло? Алло?!

* * *

Двери бара так устроены, что сначала нужно получить между лопатками, а потом по заднице – только тогда сделка считается совершенной и жерло магического входа разверзнуто. «Жаба в платье на скамейке», – горько ухмыляется про себя Катерина, протискиваясь к барной стойке через толпу юных – «господи, они кто вообще?.. миллениалы?.. хипстеры?.. как это сейчас называется?..», – сквозя аккуратно между столиками, засаженными девицами в баленсиагах и поясных сумках из секондов одновременно. «Кать, ты старая. Старая для всего этого дерьма», – вскидывает она три пальца в воздух так, чтобы бармен наверняка увидел, ввинчивается на свободный стул и выдыхает из себя весь огромный прошедший день:

– Три шота «Форрест Гамп», пожалуйста.

– Пожалуйста!.. – кричит над головами бармен, одной рукой выметывая здоровенный деревянный поднос с гранеными стаканами, наполненными чем-то разноцветным, прямо в руки официантке, другой рукой доставая с полки из-за спины бутыль водки с дозатором.

В вотсапе ничего нового, те же, там же.

«Ты была великолепна, обязательно поработаем» – прошедшие в молоко кинопробы.

«Не перезвонил» – бывшая одноклассница и очередная повесть о мудаке.

«А знаеш што я вот не знаю» – неочевидный гений, обидная интрижка с алкоголем.

«Давай улетим» – а давай, плевать, кто ты, незнакомец.

«Вы пропустили маникюр» – если бы мне платили за каждый.

С правой стороны квадратной барной стойки женщина с выпученными глазами в съехавшей на них шапке орет в телефон так, что из чашки, стоящей перед ней на стойке, вздымается в воздух капучино: «Не надо!.. Не надо переводить меня на отдел качества!.. Я могу просто получить свое такси и уехать на нем домой?» «Бедняга, – думает Катерина, заправляя за ухо прядь кудрей. – Поставила бы ты себе приложение». И закидывает в себя первый шот.

«Беги, Форрест. Беги».

С левой стороны барной стойки совершенно неожиданная для этого места экспозиция парней: практически одинаковой внешности четверо здоровенных златовласых двухметровых красавцев в дорогих костюмах тихими голосами что-то обсуждают, уважительно склоняя друг к другу головы. Один из них делает рукой какие-то непонятные знаки в воздухе, словно перебирая пальцами струны или рисуя наивные наскальные картинки древних людей в пещерах, потом смотрит прямо на Катерину и улыбается. От неожиданности она судорожно закидывает в себя второй шот. Она совершенно ошарашена всем этим – их несоответствием этому месту, красотой и особенно тем, что этот мужик – красивее всех. Неприлично, неуместно, безбожно красив, как древний бог. Недостижимее всех недостижимых. И все еще улыбается.

Женщина с правой стороны стойки тем временем хватает сумку и выбегает из бара, шарахнув дверью.

Бармен приносит шоты.

* * *

– Езжай, Игорек, я немного разомнусь.

– Мнэ-э-э…

– Езжай, сказал.

– Иван Витольдович, я не думаю…

– Я тебе зарплату плачу, чтобы ты думал за рулем и на дороге, а не принимал взвешенные решения за руководство.

– Райончик так себе.

– Это я и без тебя знаю, однако десантура не пропадает, даже если ест много и форма давно потеряна. Езжай. Что тут со мной случится может?.. Через час заберешь на том же месте.

Он выходит из машины, и лаковые ботинки немедленно утопают в грязном месиве снега и реагентов. Игорек слегка притормаживает, а потом неуверенно газует с места, сначала медленно, потом немного быстрее, пока не скрывается за поворотом на проспект. «Сейчас запаркуется и встанет, будет стоять и волноваться, как полкан сторожевой», – тоскливо думает Иван Витольдович, обводя глазами площадь у метро. Не хочется обижать Игорька, он парень правильный, хоть и дурак, однако степень накопленной усталости уже такова, что остаться одному хотя бы ненадолго – базовая человеческая потребность организма, как есть, спать и справлять нужду. Одному во всем вот этом натуральном, настоящем, гнилом, мелком и крупном человеческом. Вернуться хотя бы ненадолго к тому кристальному состоянию после дембеля, когда непонятно было вообще, что будет дальше, по какой траектории пойдет кривая, и от этого каждый день становился таким единственным, что не рассказать. Как колодезная вода. Горючая, ледяная, мелкими глотками выпиваемая в кромешной жаре, в которой пока еще неясны обстоятельства – будет ли гроза через пять минут и сдерут ли потоки дождя кожу с тебя до скелета или так все и останется навсегда – брошенная тельняшка посреди раскаленного поля, желтая выцветшая трава до горизонта, истерический стрекот цикад и далекие грязноватые квадратики панельных домов поселка.

С девяностых он не видел этого всего – палаток, обступивших мрачный серый шар станции, похожей на раздутого от крови клопа, в пасть которого стекаются потоки одинаковых людей, столов с китайскими трусами, носками, шаверменными, из которых, словно из шалманов юности, несутся хиты Александра Серова, растопыренные руки каких-то удивительных типов даже не из девяностых – из восьмидесятых годов, в которых желтыми веерами торчат билеты Гослото. «Ничего себе, – подумал Иван Витольдович, – это что за дыра времени вообще? Словно какой-то роман Стругацких». Он сразу почувствовал на себе плотное пальто коллективного внимания – душное, тяжкое, как бабушкин дырявый ватник. Бабушка этот ватник носила и в пир, и в мир, и в добрые люди, и коров доить, и огород копать, и в магазине сплетничать – с тех пор, как приехала в нем из лагеря. Дырявый ватник, истертая справка об освобождении, узелок и две пустые бутылки мутного зеленого стекла, непонятно для чего предназначенные, – вот и все, что у нее с собой было. Ватник этот мать однажды, давясь слезами, никому не говоря, вывезла на багажнике велосипеда на край поселка и там кинула в лесополосе. Бабушка легла на пол в кухне и молчала сутки, пока мать не призналась, встала ночью, когда все уснули, взяла фонарь и так же молча ушла пешком туда, в лесополосу. Вернулась обратно с ватником, который потом так и провисел на гвозде в сенях до самой ее смерти – невыносимо грязный, тяжелый и нелепый, как покойник, которого почему-то все не похоронят.

Молчаливое, настороженное внимание, враждебное и хищное одновременно, казалось, исходило из асфальта и воздуха, который при этом звенел многоголосьем и шарканьем, было в целом не удивительным – настолько странным персонажем он казался в этих безвременных декорациях в своем дорогом кашемировом пальто, костюме стоимостью в шесть таких палаток, в ботинках ручной работы. Но даже если бы он был одет по-другому, это бы не имело значения – сам по себе он был сделан из слишком добротного человеческого материала.

– Слышь, земляк, помоги ветерану, братан, – раздался откуда-то сбоку и как бы снизу сиплый прокуренный голос.

Иван Витольдович не сразу смог распознать источник звука, а когда распознал, грязная рука с обломанными черными ногтями уже самостоятельно настойчиво мусолила полу драгоценного итальянского кашемира.

Внизу, ненамного возвышаясь над урной, на деревянной каталке с самодельными колесами сидел мужик, возрастом значительно младше Ивана Витольдовича, в блекло-зеленой военной форме, сдвинутом набок синем пехотном берете. Спереди виднелся грязный ворот тельника, пустые штанины спереди были завязаны двумя белыми пластиковыми веревочками.

– Ветеран какой кампании, братан? – спросил Иван Витольдович, и ничто его не выдало, кроме слишком ровной интонации и слишком доброжелательного выражения лица.

– Афганской!.. – усмехнулся мужик и почесал гимнастерку. – Закурить тоже дай, а то видишь, стране не нужды ее герои, ветеранов в расход пускают, хотя президент наш мужик, военный. Это все евреи. Понабрали во власть евреев, когда-нибудь кровью умоются.

Ивана Витольдович повело куда-то в сторону, внезапно звуки отключились, перед глазами мелькнула черно-белая кинохроника, и неожиданно, белый от каменной крошки, с кровавой струйкой из оглохшего уха, он очутился там, куда рассчитывал больше никогда не вернуться: в первую чеченскую войну, в развороченную середину Грозного, в черный дым, в свист пуль, в крики, в облако капель крови, словно застывших в съемке, когда режиссер монтажа нажимает на кнопку и картинка останавливается, но там, в глубине этой картинки, у персонажей все еще двигаются глаза. Там он познакомился с творчеством фантастов Стругацких, нашел книгу в одном из домов – она просто лежала, непонятно откуда взявшаяся, одна-единственная книга, никаких других книг в том доме больше не было, даже Корана. «Трудно быть богом» называлась книга, и так, как солдаты таскали за пазухой котенка или щенка, он таскал книгу. Пацаны смеялись над ним: «Дурак сержант, поспал бы немного, что ты там вычитываешь? Секрет вечной жизни?», но ему было все равно – буквы превращались в слова, а слова почему-то в бабушкин голос, и посреди всего этого Иван внезапно понял лагерный ватник, висевший до конца ее жизни на гвозде в сенях. Дураком он бы не против быть – дурак на Руси все равно что бессмертный. Так, впрочем, и оказалось – за вычетом трех легких контузий.

Иван Витольдович нагнулся, крякнул и одним каким-то бешеным рывком оторвал от коляски парня, водрузив его, отчаянно орущего и сопротивляющегося, на бетонную урну.

– Послушай меня, – сказал он очень тихим голосом, – просто для информации. Детям, которых катали в колясках вдовы Афгана, сейчас почти по сорок лет, двадцать пять лет назад в Грозном мне было двадцать пять, а тебе не больше восьми. Учи матчасть, скотина.

Развернулся и, вколачивая в грязь ботинки, ушел по проспекту в совершенно противоположную сторону от той, которую выбрал водитель Игорек для страховочной парковки на тот случай, если шефу не понравится хождение в народ.

* * *

– Наталья.

Материн голос в трубке всегда продирал ее насквозь, похлеще Петербурга и его погодных условий. Впрочем, и Северный полюс бы не сравнился. Они никогда не любили друг друга – не для того на небесах сплетали эти ниточки, там ткали этот коврик для гладкой шелковой ткани приличной генетики, для рационального использования того, что природа дала и чем родители постарались, для заслуженного места в семейном альбоме и для всего, что делает человека достойным членом общества, желательно – с выдающимися заслугами перед ним. Точнее, не так. Мать никогда не любила Наталью – скорее терпела, а Наталья стремилась искупить свою урожденную вину хотя бы выслугой лет. Мать была богиня – в юности необыкновенной красоты и достоинства, чем-то похожая на героиню фильма «Покровские ворота» Маргариту, в которую был влюблен шалопай Костик, в возрасте женского расцвета – полна зрелой красоты и достоинства, а сейчас, на излете своих семидесяти и Натальиных сорока трех, приобрела достоинство, лоск и внешность вдовствующей герцогини. Наталья фильм «Покровские ворота» любила, но каждый раз, когда на экране появлялась это эфирное создание с каменным надменным лицом, внутренне ежилась. Мать преподавала, ее до одури боялись студенты, награждало мировое научное сообщество, и ей было чем гордиться – в отличие от никчемной дочери.

– Наталья, ты все еще не дома, – утверждение.

– Нет, мама, задержалась на работе. Сдаем номер, – зачем-то соврала Наталья, хотя номер сдали в печать еще вчера.

Мать взяла шекспировскую паузу, внутри натянутого молчания которой Наталья практически услышала все, что в нее было вложено, – и зачем ты выбрала журналистику, и две копейки в своей редакции, и незамужество, и стакан воды, и что все дочери ее подруг уже воспитывают собственных внуков на Лазурном Берегу.

– Ты собираешься ехать домой? В конце концов, в такое время женщине любого возраста уже неприлично совершать одинокие променады по темным дворам.

– Да, я уже вызвала такси, оно подъезжает.

Наталья, отчаянно озираясь, принялась мысленно умолять дорогое мироздание, чтобы вот эта вот ободранная тачка, нелепо разворачивающаяся на противоположной стороне, оказалась наконец-то этим самым чертовым шестым по счету такси, которое ей, сломив сопротивление отдела качества и дикий шум в баре, удалось вызвать. Машина остановилась перед ней, Наталья открыла заднюю дверь и замешкалась на секунду в попытке прекратить разговор, как вдруг мимо ее ноги, совершенно невозмутимо и неторопливо прошествовала огромная рыжая дворняга, залезла на заднее сиденье и уселась на нем в почти человечьей позе. Посмотрела на водителя, потом на Наталью – че ты, мол, стоишь? Садись, домой поехали.

– Мама, – сказала Наталья, – я тебе перезвоню.

– Что-то происходит? На тебя напали? – демонстративно спокойно спросила мать с интонацией «а ведь я сто раз тебя предупреждала».

– Нет, мама, на меня не напали. Я просто очень занята, – сказала Наталья, повесила трубку, залезла на заднее сиденье рядом с невозмутимой дворнягой и захлопнула дверь.

– Э-э-э, девушка!.. Это твоя собака?!.. Не было в заказе про собаку!.. За собаку доплачивать надо!.. – взволновался бородатый парень в кепке с огромной надписью «Мазерати» спереди и биркой «Мейд ин Чайна», торчащей сзади.

Наталья развернулась корпусом к собаке и пристально на нее посмотрела. Собака отвернулась, задрала длинную худую лапу и принялась вылизывать неприлично большие «бейцы!..» – снова раздался в ее голове радостный голос мэтра Гурченко.

– Поехали. Я доплачу, – сказала она.

* * *

– Слушай, ну это ведь всего лишь сделка. Что ты теряешь? – усмехнулся Локи и принялся крутить золотую запонку на белоснежном манжете, торчащем из синего пиджачного рукава. Этот грязный барчик он выбрал специально – шоковая терапия, раскачка эмоционального фона. Его братцы были настолько рафинированы и изнежены настоящим будущим, что уже забыли, как скакали голышом с чреслами, прикрытыми лишь куском фигового листа по скалам и лесам в условиях абсолютной антисанитарии.

– Да ничего я не теряю, – улыбнулся Гермес. Он Локи знал давно, поэтому все его трикстерские штучки чуял еще на подлете, еще когда они только начинали оформляться в замысел в этой рогатой голове. – Мне просто скучно. Бармен, дайте эспрессо, пожалуйста, и посчитайте нас.

– Вот именно что скучно!.. – приободрился широкоплечий огненнобородый Лугус, не так давно прибившийся к этой божественной могучей кучке. – Мне тоже скучно. Давай, заключи с ним пари. Кстати, ты платишь.

– Я всегда плачу. А ты что думаешь? – усмехнулся Гермес и уставился на Ра, задумчиво рассматривающего безупречные ногти.

– Я думаю, что это неплохая идея. В конце концов, мы столько лет наблюдали за тем, как люди отравляют друг другу существование, что немного доброты не повредит. Жертвенной, конечно. Как без этого.

Гермес задумчиво улыбнулся, поправил распущенный узел шелкового галстука, взял театральную паузу, рассматривая неспешно людей в баре, и вдруг посреди сплошного гомонящего фона зацепился взглядом за длинные пальцы с утратившим свежесть маникюром, тонкие руки, изящные запястья. Девушка старалась не глазеть, очевидно, на их компанию, но так же очевидным было то, что ей это плохо удавалось. «Так себе актриса», – подумал Гермес, поймал ее взгляд и улыбнулся, вложив в улыбку всю ослепительную силу своего божественного статуса. Девушка вздрогнула, как заяц, пойманный в прыжке за уши, и вдруг его собственное сердце издало какой-то неловкий музыкальный звук и бешено застучало в ушах. Девушка отвернулась и сосредоточенно начала читать переписку в перевернутом вверх ногами телефоне.

«Это что еще такое», – удивился Гермес впервые за много веков, но не подал вида.

«Попался», – подумал Локи, одним глотком допил успевший нагреться виски, хлопнул ладонью по стойке и сказал:

– Ну что, молчание – знак согласия. Разбегаемся?

– Ладно, – нехотя сказал Гермес. Бармен принес терминал, Гермес положил на него ладонь, и машинка тут же заскрипела, выплевывая чек.

– Ух ты!.. – изумился бармен. – А как вы это так сделали?! У вас где пейпасс-то?..

– В базовой прошивке, – усмехнулся Гермес.

– «До чего дошел прогресс, до невиданных чудес», – пожал плечами бармен и тут же принялся строчить об этом чуде в инстаграм.

Гермес еще немного постоял на улице, вдыхая плотный городской воздух. В окно было видно, как девушка, сидящая за стойкой, беспомощно озирается по сторонам, пытаясь понять, в какой момент они с братьями исчезли, из окна стоящей в плотной пробке на набережной машины на него пристально и безразлично смотрела с заднего сиденья огромная рыжая дворняга.

* * *

– Наталья! Это не собака, это какой-то Чаушеску, – никогда еще Наталья не видела мать настолько взволнованной. «Надо же, первые человеческие эмоции за все это время», – ехидно подумала она и сказала:

– Ну тогда я его так и назову. Чаушеску.

Чаушеску, развалясь посреди ковра, чувствовал себя совершенно превосходно и ясно давал понять, что в этой квартире он прижился и уходить отсюда не собирается.

– Знаешь, Наташа, мне кажется, этому маргинальному чудовищу только чучела совы и балалайки не хватает, – беспомощно сказала мать. – Чем мы его кормить будем? Краковской колбасой?

– Почему же, хотя почему бы и нет, я считаю, что пусть ест то, что ему будет нравиться.

– Пропал Калабуховский дом! – поджала губы мать и вдруг неожиданно громко расхохоталась.

Калабуховский дом пропал начисто – целую неделю Наталья «гасилась», как говорил ее молодой коллега-дизайнер, и брала на работе трубку через раз. Мать звонила каждые полчаса с самыми подробными отчетами – чем Чаушеску поужинал, как покакал, как прекрасно он ходит на поводке, в зоомагазине на него не налез ни один комбинезон, сколько попыток подраться с приличными псами он предпринял, а также что соседка Зинаида настолько охамела, что спрашивает в лоб, в каком сообществе инопланетян мать взяла этого урода, но дети Зинаиды могли бы составить основу партизанского отряда и ползком гладят собачку, что ветеринар отказался стричь Чаушеску когти потому, что Чаушеску загнал в процедурном кабинете ветеринара на шкаф, как кошку мадам Поласухер. И бесконечное другое.

– Надо же, – изумлялась Наталья каждый день, возвращаясь домой и заставая эту идиллическую картину – как, оказывается, немного было нужно, чтобы соскочить с иглы одобрения.

Сама она Чаушеску полюбила как собрата по сопротивлению и даже в некотором роде учителя – он был настолько индифферентен ко всем попыткам матери научить его манерам, что потихоньку Наталья начала брать с него пример.

Так продолжалось, пока Наталье не позвонил врач скорой – Чаушеску дернул за овчаркой, оставив на перилах около магазина обрывок поводка, увидев который, мать упала на землю без звука.

Скорую вызвали прохожие. Они же передали бригаде врачей разбившийся при падении телефон.

****

– Добрый вечер! Можно я у вас объявление повешу?

– Что еще за объявление?

– Вот. У меня собака пропала.

– Нет, вы знаете, мы такое не практикуем.

– Ну пожалуйста, можно я на стекло двери повешу?.. Я его здесь рядом подобрала, может быть, он сюда вернется и его увидит кто-нибудь!

– Нет, извините, мы не можем. Повесьте снаружи на стене. Девушка, вот не надо плакать на меня, пожалуйста, в баре есть правила.

– Че, блин, за сервис!.. Жалко тебе, что ли, бумажку повесить? Не видишь, горе у человека!

– Так, если вы будете орать, я вам не налью больше и вообще попрошу уйти.

– Ой, да на здоровье, не очень-то и хотелось деньги тратить в таком паршивом месте, все равно ваш сидр как моча ослиная!

– Девушка, все, до свидания!

– Ну и пошел ты!.. Дай свои бумажки. Что ревем? Как зовут?

– Наташа!..

– Я Катя, очень приятно. Слушай, это не ты тут с табуретки орала на таксопарк так, что на весь город было слышно?

– Я!

– Сильное было выступление. Я так-то играю, могу оценить по достоинству мастерство сценического наезда. Пошли отсюда, выпьем еще где-нибудь, по пути бумажки твои повесим, вместо бар-ме-на!..

Локи подождал, пока тяжелая резная дверь захлопнулась, привычным движением руки стер с себя чужое усталое лицо, закатал рукава клетчатой рубахи и выкатил из-под стойки новую кегу сидра, чтоб поставить на кран.

* * *

Иван Витольдович, расхристанный, с вырванным из пальто карманом, вывалился из безымянного кабака на проспекте Шаумяна и сперва даже не понял, где находится. Во внутреннем кармане пальто надрывался телефон, как, впрочем, последние шесть часов. Звонил Игорек, в истерике обзванивающий знакомых ментов и больницы на предмет поиска шефа, звонила секретарша Анжела, звонил партнер по бизнесу, 18 раз позвонила агент туристической компании, не дождавшаяся предоплаты за дорогой тур на Мальдивы, 48 раз звонила бухгалтер.

«В общем и целом отдохнул неплохо», – вспомнил Иван Витольдович цитату из любимого фильма, собрал волю в кулак и проверил карманы. В карманах было пусто. «Прекрасно, – подумал он, – пешком пройдусь», еще раз собрал волю в кулак и почти не шатаясь пошел по проспекту вдаль, не вполне понимая, в каком направлении. Занимался рассвет, если можно так выражаться в пять утра зимой в Петербурге, – но вообще-то темная ночь и немного фонарей.

Впереди него по совершенно пустому проспекту лавировала среди придорожных снежных курганов, в которых городские хозяйственные службы хоронят деньги, невысокая худощавая девочка-подросток в смешном розовом пуховике и лыжных штанах. Иван Витольдович, сфокусировав на ней свое не очень трезвое внимание, никак не мог понять несколько вещей: во-первых, что делает подросток ночью на улице, во-вторых, что за куски бумаги у нее в руках, и в-третьих, наконец, для чего она останавливается у фонарных столбов, вокруг которых насыпаны курганы грязного снега, и с упорством, заслуживающим лучшего применения, лезет вверх.

Иван Витольдович, человек от природы любопытный, к тому же хорошо подогретый и готовый на любые авантюры, решил девочку догнать и спросить, что же она делает на пустой темной улице в неурочный час. Он прибавил шагу и стал нагонять маленькую фигурку, и почти нагнал, как вдруг у одного из курганов ее повело назад, потом вперед, ноги разъехались в разные стороны, и, сложившись пополам, как циркуль, девочка со всего размаха ушла головой в сугроб. По плечи. Горизонтально. И, судя по отчаянной дерготне, выбраться без посторонней помощи не могла.

Иван Витольдович неловко и тяжеловато побежал, поскальзываясь на раскатанных дорожках, добежал до сугроба, из которого торчала девочка, и крикнул:

– Ты жива?.. Не пострадала?..

Из толщи снега раздалось негромкое сдавленное мычание, а ноги задергались по льду еще сильнее. «Задохнется!..» – в ужасе подумал Иван Витольдович, моментально прикинул все варианты, задрал пуховик, схватил девочку за пояс лыжных штанов, уперся правой ногой в сугроб и с силой дернул. Девочка вылетела из сугроба, как пушечное ядро, увлекая его за собой на землю.

– Дратути, – почему-то сказал он, садясь на землю.

– Вы, блин, кто вообще?! – завопила Наталья, судорожно нашаривая покрасневшими без перчаток руками уже раскисающие на снегу листы бумаги, с плохо читаемой фотографией Чаушеску и номером телефона на неаккуратно нарезанной бахроме.

– О! – удивился Иван Витольдович. – Сзади пионерка, спереди пенсионерка.

– Чего-о-о?!.. – взметнулась она и швырнула ему в грудь комок безвозвратно утерянных бывших объявлений. – Иди отсюда, психопат подзаборный!..

– Справедливости ради, подфонарный вообще-то.

Наталья пыталась встать, но онемевшие, почти отмерзшие насовсем красные руки не слушались, ноги скользили, и вдруг она, сама, не ожидая от себя такой подлости, упала на сугроб и зарыдала.

– Ты чего это?.. – изумился Иван Витольдович и подъехал на пальто ближе.

И там, на совершенно пустом проспекте, по которому еще не поехали даже снегоуборщики и первые троллейбусы, сидя под фонарем в грязном сугробе, захлебываясь слезами и прозрачными соплями будущей ангины, она вывалила на незнакомого нетрезвого человека все последние две недели – пропажу Чаушеску, похороны матери, звенящую пустоту в квартире, где ее никто не ждет, бессонные ночи в интернете на сайтах потеряшек, не выданный в банке кредит на памятник, всю свою бестолковую, никчемную жизнь, в которой нет ничего – ни брака, ни детей, ни елочных игрушек, ни друзей толком, никого, кто мог бы хотя бы иногда сказать: «Да брось ты, Наташка, все как-нибудь разрулится, будет и на нашей улице попойка и мордобой».

Иван Витольдович полез в карман за носовым платком, но обнаружил, что носовой платок исчез в недрах кабака вместе с вырванным карманом, и вдруг спросил:

– Слушай, а это не ты написала про дикую утку в туалете Макдоналдса, которую обнаружили спящей, а потом не могли разбудить и выгнать?..

– Я! – всхлипнула Наталья.

– Мы ржали всей компанией. Очень смешно. У тебя случайно не осталось нормальной фотографии, не раскисшей? Вообще бросай ты реветь. Все как-нибудь разрулится.

– Осталось!.. У меня вагон фотографий!.. – снова заревела Наталья и ткнула телефоном ему в нос.

– Знаю я это свиное рыло.

– В смысле – знаешь?! – моментально обсохла Наталья.

– В коромысле. У меня есть партнер по бизнесу, он управляет частной киностудией. Продакшен-студией. Или как там у них. Так вот, это свиное рыльце у них уже три дня живет на проходной, палкой не вышибешь, я его вчера там видел, когда заезжал. Его там охранник ночной кормит и греет у себя в будке.

– Ты уверен, что это он?

– Совершенно, такое ни с чем не перепутаешь и не развидишь потом. Как это зовут хоть?

– Чаушеску.

– Вот сразу видно зрелую барышню из интеллигентной семьи.

* * *

Гермес шел по коридору студии, за ним, преданно глядя в широкую прямую спину, семенила секретарша, нагруженная планшетом, ноутбуком и боксом с фотографиями, два стилиста (один имиджмейкер) и еще несколько человек неопределимой принадлежности.

Навстречу ему по коридору шла Катерина, только что проснувшаяся знаменитой в связи с главной ролью в историческом сериале, выходящем в прайм-тайм на самом главном федеральном канале, где она сыграла самую настоящую шальную императрицу, – шла, покачивая всем телом и особенно длинными изящными руками в широких рукавах летящего шелка, взмахивая пружинами кудрей, подпрыгивая и светясь.

Гермес услышал снова этот звук – как будто где-то внутри с резким звуком оборвалась пружина, удерживающая ключ музыкальной шкатулки, и дребезжащая музыка понеслась вскачь, неуправляемая, неконтролируемая, разрывающая грудную клетку и голову. Немного подкатило к горлу, и все вокруг покрылось неравномерными пятнами сусального золота. Он собрался, улыбнулся издалека и уже было открыл рот, чтобы поздороваться и завести беседу, но Катерина, все так же улыбаясь и подпрыгивая, демонстративно прошелестела шелком мимо – прямо до зеркала, потом достала телефон, повернулась выгодным профилем, надула губы и быстренько запилила селфак в инстач, лаконично подписав «Звезда ващет».

* * *

– Наташа, – сказал однажды Иван Витольдович, поглядывая поверх очков на развалившегося на веранде в солнечном пятне Чаушеску, – тебе не кажется, что твой диктатор немного разжирел?..

– Не немного, – флегматично заметила Наталья, поглаживая пальцами ноги голое пузо диктатора, беспардонно распластанное по мозаичному полу, – он набрал килограмма три, если не пять. Но вообще это счастье.

– Счастливый колхоз имени толстого диктатора, – фыркнул Иван Витольдович, – дирижаблем срочно вылетел в красивое высокотехнологичное будущее, влекомый собачьей упряжкой.

– Такое, да, – согласилась Наталья. – Знаешь, одна моя подружка говорит, что счастье – это как цветная капуста. Кто-то любит, кто-то нет, кто-то не определился. В зависимости от того, с чем готовить и как подать.

Люба Гурова. Счастье в личной жизни[23]

Незапный мрак иль что-нибудь такое

Не люблю разговоров о счастье и смысле жизни. Даже в нетрезвой компании умный человек такого разговора не начнет. А начнет – значит, что-то неладно. Начнут философствовать. Я выпью больше, чем нужно, постараюсь не высказываться. Потом, если запомню, что говорила, будет неловко. Что тут можно придумать? Содержание поздравительной открытки. Здоровья, успехов, счастья в личной жизни. Мрачнею, как Атос.

Или начнут разбирать между секундной эйфорией счастья и длящейся тишиной довольства и чувства выполненного долга. Пойдут перебирать цитаты: «покой и воля», «никогда, никогда не женись, мой друг», «счастливые семьи похожи», «никто еще не сказал, умирая: жаль, что так мало провел совещаний».

Как будто сожаления на смертном одре годятся, чтобы понять, чего всю жизнь хотел. Как будто вопрос «чего хочу» годится для того, чтобы устроить какое-то счастье. Как будто наши желания – в их числе желание что-то понять – так уж многого стоят.

Читатель популярных книжек о нейрохимии поведения (их выходит много; изучение поведения покупателей и избирателей – область, в которую охотно направляют деньги, ведь отдача легко конвертируется) вбросит в разговор о религиозных чувствах идею гормонов, которые современному человеку заменяют характер. И разговор, уйдя от религии и морального императива, станет как будто бы веселее. Дофамины, окситоцины. Выработал – и молодец. Счастье в твоих руках.

Еще один мудрец на моем воображаемом пиру напомнит (но его не услышат): никто не обязан быть счастливым. Долой диктатуру счастья! Это совсем не старая норма, навязанная моему поколению. Это мы, рожденные полвека назад в мире и сытости, продержавшихся ненормально долго, попали в новую засаду: не осталось причин не быть полностью, божественно счастливым. Как с зубами. Еще в конце прошлого века здоровые, ровные зубы были результатом везения. Повезло в генетической лотерее, повезло добраться до хороших дантистов. Теперь задача расставить зубы в нужном порядке уже гораздо сильнее зависит просто от денег, и сравнительно небольших, – а значит, человек сам в ответе за свою приятную улыбку, и спрос с него гораздо строже, чем позавчера.

Вот и счастливым не осталось уважительных причин не быть. Наши возможности всегда становятся нам обязанностями. Можем полететь в космос – значит, обязаны лететь, а кто не летит, тот лузер. Нельзя просто так взять и остаться у разбитого корыта – не сделать карьеру, не создать семью, не построить дом, не найти своего счастья. Раз счастье в наших руках – то несчастным (и беззубым) может быть только человек безответственный, распущенный и ненадежный.

Скорее всего, ты не чувствуешь себя таким уж счастливым, что само по себе и не ново. Новость в том, что теперешний моральный императив не дает мириться с неполадками. Слишком уж велик риск, что вот с этим неудачным характером и с этим набором персональных бзиков придется долго, долго жить.

И только эзотерические некропсихологи напоминают: человек создан для несчастья; любовь причиняет боль; зло в природе человека; не забывайте, чем это все кончается. Вот чем утешаюсь, пройдя в миллиметре от удачи полететь на Марс или выйти за британского принца. Поймите, от таких возможностей, а значит, обязательств – как не впасть в беспокойство.

Видела я недавно монастырь цистерцианцев. Не в Италии и не в Провансе – в холодной Германии: каменные стены и высокие окна на все стороны света. Не галерея: дормиторий. Здесь братья спали, зимой, на тюфяках. Этому наверняка есть сто разумных объяснений, но я-то сразу понимаю: двенадцатый век; цель ордена – без проволочек отправиться на тот свет. Надежнейший способ спасти бессмертную душу. Такой дортуар гарантировал вечную жизнь после первой же зимовки. Нет, нам такое не грозит. Или не светит.

У нас, теперешних участников процесса самосовершенствования, условия задачи поменялись. Жить придется долго, но жить надо хорошо, а потому: найди психолога, пройди терапию. Найди черную дыру в своей системе ценностей, научись ее латать и штопать, и остаток биографии проведешь осознанно. В контакте, как они говорят, со своими чувствами. Будешь сидеть на совещании, или у дантиста, и сознавать: что же мне так больно и так грустно? Серотонин совсем упал. А если добавить адреналину? А вот и вы, мои верные эндорфины, спасибо, родненькие, не подвели.

И что же, когда найдут мой потрепанный череп с изумительно запломбированными зубами, чему он будет загадочно улыбаться? Не такая уж загадка.

Вот соберусь и сразу вспомню. Где они, случаи острого счастья, примеры незаурядного здоровья и успехов в труде. Где они, кристаллы счастья в личной жизни. Они там же, где напоминания и подтверждения всего того, вблизи чего не хочется ни быть, ни говорить. Чем больше собираю доступные мне доказательства присутствия счастья, тем больше напоминаний о темной стороне.

Когда горел собор в Париже, я не могла разделить общего отчаяния – ведь я давно живу в ожидании затопления Венеции. Ко всеобщему горю я вышла с обратной стороны, сделав опережающий виток. Что же это значит? Серотонина маловато. Отдохнуть бы. Съездить бы в Венецию. Среди полнейшего благополучия всегда быть готовой к худшему – это стыдно или разумно? Я не знаю; но подозреваю, что моя манера быть благодарной за каждый прожитый день питается оттуда же – «а мог бы и бритовкой».

А так-то да, я разве против, счастье и близко, и возможно.

Вот недавно пришло письмо, похожее на телеграмму Нобелевского комитета. В процессе обсуждения новости кое-кто лег на спину и осторожно подрыгал ногами – иначе было не выразить своего удовольствия.

(Заметила: стараясь рассказать о радости, заказываю в архиве памяти те же ощущения, какие бывают от нескольких глотков шампанского. Значит, описываю моменты ловли кайфа, а поскольку я законченный ботаник, то и кайф у меня вот такой – в цветочек.)

И идем мы с соучастником всех моих удач праздновать по умильной весенней погоде в кафе, и усаживаемся в зале, – а там совсем рай: высокие окна, белые скатерти, гнутые стулья, кофе с пирожными, маленький оркестрик гоняет послевоенные хиты.

И хоть я никакого шампанского и не пила, в голове цветной туман и именинная радость. А возле каждого столика – по любимой собаке (собаки точно любимые – иначе что им делать в этом накрахмаленном раю).

Посидели, съели по куску орехового пирога. Хозяйка заведения – я видела ее много раз, высокая красивая старуха – сама была за стойкой. Белая рубашка и розовый свитер, дорого покрашенные волосы – такие ухоженные дамы во всех гольф-клубах свободного мира выглядят примерно одинаково, и это мне кажется ободряющим фактом. Размер украшений выдержан, тона макияжа подобраны раз и навсегда, марки рубашек примерно одни и те же. Породы собак – и те заранее понятны.

Каким-то случаем она сама заворачивала в бумагу пирожные, которые мы хотели взять с собой. Взгляд мой за что-то зацепился. Сначала удивила неровность яркого лака, потом – странный поворот кисти. Еще полсекунды, и я осознала, увидев рядом с левой рукой правую, что левая – протез.

Подавая мне готовый сверток, она действовала одной правой. Я ушла, и в моей легкой от счастья голове осталось облако тревоги. Розовый свитер, розовые цветы вишни в саду, розовый пластик неживой руки… Как-то раз в калифорнийском городе Кармеле я видела человека с титановой ногой. Немолодой красавец в шортах, одна нога из титана – это было молодцевато и изящно, воображение, подготовленное к таким видениям десятилетиями кинофантастики, приняло как должное и этот спецэффект. Не то здесь; муляж левой руки у хозяйки кафе впустил ледяной сквозняк в мою картину глупого счастья. Я сама вдруг съежилась, постарела и почувствовала себя гораздо менее бессмертной.

Еще полчаса – и я узнала (наш городок мал), что левая кисть тогда еще молодой красавицы попала в большую промышленную мясорубку. Это не помешало ей построить целую империю: она снабжает пирожными и бутербродами театры, гостиницы и устраивает выездные буфеты в лучших домах.

Зачем в один из дней, который надолго запомню как счастливый, такой настойчивый стук в дверь, такой лобовой прием – не забывай, не все тебе ореховый пирог. Да знаем, знаем, как забыть. Незапный мрак иль что-нибудь такое. Что ни день, приходят подтверждения и без того надежной истины: смерть неизбежна. Что с этим делать, как с этим жить. Вчера еще ел человек мороженое, шутил. А завтра уже нет. И корабль плывет.

Нет, счастье есть, я разве против. Собор спасли и восстановят. Жизнь побеждает смерть, как и планировали мои друзья-цистерцианцы. И тому в эти прошедшие несколько недель ведь тоже были же примеры. Но, кажется, долой диктатуру счастья. Мы как-то по-другому воспарим.

Вот урок, я рассказываю компании симпатичных разноцветных инженеров секреты немецких приставочных глаголов и вдруг замечаю, как по мне пробегает слабый, но заметный ток. Электричество счастья. Ведь сто раз объяснишь и покажешь, прогонишь ученика через тренажеры, – но видишь, что наука твоя то застревает, то, наоборот, прокручивается вхолостую. А тут – частный случай бытовой магии: удалось донести мысль. Что надо встало на место и уже не соскочит. Это волшебное гладкое движение, этот поворот ключа дал о себе знать мгновенным разрядом счастья – но, увы, не помню ни того, что объясняла, ни того, в каком порядке выстроила цепочку доказательств. Вот вам успехи в труде.

Ну и в личной жизни. В Кармеле же видела пляж абсолютно счастливых собак. Их много, их отпускают побегать. Ученые недавно подтвердили то, что всем известно: привязанность собаки и хозяина взаимна и крепка. Вопрос, конечно же, окситоцина. И вот что начинаю замечать. Вы знаете, как это бывает, – идешь, навстречу пары и семейства, и кого сначала видишь, и на ком задерживаешь взгляд. Так вот, похоже, начался счастливый возраст: в любой компании мой взгляд отыскивает собаку. Вот до чего я дожила. И хорошо.

Никита Алексеев. Reasons to be happy, 1–2–3…[24]

Наверно, я идиот, но я – счастливый человек. Вообще-то причин для счастья у меня, если рассуждать при помощи common sense, нет.

Дерево я не посадил. Дом не построил. Детей не родил. Семьи нет. Друзья есть, но они вполне без меня обойдутся. Есть рак, спондилартрит, ХОБЛ, то есть хронический бронхит (но ХОБЛ звучит страшнее), хроническое пьянство и курение. Есть одиночество – так я к нему стремился, чтобы никому не мешать. Кроме того, в стране (и не только этой) так скверно, что тошнит. И вообще, единственное, что я понял: если у жизни и есть смысл, он в том, что жизнь бессмысленна. То есть, цитируя Вл. Ходасевича, можно бы и «вернуть билет».

Точно, я идиот: знаю, что счастлив. Причин для этого так много, что не перечислишь. Можно ограничиться русским алфавитом. Итак:

А. Я обожаю арбузы. Когда стучишь по правильному арбузу, раздается звонкий ответ. Втыкаешь нож, и он с треском вспарывает черно-зеленую скорлупу. Поднимается чудесный сладко-горьковатый запах, а внутри – пурпурно-розовая кристаллическая мякоть, в которой живут, как я, черные семечки. Какое счастье вгрызаться в мякоть и плеваться семечками!

Б. В Бога я не верю, но счастлив, что все мои предки последовательно и противореча друг другу его придумывали. И счастье читать книгу Иова, Алмазную сутру, Св. Августина или суру «Корова».

В. Моя бабушка Вера Сергеевна удивительно умела делать вареники с вишнями. До сих пор помню их вкус и цвет: снаружи бледное тесто, внутри рубины.

Г. У меня есть друзья в Греции, и нет ничего счастливее, как сидеть в жаркий августовский день на веранде их приморского домика в Халкидики и наблюдать сквозь марево, как меняется цвет моря и как носятся в раскаленном небе ласточки.

Д. Я себя назвал идиотом; может, я просто дурак? Согласен и на это, меня это не делает несчастным.

Е. Разве не счастье в начале октября собирать в сыром ельнике, отмахиваясь от липкой паутины, грибы чернушки: к их черно-зеленым перламутровым воронкам прилипли рыжие иголки?

Ё. Не мне рассказывать, какое счастье новогодняя ёлка.

Ж. Да, бывает жутко. Но верно написал Гашек, а Богатырев перевел: «Жупайдия, жупайда, Бог не выдаст никогда, если нас посадит в лужу, сам же вытащит наружу», и это – счастливая правда.

З. Ненавижу зиму. Но и в ней есть прекрасное качество: она неизбежно счастливо заканчивается весной. Так устроена наша планетная система.

И. Есть ли у меня устойчивая идеологическая позиция? Пожалуй, к счастью, нет. А может быть, и есть. Как бы то ни было, моя идеология такова: надо как меньше гадить и замусоривать Lebensraum, жизненное пространство.

Й. В детстве я с радостью читал про йоменов и Робин Гуда. А теперь думаю, что, к счастью, не оказался разбойником-гуманистом.

К. Когда-то я оказался в Карпатах, в селе Криворовня. Залез на гору, сколько хватило сил, и под ногами у меня широкими восьмерками парил орел. Рассказать, какое это было счастье? Или, например: я наполовину вырос в Крыму и знаю полуостров почти как свою ладонь. Теперь я туда ни ногой, но разве это отменяет то счастье, которое я там узнал?

Л. Я очень люблю летать. Неосуществимая мечта – это самому летать на маленьком самолете. Но есть и такое счастье: глядеть из крылатой консервной банки в маленькое овальное окошко на белые ватные облака. А если нет облаков, то еще большее счастье глядеть на непонятные горы, реки и домишки далеко-далеко внизу.

М. Я дурак, придурок или просто идиот? Похоже на то, что – придурок. Мешает ли мне это быть счастливцем или не мешает? Мне – не мешает.

Н. Никарагуа. Одна моя приятельница – наполовину еврейка, а наполовину никарагуанка. Но не сандинистка. Ее родители сбежали в Испанию, и это тоже счастье.

О. Когда-то давным-давно я зачем-то пошел в Западном Берлине в тамошний знаменитый Zoo. Там в клетке сидела огромная обезьяна, седоватая горилла преклонных лет. Примат оголтело лупил по асфальтовому полу старой автомобильной покрышкой. Когда надоело, он начал мастурбировать. Какое счастье, как мне незаслуженно повезло, что судьба моя сложилась лучше, чем у этого деда-гориллы!

П. Я с молодости стремлюсь к пустоте и чистоте. Не достиг цели, но на помойке все же не оказался. Хотя, конечно: родился при Сталине, а помру при Путине. Печальный, казалось бы, факт. Но он не отнимает у меня счастье: хрен с ними, со Сталиным и Путиным, я-то не на помойке живу, да и на помойке такие цветы иногда растут, что дух захватывает.

Р. Я почти ничего не умею в жизни. Не умею чинить автомобили, не умею читать по-латыни, да и русский язык я знаю так себе. Единственное, что я чуть-чуть умею, это рисовать. Но и рисовать, если сравнивать с теми, кто действительно умеет рисовать, я умею плоховато. Куда мне до Рублева, Рембрандта или Репина! Но я знаю, как надо рисовать, и это счастье.

С. Стою сегодня на автобусной остановке, гляжу, как по небу куда-то зачем-то бегут облака. Подходит персонаж с серым бугристым лицом и спрашивает: «Чего лыбишься, батя? Счастье, что ли, привалило?» Отвечаю: «Ага! На небо погляди, счастье же!» Персонаж так удивился, что пошел в сторону, противоположную той, куда направлялся.

Т. Так-то оно так, я счастлив. Но все время накатывает тоска, и задаешься не то вопросом, не то констатацией: «Какой же я дурак, зачем живу, жизнь же бессмысленна». Ну так постоянное счастье было бы тусклым, не будь отчаянья.

У. Вы видели удода, Upupu epops? Это удивительная птица, она порхает как бабочка на своих широких полосатых желто-черно-белых крыльях. Иногда, усевшись на землю, уговаривает мир, что все хорошо: «Упупу… упупу… упупу…» И поднимает чудесный хохол. Именно удод в гениальной поэме Аттара «Беседа птиц» привел всех птиц (от павлина и сыча до соловья и орла) к пониманию, что Симург, Птичий Царь, – это все мы и каждый по отдельности. Разве не счастье увидеть удода, а я удода видел много раз?

Ф. Про «ф» можно было бы написать и на «с». Но счастье свободы для меня связано с песней по-английски, «Me and my Bobby MacGee», и там такие слова: «Freedom is just another word for nothing left to lose».

Х. Я люблю банальности, счастлив с ними. Я люблю хлеб. Это же счастье есть теплый хорошо выпеченный хлеб, разве нет?

Ц. В Царстве Небесном мне делать нечего, я бы там был незаслуженно счастлив, то есть несчастен.

Ч. Когда мне было одиннадцать лет, я скальпелем из березовой чурки вырезал кораблик. Скальпель соскользнул с чурки и воткнулся мне сбоку от коленной чашечки на правой ноге. Чурка из белой стала красной. Шрам остался, и я счастлив, иногда его разглядывая: что-то в жизни со мной все же случилось!

Ш. Никогда не носил шляпу. Но когда вижу людей в шляпах, я счастлив. Потому что они могут себе позволить носить на голове такой бессмысленный предмет.

Щ. Сегодня ко мне подбежал щенок, будущий спаниель. Сперва он заливисто тявкнул на меня (только что научился), потом схватил белоснежными зубишками за штанину и принялся с ней бороться. Когда утомился, написал мне на ботинок, гордо задрав ногу. Какое счастье!

Ь. И это повод для счастья.

Ы. Это тоже повод для счастья.

Ъ. Еще тверже повод быть счастливым.

Э. Я полностью отдаю себе отчет в том, что мое счастье отдает эгоизмом, эскапизмом и слепотой-глухотой по отношению к очевидным скорбям человечества. Да, мое счастье – это мое счастье. Я думаю, что такой эгоцентризм вряд ли может помешать другим быть счастливыми.

Ю. В раннем детстве моя любимая игрушка была юла. Или ее называть надо волчком? Это было жестяное устройство, раскрашенное в радужные цвета. Если сильно нажать на пружинистую ручку, юла вертится, петлями бегает по полу, из нее сыплются бенгальские искры, она жужжит, а радужные полосы сливаются во что-то перламутровое. К жизни я отношусь как к юле, и это не то мое счастье, не то несчастье.

Я. Я не знаю, что большее счастье. Райские яблочки, на просвет янтарно-оранжевые, на заснеженной старой яблоне? Или антоновские яблоки, от которых такая оскомина, что лучше быть не может?

Всего-то тридцать три пункта для того, чтобы быть счастливым! А я могу назвать по алфавиту в десять, в сто раз больше. Наверно, даже в тысячу раз больше причин для счастья я могу назвать. А вы называйте меня идиотом, дураком, придурком – как заблагорассудится.

Главное, будьте счастливы.

Александр Иличевский. Необещанная сущность[25]

Был ли я когда-либо счастлив? Во-первых, да, в какие-то минуты был. Во-вторых, счастье сущность необещанная, и лично для меня отчетливо связана с выполнением большого дела. С другой еще стороны, даже амебы обязаны быть счастливы, поскольку без этого химического вознаграждения эволюционный процесс может пойти вспять.

В идеале, конечно, писатель не обязан жить человеческой жизнью, скорее, он должен обитать на берегу моря или реки, прогуливаться, рыбачить и выращивать карманные облака, однако никто, кроме фортуны, не способен обратить его к такому способу существования. Лично для меня обстоятельства никогда не складывались в пользу досуга. Но, в конце концов, счастье это всего лишь осознание, чем именно желаешь заниматься, и возможность это выполнять. Справедливость хотя бы первой части этой формулы – уже крошки хлеба для птичек небесных. Хотя кто-то из великих музыкантов и сокрушался: «Если мне не удается играть день или два, я уже сам чувствую, что играю хуже; если не буду играть неделю – это почувствуют и другие».

С писательством дела обстоят примерно так же, нет никакого приобретаемого навсегда «мастерства», есть только труд, в котором чем дальше в лес, тем больше дров, и есть удача. Причем без труда нет удачи и удачи нет без труда. И если с работой более или менее понятно, то с удачей все значительно сложней, ибо она парадоксально связана с творческими способностями, суть которых в том, чтобы чувствовать, и чувство это уметь точно передавать другим. И вот здесь даже фортуна бессильна.

Маша Слоним. Заметки оптимиста[26]

Писать о счастье труднее, чем его… что? Испытывать? Ощущать? Быть в нем? Купаться?

Счастье это что-то неуловимое. Это состояние? Ощущение? Фон жизни с взлетами и падениями?

«Счастье – понятие, конкретизирующее высшее благо как завершенное, самоценное, самодостаточное состояние жизни; общепризнанная конечная субъективная цель деятельности человека», – гласит философская энциклопедия.

Я помню свою первую попытку определить, почему же все так прекрасно в моей жизни. Скорее всего, я уже ходила в школу, потому что имела представление о том, как называется страна, в которой я живу. До школы, дома, это было не очевидно. Советская жизнь нас, детей, не очень касалась: бабушка-англичанка пыталась устроить нам счастливое английское детство в одной отдельно взятой семье.

«Как мне повезло, что я родилась в СССР! Как мне повезло, что я родилась в столице СССР, в Москве, как мне повезло, что я родилась в моей семье, как мне повезло, что я это я!» – рассуждала я радостно.

Да, жизнь всегда, даже в несчастье, казалась мне счастливой. С этим твердым убеждением я всегда и жила. Были, конечно, и яркие вспышки счастья. «Вот оно, настоящее счастье!» – подумала я, когда у меня родился сын. Очень хорошо помню это пронзительное чувство. И до сих пор отношение к жизни для меня окрашено этим счастливым фоном.

Я всегда считала, что мой сын – прирожденный оптимист, даже его лучший друг зовет Антона «патологический оптимист». Весь в меня, думала я, все-таки смогла я передать ему ощущение счастья. Но нет, оказалось, что я все упростила. Поговорив с Антоном на заданную тему, я узнала, что оптимистический (позитивный) взгляд на жизнь он развил в себе сам. Страшную подростковую застенчивость он сознательно подавил и стал искусно изображать эдакого весельчака-оптимиста. Счастливчика. Антон, как и многие до и после него, интуитивно понял, что так проще жить. Образ прилип и даже изменил его отношение к жизни. Известно ведь, что людей мрачных сторонятся, людей веселых – любят. Веселых, счастливых, удачливых.

Но что-то все же должно быть заложено с самого начала?

Я всегда думала, что люди, выросшие в любви, получают заряд счастья на всю жизнь. Но, поговорив с сестрой, с которой мы вместе росли и купались в одной ванне любви с самого детства, я задумалась. Нет, не все так просто. Для меня фон жизни – счастье, для нее что-то совершенно противоположное. Со вспышками радости и даже со счастливыми моментами, но общая тональность ее отношения к жизни не такая уж радужная.

Я же даже в горькие минуты несчастья не переставала ощущать себя счастливой. Между яркими вспышками счастья были, конечно, и моменты горя и отчаяния. Но между этими крайностями – счастье как фон.

Известно, что почти любое событие в жизни можно для себя трактовать как позитивное или отрицательное. Этот пресловутый стакан – для кого-то он наполовину пустой, для других – наполовину полный. Почти в любой ситуации пытаешься найти что-то хорошее. Человеку счастливому это чаще всего удается.

Конечно, мне в жизни, я считаю, еще и везло – объективных поводов для счастья у меня всегда было (и есть) много. Несчастья, конечно же, не обходят стороной никого, меня в том числе, но ощущение счастья помнишь острее.

Большие и маленькие удачи: поступила в универ, сдала сессию, сдала хвосты, влюбилась, сын родился… А нужную справку вырвать у государства?! А счастье, когда находишь потерявшуюся собаку? Это ни с чем не сравнимо! Особенно когда уже отчаялся найти! В такие минуты приходит в голову, что настоящее счастье испытываешь после настоящего несчастья.

О, а бывает, что один важный поступок заряжает тебя на долгие годы ощущением счастья! Один такой поворот в жизни я вспоминаю до сих. Проработав 13 лет на Русской службе Би-би-си, я вдруг получила предложение присоединиться к телевизионной команде, запускавшей большой проект про перестройку, тогда еще в Советском Союзе. У меня был постоянный контракт на Би-би-си, работой я была обеспечена до (хорошей) пенсии. Но сколько же можно сидеть на одном месте! Да и на телевидении я никогда не работала. К тому же гороскоп в газете «Ивнинг Стандард» прочил мне в тот день резкий поворот в карьере, крутые изменения в жизни и много еще чего духозахватывающего. В общем, все как я люблю. В гороскопы я не верила и не верю, но такое совпадение – предложение сменить работу, посулы и пророчества – я расценила как знак. Я даже приложила вырезку из гороскопа к своему заявлению об уходе, но мой непосредственный начальник, получив заявление, посоветовал вырезку убрать: «У тебя впереди длинная жизнь, такое легкомысленное заявление может испортить тебе дальнейшую карьеру». Вырезку я убрала, заявление подала и потом долго-долго, просыпаясь по утрам, говорила себе: «Какое счастье, что я тогда решилась на этот шаг!» И до сих пор в памяти остался приятный осадок счастья. Счастье, растянутое на годы.

Мне было, конечно, немного грустно терять привычный уклад, работу в знаменитом Буш-хаус, выходы в эфир. Но ощущение счастья от одной мысли, что я это сделала, прыгнула в неизвестность, перекрывало всякие сожаления.

Что сильнее – горе потери или счастье приобретения? Это, конечно, про поступки, про вещи, не про живых существ, но «не было бы счастья, да несчастье помогло» работает во всех случаях.

Счастье, оказывается, можно измерить. Правда, это касается целых стран, а не отдельного человека. Есть специальный Международный индекс счастья (Happy Planet Index), введенный больше 10 лет назад Фондом новой экономики, – индекс, отражающий благосостояние людей и состояние окружающей среды в разных странах мира. Для расчета индекса используются три показателя: субъективная удовлетворенность людей жизнью, ожидаемая продолжительность жизни и состояние экологии.

В 2019 году рейтинг счастливых стран возглавила Финляндия, на втором месте Дания, на третьем – Норвегия. Россия находится на 68 месте из 156 стран.

Это, конечно, не то счастье, о котором я говорю. Счастье как ощущение измерить невозможно. Что такое «много счастья»? Или «мало счастья»?

Пушкин вон вообще счастью места в своей жизни не оставил, хотя по нашим меркам был еще молод, когда написал: «На свете счастья нет, но есть покой и воля…» Неужели он и вправду так чувствовал? Или, выражаясь современным языком, троллил? А может, в 34 года ему уже хотелось засесть с женой («другом») в деревне? Нагулялся? Не хотел служить?

Но по мне – тут никакого противопоставления нет. Покой и воля – это тоже ведь счастье. По индексу, которым я измеряю счастье.

Борис Мирза. Завтра[27]

У других, судя по долгим вечерним разговорам на лавочке, было уже все. Ну то есть вот буквально все и до самого конца. А у него, в его полных шестнадцать, даже поцелуя настоящего не было.

Трудно найти причину собственных неудач, когда и поговорить о них не с кем. Ну, в смысле, нельзя поговорить. Товарищам такого не расскажешь. Представить – и то смешно.

Вот взять хоть Андрюху-спортсмена. Как к нему подойдешь посоветоваться, когда он совсем недавно в подробностях рассказывал о своей любви со взрослой тренершей по горным лыжам на сборах. Он пришел к ней в номер о чем-то спросить, а она как раз вышла из душа, обернутая полотенцем. И спросила опешившего Андрюху, чего, мол, хочешь. Спросила так, будто бы и не просто спрашивает, а подразумевает…

И Андрюха в подробностях, таких ярких и заманчивых, рассказал о том, как у них все случилось, и что было после, и как он узнал о том, что…

А ты еще даже не целовался. Сидишь дома и ждешь, когда бабушка вскипятит чай и накормит тебя гречкой и бутербродами.

* * *

– Что-то ты утомленно выглядишь? – говорит бабушка и выкладывает гречку на тарелку. – В школе вас, Дима, что ли, нагружают?

«Ах, бабушка, бабушка, – хочет ответить Дима, – девственность так утомляет, если бы ты знала!»

Но вместо этого лишь бурчит:

– Ничего не нагружают… уроки вон все сделал.

– Бледный вот. Гуляй больше. Мальчишки должны в активные игры играть. В казаки-разбойники, в хоккей…

– Бабушка! Май месяц, ну какой хоккей?

Как назло, в воображении всплывает ухмыляющееся лицо Андрюхи и говорит:

«Здорово мы тогда с тренершей-то… покувыркались, а ты давай, больше гуляй, майский хоккеист».

– Ну не в хоккей, так в футбол. Чай будешь?

– Нет, – отвечает Дима и дожевывает гречку. – Я лучше пойду погуляю…

– Только надень кальсоны! – говорит бабушка.

– Тепло же!

– Надень!

Ну, хорошо. Он наденет кальсоны. Потому что ему все равно ничего не светит. Человеку, который носит в мае кальсоны, никогда ничего не светит. Кальсоны – признак неудачи и одиночества. Но надо же смотреть правде в глаза…

* * *

Теплый майский день. В принципе, еще чуть-чуть – и можно будет купаться.

«Придешь на пляж, – говорит глумливый Андрюхин голос, прописавшийся у Димы в голове, – снимешь треники, а под ними кальсоны. Ага».

Допустим, не купаться, но на пруды сходить очень хочется…

И он бежит на пруды через дворы недавно построенных шестнадцатиэтажек.

Ах как хорошо на улице в мае – свежий ветер и солнце, и везде уже растет изумрудная трава и мать-мачеха, и желтые капли одуванчиков повсюду…

Самое удивительное и непонятное растение – это одуванчики. Вот бабушка говорит – вредные сорняки. Но, с другой стороны, они ведь очень полезные, их используют в медицине и в еде, из них делают косметику, а некоторые народы даже заваривают их вместо кофе…

Дима так любит читать о цветах и маленьких растениях, так много интересного о них знает, что его иногда подмывает поделиться хоть с кем-то. Но этого делать нельзя. В классе тут же обзовут ботаником и будут дразнить, как дразнили его в больнице, когда он лежал там после операции на аппендицит и когда не выдержал от скуки: стал рассказывать-таки про растение горчак, которое растет в Центральной Азии и у которого удивительные розовые цветки…

Кончилось тем, что ребята в палате поначалу заинтересованно слушали его, но потом все равно стали ржать и прозвали его Горчак, а прозвище приклеилось к нему накрепко, вплоть до выписки. Так что и медсестры – молоденькие практикантки из медучилища – звали его не иначе как Горчаком.

– Где тут у вас Горчак? – спрашивали они. – Ему на укол.

И когда он подымался с кровати, шутили: «Готовь попу, Горчак. Сегодня Машка будет колоть. Она в первый раз…»

* * *

Он и сам не заметил, как уселся на траву и перебирал цветы одуванчиков пальцами, как приглядывался к желтым лепесткам, как разламывал липкие, истекающие белым соком стебли.

– Цветочки собираешь? – раздался над ним девичий голос.

Дима посмотрел вверх и увидел, что над ним стоит Анечка, первая красавица их класса, отличница и комсомолка. Она была в розовой иностранной курточке, синем берете и модных сапожках с пуговицами, которые отец привез ей из заграничной командировки и каких не было ни у кого не только в классе, но и в школе…

Сама она, круглолицая, с огромными карими глазами, чуть вздернутым носиком и идеальной черной прической каре «под двадцатые годы», определенно была самой красивой из всех девчонок, которых он знал.

«Все люди очень разные, – подумал Дима. – Одни случайно заходят в номер к тренерше, которая только что вышла из душа, а других застают собирающими одуванчики».

Придумать оправдание не получилось, и Диме стало все равно. Пусть смеется.

– Одуванчики, – сказал он, – удивительные растения.

И посмотрел вдаль, туда, где были пруды. Туда, куда он так и не дошел.

– Да? – Аня сделала насмешливую мину и улыбнулась. – Не знала. У нас здесь растет очень много вот таких удивительных цветов.

– Конечно, не знала. Этого никто не знает. Всем кажется, что розы красивые и удивительные. А то, что совсем рядом, то, к чему привыкли, и то, к чему надо приглядеться, чтобы увидеть всю красоту, – это все удивительным не кажется.

Он было замолчал, но увидел, что Аня слушает – и слушает внимательно.

– Вот, смотри! – сказал Дима. – Видишь, сейчас это желтые цветы с тонкими и очень изящными лепестками; да, это, конечно, не роза. Но посмотри ближе…

Он протянул Ане цветок. Та взяла его в руки и поднесла близко к глазам…

– Видишь, какие они тонкие и ажурные. Лепестки розы по сравнению с ними – как листы капусты… А потом – и это удивительно! – они превратятся в маленькие парашюты и улетят.

– Это я знаю. Главное, чтобы в рот не попали. Не отплюешься!

– Это точно! Одно растение приносит от двухсот до семи тысяч семян. Появился одуванчик – все! Жди, что он заполнит все поле!

– Фу! Сорняк, – сказала Аня и почему-то загадочно улыбнулась.

– Да! Но…

– Но? – спросила Аня опять с каким-то тайным значением. И удивленно подняла брови.

– Но в первой декаде мая одуванчики заполняют поля, и они становятся желтыми-желтыми. Если бы ты пролетела над полем, как птица, то увидела бы, что оно, как желтый пушистый ковер и…

– Ты летал над одуванчиками?

– Нет. – Дима понял, что перегнул со своей любовью к цветам, но было поздно. – Я залезал на дерево у поля. Но, знаешь, это неважно. В природе очень много удивительной красоты, если приглядеться!

– Удивительной красоты… – произнесла Аня задумчиво и повторила: – Удивительной красоты…

А потом, машинально поправив прическу так, чтобы кончики волос смотрели вперед, вдруг попросила:

– У меня пуговичка на сапоге расстегнулась. Можешь помочь?

Он посмотрел на сапог. Действительно, одна маленькая пуговичка была расстегнута.

– Сейчас, – сказал Дима почему-то хриплым голосом. И, пригнувшись к ее выставленному вперед сапожку, попытался застегнуть пуговку. Руки не слушались совершенно.

Да еще в голове возник глумливый образ спортсмена Андрюхи:

«Она рукой так сделала, – сказал он, – и полотенце упало на пол. А под ним – ничего».

– Ну что ты? – спросила Аня то ли с насмешкой, то ли с улыбкой. – С пуговичкой справиться не можешь? А про цветы-то рассказывал очень интересно…

Тут он наконец справился. И встал настолько поспешно, что головой чуть не задел розовую Анину курточку.

– Готово! – сказал он.

– Молодец! Получилось! – улыбнулась Аня и вдруг, совершенно неожиданно приблизившись к нему, поцеловала в щеку.

У Димы внутри случился мягкий взрыв – такой, будто кто-то в его груди подул на букет одуванчиков, и маленькие парашюты разлетелись по всему его телу.

– Это я так тебя благодарю, – сказала Аня. – Ну, мне пора.

Она вдруг быстро пошла к подъезду. Но остановилась и, обернувшись, сказала:

– Приходи завтра в гости. Чаю попьем. Расскажешь про цветы еще, – и вдруг, подмигнув, добавила: – Родителей не будет.

И убежала в подъезд так быстро, что он не успел ничего ответить. Только подумал, что к завтрашнему дню он подготовит самый лучший доклад про самые лучшие цветы.

* * *

«Повезло, тебе, Горчак, повезло. Только кальсоны надеть не забудь», – сказал голос Андрюхи у него в голове.

– Да иди ты! – ответил Дима шепотом. – Я сожгу их в бочке на стройке!

И, усмехнувшись такому своему плану, он побежал к прудам, повторяя про себя одно слово: «Завтра!»

Сноски

1

Тинатин Мжаванадзе (род. в 1968 г.) – филолог, журналист, кулинарный автор, живет в Тбилиси, пишет на русском языке. Автор книг по гастрономии «Грузинская домашняя кухня», «Лобио, сациви, хачапури, или Грузия со вкусом», «Сихарули», а также прозаических книг «Лето, бабушка и я», «А также их родители», «Самолет улетит без меня», принимала участие в нескольких сборниках рассказов.

2

Лев Семенович Рубинштейн (род. в 1947 г. в Москве) – поэт, эссеист. Окончил филологическое отделение Педагогического института. Литературой занимается с конца 60-х годов. В разные годы – участник многих поэтических и музыкальных фестивалей, художественных выставок и акций. Тексты переведены на основные европейские языки. Автор книг «Регулярное письмо» (1996, 2012), «Случаи из языка» (1998), «Домашнее музицирование» (2000), «Погоня за шляпой», «Духи времени», «Словарный запас», «Знаки внимания», «Скорее всего», «Причинное время». Автор статей и колонок в изданиях «Итоги», «Большой город», «Эсквайр», Grani.ru и др. В настоящее время постоянный колумнист интернет-издания InLiberty. Лауреат премии им. Андрея Белого и премии «НОС».

3

Ира Нахова – один из первых русских художников, начавший заниматься искусством инсталляции в России, создав в середине 1980-х в своей квартире серию проектов «Комнаты». В 2013 году Нахова стала лауреатом премии Кандинского в номинации «Проект года». А в 2015 году – первой женщиной-художницей, представившей Русский павильон на Венецианской биеннале. Живет и работает в Москве и Нью-Джерси (США).

4

Алексей Моторов (родился в 1963 г. в Москве) – врач, писатель. Окончил Первый медицинский институт им. Сеченова, работал санитаром, медбратом, врачом, сотрудником фармацевтической компании. Автор книги воспоминаний из медицинской практики «Юные годы медбрата Паровозова» (АСТ, 2012). Номинант премии «Большая книга» (2013), лауреат премии «НОС» Фонда Михаила Прохорова в номинации «Приз читательских симпатий» (2012). В 2014 г. вышла его вторая книга «Преступление доктора Паровозова».

5

Марта Кетро – российский писатель, блогер и колумнист. Автор книг «Женщины и коты, мужчины и кошки», «Московские фиалки», «Госпожа яблок», «Книга обманов», «Песни о жесткости женщин», «Хорошенькие не умирают», «Чтобы сказать ему» и других. Сейчас живет в Тель-Авиве.

6

Гриша (Григорий Давидович) Брускин (родился в 1945 г.) – художник. В 1999 г. по приглашению немецкого правительства осуществил проект «Жизнь превыше всего» в реконструированном Рейхстаге в Берлине. Лауреат премии Кандинского (2012). В 2016 г. представлял Россию в русском павильоне на 57-й биеннале современного искусства в Венеции. Произведения художника находятся в Третьяковской галерее, Русском музее, ГМИИ им. А. С. Пушкина, Центре Помпиду (Париж), МОМА (Нью-Йорк) и др. Автор книг «Прошедшее время несовершенного вида» (НЛО, 2001), «Мысленно вами» (НЛО, 2003), «Подробности письмом» (НЛО, 2005), «Прямые и косвенные дополнения» (НЛО, 2008), «Все прекрасное ужасно, все ужасное прекрасно» (НЛО, 2016).

7

Женя Снежкина – родилась в Москве в 1973 году. Училась на режиссера, психолога. С начала девяностых годов работала журналистом. Драматург, автор книг «Люблино», «К сыну», «Слушай. Говори».

8

Катя Рабей (1989 г. р.) – по первому образованию филолог, по второму – дизайнер ювелирных украшений. Совмещает ювелирную практику с кураторской и образовательной. Куратор выставок «Overreacting: Jewelry Speaks Feminism and Gender» (Мюнхен) и «Девятое марта» (Москва); участница выставок «Ausgezeichnet: Heroes, Medals, Decorations» (Хемниц), «Jewelry Making: Past and Present» (Иерусалим), «Body Control: Jewelry and Fashion on the Boundaries of the Human Body» (Арнем). Автор работ о критическом дизайне в украшениях и о современной израильской трактовке ритуальных объектов иудаизма на платформах Art Jewelry Forum и Klimt02.

9

Мария Юльевна Игнатьева (Оганисьян) – поэт, эссеист, филолог. Окончила факультет журналистики (1985) и аспирантуру филологического факультета МГУ (1988). Защитила диссертацию по теме «Философско-эстетические принципы трагедии Кальдерона и Расина». В 1989 году переехала в Барселону, где преподавала русский язык в Государственной школе языков. С 2016 года работает в Москве доцентом на кафедре романской филологии ПСТГУ. Ведет курс креативного письма на факультете коммуникаций, медиа и дизайна ВШЭ. Автор трех книг стихов. Стихи и статьи публиковались в журналах «Знамя», «Арион», «Иностранная литература» и др. Составитель антологии современной русской поэзии в издании билингва на русском и испанском языках (La Hora de Rusia, 2011). Переводит стихи испанских и каталонских поэтов.

10

Гасан Гусейнов (род. в 1953 г. в Баку) – филолог, педагог, доктор филологических наук (РГГУ, 2002), профессор ВШЭ (с 2012 г). Работал в ГИТИСе (1978–1984), в ИМЛИ АН СССР (с 1984). В 1990–1991 – стипендиат Фонда Гумбольдта в Гейдельберге, 1992–1997 – научный сотрудник Бременского института Восточной Европы, преподавал в университетах Дании, Германии, США, работал фрилансером в интернет-редакции «Немецкой волны» (2001–2006), приват-доцент Боннского университета (с 2002), в 2006–2007 научный сотрудник Института Восточной Европы при Бременском университете. С 2007 г. профессор филологического факультета МГУ. Автор нескольких книг и более ста статей по классической филологии и истории культуры, современной политике и литературе. Один из авторов «Мифологического словаря» и энциклопедии «Мифы народов мира».

11

Татьяна Малкина – родилась в Москве в 1967 г., окончила журфак МГУ, работала в газетах «Московские новости», «Независимая газета», «Сегодня», «Время новостей», «Время МН». Вела телепередачу о культуре «Ничего личного», публиковала эссе и колонки в различных бумажных и сетевых изданиях, издавала с 2001 по 2014 г. журнал «Отечественные записки».

12

Наталия Юльевна Ким (родилась в 1973 г.), журналист, редактор, писатель. В 1996 году окончила журфак МГУ. Работала в международном комитете Госдумы РФ, пресс-секретарем ВЦИОМа («Левада-центра»), обозревателем журнала «Континент», заместителем главного редактора журнала ElleGirl, редактором журнала Psychologies. Рассказы и стихи публиковались в «Иерусалимском журнале», журнале «Знамя», сборниках рассказов «Одна женщина, один мужчин» (АСТ, 2013) и «Казенный дом и другие детские впечатления» (Время, 2019). Автор книг «Родина моя, Автозавод» (Время, 2018), «По фактической погоде» (Время, 2019), номинант на премию «Национальный бестселлер» (2018).

13

Татьяна Толстая (род. в 1951 г. в Ленинграде) – российская писательница, телеведущая, публицист, педагог, литературный критик. Лауреат литературной премии «Триумф» (2001) и телевизионной премии «ТЭФИ» (2003). Произведения Татьяны Толстой, в том числе сборники рассказов «На золотом крыльце сидели…», «Река Оккервиль», «День», «Ночь», «Изюм», «Легкие миры», «Невидимая дева», «Девушка в цвету», «Войлочный век», переведены на многие языки мира. Автор романа «Кысь».

14

Мария Галина – биолог, поэт, переводчик, критик. Родилась в 1958 г. в г. Калинине (ныне Тверь), жила в Киеве, Одессе. Окончила биологический факультет Одесского университета, кандидат биологических наук. С 1995 года – профессиональный литератор. Подготовила и на протяжении нескольких лет читала курс лекций о современной поэзии (РГГУ). В настоящее время – сотрудник отдела критики журнала «Новый мир». Переводила прозу (по преимуществу англоязычных авторов), стихи (украинских, английских современных поэтов). Ее собственные стихи и проза публиковались более чем на 10 языках. Первая поэтическая публикация (в центральной печати) – «Юность», 1990. Автор нескольких книг стихов и прозы, лауреат литературных премий.

15

Ольга Алексеевна Вельчинская – художник, автор книги «Квартира № 2 и ее окрестности» (Русский путь, 2009), «Переулок (в окрестностях квартиры № 2)» (Викмо – Русский путь, 2018), текстов в сборниках издательства АСТ (редакция Елены Шубиной): «Детство 45–53», «Школа жизни», «Стоп-кадр. Ностальгия», «Все в саду», «Москва. Место встречи», а также в книгах «Возвращение в Москву» (Б.С.Г.-Пресс, 2014) и «Казенный дом и другие детские впечатления» (Время, 2019). Публиковалась в журналах «Наше наследие», «Золотой век», «Историк и художник», «Театральный мир», «Контрабанда».

16

Мария Вадимовна Вильямс – журналист, редактор. Окончила факультет журналистики МГУ, отделение периодической печати. Работала в газете «Экспресс-Хроника», на сайтах InOut.ru, Weekend.ru, «Афиша. Mail.ru». Автор книг «Очень страшные сказки», «Магазин мертвых кукол» и «Чужие».

17

Борис Дорианович Минаев (1959 г. р.) – писатель, журналист, издатель. Работал в «Комсомольской правде», «Огоньке», журнале «Медведь». Автор нескольких книг прозы и документальной биографии «Ельцин» (в серии «ЖЗЛ»). Лауреат ряда литературных наград, в том числе премии журнала «Октябрь», финалист двух премий «Ясная Поляна», финалист премии «Русский Букер». «Писатель года – 2016» по версии журнала GQ за роман «Мягкая ткань».

18

Максим Андреев – журналист, кинокритик, писатель. В восьмидесятых отбывал воинскую повинность в команде актеров-военнослужащих в Театре Советской армии, учился в Школе-студии МХАТ на постановочном и во ВГИКе на киноведческом. На заре девяностых стоял у истоков «Независимой газеты» (обозреватель отдела культуры) и газеты «Сегодня» (кинообозреватель отдела искусств). Работал главным редактором журнала «Вечерняя Москва» и сайта Weekend.ru, редактором журнала «PROспорт», обозревателем «Известий» и «Русского телеграфа». Пишет рассказы, участник сборника «Возвращение в Москву», продюсер фильма «Почти среда».

19

Гелия Певзнер – журналист, эссеист, гастрономический критик. Окончила филфак МГУ, сотрудник Международного французского радио RFI, также публикует рассказы о гастрономии и ее истории и географии на русском, французском и английском языках. Автор двух детских книг по истории кухни (в соавторстве с Марией Марамзиной) – «Варенье Нострадамуса» и «Консервы Наполеона». Участник сборника «Казенный дом и другие детские впечатления» (Время, 2019).

20

Алена Солнцева – журналист, театровед, кинокритик. Окончила ГИТИС им. Луначарского, театроведческий факультет. Работала в журналах «Театр» и «Огонек», в газетах «Время новостей» и «Московские новости». Была шеф-редактором телевизионной программы «Ничего личного» канала ТВЦ. Статьи, эссе и рецензии публиковала в газетах «Сегодня», «Коммерсантъ», «Ведомости», журналах «Театральная жизнь», «Знамя», «Октябрь», «Искусство кино», «Сеанс», Петербургский театральный журнал» и др. Кандидат искусствоведения, доцент кафедры современного искусства РГГУ.

21

Андрей Георгиевич Бильжо (родился в 1953 г.). По первой специальности врач-психиатр. Кандидат медицинских наук. Проработав врачом около 15 лет, медицину оставил, так как творчество занимало в его жизни все больше и больше места. С 1991 года 15 лет был главным карикатуристом издательского дома «Коммерсантъ». Автор популярного карикатурного персонажа Петрович. Пять лет сотрудничал с газетой «Известия», откуда ушел по идеологическим соображениям. С 1996 по 2005 год работал на шести каналах телевидения как телеведущий и автор мультфильмов. Написал более десяти сборников прозы, которые сам и проиллюстрировал, таких как «Записки пассажира. 24 вагона с комментариями и рисунками автора», «Моя Венеция», «Пять моих классиков», «Комариный бог» и др. Лауреат ряда профессиональных премий.

22

Анастасия Манакова – родилась в 1979 году в Ленинграде, выросла и живет в Санкт-Петербурге. Немного пожила в Москве. Почти окончила факультет рекламы Института кино и телевидения (Санкт-Петербург). Занимается маркетингом, копирайтом и проектным менеджментом, на досуге гадает на Таро. Воспитатель собаки. Автор рассказов, изданных в различных сборниках («Астрель-СПб» преимущественно). Вошла в длинный список премии «Книгуру» (2016) за рассказ «We three kings». Лауреат премии «Рукопись года» (2014) издательства «Астрель-СПб» в номинации «Гений места» за сборник рассказов «Невнимательная».

23

Любовь Романовна Гурова – переводчик, преподаватель, журналист, бизнес-консультант. Училась на филологическом факультете МГУ, окончила Свободный университет в Берлине и Высшую школу перевода в Монтерее (США). Работала в газете «Русский Берлин», сотрудничала с русской и немецкой редакциями журнала GEO, публиковалась в журнале «Неприкосновенный запас». Участник сборника «Казенный дом и другие детские впечатления» (Время, 2019). Работает переводчиком, преподает немецкий язык и синхронный перевод.

24

Никита Алексеев (род. в 1953 г.) – художник, литератор. Автор книг «Ряды памяти» (НЛО, 2008) и «В поисках Дерева-Метлы. Короткие мысли отшельника из Соломенной Сторожки» (GrundRisse, 2018).

25

Александр Иличевский (1970) – российский прозаик и поэт, автор романов «Матисс», «Перс», «Математик», «Чертеж Ньютона»; лауреат литературных премий «Русский Букер» (2007), «Большая книга» (2010) и др.

26

Маша Слоним (Мария Филлимор) – журналист. Род. в 1945 г. в Москве. Училась в МГУ на филологическом факультете. Работала в издательстве «Ардис» (США), в Русской службе Би-би-си, вела авторскую программу «Четвертая Власть» (РЕН ТВ), продюсер и автор документальных фильмов Би-би-си и Channel 4. Автор книги для детей «Письма с моей фермы» (издательство «Белая Ворона»), автор еженедельной передачи «Письмо с моей фермы» («Эхо Москвы»).

27

Борис Георгиевич Мирза (родился в Москве в 1971 г.) – режиссер, преподаватель, сценарист, писатель. Окончил ВГИК. Лауреат нескольких кинофестивалей, в том числе Первого Международного Евроазиатского кинофестиваля стран СНГ и Балтии, Восток-Запад «Новое кино. 21 век». Автор сборников рассказов: «Мост для Поли», «Там далеко», «Родина». Рассказы были опубликованы в различных периодических изданиях России и Израиля.

Content

Счастье. Двадцать семь неожиданных признаний

От составителя

Вчера

Тинатин Мжаванадзе. Кукури

Лев Рубинштейн. Тридцать три счастья

Ира Нахова. Мука, Гагарин, булочка и резиновый клей

Булочка

Мука, Гагарин

Резиновый клей

Счастье материнства

Алексей Моторов. Шестая койка

Марта Кетро. Перечитай

Гриша Брускин. В погоне за счастьем

Женя Снежкина. Королевский стрелок

Катя Рабей. Спросите Дашу

Мария Игнатьева. Крыжовник

Гасан Гусейнов. De felicitate

Татьяна Малкина. Свиданий наших

Сегодня

Наталья Ким. Мы идем с папой…

Татьяна Толстая. Счастьё

Мария Галина. Ловцы пустоты

Ольга Вельчинская. Кувшин

Маша Вильямс. Ирочка

Борис Минаев. Яблочный Спас

Максим Андреев. Лекарство от смерти

Яркая белая звездочка на тропаревской крыше

Ночи в стиле буги

Любовь в Большой советской энциклопедии

Тинатин Мжаванадзе. Сад

Геля Певзнер. Щастье, и сзади бантик

Завтра

Алена Солнцева. Тени счастья

Андрей Бильжо. Кусочек солнца в грязной воде

Анастасия Манакова. Теория цветной капусты

Люба Гурова. Счастье в личной жизни

Никита Алексеев. Reasons to be happy, 1–2–3…

Александр Иличевский. Необещанная сущность

Маша Слоним. Заметки оптимиста

Борис Мирза. Завтра

Сноски